Мои шаги уверенны, но впереди только темнота. Меня ждет лишь дрожащее пламя свечей и занавешенные от яркого солнца окна. Таков поворот судьбы. Рассвет, который никогда не наступит, и свечение настольной лампы, не утрачивающей свой жар. Прощание — верное слово. Финальная точка в коротком рассказе.
I run, I fall, what ripped away, check my body
Was it body or soul
The darkness fades, fades to light
Disappearing now, disappears from the night.
And all these nightmares I once had as a child
The morning always came, it came too late
What did my mind forget, forget to hide
Could the nightmare be awake, I don't know..
Дыхание сбилось, сделав меня слабой и в тоже время довольной. В легком удушье есть своя прелесть, это похоже на наркотик. Сейчас он мне необходим как никогда.
Громкая музыка и обезумевшие разноцветные вспышки, выхватывающие из темноты извивающиеся в танце человеческие тела. Это именно тела, потому что сами люди уже где-то далеко, уплыли по низкочастотным волнам, растворились в бешеной вибрации. И я стараюсь не отставать от них, хотя тело дает слабину — безумно колет бок, а ноги на высоких шпильках то и дело норовят оступиться.
Круг сжимается все сильнее, вытесняя оставшийся вокруг кислород. Быстрый ритм начинает затихать, сменяясь чем-то романтическим. Медленный танец. Я остановилась, осматриваясь по сторонам и наблюдая, как народ разбивается на пары. В итоге мне пришлось практически локтями расталкивать танцующих, чтобы пробраться к заветному столику, за которым скучала Инна, с неприязнью поглядывая на свой пустой стакан.
— Где Лизка? — мой голос сорвался, утопая в общем шуме.
Девушка просто кивнула на танцпол, где в самом центре кружилась моя подруга, флиртуя с каким-то парнем в гавайской рубашке. Она сегодня побила все рекорды соблазнения, танцуя уже с четвертым, когда я этой ночью была явно в проигрыше со своими двумя.
Горло пересохло, а графин с соком как назло оказался пуст. Урок на будущее — не брать с собой в клуб непьющих, не танцующих, вечно ноющих знакомых, которые к тому же опустошают все запасы пресной воды. Я подняла стакан и одним залпом допила свой Том Коллинз, чтобы притупить жажду. Стало только хуже.
Официант в белой рубашке со смешной красной бабочкой наконец принес заказанный мною апельсиновый сок. Как раз вовремя, когда мое горло сжалось, мешая даже сглатывать. Я выпиваю сразу два стакана, периодически поглядывая на Лизу, которая танцует без перерыва уже минут сорок. Откуда только в ее тщедушном тельце столько энергии. Мой взгляд падает на баночку Ред Бул с водкой — хотя, все достаточно объяснимо.
Инна поднимается и уходит, ничего не объясняя, наверняка решив отдохнуть наверху, куда не доносятся звуки музыки. Зачем было идти, если все время морщиться и строить из себя диву? Я же осматриваюсь, надеясь найти хоть что-то интересное. Обычно, итоги подсчитывались не только по количеству парней, но и по их качеству, поэтому у меня еще были шансы на выигрыш. Все уже давно разбились парочками, хотя вечер только начинался. Но надежда умирала последней. Подруга обходила меня уже вторую неделю подряд, сегодня все должно было измениться, не зря же я купила это красное платье?
Лиза приземляется рядом, тяжело дыша и смахивая со лба капельки пота. Ее длинные русые волосы были мокрыми, словно она принимала душ, прилипая к разгоряченным щекам. Рядом с ней уселся слегка подвыпивший парень, видимо рассчитывающий на легкую добычу и веселую ночь. Он лип к ней, что-то шепча на ухо, но девушка отмахивалась, морщась, когда его губы касались ее кожи.
— Ты считаешь? — рассмеялась подруга мне на ухо, скосив глаз на свой «трофей».
— Не думаю, что этот вообще чего-то стоит, — прокричала ей я, даже не волнуясь, что парень может расслышать.
— Все равно, у меня больше. Не найдешь чего ценного, победа за мной. Пора уже перестать быть такой разборчивой. Это же просто игра. Улыбнулась, крутанула бедрами. Танец или напиток. Не забывай.
Я махнула на нее, чувствуя, что тело уже отдохнуло и вновь требует раствориться в бесконечном движении. Диджей наконец сменил клубную музыку на ретро. Стоило вновь попробовать свои силы. Через какой-то час, когда количество выпитого заглушит голос разума, здесь некого будет искать.
Я танцевала, чувствуя, как по спине медленно скользят капельки пота, когда атмосфера вокруг изменилась. Клуб на долю секунды замер, а потом набрал прежний темп. Кто-то следил за мной, заставляя вздрагивать, когда его взгляд вновь и вновь касался моей фигуры. Я озиралась, стараясь делать это незаметно, пока не увидела мужчину за дальним столиком. Казалось, он существовал вне этой реальности, выглядя совершенно спокойным, потягивая свой алкоголь. Мне почему-то казалось, что это обязательно должен быть скотч, другой напиток ему просто не подходил.
Решив проверить его, я стала придвигаться все ближе, не переставая танцевать. Чувственная музыка только добавляла мне азарта. Мужчина сидел один, практически не двигаясь. Тени играли странный танец на его лице, но того, что я увидела, было достаточно — он мог бы помочь мне выиграть сегодня. Всего один коктейль или танец и мне бы не пришлось всю неделю платить за Лизин кофе. Вот только незнакомец выглядел совершенно неприступно. Своими глазами я видела, как он отмахнулся от блондинки в ярко-розовом мини-платье. Были ли у меня шансы?
Пока длилась песня, мой мозг лихорадочно соображал, как же поступить. Рискнуть или сразу признать поражение? Ведь он и правда наблюдал за мной, хотя это могла быть простая паранойя. Я посмотрела на Лизу, которая тоже искала себе новую жертву, стоило поспешить, пока она не повернулась в сторону моего незнакомца. Почему мне никогда недоставало ее раскрепощенности? Всего лишь подойти и присесть рядом. Наверное, стоило хоть немного привести себя в порядок после такого марафона. У потной растрепанной девушки точно не было никаких шансов.
Я выскользнула из уборной, по дороге поправляя волосы. Стало немного лучше, хотя макияж все-таки слегка потек. Пол под ногами вибрировал, но басы не поднимались вверх, замкнутые в небольшом пространстве подземного клуба, стилизованного под гламурную пещеру.
У входа в зал, рядом с каменной лестницей стоял тот самый мужчина, отрешенно наблюдая, как в руках медленно сгорает сигарета. На нем были простые синие джинсы и черная футболка, обтягивающая весьма накачанный торс. Темные волосы падали на лицо, делая его очень опасным экземпляром. Такие обязательно гоняют на Харлеях и никогда не перезванивают на утро. Лизин типаж, а значит, я точно могла вырваться вперед, прослыв еще к тому же и редкой стервой, отбившей у нее любовь всей жизни.
Мужчина загораживает мне проход, когда я подхожу ближе. В другой ситуации это могло напугать, но сейчас мне не хватало именно такого повода. Повода остановиться рядом с ним, изобразив легкое удивление. Но он молчит, просто рассматривая меня с ног до головы. Мне не нравится этот оценочный взгляд, но я терплю, зная, что нужно лишь сыграть.
— Не пропустите? — мой голос звучит как можно чувственнее, и ему это нравится. На его губах играет легкая улыбка.
— Простите, — ответил он на удивление мягко, — подумал, что там может быть слишком опасно для такой милой девушки. Не составите мне компанию здесь, наверху?
— Не знаю, внизу остались мои подруги. — Это, конечно же, была только уловка, но Лиза действительно должна была увидеть нас вместе. Иначе партия не засчитывалась. — Я должна предупредить их. Они будут волноваться.
— Мы недолго. Только немного прогуляемся. Летние ночи такие теплые.
Его слова звучат как музыка, странная завораживающая мелодия. От нее теплеет в груди, а голова становится совсем легкой, словно все выпитые коктейли разом ударили в кровь. Мир перед глазами становится размытым как фотография со сбитым фокусом. Теперь все просто, никаких ограничений или запретов. Существует только он, и его это полностью устраивает.
Я улыбаюсь ему, пытаясь вспомнить о своих тревогах, но они становятся скользкими и быстрыми как змеи, исчезая каждый раз как мне кажется, что погоня окончена. Что-то не так и это ясно, но инстинкт самосохранения отключен, выведен из строя. Кто знал, что он значит для человека так много?
— Пойдем. — Его слово — закон, и я не могу ослушаться. Мне хочется подчиниться, это жизненно необходимо.
Его сильная рука обнимает за талию и притягивает мое тело к своему. Я смеюсь, чувствуя себя такой хрупкой, как фарфоровая кукла. Меня можно сломать, но это не пугает. Чувство опасности жжется внутри, заставляя каждую клеточку дрожать от предвкушения. Вот оно чувство свободы — нет больше той девушки, которой я была, нет предубеждений, какими нас кормят с самого рождения, голос разума больше не тревожит. Меня больше нет, только что-то легкое и неуловимое как воздух.
Мы куда-то идем, но я не слежу за дорогой, даже закрывая глаза, чтобы сильнее прочувствовать его тело напротив моего. В нем кипит сила, замкнутая в земную оболочку, она прорывается наружу жаркими всполохами. Свежий ветер бьет в лицо, развивая волосы, и заставляя открыть глаза. Мужчина стоит напротив меня, прижимая к шершавому стволу дерева. Я слышу только шелест листьев над головой, что похоже на шепот, но не могу разобрать слова. Этот миг волшебен и неповторим. Сердце в груди сходит с ума, прося запомнить каждую деталь.
Мои руки на его талии, поощряя придвинуть вплотную, потому что я так боюсь его внезапного ухода. А он не спешит, растягивая каждую секунду, словно густой мед. Его губы приближаются и мимолетно касаются уголка моего рта. Это так чувственно, что мои колени подгибаются, и я начинаю медленно соскальзывать по стволу, царапая трикотаж платья. Мужчина успевает подхватить меня, возвращая на прежнее место, но на этот раз, удерживая в жестких тисках своих рук.
Над нашими головами уже взошла луна, мелькая между ветвями деревьев своим живым серебром. Это кажется мне романтичным. Перед глазами всплывают картинки, изображавшие влюбленную пару, прогуливающуюся под звездным небом. Разве мы не похожи на них?
— Похожи, — шепчет он мне на ухо, одаривая кожу горячим дыханием. Становится жарко, ветер почему-то начинает обходить нас стороной. Я ловлю каждый его вздох, словно от этого зависит моя жизнь.
Это похоже на сон, которому мне не удается сопротивляться. Я борюсь изо всех сил, но его черты становятся расплывчатыми, ускользая от меня, а прикосновения едва ощутимыми. Влажный язык медленно скользит по моей шее, и тело бьется в сладких конвульсиях. Его ласка становится все жестче, и я чувствую его острые зубы. Боль и блаженство слишком тесно сплелись вместе, став единым целым. Сердце работает на пределе, не зная как реагировать на эти прикосновения. Оно обезумело, выбивая быстрый ритм, словно исполняя чечетку.
Я закрываю глаза и, замирая, ощущаю, что грядет нечто особенное. Все прошедшие годы были только томительным ожиданием этого момента. Он что-то говорит, но слова становятся чужими, такими грубыми и лишенными смысла. Они не нужны. Ни сейчас, ни потом. Я хочу большего — эта фраза бьется в голове, вторя сердечному ритму.
Мир останавливается как на статичном снимке. Часы перестают отсчитывать время, ветер, склонивший ветви деревьев, удерживает их в том же положении, лунные дорожки замерзают, становясь непроницаемыми. Можно разглядеть каждую деталь, каждую песчинку, даже воздух обретает свою форму.
На меня снисходит прозрение. Всего на какой-то миг, но этого оказывается достаточно. Я понимаю, что стою в каком-то парке, что прижимаюсь к незнакомцу, что рядом никого нет. Это рождает страх, такой дикий и бесчеловечный, что у меня перехватывает дыхание. Разум трубит об опасности, но слишком поздно. Времени больше нет, а значит, нет и спасения. Я понимаю, что не успею ни закричать, ни дернуться, ни оттолкнуть его. Этого хватает только на болезненное осознание и резкий скачок адреналина. Дальше была только боль.
Она оглушила меня, обездвижила, ядом пробегая по венам. Я пытаюсь закричать, но горло сдавило, выпуская наружу только жалобный всхлип. Рот наполняется солью со странным металлическим привкусом. Но мне уже нет до этого дела. Я бьюсь в страшной агонии, пока боль проносится по телу, разрушая все преграды. Она повсюду, холодная и горячая, острая и тупая, безжалостная и милосердная. Никто никогда не рассказывал, что ей удается быть такой разной, но в тоже время всепоглощающей. Боль съедает меня изнутри, снова и снова. Я больше не хочу существовать. Последняя вспышка и мой мир обретает покой, окрашиваясь в непроглядную темноту.
Кто-то тряс мое тело, вызывая только острый приступ тошноты. Я с трудом открываю глаза и в первое время ничего не вижу, боясь, что зрение покинуло меня навсегда. Но оно возвращается, постепенно очерчивая одну деталь за другой. Надо мной склонились Лиза и Инна, их лица кажутся мне комичными, обезображенными испугом — огромные глаза, взлетевшие на лоб брови, приоткрытые губы, дергающиеся в нервном тике лицевые мышцы. Я даже пытаюсь рассмеяться, но меня душит кашель.
Они помогают мне перевернуться и приподняться, облокотившись на локти. Земля так близко, что ее резкий запах щекочет мои ноздри. Взгляд падает на часы, и я понимаю, что слишком долго лежу здесь. Достаточно, чтобы замерзнуть. Холод успел проникнуть под кожу, вызывая легкую дрожь.
— Ну ты даешь, — сказала Лиза, поддерживая мои волосы, пока я откашливалась. — Что на тебя нашло? Какого черта ты пошла с этим уродом?
— С каким уродом? — В голове царил полнейший хаос, воспоминания кружились, сплетаясь в один огромный клубок, не давая ни на чем толком сосредоточиться. Черт, сколько же я выпила?
— Э, подруга, да ты в стельку, вроде и пила немного. Он тебе ничего запретного не предлагал?
Я морщусь, наконец припоминая высокого брюнета, его лицо постоянно остается в тени, словно он прятал его от меня. Это походит на кинофильм, пленка которого пострадала от времени, только рваные выцветшие кадры, без звука и лишенные всякого смысла. Почему именно сегодня спиртное решило сбить меня с ног. Каких-то три коктейля и я уже валяюсь в грязи с ужасающей болью в висках. Полная амнезия не так уж и плохо в такой ситуации.
— Как же мне плохо…
— Господи, да ты поранилась, — воскликнула Инна, касаясь моей шеи.
— Наверное, когда падала. Ты нас напугала, подруга. Мы пошли за тобой и видим, как тебя к дереву прижимает этот ублюдок. Он пытался тебя изнасиловать?
— Это было страшно. Тебя словно к электровольтным проводам подключили, ты вся так тряслась под ним.
— Не помню, — простонала я, чувствуя, как ломит каждый сустав, каждую косточку. Видимо, падение не прошло для меня бесследно. На шее осталась глубокая царапина, которая до сих пор кровоточила. На пальцах отпечатались ярко-красные пятна, выглядевшие так фальшиво, что совсем не походили на кровь. Мою кровь. — Голова раскалывается на части.
— Нечего было столько пить.
— Я не пила.
— Ну конечно, нормальный человек не пошел бы с первым встречным лизаться под деревом, — проворчала подруга, вместе с Инной помогая мне подняться.
Боль врезалась в мое тело с мощью многотонного грузовика. Я пошатнулась, полностью опершись на девчонок. В глазах потемнело, и мне с трудом удалось остаться в сознании. Это похмелье оказалось худшим из всех.
— Потащили ее в машину.
— Мне нельзя домой в таком виде. — Мысли путались, но я точно знала, что мама сотрет меня в порошок, увидев дочь в невменяемом состоянии. — Я еще хочу жить.
— Нужно было раньше думать, прежде чем уходить из клуба. Да что на тебя нашло вдруг?
— Не знаю, полное помешательство. Помню, что поднялась наверх, а он меня ждал у входа, а дальше только какими-то урывками. Мне что-то подмешали в коктейль.
— Водки тебе туда подмешали.
Лиза устроилась рядом со мной на заднем сидении, открывая свою сумочку и пытаясь привести меня в порядок. Инна села за руль, пристегиваясь и заводя мотор. Как только машина тронулась с места, к горлу подступила тошнота, сделав мою жизнь еще отвратительнее.
— Помедленнее, — жалобно попросила я, прикрывая рот рукой, словно это могло чем-то помочь. — Не хочу испортить твою обивку.
— Даже не думаю, — пригрозила мне Инна, но все же сбросила скорость.
— Тебе просто повезло, что мы у тебя есть. — Лиза промокнула салфеткой мою рану на шее, стирая уже запекшуюся кровь. — Мы прибежали как раз вовремя. Не знаю, что бы он с тобой сделал. Мы начали кричать как сумасшедшие и он убежал.
— Причем очень быстро, — добавила девушка.
— Ой, да прекрати, ну спринтер парень. Так спешил, что даже не представился. Мы толком и его лица не разглядели. Ну и натворила ты дел. Давай попробую макияж подправить.
Я тут же подставила свое лицо, слушая Лизу в пол уха, сосредоточенная больше на том, чтобы удержать все съеденное за вечер в своем желудке. Тошнота накатывала волнами, то усиливаясь, то пропадая совсем, давая мне надежду, что миг избавления близок. Машина подскакивала на ухабах, возвращая ноющую боль в теле. Кости, словно стали хрустальными, их звон нарастал, становясь адской симфонией. Казалось, кожа вскоре начнет трескаться от усиливающейся вибрации.
— Давай отряхнем платье. — Машина остановилась возле моего подъезда, и я с большим трудом выбралась наружу, наконец вздохнув свежий воздух в свои сжавшиеся легкие.
Тошнота стала отступать, отдав главенствующие позиции головной боли. Меня до сих пор слегка покачивало, но я больше не чувствовала себя пьяной, наоборот, слишком трезвой. В висках стучали надоедливые молоточки, усиливающие свой ритм при каждом моем движении.
— Так, вроде лучше. Но ты родителям не показывайся, — посоветовала Лизаветта, одергивая мое платье. — Тебя проводить до двери?
— Сама дойду. Боже, скорее бы оказаться к кровати.
— Проспишься и полегчает. К вечеру позвони.
Я смотрю на три крошечные белые таблетки на своей руке — верное средство от похмелья. Вода кажется целебным эликсиром, медленно возвращающим жизнь моему сломанному телу. Лекарство должно подействовать примерно через полчаса.
Родители даже не проснулись, когда я, пошатываясь, ввалилась в квартиру. Что ж, тем лучше. Мне осталось только добраться до мягкой кровати и поскорее заснуть, таким образом, обманув головную боль. Не нужно быть гением, чтобы понять, что вся завтрашняя суббота уйдет на болезненное восстановление. Стоило вновь возродить табу на выпивку и вернуться во времена сухого закона. Кто знает, что подмешивают в коктейли в этих третьесортных клубах.
Подушка кажется жесткой, словно я все еще лежу на твердой земле возле клуба. Мне даже кажется, что вещи пропитались запахом сырости, но душ становится чрезмерной роскошью. Тело расслабляется и на минуту приходит облегчение, но назойливая дрожь возвращается вновь, заставляя меня застонать.
Часы на тумбочке отсчитывают минуты, а я все ворочаюсь в кровати, только усиливая свою агонию. Литровая бутылка воды в изголовье практически пуста, но жажда так и не покидает меня, высушивая горло как безжалостное солнце пустыни. Ко всему этому прибавляется еще и боль в шее. Видимо, я поранилась гораздо сильнее, чем считала, а алкоголь на время притупил ощущения. Позвонки одеревенели, не позволяя повернуть голову в сторону.
Я теряла контроль над своим телом, оно становилось чужим, зажатым, как у статуи. Все сложнее было повернуться или просто поднять руку. Все равно, тем более, что движение не приносило облегчения. Мне хотелось просто заснуть, поэтому я старалась не двигаться, отвлечься на что-то за пределами этой оболочки.
Таблетки не действовали, рождая ложное желание выпить еще, да хоть целую упаковку, лишь бы забыться на время. Вместо этого я представила, что боль — это огромная анаконда с ядовито-кислотной кожей, которая обвивает меня с ног до головы. Там, где она касалась тела, рождалось невыносимое жжение, когда яд медленно проникал до самой кости. Ее кольца стягивались все туже, обездвиживая меня, делая беспомощной. Раздвоенный язык щекотал висок, вызывая мучительную вибрацию.
Я знала, что могу победить ее. В моем воображении температура вокруг падала все ниже, покрывая змею тонким слоем инея. Она замерла, недовольная происходящим, а потом занервничала, ослабляя свою хватку. В моей руке был острый кинжал. Я выждала, пока не почувствовала, что тело вновь подчиняется мне. Один резкий удар, прямо в голову.
Мама будила меня, стягивая одеяло и ворочая из стороны в сторону. Я застонала, не желая выныривать из столь спасительного сна. Ее голос над самым ухом строгий и в тоже время обеспокоенный. Он нервирует меня, но проще сделать так, как она хочет, и открыть глаза, чем терпеть ее нравоучения.
— Ты во сколько вернулась? — Мама нависла надо мной грозным коршуном, вглядываясь в мои слегка заплывшие после сна глаза.
— Рано. Рано утром. Дай поспать.
— Ты что, даже не переоделась? В грязной потной одежде улеглась? Мила, ты совсем что ли?
— Мам, сегодня выходной, дай поспать. — Голос звучит хрипло и пропито, и он явно не убедил женщину.
— Да ты напилась до беспамятства, больше никаких клубов.
Именно в тот момент это волновало меня меньше всего. Медленно, но неотвратимо боль занимала покинутые позиции — виски накалялись от постороннего шума, горло сдавливало невидимыми тисками, желудок вертелся юлой, хотя в нем не было ничего кроме воды.
— Спать. — Я отобрала свое одеяло и укрылась с головой, стараясь приглушить мамины крики.
— Уже вечер, а ты все спишь. Встань хоть поешь.
— Хорошо, позже. — Как она не понимала, что в таком состоянии существует единственное желание — просто лечь и умереть? Мне не хотелось спорить, да и сил на это не было, я могла только свернуться калачиком и выжидать, когда иссякнет поток ее обвинений.
Мама что-то говорила про безответственную дочь и распустившуюся молодежь в целом, про свои волшебные восемнадцать и суровую жизнь в Советской России. Я морщилась и вздрагивала при каждом громком слове, чувствуя как каждый звук, словно игла врезается под кожу, застревая в кости. Они усыпают меня словно дикобраза, делая чувствительной к каждому дуновению воздуха.
Наконец мама громко хлопает дверью и уходит, оставляя в относительной тишине. В соседней комнате буянит мой пятилетний брат, а в гостиной отец смотрит футбольный матч. За пределами моей комнаты кипит жизнь, и это раздражает меня еще сильнее.
Я нахожу в себе силы и тянусь к сотовому. Он сообщает о новом сообщении, пришедшем пару часов назад. Инна волнуется за мое самочувствие, а мне остается только завидовать ее здоровому непьющему организму. Эта девушка радуется каждому дню, а не занавешивает окна плотными шторами после очередного похода в клуб.
Мне хватает мужества набрать «Я ОК» и отправить, пока головная боль не захватывает мою голову целиком, обрушившись беспощадной лавиной. Я сжимаю телефон в руке, зарываясь под гору подушек и одеяло.
Боль не утихает, и я решаюсь на подвиг — подняться с кровати и выпить обезболивающее. Первая же попытка проваливается — гравитация приковывает меня к матрасу как тяжеловесное тело.
Голова пульсирует, но мне удается перекатиться на живот и медленно сползти на пол, встав на четвереньки. Это уже победа. Можно было бы рассмеяться этому зрелищу — похмелье поставило меня на колени — но веселиться совсем не хочется. Наоборот, я в одном шаге от того, чтобы зарыдать от своей беспомощности.
Опираясь на спинку стула, мне хватает сил встать на ноги, но голова кажется такой тяжелой, что тело сгибает к земле, словно плакучая ива. Шаги даются с трудом, и я чувствую себя как космонавт, делающий первые шаги по Луне. Столик находится на расстояние метра, но кажется непреодолимо далеким.
Руки дрожат, перебирая шуршащие упаковки, пока не хватаются за обезболивающее. Я глотаю сразу три таблетки, запивая водой, которую так услужливо оставила для меня мама. Обратная дорога дается легче, возможно, дело в силе самоубеждения. Мне хочется, чтобы лекарство помогло, и оно должно, тем более в такой дозе.
Я плыву, но река такая бурная, что меня болтает из стороны в сторону, периодически кидая на острые камни. Но это лучше, чем то, что было раньше. В этом есть своя магия. Сознание затуманивается, боль становится глуше, лишь кругами расходясь по воде, которые практически не достигают меня. Звуки уходят из моего мира, и я ныряю глубже.
Меня снова бросает из стороны в сторону. Я открываю глаза и вижу маму. В ее карих глазах плещется испуг, рот открывается и закрывается, но до меня не доносится ни звука. В голове стоит шум, как морской прибой во время сильного шторма. Волны вновь и вновь бьются о скалы, то усиливаясь, то отступая.
Я пытаюсь читать по губам, но выходит полная бессмыслица. В дверях стоит братишка, маленькими ручками держась за косяк, рядом с ним возвышается отец, что-то отвечая маме. Стоило бы испугаться, но я впервые за эти сутки счастлива — головная боль растворилась в морской воде, разлетевшись о камни. Пусть я совсем не чувствую своего тела, но это незначительная плата за избавление от агонии.
Мама вновь трясет меня, руки тряпичной куклой болтаются взад-вперед, голова падает на бок. Это даже смешно, но лицевые мышцы уже тоже вышли из игры. В теле невероятная легкость, словно оно сделано из воздуха.
Я падаю обратно в кровать, когда мама резко подскакивает и вылетает из комнаты. Мой рассредоточенный взгляд успевает уловить жалость на лице братишки, в следующее мгновение он стыдливо прячется в коридоре, как будто подсмотрев нечто запретное как фильм для взрослых.
Отец подходит ближе и мне удается разглядеть только его темные брюки. Горячая рука ложится на мой лоб и только в этот момент я понимаю, как сильно замерзла. Его пальцы скользят по моей шее, нащупывая пульс, и на какое-то время замирают.
Кругом царит хаос, но у меня никак не получается разгадать его причину. Я чувствую себя бестелесной — слишком слабой, чтобы пошевелиться, слишком немой, чтобы произнести хоть слово.
Разум понимает, что нужно успокоить родителей, объяснить, что со мной все в порядке, но цель кажется недостижимой. Мы говорим на разных языках. Точнее я им больше не пользуюсь. Эта отрешенность в какой-то мере даже кажется оправданной.
Отец отходит в сторону, и мои глаза блаженно закрываются, возвращаясь в темноту, которая живет и движется. Она танцует для меня, меняя формы и обличия. Это завораживает, полностью выдергивая из реального мира.
Машина плавно скользит по дороге, слишком резко входя в повороты. Яркий свет режет глаза, обесцвечивая лицо мамы, которая держит меня за руку. Маска на лице ужасно мешает, отчего мне хочется ее убрать, но руки крепко прижаты к носилкам. Я слегка скашиваю взгляд, замечая капельницу, тонкая нить которой скрывается в моей вене. Чувство покоя пропало, оставив после себя неясную тревогу.
Звук спецсигнала давил на уши, сообщая, что сегодня я действительно влипла в большие неприятности. Осознание этого было далеким, но, тем не менее, довольно отчетливым. Меня везли в больницу, а значит, ничего из этого похода в клуб не вышло. Идея смерти ни на миг не проникла в мое сознание, словно такого варианта и не существовало вовсе. Я не могла, да и не хотела понимать всю серьезность ситуации. Мысли путались, не позволяя сосредоточиться на происходящем. Только громкий шум и плавная вибрация автомобиля.
Я чувствую укол в свою левую руку, а потом мир замедляется. В последние минуты меня не терзают ни сомнения, ни тревоги, ни страхи.
Белая комната угнетает. Никаких сравнений с Небесами, скорее уж с Чистилищем. Я вновь закрываю глаза, пытаясь проверить насколько все плохо. Желудок пульсирует, напоминая оживший вулкан, горло дерет, словно его прочищали ершиком для унитаза, кажется, что вместо головы у меня воздушный шарик, который медленно спускается из-за крошечной дырочки. В остальном, не на что было жаловаться.
Мама входит в палату и возвращается на свой низенький стул рядом с моей кроватью. Ее шаги медленны и неуверенны. Я все еще притворяюсь спящей, не готовая говорит о случившемся, а точнее выслушивать ее «я же тебе говорила». У нее впереди десятки лет, чтобы припоминать мне это изо дня в день.
Я довольно четко слышала ее разговор с врачом, в котором главной новостью было то, что «опасность миновала». Еще бы, после такого промывания желудка. Выжившего можно было считать героем. Увы, мне стоило внимательнее считать число выпитых таблеток. Хотя кто знал, что от обезболивающего может выйти нечто подобное? Да и с математикой я никогда не дружила.
Теплая рука касается моей ладони, и я непроизвольно вздрагиваю.
— Мила? — в этом голосе нет осуждения, только облегчение. — Как ты, милая?
— Словно по мне проехался трактор. — Мне приходится открыть глаза, чтобы встретиться с ее печальным взглядом. По припухшим векам можно было понять, что она плакала. — Когда мы поедем домой?
— Подождем до утра, а там врач будет судить по анализам.
— В понедельник на учебу. — Хотя я не очень-то и возражала против небольшого больничного.
— Рано об этом думать, — покачала головой мама. — Пусть это всего лишь отравление, но тебе придется какое-то время слушаться рекомендаций врача. Ты могла умереть, Мила, ты это понимаешь?
— От пары таблеток обезболивающего? — усмехнулась я, не веря ей ни на минуту.
— Ты выпила ни пару, а гораздо больше. Тем более после такого количества выпивки.
— Я пила вчера немного, всего пару коктейлей. Наверное, что-то подмешали или спиртное было некачественное.
— Должна ли я тебе объяснять, почему ты больше не пойдешь гулять ни по каким клубам?
— Мам, я хочу отдохнуть, давай поговорим об этом позже, когда обе остынем. Не стоит принимать столь поспешных решений. Прости, я сглупила с этими таблетками.
— Только с таблетками? Откуда у тебя царапина на шее?
Стоило придумать правдоподобную историю, но, как назло, ничего не шло в голову, а рассказать ей правду стало бы последней глупостью в моей жизни. Маме совсем не нравились истории, в которых фигурировала я и посторонний мужчина, особенно ночью на пустынной улице.
— У меня было острое ожерелье. Поцарапалась когда танцевала. — Я не могла судить, насколько это звучало правдоподобно, но не стоило говорить о моем позорном падении у дерева.
— Рана глубокая, до самой вены. — Ее глаза прищурились, пытаясь отыскать правду на моем лице. — Скажи правду.
— Мам, да прекрати ты. Что, по-твоему, могло произойти? Покушение на убийство? Не глупи. Это простая царапина.
— Врач не так уверен в этом. Ты потеряла с пол литра крови, края раны совсем побелели.
Я отмахнулась, чувствуя только раздражение. Ее забота становилась чрезмерной, собственно как и всегда. Но сейчас, лежа на кровати, мне меньше всего хотелось чувствовать себя глупым шкодливым ребенком.
— Мам, я танцевала и видимо не заметила. К тому же, она совсем не болит. Тут не о чем беспокоиться.
— Не о чем? Моя дочь возвращается домой под утро, в стельку пьяная, наглатывается таблеток, так еще и врачи обнаруживают у нее резаные раны.
— На меня никто не нападал! — практически выкрикнула я, чувствуя, как запершило горло. — Черт, дай мне воды.
— Пей маленькими глотками. Все, достаточно. — Она отняла у меня стеклянный стакан, хотя моя жажда особо не утихла, видимо слушаясь какого-то глупого предписания врача.
Женщина вернулась на свой стул, сцепив руки в замок и опуская глаза в пол, словно собираясь с силами. До меня донесся ее тяжелый вздох, что было плохим признаком — серьезного разговора избежать не удастся. Усугубляло ситуацию и то, что сбежать я теперь не могла.
— Малышка, я знаю, это тяжело, но мы должны обсудить это, — мама всхлипнула и подняла на меня взгляд, он был тяжелым как серые гранитные камни. — Ты — моя дочь, и мне не нужно объяснять, что у тебя должен был оказаться веский повод, чтобы так поступить.
— Как поступить?
— Солнышко, тебе причинили вред? Кто-то обидел тебя? Мне ты можешь сказать. Тебя… изнасиловали? Поэтому ты выпила столько таблеток?
— Боже, нет. — Теперь меня считали еще и самоубийцей. Прекрасно. — Как ты вообще могла такое подумать. Никто меня и пальцем не тронул.
Ладно, это было полуправдой. Пусть я помнила немного смутно, но именно пальцами тот парень меня точно не трогал. Собирался ли он меня изнасиловать? Кто его знает, в любом случае Лиза и Инна появились очень вовремя. Секс без обязательств под деревом с абсолютным незнакомцем не входил в мои планы на тот вечер.
— Он приставил тебе к горлу нож? — стала выдвигать свои версии мама, нервно потирая руки. — Заставил сделать то, чего ты не хотела делать? Мы обратимся в полицию, его найдут и осудят, но ты должна мне сказать, иначе я не смогу тебе помочь.
— Мама, — простонала я, закатывая глаза, — никто-ко-мне-не-прикасался. — Слова прозвучали резко и отрывисто, но мне казалось, они так и не достигли цели. — Мы были в клубе, потом уехали из клуба. Втроем. Я перебрала, прости. Больше не прикоснусь к коктейлям, состоящим непонятно из чего.
— Я доверяла тебе, и вот к чему это привело. Теперь ты будешь отчитываться передо мной о каждом проделанном шаге. И свободное время отменяется — в университет и сразу же домой. — Она очень быстро сменила милость на праведный гнев.
— Сейчас же лето…
— На работу и сразу же домой. Я отлично знаю, во сколько ты заканчиваешь. Больше никаких гулянок.
— Ты, правда, думаешь, что я недостаточно наказана и не выучила урок? Думаешь, промывание желудка веселая штука? Я прекрасно осознаю, что напугала вас, но не нужно меня за это ненавидеть.
Мама фыркнула и вышла из палаты, словно я сказала что-то оскорбительное. Это был ее способ решить любой конфликт — изобразить нестерпимую обиду и объявить бойкот. Поразительно, но все всегда ей верили, сочувствуя невинной жертве. Мне не нужно было быть экстрасенсом, что бы знать — она направилась к отцу, как последней инстанции, которая могла обязать дочку извиниться. Извиниться, что я чуть не умерла от отравления. Гениально.
Я была рада оказаться дома, особенно после этих выбеленных комнат, запаха медикаментов и болезненных капельниц. Сгиб локтя до сих пор побаливал из-за безрукой и бессердечной медсестры, которую так и не научили находить вену. Мне пришлось пролежать там еще один долгий день, пока врачи удостоверились, что мое состояние пришло в норму. Я бы на их месте не была столь уверена в этом, но задерживаться в этом аду мне не хотелось.
Преимущества бесплатной медицины заключались в том, что они верили каждому твоему слову, не настаивая на каком-либо лечении. Мы с врачами сошлись в одном, что это было банальное отравление некачественным алкоголем, усугубленное моим самолечением. Вариант с «кишечным гриппом» в итоге даже не рассматривался, к общим симптомам мне не хватило жара и рвоты.
Мама настаивала задержать меня подольше, но здоровый человек не может занимать кровать, которая понадобится настоящему больному, да и бесплатное лечение не должно было идти впустую. Меня спасло резкое даже в чем-то необъяснимое улучшение самочувствия. Не то чтобы я выздоровела полностью, но прошлые приступы теперь казались страшным сном. Остались лишь побочные симптомы — внезапные головокружения, учащенное сердцебиение, порой озноб. Все это можно было обнаружить у любого подростка, тратящего полжизни на учебу.
Я осмотрела свою комнату и поморщилась — никто даже не соизволил прибраться в ней. Смятая постель, разбросанные вещи, закрытое окно, из-за чего воздух казался спертым и тяжелым. Рядом с кроватью даже валялся плюшевый заяц — любимая игрушка брата, а значило, все эти дни он просиживал именно здесь.
Комната приобрела прежний вид, также далекий от порядка, но все же родной и уютный. Я развалилась на кровати, чувствуя легкую усталость, теперь она стала моим вечным спутником из-за бесчеловечной диеты, назначенной врачами. Мне не особо хотелось есть, но именно еда приносила в тело энергию, которой теперь так не хватало.
Мама нарушила свой обет молчания, пусть и неохотно. Мое извинение почему-то не тронула ее сердце, наверное потому, что я процедила его сквозь зубы, разозленная тем, что отец встал на ее сторону. Теперь мы жили в состоянии холодной войны.
Лиза позвонила узнать о моем самочувствии, теперь она была нежеланным гостем, после того, как со слов матери «бросила подругу на произвол судьбы». Переспорить это не удавалось даже мне, знавшей, как все происходило на самом деле.
Я пообещала ей появиться завтра в магазине — мы подрабатывали консультантами в небольшом бутике, скорее болтая, чем зарабатывая прибыль. Мой больничный распространялся еще на два дня, но мне не было желания застрять дома под контролем чуткой мамочки. Работа служила единственным пропуском на свободу. Кто бы мог такое предугадать.
Я смотрю на тарелку с бульоном, в котором одиноко плавает половинка вареного яйца. Мама особо не баловала меня. Все жирное, печеное и сладкое отныне стало запретным всего лишь одним указом врача. Эти два дня в моем желудке практически ничего не было, видимо так собиралось продолжаться и последующие две недели.
Зачерпнув желтоватую жижу, я поднесла ложку к губам и понюхала — пахло вареной курицей, которой в тарелке не наблюдалось вовсе. Желудок болезненно сжался, но не от голода, а скорее от отвращения. Эта еда меня совершенно не привлекала.
Я силой влила в себя первую ложку, почувствовав, как возвращается тошнота. Суп показался каким-то безвкусным, словно сваренный из картонных коробок. Жирная вода цвета растительного масла с запахом несвежей курицы. Я отодвинула тарелку от себя, чуть не расплескав суп по столу. Лучше оставаться голодной.
Экран компьютера мерцает перед глазами слишком ярко, отчего мне приходится щуриться, чтобы рассмотреть мелкие буквы веб-страницы. Появляется странное желание нацепить солнцезащитные очки, но я только посмеиваюсь над собою, потирая виски, которые начинают пульсировать от такого напряжения. Это напоминает то сломленное состояние, когда организм только начинает заболевать, а температура медленно поднимается, рождая в голове легкий шум. Я потрогала свой лоб, но не ощутила никакого жара, кожа оставалась прохладной, даже в душной комнате.
В какой-то момент напряжение стало невыносимым и мне пришлось отключить компьютер. Возможно, мое тело было еще не совсем здорово, и я переоценила свои возможности.
В соседней комнате на полную громкость работает телевизор — мама смотрела очередное ток-шоу, даже не заботясь, что в квартире кроме нее есть еще живые люди, и это ужасно раздражало. Я улеглась на кровать, накрывшись подушкой, но все равно не сумела заглушить все звуки. Казалось, они назло просачивались в мою комнату, кружа вокруг надоедливыми мухами.
Мама будит меня уже с минуту, вытаскивая из-под тяжелой подушки. Настало время ужина, и она услужливо принесла мне очередную порцию супа.
— Ты должна съесть все, отказы не принимаются. — Это напоминает детство, когда меня усаживали на крошечный стульчик и пичкали манной кашей, которая непременно норовила выбраться обратно.
— Хорошо, но не нужно стоять над душой.
Мама фыркает, но уходит, оставляя меня одну. Теперь ее развлекает какой-то сериал, но громкость стоит на все той же максимальной отметке.
Я помешала бульон, но так и не обнаружила в себе большого желания попробовать его. Этот специфический запах казался только сильнее, став невыносимым, совершенно не пробуждая аппетита.
Открыв окно, я убедилась, что внизу никого нет, а потом резко опрокинула тарелку, наблюдая, как суп задевает зеленые листья, но падает в заросли кустарника, расположенные у самого дома. С ужином покончено.
Когда домой возвращается отец, квартира начинает напоминать оживший улей. Я слышу, как ругаются родители, пытаясь решить какой включить канал, как ноет братишка, шепеляво требуя почитать ему. Моя же комната погружена в темноту, которая кажется спасением в этом бедламе.
Свет действует на нервы, но я стараюсь не обращать внимания на эту странность. Никто не чувствовал себя хорошо, провалявшись на сырой земле ночью черт знает сколько времени. К отравлению определенно собиралась присоединиться еще и простуда.
Тело вибрировало от посторонних звуков, но я радовалось, что от них меня отделяла деревянная дверь. Глаза слезились даже от слабого искусственного свечения, поэтому мне пришлось задернуть штору, потому что кто-то включил яркий уличный фонарь, заглядывающий прямо в мою комнату.
Полумрак спасал, но я с нетерпением ждала следующего дня, уверенная, что новое утро придаст мне сил, а недомогание останется смутным воспоминанием. Для профилактики стоило принять антибиотиков, но слишком высока была вероятность вернуться в больницу, поэтому я собиралась полагаться только на себя.
Отец заходил проведать меня, но было заметно, он не знал что сказать. Ему всегда не хватало нужных слов. Скорее уж его волновали наши разногласия с мамой, чем самочувствие дочки.
Папа попытался включить свет, но я накричала на него, требуя полного уединения. Даже брат теперь боялся заглядывать ко мне, не вернувшись за своей плюшевой игрушкой. Не думаю, что семью особо удивляло мое поведение, переходный возраст все еще давал о себе знать, хотя я медленно и упорно перевалила за второй десяток.
Я не могла уснуть. Каждый раз, когда мне казалось, что сон уже близок, внутри моего сознания разрасталась огромная черная дыра, затягивающая все глубже, погребая под пластами страха и чужих воспоминаний. С ужасом я выныривала наружу, часто дыша и озираясь по комнате. Кто-то был здесь, рядом со мной, совсем близко. Чужое присутствие давило на меня. Каждый шорох выводил из равновесия, превращаясь в шаги под действием моего разыгравшегося воображения. Я ворочалась, чувствуя то холод, сковывающий тело, то жар, растапливающий этот лед.
Комната перестает существовать, превращаясь в темный дикий лес. Я слышу шелест листвы и крик совы, я чувствую порывы ветра на обнаженной коже, я вижу, как вокруг движутся тени. Это мой дом. Родной и знакомый.
В дикой ночи есть своя магия и мне нравится быть частью этого мира. Я чувствую себя свободной, всесильной. Бег не может усмирить мою сущность, только распаляя внутреннего зверя. Мне хочется рычать, чувствуя под ногами землю. Где-то вдалеке мерцают разноцветные огни города, притягивая меня и в тоже время раздражая. Там есть жизнь, и я недовольна этим.
Зубы ноют и мне срочно нужно найти им применение. Горло горит жадным огнем, превращая меня в зверя, одержимого охотой. Это больно, но я знаю, что мое состояние не продлится долго. За жаждой всегда приходит облегчение, эйфория. Это только подзадоривает меня.
Я голодна… я очень голодна…
Кожа горит, словно ее облили кислотой, жжение заставляет мышцы напрягаться, скручивать до боли как после многокилометровой пробежки. Мне кажется, что я действительно бежала. Дыхание сбилось, бок покалывает, на лбу выступили капельки пота.
Дом спит. Эта тишина одурманивает, делая меня по-настоящему счастливой. Теперь я знаю, в чем прелесть ночи — в покое. День принадлежит всем, а ночь — только тебе одной.
Глаза быстро привыкают к полумраку, и я проскальзываю в ванную. Вспыхнувший свет больно резанул по глазам и мне приходится опустить на лицо длинные волосы, закрываясь от прямых лучей. Они физически ощутимы на моей голой коже, как слегка теплый металлический утюг.
В кране журчит вода, стекая в раковину кристально-чистой струей. Я подставляю ладони, чувствуя освежающую прохладу, пускающую приятную дрожь по телу. Капли касаются моего лица, убирая последние обрывки кошмара. Остаются лишь странные ощущения о ночном ожившем лесе и безграничной свободе.
Мое дыхание до сих пор тяжелое и рваное, а мышцы напряженно подрагивают. В таком состоянии невозможно заснуть. На пару мгновений я поднимаю взгляд на зеркало и первое время ничего не вижу, кроме размытого пятна, которое должно было быть мною. Сердце замирает, а потом возвращается к прежнему ритму, когда начинают проступать отдельные черты. Мое лицо в отражении осунувшееся и слишком бледное, учитывая, что все свободное время я провожу на пляже. Под глазами уже наметились темно-синие круги, которые завтра придется очень долго замазывать тональным кремом.
Я не узнаю себя, и от этого становится не по себе, как встретиться глазами с незнакомцем, так похожим на тебя, но все же совершенно чужим. Звук воды возвращает меня к реальности и заставляет оторваться от зеркала. Он же напоминает мне о жажде. Я наклоняюсь и делаю несколько больших глотков. На языке появляется привкус хлорки и какого-то металла, но мне слишком сильно хочется пить.
Вода спускается по горлу, но не приносит облегчения, словно ее и вовсе нет. Мираж, иллюзия, как в страшном сне, когда ты пытаешься утолить жажду, но она только становится сильнее. Ничего не выходит. Я набираю ее в ладоши и подношу к губам — она прохладная и влажная, но, попадая в рот, становится бесполезной, тут же испаряясь. Какое-то проклятье. Я чуть ли не плачу, опускаясь на колени. Прохладный кафель приводит меня в чувство. Это может быть только продолжением сна. Двумя пальцами я сжимаю кожу на тыльной стороне ладони и все-таки чувствую боль, но иллюзия не падает.
На подгибающихся ногах мне удается добраться до кухни. Лунный свет, бьющий в окно, становится достаточным источником света, гораздо приятнее флуоресцентного. Кувшин на столе быстро пустеет — вода стекает по моему подбородку, груди, намочив ночную рубашку, но, касаясь языка, испаряется, и в горло попадает лишь бесполезный воздух.
Я рычу от бессилия, открываю холодильник и пробую газировку. Она колется своими мелкими пузырьками, но пользы от нее ничуть не больше. Жажда изводит меня, иссушая изнутри. Апельсиновый сок, даже отцовское пиво — все идет в ход, но не приносит результатов. Я падаю на пол, сжимаясь в комок, дрожа и постанывая. От этого нет спасения. Целый мир сжимается до одной единственной потребности — пить. Я слегка прикусываю свои пальцы, чтобы не закричать и не разбудить родителей, но не рассчитываю силы — языка касаются терпкие капли крови. Как ни странно, но это приносит мимолетное успокоение, достаточное для того, чтобы добрать обратно до кровати. Я так и засыпаю, зажав указательный палец зубами.
Меня поднимает будильник. Его нервная трель проникает в сознание, вынуждая подскочить на месте. Я никогда не любила эту веселую мелодию о том, как прекрасно утро. Оно никогда не являлось таковым, и ничто не может этого изменить.
Тело немного ломит, но это лишь малая часть того, что мне пришлось пережить ранее. Я поднимаюсь с кровати, чувствуя лишь легкое головокружение — никаких симптомов близкой простуды. И даже недостаток сна никак не сказывается на моем самочувствии.
Я ощущаю в себе новые силы, совершенно иные, чем были прежде. Кажется, они не знают предела, который, возможно, вообще не существует. Эта мысль позволяет мне улыбнуться.
— Ты это сделала? — Мама смотрит осуждающе, выглядит даже комично в этом заляпанном ярко-желтом фартуке и с разноцветными бигуди в волосах.
— О чем ты? — спрашиваю я, усаживаясь за стол, снова видя перед собой осточертевший бульон.
— Ты знаешь. Ты разлила всю воду и раскидала бутылки? Я целое утро убиралась.
Это все напоминало лишь сон, но мусорное ведро, полное упаковок сока, газировки и пива, говорило обратное. Я действительно вставала ночью и пыталась разгромить кухню.
— Прости, мучила жажда. Не знаю, что на меня нашло, правда, не знаю. Словно приступ какой-то.
— Могла бы прибраться хотя бы, — покачала головой мама, изображая недовольство, но в ее глазах мне удалось уловить тревогу. — Ты меня напугала. Я думала, нас ограбили или еще чего похуже. Ты в порядке?
— Вроде да. — Это было чистой правдой, к тому же я сама не была точно уверенна в своем состоянии. — Лучше, чем в предыдущие дни. Думаю, все вошло в норму. Мне действительно лучше.
— Может, останешься дома, и мы еще раз сходим к врачу?
— Нет, все в порядке. — Мне не хотелось возвращаться в белую гробницу с ужасным питанием и болезненными уколами. — Да не волнуйся ты так. Я хорошо себя чувствую. Зайду на пару часов на работу, мне нужно проветриться.
— Твой домашний арест все еще в силе, — нахмурилась она, скрестив руки на груди. — Никаких незапланированных прогулок, и лучше на работе не задерживайся. Все же, я проконсультируюсь с врачом.
Когда мама вышла, я вылила суп в раковину, даже после этого ощущая его прогорклый запах. На столе стояла небольшая вазочка с печеньем, но, даже взяв одно из них и повертев в руках, у меня не появилось желания съесть его. Будем считать это началом эффективной летней диеты.
— Померяй температуру. — Мама поймала меня уже на выходе.
Я сморщилась, но все же послушала ее, одной рукой придерживая градусник, а другой — расчесывая волосы. Менее чем через минуту приборчик запищал. Мама переняла его из моих рук и тяжело вздохнула.
— Тридцать пять и семь. Прекрасно. Ты даже температуру померить нормально не можешь. Если почувствуешь себя плохо — сразу же домой. Без разговоров.
Я кивнула, хватая сумку и пулей вылетая из дома.
Лиза открыла магазин, перевернув табличку у входа. Парочка покупателей тут же вошла внутрь, заинтересованно рассматривая яркие витрины с различной бижутерией и другими аксессуарами.
— Выглядишь неважно, — заявила она, усаживаясь за прилавок. — Не выспалась?
— Ты как всегда тактична. Могла бы и промолчать. Я пятнадцать минуту цвет лица выравнивала.
— Серьезно же тебя скрутило, где, черт возьми, твой загар? Ты же мулаткой была.
— Тебе бы сделали столько капельниц, я бы тогда на тебя посмотрела. Больше в этот клуб не ногой, не знаю, что и с чем они там мешают, но мне чуть не пришел конец.
— Как скажешь, — усмехнулась подруга, провожая взглядом девушку, которая так ничего и не присмотрела, — Я слышала, открылся небольшой клуб в центре, вместо ресторана «Русь». Отзывы неплохие.
— Я под домашним арестом, прямо как в американских фильмах.
— Твоя мама отойдет через пару дней, ты уж мне поверь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы решать самой, куда и когда идти. А если что поживешь у меня.
Я согласно кивнула, хоть и считала побег из дома глупой затеей. Все было не настолько плохо, к тому же именно меня стоило винить сегодня за разгром кухни.
— Черт, надень шарфик, вот тот, шелковый, твоя шея выглядит ужасно.
— Да прекрати ты меня пугать, там всего лишь небольшая царапина. — Я все же схватила маленькое зеркало, но оно оказалось мутным, показывая только общий силуэт. Но даже так можно было разглядеть, что царапина покраснела, и как какая-то кожная болезнь, расползалась все дальше по шее. — Черт, гадость какая.
Я схватила нежно-голубой шарфик и прежде чем повязать его, аккуратно потрогала рану — она не болела, но ее края сильно уплотнились, вздувшись как воздушные шарики. Врачи осматривали меня и не заметили ничего подозрительного, а значит, все было в пределах нормы. Я на это надеялась.
Три человека бездумно бродили между стеллажами, каждый раз отказываясь от нашей помощи, но не то чтобы мы очень упорствовали. В этом и заключалась прелесть подобной работы — люди платили неплохие деньги за совершенно непыльную работенку.
Пока нас спасали разговоры и возможность примерить все на себя.
Лиза оформила первую покупку, улыбаясь, как фальшивая кукла барби, но именно таково было требование администраторов. Помимо этого мы должны был носить ярко-розовый пиджак, но он выглядел настолько убого, сшитый из дешевой ткани, что вечно покоился на спинке кресла. Так мы успевали накинуть его в случае приближения «боссов».
— У тебя глаза покраснели, — не унимается подруга, разглядывая меня чуть ли не под лупой.
— Прекрати, я знаю, больничный мне не на пользу… ай-й… — Солнце взошло достаточно высоко, чтобы пустить свой луч прямо в окно, пройдясь по гладкому столу и коснуться моего запястья. Я дернулась, почувствовав, словно меня ошпарили кипятком.
— Что с тобой?
— Показалось, что кто-то укусил, — соврала я, потирая ноющее запястье — на нем не осталось никаких следов. Ярко-белый луч медленно продвигался к моей руке, и мне пришлось пересесть вглубь магазина, словно он действительно мог прожечь кожу насквозь. — Ерунда.
— Будешь? — спросила Лиза, указывая на пачку сублимированной лапши, пару минут назад залитую кипятком. — Я и на тебя купила.
Я принюхалась, тут же чихнув. Порошок перца и запах каких-то ароматизаторов, имитировавших курицу, засели в носу, словно мелкие паразиты. Подруга открыла крышку, помешивая свой обед, отчего ядовитый пар скользнул вверх под потолок и расползся по магазину, прилипнув к товарам. Все вокруг пропиталось запахом дешевой лапши. Я с неподдельным ужасом наблюдала, как девушка накручивает на пластмассовую вилку светло-желтые нитки, извивающиеся как бесконечно длинные черви.
— Гадость, — все, что удалось вымолвить мне, когда она причмокнула, втягивая особенно длинную макаронину. Это выглядело даже хуже, чем мамин куриный бульон.
— Привереда. Там есть сэндвич с тунцом, если хочешь.
Неохотно, я поднялась, направляясь в комнату для сотрудников. На столе сиротливо лежала упаковка с бутербродами, а рядом возвышался все еще горячий чайник. Кофе, как ни странно, никто так и не купил, и мне пришлось довольствоваться чаем. От маленького пакетика в кипятке расходились красно-коричневые круги, в воздухе витал запах лимона, который на этот раз не казался таким уж ароматным как раньше, более того, он больше вообще не напоминал цитрус, отдавая чем-то едким и назойливым.
Сэндвич в руках оказался мягким, проседая под пальцами. Белый хлеб, лист салата, яйцо, рыба, но абсолютно никакого запаха, словно передо мной лежит муляж. Я поднесла бутерброд к губам и откусила кусочек, чувствуя на языке пористое тесто. Больше ничего. Никакого вкуса. Пресный кусок застрял поперек горла, отчего мне пришлось запивать его горячим чаем, чувствуя, как жидкость проталкивает еду по пищеводу.
Врачи перестарались, своим промыванием они отбили у меня не только вкус к жизни, но и сам вкус. Надолго все это? Я отложила бутерброд, пытаясь избавиться от привкуса старых залежалых бумаг. Даже еще один глоток чая не помог убрать с языка это мерзкое ощущение, практически въевшееся в него.
Желудок скрутило, словно этот маленький кусочек сэндвича упал в него с высоты многоэтажки. Боль запульсировала, поднимаясь вверх по пищеводу. Я осушила кружку с чаем, но это только спровоцировало тошноту, засевшую в горле горячим липким комком.
Я согнулась пополам, чувствуя, как пылает каждый нерв, как мышцы сжимаются все туже, превращая меня в ноющую агонизирующую плоть. На корточках мне удается доползти до уборной, когда мой желудок выворачивает наизнанку. Теперь он точно пуст.
— Ты в порядке? — Лиза смотрит с беспокойством, не глядя, рассчитываясь с очередным покупателем. — Тебя долго не было?
— Нормально, — улыбаюсь я, но лицевые мышцы деревенеют, и мне приходится отвернуться.
За время моего отсутствия магазин превратился в пылающий ад: солнце пробилось сквозь огромные окна, сверкая на зеркальных витринах, растекаясь по кафельному полу. Свет был повсюду, резкий, раздражающий. Мне не хотелось ощутить его на своей коже. От него сердце забилось чаще, словно в страхе погони. Наверное, я сходила с ума, но ничего не хотела с этим делать.
Магазин в час пик ничем не отличался от забитого под завязку вагона метро — люди, толкаясь, прилили к стендам, примеряя на себя разноцветные безделушки, переговаривались, создавая тяжелое облако шума, эхом отражающееся от стен.
Я потерла виски, пытаясь заглушить, начинающую разрастаться в моем мозгу словно опухоль, мигрень. В груди жарким огнем распалялась ненависть. К солнечному свету, к людям, к шуму, к себе самой. Каждая моя клеточка наполнилась до отказа этим всепоглощающим чувством. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, но приток кислорода только разозлил пламя. Наверное, это отразилось на моем лице.
— Ты точно в порядке? — Лиза подошла ближе, протягивая ко мне руку. Я протестующе дернулась, словно ее прикосновение могло причинить боль.
— Видимо опять температура поднимается.
— Тебе стоило еще денек полежать. Знаешь, иди домой, я сама справлюсь, а то на тебя покупатели уже косятся, у тебя такое лицо, словно ты нас всех съешь сейчас.
— У меня уже два предупреждения от Крысы, — не вовремя вспомнилось мне. Таким нелицеприятным прозвищем мы называли нашего администратора, которая, почувствовав власть, совсем слетела с катушек.
— Я тебя прикрою.
— Так она тебе и поверит. — Девушка была старше нас всего на пару лет, но чувствовала себя настоящим боссом. Мне уже доставалось и за опоздания, и за сон в неположенное время, и даже за безделье. — Мне нужно хотя бы отметиться перед ней.
— Как знаешь, — пожала плечами подруга. — Тогда иди, полежи пока, я, если что, позвоню тебе.
— И это называется работать? — Я только-только начала засыпать, отрешившись от невыносимого шума, когда в мое сознание вторгся посторонний визгливый голос. — Да ты вообще обнаглела.
Надо мной стояла Крыса, уперев руки в бока и высокомерно поджав красные губы. Светлый брючный костюм сидел на ней так, словно ей с трудом удалось втиснуть себя в него, а теперь еще приходилось не дышать, чтобы ткань не разошлась по швам.
— Что? Нечего сказать? — Она схватила меня за запястье и сдернула с дивана. Я зашипела от боли, выдергиваю руку. Кожа пылала как после солнечного ожога, отчего даже мимолетное прикосновение резало как ножом.
— Хватит кричать. — Моя голова и так звенела, а ее голос просто разрывал ее на части. — Хуже пожарной сирены.
— Так вот как ты заговорила? Совсем страх потеряла? — Девушка заверещала еще сильнее, изображая приступ гнева. — За что тебе платят?
— Я просто плохо себя чувствую.
— Да мне плевать, как ты себя чувствуешь, хоть подыхай. Подняла свою задницу, и работать.
Я молчала, пытаясь сдержать невыносимое желание схватить ее за волосы и ударить мерзким искаженным лицом об стену. Мои руки сжались в кулаки, но Крыса видимо не замечала моего нервного состояния. Она скрестила руки на груди и снисходительно взглянула на меня, брезгливо сморщившись.
— Где твой пиджак? В нашем магазине существует дресс-код для сотрудников. Быстро же натянула его.
— Здесь слишком жарко, — отрывисто ответила я, поднимая на нее полный злобы взгляд.
— Думаешь, меня это волнует? Вы просто жалкие тараканы, которые просиживают здесь свои задницы, делая вид, что работаете. Да ты всю жизнь будешь консультантом бегать и перед такими как я ниц падать.
— Лучше замолчи, — в моем голосе сквозила неподдельная угроза. Я находилась на грани — перед глазами плыла алая пелена, в ушах стоял металлический звон, а каждый мускул в теле буквально одеревенел, пульсируя в ожидании.
— Это ты мне еще указывать будешь, шавка? Да я тебя уволю!
Больше сказать она ничего не успела. Я накинулась на нее с диким ревом, хватая за волосы и толкая в стену. Мне понравился звук, с которым ее голова врезалась в каменную кладку. Крыса открыла рот и закричала так, что мои уши заложило. Свободной рукой я прикрыв ей рот, чувствуя ладонью горячее дыхание. Девушка сопротивлялась, пытаясь вырваться, и мне пришлось схватить ее за горло, сильно сжав, пока она не захрипела, закатив густо подведенные глаза.
— Еще раз так меня назовешь, и я вырву тебе глотку. Поняла?
Крыса попыталась кивнуть, хватая ртом воздух и царапая мою руку, все еще сдавливающую ее шею. Мне нравилась эта власть, сила, превратившая девушку в жалкий кусок мяса. Я могла усилить хватку, и она ничего не смогла бы сделать. Я могла бы убить ее.
— Теперь поняла кто здесь главный? — Снова кивок.
Помедлив, я отпустила ее, отступая назад. Крыса повалилась на пол, упав на колени. Ее дыхание было частым и хриплым, а тело сотрясала дрожь. Медленно, она все же поднялась, хватаясь за горло.
— Ты маленькая сучка, да я тебя по судам затаскаю. — Ей удался только жалкий сдавленный хрип. — Тебе посадят!
Злость вернулась, медленно перетекая в гнев, который мгновенно завладел мной, вытесняя все ненужное — все человеческое. Я подбежала к ней и ударила наотмашь, почувствовав, как ее голова отшатнулась назад, вновь ударившись о стену. На белой побелке отпечатался красный смазанный след. Это вызвало у меня смех, необъяснимый, нечеловеческий хохот.
Девушка захныкала, ползая у моих ног. В воздухе повис сладковатый запах крови, который дразнил меня, распаляя только сильнее. Я не узнавала себя в этом существе, кружащимся над жертвой, играющим с ней, но что-то не давало мне остановиться. Механизм был запущен, а зверь почувствовал первую кровь.
Крыса дернулась, пытаясь отползти, но я схватила ее за длинные волосы, со всего размаха ударив об пол. Мне показалось, что было слышно, как хрустнул ее нос, аромат в воздухе стал еще более сладким. Это делало меня голодной и безумной.
— Твою мать, Мила, из ума выжила? — Лиза схватила меня за талию, оттаскивая от истекающей кровью жертвы. Я начала брыкаться, по-звериному рыча, словно она отбирала у меня любимую игрушку. — Да успокойся ты! Хватит. Ольга, иди в ванную.
Только когда девушка, рыдая, скрылась за дверью, я успокоилась. Наваждение проходило, оставляя после себя неприятный осадок. Сердце все еще билось как безумное, но на меня уже холодной волной опускалось осознание. Я только что избила босса!
— Что на тебя нашло? — закричала подруга, всматриваясь в мои обезумевшие глаза. — Если бы я не пришла, ты бы ее убила. Знаешь насколько все серьезно? Она тебя по судам затаскает.
Мне нечего было на это ответить, все оказалось таким, как и выглядело — я обезумела и избила девушку. На светлом ковре чернела все еще свежая лужа крови, дублируясь на стене красноватой россыпью.
— Просто иди домой. Я вызову скорую. Молись, чтобы с ней не было ничего серьезного. Запрись в комнате и больше не кидайся на людей. Поняла? Посмотри на меня. Точно поняла? Сама домой доберешься?
Я кивнула, сама толком ничего не соображая. Мне нужно было уйти отсюда как можно скорее, потому что безумие не ушло далеко, скрывшись только на время. Его одурманивающая дрожь до сих пор ощущалась в моей крови. Кровь. Ее запах пропитал эту комнату, мою одежду, волосы. Рот наполнился слюной, а десна заныли от предвкушения. Это было так неправильно. Дико. Теперь оно стало частью меня.
Я забилась в какой-то подворотне, прячась от солнечного света. Он давил на меня раскаленной плитой, не позволяя сделать и шага. Тень принесла временное успокоение, словно холодное мороженое на обгорелой коже. Я смогла наконец отдышаться. Что со мной происходило? Всему существовало логическое объяснение. Мне нужно было только найти его.
Присев на корточки, и подтянув колени к своему подбородку, я едва сдерживала слезу. Дело было даже не в боли, а в жалости к самой себе — сломленной, беззащитной, потерянной. Шум, свет, движение — все накатывало на меня словно лавиной, сметавшей все на своем пути. Мысли путались, теряясь в городской суматохе. Мне нужно было добрать до дома, мама всегда знала что делать.
Я натянула пиджак на голову, пряча лицо от света. Впервые в жизни мне пришлось жестоко пожалеть, что сегодня на мне короткая юбка, а не плотные джинсы. Граница между светом и тенью была такой резкой и четкой, словно нарисованная краской. Я должна была добраться до дома прямо сейчас, а не дожидаться когда стемнеет. Мне казалось, что за это время шум просто уничтожит меня, доведя до полного помешательства. Здесь не было укрытия.
Один глубокий вздох, и я шагнула под палящее солнце.
Мне не удавалось отдышаться, легкие, словно наполнились раскаленной лавой, бурлящей при каждом вздохе. Я присела на лестницу, упиваясь прохладой, царящей в подъезде. Каменные ступени ощущались как глыбы арктического льда против моей обожженной кожи. Тело била дрожь, а из груди вырывались всхлипы. Дорога домой походила на марафон посреди адского пекла, даже двигаясь короткими перебежками от одной тени к другой, я чувствовала, как солнце обжигает кожу ног. Теперь она покрылась красноватыми пятнами как при аллергии. Черт, он нее хотя бы не шел дым. Неужели такое вообще возможно?
Поднявшись, я медленно направилась вверх по ступеням, держась за шероховатую стену. Ноги дрожали от пережитого напряжения, и мне стоило больших сил добраться до пятого этажа.
Ключи пару раз падали из рук, звеня о грязный пол лестничной площадки. Я с трудом попала в замочную скважину, наконец открыв дверь, одним плавным поворотом.
Я слышала маму в гостиной, которая пыталась перекричать телевизор, разговаривая по телефону. Ни отца, ни брата еще не было. Дверь захлопнулась за мной с громким лязгом, отделив меня от яркого шумного мира. Мне хотелось спрятаться еще дальше, в своей комнате, под горами одеял и подушек. Но проблема состояла в том, что во всех комнатах было слишком много солнечного света.
Скинув босоножки, я метнулась в свою комнату, прикрывая лицо руками и на ощупь задергивая шторы. Они оказались слишком тонкими, но все же сдерживали прямые лучи, делая мое пребывание здесь вполне сносным, хотя я все же не решалась снять солнцезащитные очки.
— Ты чего так рано? — Я резко обернулась, увидев в дверном проеме маму, она наспех задергивала яркий халат с цветочным рисунком. — Боже, да что с тобой случилось?
— Амм… температура поднялась, и… в общем меня отпустили.
— Детка, да ты вся красная, у тебя, наверное, жар. Лучше ложись в постель, я поищу что-нибудь сбить температуру.
— Может у тебя аллергия на что-то? — спросила мама, осматривая мои красные пятна на коже, которые все же выглядели лучше, став бледно-розовыми.
— Не знаю, они только сегодня появились. — Я так и не решилась рассказать ей о том, что же произошло на самом деле, умолчав и про драку в магазине.
— Ничего, я переговорю с врачами. Зачем ты задернула шторы? Тебе нужен свежий воздух.
— Нет, не открывай, свет очень режет глаза, у меня начинается мигрень.
— Ладно. Выпей. — Я даже не стала спрашивать что это, готовая на все, чтобы прекратить этот кошмар. — А теперь отдыхай. Позови если что.
Я ворочалась на кровати, чувствуя, как простынь царапает кожу, словно наждачная бумага. Таблетки кажется начали действовать и в голове больше не пульсировало, а ожоги превратились лишь в легкую ноющую боль.
Мне хотелось заснуть, но организм забыл, что это такое. Я чувствовала в себе силу, только она была спрятана где-то внутри, ожидая своего часа. Это напоминало историю с Ящиком Пандоры, который никогда не стоило открывать. Там росло нечто страшное, чужое и с каждой секундой оно брало надо мной все большую власть.
Я чувствовала этого маленького злобного зверька, он ворочался, кусался, скулил, скребся, пытаясь вырваться наружу. Более того, он знал, что происходит на самом деле, всего лишь выжидая. Как бы страшно не было это признать, но мне даже в чем-то нравилась его непокорность, пусть это и причиняло боль.
— Не спишь? Врач сказал, что все эти симптомы вполне в пределах нормы. Ничего страшного. Тебе просто нужно отлежаться. Ну, вот зачем ты пошла на работу, теперь заработала осложнения.
В ответ я что-то неразборчиво пролепетала, еще больше укутываясь в одеяло. Наступила полная апатия. Мне не нужен был никто — только тишина и покой. Все волнения и тревоги отступили, став совершенно незначительными, я даже не была уверена, что все, произошедшее со мной сегодня, правда. Разве солнце прожигало мою кожу? Нет, моя больная фантазия родила это видение. Разве это я избила администратора магазина? Быть может, но это служило всего лишь самозащитой, и меня не одурманивал запах ее крови.
— Звонила Лиза, узнавала как ты. Я сказала, что у тебя температура. Она показалась мне… встревоженной. Вы поссорились?
— Нет.
— Это случилось тогда в клубе?
— Нет.
— Милая, поговори со мной. Ты что-то скрываешь от меня?
— Нет. — Мне даже показалось, что я отыскала ответ на все возникающие на свете вопросы — так коротко, но в тоже время категорично.
— Ты принимала наркотики?
— Разве врачи не делали анализ крови? — Все споры можно было решить так просто, стоило лишь на секунду остановиться и посмотреть на происходящее со стороны. Совершенно бессмысленный бесполезный разговор, изначально обреченный на провал.
Что я могла сказать ей? Правду? Вот только мне самой мало что было известно. Лишь какие-то обрывки, которые могли казаться чем угодно. Я сама не верила в происходящее, как же мама сумела бы сделать это? Солнце, обжигающее кожу. Бред.
— Я не могу помочь тебе, если ты не расскажешь мне всего.
— Я в порядке. — Банальная ложь, но мама все равно не смогла бы мне помочь, никто не мог. Я сама хотела узнать, что же происходит, и даже больше, чем кто-либо другой.
Я осознаю, что лгать себе гораздо проще, чем встретиться с правдой лицом к лицу. А сколько существует лжи, двояких фраз, уверток, что можно скрываться вечно, ну или достаточно долго, чтобы забыть, в чем суть побега.
Он шевелится внутри, нашептывает что-то, но пока мне с трудом удается что-то разобрать. Я закрываю уши, но его голос уже проник в мое сознание, став его часть. Пусть существо и выглядит на первый взгляд пушистым котенком, мне известно, что у него есть острые когти и клыки.
Он требует полного послушания, а когда не получает желаемого, то злится, терзая мое хрупкое тело, возвращая ненавистную боль. Я корчилась на кровати, стиснув зубы, но каждый раз сдавалась, разрешая ему говорить. Сумасшествие пугало меня, вновь возрождая попытки сопротивления.
Меня мучил голод — желудок скручивало в тугой узел, буквально выворачивая наизнанку. Неожиданно в мой удушливый кокон пробился какой-то запах. Мягкий, терпкий, манящий. Я принюхалась, наполняя свои легкие этим ароматом, но не могла разобрать источник. Никогда в жизни мне не хотелось ничего больше.
Рот наполнился слюной от предвкушения. Я почти могла чувствовать это на кончике языка, словно запах был осязаем. Он дразнил меня, заставляя желудок сжиматься еще сильнее.
Существо внутри встрепенулось, царапая когтями, предлагая пойти по следу. Я накрыла голову подушкой, стараясь уйти от навязчивого аромата, но он пропитал постельное белье. Это было невыносимо. Самое страшное — мне не удавалось сохранить себя. Контроль ускользал, переходя к моему личному демону, маленькому пушистому зверьку.
Я открыла глаза. В воздухе повисла тонкая светло-розовая полупрозрачная лента, колышущаяся как от легкого ветра. Это был тот самый запах, он словно специально кружился над моею головой, то подходя ближе, то отступая. След просачивался под закрытой дверью, уходя в коридор. Борясь с минуту, я медленно поднялась с кровати, почувствовав легкое головокружение, но оно не мешала мне. Весь мир сократился до этой полоски, сделав меня совершенно безумной.
Пропали краски, звуки, все кроме чистого голода. Я хотела есть. И это было животное желание, слишком сильное, чтобы отступить. Оно стало вопросом жизни и смерти. Как дышать или вовсе отказаться от кислорода.
Мой взгляд упал на зеркало рядом с дверью, и в душе зашевелилась неясная тревога. Что-то было совершенно неправильно. Я. Отражение казалось чужим, словно размытым колеблющейся водной гладью. На меня смотрела бледная худощавая девушка, видимо находящаяся на последней стадии неизлечимой болезни. Я испугалась ее резких скул, остекленевшего взгляда, механических движений. Нет, меня в ней не осталось. Но это не стоило моих волнений в ту самую минуту. Это было всего лишь мимолетной вспышкой, яркой, но короткой. Она ту же погасла, прогоняемая одержимым голодом.
Мои шаги были легкими, а пол пружинил под ногами, словно я шла по облакам. Коридор казался незнакомым, хотя мне и не хотелось находить что-то родное. Существовал только запах, влекущий вперед. Он становился только сильнее, заполнив мое сознание. Я тихо зашипела, когда солнце резануло по ногам, широкой полосой вырываясь из открытой нараспашку гостиной. Но сейчас эта боль значила слишком мало, существовала другая, приносящая адское мучение, выворачивающая наизнанку, разбивающая на осколки и собирающая вновь. Голод.
Витиеватая лента вела прямиком на кухню, из которой доносился звон посуды и шорох кипящего масла. Я видела только слепящий свет, полностью поглотивший маленькое помещение, порой его на пару секунд скрывал черный силуэт матери, которая быстро перемещалась от стола к плите. У самого входа стоял высокий холодильник, создающий узкую, но длинную тень. Мне пришлось остановиться, оперевшись на холодную гладкую поверхность.
— Мила, ты зачем встала? — Я слышала ее голос, но с трудом могла различить мамину фигуру из-за яркого солнца, обжигающего мою сетчатку каждый раз, когда мой взгляд пытался что-то разглядеть. — Раз уж ты здесь, принеси бинт. Он в шкафчике у телевизора.
Мне не удавалось уловить смысл в ее словах, все путала жажда. Красная дорожка здесь сплеталась в тугой клубок, пульсируя и поднимаясь к потолку. Я задыхалась, стараясь вдохнуть как можно глубже, но запах не утолял голод, только усиливая его. Он туманил разум, словно крепкое спиртное — мир раскачивался, кружился, контроль покидал мое тело. Я была лишь сторонней наблюдательницей — бесполезной куклой.
— Мил, ты меня слышишь? Я палец порезала, никак не могу остановить кровотечение.
Только сейчас мне удалось распутать сложное плетение красной ленты следа — он шел от мамы. Кровь медленно стекала по ее кисти, крупными каплями падая в раковину, тут же смываемая сильным потоком воды. Это завораживало. Темные бусины, окрашивающие жидкость в светло-розовый, исчезающие бесследно.
— Мила, ты в порядке?
Нет, я не была в порядке. Я хотела ощутить эти капли на своем языке, узнать, каково это, когда они медленно скатываются по гортани, наполняя тебя силой. Я практически могла чувствовать их вкус. Всего один глоток.
— Да что с тобой? — Мама направилась в мою сторону, но мне удалось найти в себе силы, чтобы отшатнуться. Я не желала этого прикосновения.
Зверь внутри разочарованно взревел, вонзая когти в мое сердце, заставляя согнуть пополам от боли. Он знал, как заставить меня подчиняться.
— Милая? — встревоженный голос прозвучал так близко, что я заткнула уши, лишь бы не слышать эти звенящие нотки. Запах крови окружил меня, захватив в тесный кокон. Я чувствовала только его, я видела только его, я хотела только его.
Десны стали болеть, а кончики зубов начали упираться в язык, слегка прикусывая его. Это было невыносимо. Горло сдавило, не позволяя вдохнуть, словно кто-то сжимал мою шею все сильнее, пока я не начну хрипеть. Меня буквально парализовало — тело застыло в одной позе, превращаясь в не очень удачную статую.
Страх атаковал так неожиданно, что я не нашлась, что ему противопоставить. В тот момент мне казалось, что это навсегда, что это конец и дальше уже ничего не будет, что именно так выглядит смерть. Но мир не отпускал. Я слышала, как вокруг суетится мама, как телу медленно возвращается чувствительность.
— Я займусь ею, — холодный голос отца, — займись своим порезом. Вся кухня в крови.
В крови. Это подействовало на меня подобно электрическому разряду — я встрепенулась, наконец приподнимаясь с пола, совершенно не помня как упала. Отец помог мне устоять на ногах, практически силой утаскивая в другую комнату.
— Что с тобой случилось? — Мне совсем не нравился ужас в глазах отца, он смотрел на меня как на безобразного монстра, морщась и кривясь. Ему никогда не удавалось контролировать свои эмоции.
— От вида крови стало плохо, — прохрипела я, потому что горло до сих пор напоминало высушенную солнцем землю пустыни.
— Раньше у тебя такого не было.
— И что с того? — Я хотела просто закрыть эту тему, меня саму пугало произошедшее, и даже больше, чем его. То, что случилось на кухне, не укладывалось в моей голове. Все казалось дурным сном, лишенным всякого смысла.
— Может вызвать врача? — Это было так забавно, когда он пытался играть в заботливого папочку, хотя дальше родительских фраз обычно дело не заходило — все всегда делала мама.
— И что ты ему скажешь?
— Ну, тебе же плохо. — Он было протянул ко мне руку, но тут же отдернул ее, словно что-то уловив в моих глазах.
— Мама уже звонила, они считают, что это нормально. — Другой прочел бы в этой фразе мольбу о помощи, но не отец. Он только кивнул и вышел из комнаты, бросив на прощание на меня взволнованный взгляд.
Я повалилась на кровать, прикрывая глаза ладонью. Хотелось расплакаться, но мне не удавалось выдавить из себя и слезинки, и это лишь добавляло головную боль. Наверное, вернулась температура. Жар. Лихорадка. Я бредила. Как еще можно было объяснить мой внезапный голод? Мне только мерещился тот кровавый след в воздухе. Но я до сих пор чувствовала сладкий аромат, и как пульсируют в предвкушении десна.
В гостиной мама и отец о чем-то спорили, но мне не хотелось даже вникать в эти бессвязные отрывки. Речь шла обо мне. И пусть.
Что-то прохладное коснулось моей кожи, и я вздрогнула от неожиданности.
— Лежи, я измеряю температуру, у тебя, наверное, жар. — Мама заботливо потрогала мой лоб, а потом нахмурилась. — Что-нибудь болит?
Я прислушалась к своим чувствам — ничего. Ровным счетом ничего. Ни холода, ни жара, ни боли, ни усталости, даже голова прояснилась. Но это не походило на исцеление, скорее на медленную смерть.
— Нет, мне лучше. Просто, чувствую себя как-то странно.
Градусник запищал, и мама тут же забрала его у меня, взглянув на крошечный дисплей. Ее брови нахмурились.
— Давай еще раз, ты плохо держала.
— Почему? — засопротивлялась я, еще с детства ненавидя, когда мне что-то толкают подмышку.
— Потому что он показывает тридцать пять градусов.
— Может сломан? — Мама второй раз смотрела на градусник, закусив губу. — Сейчас схожу за другим. Лежи.
Ртутный показал то же самое, и я увидела, как на лицо мамы легла невидимая тень. Сомнение. Она не знала что делать. Впервые в жизни.
— Руки у тебя и, правда, холодные. Ты замерзла?
— Нет. — Я посмотрела на ее забинтованную ладонь и расслабилась — меня больше не тянуло магнитом к порезу, а в воздухе витал лишь раздражающий запах медикаментов. — Как рука?
— Приложила гемостатическую губку, так что все затянулось. Не волнуйся. Ты голодна?
— Нет. — Хотя на языке вертелось противоположное.
— Все равно приготовлю тебе что-нибудь, ты должна питаться. Подождем еще немного, а потом позвоним врачу, если потребуется.
Мысль об очередном курином бульоне была мне противна, но я не стала спорить. Хоть голод как таковой больше не напоминал о себе, мой желудок пустовал с пятничного вечера. Сегодняшняя попытка съесть сэндвич не считалась.
Я крошила кусочек темного хлеба, рассыпая крошки по тарелке с супом. Он давно уже остыл и стал совершенно неаппетитным. Попробовав одну ложку, у меня тут же появилось желание выплюнуть густоватую жижу — вкусовые рецепторы взорвались от невероятно соленого вкуса. Но хуже всего было мерзкое ощущение маслянистого жира, вызвавшего болезненный спазм. Но я заставила себя проглотить, чувствуя как бульон замер в желудке, словно маленький еж с острыми шипами.
Мне нравилось, что город постепенно затихал, а солнце становилось блеклым и безболезненным, теряя свою прежнюю силу. Я наконец отдернула штору, наблюдая как из мира уходят краски. Он постепенно засыпал, оставляя меня в покое.
Я отодвинула тарелку в сторону, стараясь отвлечься от запаха вареной курицы. Что бы со мной не происходило, оно отступило. Возможно на время, а может и навсегда. Я чувствовала прилив сил, как если бы антибиотикам удалось сбить жар. Мне стало легче и, впервые за эти дни, страх полностью покинул меня, забирая вместе с собой и все тревоги. От моей болезни существовало лечение. Я выздоравливала.
Мне даже удалось пройтись по комнате, хотя голова все еще кружилась при слишком резких движениях. Компьютер заурчал, загружаясь, но это оказался чересчур громкий шум для моего чувствительного слуха, и я тут же выключила его. Пожалуй, слишком рано.
— Лучше ложись, — мама кивнула на расправленную кровать. — Ты ничего не ела?
— Не голодна.
— Мила, это плохо. Тебе нужно понемногу есть. Может именно поэтому такая низкая температура.
— Мне не нравится суп, — честно ответила я, хотя обычно держала все свои гастрономические предпочтения при себе. — Может быть, позже.
— Ты точно нормально себя чувствуешь? — она тщательно оглядела меня, и видимо осталась довольна — я видела себя в зеркало и знала, что улучшился даже цвет лица.
— Отлично, — мне удалось улыбнуться ей, но не знаю, насколько правдоподобно получилось. — Гораздо лучше.
— Все равно тебе лучше отлежаться, если что-то понадобится, то просто позови. Мы с отцом будем в гостиной. Я скажу Антоше, чтобы не заходил в твою комнату.
Меня трясло так, что кровать ходила ходуном, ударяясь о стену. Я куталась в одеяло, но не могла контролировать происходящее — дело было вовсе не в холоде. Судороги шли изнутри, цепной реакцией пронзая каждую мышцу в теле. Словно где-то рядом находился оголенный провод, снова и снова бьющий разрядами.
Я стиснула зубы, стараясь сдержать рвущиеся наружу крики, но они просачивались, застывая в воздухе низкими всхлипами. Боль коснулась кожи, проникая в мускулы, скользя по венам. Она была повсюду, словно яд, отравляя мое тело.
В комнате вспыхнул свет, но мои веки оставались крепко зажмурены, практически не пропуская ярких бликов. В голове шумело, словно где-то рядом бушевал ливень, и мне не удавалось различить других звуков. Оставалось только ощущение движения, кто-то крутился рядом, касаясь и так ноющей кожи.
Я пыталась отползти в сторону, уворачиваясь от болезненных как пчелиные укусы прикосновений. Они отступили, но ненадолго. Вскоре комната вновь наполнилась какой-то непонятной суетой. Чья-то холодная рука крепко вцепилась в мое запястье, и все мои попытки вырваться стали тщетны. Я завыла, чувствуя, как по щекам катятся крупные горячие слезы. Что-то коснулось локтевого сгиба, а потом рука стала неметь. Оцепенение медленно стало расползаться по моим венам, сковывая тело словно льдом. Дрожь отступила. Мне хотелось оставаться в сознании, но легкая дымка инея коснулось разума, погружая в непонятную дрему полную пугающих видений.
Тело пульсировало, став совершенно чужим. Пылающий жар столкнулся со льдом, заставляя меня корчиться от резких скачков температуры. Кончики моих пальцев замерзали, когда голова пылала, словно объятая пламенем. Я хотела позвать маму, кого-нибудь, но с моих губ не срывалось ни звука, только частое короткое дыхание. Словно оказаться запертым в саркофаге, которым стало твое собственное тело. Не было смысла кричать, молотить кулаками по прочным стенкам — никто не сумел бы услышать и прийти на помощь.
Но я не могла назвать это болью, у нее существовало другое название, которого оставалось неизвестным. Чувства перешли совершенно на другой уровень. Существовало только одно желание — выбраться наружу. Я не помещалась в своем собственном теле — казалось, кожа трещала по швам, когда мышцы сжимались все сильнее, растягивая ее как узкий костюм.
В комнате распахнулось окно, и порыв свежего ветра достиг моей кровати, принося мимолетное освобождение. Мне удалось вдохнуть полной грудью, чувствуя, как в воздухе что-то изменилось. Запах. Знакомый, желанный. Кто-то совсем рядом отдернул тонкую белесую штору, тихо ступив по мягкому ковру. Так близко, но в тоже время далеко. Я не могла приблизиться к нему, прикованная к кровати. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы увидеть его, между нами существовала незримая связь, прочная, как стальная нить. Я видела все вокруг, словно существовала еще и вне тела.
Он подошел ближе к широкой кровати, рассматривая мою хрупкую фигуру, лежащую изломленной куклой на белых простынях. По его лицу сложно было что-то понять, никаких эмоций. Но я ощущала его разочарование и странную грусть, которая разрывала сердце. Он больше не был тем опасным парнем из клуба, только его тенью, черной и зловещей.
Его рука коснулась моей разгоряченной щеки, и я выгнулась под этим прикосновением, ощущая, как тело откликается, желая больше. Ему удавалось унять мою боль, он знал, как освободить меня.
Не было страха, только сладкое предвкушение. Еще одно движение прохладной руки, ласково коснувшееся шее, там, где осталась царапина. Я беззвучно застонала, он просто дразнил меня, когда мне хотелось большего — навсегда покинуть это место, навечно остаться в его объятьях.
Мужчина склонил голову набок, решая как поступить. Я молила его о спасении, кричала и требовала, чтобы он унял мою агонию. И знала, что он послушает меня, знала, что не оставит одну.
Присев на край кровати, мужчина поднес свое запястье к губам, а потом медленно опустил его ближе к моему лицу. В нос ударил резкий металлический запах крови. Горло болезненно сжалось, а рот наполнился слюной. Голод. Он не просто вернулся, а утроился, сделав меня рабой одного единственного желания — насытиться.
Первая теплая капля коснулась моих губ, медленно скользнув на язык. Тело забилось как под высоким напряжением. Я приоткрыла рот, жадно ловя терпкую жидкость. Ее вкус сводил меня с ума, лишая рассудка, оставляя только примитивные инстинкты. Кровь несла с собой успокоение, и мне оставалось только догадываться, почему он не дал мне ее раньше. Почему я сама не взяла? Не осталось ничего — ни чувств, ни эмоций, ни страха, ни сожалений, ни прошлой памяти, только невыносимая потребность сделать еще один глоток.
Но он отнял свое запястье, не обращая внимания на мою слезную мольбу. Я должна была пройти через все сама, а ему не хотелось наблюдать за моими мучениями. Мужчина показал мне путь, дав силы следовать по нему. Его губы осторожно коснулись моего лба, прощаясь.
Снова шевельнулась занавеска, и я закричала, боясь потерять его, боясь остаться одной, но тишину не нарушило ни звука. Мои слезы неторопливо скатывались по щекам, оставляя тонкие горячие дорожки. Комната опустела, став совершенно чужой. О его визите напоминал лишь шелест ткани, бьющейся в открытом нараспашку окне.
Меня накрывало волной невыносимой тоски, такой потери, с которой невозможно было справиться или смириться. Она принесла с собой отчаяние, придавшее мне сил. Я распахнула глаза, наблюдая как лунный свет медленно кружится по комнате, рассыпаясь в воздухе мелкими серебристыми песчинками. Что держало меня здесь? Вещи, когда-то близкие сердцу и пропитанные воспоминаниями о прошлом, выглядели уныло и потерянно. Люди, спокойно спящие по своим комнатам, даже не подозревали, что происходит всего в нескольких шагах от них. Смешно, они никогда и не видели дальше своего носа.
Мне словно удалось подняться над всей этой суетой, увидеть свою жизнь со стороны — чем она отличалась от миллиардов подобных? Результат все равно оставался один — смерть. Но вот теперь она стояла рядом со мною, ее холодное дыхание щекотало кожу, цепкая костлявая хватка подбиралась к сердцу. Это помогало мне мыслить ясно — моя жизнь ничего не значила. Жалкие попытки идти вперед на самом деле шагами в пустоту. Теперь и он покидал меня.
Я приподнялась на кровати, рассматривая прямоугольный проем окна — черное полотно, усыпленное мелкой россыпью звезд. Лунный свет походил на серебряную дорогу, повисшую в воздухе, и мне хотелось следовать по ней. Стены давили, напоминая крошечную коробку, в которой меня заперли как маленького чертика. Я не заметила, как преодолела это расстояние — секунда, и мои ступни уже ощущают прохладный подоконник, а теплый ветер самозабвенное играет в волосах. Город лежал у моих ног, побежденный, преклоняющийся. Он принадлежал мне, и даже все, кто жил в нем. Я еще никогда не знала такой свободы и безграничной силы, разрывающей изнутри. Вдыхая ночной воздух, и чувствуя, как из тела уходит всякое напряжение. Только теперь ко мне пришло понимание, болезнь была не во мне, а в комнате, в той жизни, которая так угнетала все это время. Она всегда держалась рядом, медленно убивая меня. Я обернулась, лениво осматривая свою клетку, испуганно осознавая, что в тело возвращается прежняя болезненная дрожь. Пути назад не было. Разве кто-то мог выжить в четырех стенах? Каждый день меняя одну коробку на другую? Я практически видела, как горят мосты, соединяющие меня с прошлым — сначала медленно тлея, а потом переходя в стену огня, яростную и непроницаемую.
Что осталось позади? Семья? Я не помнила, что это могло значить для меня. Друзья? Они никогда ими не являлись. Вещи? Они не имели значения. Двадцать лет жизни? В них было еще меньше смысла и необходимости, чем в окружавших меня безделушках. Сердце на миг замерло, сдавливаемое сомнениями. Что изменит мое решение? Кто-то будет сожалеть? Тосковать? Я представила пустую комнату, в которой никогда меня не было. Жалкое зрелище. Вот только это казалось правдой — ни одна из этих вещей никогда не расскажет о своем хозяине. Никаких воспоминаний. Пустота.
Я обернулась к городу. Он ждал только меня, поблескивая вдалеке крошечными огнями. Эта жажда всегда жила внутри, тихо нашептывая мне на ухо, каждый раз, когда мой взгляд падал на мирно спящие улицы. Теперь это был не шепот, а настоящий крик. Я принадлежала этому городу, а он мне. Всего один шаг, все внутри требовало полета, жаждало почувствовать потоки ветра, бьющие в лицо, играющие с тонкой одеждой. У меня появились крылья, он дал их мне. Я снова была голодна, но здесь от этого не находилось спасения. Мне следовало уйти.
Мои руки сжались когтями на оконной раме, спина выгнулась, подготавливая тело к прыжку. Я трусливо бежала, подальше от боли и проблем. Туда, где никто и никогда не осудит. В новый мир. В абсолютную темноту.
Я кричала, вырываясь из чьих-то крепких объятий. От моего воя закладывало уши, от моих резких движений человека кидало из стороны в сторону, но он не отпускал. Его руки еще сильнее сдавливали мою фигуру, оттаскивая от открытого окна, обратно, в губительную духоту и замкнутость. Я хотела причинить ему боль, разорвать на часть за то, что меня вновь запирали в клетке, бросая на цепь.
Окно закрылось с оглушающим грохотом, от которого мое сердце начинает кровоточить. Ветер в отчаяние бьется о стекло, не способный проникнуть внутрь. Они разделили меня с городом, оставив нас страдать в одиночестве.
Меня укладывают в кровать, укрывая толстым одеялом, но я скидываю его прочь, требуя свободы. Мои запястья и щиколотки сдавливают тугие веревки, обездвиживая, превращая в жертву, словно готовя к распятию. Я начинаю понимать, что мои стоны и плач невыносимы для них, они корчатся, закрывают уши, но не отступают. В конце, мне совсем не удается пошевелиться, от этого мой крик становится еще громче.
— Нужно звонить врачу, — голос тихий и нерешительный.
— Ты ее видела? Да они заберут ее в психушку, не задумываясь, нам нужно ждать. Просто ждать, — отвечает ей мужчина, опасливо отходя в сторону.
— Ну, ей же больно. — Да, именно так, я пылаю, корчась в адском огне. Все этот проклятый свет.
— Это просто лихорадка. Попроси соседку вколоть ей успокоительное.
— Сейчас два часа ночи! Как на нас посмотрят? — женщина нервно ходит по комнате, из ее горла вырываются приглушенные всхлипы.
— Хочешь стоять и смотреть на это? Пожалуйста. Я иду спать. — Его шаги ударами пульсируют в моем воспаленном мозгу.
Неожиданно перед глазами разрастается яркая вспышка, словно засвеченная кинопленка —
Наконец в комнате гаснет свет, и я затихаю, часто дыша и ерзая на кровати. Путы трещат, но только сильнее врезают в кожу. Женщина все еще здесь — заколдованной статуей сидит в углу, наблюдая за моими мучениями. Возможно, ей это нравится.
— Доченька… — этот звонкий голос раздражает, в нем слишком много мольбы, которую не любит мой зверь. — Мила…
Я дергаю проклятые веревки, пытаясь освободиться, чувствуя, что они не выдержат долго, а мои силы наоборот начинают расти. Они слишком глупы, полагая, что этим можно удержать меня. Больше нет.
Мои когти впиваются в ткань, по ниточке распуская ее, так будет даже быстрее. Нужно начинать с малого. В комнате слышится только бешеный стук сердца, не мой. Женщина встает, подходя ближе и всматриваясь в мое лицо. Я не отвожу взгляда. Ее глаза как два маленьких озера, вода в которых расходится по кругу осторожными всполохами. Там полно эмоций, но нет ничего ценного. Она слаба, создана, чтобы подчиняться.
Вспыхивает свет, заставляя меня зашипеть и зажмуриться.
— Ты что делаешь? — Мужчина оттаскивает ее от моей кровати, отвешивая женщине пощечину, чтобы привести в чувство. — Спятила?
— Я… я… не знаю, как это вышло.
Он подходит ко мне, осматривая, надежны ли веревки. Я смотрю в его глаза, пытаясь вновь проделать тот же трюк. Но мешает свет, словно лишивший меня прежней силы.
— Не смотри ей в глаза, — доносится женский шепот, смешанный с хрипловатым плачем. — Не смотри ей в глаза.
Мужчина замирает и оборачивается к ней, а потом возвращается ко мне. Я снова сосредотачиваюсь на его глазах, видя два прозрачно-голубых озера, в них меньше эмоций, но слишком много странных рамок, сковывающих каждую мысль. С ним сложнее. Он словно что-то чувствует, резко отводя взгляд в сторону.
— Что с ней? — его голос ломается, превращаясь в жалкий хрип. Мужчина дернулся, буквально отлетев к противоположной стене. — Нужно крепче связать ее.
— Она наша дочь!
— Лучше сходи, проверь как Антоша.
Женщина сомневалась, но все же кивнула, практически бегом покидая комнату, оставляя нас один на один. Мужчина приносит бельевую веревку и начинает примеряться, как удобнее связать мои руки. Я вижу, как дрожат его пальцы, слышу участившийся стук сердца. Он боится меня. Это правильно.
Его руки поудобнее перехватывают веревку, наклоняясь все ближе. Меня опаляет жаром его тела. Я могу видеть, как по его венам бурлит кровь. Ее запах щекочет ноздри, из моего горла вырывается рык. Еще сантиметр и его запястья оказались напротив моего рта. Клыки удлинились, усиливая давление на нижнюю губу. Я выгнулась, одним рывком, бросаясь на его руку. Слишком хорошая реакция. Мои зубы клацнули в воздухе, только слегка оцарапав тонкую кожу. Мужчина закричал, отпрыгнув назад. Я завыла в ответ от обиды.
В комнату вбежала женщина, испуганно бросая взгляд то на меня, то на него.
— Она пыталась меня укусить! — Его глаза расширились в ужасе, когда он, хватаясь за запястье, кружился по комнате. — У нее клыки! Черт возьми, адское отродье! У нее клыки! Ты видела это?
— Миш, хватит. Ты с ума сошел?
— Посмотри сама. — Они обступили мою кровать с двух сторон. Мужчина опасливо схватил меня за голову, надавливая на виски, готовый в любую минуту отступить. Я завертелась, пытаясь укусить его, но тот был теперь умнее, не позволяя даже шевельнуться.
Теперь они смотрели на меня как обезумевшего зверя, больше не было тех нежных заботливых взглядов, что приходилось ловить в самом начале. В их глазах плескался страх, такой живой и яркий. Я практически чувствовала его запах — он одновременно радовал и раздражал меня. Теперь они оказались маленькими зверьками, испуганными и загнанными, пищей.
Его большие пальцы приподняли мою верхнюю губу, заставляя обнажить острые клыки. Это неприятно, но я терплю, зная, что пока ничего не могу изменить, и они все еще контролируют ситуацию.
— Бог мой, — вскричала женщина, прикрывая рот рукой. — Такого быть не может! Что с ней? Скажи, что с ней?
Руки отпустили меня. Обе фигуры отшатнулись, став у закрытого окна. Их тени подрагивали, периодически теряя очертания. Они жестикулировали как безумные, бросая в мою сторону затравленные взгляды.
— Разве такое возможно? — мягкий женский голос. — Я никогда подобного не видела.
— Она одержима, — вторил ей мужчина.
Снова вспышка, гораздо настойчивей предыдущей. Мне даже показалось, что я нахожусь там, исчезнув из этого саркофага.
— Ты видела ее! Глаза, клыки — это уже не наша дочь. В нее вселился демон!
— Нет, посмотри же, это наша малышка, — плачет женщина. — Нам нужно вызвать скорую. Они помогут ей. Это лихорадка.
— Оля, ты же знаешь, что это значит. Мы должны были раньше заметить происходящее. Дьявол коварен и его лики неисчислимы. Он засел в нашей дочери и держится крепко. Врачи не помогут ей, ты сама видела, они не знают, с чем имеют дело. Просто запрут навсегда в психушке. Мы ее родители, мы должны спасти ее.
— Что ты собираешься делать?
— У нас только один выход, — надрывно вздохнул мужчина. — Нужно действовать сейчас, пока не стало слишком поздно. Ты же веришь мне, Оля.
Последовала долгая тишина, я слышала только два сердца, бьющихся в едином ритме. Можно было бы даже станцевать, только мой зверь не помнил каково это.
— Я не позволю. — Голос женщины обрел твердость, и мне понравились эти стальные нотки. — Она наша дочь!
— Обернись, — взревел мужчина, — там ее больше нет! Демон завладел ею. Господь проверяет нас, и мы не отступим.
— Ты можешь убить ее!
— Он может обречь ее на вечные муки! Что хуже? Оля, я желаю ей только добра. Мы не отдадим ему нашу дочь.
Снова воцарилась тишина, но мне удалось уловить легкий кивок голову, взметнувший пышную женскую шевелюру. Больше ни слова, только звук их разгоряченной крови, мчащийся по венам. Слишком много соблазнов. Я рычу, пытаясь освободиться. Голод сводит с ума.
Я заслышала чужие шаги еще у самого подъезда. Старик шаркал, перебирая ногами по асфальту. Это было зловещим звуком, не хватало только напряженной, бьющей по нервам музыки.
Мужчина радостно встретил гостя, словно он был важной персоной в этом мире, мире, который вдруг оказался мне незнаком. Их голоса звучали как надоедливый шум, и я дернулась, так, что задрожала кровать. Веревки оказались крепче, чем могло показаться на первый взгляд. Они до боли врезались в запястья, оставляя уродливые ссадины.
Мой полумрак вновь нарушен, разорван вспышкой искусственного света. Я зажмурилась, ненавидя эту беспомощность. Из горло вырывается крик, испугавший вошедших.
Старик выступает вперед, в своей темной рясе, он походит на движущуюся гору — неповоротливую, но устрашающую. Но моему зверю плевать. Я даже улыбнулась, обнажая клыки, показывая, что мне не страшно. Вошедший морщится, качая головой, а потом перекрещивается. Странный жест.
— Нам понадобится вся наша вера, — пробормотал он, смотря на более молодого мужчину. — Вы правильно поступили, что позвали меня. Но у нас очень мало времени.
— Стойте, — запротестовала женщина, преграждая им путь к моей кровати. — Вы же должны обсудить все, получить разрешение на изгнание.
— Оля, Дьявол не просил ее разрешения, мы можем потерять девочку, если будем медлить. Не бойся, мы знаем, что делать. Тебе лучше выйти. Это не самое приятное зрелище.
— Нет, — вскричала она, кидаясь ко мне, — доченька! Мила!
На этот раз я выждала, а потом дернулась к ней, стараясь вцепиться в шею, там, где аромат крови казался невыносимо дурманящим. Зубы вновь разрезали воздух. Я открыла глаза, наблюдая, как двое мужчин оттаскивают женщину, выталкивая ее из комнаты и закрывая дверь.
Очередная вспышка выбила меня из реальности.
— Она хорошо привязана?
— Да, я позаботился об этом.
Моему зверю это не нравится. От мрачных фигур исходит угроза, и мне не нравится быть связанной. Я слежу за каждым их шагом, в надежде, что кто-то подойдет достаточно близко, при этом, не забывая бороться с путами, которые потихоньку начинают поддаваться.
— Тогда приступим. — На мое лицо падают холодные капли воды. — Здесь нужна «отчитка».
Я морщусь, тихонько шипя от неприятного ощущения. И он хочет меня этим напугать? Нет, это какая-то странная пытка, но и она не сломит мой дух. Теперь больше ничего не сможет этого сделать.
— Посланный дух, именем Христа заклинаю тебя, посланный, запрещаю тебя! — Старик подошел ко мне ближе, держа на вытянутой руке массивный золотой крест. Он ледяным металлом коснулся моей оголенной ноги.
В ответ я заверещала, дергая веревки, пытаясь разломать кровать. Это прикосновение было неприятным, раздражающим. Мне не нравился его контроль надо мной. Вслед за этим понеслась череда монотонных фраз, которые низким звоном повисли под потолком комнаты. Это не прекращалось, и я зарычала, пытаясь заглушить жалкий лепет.
— Оставь ее руки навсегда, запрещаю возвращаться. Оставь ее тело навсегда. Нужно Святое писание. — Мужчина передал старику книгу в золотой обложке, в тон кресту, и тот взгромоздил ее мне на грудь.
Я часто задышала от внезапной тяжести, ерзая, чтобы скинуть ее. Это душило меня, словно лежать в могиле, когда вес земли давит на грудь, и ты уже не можешь пошевелиться. Из горла вырвался всхлип, но я старалась приглушить его, не показывая врагу свою слабость. Он знал, в чем моя уязвимость, он давил на открытые раны, пытая меня самым мучительным образом. Связанная, обездвиженная, брошенная на их волю. Они хотели похоронить меня заживо, навечно замуровать в этой комнате. Я обезумевшим зверем билась на кровати, чувствуя, что она уже проседает подо мной, но веревки, казалось, завязались только туже.
— Мне нужен отдых, — старик смахнул капельки пота, со лба белым платком и обессилено упал в кресло, дыша, словно после долгой пробежки. — Этот демон силен.
— Но мы спасем мою дочь?
— Несомненно, но нужно время. Демон вцепился в нее своими адскими клещами. Ты же видишь, как она страдает. Мы продолжим завтра. Я должен подготовиться.
— Хорошо, — кивнул мужчина, тоже выглядевший уставшим. — Я готов на все, чтобы спасти дочь.
— Твоя вера сильна, не позволяй ей пошатнуться. Мы справимся, но ты должен поговорить со своею женой, она не достаточно верит в Господа нашего. Это губительно для вашей дочери. Этот дом должен быть божественным убежищем в этом аду.
Старик медленно поднялся, задев тяжелую штору, и впустив в комнату тонкий острый луч света, резанувший меня по ноге. Я дернулась, стиснув зубы, из глаз брызнули слезы. Пожилой мужчина замер, изучая мою реакцию, а потом убрал тяжелый том с груди, забирая его вместе с крестом.
— Мы добились неплохих результатов, — кивнул он, отходя в сторону. — Главное, не теряй веры.
Я осталась совершенно одна, опасливо смотря, как оконный проем становится все светлее, а шторы с трудом сдерживают солнечные лучи. Комната наполнилась неприятным желтоватым сиянием, а температура воздуха резко подскочила. Я чувствовала себя так, словно меня посадили в духовку, решив запечь до румяной корочки. Не хватало только открыть окно и включить гриль на полную мощность. Моего зверя оставили в покое, но надолго ли? Что им мешало отдернуть штору и зажарить меня до черных угольков? Солнце могло убить, и этот факт заставлял еще сильнее дергать веревки. Они отвечали мне, врезаясь в кожу.
— Я хочу посмотреть на нее, — донесся из соседнего помещения женский голос. — Что вы с ней сделали?
— Ничего, что могло навредить ей. Ты не представляешь, как это было — она кричала, рычала, извивалась, пыталась укусить меня. Она шипела, когда он касался ее распятьем.
— Я хочу присутствовать при ритуале.
— Нет, Оля. Ты этого не выдержишь. Лучше оставайся с Антошей. Я сам займусь этим. Здесь нужна непоколебимая вера.
— Я схожу к ней, — женщина стала приближаться, но остановилась в паре шагов от двери.
— Нет. Отчитка была утомительной, нам всем нужно отдохнуть. Пойми, в ней демон, он соблазнит тебя, запутает. Потерпи, пока ей станет легче.
Жарко. Моя кровь закипает, а дыхание учащается до коротких всхлипов. Меня радует только то, что я нахожусь здесь, пусть и привязанная к кровати, а не снаружи, под палящим солнцем. Шум улицы нервирует, но я не могу абстрагироваться от него, звуки голосов, громких сигналов, проникли под кожу, вынуждая тело вибрировать. В квартире же, наоборот, царит полная тишина. Они заперли меня, закрыв дверь на ключ, а потом еще и заколотив ее. Рядом билось только одно сердце, женщины, прячущейся в дальней комнате, и периодически подходящей ближе, чтобы послушать, что твориться здесь.
Я вела себя тихо, надеясь, что этого они и хотят. Мне нужно было переждать день, когда тело вновь обретет прежнюю силу. Но с вечерней прохладой вернется старик, что-то внутри знало об этом наверняка. Я должна была спастись, освободиться от веревок. Времени осталось слишком мало.
Я с трудом сдерживалась, чтобы не завыть от бессилия. Путы на ногах слегка ослабли, но на запястьях только переплелись сильнее. Время бежало слишком быстро и мне не удавалось уложиться в его рамки. Я проигрывала. Нужно было всего лишь освободить одну руку, но солнце делало меня такой беспомощной, действуя как транквилизатор. Только сейчас разум стал соображать яснее, когда желтый диск обагрился красным, медленно падая за горизонт.
Отчаяние затопило меня, делая абсолютно безумной. Зверь проснулся, диктуя правила игры. Он больше не мог сносить этот плен, и его не волновала цена свободы. Я подтянулась выше, зубами пытаясь разгрызть веревку. Клыки царапали ее, но не перекусывали. Могла уйти целая вечность на эти перемотанные слои. Доля секунды истратилась на раздумье, и я зарычала, впиваясь зубами в запястье. Резкая боль пронзила руку, а рот наполнился теплой тягучей жидкостью. Моя кровь была хуже его, но все равно утоляла голод. Я отстранилась, сглатывая. Она приносила лишь иллюзию покоя, пустышка, не способная меня обмануть. Вкус оставлял желать лучшего, не искрясь на языке.
Кровь медленно стекала по моим рукам, капая на подушку, волосы, лоб. Она пропитала веревки, и, дернув, я почувствовала, что они готовы поддаться. Можно было не перегрызать запястья, чтобы выбраться. Мне оставалось только сильнее смочить всю руку, и она довольно свободно заскользила в путах. Я укусила еще раз, ловя на язык крупные капли. Запястье стало влажным, а веревки слегка разбухли, уменьшив свой захват.
Рука плавно скользила из стороны в сторону. Мне пришлось сильно сжать ладонь, практически вывихнув большой палец, чтобы протиснуться через узкое пространство. Шероховатая поверхность веревки все же царапала кожу, но это было ничто по сравнению с результатом. Моя правая рука оказалась свободна. Я застонала от облегчения. Еще пара секунд и меня больше ничего не держало, а сероватые нитки клубком валялись на кровати, контрастируя с пропитанным кровью покрывалом.
Я подошла к окну, практически ощущая идущий от него жар. Пусть солнце и клонилось к закату, но все еще было довольно опасным. Этот примитивный животный страх пожирал меня изнутри, словно неандерталец, поклоняющийся огненному шару.
Тишина дрогнула и рассыпалась по полу осколками. Я слышала шаги мужчины, чувствовала его запах, смесь пота и дешевого одеколона, знала, что он возвращается, чтобы продолжить свои пытки.
Солнце еще не зашло, но что-то подсказывало мне, осталось совсем чуть-чуть. Меньше часа. Я не могла ждать. Я хотела уйти, выбраться из этой гробницы, почувствовать ветер на своей коже, вновь вдохнуть свежий ночной аромат.
Шаги стали ближе, тяжелые и шаркающие. Он не торопился, словно раздумывая, а не повернуть ли назад. Мужчина тоже боялся? Я могла убить его, эта мысль оказалась такой простой и ясной, что вызвала улыбку. Но их было двое, а мне только предстояло научиться жить со своим зверем. Я могла проиграть и вновь оказаться в плену. Мой зверь сомневался, решив на этот раз отступить. Впереди было достаточно шансов и возможностей.
Я сдернула одеяло, не обращая внимания на несколько капель крови на нем, и завернулась как в кокон, подойдя к окну. Меня не волновало количество этажей, только солнечный свет. Лишь он был опасен.
Мужчина уже вошел в квартиру, что-то говоря женщине. Время настало. Промедление подобно смерти. Я распахнула окно, чувствуя, как оранжево-лиловый свет проник в комнату, а затем встала на подоконник. Слой ткани защищал от острых лучей, но сердце все равно забилось чаще от такой близости солнца. Мой взгляд скользнул вниз, но страха не было, только странное умиротворение. Голоса стали ближе, приближаясь. Шаг. Полет.
Я знала, что солнце уже скрылось за горизонтом. Страх прошел, оставляя в теле звенящее возбуждение, ожидание стало невыносимым. Подвал оказался сырым и мрачным, еще хуже моей прежней комнаты, но здесь не было сомнений, что солнце меня не получит. Я слышала, как на бетонный пол капает вода, как шебаршиться крысы, так близко, что мои нервы звенели натянутой струной. Склеп, вот что это напоминало.
Мне надоел этот запах сырости, словно удушливый газ, проникший в легкие. Я встала, собираясь выйти из убежища в ночную прохладу, когда услышала голоса. Пьяные, бессвязные, но такие громкие, что их эхо несколько раз отскочило от мрачных стен. Двое парней и девушка, молодые, полные свежей горячей крови. Они сами шли ко мне, жалкие овцы.
Девушка плакала, противясь каждому движению, цепляясь носками туфель за рыхлую сырую землю. Двое других тащили ее под руки, над чем-то громко смеясь. Я же спряталась в тени, выжидая. Они бросили ее на пол, закрыв за собою подвальную дверь и щелкнув хлипкий выключатель, освещая помещение слабым оранжевым светом от маленькой лампочки, раскачивающейся на белом проводе под низким потолком.
Один из парней пнул девушку ногой в живот, отчего она свернулась в клубок, застонав. Никто не мог нас услышать, они знали, куда прийти, чтобы поразвлечься. Мне не нравился запах алкоголя, исходивший от них, но выбирать не приходилось. Голод стал невыносимым, холодные липкие щупальца сдавили горло, не позволяя сделать ни вздоха.
Я ступила вперед, перехватив парня, оказавшегося ближе всего к тени. Он даже не успел отреагировать, как оказался в одном из узких подвальных коридоров, полностью в моей власти. Я видела, как открылся его рот, но тишину всколыхнул лишь приглушенный хрип, переросший в громкое бульканье. Мои клыки погрузились в теплую шею, словно разрезав бумагу. Рот наполнился кровью, напитком, обжигающим нёбо. Я снова и снова вгрызалась в его горло, делая глубокие жадные глотки. Воздух пропитался этим сладким металлическим ароматом, смешавшись со странным едва ощутимым запахом затхлости — жизнь медленно уходила из этого тела, оставляя на моих руках остывающий труп. Кровь потеряла свою силу, медленно остывая и становясь лишь темной безвкусной жидкостью. Последний слабый стук и сердце вовсе остановилось, как мотор, израсходовавший весь бензин.
Я зарычала от обиды, отбрасывая в сторону безвольный манекен. Этого было мало. На языке до сих пор оставался островатый привкус, заставивший меня лишний раз облизать клыки. Кровь окрасила пальцы, словно на них были короткие бордовые перчатки. Я слизнула ее, но быстро выплюнула — она оказалась совершенно холодной.
— Кос, ты где? — голос разбавлялся сдавленным хихиканьем.
Я поднялась на ноги и медленно вышла из своего убежища, направившись в круг света. Оставшийся парень склонился над девушкой, придавив ее к земле. Его голый зад белел посреди грязной комнаты, двигаясь в быстром ритме. Юная жертва уже не плакала и не кричала, лишь нервно глотая слезы.
Я встала за его спиной, и моя тень легла на грязный пол черным вытянутым силуэтом. Сердце парня пропустило удар, и он замер, медленно поворачиваясь в мою сторону. Сначала по его прыщавому лицу скользнула ленивая улыбка, но я облизала красные от крови губы, и он помрачнел. Было забавно наблюдать, как в ужасе распахиваются глаза, в беззвучном крике открывается рот. Этому хватило времени на единственный короткий всхлип, прежде чем я схватила его за горло и утащила в тень. Он брыкался, пытаясь вырваться, но мои мышцы стали словно стальными. Его запястье хрустнуло под моими пальцами, как тонкая ветка. Я со звериным рычанием впилась в бледное горло, чувствуя, как на моем языке учащенно бьется его пульс. Сопротивление ослабло, тогда как кровь резкими толчками наполнила мой рот. Теперь мне хватало контроля, чтобы продлить удовольствие, а не убить его в течение пары секунд. Я больше не кусала его, довольствуясь крошечной ранкой. Это приносило покой несравнимый ни с чем, эйфорию, растекающуюся по телу до самых кончиков пальцев. С каждым глотком движения обретали легкость, свободу — горло больше не болело, а красная пелена стала рассеиваться, показывая мне истинный мир. Я парила в облаках, чувствуя невероятный прилив сил, резкий скачок адреналина вернул мыслям ясность.
Наконец мне удалось отстраниться, задыхаясь и из последних сил сглатывая тягучую жидкость. Я была сыта, точнее мой зверь, улегшийся на задворках сознания и урчащий от удовольствия. Оставалось только признать происходящее, которое ощетинилось, став совершенно неприступным.
Я закрыла глаза, пытаясь стереть из памяти события последних минут, часов. Кто управлял мной? Демон? Разве он заставил меня убить этих парней? Я прислушалась — девушка убежала, оставались только мертвецы. Самое страшное скрывалось в памяти — ни одна секунда не потерялась и не исказилась, служа ужасающим напоминанием, как мало осталось от прежней Милы.
Шатаясь, я поднялась на ноги, и, держась за стенку, вышла к слабому свету. Взгляд упал на мои руки, красные от крови и по щекам потекли слезы. Колени подогнулись, встречаясь с участком забетонированного пола, меня вырвало. Я одержимо пыталась избавиться от металлического привкуса во рту, сплевывая вновь и вновь, но он въелся в язык, раздражая вкусовые рецепторы.
Все было правдой, каждая деталь. Эти двое умерли по моей вине, и да, я пила их кровь, словно дорогое вино. Осознание произошедшего болезненно давило на разум, когда тот усиленно пытался придумать правдоподобную историю, но постоянно натыкался на опровержение. Мертвые парни не исчезали, а их остекленевшие глаза уставились в черный потолок, словно там они видели что-то прекрасное, гораздо интереснее земной жизни. Их кровь пропитала мою ночную рубашку, испачкала волосы и кожу. Их запах витал вокруг, став частью меня самой, обрекая всегда помнить своих жертв.
Я хотела вернуться домой, притвориться, что ничего не было. Темный секрет, погребенный в этом подвале. Но разве можно было что-то скрыть от родителей. Наверху меня ждал священник и отчитка, ему следовало понять, что его молитвы не работали. Моему зверю было плевать, его волновал только голод и единственный страх — погибнуть под солнечными лучами. Больше ничего. Все остальное должно было быть уничтожено. Даже сейчас я могла ощущать его, зияющую пустоту внутри, куда медленно утекала вся энергия. Однажды он вновь захочет крови и мне придется уступить.
Время стало течь по-иному, мне не составляло труда сидеть в одном и том же положении, согнувшись пополам на холодном бетонном полу. Но это морозное дыхание не проникало под мою кожу, держась на расстоянии, я чувствовала себя живой и здоровой, свободной, словно убийства не были на моей совести.
Мне оставалось только выжидать — ночь могла скрыть все преступления. Нужно было удостовериться, что дома все спокойно, прежде чем возвращаться. Я хотела знать, что они спят, что не увидят моего возвращения. Не заметят потеки крови на коже и одежде.
Ночь встретила меня свежей прохладой. Ее тишина приятно грела сердце, наполняя его умиротворенностью. Мир вокруг замер, словно поставленный на паузу — ни разговоров, ни шума машин, только звенящая пустота. Я взглянула наверх, окно гостиной едва горело желтоватым, кто-то включил настольную лампу. Моя же комната хранила темноту. Пара шагов к подъездной двери, но что-то внутри шепнуло, что мне больше не нужны эти лестницы. Зверь внутри пошевелился, потянувшись. Я могла перемещаться так, как сама того хотела.
Поверхность дома оказалась шершавой, и все еще излучало тепло, скопившееся после солнечного дня. Это было сродни полету, когда ветер бьется со всех стороной, а вокруг только бесконечное черное небо. Я старалась не думать о происходящем, чувствуя себя супергероем. Тело было ловким и сильным, каждое движение давалось на автомате, меня буквально несло все выше и выше. Навстречу звездной глади.
Только в паре окон на моем пути горел свет, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не прилипнуть к стеклу, наблюдая за жизнью внутри этих крошечных коробок. Я снова и снова повторяла себе, что могу контролировать зверя, что нужно вернуться домой, что родители знают, как все исправить. Оставалось только поверить в эту ложь.
Мое окно до сих пор было открыто, комната пуста. Я тихо спрыгнула с подоконника, ощущая под ногами мягкий ворс. Пара шагов от окна и стены резко надвинулись, уменьшив и так небольшое пространство. Клаустрофобия, но было нечто страшнее замкнутых пространств — сюда мог проникнуть солнечный свет — хлынуть в окно, просочиться в щель под дверью. Подвал и то казался мне приятней, безопасней, свободней. Я не знала чего бояться — оказаться погребенной заживо или сгореть на солнце. Ужас дневного света загонял меня под землю, где со мной оставался страх замкнутых пространств — какая ирония.
Я не слышала голосов, родители спали, словно меня и вовсе не существовало. Они прогнали демона из своего дома, а теперь заснули, больше не боясь монстра с клыками. Эта мысль больно кольнула сердце. Невзрачной тенью я скользнула в коридор, издалека заметив отца, развалившегося в кресле в гостиной. Он выглядел утомленным, но даже в таком состоянии никогда не засыпал в своем костюме. Мама улеглась в спальне, прямо поверх одеяла. Я взглянула на часы — был уже третий час ночи.
Вещи вокруг казались чужими, даже те, что принадлежали только мне. Ненужный мусор, сваленный по углам. Я медленно двигалась из комнаты в комнату, не понимая, зачем пришла. За помощью? Родители были слепы, погруженные в свои религиозные бредни, не понимая, что мир гораздо шире, а зло не исходит от демонов. Оно живет в нас самих, порой проявляясь в наших слабостях и эгоистичных поступках. Отец никогда не знал правды. Никто не знал.
Я зашла комнату братишки, наблюдая, как он спит, забавно выпятив губы. Ему снились сладкие сны. Они так заботились о нем, а меня забыли за несколько часов, отказались от дочери, увидев в ней демона, отдали церкви для своих экспериментов. Мои руки сжались в кулаки, но я не могла понять причину своей злости. Откуда пришли эти мысли? Откуда эта волна жара, покалывающая кожу? Зверь, теперь он говорил от моего имени.
Они позабыли обо мне, даже не пытаясь искать. Как такое возможно? В душе я надеялась, что смогу вернуться, что родители примут меня, сумеют притвориться, что ничего не случилось. Мой взгляд скользнул по грязной ночной сорочке, раскрашенной красными разводами. И на что я только надеялась? На прощение? Они не были на это способны. Убийство, что могло оказаться страшнее этого греха?
Я больше не принадлежала хлипким стенам, словно стала слишком грязной для них. Их спокойное дыхание нервировало, хотелось закричать, чтобы вернуть их к жизни, ко мне. Они могли спокойно спать, зная, что со мной происходит? Жалкие существа. Бочонки с кровью.
От этой мысли я отшатнулась назад, врезавшись спиной в стену. По комнате прошла легкая вибрация. Братишка дернулся во сне и открыл глаза, всматриваясь в полумрак. Увидев меня, он улыбнулся, мило хлопая глазками.
— Мила, — звонкий голос совсем обездвижил меня. Я не знала, как поступить, словно потерявшись в пространстве. Мальчик помнил меня, и в его взгляде не скользило отвращение или страх. Он до сих пор видел во мне свою семью.
Я подошла ближе к его кровати, проводя бледной рукой по пухлой щечке. Воздух вокруг завибрировал. Запах детской присыпки не мог обмануть меня, в нос ударил тонкий аромат крови. Я с ужасом наблюдала, как размеренно бьется на его шеи жилка. Клыки удлинились, заставив меня сглотнуть. Голод, он и не думал отступать, лишь на миг вернув мне рассудок, а теперь с новой силой заявил о себе. Но теперь передо мной был мой брат, малыш, за которым я ухаживала с самого рождения.
— Глаза, — улыбка исчезла с его лица, а губы скривились, словно он собирался расплакаться.
Я резко отвернулась, отступая в тень. Все изменилось. Что осталось от Милы? Ничего, даже ее взгляд стал чужим. Антоша настороженно наблюдал за мной, вцепившись ручками в одеяло. Я была опасна.
— Папа, — малыш захныкал, отползая к спинке кровати. — Пап.
Я зарычала на него, показывая клыки, отчего ребенок разрыдался в голос, так громко, словно заработала пожарная сигнализация. Раздались тяжелые шаги, и мне пришлось отступить за дверь. В комнате вспыхнул свет, и я зажмурилась, чувствуя, как он опалил сетчатку. Вошедший не заметил меня, сразу бросившись к ребенку, и только спустя пару мучительно долгих секунд обернулся, застыв восковой фигурой.
— Мила, — в его голосе слышалось узнавание. — Не подходи.
Напустив волосы на лицо, я все-таки сумела взглянуть на него. Ужас, первобытный страх сковал отца, словно он смотрел в адскую бездну. Его рука потянулась к тумбочке, схватив детский ночник.
— Папа, — прошептала я, делая шаг ему на встречу, но он тут же замахнулся, целясь мне в голову. Из моего горла донеслось рычание, зверь воспринял его как угрозу. Мой родной отец пытался ударить меня! — Папа, это я.
— Нет, ты демон. Оставь в покое мою семью. Изыди! — Ночник полетел в мою сторону, но мне удалось увернуться.
Я зашипела и кинулась на него, хватая за горло и отбрасывая в противоположную сторону. Он ударился о стену, задев детский столик, с шумом упав на пол. Из его виска медленной струйкой заскользила кровь.
Позади стояла мама, мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать о ее присутствии. Сердце женщины ускорилось, отбивая безумный ритм. Она видела все. Все до последнего. Я обернулась, и мой взгляд заставил ее дернуться в сторону, спотыкаясь, отступить в гостиную.
— Мама, — мой голос звенел, словно и вовсе не принадлежал мне.
— Не подходи. — Её глаза расширились в ужасе, а нижняя губа подрагивала от страха. — Не подходи. — Оставь мою семью. Прошу, не трогай малыша. Только не его.
— Мама.
— Не говори как наша дочь, демон! — Отец поднялся на ноги, вновь кинувшись на меня, но я просто толкнула его, отчего он вновь приземлился на столик, в этот раз разломав его. Мужчина затих.
Я прошла вперед, наблюдая, как мама упала на пол, на корточках отползая за кресло. Это конец. Они отреклись от меня. У меня больше не было дома. Они предали меня, оставив совершенно одну. Зверь в душе ликовал, нервно топчась на месте. Он хотел разрушения, уничтожить все, сжечь все мосты. Я скользнула в свою комнату, захватив со столика дневник и ручка, а потом вскочила на подоконник. Никто не пошевелился, не пытаясь остановить меня или задержать. Здесь жили чужие люди, которых я никогда не знала. Мать, отец, брат, просто пустые слова, ярлыки, которые мы привыкли клеить друг на друга. У меня не было никого. Только ночь и голод. Зверь не бросит меня. Я спрыгнула вниз.
Прошли сутки, как я сидела в какой-то каморке, расположенной под самой крышей одного из жилых домов. Единственное крошечное круглое окошко еще давно забили фанерой, и я не боялась солнечных лучей.
Дневник на моих коленях был уже исписан практически до самого конца. Финальный отчет. Я хотела разобраться, что произошло, как мой мир скатился до этого, в итоге вспоминая каждую минуту, выкладывая из кирпичей узкую дорогу из настоящего в прошлое.
До рассвета оставалось всего несколько часов, и я торопилась, стараясь дописать последние строчки. Пытаясь найти во всем хоть какой-то смысл, но размышлять становилось все сложнее — голод с каждой минутой становился сильнее, отнимая контроль надо мной. Я знала к чему все идет — к убийствам. Зверь бушевал внутри, царапаясь, рыча, терзая мою душу, ему не хотелось прятаться, тем более, когда этажом ниже кипела жизнь.
Мое тело менялось, медленно, практически незаметно. Я знала, что сердце постепенно замедляет свой ритм, отсчитывая последние удары, прежде чем стать бесполезным куском плоти. Мне больше не нужен был сон, я не чувствовала усталости, не откладывая шариковую ручку уже сутки. Казалось, легкие тоже работали только по привычке, но я не решалась прекратить дышать, боясь признать, что превращаюсь в мертвеца. Сверхчувствительный слух и обоняние сводили с ума, заставляя ненавидеть городскую суету. Мне хотелось прекратить все разом, уничтожить всех до единого. Я не знала, откуда взялась эта ярость, но теперь она стала моею неотъемлемой частью, сопровождая каждую мысль. От меня оставалось все меньше. Казалось, как только воспоминания попадали в дневник, тот тут же стирались из моей головы, заменяясь ужасными дикими образами.
Я сопротивлялась из последних сил, стараясь отыскать себя в этом безумии. Глупую девочку, решившую сходить с подругами в клуб. Я не винила своего незнакомца, а в чем-то понимала его. Точно такой же зверь безумствовал и в его теле, мы были их рабами, марионетками на ниточках. Я чувствовала прошлой ночью. Он долго стоял в тени густых деревьев, наблюдая за чердаком. Ожидая меня. Я не спустилась, не знаю почему. Пару раз возвращалось сожаление, что ему так и не удалось завершить задуманное и просто убить меня той ночью. В смерти была своя гуманность.
Больнее всего было писать о родителях. Желание вернуться к ним так и не покинуло меня, крепнув с каждой минутой одиночества, но контроля хватало, чтобы терпеть, вцепившись в ручку и старательно выводя ровные строчки. Странно было жаться в комок, скрываясь от дневного света и шума, когда снаружи все еще продолжалась прежняя жизнь. Ничего не изменилось, кроме меня самой. Даже родители делали вид, что ничего не произошло, что уж говорить об окружающих.
Так, наверное, выглядит смерть. Я была мертва для мира, а он и не думал оплакивать меня, приписав в ряды чудовищ. Моя жизнь не была идеальна, но разве кто-то заслуживает подобного? Никто не позволил мне выбирать. Ни тот незнакомец, ни родители, ни мой зверь. Путь, составленный ошибками, пропитанный страхом и сомнениями, ведущий в никуда. Именно так я и плыла по течению все прошедшее время. Впереди был водопад. Бездна.
Финальный отчет подошел к концу. Я закрыла книгу, все еще продолжая прокручивать в голове последние события. Ночной воздух слегка взбодрил меня, показавшись глотком чистой прохладной воды, после долгих скитаний в пустыне. Небо уже не казалось таким темным, постепенно выцветая до черно-фиолетового, звезды одна за другой растворялись, исчезая с ровного шелкового полотна. Зверь нервно заерзал, рыча, прекрасно понимая, что я задумывала. Было приятно впервые за все время управлять им, наблюдать, как он стонет и мечется в своей клетке.
Внизу стоял Он, черная тень, сливающаяся с предрассветными сумерками. Ему хотелось, чтобы я сделала первый шаг, но мне не хватает мужества. А может, желания. Вновь подчиниться? Неужели право выбора — только обман, которым мы себя тешим, стараясь сделать жизнь сносной? Жизнь и смерть — даже они нам не подвластны. Мне суждено стать чудовищем, обреченным на вечную пустоту. Как и Он. Разве таким должен быть финал?
Бросив прощальный взгляд, Он уходит, просто исчезает, оставаясь лишь вспоминанием. В этом жесте мелькает разочарование, мне не хочется думать об этом. Я становлюсь на карниз, чувствуя, как усилился ветер. Внизу медленно гаснут огни, растворяясь вместе с ночным покоем.
Небо светлеет, заставляя зверя рычать в отчаянии, метаться, пытаясь вырваться на свободу. Но снаружи я спокойна, словно старинная скульптура на крыше здания. Ни страха, ни тревог, ни сожалений. Есть только чувство нетерпения, звенящее внутри. Странное превосходство над зверем, скулящим как крошечный щенок
Восток расцветает, словно экзотический цветок, распустивший свои огненно-кровавые лепестки. Я смотрю на это чудо, хотя глаза режет от нестерпимой боли. Сердце замирает от страха, переливающегося через край и затапливающего мое тело. Все внутри кричит, умоляя бежать в укрытие, скрыться от жарких лучей. Мне удается остаться на месте и даже не отступить, когда солнечный луч медленно заскользит в моем направлении. Он движется одновременно быстро и медленно, пугая, но и заставляя дрожать в нетерпении.
Мой последний рассвет прекрасен. Странно, что я никогда не ценила новый день, полагая, что он наступит вне зависимости от моего желания. Жаркая волна касается моей кожи, вначале согревая, а потом въедаясь в нее изголодавшимся животным.
Я слышу рев своего зверя, смеясь в голос, забывая о внезапно вспыхнувшей боли. Огонь очищает меня, иссушая слезы, без следа стирая все, что осталось от девочки Милы. Клуб, больница, отчитка, подвал, прощание с домом. Путь ясен. Огонь не оставит ничего, даже пепел развеется по ветру, смешавшись с городской пылью. Я хотела именно этого, исчезнуть, раствориться без остатка, стереть все ошибки.
Тело дрожит, охваченное пламенем, а перед глазами мелькают обрывки воспоминаний — мой день рождения, первый урок в школе, выпускной. Они также плавятся в огне, подобно глянцевым фотоснимкам, только распаляя его.
Боль достигла своего пика, замещая меня, убирая последние выжившие эмоции. Только невыносимый жар и чувство абсолютной свободы. Я была этим пламенем, ослепительно-ярким факелом, уничтожающим последние участки ночного мрака. Прогоняя темноту внутри меня.
Ночь еще вернется, а я уже нет.
Мир окрасился желтоватым теплом, возвращающим ему прежние краски. Сильный ветер, колышущий деревья, мягко скользнул в открытое окно, подняв к потолку разбросанные на столе листки бумаги. Женщина в кресле шевельнулась, выныривая из своей туманной дремы. Она медленно поднялась, переступая через разбросанные по полу вещи, и подошла к проему, взглянув на загорающийся в небе рассвет. Ее взгляд скользил по спокойной сонной улице, пытаясь уловить причину своей внезапной тревоги, но ничего не находил.
Женщина тяжело вздохнула, а затем закрыла окно, отворачиваясь. Осознав, что уснуть ей сегодня так и не удастся, она начала наводить порядок в комнате, убирая вещи, которые уже никому больше не понадобятся. Вещи, ставшие лишь пугающим воспоминанием о том, что не удалось спасти.