Это был цейтнот. Во всяком случае, для меня. После обеда у нас урок рисования на пленэре, а я отстал от остальных и теперь опаздывал. Выйдя из метро в районе Сканстуль, я ввинтился в людской поток.

Как обычно, я бросил взгляд на витрину рыбного магазина. Рекламировали свежее мясо акулы катран, и, переходя дорогу, я задумался о том, как его готовят: варят или жарят.

Я очнулся от своих мыслей, когда два парня в кабриолете «Пежо 204» посигналили мне. Я устремился к тротуару. Под мышкой я держал большую папку с эскизами и рисунками, которые нужно было доделать дома.

Помню, я подумал, что вот уже и лето на носу. Первый раз в этом году я увидел кабриолет. Был теплый апрельский день, над Сёдером[1] светило бледное, почти серебристое солнце.

Может, из-за этих мыслей о лете я ничего не замечал вокруг себя. Меня уже переполняли планы и легкое беспокойство.

Внезапно ногу пронзила острая боль. Затем я растянулся на тротуаре во весь рост. Вокруг легкомысленно порхал целый сонм белых ангелочков.

Я стоял на четвереньках и глупо озирался. Правая нога ужасно болела. Ангелочками оказались листы из моей папки, ветер кружил их над Гётагатан. На тротуаре лежала гора библиотечных книг. В чувство меня привела девушка, сидевшая передо мной в инвалидной коляске. Она была вне себя от гнева.

— Смотри себе под ноги! — прошипела она.

Люди останавливались и неуклюже пытались поймать разлетавшиеся листы. Я ползал по тротуару на коленках и собирал книги. Безусловно, это была моя вина. Должно быть, я налетел прямо на коляску, запрыгивая на тротуар. Со стороны могло показаться, будто я столкнулся с автобусом передвижной библиотеки. Наконец я поднялся на ноги.

— Слушай, мне ужасно жаль, — сказал я и протянул девушке стопку книг.

Она посмотрела на меня печальным взглядом, и я понял, кто передо мной.

— Мари-Лу! — воскликнул я.

Она выглядела весьма элегантно. Кончики длинных каштановых волос ровно подстрижены. Совершенно другой человек. Мари-Лу не узнала меня. Я видел, что ей трудно вспомнить, кто я такой.

— Адам! — воскликнул я. — Это же я, Адам из деревни!

Наконец она, кажется, вспомнила меня и сказала:

— Здорово, что мы встретились.

— Я давно собирался позвонить тебе.

Я не стал ей объяснять, почему до сих пор не сделал этого.

Рядом затормозил автомобиль. Мои рисунки вызвали настоящий хаос на проезжей части.

— Собирай скорее, иначе их сдует на Рингвэген, — сказала Мари-Лу.

Припадая на правую ногу, я побежал по улице. Было больно. Большая часть листов лежала в сточной канаве. Один за другим я выудил их оттуда. Несколько мальчишек помогали мне. Хромая, я вернулся к Мари-Лу. Она следила за мной взглядом.

Прохожие случайно толкали нас, торопясь пробиться вперед. Мари-Лу нерешительно взглянула на меня, словно спрашивая, что нам делать дальше. Я рассматривал книги, в беспорядке лежавшие у нее на коленях.

— Давай зайдем туда, — сказал я и кивнул в сторону «Макдоналдса».

Коляска Мари-Лу направилась ко входу. Я попытался идти рядом с ней, но мешал поток людей, выходивших из кафе, и я пошел впереди. Мы расположились у окна. Она вытирала книги салфеткой. Две черные галки сидели на тротуаре. Птицы уставились на нас цепким взглядом. Мне захотелось нарисовать их, но сейчас было неудобно.

Вместо этого я принялся рассматривать Мари-Лу. Вглядывался в мелкие детали ее облика, которые упустил раньше: зеленая кожаная сумка фирмы «Малберри», синий шелковый шарф, элегантно повязанный под воротник светлого пальто. Она была похожа на юную стюардессу. Настоящая аристократка. Хотя я давно знал ее и был в курсе, что это вовсе не так.

— Как твоя голова, все так же кружится? — спросила она, аккуратно положив на колени последнюю книгу.

— Даже чаще, чем раньше, — сказал я и рассмеялся.

Она задумчиво посмотрела на меня, словно пытаясь себе что-то уяснить.

— Ты изменился.

— Не так сильно, как ты, — ответил я.

Я не знал, как продолжить разговор. Она тоже. Мы стояли и молчали. Тогда я решил рассказать о своих планах:

— Я поеду за город на все лето и буду жить в нашем доме один. Свежий воздух и все такое.

— Правда? — удивилась она.

— Конечно. Я и так здесь почти всегда один, у папы вечно какая-нибудь работа. Сам о себе забочусь, ну и о папе, когда он дома.

Мы опять замолчали.

— А ты приезжай ко мне! — предложил я. — Я как раз собирался позвонить тебе и поболтать об этом.

— Не уверена, что захочу снова поехать туда.

— Все равно, имей в виду.

Она кивнула.

— Ты живешь здесь, в Сёдере? — спросил я, удивившись про себя, что не видел ее раньше.

Она покачала головой:

— Нет, мы с подругой договорились встретиться здесь неподалеку. Ее зовут Мона. Мы поем в хоре в церкви Святой Софии. Но я слишком рано приехала.

— Там похоронили мою бабушку, — сказал я.

Она открыла зеленую кожаную сумку, достала маленький золотистый листок и протянула его мне.

Я уставился на него — визитная карточка. Мари-Лу Арвнелль. Адрес в районе Остермальма: Сибиллегатан 13. Номер телефона.

— Твоя мама вышла замуж?

Мари-Лу кивнула.

— А твой отец все так же живет на хуторе?

Она снова кивнула. Я подумал о том, сколько же ей пришлось пережить. Сколько времени прошло? Неужели три года? Да, точно. Если я в чем и уверен, то именно в этом — летом будет три года.

— А как дела с этим? — спросил я и едва заметно кивнул на коляску.

Она пожала плечами и ответила небрежным тоном:

— Всё в порядке. Начинаю привыкать. Когда мы сюда переехали, я всем говорила, что упала с Эйфелевой башни. Чтобы в школе меня оставили в покое. Мона говорит, что со мной было чертовски трудно, — усмехнулась она и повторила:

— Но сейчас всё в порядке. Ничего особенного.

Я подумал, что это не так. Посмотрел на часы и понял, что мне пора. Сегодня среда. Моя команда юниоров по флорболу[2] должна вот-вот закончить игру. Мне нужно зайти в «Метро» купить чипсы и ящик лимонада, а еще успеть приготовить папе что-нибудь съедобное. Он должен вернуться домой из Аммана.

Мы познакомились благодаря моему папе. Он общался с родителями Мари-Лу. Полагаю, что он и ее мама поддерживали контакт даже после того, как они переехали.

— Сегодня вечером папа возвращается из Иордании, — сказал я.

— Он все так же много путешествует?

— Даже еще больше.

Я сунул золотистую визитку в карман джинсов и попрощался с Мари-Лу.

— И все же, подумай, — сказал я напоследок.

— Не могу обещать, — ответила она.

— Я тебе позвоню.

Я позвонил через несколько дней, в субботу. Мари-Лу смотрела телевизор. Мы немного поболтали. Я понял по ее голосу, что теперь она окончательно вспомнила меня. Она сказала, что разговаривала обо мне с мамой и та передала привет моему отцу.

Еще она сказала, что это странно, что мы так вот столкнулись. Я ответил, что такое происходит со мной постоянно.

Я продолжал звонить. Иногда попадал на автоответчик и тогда клал трубку. Она никогда не звонила первой. Бывало, ее голос звучал раздраженно и расстроенно. В таких случаях мы разговаривали совсем недолго.

Я спросил, что она думает о моем предложении. Она ответила, что еще не знает. Но мне показалось, что она все уже решила.

Рано утром меня будят крики серебристых чаек. Я лежу под красным одеялом и слушаю их. Издалека доносится приглушенный рокот рыбацкого катера, и мне кажется, что его мотор стучит, словно встревоженное сердце, быстро и тяжело, по сравнению со спокойным дыханием озера. Я пытаюсь дышать в такт волнам. Тихо, сердечко, успокойся. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и выдыхаю. Так же, как волны.

Снова засыпаю.

Солнечно, небо ясное, так я запишу в дневнике. Позже, когда проснусь. «Солнечно, небо ясное. Температура +19 °C, ветер слабый, юго-западный».

Я ставлю кастрюлю с водой для чая на плиту, ногой распахиваю дверь, выхожу из дома и мочусь на высокие цветы иван-чая, украшающие торец дома. Солнце припекает шею. Утро. Я, прищурясь, смотрю на море. Самка большого крохаля[3] скользит по воде прочь от мостков, за ней цепочкой тянутся пушистые птенцы. Птица бросает на меня взгляд. Я насчитываю шестерых малышей, но вскоре замечаю еще одного, отставшего, плывущего слегка поодаль. «Поторопись, кроха», — шепчу я.

Я возвращаюсь в дом. Вода уже кипит, я быстро снимаю кастрюльку с плиты и бросаю в нее пакетик чая. Отрезаю от батона три ломтика и намазываю их плавленым сыром без масла.

Выхожу на улицу и сажусь на деревянную лавочку перед домом. В воздухе пахнет лесом. Несколько парусных лодок неуклюже пытаются поймать слабый ветерок. Таковы теперь мои будни: ветер и волны.

По траве пробегает трясогузка, я бросаю ей несколько кусочков хлеба, но она в два приема перелетает к берегу.

Я слышу звук, похожий на сдавленный смех, и поднимаюсь. Потягиваюсь всем сонным телом и иду к автофургону, чтобы покормить Сив и Рут. Из деревянной бочки в пристройке я беру пару горстей зерна.

— Цыпа-цыпа-цыпа! — подзываю я их.

Сив и Рут выскакивают через заднюю дверь фургона. Они раздраженно кудахчут, и я бросаю им зерна через сетку, которой огорожен старый автомобиль. Птицы жадно набрасываются на корм.

— Ну, вы неслись сегодня? — спрашиваю я. Но у них нет времени на болтовню, поэтому я открываю сетчатую дверцу и захожу на птичий двор. Сив бросается назад и недоверчиво смотрит на меня, но видя, что Рут не обращает на меня внимания, тоже возвращается к своему запоздавшему завтраку. Я проверяю, достаточно ли воды в автоматической поилке.

Открываю переднюю дверь автофургона и, к своей радости, нахожу на пассажирском сиденье коричневое яйцо. Оно еще теплое, и я осторожно кладу его в карман.

— Славные девочки, — говорю я, осторожно закрываю дверь и пячусь прочь с птичьего двора.

«Первое яйцо», — запишу я в дневнике. Я иду в кладовку и кладу его в большую деревянную решетку для яиц. Одно яйцо как-то сиротливо смотрится в решетке на тридцать штук. Но Сив и Рут нужно время, чтобы привыкнуть ко мне. Всем нужно время. Особенно мне.

Я беру с собой альбом для эскизов и неторопливо иду в хвойный лес. Это настоящий зачарованный лес с елями, чей возраст достигает нескольких сотен лет, а стволы — толщиной в несколько обхватов. Еще там есть солнечные прогалины и сырые болота, кажущиеся белыми от «заячьих лапок». Я усаживаюсь на траву, скрестив ноги, и начинаю рисовать лютики, имеющие довольно забавный вид. Цветы выглядят потрепанными, неполными. У некоторых — пять желтых лепестков, а у других вообще нет. Мне известно, что такое впечатление незавершенности характерно для вида «лютик золотистый». Под рисунком я подписываю его латинское название: Ranunculus auricomus, 14 июня.

Позже на лесной лужайке я нахожу белые цветы. Они так густо устилают землю, что образуют узор, как на лоскутном коврике. Повсюду сияют белые цветочки с зелеными трехдольными листьями. Я с радостью узнаю в них лесную землянику. Подумать только, неужели она еще цветет?

Записываю в дневнике: «В лесу Йона Бауэра полно земляники».

Вечером я сижу у окна за большим столом и наблюдаю, как озеро успокаивается после очередного дня с его лодками и чайками. Когда темнеет, я выхожу из дома и закрываю заднюю дверь фургона-курятника. Ветер сменился на юго-восточный, Он немного усиливается и доносит до меня шепот елей из леса.

— Спокойной ночи, девочки, — кричу я Сив и Рут, но не получаю ответа.

Какое-то время я стою, притаившись, и слушаю тихое сопение, доносящееся из темноты курятника. Затем возвращаюсь в дом.

Закрываю дверь избушки и, немного подумав, запираю ее на ключ. Не спрашивайте почему. Просто я — городской житель, не привыкший к уединенной жизни.

Я просыпаюсь посреди ночи. Не знаю, долго ли я проспал. По крыше барабанит дождь, и сначала мне кажется, что это он разбудил меня. Но вскоре я слышу какой-то глухой звук. Он доносится снаружи. Откуда-то поблизости.

Я беспокоюсь о Сив и Рут, потому что в лесу живут лисы, но звук идет не с птичьего двора.

Некоторое время я лежу тихо и прислушиваюсь. Мое сердце снова колотится как лодочный мотор, быстро и глухо.

Я сажусь в кровати. Тут раздается: ба-бах! Я пытаюсь выглянуть в окно. Там сплошная темнота. Мне даже не удается разглядеть, где заканчивается земля и начинается озеро.

В это самое мгновение черную ночь раскалывает длинная белая трещина, словно кто-то расстегивает светящуюся «молнию» от небес до самой поверхности озера. В сильной вспышке света я вижу все, что недавно было скрыто мраком: лодку у мостков, пустынный песчаный берег, высокий силуэт леса, автофургон, переделанный под курятник.

Я задерживаю дыхание. Успеваю сосчитать до трех. И снова: ба-бах!

Я ложусь и съеживаюсь. С головой укрываюсь красным одеялом. В детстве я боялся грозы. Но теперь я уже не ребенок.

Когда я был маленьким, мы с папой и Бритт Бёрьессон жили в этом домике.

Мы чудесно проводили здесь лето, пока не появлялась эта Бритт. Целыми днями я бегал и купался, как и все обычные мальчишки. Я обожал купаться. «Если будешь так долго сидеть в воде, у тебя между пальцев вырастут перепонки», обычно говорила Бритт и хохотала во все горло.

Сначала я верил ее словам. Маленькие дети такие доверчивые. Однажды она крепко схватила меня за руку и потащила по мосткам к воде. Там она заставила меня прыгнуть, а сама кричала, чтобы я плыл к берегу, используя свои перепонки. Потом она спрыгнула с мостков на берег, стояла там и смеялась, пока я барахтался и кричал, что сейчас утону. Позже я понял, что Бритт ничего не смыслит в воспитании детей.

Наверное из-за того случая я так никогда и не научился плавать. У меня появилась своеобразная водобоязнь. Я стоял на мелкоте как столб. Ко мне можно было пришвартовать лодку.

Позже я увлекся рыбалкой. Нашел место, где крохотная речушка с коричневой болотной водой впадала в озеро. В устье этой речки я ловил темно-зеленых, почти черных окуней.

Бритт всегда удивлялась, откуда я их беру. «Это очень далеко. За Норденом. На самом дальнем мысе», — объяснял я. Для меня это было где-то почти на краю света. Ничего дальше я не мог себе представить. Не знаю, бывала ли она когда-нибудь там.

По вечерам я лежал в постели и слушал, как надвигается гроза, а Бритт потягивала игристое вино и смеялась свои противным смехом, похожим на крик чайки.

Я думал: «Вот начинается гроза». Но молний долго не было. Лишь грохотало и грохотало.

Никогда не думал, что смех может звучать неприятно. Что он может портить настроение. Говорят, что глаза — зеркало души. Возможно, и смех тоже. Но я понял это не раньше, чем мы с Бритт Бёрьессон свели счеты.

Утром небо чистое, словно вымытое. Оно сияет бело-голубыми красками. Я проспал долго, слишком долго, но винил во всем ночное ненастье.

Я ставлю на плиту кастрюлю с водой, выхожу и мочусь на цветы иван-чая, а после бреду к автофургону.

Похоже, Сив и Рут тоже провели беспокойную ночь. Я подманиваю их, и они нехотя, покачиваясь, идут ко мне, останавливаются у задней двери, но не соскакивают вниз, пока я не бросаю им две горсти зерна.

Я не нахожу ни единого яйца. Ясно, что куры не в настроении после такой ночи.

Вернувшись в дом, снимаю с плиты кастрюльку и бросаю в нее чайный пакетик. Отрезаю два куска батона и намазываю их икрой. Наливаю чай в чашку и замечаю, что вода ледяная. Ничего не понимаю. Брызгаю несколько капель на конфорку электроплиты. Она тоже холодная. Щелкаю выключателем лампы — не горит. Электричество отключили. Интересно, у нас вылетели пробки или причина в щитке на другой стороне бухты?

«Температура +13 °C, небо ясное, ветер северо-восточный, умеренный. После ночной грозы нет электричества», — пишу я.

Около полудня погода налаживается, и, когда я сижу на мостках, сквозь тучи внезапно пробивается солнце. Я снимаю свитер и позволяю своему бледному телу погреться.

Мне нравится здесь сидеть. Мостки построены на крупных угловатых каменных глыбах и мощных сваях, вбитых в дно. Сверху прибиты широкие половые доски, черные от смолы и белые от помета чаек. Здесь мог бы пришвартоваться даже теплоход, курсирующий по каналам. Бывало, папа шутил по этому поводу: «Однажды утром к нам причалит „Диана“[4] или „Йуно“». Но кроме одиноких лодок дачников, ищущих причал в неожиданное ненастье, здесь не встретишь суденышка крупнее, чем черная шлюпка Бритт.

Прищурившись, я смотрю на озеро и быстро делаю набросок. Мягкими карандашными линиями обозначаю бухту, глубоко врезающуюся в сушу и окруженную двумя длинными зелеными рукавами. На одном из них сижу я. Это мой полуостров. Здесь лишь древний лес, прогалины и болото. И здесь стоит наша избушка.

Другой полуостров — напротив — более открытый и светлый. Там расположен хутор Норден, и пшеничные поля, словно светло-желтые одеяла для пикника, виднеются между извилистыми грунтовыми дорогами.

Я перевожу взгляд на озеро и пытаюсь разглядеть контуры небольших островков, словно ставших на якорь кораблей. Ближайший островок по форме напоминает кита. Это Юнгфрун. Он совершенно гол — лишь камни, скалы и гора; там гнездятся тысячи чаек.

Другой островок похож на каравай. Это Фьюк. Конечно же, есть еще множество других островков, но их отсюда не видно. Своими концами они наползают друг на друга. В народе говорят, что никогда не знаешь, где в следующий раз окажется этот Фьюк. Иногда он, словно мираж, маячит на горизонте, поднимаясь на несколько метров над водой.

Я видел эти островки, когда был маленьким. Я мечтал о них. Представлял, что отправляюсь туда и исследую их. Но моя нога так ни разу и не ступила на их берега. Мореходы из нас с отцом никудышные.

Я рассматриваю свои грубые эскизы, но не чувствую удовлетворения. Много раз я пробовал рисовать острова. Но они словно избегают меня. В них есть что-то неуловимое, что-то невыразимое словами. Это невозможно нарисовать.

Это состояние всегда манило меня, я пытался уловить невидимое и перенести на бумагу. Настроение, чувства и все такое. Иногда художники упоминают особое освещение, за которым они охотятся. А я охочусь за тем, что невидимо. Хочу научиться рисовать то, что нельзя высказать словами. Я рассказал об этом Гунилле Фаландер на лекции по изобразительному искусству. «Молодец, Адам. Нужно стремиться к звездам», — похвалила меня она.

В пристройке я нахожу рыбацкую сеть. Тот, кто пользовался ей последним, должно быть, очень спешил — сеть лежит в большом пластиковом тазу, брошенная кое-как, словно ее только что вытащили из воды. Вся спутанная, нечищеная и непочиненная. Если не знаешь, что это рыбацкая сеть, никогда не догадаешься.

Я с сомнением смотрю на нее, но все же беру таз и выношу его во двор. Ставлю около веранды и после долгих поисков нахожу свободный конец и приступаю к утомительной работе.

Прикрепляю конец сети на гвоздь в веранде и растягиваю ее к площадке для сушки белья перед одичавшими кустами вишни. Там я разворачиваюсь и иду назад к дому. Сеть находится в плачевном состоянии. Длинные ряды ячеек похожи на перекрученные веревки. А те участки, которые мне удается распутать и развернуть, такие дырявые, что я не могу удержаться от смеха. Но я уверен, что смогу их починить. На это потребуется уйма времени. Однако стоит попробовать. Все получится, если действительно этого хочешь.

Вечером на меня нападает зверский голод, и я вспоминаю, что не ел с самого утра. В доме горит лампа, значит электричество снова дали. Я иду в просторную кладовую и взглядом изучаю ряды консервных банок. Выбираю одну из них, с белой фасолью. Ставлю на конфорку старую сковородку с высоким бортиком, нарезаю маленькими кубиками пол-упаковки бекона. Открываю консервным ножом жестяную банку. Когда кусочки бекона уже достаточно поджарились, добавляю фасоль и оставляю булькать на плите на несколько минут.

Я ем прямо со сковородки, сидя на мостках. Солнце клонится к западу и находится почти между Юнгфруном и Фьюком. Холодает, я натягиваю свитер.

Поев, я ложусь на живот, окунаю тарелку в чистую холодную воду и одной рукой мою ее. Стайка окуней испуганно прыскает в разные стороны.

— Не бойтесь, — шепчу я. — Это всего лишь я, Адам.

Через некоторое время окуни возвращаются и принимаются подъедать остатки моего ужина. Я все лежу и наблюдаю за зеленоватыми рыбками. Вскоре я замечаю, что смотрю не на них, а на другое изображение, колышущееся на зыбкой поверхности воды. На свое расплывчатое отражение. Отражение Адама О.

— Иди есть, Адам! — кричит из дома Бритт.

Ее голос звучит совсем не так, как у мамы. Это не обычное приглашение к столу. В голосе Бритт нет ни тени теплоты. Ее крик может означать что угодно. Она всегда разговаривает со мной таким тоном. «Адам, почисти зубы!», «Спокойной ночи, Адам!», «Адам, марш отсюда!».

Но вместо того, чтобы послушно отправиться домой, я бегу в другую сторону. Прямо в зачарованный лес. Густые кусты принимают меня в свои объятья и скрывают от Бритт Бёрьессон.

Когда темнеет, я возвращаюсь в дом и сажусь за длинный деревянный стол у окна. С глухим гудением о стекло бьется шмель, я поднимаюсь, чтобы выпустить его. Давным-давно кто-то оставил окно приоткрытым, и мне приходится изрядно потрудиться, чтобы поднять раму. С внешней стороны отваливается крупный кусок краски. Шмель вырывается на волю и тонет в густых сумерках.

Я снова закрываю окно, включаю лампу и иду за книгой о графических законах перспективы, которую мне настоятельно советовала прочесть за лето Гунилла Фаландер. И хотя кроме меня здесь никого нет, мне трудно сосредоточиться. Такого рода книги никогда по-настоящему не интересовали меня. Они слишком сухие. Сомневаюсь, что это вообще возможно — научиться рисовать по книгам. Я так точно не смогу. Да и не хочу, поскольку мне важна вовсе не техника. Хотя понимаю, что она тоже необходима. «Нужно овладеть техникой рисования, чтобы однажды оставить ее позади», — сказала Гунилла, давая мне эту книгу.

Вдруг раздается стук в дверь, и от неожиданности я чуть не подпрыгиваю до потолка. Стук не был громким, но в полной тишине он прозвучал как выстрел.

Я не знаю, что делать. Первое, что приходит в голову, — это сбежать. Может, через кухонное окно? Меня охватывает страх, хотя я понимаю, что нет никакой причины для паники.

Когда снова слышится стук, мне удается взять себя в руки. Тот, кто стоит за дверью, уже видел в доме свет.

— Кто там? — кричу я испытующим голосом.

— Это Бьёрн… Бьёрн Арвнелль.

Я выхожу в тесноватую прихожую, включаю лампу над крыльцом и открываю дверь.

Мужчина на улице моргает от внезапного света. Он одет в джинсы и поношенный вельветовый пиджак, на ногах — шлепанцы. Под пиджаком — полосатый свитер с молнией на горле. Свитер ему явно великоват. На голове видавшая виды кепка, когда-то она была в черно-белую клетку, а теперь бледно-серая от солнца и грязи. Лицо, напоминающее мордочку ласки, покрыто щетиной. Он пытается улыбнуться, показывает зубы и кивает мне.

— Я увидел, что в доме горит свет, — говорит он, — и сразу понял, что это ты.

Я ничего не отвечаю. Лишь киваю.

— Ты надолго?

— Еще не знаю. Может быть.

— Смотрю, ты и сеть привел в порядок? — Едва заметно он кивает на тонкую дымку, бегущую наискосок через двор. — Отлично сделано.

— С ней еще много возни.

— В любом случае я собирался застрять в ней, — говорит Бьёрн и внезапно громко смеется.

Повисает тягостная тишина. Я не знаю, что сказать. Бьёрн тоже. Мне кажется, он выглядит усталым.

— А ты вырос, — наконец говорит он. — Сколько тебе сейчас, семнадцать?

— Пятнадцать, — поправляю я его. — А как дела у вас? — спрашиваю я, стараясь казаться вежливым.

— Да как обычно. Рыба плохая, но так уже давно. Я развожу рыбу. Радужную форель. Ты ведь видел пруды?

Я киваю. Я видел недавно вырытые пруды, они напоминали раны на земле другого полуострова.

— С полями все по-прежнему. Хотя в том году и дожди шли.

— А где коровы? — спрашиваю я.

— Я их забил. Стало слишком тяжело. Ничего не успеваю один.

Я собираюсь с духом и спрашиваю:

— А… Мари-Лу, как… как у нее дела?

Он кивает:

— Думаю, у нее всё в порядке.

Больше я не хочу ни о чем спрашивать. Интересно, может, мне стоило рассказать, что я встретил ее? Скорее всего, нет.

— Кстати, не хотите зайти? — вместо этого предлагаю я.

— Спасибо, я просто хотел убедиться, что здесь всё в порядке. Ты же знаешь, я обещал Бритт приглядывать за домом.

— Да, знаю.

— Ты кормишь кур?

— Конечно.

— Прекрасно. Тогда какое-то время о них можно не беспокоиться.

Он делает шаг назад, вниз со ступеньки из серого камня, и на прощание говорит:

— Ну, бывай.

Когда Бьёрн миновал полдвора, я кричу ему вслед:

— Ты скажешь Бритт, что я здесь?

Он останавливается. Почесывает лоб.

— Не-е, а зачем? У тебя ведь всё в порядке.

Я медленно закрываю дверь и выдыхаю с облегчением. Хорошо, что он больше ни о чем не спрашивал.

Я ложусь в постель, но сон не идет. Я ворочаюсь с боку на бок часа два, как вдруг вспоминаю, что забыл запереть Сив и Рут. Вскакиваю с кровати, натягиваю джинсы и свитер и босиком выбегаю во двор.

Захожу на птичий двор, останавливаюсь перед автофургоном и прислушиваюсь. Наконец мне кажется, что я слышу тихую возню кур, и закрываю дверь.

— Спокойной ночи, девочки.

Я неторопливо возвращаюсь в дом по мокрой от росы траве. Беседа с Бьёрном пробудила во мне массу воспоминаний. Воспоминаний о том, что случилось давно.

Вдруг мне начинает казаться, что все это было на прошлой неделе. Все вокруг осталось прежним. Совсем как тогда. Те же запахи во дворе. Та же влажная трава под босыми ступнями. Те же приглушенные шорохи елей из леса и успокаивающее дыхание озера. Все, что я любил. Лишь я один изменился.

— Адам, иди сюда!

Я стою на коленях среди кочек в сыром лесу. Я обнаружил несколько цветков, несколько маленьких бело-зеленых колокольчиков, которых раньше не замечал. Цветки, словно белые жемчужины, нанизаны на голый стебелек. Почти как у ландыша. Но это не ландыш. Это растение совсем не похоже ни на один знакомый мне цветок. Я удивлен, что встретил такую красоту в лесной чаще среди зарослей черники, папоротника и мха.

— Адам!

Я отламываю стебелек и бегу назад к отцу и Бритт. Несусь галопом мимо высоких кочек, поросших осокой, воображая себя диким конем, за которым гонится целая стая волков. Фыркая от переполняющей меня энергии и изображая испуг, я прячусь за ногами отца и нечаянно толкаю ковшик для сбора ягод, так что черника взлетает в воздух.

— Осторожней, Адам!

— Посмотри, что я нашел! Это кровохлёбка?

Я с гордостью показываю белый лесной цветок папе, тот берет его и рассматривает. В уголках папиного рта прячется улыбка.

— Нет, Адам, это не кровохлёбка, но цветок и правда очень красивый.

Я киваю, радуясь, что мой цветок понравился ему.

Папа достает из нагрудного кармана лупу и изучает разные части цветка под увеличительным стеклом. Он поступает так, чтобы придать моей находке большую важность. И он совсем не обращает внимания на Бритт, притоптывающую на месте от нетерпения.

— Это грушанка, — говорит папа и одобрительно кивает мне. — Видишь, какой голый и прямой стебелек? Это типично для грушанок.

Он возвращает мне цветок, и я осторожно засовываю его между прутьями корзины. Потом мы положим его под пресс и вставим в гербарий.

В наш с папой гербарий.

Я просыпаюсь рано утром от стука дождя, барабанящего по крыше. Подхожу к окну и выглядываю на улицу. Озеро словно кипит. Капли ударяют о воду и отскакивают, образуя на поверхности с детства знакомый узор, который всегда завораживал меня.

Ставлю на плиту кастрюлю с водой. От батона осталась лишь коричневая корка, похожая на кусок коры. Я кладу ее в карман.

На улице тепло. Кое-где из-за туч пробиваются солнечные лучи. Скоро погода переменится. Будет прекрасный денек.

Сив и Рут отказываются выходить под дождь, и я кладу зерно кучкой внутри автофургона.

— Вот вам еще немного хлеба, — говорю я и растираю в ладонях последний кусок батона. Куры набрасываются на крошки, падающие из моих рук. Я ищу яйцо на сиденьях и по всему салону, но ничего не нахожу. Бурчу на пернатых бездельниц, впрочем, недолго.

В кладовке я нахожу консервированные половинки персиков и ем их прямо из банки. Наслаждаюсь сладкими фруктовыми кусочками, тающими во рту. Затем пью чай, сидя на ступеньках крыльца под небольшим козырьком, спасающим меня от последних капель дождя. Солнце вышло из-за туч и словно нимб повисло над полями на другой стороне бухты.

Я снова вспоминаю о Мари-Лу.

Интересно, как у нее дела? Может, она все-таки передумает и захочет вернуться сюда? Как я.

Воскресенье. Желто-голубой флаг свисает с вершины белого флагштока. Вокруг накрытого стола во дворе гудит толпа нарядно одетых людей.

Я иду по дорожке между цветущими клумбами. Дорожка заканчивается перед круглой площадкой, недавно выложенной черными камнями с почти зеркально-гладкой поверхностью. Я знаю, что это — черный гранит, потому что видел, как Бьёрн укладывал их. Он раздобыл гранит при каком-то странном обмене, в таких делах он участвовал часто. В центре площадки возвышается старая черешня, ее ветви сгибаются под тяжестью крупных ягод.

Я нахожу ее там.

Она сидит на нижней ветке и следит за мной взглядом. В отличие от меня, она не в нарядной одежде, а в джинсах и красной футболке. На голове желтая кепка с надписью «Odal».

— Привет, Адам! — говорит она.

Ее взгляд прикован ко мне. Она встряхивает головой, так что ее длинные каштановые волосы взметаются вверх.

— Привет, — отвечаю я.

— Лезь сюда.

Я перевожу взгляд с Мари-Лу на черешню. Столько ягод я еще никогда не видел. У нас во дворе лишь едва покрасневшие вишни, такие кислые, что годятся только на то, чтобы плеваться косточками.

Я раздумываю. Смотрю на свою одежду. Но все же следую ее примеру и взбираюсь на узловатую ветку.

Поднимаю взгляд и вижу, как Мари-Лу лезет все выше и выше. С ветки на ветку, словно шагает по лестнице.

На самом верхнем уровне веток она садится.

— Давай, шевелись! — кричит она.

Я стискиваю зубы. Стараюсь не смотреть вниз и не отрывать взгляд от ствола. На одной ветке обнаруживаю золотисто-желтый комок.

— Что это такое? — спрашиваю я, радуясь поводу остановиться.

— Живица, а что же еще?

Я сковыриваю желтую застывшую массу.

— Похоже на золото, — говорю я.

Мы сидим высоко в кроне дерева, как два орленка. Под нами полным ходом идет празднование дня рождения Мари-Лу. Гравийная площадка перед домом выровнена граблями и заставлена автомобилями. Из дома престарелых привезли бабушку Мари-Лу. Ей уже девяносто лет, у нее седые волосы и такой же любопытный взгляд, как у внучки. Красная лысина Бьёрна обращена ко мне. Я разглядываю ее и удивляюсь, неужели можно так рано полысеть. Слышу, как он рассказывает смешную историю. А когда история подходит к концу, по саду разносится резкий, как крик чайки, смех Бритт. Я поворачиваюсь к Мари-Лу и корчу рожу. Словно нас это не касается, а Бритт не достанет меня здесь.

— Какие спелые, — говорю я, рассматривая ягоды на своей ладони.

Мари-Лу наблюдает за мной.

— У тебя кружится голова, да?

Я усердно киваю, не отводя взгляда от ягод:

— Да.

— Какой же ты смелый, раз отважился залезть сюда, — говорит она.

Я раздуваюсь от гордости. Делаю попытку поднять взгляд, но лишь мельком успеваю увидеть черные камни под деревом, как чувствую головокружение и цепляюсь за ветку.

— Хочешь, расскажу, что видно отсюда?

Я киваю.

Мари-Лу встает на ветке, я пугаюсь и быстро хватаю ее за ногу.

— Ты с ума сошла? — шепну я.

— Да ладно, по сравнению с Эйфелевой башней это ерунда.

— Ты была там?

— Нет, но собираюсь. Папа сказал, что мы обязательно поедем туда.

— Ты видишь Фьюк?

— Да. И Юнгфрун тоже. И твой дом. И двух лис около вашего курятника. А у твоего велосипеда сдулась шина.

— Врешь! Такие вещи нельзя увидеть.

Мари-Лу хохочет:

— Адам, у тебя нет ни капли фантазии!

После обеда я сажусь на велосипед и отправляюсь в магазин. Неторопливо крутя педали, еду по извилистой гравийной дорожке и вдыхаю с детства знакомые ароматы пшеничного и горохового полей. У поворота за автобусной остановкой на краю поля я замечаю васильки и жалею, что не взял с собой альбом для эскизов. Останавливаюсь, собираю букет и кладу его на багажник.

В магазине кроме меня нет других покупателей, и я слегка рассеянно бреду между рядами полок. Беру два батона. Некоторое время стою с упаковкой яиц в руке, но кладу ее на место.

— Еще что-нибудь? — спрашивает Розен, оторвавшись от газеты. Он берет оба батона и пробивает их цену в кассовом аппарате.

— Нет, спасибо. То есть да. Батарейки. Обычные, для карманного фонарика. Две штуки.

Розен достает с полки около прилавка две продолговатые батарейки. Протягивает их мне.

— О, Адам! Давно приехал?

— Не очень.

— Значит, решил погостить?

Я киваю.

— Ну, и как жизнь в большом городе?

— Неплохо.

Я кладу на прилавок две купюры по двадцать пять крон. Розен берет деньги и дает мне целую пригоршню сдачи.

— Спасибо за покупку, — говорит он.

Я киваю и открываю дверь. Тут вспоминаю, что забыл купить телефонную карточку. Заплатив за нее, я еще раз прощаюсь с Розеном и иду к телефону-автомату напротив магазина. Набираю номер, но слышу лишь долгие гудки — никто не берет трубку.

Васильки вянут, хотя до дома совсем рукой подать. До нашей избушки нет дороги. Во всяком случае, дороги в привычном понимании этого слова. Гравийная дорожка резко поворачивает налево и бежит под гору к деревне. А я еду прямо по едва заметным следам автомобильных колес и выбираюсь на открытую лужайку. Раньше под деревом лежала коричневая корова, и после того, как я проезжал мимо нее, от велосипедных шин воняло кислятиной и коровьей мочой.

Я неторопливо гребу веслами, поднимаю их, лодка скользит по воде, я снова упираюсь ногами в дно и налегаю на весла. Лодка длинная и неходкая, но довольно устойчивая. Я гребу ровно столько, чтобы держать ее на ходу. Хуже всего — спасательный жилет, он постоянно мешает.

Я плыву вдоль мыса, прямо на запад. Добравшись до больших камней, где заканчивается мыс, я поворачиваю на юг. Спустя некоторое время кладу весла на корму и ищу на суше первые ориентиры.

Ни одного не видно. Возможно, здесь все сильно изменилось и старые ориентиры не действуют. А может, я плохо помню это место.

Но все же я принимаю решение закинуть сеть здесь и бросаю за борт красный пластмассовый шарик-поплавок. Делаю несколько гребков, чтобы лодка набрала скорость, поднимаюсь и начинаю медленно растягивать сеть. Я рад, что меня никто не видит, поскольку сеть выглядит весьма неказисто. Я сделал все, что мог, чтобы залатать дыры, и все же большие фрагменты отсутствовали. Со стороны похоже, что я занимаюсь ярусным ловом[5].

Сеть заканчивается неожиданно быстро, и последний красный поплавок все дальше и дальше ускользает прочь от меня по инерции. Я смотрю в небо, но не вижу полосы облачности, скрывающейся на горизонте. Завтра будет неплохая погода.

«Температура +20 °C, после ночного дождя солнечно. Ветер слабый, юго-восточный», — пишу я вечером.

Я рано засыпаю, но просыпаюсь как от толчка, оттого что на лице лежит книга о законах перспективы.

— Нет, Мари-Лу! Прекрати!

Я стою, крепко прижав руки к груди. Вода доходит мне до колен. Я стою на одном месте как столб так долго, что вечные бороздки на песчаном дне растворяются под моими ступнями. Вода такая холодная, что ноги ломит. На берегу загорает Бритт. Она лежит без верхней части купальника, и ее груди смотрят каждая в свою сторону, словно выглядывая симпатичных мужиков на пустынном пляже. Папа сидит в шезлонге в тени ольхи и читает газету.

Белая трясогузка бегает по кромке берега. Я слежу за ней взглядом и вижу, как она ловко хватает длинноногих комаров на границе суши и воды.

В мою сторону мчится Мари-Лу в красном раздельном купальнике, и трясогузка испуганно вспархивает. Мари-Лу, не сбавляя скорости, устремляется в воду. Она высоко поднимает на бегу коленки, и брызги разлетаются во все стороны. Она направляется прямо ко мне и пробегает так близко, что холодная вода окатывает меня с ног до головы.

Я ору во все горло и кручусь на месте, чтобы не терять Мари-Лу из виду. Она с разбега бросается в воду, выныривает и отфыркивается. Затем ее плутоватый взгляд останавливается на мне.

— Нет! — кричу я. — Отстань! Не надо!

Но Мари-Лу не отстает. Она в восторге смеется и снова бросается ко мне. Подбегает, хватает меня за руки и отрывает их от груди. Она кружится вокруг меня, пока я не теряю равновесие и не падаю.

— Прекрати! — кричу я. — Отстань!

С берега доносится глупый смех Бритт.

Я бегу прочь от воды и хватаю красное покрывало Мари-Лу. Песок и капли воды летят на Бритт. Она подскакивает, срывает с себя солнцезащитные очки и вопит:

— Адам!

Мне плевать на Бритт Бёрьессон. Я снова забегаю в воду и изо всех сил швыряю покрывало Мари-Лу как можно дальше.

— О нет! Как ты мог, Адам?! — кричит Мари-Лу.

Проснувшись и выглянув в окно, я вижу, как по озеру плывут белые гуси. Волны с остервенением набрасываются на каменные подпоры мостков.

В такой ветер просто невозможно выходить на озеро в лодке. Во всяком случае, с одними веслами. Дует с северо-запада.

Я пожимаю плечами. Сеть подождет. Озеро Веттерн известно своим непредсказуемым нравом: может неожиданно разволноваться и почти так же быстро успокоиться.

Я завариваю чай и делаю пару бутербродов с плавленым сыром со вкусом креветок. Пока я ем, рассеянно вожу карандашом по альбомному листу. На рисунке будет вид из окна: мостки с покачивающейся лодкой, пенящиеся волны, чайка, летящая со стороны озера. Незаметно для себя я заполняю всю страницу мелкими карандашными набросками.

Надев свитер, иду проведать кур. Трава мокрая, и штанины джинсов быстро намокают по щиколотку.

— Доброе утро, — говорю я, открыв заднюю дверь автофургона. Сив встряхивается и подходит ближе. Кажется, они начинают привыкать ко мне. Я даю ей зерен и немного вареного риса, оставшегося со вчерашнего ужина.

Она набрасывается на рис.

— Цыпа-цыпа-цыпа! — зову я Рут. Ее нигде не видно, но мне кажется, я слышу тихое кудахтанье где-то внутри. Я обхожу фургон с другой стороны и открываю переднюю дверь. Захожу и ищу взглядом Рут, заодно и яйцо. Но ни курицы, ни яйца нет.

— Цыпа-цыпа-цыпа, Рут! — повторяю я и прислушиваюсь. С заднего сиденья доносится какой-то звук. Я прохожу в конец салона и осторожно приподнимаю длинное мягкое заднее сиденье. Под ним, съежившись, лежит Рут. Она с беспокойством смотрит на меня, словно раздумывая, стоит ли ей остаться или нет. Наконец она выпрыгивает, бежит к Сив и принимается за еду.

Я с удивлением смотрю на место, где она только что лежала. Под сиденьем в углублении, выстланном коричневой набивкой, лежат два яйца. Я забираю их и неуклюже пытаюсь одной рукой вернуть сиденье на место.

«Температура +19 °C, переменная облачность, ветер свежий, северо-западный. Два яйца», — пишу я вечером.

На озере еще неспокойно.

Мари-Лу вышла в бухту на яхте. Дует сильный ветер, и ее «Финн»[6] вдруг исчезает из поля зрения. Я слежу за ней в бинокль и решаю, что она окунула паруса в воду.

Мари-Лу причаливает к мосткам и от души смеется над моими обеспокоенными вопросами:

— Адам, сильный ветер — это так здорово! Я чувствую, что по-настоящему живу!

Мы идем через лес на луг на другой стороне мыса. Там растут шиповник и можжевельник, но прежде всего — цветы. Множество цветов: миндаль, кошачьи лапки, воронье око, маргаритки. Позднее летом зацветут лабазник, подмаренник и большой колокольчик. Однажды мы с папой устроили здесь настоящую опись. Нашли семьдесят четыре вида и подписали каждое растение на шведском и на латинском языках.

На лугу встречается множество курганов — огромных каменных куч. За ними — крутой обрыв к озеру Веттерн. Мари-Лу окрестила луг «бронзовым веком».

Я впервые рисую не дома, стесняюсь, отхожу в сторону, сажусь и пытаюсь нарисовать цветок шиповника, лепестки которого того гляди облетят.

Мари-Лу скачет по каменным кучам «бронзового века». Она часто разбирает верхушки и заглядывает внутрь курганов. Не знаю, что она там ищет. Уверен, что даже ей самой это неизвестно.

— Я хочу сделать открытие, — кричит Мари-Лу. — Хочу найти что-нибудь, что еще никто не находил. Чему много тысяч лет.

Иногда она проносится мимо, проверяя, как у меня идут дела.

— Ты станешь настоящим художником, — говорит она.

— А ты — путешественницей-первооткрывателем, — отвечаю я.

Но она уже далеко. Быстрая, как летний ветерок, Мари-Лу бежит по луговой траве.

— Иди, посмотри, Адам! Здесь гнездо с четырьмя птенцами, — кричит она, сунув голову в заросли можжевельника.

Позже мы сидим на отвесном краю обрыва и смотрим на озеро. Отсюда сверху почти не видно волн. Нашей лодки тоже не видно, хотя мы можем окинуть взглядом большое расстояние.

— Интересно, как тут было в бронзовом веке? — спрашивает Мари-Лу.

— Наверное, так же, как и сейчас. И здесь точно так же сидели древние мальчик и девочка.

— Подумать только, они тоже были здесь. Однажды я стану археологом, вернусь сюда и раскопаю эти могилы.

— В них ничего нет, Мари-Лу. Их уже исследовали.

— Это они так думают!

Я смеюсь над ней. Отодвигаюсь немного подальше от края.

— Тебе плохо?

Я качаю головой:

— Ничего страшного.

— Как ты считаешь, насколько здесь высоко?

Я бросаю косой взгляд вниз на каменистый берег. Вижу, как подо мной качаются на волнах несколько крачек.

— Не меньше пятидесяти метров, — отвечаю я.

Я ложусь спиной на траву и смотрю в голубое небо. Через некоторое время чувствую, что Мари-Лу лежит рядом. С нами что-то происходит. Что-то, что я не могу объяснить. Сухая травинка щекочет мне щеку, и я, прищурившись, смотрю на Мари-Лу, нависшую надо мной.

— Ты боишься щекотки? — спрашивает она.

Я качаю головой.

Она проводит травинкой по моему подбородку.

— Перестань! — смеюсь я.

— Ты соврал!

Мы катимся по траве. Я пытаюсь отобрать у нее травинку. Мари-Лу оказывается сверху. Смотрит мне в глаза. А я смотрю в ее глаза, вернее, в глаз. Тот, в который я смотрю, одновременно смеется и полон серьезности. И хотя мы знакомы, мы словно впервые видим друг друга. Время замирает. Или вообще прекращает свой ход. Кажется, между бронзовым веком и настоящим моментом случилось короткое замыкание. Мы — не те люди, которыми только что были. Да нет, мы все те же. Но между нами появляется нечто новое. Мне хочется прикоснуться к Мари-Лу. Я провожу кончиками пальцев по ее щеке, по ямочкам и по губам. Не знаю, зачем я это делаю.

— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, — говорю я. — Обещай, Мари-Лу.

Мари-Лу смеется. Кивает:

— Обещаю, Адам. Навсегда.

Я вырываю рисунок шиповника из блокнота и подписываю внизу листа: «Для Мари-Лу». Протягиваю ей картинку. Она долго смотрит на нее. Затем поднимает на меня взгляд:

— Нарисуй меня, Адам.

Но я качаю головой:

— Не могу, Мари-Лу. Сначала мне нужно многому научиться. Однажды я обязательно тебя нарисую. Обещаю.

— Однажды ты станешь знаменитым, — говорит она.

Несколько недель спустя родители Мари-Лу устроили во дворе своего дома вечеринку. Собралось много гостей, хозяева установили тент в красно-белую полоску, поскольку в метеопрогнозе на ближайшие несколько дней сообщили о низком атмосферном давлении и осадках. На вертеле над ложем из пылающих углей вращается поросенок.

Одному из приглашенных поручили присматривать за поросенком. Он просидел в саду с десяти утра в компании нескольких бутылок крепкого пива. Видимо, он не уследил за блюдом, и когда Бьёрн отрезает на пробу несколько кусочков, оказывается, что внутри мясо совершенно сырое. Требуется еще несколько часов, чтобы его можно было есть.

Наверное, поэтому в тот вечер все пошло наперекосяк.

Бьёрн лишь смеется. Он выкатывает сервировочный столик с батареей алкогольных напитков и призывает гостей пропустить рюмочку-другую. Он разливает водку, виски и джин. Мари-Лу рассказала мне по секрету, что все это — самогон, смешанный с вкусовыми добавками, которые Бьёрн заказал по почте. Самогон хранится в пятилитровых канистрах за комбайном в ангаре для машин.

Настроение во дворе улучшается. Зычный хохот Бритт Бёрьессон разрывает тишину летнего вечера. На ней платье с глубоким вырезом, который еле-еле удерживает грудь на своем месте.

— Ей бы поросят выкармливать, — ворчу я, когда Бритт наклоняется над столом и ее сиськи едва не вываливаются перед Бьёрном.

Мари-Лу задыхается от хохота, и я вынужден постучать ей по спине.

— Зачем твой папа таскает ее сюда каждый год? — спрашивает она.

— Не знаю, — вру я. — Они коллеги. Бритт — редактор в газете «Дагенс Нюхетер» и занимается папиными статьями. Они работают вместе уже почти двадцать лет.

— Разве это повод жить вместе?

— Да они и не живут. Только летом.

А еще потому, что Бритт владеет половиной нашего дома. Это она помогла папе с деньгами, когда у него после развода была трудная ситуация. Без денег Бритт он бы никогда не смог себе позволить купить дом. Поэтому-то мы и должны таскать ее сюда. Ведь это и ее дом. Но я не рассказываю об этом Мари-Лу. Я скорее умру, чем расскажу.

Наконец поросенок готов, и пьяненькая компания перебирается под тент. Бутылки с красным вином и банки с пивом гуляют по столу. Мама Мари-Лу, Ирья, наливает желающим шнапс. Ее движения проворны, как у официантки, на ней надето длинное желтое платье. Она как бабочка порхает от гостя к гостю, подает и болтает. Я думаю, что она привыкла всегда быть среди людей. Она работает завучем в школе Веттер и каждый день мотается из Нордена в город и обратно на своем «Гольфе» цвета ночного неба.

Ирья ненадолго присаживается к нам с Мари-Лу. Она почти ничего не пьет. И как она все успевает? Ее каблучки стучат по черным камням, словно дятел по дереву, когда она идет в дом, чтобы принести что-нибудь.

Мы с Мари-Лу быстро едим и уходим на озеро. Вечер действительно прекрасен, и мы берем лодку и отправляемся ловить рыбу на блесну. Наша лодка кружит по бухте от северного мыса к нашему и обратно. Озеро спокойное и гладкое как стекло. Вокруг нас летают ласточки, охотясь за мошками прямо у поверхности воды.

— Ночью будет дождь, — говорит Мари-Лу. — Поэтому рыба не клюет.

На четвертом или пятом кругу мы замечаем, что ветер начинает усиливаться. Я тороплюсь назад к мосткам. Когда мы высаживаемся, волны уже довольно высокие.

— Это озеро просто чокнутое, — говорю я, привязывая лодку, и чувствую, как дрожат мои коленки.

Мари-Лу лишь кивает.

— Здесь ветер поднимается быстро, — спокойно говорит она.

Она знает. Она прожила тут все свои двенадцать лет. Не то, что я, приезжий. Дачник.

Когда мы заходим во двор, вечеринка перешла в новую фазу. Поросенок съеден, и гости разбились на группки. Некоторые остались под тентом пить кофе. Я вижу, как папа, стоя под фруктовыми деревьями, болтает по мобильному телефону, с которым никогда не расстается. Он приветствует нас бокалом с желтым коктейлем. Мы подходим к нему.

— С кем ты разговаривал?

— Звонил Эрьян из газеты. Он обещал заехать к нам через несколько дней.

— А где Бритт? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — отвечает папа и оглядывается.

Мы с Мари-Лу берем по бокалу безалкогольного напитка и идем в дом посмотреть телевизор. В доме тихо и спокойно. Когда я на цыпочках крадусь в туалет, слышу звук из комнаты, которая, как мне известно, является кабинетом Бьёрна. Сначала я решаю, что туда пробрался вор. Останавливаюсь у двери и прислушиваюсь. Шорох. Чей-то голос шепчет что-то, я не могу разобрать. Кто-то стонет.

До меня начинает доходить, что это никакой не вор, но, когда я собираюсь продолжить свой путь, откуда ни возьмись появляется мама Мари-Лу. Она спрашивает меня, почему я стою здесь в темноте. Я пожимаю плечами. Наверное, я покосился на дверь. Или она сама все услышала. В следующее мгновение она хватается за ручку двери, открывает кабинет и включает свет.

Из-за черного кожаного дивана напротив письменного стола торчит красная лысина Бьёрна. На нем лишь расстегнутая рубашка. Остальные вещи раскиданы по полу. Он удивленно таращится на дверь. Словно только сейчас до него дошло, что нужно было закрыться на ключ. С дивана доносится резкий голос:

— В чем дело, дорогой?

Этот голос я узнаю из тысячи: голос Бритт Бёрьессон.

Я много раз прокручивал в памяти дни, последовавшие за вечеринкой, и уверен, что могу разъяснить большую часть того, что случилось. Но не было ни намека на то, к чему приведет банальная измена в кабинете Бьёрна. Никто не мог предвидеть этого. Я ничего не заметил. Папа — вообще воплощенный знак вопроса. А ведь он очень наблюдательный.

Лучше всех держится мама Мари-Лу, кажется, она воспринимает случившееся довольно объективно. Она собранная и рассудительная, все та же подвижная и милая Ирья, как и прежде. Она сделала себе модную стрижку средней длины, и каждый раз, когда она поворачивалась, вся ее прическа приходила в движение. В эти дни Ирья часто крутила головой. Такие вот бессмысленные детали врезались в мою память.

Бьёрн ходит пристыженный, как пес, пойманный с котлетой в зубах. Он целыми днями просит прощения. Уверяет, что такое больше никогда не повторится.

Папа лишь на все качает головой.

— Это так чертовски типично для Бритт Бёрьессон, — говорит он.

По папиному предложению Бритт на время возвращается к себе домой в Стокгольм. Мне даже немного жаль ее. Она выглядит такой одинокой и потерянной.

И хотя я действительно устал от ее постоянного присутствия в доме, возможно, мне следует подправить свое представление о ней. Не такая уж она плохая. Это лишь мое субъективное восприятие. Просто именно здесь ее худшие черты выходят наружу.

Честно говоря, Бритт — настоящая труженица. По утрам, задолго до того, как мы с папой просыпаемся, она уже на ногах, одета в джинсы и рубашку навыпуск, стоит где-нибудь и насвистывает. Красит дом, заменяет треснутую черепицу, оклеивает обоями гостиную, ставит вентили на трубы в кладовке, укладывает новую гидроизоляцию на крышу туалета. Ее морковно-рыжие волосы собраны в пучок на затылке и поддерживаются белой хлопчатобумажной лентой, свисающей на лоб. Когда я был маленький, мне казалось, что она похожа на индейца.

Папа никогда не был хозяйственным. Он стрижет траву. Во всяком случае, иногда. Это его летнее занятие. Кстати, курятник — это тоже отчасти его дело. Когда второй раз объявились лисы, Бьёрн предложил приспособить под курятник его старенький автофургон. Все равно тот стоял без дела и пылился. Папа клюнул. Думаю, он считал эту идею просто блестящей. И однажды воскресным утром Бьёрн загнал свой автофургон на наш птичий двор. С тех пор он тут и стоит.

Папа воспринимает дом как место отдыха. Он приезжает сюда, чтобы расслабиться от постоянных стрессов на работе, оживить старые знания в ботанике и написать несколько страниц своего вечного романа.

Без Бритт дом медленно, но верно начал приходить в упадок. Догадываюсь, что во всем, что случилось позднее, нельзя обвинять ее одну. Конечно же, за то, что она сделала сама, — можно. Я имею в виду ее недостойную интрижку с Бьёрном. Но не больше. Я знаю, что она сильно переживала. Но это не меняет моего отношения к ней: она мне не нравится, и точка.

Я так и не понял, что Мари-Лу умело скрывала свои эмоции. Говорила небрежно и насмешливо. По ее словам, примерно этого и следовало ожидать от настоящей «свинской вечеринки». Словно ее это совершенно не касалось.

Но правда в том, что случившееся взорвалось в ее жизни словно бомба. Для Мари-Лу это было худшее, что только могло произойти. Все, во что она верила, разлетелось на кусочки. Ее папа изменил маме с другой женщиной в их собственном доме.

Думаю, Мари-Лу лишилась пропорций восприятия. Предательство отца стало преувеличенно большим. Оно въелось в голову и затуманило ей взгляд. Думаю, это вполне естественная реакция для двенадцатилетнего ребенка. Возможно, я и сам бы так отреагировал. Детство — это в лучшем случае невинная сказка с королем и королевой. Рано или поздно нужно понять, что это не так. Понять, что родители — просто обычные люди со своими слабостями и недостатками, как и все другие. Но для Мари-Лу это открытие стало шоком.

Хуже всего то, что ей так мастерски удавалось скрывать свои истинные чувства. Ничто не выдавало тот кризис, в котором она пребывала.

Хотя нет: то природное любопытство, которое мне так нравилось в ней, вдруг стало каким-то навязчивым. Она начала искать захватывающие ситуации, чтобы доказать мне свое полное равнодушие к тому, что произошло.

Я слышу сирену, еще когда машина проезжает мимо магазина. Я стою во дворе и пытаюсь починить проколотое велосипедное колесо. Папа отрывается от своего ноутбука и выходит на лестницу.

Сначала слабый звук долетает до нас урывками, словно иногда ветер подхватывает его и относит к озеру. Затем звук становится громче. Он похож на вой волка, который мечется и изливает в вое свою печаль и боль.

Я пытаюсь угадать, куда едет автомобиль, шурша колесами по извилистой гравийной дороге.

Слышу, как он замедляет ход на крутом повороте около автобусной остановки, прибавляет скорость на прямом участке вдоль полей, сворачивает, не доезжая мыса, и едет на запад.

Вдруг звук внезапно прерывается, и воцаряется тишина. Папа вышел на газон и встал рядом со мной.

Я точно знаю, где остановилась скорая. Вижу по глазам папы, что он тоже знает.

После обеда папа звонит в больницу. Он довольно долго беседует с Ирьей. Я стою рядом, слушаю и все понимаю. Жизни Мари-Лу ничего не угрожает. Она в сознании, но поврежден позвоночник. Некоторые позвонки сжались. Вот все, что удалось узнать.

Она спрыгнула со старой черешни прямо на черные гранитные плиты.

Она выждала девять дней, прежде чем сделала это.

Когда я просыпаюсь, озеро уже успокоилось. На поверхности воды — лишь легкое волнение. Выйдя из дома, я слышу монотонное рычание, которое докатывается сюда с другой стороны бухты. Я вглядываюсь вдаль и различаю трактор, медленно ползающий по полю туда и обратно. Отсюда трактор кажется не больше мухи. Бьёрн убирает сено. Я воспринимаю это как знак устойчивой хорошей погоды.

Я съедаю два бутерброда с маслом и яичницу и выхожу на мостки пить чай. Трактор замолкает. Рядом с щебетом проносится трясогузка и приземляется на мостки, покачивая хвостиком. Неплохо бы ее нарисовать. Я ищу свои недавно купленные карандаши и выбираю один из них с маркировкой 2В. Мягкий грифель почти утопает в бумаге, пока я моделирую тело птицы: головку с белыми как мел щечками и бдительными темными глазками, черный слюнявчик на груди, прямой хвост, быстрые ножки-спички.

Как только я заканчиваю рисунок и отодвигаю его от себя на расстояние вытянутой руки, трясогузка улетает к дому. Я вижу, как она исчезает под черепицей почти у самой печной трубы.

Я остаюсь на мостках и еще некоторое время наблюдаю за птицами.

Единственный звук, долетающий до меня, — это легкий шелест волн, перекатывающих камушки у кромки берега. Настоящие летние волны. Я закрываю глаза, и меня наполняет мерный звук прибоя.

«Это самый древний звук, — думаю я. — Точно таким же он был в начале времен. В бронзовом веке. Или даже еще раньше, до того, как появился человек».

После несчастья с Мари-Лу Норден рухнул, словно карточный домик. Словно она заставила нас всех взглянуть на произошедшее с другой точки зрения. С точки зрения Мари-Лу.

Не знаю, правильным ли было это решение или нет, но Ирья рассказала моему отцу, что собирается уехать от Бьёрна в Стокгольм. Ради Мари-Лу.

Бьёрн начал пить. Он и так никогда не был образцом для подражания, но раньше алкоголь не имел над ним такой власти. Не так, как над другими. Бьёрн обладал почти сверхъестественной способностью в одиночку справляться с кучей дел. Сутра он проверял сети и отвозил улов в город. Потом до обеда чинил свой ржавый «Вольво-240». После обеда молотил пшеницу. Отправлялся на тракторе в Одаль и привозил оттуда в два раза больше прицепов для перевозки зерна, решал какие-то запутанные дела с обменом в промышленном районе и вечером возвращался домой с прицепами, нагруженными дренажными керамическими трубами для клеверного пастбища и садовой мебелью для новой террасы, которую он вскоре собирался сделать. Затем он снова запрыгивал в трактор и пахал до глубокой ночи. После этого переключался на ремонт автомобиля и только потом падал на кровать. И так день за днем.

Никто не мог понять, как это у него получалось. А сам Бьёрн лишь смеялся и вытирал пот с лысины. Он ходил быстрым шагом, подавшись вперед, словно вот-вот упадет, почти не отрывая ног от земли. Со стороны казалось, что он едет на роликах. Тем не менее, он двигался быстро.

А теперь в нем словно что-то сломалось. Та сказочная работоспособность, позволявшая ему несмотря ни на что выдержать двадцатичасовой рабочий день (скорее всего, это была любовь к Ирье и Мари-Лу), покинула его.

Он пытался справляться с делами как раньше. Но начинал забывать, что хотел сделать. Сенной пресс-подборщик неделями простаивал в поле. Бьёрн брался то за одно, то за другое, но ничего не доводил до конца. Он мог прицепить борону и выехать со двора, а потом внезапно выпрыгнуть из трактора и броситься красить мастерскую, а потом плюнуть на все и сесть пить грог с каким-нибудь дачником, приехавшим купить гольца.

А главное, он перестал смеяться.

Я отправляюсь на лодке проверить сеть и с трудом нахожу ее совсем не там, где оставил. Видимо, сильный ветер отнес ее. Вскоре я замечаю красный пластмассовый поплавок на порядочном расстоянии от берега.

Говорят, на озере Веттерн трудно рыбачить. По правде говоря, это очень большое озеро. Бездонное, с кристально чистой водой. Нужно знать, где и какая рыба обычно стоит, иначе останешься без улова. Нам с папой это известно. Я имею в виду, что значит остаться без улова. Но рыба есть: лосось, сиг, хариус, щука, окунь и даже голец. Несколько раз нам попадался сиг, а однажды летом мы поймали леща весом три килограмма.

Но в это утро моя сеть пуста. Я совсем теряюсь — иногда это бывает со мной — и долго не могу решить: оставить сеть там, где лежит, оттащить ее подальше или достать. Я сижу в лодке примерно четверть часа и размышляю. Наконец я решаю оставить ее в воде. От раздумий я весь вспотел.

Через неделю после несчастного случая мы с папой навещаем Мари-Лу в больнице. У нас с собой коробка шоколадного ассорти из «Вивохаллена» и букет цветов, я собрал их на «нашем» лугу на другой стороне леса. В основном это колокольчики, Мари-Лу очень любит их.

Сегодня самый жаркий день лета, город словно вымер. Одинокие силуэты прячутся в густой тени деревьев в парке. В больнице царит такая тишина, что с легкостью поверишь, будто она заброшена. Входные двери распахнуты настежь. Коридоры пусты. В столовой вяло колышутся шторы. Все медсестры как сквозь землю провалились. Мы скользим по блестящему полу в отделение номер четыре и в самом конце коридора находим палату номер двадцать один.

Мари-Лу знает, что мы придем, и не реагирует, когда мы распахиваем дверь. Она лежит на спине, на большой стальной кровати у окна. На столике рядом с изголовьем стоят две вазы с цветами. Лицо Мари-Лу бледно, кажется, она стала меньше ростом.

— Привет, Мари-Лу, — говорит папа.

Она едва заметно кивает в ответ.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Нормально, — отвечает она.

— На улице чертовски жарко, — говорю я и корчу гримасу, поскольку не знаю, что сказать. В голове вертится, что, во всяком случае, ей повезло в том, что она лежит в прохладной комнате.

Мари-Лу молчит.

— Мама с папой передают тебе привет, — говорит мой отец.

В этом не было необходимости, поскольку Ирья навещает ее каждый день.

Я осматриваю палату. Комната довольно маленькая, почти как моя. Около входной двери — туалет. Что ж, если ты вынужден пролежать неподвижно на специальной кровати несколько недель, то отдельная палата — это то, что нужно.

— Какой у тебя прекрасный вид из окна, — говорит папа и кивает на ветвистые деревья в парке.

Мари-Лу по-прежнему молчит.

Папа вспоминает о коробке шоколадных конфет и достает ее, а я протягиваю Мари-Лу букет, который все это время держал за спиной.

При виде колокольчиков ее лицо светлеет. Быстро, словно проблеск солнца из-за туч.

— Спасибо, — говорит она. — Какие красивые!

— Это с «бронзового века», — говорю я. — Их там много.

Я говорю все это, чтобы подчеркнуть, насколько эти цветы важнее для нас, чем обычные. Они с «нашего» луга. Глаза Мари-Лу наполняются слезами.

— Мы обязательно сходим туда, когда ты вернешься, — говорю я.

Мари-Лу кивает. Сглатывает. Ее взгляд совершенно не похож на тот, к которому я привык. Он заставляет меня вздрогнуть.

— Наверное, я никогда не смогу, Адам. Скорее всего, я останусь здесь.

Я смущаюсь, не знаю, что сказать. Я готов расплакаться. Мне известно, что у нее серьезная травма спины. Пройдет немало времени, прежде чем ей станет лучше. Не исключено, что она никогда полностью не поправится. Но все же Мари-Лу повезло. Позвоночник поврежден низко. Она приземлилась на попу. Скорее всего, благодаря этому она и осталась жива.

Все эти мысли проносятся в моей голове, когда я вижу глаза Мари-Лу. Я испугался. Откуда-то издалека доносится папин голос, рассказывающий о том, как далеко шагнула медицина. Я не слушаю его. Я лишь смотрю на Мари-Лу. Ее глаза совершенно пусты. Это все равно, что смотреть в две черные дыры. Самой Мари-Лу там нет.

Я еще раз навещаю ее. В этот раз она выглядит усталой и печальной. Она почти ничего не отвечает и через некоторое время начинает плакать. В палату заходит молодая медсестра с длинной черной косой и говорит, что Мари-Лу нужно отдохнуть.

Несколько дней спустя мы уезжаем в Стокгольм. Папин отпуск закончился.

Следующим летом Мари-Лу с Ирьей так и не приехали. Бьёрн живет в Нордене один и ведет неравный бой с сорняками и алкоголем.

В то лето Мари-Лу должно было исполниться тринадцать, и впервые в их большой двор никого не пригласили.

В день ее рождения я иду на «бронзовый век», собираю букет цветов и кладу его на один из курганов. Тихо стою рядом, молюсь, чтобы Мари-Лу поскорее выздоровела, и все стало как прежде.

Мы проводим в нашем доме всего несколько дней. Думаю, мы с папой чувствуем одно и то же: мы не можем здесь оставаться. Позже папа приезжает сюда снова. Иногда один. Как-то раз — с Бритт. Но без меня. Я не могу. Не могу освободиться от всего того, что случилось. Словно это я сам упал. Папа говорит, что я слишком впечатлительный. Возможно, он прав. Но тогда мне всё казалось иначе.

Время от времени папа звонит Ирье. Она рассказывает, что с Мари-Лу все по-прежнему, и она очень беспокоится за нее. Мари-Лу стала замкнутой и язвительной. Одно время мне казалось, что папа увлечен Ирьей. Что между ними что-то есть. Почему бы и нет? У них много общего. Но дальше звонков дело не пошло. Папа слишком ленив. Он не в силах увлечься по-настоящему. Считает, что ему и так хорошо. Ведь у него есть я.

Я качаю головой и смотрю в сторону Нордена. Жизнь так хрупка. Изменить ее так же легко, как прихлопнуть комара. Завтра или через пять минут все может стать другим.

Есть ли смысл у того, что произошло с Мари-Лу? Есть ли смысл во всей этой бессмыслице, что происходит с нами? Как-то раз зимой к нам зашли два распространителя из какой-то религиозной секты и беседовали со мной на эту тему. Два худых бедолаги в костюмах, с прилизанными волосами и в очках. Я собирался поскорее закрыть дверь, но им удалось повернуть разговор так, что якобы у них есть ответы на интересующие меня вопросы. Тогда-то они и сказали, что у всех событий есть смысл. Наш долг — понять, в чем же он.

Я кивал и соглашался. Сказал, что это стоит обдумать. Иначе от них не отделаешься. Но один вопрос постоянно жег мне язык: в чем смысл того, что двенадцатилетняя девочка прыгает с высокого дерева и становится инвалидом?

Но я так и не задал его. Лишь кивал и не осмеливался возразить. Это трусость, но иногда я такой трусливый.

Позже выяснилось, что существуют разные версии падения с дерева Мари-Лу. Для меня все было ясно как день. Она пыталась свести счеты с жизнью. Но Бьёрн с Ирьей были убеждены, что она просто оступилась и упала. Несчастный случай. Даже папа, несмотря на свою способность мыслить критически, согласен с ними. Неужели взрослые слепы? Или они не в силах взглянуть неприятной правде в глаза?

Я переживал все это иначе. Может, это звучит странно, но я втайне восхищался поступком Мари-Лу. Мне нравилось ее мужество, ее непреклонная решимость. Когда я думал об этом, на меня нападала дрожь. Это так типично для Мари-Лу. Ею всегда руководили чувства. Вот какой она была.

После обеда я сажусь на велосипед и еду в «Вивохаллен». Торможу около автобусной остановки и проверяю наш почтовый ящик. Нахожу открытку из Дамаска. Папа пишет, что страдает от жары. Почти сорок градусов в тени.

Еду дальше и вижу множество ромашек среди колосков пшеницы. Белые цветы напоминают пену на поверхности поля. Воздух сухой. У нас тоже жарко. Пряно пахнет спелым зерном. Я вспотел, хотя еду медленно. «Сорок градусов в тени, — думаю я. — Бедный папа!»

Покупаю в магазине хлеб, молоко, простоквашу и коробочку дорогого плавленого сыра со вкусом ветчины. Затем я иду звонить маме. Она рада меня слышать. Я говорю, что у меня все отлично. Погода солнечная, и я уже почти коричневый.

После того как было сказано «пока», «береги себя» и «звони чаще», я достаю золотистую визитную карточку и набираю семизначный номер. На четвертом долгом гудке Мари-Лу отвечает:

— Мари-Лу Арвнелль.

— Привет… это Адам.

Несколько секунд в трубке молчат. Мне кажется, она собирается с духом.

— Привет.

— Я же обещал, что позвоню.

— Да, здорово, что ты это сделал.

— Как в городе?

— Жарко!

— Здесь тоже. Даже в воде!

— Ты звонишь из магазина?

— Ага. Еле доехал.

— Я знаю.

Кажется, она в хорошем настроении. Во всяком случае, ее голос звучит веселее, чем я ожидал. Или это лишь маска?

— На днях видел Бьёрна. Он заходил поздороваться.

— Ага.

Я понимаю, что ступил на зыбкую почву, и думаю, как бы сменить тему.

— Я часто хожу рисовать на «наш» луг. Сейчас там так красиво.

— Ага.

Я собираюсь с духом. Провожаю взглядом темно-синий «Гольф», остановившийся у «Вивохаллена». У него немецкий номер. Спрашиваю:

— Ты подумала над тем, что мы с тобой обсуждали?

В трубке на секунду становится тихо:

— Ты имеешь в виду, приеду ли я туда?

— Да, это было бы очень здорово.

— Мы с мамой говорили об этом. Она считает, что это хорошая идея. Хочет, чтобы я поехала.

— Я тоже так считаю, — с энтузиазмом говорю я. — Будешь жить в комнате Бритт. Это самая лучшая комната в доме.

В трубке снова молчание. Затем Мари-Лу говорит:

— Ну что ж, я приеду, Адам. Я обязательно приеду!

Я стою перед домом и не понимаю, как здесь оказался. Не хватает получаса моей жизни. Я проехал семь километров и даже не заметил. Мысленно я был где-то в другом месте. Хорошо, что меня не сбили, хотя мне должен был встретиться автобус.

Вечером я желаю спокойной ночи Сив и Рут и все еще чувствую себя счастливым. На заднем сидении пусто. Четвертый день подряд без яиц. Я сообщаю курам, что у нас скоро будет гостья и им нужно взять себя в руки.

«Ко-ко-ко», — отвечают Сив и Рут и озабоченно качают головами.

Я прохожусь по гостиной пару раз щеткой для мусора и нахожу двух мертвых шмелей под окном. Выбрасываю их вместе с грязью из совка за открытую дверь. Размышляю, стоит ли вытрясти половик из кухни, но решаю, что это не нужно. Ведь здесь жил только я.

Иду во двор, отламываю несколько веточек цветущего жасмина и ставлю их в керамическую вазочку на подоконник в комнате Бритт. Достаю старый фарфоровый горшочек, который Бритт купила на аукционе.

«Температура +27 °C, солнечно, ветер слабый, южный», — пишу я в дневнике.

Я не могу заснуть. В верхушках елей шумит ветер, и я думаю, что озеро должно снова разбушеваться. Из-под одеяла доносится стук. Это гудит мое сердце, словно мотор лодки.

Тихо, тихо, сердечко.

Скоро приедет Мари-Лу. Будет здорово.

— Ты правда не хочешь чаю?

— Правда.

Мари-Лу сидит на мостках и смотрит на озеро. Отвечая, она не поворачивает головы. Вечернее солнце ласкает ей щеки и играет в темно-каштановых волосах, образуя светлый нимб над головой. Я подхожу и усаживаюсь рядом, скрестив ноги. Осторожно дую на горячий чай.

— Как же красиво, — говорит она.

— Я рад, что ты приехала.

Наконец она оборачивается и секунду смотрит на меня. Я встречаю ее пустой взгляд и снова чувствую, как сжалось мое сердце. «Господи, — думаю я. — Господи, что же ты сделал с Мари-Лу?» Она отворачивается.

Мы сидим и молчим. Вечер говорит сам за себя. Бессвязно бормочут волны, быстрая лодка с пластмассовым корпусом огибает мыс и разрывает гладь блестящей воды, направляясь к кемпингу в Норрэнгене, и хотя лодка довольно далеко, нам слышно все, что говорят ее пассажиры, так же отчетливо, словно они рядом. Каждое их слово долетает до наших ушей.

Когда лодка уплывает, мы слышим, как на птичьем дворе жалуются на что-то Сив и Рут.

— Здорово, что у тебя есть куры, — говорит Мари-Лу.

Я киваю:

— Только они не несутся.

— Может, они линяют?

— Как это?

— Меняют оперение. Через несколько недель у них вырастут новые перья.

Я задумываюсь. Сив и Рут действительно имеют нездоровый вид.

— Хочешь посмотреть? — спрашиваю я и протягиваю Мари-Лу альбом для эскизов.

Я хочу, чтобы она увидела, как я теперь рисую. Чему научился за эти три года.

Она кивает, берет альбом и быстро листает.

— Хорошо, — говорит она и возвращает мне альбом.

— А как твое пение?

Мари-Лу сидит и молчит, Похоже, она не собирается отвечать на мой вопрос. Я пытаюсь сгладить неловкую ситуацию:

— Я просто вспомнил нашу встречу в Сёдере. Ты собиралась петь в церкви Святой Софии.

— Ну да.

— Ты хочешь стать певицей?

Мари-Лу отвечает не сразу. Спустя некоторое время она начинает говорить таким жестким тоном, что у меня по коже бегут мурашки:

— Кем, по-твоему, я стану, Адам? Разве ты не видишь? Проклятым инвалидом, вот кем!

Она разворачивает коляску и быстро едет к дому. Останавливается у лестницы и пронзительно кричит:

— Да помоги же мне, черт побери!

Мари-Лу закрывается в комнате Бритт, а я в одиночестве сижу за столом у окна. Что-то рассеянно черчу в альбоме. Рука сама водит карандашом. Потом встаю и иду на мостки чистить зубы. Вернувшись в дом, подхожу к двери комнаты Бритт и спрашиваю Мари-Лу, нужно ли ей помочь. Она не отвечает. Наверное, заснула.

— Я ложусь спать, Мари-Лу. Если ты что-нибудь захочешь, только крикни.

Записываю в дневнике: «Температура +22 °C, солнечно, слабый южный ветер. Приехала Мари-Лу».

Я забираюсь на кровать, пытаюсь немного почитать, но не могу сосредоточиться. Тушу свет и долго лежу без сна.

Ранним утром я просыпаюсь, ставлю воду на плиту, стараюсь двигаться тихо, выхожу на цыпочках из дома и «поливаю» цветы иван-чая. Будет прекрасный день. Лето вступает в свои права. Чья-то яхта, переночевав в нашей бухте, держит курс прочь от берега. Паруса трепещут на ветру, а на палубе сидят два малыша и машут мне руками. Спасательные жилеты скрывают их по уши, и мне видны лишь их светлые взъерошенные волосы. Я машу им в ответ и неторопливо иду на птичий двор. На земле и правда полно перьев, видимо, Мари-Лу права — Сив и Рут действительно меняют оперение.

Когда я возвращаюсь в дом, вода уже кипит. Я выключаю конфорку, бросаю в кастрюлю пакетик чая, нарезаю хлеб, накрываю на стол и приношу из кладовки плавленый сыр. Из комнаты Мари-Лу доносятся звуки. Дверь распахивается, и появляется она сама. Крутит руками колеса коляски, морщится, переехав через порог, и въезжает в кухню.

— Я обязательно его уберу, — говорю я.

— У вас что, все еще нет в доме туалета?

Я качаю головой.

— Только кабинка на улице.

Это красный сарайчик, расположенный на холме у края леса недалеко от дома. К нему ведет частично выложенная камнем дорожка. Сквозь щели в двери туалета видна вся бухта.

— И как, по-твоему, я туда доберусь?

Я понимаю, что у нас проблема. Я совсем не позаботился о таких вещах. Добраться до кабинки на инвалидной коляске вряд ли возможно. Даже если я ее повезу. Тут я вспоминаю: когда я был маленьким, папа, бывало, катал меня в тачке. Я веселился вовсю.

— Подожди-ка, сейчас увидишь!

Я иду во двор и нахожу тачку за сараем. Осматриваю дно. Оно не очень чистое. Открываю сарай, нахожу там два целлофановых пакета и выстилаю ими дно тачки. На крючке висит бело-голубая фуражка с козырьком, папе подарили ее на тридцатилетие. Я надеваю фуражку. Толкая перед собой тачку, бегу трусцой по газону, элегантно торможу у двери, захожу в дом и отдаю честь.

— «Такси Адама» к вашим услугам.

Кажется, Мари-Лу это не забавляет. Она встает и протягивает ко мне руки. Я поднимаю ее и осторожно выношу на крыльцо. Мари-Лу гораздо легче, чем я ожидал, она словно манекен. Медленно опускаю ее в тачку, так чтобы ноги свисали через край.

— А теперь — в «дерьмовый домик»! — говорю я и покрепче хватаюсь за деревянные ручки.

Тачку довольно сильно трясет, а последний отрезок пути я с трудом удерживаю ее. Толстые резиновые колеса отскакивают от камней как мячики.

— Прошу вас, — говорю я и опускаю тачку перед красным сарайчиком. Открываю двери настежь.

— Прекрати, — говорит Мари-Лу и протягивает ко мне руки.

Я пытаюсь поднять ее точно так же, но, видимо, подхватываю ее недостаточно высоко. Лицо Мари-Лу оказывается на уровне моего лица, ее щека на секунду касается моей щеки, а тело безвольно повисает. Я ставлю ее рядом с тачкой, немного приседаю, обхватываю за ноги, снова поднимаю и заношу ее внутрь.

— Я подожду тебя там, — говорю я и киваю в сторону озера.

Мари-Лу даже бровью не поводит. Закрыв за ней дверь, я иду и сажусь у воды. Ждать приходится почти целую вечность. Наконец мне становится интересно, не заснула ли она там? Только я поднимаюсь, чтобы пойти и проверить, как слышу ее крик:

— Здесь целый рой шмелей! — кричит Мари-Лу и распахивает дверь. Несколько насекомых вырываются на волю и, жужжа, улетают в сторону леса.

— Наверное, живут здесь неподалеку, — говорю я.

— Забери меня отсюда! — кричит Мари-Лу и протягивает руки. Я подхожу, поднимаю ее (кажется, я начинаю понимать, как именно это делается) и несу назад в тачку.

Тачка снова подскакивает на камнях. Я заношу Мари-Лу в дом, теряю бдительность и чуть не ударяю ее головой о низкий дверной проем в кухне, в последний момент спохватываюсь, усаживаю ее в коляску. Чувствую себя довольным, считаю, что прекрасно справился.

— Будем завтракать?

Мари-Лу кивает. Я наливаю чай, но она смотрит на чашку с отвращением. Я забыл вынуть чайный пакетик, и жидкость стала темно-коричневой и вязкой.

— Я еще раз заварю, — говорю я, выливая чай в мойку. — А пока возьми бутерброд.

— А кофе нет?

— Ты любишь кофе?

Мари-Лу кивает.

Я ищу в шкафчике, качаю головой:

— Я куплю.

— А масла у тебя тоже нет?

Я снова качаю головой:

— Не думал, что оно нужно, если есть плавленый сыр. Новый чай удался, и я наливаю его в чашку. Сам беру бутерброд с плавленым сыром. Мари-Лу едва подносит чашку к губам.

— Ты должна что-нибудь съесть. Хочешь, принесу консервированных персиков? Это вкусно.

— Я не голодна.

Я беру еще один бутерброд. Показываю пальцем на лодку, плывущую по озеру. Мари-Лу не обращает на это внимания. Я беру книгу о законах перспективы и, жуя, читаю.

— Хочешь еще чаю?

— Нет, спасибо.

— Чем ты хочешь заняться?

— Ничем.

— Думаю, мы могли бы сходить на «бронзовый век».

— Лучше я останусь здесь.

— Хорошо. Во дворе тоже неплохо.

Мари-Лу встает, я выкатываю коляску на улицу и ставлю на траве перед домом, возвращаюсь и выношу ее.

— Будь любезен, не держи меня так, словно я — тряпичная кукла, — говорит она.

— Прости.

Потом мы сидим на мостках. Мари-Лу в коляске, поодаль. На коленях у нее тетрадь в коричневой обложке. Время от времени она что-то записывает. Затем поднимает взгляд и смотрит в сторону Нордена. Долгое время она сидит так тихо, что я решаю, что она заснула.

Мне хочется нарисовать, как она сидит и смотрит на озеро, но не уверен, понравится ли ей, что ее рисуют тайком. Постепенно я сам погружаюсь в созерцание. Слушаю волны. Медитирую.

Долго ли я так сижу, не знаю, может, четверть часа или час. Просто смотрю, как темно-зеленые волны с пенящимся смехом накатывают на берег. Сегодня замечательные волны, в детстве мы прыгали в них. Сразу хочется искупаться.

Я поднимаю взгляд и вижу, что Мари-Лу развернула коляску и смотрит на меня.

— Жарко. Я хочу в дом.

— Я помогу тебе.

Я везу ее к дому, беру на руки, отношу в комнату и осторожно сажаю на край кровати. Выхожу и возвращаюсь с коляской.

— Будь добр, закрой за собой дверь, — говорит она, когда я ставлю коляску рядом с кроватью.

— Я поеду в магазин. Может, еще что-нибудь хочешь?

— Нет.

— Увидимся позже.

Я закрываю входную дверь и выхожу на солнечный свет. Вывожу велосипед за калитку и медленно еду через пастбище по автомобильной колее.

«Ничего не получится, — думаю я. — Она стала совсем другим человеком. Мы не знаем друг друга».

Я раздумываю, не позвонить ли мне в социальную транспортную службу и попросить их отвезти ее домой.

Вернувшись, я застаю Мари-Лу за столом у окна, она читает мой дневник. Она откладывает его в сторону, когда я вхожу с объемным пакетом в руках и ставлю его рядом с мойкой.

— Привет, — говорю я.

Мари-Лу не отвечает.

— Я купил помидоры, огурцы и салат. И кофе, — добавляю я и начинаю выкладывать продукты. Сворачиваю пустой пакет, кладу его поверх стопки газет на книжной полке и отношу продукты в кладовку.

— Что хочешь на обед? — кричу я. — Я голоден как волк.

— А что есть?

Я осматриваюсь по сторонам.

— Много чего. Иди сюда, посмотри.

Я слышу, как коляска едет по деревянному полу и переезжает через порог. Мари-Лу изучает забитые консервами широкие полки. Здесь не меньше сотни банок. Белая фасоль, красная фасоль, гороховый суп, овощное рагу, тушенка, тунец, рыбные биточки, сардины, филе сельди, фрикадельки, томаты в собственном соку, зеленый горошек, кукуруза, спаржа, картошка со специями и целая полка с консервированными фруктами.

— Это папины припасы, — говорю я. — Иногда он приезжает сюда и работает.

— Что вы обычно едите? — спрашивает Мари-Лу.

— Разное. Если хочешь, приготовлю тебе любимое папино блюдо.

— Какое?

Я беру банку белой фасоли и банку рыбных биточков в соусе из омаров.

— Смешиваешь все это, сбрызгиваешь маслом и немного соли и перца. Правда, вкусно.

— Фу, — говорит Мари-Лу. — У вас что, одни консервы?

Думаю, стоит рассказать, что обычно делает папа, когда осенью сидит тут и пишет. Он расставляет консервные банки длинными рядами на батарее. «Вот проголодаюсь, а они уже теплые», — обычно говорит он.

— В шкафу на кухне есть еще кое-что. Паста, картофельное пюре, рис и все такое.

— Я не голодна.

— Ты должна что-нибудь поесть, Мари-Лу.

— А можешь сделать салат из помидоров?

— Конечно.

Я готовлю и насвистываю. Режу ломтиками три красивых помидора и пол-огурца, кладу все это на сочный салатный лист. Неплохо бы сверху положить несколько колечек репчатого лука, но я забыл его купить. Иду в кладовку, приношу оттуда банку маслин, достаю десяток и добавляю в салат. Делаю заправку из растительного масла, лимонного сока и горчицы, солю и перчу. Отрезаю несколько ломтиков батона, довольно свежего и все еще ароматного.

Ставлю на стол тарелки и стаканы. Мари-Лу следит за мной взглядом:

— Ты умеешь готовить?

Я киваю, споласкивая руки под краном.

— Папы вечно нет дома. Нельзя же каждый день есть одну пиццу. Что будешь пить? Есть молоко и вода.

— Воду.

Я наливаю в ее стакан воды, а себе достаю из холодильника пакет молока. Мы едим в полной тишине. Салат удался на славу. Я подбираю кусочком хлеба остатки заправки. Мари-Лу вяло ковыряется в тарелке. Оливки откатывает в сторону. Не хочет заправку. Неохотно берет кусок хлеба, надкусывает, затем кладет на тарелку, отодвигает ее от себя и говорит, что объелась.

Я убираю со стола, раздраженно звеня тарелками. Выбрасываю салат Мари-Лу в ведро для кур и громко хлопаю дверцей под мойкой.

— Сив и Рут обрадуются, — говорю я. — Они любят салат.

Я выхожу во двор. Мне нужен свежий воздух. Мари-Лу остается в доме. «Ну и ладно, — думаю я. — Пусть себе сидит и киснет». Я стою в нерешительности на траве, не зная, куда пойти, лишь бы куда-нибудь подальше отсюда.

Несколько часов я бесцельно брожу по берегу. Наконец я оказываюсь у больших валунов на краю мыса. Сажусь там и задумываюсь. Становится немного легче.

Вернувшись домой, я вижу на кухонном столе записку: «Я ушла спать. Будь добр, не буди меня. Мари-Лу».

Я смотрю на часы. Без пяти минут шесть. Я комкаю листок и выкидываю его в корзину. Замечаю, что она поставила керамическую вазу с жасмином около мойки.

Выхожу на птичий двор и рассказываю Сив и Рут, что у них скоро вырастут новые перья.

— Давай устроим прогулку на лодке?

Мари-Лу качает головой.

— Тогда, может, искупаемся?

Она снова едва заметно качает головой.

— Тогда давай сходим в лес Йона Бауэра.

Мари-Лу не качает головой, но смотрит прямо перед собой ледяным взглядом.

— Нет, — наконец говорит она. — Не хочу.

— А что ты хочешь?

Снова пауза. Затем:

— Ничего, Адам. Совершенно ничего. Делай, что хочешь, только оставь меня в покое, будь любезен. Хорошо?

Короткая пауза, и я говорю:

— Нет. Не хорошо. Пока ты живешь здесь, мы будем вместе. Иначе можешь ехать домой.

Мари-Лу ничего не отвечает.

— В чем дело?

Мари-Лу продолжает молчать.

— Что я делаю не так?

Мари-Лу качает головой.

— Тебе тяжело здесь?

Мари-Лу смотрит прямо перед собой.

— Это правда, Мари-Лу? Тебе слишком тяжело? Ну, скажи! Я понимаю, что тяжело. Правда, понимаю.

Мари-Лу так поспешно разворачивает коляску, что чуть не опрокидывается. Она смотрит на меня своими темными скорбными глазами-дырами. Ее взгляд снова пронзает мне сердце.

— Прекрати сейчас же, Адам! — кричит она. — Хватит меня жалеть. Обо мне есть кому позаботиться. Все оплачено. Общество предоставляет мне все необходимые услуги. За мной приедут и заберут, стоит мне только позвонить.

Она сглатывает ком в горле, вытирает губы тыльной стороной ладони и продолжает:

— Мне плевать на твой чертов дом и на весь Норден. Он больше ничего не значит для меня. Слышишь? Ни-че-го!

Между нами повисает тишина. Я лихорадочно соображаю, что сказать, чувствую, что моему терпению приходит конец. С меня хватит. Говорю как можно медленнее:

— Я не жалею тебя, Мари-Лу. Ты сама себя жалеешь. Я в жизни не встречал такой избалованной девчонки, как ты.

После моих слов становится абсолютно тихо. Меня трясет от гнева. Мари-Лу молчит, просто смотрит вдаль.

Я чувствую, что должен как-то отреагировать, разворачиваюсь и быстрым шагом иду в дом. Оборачиваюсь на ходу и говорю:

— Я собираюсь искупаться.

Захожу в свою комнату и быстро натягиваю плавки. Оказавшись на улице, чувствую, как меня переполняет злость. Она распространяется внутри меня со скоростью лесного пожара. На берегу под ольхой сидит Мари-Лу. Не знаю, что на меня находит. Я бросаюсь к ней, хватаюсь за ручки коляски и, толкая ее перед собой, бегу прямо в воду. Широкие колеса коляски легко шуршат по покатому дну. Песчаные бороздки отдаются в ручках легкой дрожью. Брызги летят во все стороны. Мари-Лу, охваченная паникой, сидит прямо, как аршин проглотила, вцепившись в подлокотники. Затем она приподнимается, разворачивается и бьет меня по рукам, словно я — какое-то вредное насекомое, и орет благим матом:

— Прекрати, чокнутый идиот! Остановись! Адам, остановись!

Я прибавляю скорость. Бегу, высоко поднимая колени. Становится глубже, вода доходит до середины коляски.

— Никогда! — кричу я.

Наконец силы покидают меня. Коляска внезапно останавливается. Мари-Лу сидит по грудь в воде. Она уже не кричит. Обессиленный, я бросаюсь с головой в воду и, фыркая, выныриваю. Стою, слегка наклонившись вперед, задыхаясь от напряжения.

Мари-Лу тихо сидит в своей коляске. Одежда липнет к телу. Волосы мокрые. По лицу стекают капли воды. Я едва решаюсь посмотреть в ее сторону. Купание в холодной воде действует отрезвляюще, и мне становится стыдно за свою выходку. И одновременно я чувствую весь комизм ситуации. Боюсь, что не смогу удержаться от хохота. Снова окунаюсь в воду и бреду к мосткам. Взбираюсь по камням и сажусь на теплые доски. На расстоянии приступ хохота отпускает меня.

Мари-Лу разворачивает коляску и едет к берегу, крутя колеса сильными резкими рывками. Коляска медленно движется в воде. Выбравшись на берег, она останавливается. Кричит, не глядя в мою сторону.

— Теперь, когда ты накупался, может, поможешь мне?

Идет нескончаемый дождь. Я выглядываю в окно и вижу, как капли, рассекая воздух, сливаются в длинные светлые струи. Наверное, поэтому в поговорке струи дождя сравнивают с прутьями, стоящими в бочонке.

Мари-Лу в своей комнате. Сидит и читает. Дверь открыта, но с таким же успехом могла бы быть закрыта. Между нами царит выжидающая тишина. Мы не разговариваем без необходимости. Или, точнее сказать, Мари-Лу почти не разговаривает.

Я снова выглядываю в окно узнать, не заканчивается ли дождь. Но, не увидев ни единого признака, беру старую папину кожаную куртку, набрасываю себе на голову и выхожу из дома. Несколько секунд собираюсь с духом и бросаюсь под проливной дождь. Забегаю в сарай, хватаю пару горстей зерна и бегу к курятнику. Пока я открываю дверь автофургона, куртка соскальзывает с моей головы, и я оказываюсь под ливнем без защиты. Быстро бросаю корм в салон, отряхиваю с ладоней прилипшие зерна, поднимаю куртку и набрасываю ее на себя.

— Посидите сегодня без прогулки, — говорю я и закрываю дверь.

Снова бегу в сарай. Стою на бетонном полу и отряхиваюсь как мокрая курица. На полках около окна аккуратно разложены инструменты Бритт. Я выбираю молоток, клещи, ножовку и большую отвертку, хватаю инструменты под мышку и снова бросаюсь под ливень. На бегу я замечаю в окне лицо Мари-Лу. Ее лицо ничего не выражает. Скорее всего, она смотрит сквозь меня.

— Ну и погодка! — кричу я, распахивая дверь и вваливаясь в прихожую.

Кладу инструменты на стул и ложусь на пол, чтобы в деталях рассмотреть цель своей работы. В голову приходит мысль, что мне ничего не известно о порогах. Ни зачем они нужны, ни о том, какая от них польза, ни как их ставят и, прежде всего, как их можно снять.

Сначала я решаю отпилить его от дверной коробки и отбить молотком, но, лежа на полу, я понимаю, что пороги крепко прибиты гвоздями к полу. Удастся ли взломать их молотком или потребуется лом?

Лома у нас нет, поэтому воспользуюсь молотком.

— Придется немного пошуметь, — кричу я.

Я набрасываюсь на первый порог. В комнате стоит грохот. В мойке звенят чашки. Порог не поддается, но сбоку остается пара грубых насечек. Я задумываюсь, а затем забиваю отвертку между полом и порогом. Жму на отвертку как на рычаг. Порог слегка поддается. Вскоре я расширяю щель на полсантиметра. Вставляю в щель молоток и тяну порог на себя. Гвозди недовольно скрипят, вылезая из пола. Порог отрывается, и я задом вваливаюсь в кухню. Смеюсь над самим собой.

Ободренный успехом, я принимаюсь за другой порог. Дверь в кладовку — просто детская игрушка. Когда я захожу в комнату Мари-Лу, я уже весь вспотел. Привычным жестом вбиваю отвертку, расширяю щель, вставляю молоток и осторожно, но решительно отрываю очередной порог. Мне хочется, чтобы Мари-Лу видела, как я работаю.

— Позже прилажу к входной двери рампу, — говорю я спине Мари-Лу, стоя с порогом в руке.

Спина не отвечает.

— Ты хочешь есть?

Каштановые волосы едва заметно качнулись.

— Оставлю обед на столе, поешь, когда захочешь.

Сам я обедаю несколькими бутербродами и тарелкой простокваши. Пока я ем, дождь начинает заканчиваться. Кое-где среди серых туч проглядывает чистое небо. Вдалеке над озером уже светит солнце. Фьюк купается в его лучах. Вдруг дождь прекращается, словно кто-то выключает душ.

— Я выйду на минутку, — кричу я.

Стоя у входной двери, я размышляю, как соорудить рампу для инвалидной коляски, и меня посещает гениальная идея. Ведь можно использовать обычную дверь!

Отправляюсь в сарай посмотреть, нет ли там подходящей двери, но не нахожу ничего стоящего. Тут мой взгляд падает на серую дверь чулана, за которой стоит корм для кур. Она прекрасно подходит.

Я снимаю дверь с петель и на голове несу ее через двор. Прикладываю для пробы как мостки от дверного проема на ступени. Остается прибить верхний конец двери к полу, чтобы она лежала неподвижно.

Возвращаюсь в сарай, выбираю самые длинные гвозди, какие только могу отыскать, и вбиваю их под углом через полотно двери в пол.

Отхожу на некоторое расстояние и осматриваю рампу. Я доволен собой, хорошо вышло. Спуск не крутой, Мари-Лу сможет съехать с него сама и заехать, когда пожелает.

— Мари-Лу, иди попробуй! — кричу я.

К своему удивлению, я слышу шуршание колес.

— «Универсальная служба Адама» к вашим услугам, — говорю я, когда Мари-Лу появляется в прихожей.

Она, не меняя выражения лица, подъезжает к рампе и останавливается. Затем медленно спускается.

— Прекрасно, — говорит она и едет дальше во двор.

Она направляется к автофургону, и я вспоминаю, что пора выпустить Сив и Рут, и иду за ней следом.

Куры выскакивают на улицу, как только я открываю заднюю дверь. Они топорщат перья и встряхиваются так, что пыль разлетается по сторонам.

Успех с рампой окрыляет меня. Я прохаживаюсь по дому с рулеткой Бритт в руке и огрызком красного карандаша за ухом и насвистываю. Останавливаюсь время от времени перед открытой входной дверью и любуюсь своей работой.

Во дворе парит после дождя, лучи солнца просачиваются сквозь блестящую листву, небо совершенно чистое. Мари-Лу сидит на солнышке у курятника. Я все никак не могу понять, спит она или нет, но со стороны похоже, что спит. Каждый раз, когда я бросаю на нее взгляд, она сидит все в той же позе, склонив голову набок.

Возможно, она размышляет. Скорее всего, это так, поскольку последнее время она только и делает, что о чем-то думает. У нее постоянно задумчивый вид. Видимо, она прокручивает и прокручивает в голове какие-то события. Интересно, не вредно ли это для нее? Я имею в виду, не слишком ли много для нее впечатлений? Если мысленно разговаривать только с самим собой, ничьих ответов, кроме своих, не получишь.

Мне кажется, что после купания Мари-Лу немного изменилась. Стала не такая резкая, как раньше, не такая колючая и агрессивная, а тихая и задумчивая, даже задумчивее, чем раньше.

Поэтому то, что случилось после обеда, застало меня врасплох.

Я не торопясь поднимаюсь по холму к туалету, чтобы посмотреть, сможет ли «Универсальная служба Адама» несколькими ударами молотка превратить его в туалет, доступный для инвалида. Стою, посасывая кончик карандаша, и понимаю, что все не так просто. Каменистая дорожка не подходит для коляски, да и саму кабинку не перестроишь. Речи не идет о том, чтобы положить здесь рампу, поскольку все равно невозможно подняться сюда на коляске. Кроме того, внутри мало места.

Я начинаю фантазировать: вот бы от дома до кабинки проложить канатную дорогу. К канату прицепить корзину, сажать в нее Мари-Лу и приводить в движение с помощью пусковой рукояти. Но для этого нужен стальной трос или хотя бы прочная веревка и что-то вроде колеса, в котором будет бегать эта веревка. А ее тоже нет. Но возможно, что-нибудь удастся раздобыть.

Примерно на этом месте меня отвлекает от размышлений чей-то смех, доносящийся со двора. Сначала я слышу его не сознанием и улавливаю не как звук, а как воспоминание. Вопрос: чей это голос? Мозг услужливо выдает картинку: я младше на три года, сижу на «бронзовом веке». Рядом бегает Мари-Лу. «Ты станешь художником, Адам», — говорит она и смеется, как свежий журчащий ручеек.

Воспоминание исчезает так же быстро. Теперь я снова слышу во дворе смех. Смех Мари-Лу! А затем ее голос:

— Адам, иди скорее сюда!

Я бегом спускаюсь с холма. Не понимаю, что произошло. Мари-Лу все так же сидит в своей коляске у курятника. Она поворачивается ко мне лицом, я вижу, что она хочет чем-то поделиться, чем-то, что не может ждать. На мгновение я почти поверил, что вернулась прежняя Мари-Лу, точно как в воспоминании, который пробудил во мне ее смех.

— Что случилось?

— Это куры.

— Что с ними?

— Они вовсе не меняют оперение.

— Как так?

— Да, они прекрасно себя чувствуют. И вовсю несутся.

— Правда?

— Да. И они неслись все лето.

— Откуда ты знаешь?

Мари-Лу кивает на автофургон.

— Только не в автомобиле, а под ним.

Я слежу за ее взглядом, встаю на колени и заглядываю под фургон. Там сразу обнаруживаю большую чашеобразную яму, вырытую в земле. В яме полно яиц.

— Да тут несколько килограммов! — удивленно восклицаю я.

Мари-Лу ничего не говорит.

Лишь смеется.

Эти яйца — волшебство. Конечно, их не несколько килограммов, но двадцать пять штук — это тоже неплохо. Деревянная решетка в кладовке почти заполнена.

Волшебство в том эффекте, который они оказали на Мари-Лу. Благодаря им раскололась ее собственная скорлупа, в которой она до сих пор пряталась от мира. Благодаря этим яйцам Мари-Лу снова стала смеяться. Хотя я понимаю, что дело не только в них. Купание в коляске тоже сыграло свою роль. Оно потрясло Мари-Лу, заставило взглянуть на себя с другой стороны. Выходка Сив и Рут послужила неким пусковым механизмом.

Но, по-моему, дело даже не в купании. Долгое время смех был глубоко заперт в потемках ее души и просился наружу. Поэтому-то она и приехала.

Я стою в кухне и взбиваю четыре яйца с восемью столовыми ложками воды в пластмассовой миске. Солю, перчу и добавляю немного кетчупа. Выливаю половину смеси на горячую сковородку. Масло шипит и брызгается.

На другой конфорке я растапливаю две столовые ложки сливочного масла, добавляю горсть пшеничной муки, стараясь не засыпать всю плиту. Постепенно вливаю молоко и даю подливе закипеть, затем добавляю еще немного молока и банку консервированной спаржи.

Когда первый омлет становится золотистым, я переворачиваю сковороду над тарелкой. Омлет элегантно приземляется, я выкладываю сверху на одну половину тушеную спаржу и накрываю другой половиной. Ставлю тарелку перед Мари-Лу. Она нюхает блюдо и говорит:

— О, как вкусно пахнет! Ты настоящий повар, Адам.

— Люблю готовить, — скромно отвечаю я.

За едой мы решаем, что скоро можно сходить за грибами. После такого дождя их будет немало.

— Омлет с тушеными лисичками — это чертовски вкусно! — мечтательно говорю я.

Мари-Лу кивает. Она собирает кусочком белого хлеба подливку с тарелки и с аппетитом съедает его.

— Или с опятами, — продолжаю я. — На «нашем» лугу их много.

Мари-Лу снова начинает смеяться. Я буквально слышу, как смех начинает зарождаться где-то в глубине, поднимается вверх и вырывается подобно искрящемуся фонтану.

— В чем дело? — спрашиваю я.

Мари-Лу не в силах ответить. Она закрывает руками лицо, все ее тело трясется, по щекам текут слезы, наконец, она берет себя в руки, вытирает глаза и отвечает:

— Я вспомнила, как ты искупал меня. Молодец, Адам! Здорово придумал.

— Ты правда так считаешь?

Мари-Лу кивает:

— Я была просто невыносима. Но ты тут ни при чем. Это сложно объяснить. Мне пришлось надеть маску, чтобы найти в себе силы приехать сюда.

— Я не хотел пугать тебя, Мари-Лу. Я просто сильно разозлился.

— Я не испугалась.

Записывая в дневник погоду, я чувствую, что Мари-Лу заглядывает мне через плечо и читает: «Температура +15 °C, ливень, ветер слабый, северо-восточный. Двадцать два яйца!»

— Жаль, что у вас до сих пор нет осадкомера, — говорит Мари-Лу.

— Поверить не могу, что куры могут быть такими хитрыми, — говорю я.

Я просыпаюсь и слышу какой-то звук, доносящийся из кухни. Сначала я цепенею от страха, но вспомнив, что здесь Мари-Лу, успокаиваюсь. За окном светло, я понимаю, что уже утро, но не знаю, который сейчас час. Лежу в теплой постели, балансируя на грани сна и яви, и пытаюсь понять, чем она занимается.

Несколько раз скрипнула дверь кладовки, но в основном звук идет от стола. Кажется, она что-то взбивает. Может, яйца? Скорее всего. Спустя некоторое время я слышу, как по полу кухни ездит ее коляска, открываются и закрываются дверцы кухонного шкафа. Через полуоткрытую дверь в моей комнате я вижу Мари-Лу с пакетом сахара в руке. Снова взбивает. «Она что-то печет, думаю я. — Похоже, пирог». И я беспомощно проваливаюсь в страну сна.

Меня будит звонок телефона. Долгие упрямые сигналы режут слух, разносясь по дому. Я сажусь в кровати, чувствую, что проспал слишком долго; так спят после сильного напряжения, за которым следует слабость. Едва я собираюсь встать, как вспоминаю, что в доме нет никакого телефона. Когда приезжает папа, то пользуется своим мобильным телефоном.

Я остаюсь в постели и пытаюсь проснуться. Телефон все так же звонит, до меня доходит, что это Мари-Лу.

— Да-а-а, слушаю! — кричу я.

— Это «Такси Адама»?

Я улыбаюсь самому себе. Понимаю шутку.

— Да, слушаю вас?

— Мне нужно доехать до «шмелиного домика».

— Принимаю заказ: поездка до «шмелиного домика». Я уже снова готов заснуть, как вдруг понимаю, что Мари-Лу нужно в туалет. Вскакиваю с кровати, натягиваю джинсы и, спотыкаясь, вбегаю в кухню. Мари-Лу сидит и смеется надо мной. На столе беспорядок: миски, упаковка из-под маргарина, мешочки из-под сахара и яичная скорлупа. Пахнет свежей выпечкой.

— Ну, ты и соня! Уже пол-одиннадцатого.

— Правда?

Мари-Лу кивает:

— Я испекла персиковый пирог.

— Вкусный?

— Скоро попробуешь.

Мари-Лу выезжает в прихожую, открывает дверь и осторожно спускается по рампе. Я иду следом, беру тачку, прислоненную к стене, и помогаю Мари-Лу сесть. Замечаю, что мне стало намного легче справляться с ней. Наверное, я уже привык. Кажется, она каким-то образом помогает мне, чего не делала раньше.

— Держись, — говорю я и несусь в гору по каменистой тропке.

Мы завтракаем персиковым пирогом. Пирог удался на славу и исчезает на глазах, и, когда мы наедаемся до отвала, от него остается лишь узкий треугольник. Мари-Лу решает скормить его курам.

— Научишь меня потом, — говорю я, потому что мне понравился ее рецепт — тесто такое же, как для яблочного пирога, но если нет яблок, подойдет все, что есть на кухне: бананы, дыня, даже огурец или любые сласти. Мари-Лу добавила банку консервированных персиков из папиных припасов.

Пока я мою посуду, Мари-Лу отправляется в курятник. Я наливаю в ее чашку кофе, выношу на улицу и ставлю на скамейку около дома. Я заметил, что, в отличие от меня, она не прочь выпить после еды несколько чашек.

— Сив и Рут остались довольны, — кричит она в открытую дверь.

— Хорошо!

Я вытираю насухо стол и подметаю с пола рассыпанный сахар, прилипающий к подошвам. Мари-Лу кричит в окно:

— Адам!

— Да.

— Пойдем погуляем?

— Куда?

— Ну, не знаю, может, на «бронзовый век», если, конечно, получится добраться туда.

Мы идем по лесу, и меня наполняет предчувствие чего-то особенного. Солнце пробивается сквозь верхушки могучих елей и освещает мох и те немногочисленные растения, которым удается выжить в тени раскидистых лап. В солнечном луче, словно живое облако, танцует комариный рой.

— Чувствую себя маленькой, как муравей, — говорит Мари-Лу и, прищурившись, смотрит на верхушки деревьев, подпирающие небо.

«Маленький рабочий муравей толкает перед собой инвалидную коляску с другим муравьем», — думаю я.

Под ногами много корней, двум маленьким муравьям приходится преодолевать эти препятствия. Корни, словно толстые руки, тянутся через тропинку. Я никогда раньше их не замечал. Никогда я даже не мог представить себе, что буду везти по этой тропинке инвалидную коляску.

— Ты как? — спрашиваю я, когда нам попадается особенно трудный участок пути и мой альбом для эскизов падает на землю.

— Здесь так прекрасно, Адам. Я люблю этот лес.

— Да, тут красиво, — соглашаюсь я, поднимаю упавший альбом и даю его в руки Мари-Лу.

— Этот лес — словно с картины Йона Бауэра[7], — киваю я на древние деревья.

Когда я был младше, Йон Бауэр был моим кумиром. У папы есть целый ящик со старыми рождественскими газетами, журналами и открытками с его иллюстрациями. Несколько лет я пытался научиться рисовать как он. Пробовал имитировать его картины с темными древними лесами, населенными большими симпатичными троллями и милыми красавицами-принцессами. Я накладывал на картину кальку и перерисовывал ее. Позже старался обойтись без кальки. Наконец я стал чувствовать, что попал в его мир, в его древние леса. И даже, кажется, понял, как он добивался такого эффекта. Именно его картины заставили меня мечтать стать настоящим художником, таким как он.

Мне хочется поделиться с Мари-Лу своими мыслями:

— Он действительно мог передать в своих картинах, насколько мал человек по сравнению с природой.

— Кто?

— Йон Бауэр. В его лесу каждый пенек оживает. Он открывает новые измерения, творит новые миры.

Путь до луга занимает у нас гораздо больше времени, чем я предполагал. Я беру на себя трудную задачу навигации, просчитываю самый подходящий и удобный путь по лесу. Чувствую себя капитаном корабля. Иногда резко сворачиваю в сторону от тропинки, чтобы объехать корень или камень. Иногда приподнимаю передние колеса коляски, как если бы взбирался на бордюр тротуара. Это как в компьютерной игре, где нельзя падать, иначе тебя подстрелят.

Лес заканчивается, и перед нами открывается луг, тянущийся до горизонта. Первое время все кажется нереальным. Мы словно совершили путешествие на машине времени. Когда Мари-Лу была здесь в последний раз, ей было двенадцать. Она словно летний ветерок носилась среди цветов и курганов. Она была такой жизнерадостной, такой непоседливой. Я все еще помню, какой она была тогда: ее голос, ее стремительные движения, ее смех. Все это осталось в моей памяти. Все это осталось здесь, на лугу. И вот теперь я привожу ее сюда в инвалидной коляске. Калеку, живого мертвеца. Впрочем, нет, уже не мертвеца. Ограниченную в движении, словно бабочку без крыльев.

— Как красиво, — говорит она. — Все осталось таким же, как я помню.

Сегодняшний день — особенный. Внешне все как обычно. И все же кое-что происходит. Во всяком случае, для меня.

Начинается все с того, что луг предстает передо мной как застывшая когда-то давным-давно движущаяся картинка. Это случилось в тот день, когда Мари-Лу бросилась с черешни в своем саду. С тех пор ничего не изменилось. Ни убавилось, ни прибавилось. Все словно замерло на своих местах. Я благоговейно ступаю на траву.

Похоже, что Мари-Лу вовсе не разделяет торжественности момента, которую чувствую я. Для нее это скорее встреча со старым милым другом. Мы останавливаемся у цветущего куста шиповника, и Мари-Лу восклицает: «О, как красиво!» Я срываю цветок.

— Это для самой красивой девушки на лугу, — говорю я и вручаю цветок ей. Она, смеясь, принимает мой подарок, закрывает глаза и вдыхает сладковатый аромат.

— Помнишь, как я подарил тебе рисунок с таким же цветком? — спрашиваю я.

— Нет, — удивленно отвечает Мари-Лу. — Совершенно не помню.

— Я нарисовал полураспустившийся бутон шиповника и подписал «Для Мари-Лу». Ты взяла его.

— Как жаль, что он не сохранился.

— Хочешь, я нарисую еще один? Теперь у меня получается гораздо лучше.

— Ты все так же часто рисуешь цветы?

— Только когда приезжаю сюда. Здесь особенные цветы. Они такие живые, у них есть душа. Почти как у людей. Но это не сразу заметишь. Сначала нужно научиться видеть их и только потом — рисовать.

Я делаю паузу, оглядываю луг и затем говорю:

— Цветы — это глаза земли.

— Что ты имеешь в виду?

— Оглянись вокруг, Мари-Лу. Разве ты не замечаешь, как они смотрят на нас? Они наблюдают за нами с тех пор, как услышали наши голоса на тропинке. Обрати внимание на колокольчики вон там, в тени, и на ромашки около твоей коляски. Они видят нас.

Мари-Лу молчит. Наверное, она размышляет над моими словами. Может быть, она думает, что это просто красивая фраза. Романтичная. Как в старой мечте, что живет в нас еще с древних времен. Мечте о лучшем мире.

— Как ты думаешь, они узнают нас? — спрашивает Мари-Лу.

— Еще бы. Цветы могут быть очень старыми. Встречаются и такие, которым несколько сотен лет. Они цветут на одном и том же месте каждый год. Это те же самые растения, что цвели, когда мы были здесь последний раз. Конечно же, они узнают нас.

— Привет, — говорит Мари-Лу и кивает нескольким подмаренникам, растущим неподалеку от нас. — Простите нас за эту колымагу.

— Я не шучу, Мари-Лу. Я уверен, что это так. Бытие — это нечто большее, чем мы можем осознать. Цветы — лишь малая часть этого. Но они живые, так же как и мы. Они видят, чувствуют. Боль, которую мы причиняем другим живым существам, ранит их.

Я замолкаю, Мари-Лу тоже ничего не говорит. Я беру альбом и начинаю рисовать. Чувствую, что все сказанное — чистая правда. Передо мной — живые натурщики. Каждый цветок индивидуален.

Мари-Лу ездит зигзагами по лугу. Выбирает места со скудной растительностью и утоптанной землей. Объезжает вокруг одного кургана и возвращается ко мне.

— Нашла что-нибудь? — кричу я.

Мари-Лу непонимающе смотрит на меня:

— Что?

— То, что еще никто не находил.

— Что ты имел в виду, сказав «то, что еще никто не находил»? — спрашивает Мари-Лу, когда мы лежим на траве у обрыва.

— Ты всегда так говорила, когда мы бывали здесь. Бегала по лугу, заглядывала в курганы и кричала, что сделаешь великое открытие. Найдешь то, что еще никто не находил. И что ты станешь археологом, вернешься сюда и устроишь настоящие раскопки.

— Правда? — удивляется Мари-Лу. — Археологом?! Я лишь помню, что играла здесь с камнями. Ты сидел где-то поблизости и рисовал цветы. Потом мы лежали у обрыва, смотрели на озеро, а ты всегда боялся смотреть вниз. Ты все еще боишься высоты?

— Да. К сожалению, это само по себе не проходит. Даже стало еще хуже. Мне стыдно, что я не умею плавать. Во всем виновата эта Бритт Бёрьессон.

Мари-Лу молча наблюдает за мореходной яхтой с голубым парусом, скользящей по воде далеко под нами. За яхтой тянется белый пенный след.

— Жизнь — странная штука, — говорит она. — Когда я была здесь последний раз, мне было двенадцать лет, я гоняла на яхте так, что паруса не успевали высыхать. У меня была мечта — обойти на ней вокруг света.

Я молчу. Не могу подобрать подходящие слова. Мари-Лу продолжает:

— А теперь мне пятнадцать, и я сижу в инвалидной коляске. Не будет никакого кругосветного путешествия. Многого уже не будет. Помню, я мечтала забраться на Эйфелеву башню. Папа с мамой обещали мне на каникулах съездить в Париж. Видимо, мне не суждено там побывать, не суждено подняться на Эйфелеву башню. На такие вещи у меня не осталось сил. Словно часть меня увяла…

Она молчит. Я чувствую, что должен что-то сказать.

— Но ведь ты — все тот же человек. Просто на три года старше. Ты — обычная пятнадцатилетняя девчонка, А вот это, — говорю я и слегка пинаю колесо коляски, — ничего не значит.

— Для тех, кому она не нужна, — да. Но ты в чем-то прав. Я начинаю привыкать. Уже не думаю без конца, что я прикована к этой коляске. Бывает, мне в голову приходят вполне обычные мысли, о мальчиках, например. Я даже думаю, что однажды смогла бы выйти под парусом. Проблема в том, что я больше этого не хочу. Я знаю, что в Эйфелевой башне есть лифт. Моя одноклассница Мона постоянно твердит об этом. Почти все приспособлено для инвалидов. Можно объехать в коляске всю эту чертову Землю. Но это не то. Инвалид может спокойно попасть в автобус, в магазин, в туалет. Все это решаемо. Но проблема во мне. Мои ноги не ходят. И мой мозг не может с этим смириться. Иногда на меня нападает такая тоска, что я ничего не могу с собой поделать. Через некоторое время тоска проходит. Я не всегда такая вредная, какой казалась, приехав сюда.

Мари-Лу замолкает. Делает глубокий вдох и выдыхает вместе со словами:

— И кстати, мне еще нет пятнадцати. На следующей неделе исполнится.

— Значит, устроим праздник, — говорю я.

— Как хочешь, — отвечает Мари-Лу.

Я медленно везу пустую коляску по двору, стараясь не съезжать с дорожки, но она заросла травой еще сильнее, чем газон. Еду дальше, становится немного легче. «Так и должно быть, — мысленно говорю себе я. — Вот что бывает, если регулярно не стричь траву». Я устраиваю передышку, руки совсем затекли. Затем снова берусь за ручки коляски и еду к сараю. Иногда колесо проваливается в едва заметную в нестриженой траве ямку, а в какой-то момент я чуть не переворачиваю коляску на ходу. Никогда не думал, что в траве столько неровностей. Футболка на спине взмокла от пота.

В сарае я ищу папину газонокосилку и нахожу ее под пакетами с пустыми бутылками, которые давно пора сдать в винный магазин. Газонокосилка — настоящая громадина, ей не меньше двадцати лет. Старая и самоходная, она режет все, что попадается на пути: крапиву, кусты, белье, упавшее с веревки, пакет угля для барбекю, пару тапочек и другие вещи, прячущиеся в траве. Она великолепно подходит для газона, который стригут лишь несколько раз в год. Папа любил ее. Он обнаружил ее в кладовке редакции «Дагенс Нюхетер». Косилку списали и подарили папе.

Я ищу канистру с бензином, как вдруг на полке неожиданно нахожу осадкомер. Засовываю его в карман.

Когда я заправляю газонокосилку, мне в голову приходит идея, которую я не могу не испробовать. Если соединить газонокосилку и коляску, то можно ездить и управлять ею. Как современной моделью, сейчас все такими пользуются. Но мое изобретение будет еще круче. Первая в мире газонокосилка для инвалидов! Подходящая работенка для «Универсальной службы Адама».

Я пробую различные варианты крепления, прежде чем нахожу самый надежный. Просто привязать коляску к газонокосилке веревкой или цепью, как я сделал сначала, не получится. Требуется что-нибудь более надежное.

Наконец я нахожу четыре широких металлических троса, наверное, от какой-то старой книжной полки. Прикрепляю их шланговым хомутом, затягиваю так сильно, что шляпки винтиков едва не выворачиваются. Два троса ставлю как можно ниже, думаю, самая большая нагрузка будет там.

Вывожу газонокосилку на испытание на бетонный пол, и коляска прекрасно следует за ней.

Завожу стартер. Мотор кашляет. Еще раз, но результат тот же. «Она всегда заводится с третьей попытки», — обычно говорил папа. Он верил, что в этой старой машине живет какой-то загадочный дух. Я почти вижу его перед собой — вот он стоит с довольной ухмылкой рядом с ревущей газонокосилкой. «Ладно, папа», — мысленно говорю я и дергаю за шнур. С адским грохотом мотор заводится и извергает облако сажи. Я сбавляю газ до предела и на минутку оставляю машину работать на холостом ходу. Устраиваюсь в коляске поудобнее, наклоняюсь вперед, увеличиваю газ до максимума, ставлю регулятор тяги на «вкл.» и еду по траве.

Газонокосилка послушно движется вперед. Она скашивает всю траву, какая только попадается на пути. Я сижу как на иголках, но убедившись, что она и правда работает, опускаюсь на сиденье. В кухонном окне видна Мари-Лу с книгой в руке, она смеется и показывает на меня пальцем. Я машу ей рукой. Затем мне становится интересно, сама ли она встала, ведь когда я уходил, она лежала на кровати и читала.

Должно быть, я задумался, потому что внезапно коляска накреняется и падает. Я лежу на траве, а газонокосилка продолжает свой путь по двору.

Когда я бросаюсь за ней в погоню, слышу сильный стук в кухонное окно. Мари-Лу просто корчится от смеха.

Некоторое время уходит на то, чтобы отсоединить коляску. Справившись с этой задачей, я смотрю в окно.

Показываю пальцем на коляску, затем на Мари-Лу, но та качает головой, и я оставляю коляску под вишнями.

Продолжаю стричь траву. Тяжелая машина передвигается по двору без проблем. Я просто иду рядом, стараясь заглядывать вперед, чтобы не наехать на что-нибудь. Однажды летом папа наехал прямо на грядку со священными пряностями Бритт. После этого случая он воткнул в землю шест с белой футболкой. Но теперь шеста нет. Насколько я знаю, больше Бритт ничего не выращивала. Да и сама бывала здесь редко.

Я приближаюсь к каменному ограждению, отделяющему газон от дикой природы, как вдруг, откуда ни возьмись, появляется целый рой шмелей. «Вот, значит, где вы живете», — думаю я. Когда я возвращаюсь и делаю последний виток вдоль ограждения, количество шмелей увеличивается. Они встревожены, но не агрессивны, как осы. Несколько шмелей подлетают к газонокосилке, я разворачиваюсь и еду во двор.

Около дома я глушу мотор, и словно кто-то включает лето опять. Звенящая тишина повисает над двором. Я слышу, как из дома доносится тихая музыка, перебранку чаек на мостках и вечный шелест волн, набегающих на берег.

Издалека газон выглядит отлично. Там, где трава была влажной, газонокосилка просто выдергивала ее. В дальнейшем я воспользуюсь небольшой ручной косой Бритт. Она прекрасно подойдет там, где трава низкая.

— В следующий раз у меня должно получиться гораздо лучше! — кричу я Мари-Лу.

Она сидит у окна и захлопывает книгу, когда я вхожу.

— Жаль, что твое изобретение не проработало долго, — говорит она и улыбается.

— Скорее, какая удача, — возражаю я. — Я чуть не оглох.

Я уже хочу сказать, что голоден как волк, но обращаю внимание, как что-то оттягивает карман.

— Кстати, посмотри, что я нашел.

Старый грязный осадкомер приводит Мари-Лу в полный восторг, словно это долгожданный подарок на день рождения.

Мы сидим на мостках и едим простоквашу и бутерброды с помидорами и огурцами. Хлеб кончился, и надо успеть съездить в магазин, пока тот не закрылся. Мы кормим окуней и смеемся, глядя, как они снуют в темной воде под каменными опорами и подхватывают крошки. Солнце припекает, и мы расслабляемся. Я сбегал домой и переоделся в плавки и теперь вижу, что тело постепенно приобретает более темный оттенок. Я раздумываю, не сходить ли за книгой, но кое-что вспоминаю. Открываю глаза и, прищурившись, смотрю на озеро. На горизонте, словно мираж, виднеется Фьюк, кажется, будто остров висит в нескольких метрах над водой.

— Когда я был маленьким, верил, что Фьюк — заколдованный остров. Что он движется, погружается в воду и выныривает на новом месте, — говорю я.

Мари-Лу смеется:

— Заколдованных островов не бывает, Адам. Но если бы были, то Фьюк был бы одним из них. Однажды я плавала туда. Это довольно примечательное место. Кажется, что время там остановилось. Так же как на нашем лугу. Когда-то на острове в маленькой избушке жил один человек. Отшельник с Фьюка.

— Прямо как я.

— Нет, ты не один.

— Был один.

— Отшельник прожил там всю жизнь. А не только приезжал летом.

— Странное имя, — говорю я. — Отшельник. А как его звали на самом деле?

— Не знаю. Никогда не слышала, чтобы его называли иначе, чем Отшельник. Мне кажется, это красиво.

Мари-Лу потягивается, как разбуженная кошка, которая думает, заснуть ли ей опять или нет.

— Может, искупаться? — лениво говорит она.

— Искупайся. Я тебе помогу.

— Да, ты можешь, — говорит Мари-Лу и гримасничает.

— Мне самому не мешало бы потренироваться, — говорю я. — В это лето я собирался научиться плавать.

— Я помогу тебе, — предлагает Мари-Лу.

— Как?

— Буду давать инструкции. Научиться плавать в одиночку довольно трудно.

— Я знаю, как это делается.

— Ну-ка, посмотрим!

Я встаю прямо, делаю несколько гребков руками по воздуху. Мари-Лу прерывает меня:

— Неплохо, но руки нужно поднимать выше. А ты поднимаешь только на половину высоты. Смотри!

Мари-Лу делает несколько круговых движений руками.

— Ты просто выбрасываешь руки вперед, — говорит она. — Так не годится. Пойдешь на дно камнем.

— А вот так? — я пытаюсь изобразить круговые движения, как у Мари-Лу.

— Вот так гораздо лучше. А теперь попробуй в воде.

Я прыгаю с мостков в воду. Она доходит мне до пояса.

Вода холоднее, чем я думал, и я некоторое время стою и привыкаю, и лишь потом бросаюсь вперед и ныряю. Делаю несколько быстрых гребков руками и снова встаю.

— Ты видела?

Мари-Лу хохочет:

— Тебе нужна надувная подушка!

— У меня ее нет.

— Тогда придумай что-нибудь.

— Доска?

— Может, с доской и получится.

Я выхожу на берег и иду к сараю. Помню, что там должны быть обрезки досок, а также несколько белых пластин пенопласта, оставшихся после того, как Бритт утепляла прихожую. Одна пластина была шириной почти двадцать сантиметров и больше метра в длину.

Возвращаюсь к Мари-Лу с куском пенопласта и захожу в воду. Осторожно ложусь животом на пенопласт. Пластина выдерживает мой вес, и я начинаю быстро грести руками.

— Помедленнее, Адам! — кричит Мари-Лу.

Я немного успокаиваюсь, снова делаю несколько гребков, затем встаю на ноги, потому что едва не ухожу с головой под воду.

— Молодец! Продолжай!

Я чувствую себя немного глупо, стою тут и играю в школу плавания. Несмотря ни на что, мне все-таки пятнадцать. Но еще унизительнее — не уметь плавать.

Я достаточно настрадался из-за этого, поэтому готов потерпеть. Снова ложусь на пенопласт и тренирую взмахи руками. Кажется, что это не я двигаюсь вперед, а пенопласт со мной медленно кружит по воде. Я набираюсь смелости и заплываю немного дальше, но вскоре опять чувствую головокружение.

— Прекрасно, Адам! — кричит Мари-Лу, когда я встаю на ноги. — Последние метры были особенно хороши. Ты просто ложись на пенопласт, плескайся или делай что хочешь. Так ты привыкнешь, и страх пройдет.

— Да я и не боюсь.

Я иду к мосткам, подкидывая пластину перед собой. Забрасываю пенопласт на мостки рядом с Мари-Лу.

— Как считаешь, я смогу научиться?

— Если тренироваться понемногу каждый день, ты скоро будешь плавать как рыба.

Ее слова заставляют меня вспомнить одну вещь, о которой я совсем забыл.

— Моя сеть! — вскрикиваю я так громко, что Мари-Лу вздрагивает. — Я совсем забыл про сеть! Она уже давно лежит в воде. Вот черт, в ней, наверное, полно дохлой рыбы.

— А где она?

— За мысом, немного южнее.

— Вода там ледяная, рыба долго остается в сети живой.

— Ты так считаешь?

Ни о чем другом я уже не могу думать. Хочу сразу же отправиться туда, где я оставил сеть, но Мари-Лу говорит, что можно не торопиться, теперь сеть никуда не денется. А она, Мари-Лу, тоже хочет купаться. Хотя, подумав еще немного, заявляет, что передумала.

— Поедешь со мной на лодке?

Мари-Лу качает головой:

— Нет. Но сегодня вечером должен быть неплохой улов. Может, и голец попадется.

Я плыву в лодке вдоль мыса и чувствую, как портится мое настроение. Мне стыдно, меня гложет чувство вины. Вспоминаю беспечную болтовню Мари-Лу о гольце. Ей так свойственно ни о чем не беспокоиться. Она всегда была такой. Или, скорее, она была такой раньше. Уж если в сети что-нибудь есть, так это не голец, а тухлец.

Думаю, я и правда склонен делать из мухи слона, поскольку через некоторое время в моей голове готов настоящий видеоролик. Это жуткая история о покалеченной рыбе, застрявшей в дырявой сети, которая неприкаянно дрейфует по озеру. Белые невидящие глаза рыб остекленело смотрят в никуда. Часть рыбешек растерзана нейлоновыми нитями, глубоко врезавшимися в красное мясо, другие уже гниют, и их плавники начинают отваливаться от тела. Сеть-призрак — так называют бесхозные сети. Я читал в «Дагенс Нюхетер», что тысячи брошенных сетей плавают по морю в самых рыбных местах. Кто-то забывает о них, либо их уносят волны во время шторма. Но это — моя сеть-призрак, это я, Адам О., виноват.

Первая проблема — найти сеть. Вряд ли она там, где я ее оставил, поскольку я не потрудился наметить себе ориентиры на берегу.

Я бесцельно кружу вдоль мыса, иногда привстаю и вглядываюсь в зеркальную поверхность озера. Время идет, я уже готов сдаться. Может, какой-нибудь рыбак заметил, что сеть лежит уже давно, и достал ее? Существует неписаный закон, позволяющий так поступать. Я уже подумываю о возвращении, как вдалеке что-то мелькает. Подплыв ближе, я, к своему удивлению, понимаю, что это пластмассовый поплавок. Я почти уверен, что он оторвался и был унесен волнами, поскольку в этом месте я его точно не оставлял.

Я вытаскиваю красный поплавок и вижу, что веревка, которой он прикреплен к сети, цела. Дрожащими руками я начинаю вытаскивать сеть. Несколько раз для пробы дергаю ее, кажется, чувствую какую-то тяжесть. Сердце замирает. Представляю, как вытягиваю сеть, полную гниющей рыбы: сиги, щуки, хариусы и окуни… От такой мысли мне становится дурно.

Когда первые ячейки показываются над водой, я вижу, что они чистые. Ни следа дохлой или раненой рыбы. Я собираюсь с духом и начинаю вытаскивать сеть. Складываю ее в кучу посреди лодки, потому что, нервничая, забыл взять пластмассовый багор.

Метр за метром сеть поднимается из темной воды. Ячейки пусты, капельки воды на веревках блестят как жемчужины. Я не верю своему счастью. Когда папа возвращался домой с пустой сетью, а это случалось довольно часто, он всегда ворчал, что кто-то украл его улов. Ничего удивительного, ведь папа частенько отправлялся проверить сеть не раньше полудня.

Но в чем проблема с моей сетью? Ведь она плавала так долго. Я наклоняюсь и с надеждой вглядываюсь в воду. Ничего не видно, ни единой рыбешки не блеснуло внизу. Я продолжаю вытаскивать сеть и по мере того, как растет куча посреди лодки, улучшается мое настроение. Когда из воды появляется конец сети, я внутренне торжествую.

Я гребу веслами, не чуя усталости. Приближаясь к мосткам, все еще испытываю переполняющую меня радость. Поднимаюсь и кричу:

— Мари-Лу! Мари-Лу, сеть пустая! Ни единой рыбешки, вот повезло!

Отправляюсь в сарай и швыряю сеть в пластмассовый таз, где она прежде лежала. «Никогда больше не буду ею пользоваться», — думаю я.

Мари-Лу не испытывает ни удивления, ни радости. Говорит, что предвидела это.

— Нельзя забрасывать сеть куда угодно и рассчитывать на хороший улов. Озеро слишком большое, к тому же больше сотни метров глубиной.

— Но тебе известны рыбные места?

— Когда-то были известны. Если хочешь, можем как-нибудь проверить.

— Что-то уже не хочется.

— Но ведь не обязательно ловить сетью.

— Да, ты права.

Я стою у плиты и разогреваю на сковородке пряный картофель с укропом и рыбные биточки в перечном соусе. Вспомнив про сеть, я забыл, что хотел съездить в магазин. Вечно со мной так. Я вылавливаю ложкой рыбный биточек, а рядом кладу несколько пряных картофелин.

— Вот и голец, угощайся, — говорю я и ставлю тарелку перед Мари-Лу.

Она смеется. Я сливаю воду в кране, пока не начинает течь холодная. Мари-Лу пристально смотрит на меня. Я чувствую себя так, словно на меня показывают пальцем, и набираю воды в стеклянный графин.

— Завтра куплю лимоны, — говорю я. — Будем делать лимонную воду. Если только не забуду.

Наконец Мари-Лу прекращает разглядывать меня. Она перекатывает картофелину по тарелке и быстрым движением накалывает ее на вилку. Недоверчиво откусывает кусочек и едва заметно морщит нос. Проглатывает и говорит:

— Знаешь, Адам, ты не похож на других.

Я просыпаюсь рано утром. Солнце уже светит, и я тихо встаю с кровати, снимаю трусы и крадусь к кухне. Из комнаты Мари-Лу не слышно ни звука. Я осторожно открываю входную дверь, голый бегу к берегу и ныряю в воду.

Вода жутко холодная, но так как я еще не совсем проснулся, замечаю это уже в воде. И поскольку воздух все еще свеж и прохладен, отличие не такое большое, как днем. Я чувствую это, когда выныриваю и стою по пояс в воде.

Раньше я никогда не купался по утрам. Это не мой стиль. Обычно мне нужно посидеть, нахохлившись, час-другой, прежде чем я смогу приступить к какому-нибудь делу. Видимо, уроки плаванья Мари-Лу и кусок пенопласта действуют так вдохновляюще, что меня просто потянуло в воду. Я собирался самостоятельно потренироваться. Но теперь чувствую, что выбрал неправильный момент. Бросаю пенопласт в воду, ложусь на него на секунду, затем начинаю мерзнуть и снова встаю.

Я смотрю на окно в комнате Мари-Лу, но там никого не видно. Останавливаюсь у рампы и пытаюсь вытереть ноги, зеленые от остриженной травы, но получается плохо, трава словно приклеилась к ступням. Помогаю себе руками, но трава прилипает и к ним.

В кладовке есть яйца и большой выбор консервов, я беру четыре яйца и готовлю омлет. Солю, перчу, добавляю щепотку сухого базилика, пучками висящего на стене. Кипячу воду для чая. Достаю ванильное печенье, в глубине холодильника нахожу плавленый сыр со вкусом креветок.

— Ты проснулась? — кричу я. — Завтрак готов.

Я слышу, как Мари-Лу ворочается в кровати. Проходит несколько минут, дверь открывается и Мари-Лу въезжает в кухню. На ней длинная белая футболка, лицо заспанное. Волосы спутались и свисают, словно ей на голову выложили порцию спагетти.

Я смеюсь над ней.

— В «шмелиный домик»?

Мари-Лу кивает и с сонным видом встает. Я подхожу, поднимаю ее, выношу из дома и осторожно опускаю в тачку.

— Ты точно проснулась? — переспрашиваю я. — Держись крепче.

Мари-Лу снова кивает. Она делает все, что я говорю, крепко хватается за края тачки, но все равно выглядит вялой.

— Знаешь, почему в тачку нельзя запрячь лошадь?

Мари-Лу качает головой.

— Жил-был когда-то один мужик. Он был жадный и не хотел покупать лошадь и нормальную телегу. Поэтому смастерил тележку, которую мог возить сам. Вот так и появились тачки.

Моя история производит на Мари-Лу впечатление. Она недоверчиво смотрит на меня, ее глаза постепенно проясняются:

— Какой же ты врун, Адам, ну скажи, что ты все придумал!

Я качаю головой. Мари-Лу начинает хохотать раскатистым истерическим смехом.

Я тоже улыбаюсь. Покрепче хватаюсь за оглобли и не спеша везу ее в кабинку. Мари-Лу все никак не может успокоиться. Не знаю, что ее так развеселило: моя байка или что-то еще?

— Я уже искупался, — сообщаю я. — Поплавал немного.

— Ты с ума сошел, — говорит Мари-Лу.

Я пишу список покупок: молоко, простокваша, хлеб, сыр, помидоры, лимоны, лук, бананы, картошка. Кажется, чего-то не хватает. Пытаюсь вспомнить, переходя из комнаты в комнату, мне это помогает.

Мари-Лу читает мою книгу о законах перспективы. Кажется, она глубоко погрузилась в чтение, лишь время от времени с отсутствующим видом отхлебывает кофе.

— Проверь, что я забыл, — говорю я и читаю вслух пункты списка.

— Туалетную бумагу. Она уже кончается. И шампунь.

— Хорошо, — говорю я и записываю. — Что-нибудь еще?

— Яблоки. Желательно зеленые.

— Попкорн, — добавляю я, потому что очень люблю его.

— Пачку «Мальборо», — говорит Мари-Лу и выжидающе смотрит на меня. Она долго не отводит взгляд, словно проверяет, как я отреагирую.

Я ничего не говорю. Просто записываю: «Мальборо».

— Кажется, мы здесь неплохо устроились, — говорит она.

Я киваю. Согласен, дела и правда идут хорошо. Даже лучше, чем я ожидал.

— С тобой так спокойно, — продолжает Мари-Лу. — Ты почти как папа. Я уже подумываю, не остаться ли здесь жить. Навсегда.

— И зимой, когда валит снег, лед в метр толщиной и не работает электричество…

— Да, и зимой. Мы бы включали вашу старенькую кухонную плиту, зажигали свечи и читали по вечерам. Здесь тихо и спокойно. В городе мне бывало интересно, чем занимаются люди, когда сидят дома, а не в кино или в «Макдоналдсе». Как проходит их будний вечер? Понимаешь, о чем я?

Я киваю, поскольку мне кажется, что понимаю. Мои будние вечера — сущий кошмар.

— Там, где мы живем, можно смотреть прямо в окна соседнего дома. Я люблю сидеть по вечерам и наблюдать, чем заняты люди за этими окнами. Возможно, это не очень красиво, но мне нравится. Я выучила их распорядок дня и точно знаю, что они будут делать. Во сколько придут домой, сядут ужинать, пойдут в туалет, погасят свет. Это немного пугает. Мы такие предсказуемые. Самому этого не увидеть. Своя жизнь проходит незаметно.

Но, сидя перед окном, я вижу этот узор весьма отчетливо, понимаешь?

— Ты что, правда знаешь, когда они пойдут в туалет? — скептически спрашиваю я.

— Я вижу, как они выходят из комнаты, и догадываюсь, что они идут в туалет.

— Мои вечера совсем не такие, — возражаю я, — Во всяком случае, я так считаю.

Но Мари-Лу неинтересно, как проходят мои вечера.

— Одна пара всегда ужинает перед телевизором. Какой-то парень готовит пасту в одних трусах, девушка сидит весь вечер в большом кресле и учит уроки. Тетка гладит белье и болтает по телефону, а один пожилой дяденька целыми днями ходит по квартире с голым торсом и держит окна открытыми настежь, пока в половине десятого не выключает свет. Это целый мир в миниатюре. Ты когда-нибудь шпионил за людьми?

— Никогда бы не додумался до такого. У меня мало времени. В городе я постоянно разъезжаю то туда, то сюда. Папа часто задерживается на работе или работает допоздна, поэтому я должен сам обо всем заботиться. Я хожу за покупками, навожу порядок, готовлю еду, учу уроки, рисую, тренирую команду юниоров по флорболу. Времени в обрез. Я делаю все то, на что ты сидишь и смотришь. Да, кстати, у меня есть одна странность. Иногда вечером я специально выхожу в подъезд, спускаюсь и снова поднимаюсь по лестнице, просто чтобы пройти мимо квартиры Ларсонов. Из-за их двери всегда вкусно пахнет. Знаешь, я даже завел себе привычку — готовлю то же, что и они. Если у Ларсонов котлеты или жареная салака, я иду прямиком в «Метро» и покупаю пару котлет или упаковку салаки.

— Забавно!

— Да, хотя не всегда понятно. Однажды я позвонил к ним в дверь и спросил, что они готовят. Честно сказал, что у них всегда так вкусно пахнет. Соседка очень обрадовалась и принялась болтать обо всем на свете и затем сказала, что именно сегодня они идут в ресторан отмечать юбилей ее сестры.

— Так чем же пахло?

— Они размораживали холодильник, обнаружили старую зайчатину и варили ее для собаки сестры.

Мари-Лу смеется, но вдруг снова становится серьезной:

— Мне кажется, на то, чтобы понять, что ты хочешь от жизни, может уйти целая жизнь. Сначала все хотят, чтобы было как можно круче: дискотеки, поездки, конкурсы красоты, вечеринки, пляжи. Я тоже так считала. Мечтала об этом. Представляла себе, в каких местах побываю. Но позже поняла, что будни гораздо важнее. Жизнь состоит из девяноста процентов будней и лишь десяти процентов праздника, примерно так. Или я ошибаюсь? Считаешь, я так думаю, потому что целыми днями сижу в этой чертовой коляске и пытаюсь сама себя утешить?

— Не знаю, — искренне говорю я. — То, что ты говоришь о спокойных буднях, звучит разумно. По-взрослому. Так могла бы рассуждать моя мама.

— Ты общаешься с ней?

— Мы часто звоним друг другу. Во всяком случае, зимой. Она живет в Юсдале. Ты не знала?

Мари-Лу качает головой:

— Она тоже журналист?

Я киваю.

— Главный редактор газеты «Юсдальс Постен».

Мари-Лу молчит.

— Мне пора в магазин, — вспоминаю я. — Сможешь выпустить Сив и Рут и покормить их?

— Конечно.

Прежде чем убрать список покупок в карман, маленькими буквами вписываю туда новый пункт — «подарок».

Я проезжаю на велосипеде мимо длинного ряда почтовых ящиков около автобусной остановки и замечаю, что погода портится. Крышки ящиков хлопают на ветру. Мне приходит в голову, что так они разговаривают друг с другом. В самом конце ряда стоит белый почтовый ящик, чья пасть лязгает почти непрерывно.

Я открываю рот нашего ящика и достаю письмо. Это для Мари-Лу от Ирьи, ее мамы. Я засовываю конверт в задний карман джинсов.

Еду и обдумываю слова Мари-Лу о том, как важны будни. Это немного пугает меня. Я собирался ответить по-другому, но не решился: «Очень печально слышать такое, Мари-Лу, — хотел сказать я. — Особенно от тебя. Ты залезала на самые высокие деревья, выходила на яхте в самые ветреные дни, мечтала подняться на Эйфелеву башню и объехать вокруг света. О чем ты сейчас мечтаешь? Сидеть перед телевизором и ухмыляться пасмурному ноябрьскому вечеру?»

Когда до «Вивохаллена» рукой подать, начинается дождь. На мне только джинсы и голубая футболка, и я успеваю промокнуть насквозь.

Я не спешу покидать магазин. Медленно брожу вдоль полок. Думаю, что бы еще купить. Хрустящие хлебцы, картошка, малиновый кисель и взбитые сливки. Но не могу решить, что бы подарить Мари-Лу. Чего она хочет? Что ей нужно? Не знаю. Так ничего и не придумав, подхожу к кассе, чтобы оплатить покупки. Дождь усиливается.

— Бо-оже, ну и ливень, — говорит кассир Линда и улыбается мне. Многозначительно смотрит на мою мокрую одежду. У нее длинные вьющиеся волосы, круглые очки и бело-зеленый фартук с вышитым слева на груди именем.

— Да, — говорю я и, прищурившись, смотрю в большое мокрое от дождя окно.

Я пережидаю непогоду. Болтаю с Линдой. Вскоре замечаю, что худшее уже позади.

— Пока, Линда, — говорю я и отправляюсь в обратный путь.

Дождь прекратился, но ветер продувает мою мокрую одежду насквозь, и я замерзаю.

Открыв калитку во двор, замечаю, что что-то не так. Сперва не могу понять, в чем дело, поскольку глубоко погрузился в размышления о том, почему Йон Бауэр всегда изображал людей на своих картинах такими маленькими.

Но вскоре до меня доходит: Сив и Рут гуляют прямо во дворе! Время от времени они останавливаются, роются в земле, клюют, выуживают что-то и не спеша идут дальше, переговариваясь о червяках и зернышках. Они похожи на двух старушек в серых косынках.

Скорее всего, Мари-Лу забыла закрыть дверь на птичьем дворе. Затем я понимаю, что это не так. Она же их специально выпустила!

Мне кажется, что куры, проходя мимо, смотрят на меня обвиняюще и тихонько кудахчут, словно говоря: «Давно бы уж сделал это сам».

— Обсудим это позже, — говорю я им.

В доме никого. Тетрадь Мари-Лу лежит на сосновом столе у окна, но ее самой и след простыл. Несколько секунд я стою и вожу пальцем по коричневой обложке. Прислушиваюсь. Затем стягиваю с себя мокрую одежду, выхожу во двор и кладу ее на лавочку. Нахожу в комоде в своей комнате обрезанные джинсы и сухую футболку.

Возвращаюсь в кухню и выкладываю покупки. Чувствую укол совести, вспомнив, что ничего не купил Мари-Лу в подарок. Я хотел выбрать ей книгу. Что-нибудь действительно стоящее. Например, сборник стихов. Но в «Вивохаллене» не продают книг.

Я не прочь перекусить и делаю себе бутерброд с сыром. Вспоминаю, что забыл купить плавленый сыр. Старый почти закончился.

С бутербродом в руке я выхожу во двор и ищу Мари-Лу. Она сидит за домом около полуодичавших вишен. Странно, как я мог ее не заметить?

— Где ты была? — спрашиваю я.

— Ходила пописать.

— Прямо здесь, на газоне?

— Там, — отвечает Мари-Лу и кивает в сторону края леса. — Хочешь, чтобы я тебе показала, где конкретно это произошло?

— Неужели ты сама справилась? — удивленно говорю я.

— Это заняло черт знает сколько времени, но у меня получилось!

Я слышу, как изменился ее голос. Она говорила таким тоном, когда только приехала. Язвительно и обвиняюще.

— В чем дело, Мари-Лу? Что произошло?

Она смотрит на меня, но не тем своим веселым изучающим взглядом. Она просто смотрит на меня, без всякой симпатии.

— А что должно было произойти? Ты не веришь, что я сама могла сходить в туалет, проведя в одиночестве несколько часов? Не веришь? Думаешь, только ты один можешь решить все проблемы? Да? Считаешь, что именно благодаря твоей чертовой рампе я могу быть здесь? Ты правда так думаешь? Отвечай, Адам!

Я чувствую, что начинаю злиться. Пытаюсь сменить тему разговора:

— Зачем ты выпустила кур?

Мари-Лу сверлит меня взглядом. Я понимаю, что она заводится всерьез.

— А что, нельзя? Ты собираешься держать своих проклятых кур взаперти до конца их жизни? В этом чертовом автофургоне? Это же идиотизм!

— Они не взаперти. Речь идет об их безопасности. Там им спокойнее. Все это ради них самих, ты же понимаешь. Тут водятся лисы.

— Ли-и-исы?! — яростно шипит Мари-Лу. — Ты считаешь, что курам нужно жить в тюрьме только потому, что ты боишься лис?

— Ну ладно, — говорю я. — Пусть они разгуливают где хотят. Я умываю руки. Но ты берешь ответственность за них на себя. Вечером тебе придется загнать их обратно на птичий двор.

— Ну и загоню! — кричит Мари-Лу.

Она разворачивает коляску и едет во двор, где беззаботно прогуливаются Сив и Рут. Коляска несется прямо на них, и они с испуганным кудахтаньем разлетаются в разные стороны.

Мы держим дистанцию. Погода улучшается, после обеда выглядывает солнце, и я спускаюсь к берегу и ложусь на мостках. Пахнет дегтем и холодной чистой водой с глубины. Под звук тяжелых волн, мерно накатывающих на каменные сваи, я засыпаю. Открыв глаза, я чувствую, что перегрелся. Решаю, что нужно искупаться, бросаю в воду кусок пенопласта и прыгаю следом. Долгое время я пытаюсь плыть, лежа на пенопласте. Это трудно, но если грести руками, то так легче удержать равновесие.

Взглянув вверх на мостки, я вижу Мари-Лу. Интересно, долго ли она тут сидит? Она смотрит на меня, и я замечаю, что она успокоилась. Ее взгляд снова стал мягким, почти полным раскаянья.

— Адам…

— Да?

— Подойди сюда.

Я медленно иду к мосткам. Нащупываю ногой ямы на дне, перешагиваю через крупные камни.

— В чем дело?

— Прости меня, Адам. Прости, что вела себя так глупо.

— Ничего страшного.

— Я не могу с собой справиться. Иногда я прихожу в ярость из-за пустяков.

— Я понимаю. Не переживай, Мари-Лу. Тебе можно злиться.

— Адам, ты просто прелесть!

Я склоняюсь над коляской, мое лицо оказывается напротив лица Мари-Лу. Не знаю, почему я это делаю. Все происходит само собой. На мгновение я уверен, что должен поцеловать ее, и я вижу по ее глазам, что она это знает. Мои губы так близко к ее губам, что я чувствую ее дыхание, прохладный поток воздуха касается моих губ. Но вместо поцелуя я глажу ее по щеке.

— Ты тоже прелесть.

«Температура +17 °C. Весь день дует свежий ветер. Шел дождь (семь миллиметров). Два яйца. Куры свободны!» — записала Мари-Лу в моем дневнике. Я листаю его и пью свой утренний чай. Я замерз и никак не могу проснуться. Пару раз чихаю, ищу в папином шкафу что-нибудь теплое. Интересно, я простудился или это дает о себе знать моя старая аллергия на пыль? Выхожу во двор и щупаю свою голубую футболку, пролежавшую на скамейке всю ночь. Когда солнце сюда доберется, она быстро высохнет.

Мари-Лу еще спит. Мне так кажется. У меня нет желания искупаться, хотя погода хорошая. Солнце освещает половину мостков. Озеро слегка волнуется, вода поблескивает. Настоящих волн, движущихся в определенном направлении, нет. Это лишь играющие волны-детишки, но вскоре проснется ветер, и настоящие волны снова начнут свое наступление на берег.

Из комнаты Мари-Лу доносятся какие-то звуки.

Я подхожу к плите, снова ставлю на конфорку кастрюлю с водой и жду, когда она появится в дверях, и я проведу рукой по ее взъерошенным волосам. Так обычно начинается наше утро. У нас нет расписания, правил или сроков, мы живем в естественном ритме. Но утро начинаем именно так.

Я вижу ее заспанное лицо, поднимаюсь, чтобы вынести на улицу и усадить в «тачку Адама», так ее окрестила Мари-Лу. Беру ее на руки как ребенка, одной рукой под колени, другой за спину. Не так, как вначале, как статую.

Мне кажется, помогать Мари-Лу во всех ситуациях, где ей необходима поддержка, совершенно естественно. Я понял, что регулярно ходить в туалет — очень важно для нее. Это ее самая большая ежедневная забота. Я даже немного горд собой. Мне всегда приходилось слышать, что я прекрасно со всем справляюсь. Что я довольно зрелый и умный для своих лет. Это правда. Я уже давно встал на ноги. Спросите папу! Из-за этого я считаю себя настоящей личностью.

Но в это утро я подвел Мари-Лу. Не знаю, как так вышло. Возможно, я переоценил свои силы, возможно, мы все еще испытывали неловкость после нашей ссоры во дворе. Нашей первой ссоры!

Или из-за того, что я хотел показать, как хорошо я справляюсь со всеми делами, и утратил бдительность?

Я спускаюсь по рампе с Мари-Лу на руках, как вдруг моя правая нога подворачивается. Не знаю, может, это судорога в икре, иногда такое случается, или колено подогнулось. А может, я оступился. Да что угодно могло произойти: нога просто исчезает подо мной. И меня сильно качает вправо. Был бы я один, я бы устоял. Но с Мари-Лу на руках мне не удается удержать равновесие. На секунду я застываю, и мы со всей силой опрокидываемся прямо на рампу. Сперва я оказываюсь в какой-то неестественной позе вниз головой. Мари-Лу лежит выше. Затем соскальзываю вниз по рампе и съезжаю на траву. Хватаюсь за ухо. Вижу на руке кровь.

Мари-Лу заползает наверх и встает на колени. Опираясь о косяк двери, она медленно поднимается. На это уходит целая вечность, но она становится на ноги.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Все в порядке, а ты?

— Нос расквасил и ухо ободрал.

— Ты весь в крови.

— Да, я уже заметил.

Я вытираю руку о траву и вижу, как Мари-Лу прислоняется к косяку, крепко хватается за него обеими руками и осторожно делает маленький шажок. Я удивленно смотрю на нее.

Я опираюсь руками о землю и поднимаюсь. Кровь капает на футболку. Мне нужно бумажное полотенце. Я задираю футболку, прижимаю ее к носу и спотыкаюсь о рампу.

— Сможешь немного подождать?

— Без проблем.

Когда я прохожу мимо Мари-Лу, мне кажется, что она дрожит. Захожу в кухню, отрываю несколько метров бумажного полотенца. Открываю кран и умываюсь. Складываю бумажное полотенце в толстую салфетку и прикладываю к носу. Возвращаюсь к Мари-Лу. Вся рампа в красных пятнах. Кровь течет из носа, не переставая.

Я раздумываю, что же мне делать. Я не могу помочь Мари-Лу, пока кровь не остановится.

— Тебе нужно прилечь.

— Привезти коляску?

Мари-Лу кивает.

Я возвращаюсь с коляской и помогаю ей сесть.

— Полежи на кровати, — говорит Мари-Лу.

Я делаю, как она говорит. Послушно лежу кверху носом. Закрываю глаза. Мари-Лу сидит рядом со мной, держа руку в моей руке.

— Будь добра, выключи плиту, — говорю я.

Мы начинаем все сначала. Я поднимаю Мари-Лу и сажаю в тачку. Бегу трусцой по дорожке. Жду ее на берегу. Долго жду. Как обычно. Наблюдаю за двумя серыми чайками, затеявшими ссору из-за дохлой рыбы. Интересно, от чего она сдохла?

Дома я завариваю Мари-Лу кофе, посматривая, как она делает себе два бутерброда с обезжиренным маслом, купленным специально для нее. Все это время у меня из головы не выходит картина: Мари-Лу стоит в дверном проеме и делает робкий шажок. Конечно, это не настоящий шаг, она словно толкает ногу вперед. Но кое-что меня интересует. Я давно хочу узнать о ее травме. Самое сложное — начать разговор. Найти естественный способ заговорить на эту деликатную тему. Поэтому я молчу и раздумываю.

— В чем дело, Адам? — спрашивает Мари-Лу.

«Спасибо тебе», — мысленно говорю я.

— Вспоминаю, как мы упали. А потом, когда я лежал с разбитым носом, мне показалось, что ты сделала пару шагов…

— Что ты имеешь в виду?

В ее голосе слышна нарочитая резкость и напряженность. Словно хищная птица выглядывает маленькую мышь с высоты своего полета.

— Я думал, ты не можешь.

— Не могу что?

— Ходить.

— Ты называешь это ходьбой?

— Ну, просто я никогда не думал, что человек, сидящий в инвалидной коляске, может ходить. Я имею в виду… понемногу ходить. Раньше я никогда не был знаком с инвалидами.

— У меня же есть ноги, разве ты не видишь?

— Да, но…

— И если иной раз мне удается протащить их несколько дециметров, то ты считаешь, что это достижение, так?

— Нет, не так. Но мне интересно, как это действует. Если ты можешь ходить хоть немного, есть ли шанс, что в будущем ты сможешь ходить по-настоящему?

— Нет, Адам, ничего не выйдет.

— Ты уверена?

— У меня сжались позвонки.

Мне кажется, она едва заметно и слегка презрительно кивает на красноватую салфетку в моей руке и на мой кровоточащий нос.

— Я знаю, но иногда в газетах пишут о людях с сильными травмами, которые смогли вернуться к нормальной жизни.

— Чудес не бывает, Адам.

— Я говорю не о чудесах, а о таких людях, которые благодаря упорным тренировкам снова восстановили подвижность конечностей…

Мари-Лу не отвечает. Тогда я осуществляю давно задуманное:

— А ты бы могла? Если бы тренировалась, как следует?

— Откуда мне знать? Иногда я могу переставлять ноги. Когда расслабляюсь. Или если очень постараюсь. Это разные вещи. Иногда они совсем не двигаются.

— А ты пробовала заниматься регулярно?

— Три года, Адам. Три года. Сначала каждый божий день. Весь первый год был для меня сплошной тренировкой. Ты видел результат: несколько метров. И это все. Несколько метров за три года. Мои ноги не хотят ходить.

Я киваю. Молча сижу какое-то время. Жду, что она продолжит.

— Дело не только в тренировках и желании. Хотя люди считают, что это самое главное. Словно можно превратиться в суперспортсмена, едва сев в инвалидную коляску. Они надеются, что нужно бороться и тренироваться, а потом раз — и побежал, и запрыгал, или, по крайней мере, начал играть за команду инвалидов-колясочников и принимать участие в Параолимпийских играх.

— Я имел в виду другое.

— Вот что люди не понимают, так это то, что все зависит от вида травмы. Существуют тысячи и тысячи нервных волокон, которые управляют нашими мышцами. Эти чертовски важные нити повсюду в нашем теле. Все дело в них, в этих микроскопически тонких нервных волокнах какого-нибудь жизненно важного нерва, который повреждается или зажимается. Если повезет, то есть шанс натренировать и восстановить мышцу. Нервные волокна могут срастись. Но такое происходит в первый же год. Если этого не случается, то ничего не выйдет. Никогда. Что бы ты ни делал.

— Это твой врач сказал, что у тебя нет шансов?

— Врачи не знают. Они стоят в белых халатах и смотрят на тебя. Замечают, есть ли прогресс или ты просто стоишь и трясешься. Их учат этому. Они просто делают свою работу: надоедают, звонят домой и ругаются, если отлыниваешь от занятий, ободряют, если сидишь в углу и ревешь, когда кажется, что все бесполезно. Благодаря их настойчивости находишь в себе силы не опускать руки.

— Так ты не сдалась?

— Я больше не верю в чудеса. Но я не прекратила заниматься. Я должна продолжать тренировки, как любой другой человек. Мне в каком-то смысле повезло. Позвоночник травмирован в самом низу. Чем выше травма, тем сильнее паралич. Но я не ломала позвоночник. У меня неполное повреждение.

— Что это значит?

— Это значит, что при ударе позвонки сжались. Но я больше не думаю о травме. Я хочу научиться жить заново, научиться жить в этом кресле. Вместо того чтобы мечтать, что однажды смогу ходить или танцевать.

— И как часто ты тренируешься?

— Один раз в неделю.

Я молчу. Ее ответ едва не приводит меня в бешенство: один раз в неделю! Это же совершенно бессмысленно. Просто пшик. Человек умрет от запора, если будет ходить в туалет раз в неделю. Но я сжимаю челюсти.

— Прости меня, — говорю я.

— За что?

— За то, что не знал, через что ты прошла. За то, что задаю тебе такие дурацкие вопросы.

— Ты правильно делаешь, Адам. Можешь и дальше задавать свои дурацкие вопросы.

Но тот самый вопрос, что как пламя жег мои губы, я так и не задал. Этот вопрос преследовал меня три года, будил по ночам, заставлял просыпаться в холодном поту и шептать: «Нет, Мари-Лу! Нет! Не делай этого!» Этот вопрос я так и не задал. Я снова проглотил его. Каждый раз, когда этот жгучий вопрос всплывает из глубины моей памяти, я проглатываю его со слюной снова и снова. Чувствую, как невысказанные слова шипят на языке, а потом превращаются в пар и растворяются в воздухе: «Мари-Лу, неужели ты на самом деле прыгнула с дерева?»

В этот раз я тоже промолчал. Я так и не решился задать его тебе, Мари-Лу.

Я спускаюсь к мосткам, снимаю испачканную кровью одежду и пытаюсь постирать ее. Достаю кусок зеленого мыла и щетку, надежно спрятанные под мостками, расстилаю одежду и тру ее. Результат меня радует. Прополоскав вещи в озере, я раскладываю их сушиться здесь же, на мостках.

Возвращаюсь к скамейке перед домом и натягиваю высохшие джинсы и голубую футболку. Они нагрелись на солнце. Чувствую, как что-то колет мне поясницу, ищу на ощупь и нахожу письмо, торчащее из заднего кармана. Ну, конечно же, письмо для Мари-Лу! Оно выглядит потрепанным, свернулось от сырости. Текст местами поплыл.

— Мари-Лу! — кричу я. — Тебе письмо.

Она появляется в дверном проеме.

— Я совсем о нем забыл. Кажется, это от твоей мамы.

Я как могу, разглаживаю конверт и протягиваю его Мари-Лу.

Она смотрит на него, переворачивает.

— Ты что, купался с ним?

— Оно пролежало в джинсах всю ночь. Вчера я промок под дождем.

Мари-Лу вскрывает конверт указательным пальцем, но никак не может развернуть листок: высохнув, он слипся.

— Нужно снова его намочить. Пойдем, я покажу как.

Я захожу в кухню, ставлю на плиту кастрюлю с водой, и когда она закипает, держу письмо над паром. Бумага быстро размягчается, и я осторожно разворачиваю лист.

Мари-Лу читает про себя. Снова складывает его пополам и смеется:

— Мама передает тебе привет.

— Спасибо.

— И Андерсу, — добавляет она.

— А зачем она передает привет папе?

— Потому что думает, что он тоже здесь.

— А почему она так думает?

— Потому что я так сказала. Неужели ты считаешь, что она отпустила бы меня сюда, если б знала, что ты тут один?

— Пойду, прогуляюсь, — говорю я Мари-Лу и беру с собой альбом для эскизов и несколько карандашей, чтобы она поверила, что я на самом деле собираюсь немного поработать в одиночестве.

— Угу, — отвечает она, не открывая глаз.

Мари-Лу лежит на мостках в черном купальнике-бикини и загорает. Ее темно-каштановые волосы рассыпались по доскам. Хрупкое тело, довольно большая грудь. Она выглядит как любая другая пятнадцатилетняя девчонка. И все же судьба ее отметила. Мышцы ног узкие и прямые. Видно, что она давно ими не пользовалась, гораздо чаще используя мышцы рук.

Я ухожу и слышу, как она кричит мне вслед:

— Будь осторожен…

Я ничего не отвечаю, поскольку не понимаю, что она имеет в виду. Я лишь останавливаюсь и киваю, но она все так же лежит с закрытыми глазами.

— … а то вдруг тебя лисы утащат!

— Хорошо! — кричу я.

Я иду по тропинке через лес Йона Бауэра. Смотрю на корни, которые мне теперь не составляет труда перешагнуть. Слегка пинаю их, словно те должны понять, что им тут не место.

Когда я прихожу на наше место, вижу, что уже созрела земляника. В той части луга, где ее особенно много, воздух пропитан сладким ароматом. Я вдыхаю его, вспоминаю, как пахло в прежние годы, и думаю, что если бы запахи можно было увидеть, то над лугом витала бы розоватая дымка, медленно разносимая ветром по округе.

Я присаживаюсь на корточки, достаю целлофановый пакет и принимаюсь собирать крепкие ягоды. Они похожи на маленькие клубнички. Когда я был маленьким, папа называл их «эльфийской клубникой».

Я набираю полный пакет. Сажусь на траву и съедаю несколько ягод. Луговая земляника слаще обычной. Мари-Лу ее тоже любит.

Вечером, когда Мари-Лу легла спать, я задерживаюсь в кухне. Сажусь у окна и делаю несколько набросков: двор в деталях, мостки и озеро в лучах заходящего солнца.

Когда я думаю, что она уже уснула, иду в кладовку, беру три яйца, взбиваю их, добавляю две чашки сахара, еще раз взбиваю, затем — две чашки муки и чашку молока, кусок маргарина, ванильный сахар.

Когда пирог уже в духовке, я вспоминаю, что забыл про соду. Пожимаю плечами, взбиваю сливки. Пирог вышел низкий, всего несколько сантиметров в высоту. Жаль, что не получится разрезать его на несколько коржей.

Я задумываюсь. Затем смазываю верх пирога густым малиновым киселем и покрываю толстым слоем взбитых сливок. Ягодами земляники выкладываю слова поверх сливок: «Поздравляю, Мари-Лу!»

Закончив, отношу пирог в кладовку. Раздеваюсь и заползаю под одеяло. И тогда, в полной тишине и темноте, раздается голос Мари-Лу:

— Адам, что ты там делаешь?

— Ничего.

— Это твое «ничего» вкусно пахнет.

Несколько минут царит тишина. Затем я кричу:

— Ты закрыла кур?

— Да-а.

День рождения Мари-Лу начинается хорошо. Я просыпаюсь рано утром, на цыпочках выхожу во двор и справляю нужду. Чувствую под ногами влажную от росы траву, думаю, что мне предстоит сделать сегодня. Всё под контролем, единственное, о чем я забыл, так это собрать на нашем лугу букет колокольчиков. Вместо колокольчиков будут цветы иван-чая. Я выбираю те, что растут как можно дальше.

Оставляю цветы на рампе, а сам спускаюсь к мосткам и умываюсь. Мне нравится споласкивать лицо холодной озерной водой и мыться твердым, как камень, мылом, шершавым от песчинок, прилипших к нему. Чищу зубы, сплевываю пену, смотрю, как она уплывает прочь по зеркальной глади озера.

«На твой день рождения, Мари-Лу, будет солнечно», — думаю я. Решаю, что это добрый знак.

Я ставлю кастрюлю с водой на плиту и, как только та закипает, приношу торт. Нахожу в шкафчике под мойкой поднос и накрываю его чистым кухонным полотенцем. Ставлю две чашки, баночку меда, два блюдца с чайными ложками. Подрезаю ножом стебли иван-чая и ставлю цветы в изящный пивной бокал с золотой надписью «Holsteinerbier».

Наливаю в одну чашку — чай, в другую — кофе, тихонько иду в комнату Мари-Лу, открываю дверь и с подносом в руках начинаю петь поздравительную песенку. Входя в комнату, я думаю, что отсутствие порога весьма практично. Мари-Лу лежит, отвернувшись к стене. Она медленно поворачивается и, едва открыв глаза, расплывается в широкой улыбке.

— Адам, — мурлычет она. — Неужели ты сделал все это ради меня?

Она садится в кровати, переводя взгляд с подноса на меня, с меня на поднос. Я слегка смущаюсь, потому что для меня нет ничего удивительного в том, чтобы поздравить своего друга с днем рождения.

— Адам, ты просто прелесть, — говорит она и кладет растрепанную голову мне на колени.

Я глажу ее по волосам.

— Какой же чудесный торт ты испек!

— Спасибо, — говорю я и провожу рукой по ее щеке.

— Нет, не так. Я хочу настоящий поцелуй на день рождения, — говорит Мари-Лу и поднимает голову.

Она закрывает глаза, я наклоняюсь и осторожно целую ее в губы.

— Так?

— Так гораздо лучше! Когда исполняется пятнадцать, чувствуешь себя по-особенному. По-взрослому. Начинаешь новую жизнь. Приходится брать на себя ответственность и, если все катится к чертям, винить только себя. Хотя ты уже давно это делаешь.

— Да, это так. Но ты права. Один период жизни заканчивается навсегда, а другой только начинается. Детство ушло. По-моему, оно заканчивается еще в двенадцать лет. Но в пятнадцать это заметнее. Ангелы, охранявшие человека с самого детства, начинают потихоньку его оставлять. Они улетают к маленьким детям, которые больше нуждаются в их заботе.

Мари-Лу ничего не говорит, и мне становится интересно, правильно ли она меня поняла. Она-то по-прежнему нуждается в своих ангелах. Может быть, они помогут ей изменить жизнь.

— Двенадцать, пятнадцать и восемнадцать лет — вот единственные даты, которые следует отмечать, — говорю я.

Мари-Лу кивает. Ей трудно оторвать взгляд от подноса.

— Какие прекрасные цветы! — восклицает она, словно только что увидела высокие, розово-красные, словно огненные всполохи, цветы в пивном бокале.

— Это иван-чай, — говорю я. — Самые приличные цветы в нашем дворе.

— Они всегда мне нравились, — говорит Мари-Лу.

— А я не знаю, нравится ли мне они, — говорю я. — Бритт любила их. Она называла их «последний шанс».

— Почему?

— Из-за яркого розово-красного цвета. Женщины в возрасте носят одежду такого цвета, когда хотят выглядеть по-настоящему красивыми. Чтобы их наконец заметили. Ведь это последний шанс подцепить какого-нибудь мужика. Так говорит Бритт.

Мари-Лу смеется:

— Такого я еще не слышала.

— Я пользуюсь этими цветами как календарем. Когда распускаются последние цветки на верхушке, значит, лето почти закончилось.

— Тогда стоит воспользоваться последним шансом и наслаждаться каникулами, — говорит Мари-Лу.

Она смотрит на высокие соцветия. Мелкие цветочки распустились едва на половину высоты. Еще есть время. Много времени. Прежде чем закончится лето.

— Так много глаз, — говорит она. — Я вспомнила, как ты сказал, что цветы — глаза земли. Здесь они видят ну очень хорошо.

— Да, я знаю.

— А знаешь, как мы обычно называли иван-чай?

— Нет.

— Лисий зад!

Мы смеемся.

— Хочешь кусочек торта? Это настоящая луговая земляника. А вот все остальное — полная халтура.

Мари-Лу кивает, и я отрезаю большой кусок для нее и почти такой же для себя.

— Очень вкусно, Адам, — говорит она, берет крупную ягоду и отправляет ее в рот. — Так значит, ты вчера ходил за земляникой?

— Да.

Мы с удовольствием едим торт, который оказывается довольно вкусным, несмотря на отсутствие соды. Вскоре я чувствую, что мы приближаемся к тому моменту, когда новорожденный должен наслаждаться подарками.

— Я ничего не купил тебе, — говорю я.

— Все это — больше, чем один подарок, — возражает Мари-Лу, указывая чайной ложкой на праздничный поднос.

— Но кое-что ты получишь.

— Что же?

— Подарком будешь ты, Мари-Лу. Я подарю тебе твой портрет. Это единственное, что я могу сделать. Но ты должна мне помочь. Тебе придется позировать. Возможно, несколько часов. Ты в курсе?

— С огромным удовольствием, — говорит Мари-Лу, и ее голос звучит немного взволнованно.

— Помнишь то лето, когда нам было двенадцать, и мы часто бывали на «нашем» лугу? Однажды ты попросила меня нарисовать твой портрет. Но тогда я отказался. Я не был уверен, что у меня получится. Я пообещал, что однажды я тебя обязательно нарисую, когда научусь. Теперь я хочу попробовать.

— Я этого не помню, — осторожно говорит Мари-Лу. — Но это чудесный подарок. Лучшее, что ты мне можешь подарить.

Мы почти не покидаем мостков. Сегодня самый жаркий день с тех пор, как началось лето. Северное солнце редко палит с такой силой. Мы лежим и жалуемся на зной — как обычно, когда наконец наступает лето. Слишком жарко, чтобы делать что-то, даже чтобы рисовать.

— Чем ты будешь заниматься потом? Станешь художником? — спрашивает Мари-Лу.

— Не знаю. Многие имеют талант к рисованию. Но чтобы стать художником, нужно отыскать свой собственный стиль, свой взгляд на вещи. Я не знаю, получится ли у меня.

— Кем же тогда ты станешь, если не станешь художником?

— Временами я думал, что неплохо бы стать ботаником и заниматься цветами, но пусть лучше это будет моим хобби, как у папы.

— Может, станешь журналистом, как Андерс?

— Не знаю, может быть. Или фотографом, это звучит веселее.

— Из тебя получился бы прекрасный фотограф, Адам.

— А ты? В детстве ты хотела стать певицей. Ты устраивала концерты в сарае. Помнишь? Ты так здорово пела.

Мари-Лу смеется и кивает:

— Я же все еще пою. Это единственное, что осталось от меня прежней. Я пою в хоре. Но уже давным-давно я перестала мечтать о том, что стану певицей. В таком случае лучше уж актрисой, но на актеров в инвалидных колясках спрос небольшой.

Некоторое время мы молчим. Я замечаю, что мы оба смотрим в сторону Нордена. Или, скорее, косо поглядываем, потому что, кажется, что смотреть туда запрещено.

— Ты не поддерживаешь контакт с Бьёрном?

— Он звонит иногда. Не так часто, как раньше. И это почти прекрасно. Он постоянно просит прощения. Иногда по голосу слышно, что он пьян в стельку.

— Ты не хочешь его навестить?

Мари-Лу качает головой:

— Он не хочет.

— Почему?

— Он сам так сказал. Думаю, ему стыдно за то, каким он стал.

— И ты не хочешь его навещать, потому что он не хочет?

— Примерно так.

Затем мы купаемся. Я спрыгиваю в воду и снимаю с мостков Мари-Лу. Беру ее на руки, несу к берегу и усаживаю на песчаное дно, где вода доходит мне до колен. Она ложится на спину и вытягивается.

— Как здорово! — говорит она. — Вода такая теплая!

Я киваю, отхожу туда, где поглубже, и ныряю с головой.

Потом иду за пенопластом и некоторое время упражняюсь в плавании. В этот раз получается хуже. Голова так и норовит уйти под воду.

— Не бойся, Адам! — подбадривает меня Мари-Лу.

Когда я поднимаю ее, она обнимает меня мокрыми руками и целует в губы.

— Спасибо за помощь, — говорит она. — Я впервые купаюсь в озере. Впервые за три года. Еще один прекрасный подарок на день рождения.

Вечером мы собираемся поужинать на мостках. Я нахожу в сарае переносной гриль, но он в таком плачевном состоянии, что проходит немало времени, прежде чем мне удается отчистить его от толстого слоя золы и ржавчины. Решетка вся в саже и остатках еды. Все-таки мой папа — неряха. Ничего не может без меня сделать.

— Посмотри-ка, парус для нашей лодки, — говорю я, сняв несколько коробок в поисках щетки с металлической щетиной.

Мари-Лу подъезжает и осматривает находку, которую я расстелил на бетонном полу. Некогда белый парус теперь серого цвета и пахнет затхлостью.

— Кажется, он целый, — говорю я.

— А кливер[8] есть?

— Думаю, да.

Я возвращаюсь к куче коробок и достаю парус меньшего размера. Он слегка заплесневел и еще темнее от грязи, чем первый.

— Конечно, он не очень красив, но еще вполне пригоден, — говорит Мари-Лу.

— Прокатимся по озеру? — спрашиваю я.

Мари-Лу качает головой.

Я выношу оба паруса на солнышко и вешаю на гвозди, вбитые в стену сарая, где раньше висела сеть.

— Позже постираю их с мылом, — говорю я.

Я тащу гриль на мостки, а потом мы прочесываем сарай в поисках угля, но ничего не находим. К тому же нет жидкости для розжига.

— Воспользуемся дедовским способом, — говорит Мари-Лу. — Шишки тоже подойдут.

Я беру пластмассовое ведро, иду к краю леса и набираю сухих сосновых шишек. Поверх шишек кладу немного сухих еловых веток.

Мари-Лу уже положила смятые газетные листы под решетку гриля. Вокруг бумаги я строю шалашик из сухих веток, а сверху — сосновые шишки. Раздвигаю прутики и поджигаю газету.

Потом иду в кухню, достаю из духовки противень и наполняю его крупно нарезанными кусками овощей: репчатого лука, помидоров, моркови, картофеля, сладкого красного перца. Добавляю банку консервированных шампиньонов, солю, перчу, сбрызгиваю все это растительным маслом и иду к Мари-Лу.

— Какой великолепный жар, — говорю я и ставлю противень на решетку с раскаленными докрасна шишками.

— Чуть не забыл про соус, — говорю я и снова исчезаю в доме.

Готовлю на скорую руку соус из банки нарезанных помидоров и ложки сметаны. Добавляю немного сушеных специй Бритт.

Затем захожу в кладовку, прохожу мимо полок с консервами, и еще дальше, к низкой стене, там, как мне известно, хранятся бутылки с вином. Выбираю бутылку белого вина с самой красивой этикеткой.

Когда я возвращаюсь на мостки, от противня с овощами поднимается пар и аромат еды дразнит ноздри. Мари-Лу переодевается. Она сняла верхнюю часть бикини и путается в штанинах джинсов. Лучи вечернего солнца придают ее коже мягкий красно-желтый цвет.

— Я обожгла ногу, — говорит она и, не стесняясь, поворачивается ко мне. У нее довольно красивая грудь, и, естественно, я не могу удержаться и глазею на нее. Мари-Лу смеется, словно только что вспомнила, что забыла одеться, и натягивает футболку.

— Ты пьешь вино? — спрашиваю я и протягиваю бутылку, которую держал за спиной.

— Редко, — отвечает она. — Но сегодня есть повод.

— Оно теплое, — говорю я и щупаю бутылку. — Папа говорит, что белое вино должно быть холодным, иначе это просто пойло.

— Сейчас устроим, — говорит Мари-Лу и забирает у меня бутылку.

Одним движением она кидает ее через плечо. Раздается громкий всплеск, и тяжелая бутылка камнем идет на дно. Мы запоминаем место, куда она упала.

— Хорошая идея, — говорю я и смеюсь. — Как там наша еда?

— Скоро будет готова, — говорит Мари-Лу и помешивает овощи прямой отполированной волнами палкой.

— Нам нужны тарелки?

— Нет, можно есть прямо из противня, а вот вилки пригодятся.

Я снова иду в дом.

— И фужеры! — кричит мне вслед Мари-Лу. — И мои цветы!

В кухонном шкафу я нахожу два целых фужера, беру вилки, штопор, пивной бокал с цветами и остатки торта.

Сегодня вечером над озером много миражей, и мы соревнуемся, кто больше насчитает причудливых образов. Они словно парят в нескольких метрах над поверхностью воды. Камни, деревья, мостки, лодки, острова — все это кружит в воздухе перед нами. Хотя вино тоже сыграло свою роль.

Я рассказываю Мари-Лу, что вижу один из районов Парижа с причалами вдоль берегов Сены, кафе с красными навесами-маркизами, длинные ряды ларьков, в которых продают старые книги.

— Ты был в Париже?

— Был, с папой на зимних каникулах. Его отправили туда в командировку на три дня, и он взял меня с собой.

— Там красиво?

— Да, но слишком много машин.

— Что вы делали?

— Провели пару часов в Диснейленде, осмотрели Триумфальную арку, и Эйфелеву башню, и «Мону Лизу». Твоя подруга права, в Эйфелевой башне и правда есть лифт.

Противень пуст и лежит на дне лодки у мостков. Вино почти допито, и я догадываюсь, что мы не совсем трезвы. По Мари-Лу это заметно, потому что она сопровождает хихиканьем почти каждое мое слово.

— «Мона Лиза», — говорит она и снова хихикает. — Ее зовут почти так же. Мона! Мона Лиза!

Тут она снова становится серьезной. Смотрит на озеро. Глубоко затягивается сигаретой и медленно выдыхает светлое облачко дыма.

— Похоже, мне теперь всегда будет неуютно в Париже. Я люблю, когда вокруг тихо и спокойно. Мне тяжело в Стокгольме. Я бы всю жизнь прожила в таком месте, как здесь.

— Каждый свой будний день? — спрашиваю я и вспоминаю наш недавний разговор на эту тему.

— Да. Попыталась бы отыскать мир в мире. Свой собственный мир.

— Как тот отшельник на Фьюке?

— Да. Почти как он. Но не в одиночестве. Нужно найти кого-то, с кем можно жить, кому можно довериться. А это чертовски трудно.

Я слегка вздрагиваю, потому что голос Мари-Лу внезапно становится жестким. Я больше ничего не говорю. Мари-Лу тушит окурок о мостки. Тишина подводит черту под ее словами.

Мы сидим и смотрим, как на темной поверхности воды всплывают и расширяются круги. Это очень красиво, почти волшебно. Слышен тихий щелкающий звук. Я знаю, откуда он идет. Это рыбы хватают насекомых у самой поверхности воды.

— Кажется, это был хариус? — спрашиваю я у Мари-Лу.

Она кивает:

— Ты мог бы порыбачить.

— Сетью?

— На муху, — говорит Мари-Лу и снова хихикает. — Или на шмеля. У вас их тут полно.

Я тоже смеюсь. Затем она внезапно садится на мостки и снимает футболку.

— Адам, я хочу искупаться. Вот было бы здорово! Неси меня! Пойдем!

Она протягивает руки.

Я поднимаюсь.

— Ты хочешь купаться в джинсах?

— Нет, сними их.

Я хватаюсь за штанины и стягиваю их, и когда джинсы съезжают с пяток, теряю равновесие и задом падаю на мостки. Мари-Лу снова хихикает.

Я складываю джинсы и вешаю их на спинку коляски.

— Это мне тоже больше не нужно, — говорит Мари-Лу, стягивает с себя трусики и бросает их в сторону. — Купаться нужно голым, что может быть лучше, правда ведь, Адам?

Ее трусики повисают на бутылке, и когда Мари-Лу обнаруживает это, с ней случается новый приступ хихиканья.

Я тоже раздеваюсь. Беру смеющуюся Мари-Лу на руки, но, понимая, что не совсем трезв, не рискую прыгать с ней на руках в воду прямо с мостков. Вместо этого решаю сойти по мосткам на берег, а потом — в воду.

Я иду осторожно, смотрю, куда ставлю ногу. Падение с рампы все еще напоминает о себе болью в ухе. Никогда мне еще не приходилось нести на руках голую девушку. Чувствую прикосновение нежной кожи Мари-Лу. Вот еще один повод сосредоточиться на ходьбе.

Внезапно со двора доносится кудахтанье. Мари-Лу кладет руку мне на плечо. Я резко останавливаюсь и прислушиваюсь.

— Кто-то есть во дворе, — совершенно трезвым голосом говорит Мари-Лу.

Я выглядываю из-за деревьев. Затем разглядываю дом. Никого не видно.

— Это может быть только Бритт Бёрьессон, — говорю я.

Мари-Лу снова начинает хихикать. Я чувствую, что ее теплое тело словно вибрирует.

Я тихо стою минуту-другую. Больше звука не слышно. «Это только в американских фильмах что-то происходит», — думаю я. Если бы это был фильм, то именно сейчас появился бы папа с Бритт Бёрьессон. Я стою с голой девушкой-инвалидом на руках, бутылка одного из лучших вин Бритт стоит пустая на мостках. Хотя вряд ли бы они ее заметили, потому что на ней висят женские трусики.

Я иду вперед. Наверняка это просто Сив и Рут поспорили из-за очередного червяка. Иногда они издают такие звуки. Я говорю об этом Мари-Лу.

— Все равно я кого-то слышала, — упрямится она.

Вода совсем теплая. Я несу Мари-Лу, пока вода не поднимается мне выше колен. Затем пытаюсь сесть на дно, не выпуская из рук Мари-Лу. Меня посещает странная идея, что нам нужно купаться как можно ближе друг к другу. Мы падаем в воду. Мари-Лу хихикает, в этот раз я тоже не могу удержаться от приступа дикого хохота, и мы оба оказываемся с головой в воде.

Затем Мари-Лу вскрикивает и бросается в сторону. Ей кажется, что кто-то прикоснулся к ее спине.

— Рыба, — говорит она.

Я молчу. Уж мне-то известно, что это была за рыба. Я смущаюсь, заметив, что она тоже все поняла.

Мари-Лу хочет ночевать под открытым небом. Прямо на мостках. По-моему, неплохая идея. Я приношу из дома наши одеяла и подушки и устраиваю уютные постели. Затем бегу во двор и закрываю Сив и Рут. Они, кажется, привыкли к вольной жизни и вечером сами возвращаются в фургон. Не понимаю, как мы раньше не додумались до этого. Я слышу, как они сопят в темном салоне, и желаю им спокойной ночи.

Вернувшись назад, я помогаю Мари-Лу лечь и сам укладываюсь рядом. Мы лежим на спине, голова Мари-Лу на моей руке, и смотрим на месяц, висящий над лесом, как сияющий бумеранг.

Здесь нет настоящей тишины. С озера доносятся звуки работающего мотора, я догадываюсь, что это парусная лодка, которая ходит на моторе в безветренную погоду. Время от времени издалека долетает приглушенная музыка с вечеринки в какой-нибудь избушке далеко от берега.

— Я люблю спать под открытым небом, — говорит Мари-Лу.

— Я тоже, — говорю я.

Над водой носятся полчища летучих мышей, дух захватывает лежать почти среди них. Они парят, как маленькие привидения, резко меняя направление своего полета. Одна летучая мышь пролетает так низко, что Мари-Лу с головой укрывается одеялом.

Я вижу, что забыл потушить в кухне свет. Входная дверь не заперта. «Ничего страшного, — думаю я. — Здесь всегда спокойно. Здесь можно доверять людям».

Я сообщаю об этом Мари-Лу, но не получаю ответа.

Я крепче прижимаюсь к ней, прислушиваюсь к ее глубокому, спокойному дыханию. Она дышит в такт волнам. Я пытаюсь дышать так же и засыпаю.

Я сплю беспокойно. Мне снится странный сон, в котором я стою посреди Парижа совершенно голый. Ко мне подходит Бритт Бёрьессон. Она тоже голая, ее тяжелые груди покачиваются в такт шагам. Она пристально смотрит на меня. Смеется. Затем хватает правой рукой за член и пару раз дергает, как бы проверяя его на прочность. Затем кивает и с вызовом смотрит на меня. «Что ты делаешь?!» — испуганно говорю я. «Вытяни вперед руки, сын мой», — говорит Бритт. Я хочу закричать, что я вовсе не ее сын, что она с кем-то меня путает. Но с моих губ не срывается ни звука. Я стою, широко открыв рот, словно мертвая рыба. Ощупываю руками глаза и понимаю, что это белые выпученные шары. «Я — мертвая рыба», — думаю я и чувствую, как накатывает паника. «Ну же, сын мой», — говорит Бритт, и я понимаю, что больше не могу сопротивляться. Она шарит руками по моему телу, обнимает, тянет за собой. «Нет! — кричу я. — Отпусти меня!» Рядом с нами появляется Бьёрн. Он полностью одет, на голове — серая кепка, сдвинутая на затылок. Он смеется надо мной: «Говори по-французски, парень, а то ни слова не понятно».

Я просыпаюсь словно от толчка, думая, что немного задремал. Но вокруг уже светло. Солнце выглядывает из-за верхушек деревьев и освещает нашу половину бухты. На другой половине вода темная, как гранит под черешней Мари-Лу.

На мостках сидит чайка и хнычет. Мари-Лу беспокойно возится под одеялом. Чайка взлетает и, возмущенно крича, кружит над нами.

— Что это? — спросонья бурчит Мари-Лу.

— Чайка.

Я осматриваюсь. Вижу пустую бутылку и два фужера с остатками вина. По мосткам разбросана одежда. Пивной бокал с красными цветами. Два окурка. Затылок слегка побаливает, и мне интересно: от вина или от жесткого ложа?

Я выползаю из-под одеяла, натягиваю джинсы, иду в дом и возвращаюсь с зубными щетками и тюбиком зубной пасты. Мари-Лу уже проснулась. Она лежит укрывшись и смотрит на меня. Я выливаю из одного фужера остатки вина, набираю в него воды и ставлю рядом. Выдавливаю пасту на ее щетку и протягиваю ей. Она ставит щетку в фужер.

— Паста падает, — говорю я и киваю на фужер.

Мари-Лу смотрит на него и тоже кивает.

— Как скажешь, мамочка.

Я несколько раз споласкиваю лицо озерной водой и чувствую, как исчезают последние остатки неприятного сна. Чищу зубы, поглядывая на Мари-Лу. Она все еще нежится под одеялом.

— Пойду, приготовлю завтрак, — говорю я.

По дороге к дому я думаю, что она права, я на самом деле веду себя как настоящая мамаша.

Мари-Лу хочет позировать.

— Адам, нарисуй меня сейчас! — говорит она мягким, но властным тоном, перед которым я не могу устоять.

Мне бы не хотелось приступать к этой деликатной работе сегодня.

— Ну, давай попробуем, — неохотно говорю я.

— Вот, здорово! Где мне лучше сесть?

Я часто размышлял о том, как буду рисовать Мари-Лу: с фоном или просто одно ее лицо. Сначала хотел отправиться с ней на «наш» луг, потому что именно там она впервые попросила нарисовать ее портрет. Но я предвижу, что это вряд ли получится.

— Может быть здесь, на мостках? — предлагаю я.

— В коляске?

Я задумываюсь. Мне хотелось изобразить ее без коляски. Теперь я сомневаюсь. Стоит ли приукрашивать ее образ, не будет ли это ложью? Или она интересна сама по себе, неважно, в коляске или без нее. Наконец я решаю, что с коляской будет честнее.

— Давай попробуем вон там, рядом с лодкой.

Мари-Лу доезжает почти до края мостков и поворачивается ко мне:

— Я хочу портрет с цветами.

Я качаю головой:

— Нет, Мари-Лу. В рисунке не будет естественности.

— Но я хочу.

— Почему?

— На память о вчерашнем дне. Это был самый лучший день рождения в моей жизни.

— Все равно получится не очень хорошо.

— Ну, хоть несколько цветочков. Ты же так здорово рисуешь цветы.

Она вытаскивает из бокала два стебелька иван-чая и ставит их в пустую бутылку из-под вина. Держит ее перед собой.

— Вот так, — говорит она. — Вместе с ними.

Я смеюсь над ней.

— Ну ладно, пусть будет по-твоему.

Я приношу из дома альбом для эскизов, карандаши и кухонный стул, чтобы быть на одной высоте с Мари-Лу.

— Такое захватывающее чувство, — говорит она.

Я сажусь на стул в нескольких метрах от Мари-Лу. Рассматриваю ее. Прищуриваюсь, затем медленно открываю глаза. Вижу, как на заднем плане у мостков покачивается лодка, блестит зеркально-гладкая поверхность озера, а вдалеке виднеется северный мыс. Я чешу лоб карандашом. Было бы лучше, если бы она сидела во дворе под деревом, свет был бы мягче. Здесь же солнце светит как прожектор.

— Здесь будет плохо, — говорю я.

— Почему?

— Свет слишком резкий. Все кажется плоским.

— Тогда на берегу, — говорит Мари-Лу и показывает ногой, где хочет сидеть.

Я оборачиваюсь и вижу заросли ольхи. Под деревьями свет будет более естественным.

— Давай попробуем там.

Я ставлю коляску с Мари-Лу под дерево, поворачиваю ее так, чтобы на заднем плане была видна лодка. Беру стул и сажусь в нескольких метрах от нее.

— Тут гораздо лучше, — говорю я довольным голосом, поскольку здесь и правда, другой свет. Лицо Мари-Лу наполняется красками и жизнью.

— Чудесно, — говорит она.

Я долго сижу и смотрю на нее. Снова прищуриваюсь и открываю глаза. Определяю тени и блики. Чувствую, что начинаю нервничать. Мне и раньше приходилось рисовать людей, но не так. Как-то раз я делал набросок своего одноклассника. Теперь я хочу большего. Я хочу поймать и нарисовать настоящую Мари-Лу. Уловить то, что прячется в глубине ее карих глаз. То, что три года назад заставило ее спрыгнуть с дерева.

Я вырываю из альбома пол-листа и складываю его вчетверо. В центре вырезаю прямоугольник, разворачиваю лист и смотрю в окошко.

Поворачиваю его то так, то эдак. Так я отмечаю для себя, где будет Мари-Лу, а где — задний план. Мари-Лу с удивлением смотрит на меня, но ничего не говорит.

Рука начинает свою работу. Я намечаю контуры головы и тела, коляски и правой руки на подлокотнике. Несколькими легкими штрихами обозначаю задний план.

— Я хорошо сижу? — спрашивает Мари-Лу.

Я киваю, останавливаю руку, задумываюсь, что делать с цветами в бутылке. Надеюсь, они скоро завянут и она про них забудет. Но на всякий случай намечаю и их контуры.

Думаю, мы сидим в тишине почти час. Я — на своем кухонном стуле, Мари-Лу — в коляске. Карандаш скрипит по бумаге. Прерываясь на мгновение, я беру бумажную рамку и смотрю через нее на Мари-Лу. Иногда она что-то говорит. Я киваю в ответ. По озеру проносится компания ребят на водных лыжах, но я отмечаю это лишь где-то на краю сознания. Я внимательно смотрю на бумагу. Уже есть контуры Мари-Лу. Я чувствую, что работаю с ней. Киваю самому себе. Но на месте лица я пока оставляю чистый овал. Оставляю все детали на потом. Я хочу работать медленно, чувствовать, как картина вырастает во мне самом. Так медленно я еще никогда раньше не рисовал.

— На сегодня хватит, — говорю я и потягиваюсь.

Я наполняю графин холодной лимонной водой, и мы молча выпиваем по нескольку стаканов. Никто из нас не голоден. Сегодня слишком жарко, солнце висит над нами словно огненный шар. Я вспотел, хотя просто рисовал.

У Мари-Лу щиплет ноги. Она берет мою рамку, и я объясняю, как нужно вращать ее и выбирать правильную композицию. Мари-Лу в восторге смеется и говорит, что, если смотреть через рамку, все становится совершенно другим. Словно смотришь слайды.

Я везу ее во двор и приношу книгу. Она садится под старой яблоней и погружается в чтение.

Я не чувствую усталости и волоку большой парус к берегу. Затаскиваю его в воду и оставляю намокать. Когда я иду за вторым парусом, кливером, вижу, что Мари-Лу заснула. Книжка выпала у нее из рук и, раскрытая, лежит на траве. Я поднимаю ее, закрываю и осторожно кладу рядом.

Первый парус некоторое время плавает в воде у берега. Затем я волоку его на мостки и начинаю намыливать. Не так-то просто выстирать такой большой кусок ткани: капли пота капают со лба мне на руки и на щетку.

Выстирав первый парус, я делаю перерыв, одновременно купаюсь и споласкиваю его от мыльной пены. Складываю его прямо в воде и волоку бесформенную кучу назад к сараю.

— Разве ты не будешь сегодня учиться плавать? — спрашивает Мари-Лу, когда я прохожу мимо нее.

— Может быть, позже, — говорю я. — Сначала нужно постирать второй парус. Ты долго спала?

— Нет, всего несколько минут.

— Еще нужно подстричь траву. Она чертовски быстро растет.

Я провожу подошвой по газону. Если воспользоваться ручной газонокосилкой, трава будет намного короче. Газон станет похож на поле для гольфа.

— Должно быть красиво, — говорит Мари-Лу.

Вечером я недолго плаваю на куске пенопласта. Мари-Лу сидит на мостках и наблюдает. На ней черное бикини, на коленях футболка. Я ложусь на живот и делаю несколько гребков руками, но после двух-трех взмахов чувствую, что сейчас пойду на дно, и быстро встаю на ноги.

— У меня никогда не получится. Этот пенопласт не помогает.

— Это потому, что ты боишься. Не торопись, и ты увидишь результат.

Мари-Лу разворачивается и быстро едет по мосткам. Поворачивает на берег, бросает футболку на песок и заезжает в воду.

— Подойди ближе! — кричит она.

Я бреду к ней, бросая перед собой пенопласт.

— Ну вот, — говорит Мари-Лу. — Здесь можно остановиться. Будь добр, помоги мне.

Я послушно выполняю то, что она говорит, ставлю коляску, где она хочет.

— Хорошо. Ложись на пенопласт как обычно, а я подержу его.

Мне не верится, что это сработает, но я следую ее указаниям, пока она не начала все усложнять. Я делаю несколько взмахов руками, плыву и замечаю, что пенопласт не выскальзывает из-под живота. Я не тону!

— Молодец, Адам! Продолжай плыть.

Я делаю еще пару взмахов, понимаю, что сейчас начну тонуть, и встаю.

— Очень хорошо! — говорит Мари-Лу. — Чувствуешь, что пенопласт на месте? Ты не утонешь. Попробуй еще раз.

Я киваю, снова ложусь животом на пенопласт, гребу руками.

— Не так быстро, — говорит Мари-Лу.

Я стараюсь успокоиться.

— Раз, и два, и… — считает Мари-Лу, — …три, и четыре… Я снова поднимаюсь.

— У тебя прекрасно получается, Адам.

— Все равно, я никогда не поплыву сам.

«По-прежнему тепло. Температура +29 °C, штиль. Еще два яйца. Сив и Рут прекрасно себя чувствуют на свободе. Адам скоро научится плавать. У нас здесь здорово!»

Мари-Лу снова делает запись в моем дневнике. Она пишет, пока я готовлю еду. Затем читает мне вслух, что написала. Интересно, что подумает папа, прочитав эти строки?

Я не верю, что скоро научусь плавать. Я никогда не научусь. Я чувствую это, как только ложусь на пенопласт. Меня охватывает паника. То, что Мари-Лу сидит рядом и держит пенопласт, не поможет. Ничего не поможет.

После обеда я отправляюсь на «наш» луг, Мари-Лу остается в своей комнате и что-то пишет. Я снова рисую цветы, мой альбом уже наполовину заполнен эскизами, и во мне начинает созревать одна слабая идея: зарисовать однажды все растения, какие только есть в папином гербарии. Получится настоящая книга. «Луговые цветы» Андерса и Адама О. Папа мог бы написать статьи. Рассказать о луге, о его растениях, о старых названиях цветов и о том, как их раньше использовали. Об этом можно найти много информации.

Йон Бауэр начинал работать именно так. Он постоянно выходил на пленэр, рисовал с натуры цветы, тренировал свою наблюдательность. Позже, став художником, он научился рисовать душу растений. Лес начал оживать на его картинах. Там, где были лишь мертвые камни, мох и старые пни, появились тролли и принцессы.

Вернувшись домой, я вижу, что Мари-Лу сидит во дворе и делает странные движения. Сначала мне становится интересно, чем же она занимается, но потом до меня доходит, что это те самые упражнения, о которых она рассказывала. Впервые она тренируется на свежем воздухе. Хотя я догадываюсь, что раньше она занималась в своей комнате по вечерам.

Я останавливаюсь. Тайком наблюдаю за ней. Она делает упражнения для нижней части тела и ног. Зарядка кажется сложной. Наконец она замечает меня и машет рукой. Я подхожу и показываю набросок «ведьминого зуба», или, по-научному, лядвенца рогатого, которым я особенно доволен, и рассказываю о своей идее с книгой.

— Это здорово, Адам! — говорит она. — Представляешь, ваша с папой книга. Про «наш» луг!

— Это те самые упражнения, о которых ты говорила?

— Только часть.

— Тебе не трудно выполнять их в одиночку?

— Получается, как видишь.

— Если хочешь, я могу тебе помочь.

Я только недавно рассказывал ей, что несколько сезонов тренировал команду юниоров по флорболу. Что ездил на курсы инструкторов в учебный центр на озере Меларен. Но Мари-Лу качает головой:

— Не нужно, Адам. Это пустячок, которым я занимаюсь, чтобы совсем не заржаветь. Я же говорила тебе, что не хочу в сборную параолимпийцев.

— Ну, как хочешь. Я собираюсь в магазин. Что тебе купить?

— Список в кухне.

Приехав в «Вивохаллен», я иду к стене, где лежат товары для активного отдыха: сумки-холодильники, итальянские кегли, переносной гриль, дешевые спиннинги и прочие подобные вещи.

Я изучаю ассортимент, потом спрашиваю у Линды, нет ли у них надувных манжетов. Кажется, она рада меня видеть.

— Где-то были, — отвечает она.

Линда осматривает полки, затем исчезает в подсобке и возвращается с коробкой.

— Вот все, что у нас осталось, — говорит она и достает два желтых надувных манжета.

— Какие маленькие.

Линда читает инструкцию на коробке:

— Для детей до восьми лет.

— Не подходят, — говорю я. — Нужно на ребенка постарше.

Вечером Мари-Лу снова позирует мне. Цветы иван-чая начинают увядать, но она упрямо держит их перед собой. Говорит, что сорвет новые, когда эти совсем завянут.

Я сдаюсь и вспоминаю портрет жены Йона Бауэра. Ее звали Эстер, она тоже была художницей. Он изобразил ее на фоне летнего луга с березками на заднем плане и ландышами, приколотыми к платью.

Мари-Лу порывается посмотреть набросок, но я тверд как скала и говорю, что покажу только готовую работу.

— Обязательно нужно быть таким таинственным? — хмуро бурчит она.

Я ничего не говорю в ответ, просто продолжаю наносить контуры. Приступаю к волосам. Они ниспадают прямо до подбородка и загибаются к шее. В прошлый раз после ночевки на мостках Мари-Лу просто пригладила их руками. Их легкий живописный беспорядок понравился мне. Теперь же она причесалась, и волосы висели безжизненно, как шторы.

— Приподними голову, — прошу я.

— Вот так?

— Замечательно.

«Чтобы нарисовать тебя, мне нужно тебя прочувствовать», — мысленно говорю я Мари-Лу. Измеряю расстояние между намеченными глазами и подбородком. Затем кладу карандаш поперек изображения и отмечаю место, где должно быть ее левое ухо.

Каждая деталь, к которой я приступаю, каждая проведенная линия, каждая наложенная тень будит во мне новый вопрос. Вопрос о ней. Или о ней и обо мне.

Что мы знаем друг о друге? Что хотим узнать? Можно ли сохранить часть себя только для себя самого? Ту часть, которую стыдно показывать другим, свою изнанку. Или нужно вывернуть душу и показать себя таким, какой есть? Вытащить на свет всю ту грязь, которая лежит на самом дне?

Или все дело в нашей непохожести? Ведь мы, люди, все разные. Мы даже по-разному открыты и по-разному закрыты для других. Я сам не всегда одинаковый. Все зависит от того, с кем я и в каком настроении.

— Как дела? — спрашивает Мари-Лу.

— Идут, — говорю я. — Самое трудное только начинается.

— Я чувствую себя Моной Лизой, — говорит Мари-Лу и таинственно улыбается.

— Ты красивее.

— А правда, что она на самом деле мужчина?

— Кто? Мона Лиза?

— Да, я слышала такую версию.

— Я не верю в это. Леонардо да Винчи был гением. Он жил в пятнадцатом веке и писал картины лучше, чем кто-либо сегодня.

— Интересно, кем она была?

Я пропускаю вопрос мимо ушей, а сам думаю: «А ты, Мари-Лу? Кто ты на самом деле? По правде говоря, я так мало о тебе знаю».

Возможно, я сам виноват. Придумал себе такой образ Мари-Лу, какой хотел ее видеть. А может, это временами дают о себе знать воспоминания о лете, когда нам было двенадцать. Остались ли мы все теми же, какими были три года назад? Я сам себе задаю вопрос и сам отвечаю: нет.

Каждый из нас идет дальше. Постоянно. Все дальше и дальше. Я должен постараться разглядеть ту Мари-Лу, которая передо мной здесь и сейчас.

— Ты опять закрываешь лицо цветами, — говорю я.

— Прости.

Я чувствую, что не хочу больше рисовать. Она сегодня какая-то напряженная. И дело не только в волосах. Дело в ней самой. Сегодня она сидит как фарфоровая кукла.

— Думаю, на сегодня хватит. Свет не тот, — вру я.

Я достаю ручную газонокосилку Бритт. Она лежит в той же коробке, в которой ее купили, рядом стоит ручка, завернутая в пузырчатую упаковку. Эта Бритт всегда такая педантичная. Не понимаю, как она выносит моего отца?

Я достаю газонокосилку и прикручиваю ручку. Машина как новенькая. На голубой краске ни царапины, ножи в чехле.

— Подожди, дай мне попробовать! — кричит Мари-Лу, когда я появляюсь во дворе.

Я отдаю ей газонокосилку, и она крепко хватается за ручку. Я иду позади и везу коляску. Маленькая газонокосилка мурлычет как кошка, вгрызаясь в траву.

— Как здорово получается! — кричит Мари-Лу.

Я лишь киваю и сосредоточенно провожу коляску между деревьями у сарая. Затем мы едем по прямой через сад. Сив и Рут бегут немного позади нас. Они любят свежескошенную траву. Мари-Лу видит это и смеется. Сегодня она в хорошем настроении.

— Давай споем что-нибудь!

— Что? — спрашиваю я.

Мари-Лу начинает петь песню Джона Леннона «Imagine». Я хоть и не силен в пении, но подпеваю. Мне нравится петь с Мари-Лу, потому что мой голос тонет в ее голосе, сильном и чистом. У каменного ограждения нам нужно развернуться, и я на минутку останавливаюсь. Газонокосилка замолкает. Я тоже закрываю рот и сосредотачиваюсь на коляске. Но голос Мари-Лу продолжает петь, разносясь по двору, летя к озеру: «Imagine there's no heaven? It is not hard to do…»

Это так красиво, что по моему телу бегут мурашки.

Затем я снова начинаю аккомпанировать ей газонокосилкой.

Мари-Лу хочет, чтобы я потренировался плавать, но я отказываюсь. Все равно не получится. Я не хочу. Говорю, что мое терпение лопнуло, и я больше не могу. Уж лучше пойду и куплю себе спасательный жилет. Ведь есть обычные куртки с пришитым к подкладке спасательным жилетом. Вот такую я и хочу приобрести.

— Какой же ты ребенок, — настойчиво говорит Мари-Лу. — Я считала тебя гораздо более зрелым.

— А что? Это мое личное дело. Не все умеют плавать. Не все водят автомобиль. В этом нет ничего странного.

— Можешь плюнуть на автомобиль. Существуют поезда. Это лучше для окружающей среды. Но ты должен уметь плавать. Пойдем!

— Нет.

— Перестань, Адам. Пойдем сейчас же! — командует Мари-Лу.

— Я сам решаю, что мне делать. Ты же не хочешь, чтобы я помог тебе с тренировкой. Я принимаю это. Ты тоже должна принять, что я не хочу учиться плавать.

Я рад, что прибегаю к этому аргументу. Ей нечем крыть. Мари-Лу многозначительно молчит. Она долго сидит на мостках и дуется или размышляет.

Но она не из тех, кто легко сдается:

— Это так много значит для тебя?

— Что именно?

— Желание помочь мне.

— Я хочу этого ради тебя, Мари-Лу.

— Я тоже хочу ради тебя, чтобы ты научился плавать.

Тишина. Мари-Лу ехидно смотрит на меня:

— Если я соглашусь?

— Чтобы я тренировал тебя?

— Да. Будешь тогда учиться плавать?

Она загнала меня в угол. Я не хочу. После моего последнего купания я чувствую страх, с которым не могу разобраться. Стоит лишь вспомнить о пенопласте, как мне становится дурно.

— Я не знаю.

— Во всяком случае, это справедливо, не так ли?

— Все еще хуже, чем раньше. Не ты же рискуешь захлебнуться.

— Ты просто боишься, в этом все дело.

Я ничего не говорю. Ищу путь к отступлению. У меня есть сотни оправданий, почему я не хочу находиться в воде. Но внезапно я понимаю, что не могу придумать ничего правдоподобного, чтобы соврать. Я смотрю на озеро, кажется, в бухте опять появился хариус. Утвердительно киваю.

— Пенопласт не помогает, — признаюсь я.

— Мы потренируем ноги. Если ты будешь держаться за кресло, точно не утонешь.

Я обдумываю ее предложение. Шевелить ногами, кажется, не так опасно.

— Тогда потом можно мне потренировать тебя?

Мари-Лу кивает.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но только движение ногами.

Я завожу коляску с Мари-Лу в воду. За последнее время вода прогрелась. По крайней мере, у берега. Мне по собственному опыту известно, что все может быстро измениться. Достаточно ветру поменять направление, и нагретую солнцем воду унесет прочь. Однажды летом, когда я был маленьким, меня чуть не унесло на надувной лодке таким вот образом. Я играл в ней и на минутку выпрыгнул из лодки на берег и побежал к деревьям пописать, а когда вернулся, лодка была уже далеко. Разумеется, я закричал, и со двора прибежал папа. Он поплыл вдогонку за лодкой, но все было напрасно. Лодка оказалась быстрее. «Ее несет к Фьюку», — радостно объявила Бритт, когда папа подплыл к мосткам.

— Приступим, — говорит Мари-Лу.

Я ложусь в воде на живот и крепко хватаюсь за колесо коляски. Несколько раз булькаю ногами по воде. Я уже тренировался на мостках под контролем Мари-Лу и знаю, что у меня неплохо получается.

— Прекрасно, — хвалит меня Мари-Лу. — Вытягивай ногу после каждого движения.

— Это не так опасно, — говорю я.

— Ну, вот видишь.

Я тренируюсь довольно долго. Затем Мари-Лу говорит, что на сегодня довольно.

— Ты прекрасно двигаешь ногами, Адам.

Однако когда я говорю, что теперь ее очередь тренироваться, она не хочет.

— Я уже выполнила свою программу на сегодня, — утверждает она.

— Разве ты тренируешься каждый день? Ты говорила про один раз в неделю.

— Я тренируюсь достаточно часто, но не всегда.

— Почему же?

— Потому что не хочу.

Мы идем в дом. Я купил большой батон, и мы делаем бутерброды с икорной пастой и сваренным вкрутую яйцом. В кухонном шкафу я нахожу пакетик какао и завариваю горячий шоколад.

— Ты поешь эту песню в хоре? — спрашиваю я, наливая в чашку Мари-Лу дымящийся напиток.

— «Imagine»? Да, иногда. Мы пели ее в церкви святой Катарины. Ну, ты знаешь, которая сгорела и была заново построена. Это было что-то необыкновенное. Я думала, потолок взлетит.

— Жаль, что меня там не было, — говорю я.

Позже мы обсуждаем, как поймать хариуса. Проблема в том, что у нас нет мух. Мари-Лу рассказывает, как ее отец ловил хариуса на живца. К его лодке был прикреплен длинный прут, к пруту привязаны веревки. На концах веревок насажены искусственные мухи. Я говорю, что помню это.

— Может, к лодке прилагалось какое-нибудь дополнительное снаряжение? — спросила она.

— Только то, что есть, — отвечаю я. — Хотя я посмотрю в сарае. Все равно нужно найти мачту.

Я беру свой альбом и начинаю подписывать названия цветов: сначала на шведском языке, потом ищу в папином справочнике растений латинское название и записываю его в скобках. Мари-Лу наблюдает за мной.

— Тебе не нравится, как я сижу, да? Поэтому ты закончил сегодня так рано?

— Нет, все хорошо.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Просто не тот свет, ты причесалась и как-то слишком явно позировала. Первый раз ты просто сидела и была самой собой. Ты была прекрасна. Просто супер. А сегодня ты была Моной Лизой.

— Мог бы сказать что-нибудь, — бурчит Мари-Лу.

Я продолжаю искать в справочнике лапчатку, в которой не совсем уверен.

— Ты проверял почтовый ящик? — спрашивает Мари-Лу.

— Нет, забыл. Завтра проверю.

Я обещал папе поддерживать в автофургоне чистоту и с утра пораньше принимаюсь за уборку. На траве роса. Я выпускаю Сив и Рут и разбрасываю по земле в птичьем дворе немного зерна. После этого осматриваю фургон изнутри. На полу слой помета в сантиметр толщиной. Я на авось ковыряю отверткой. Помет словно пристыл.

Я раздумываю, как бы его отскоблить. Затем приношу из сарая лопату и ведро. Помет составляет единое целое, как ковровое покрытие, и когда мне удается подцепить его острым краем лопаты, отходит целый пласт. Мне бы пригодилась тачка, но я не решаюсь возить в ней куриные какашки.

Сив и Рут смотрят на меня, словно им интересно, чем это я занимаюсь. Затем встряхиваются и неторопливо идут во двор.

Когда солнце поднимается над мысом, в фургоне становится жарко, как в печке. Я стою на коленях и соскребаю помет. Пот льет с меня ручьем.

Наконец пол освобожден, и я приношу мыло. Нагреваю в кухне ведро воды и перехожу к влажной уборке. Результат меня не впечатляет, но в фургоне становится значительно чище и хорошо пахнет. Надеюсь, курам понравится.

С самим салоном все гораздо хуже. Помета не так много, но он размазан. Сиденья вряд ли удастся отчистить, но если чем-нибудь по ним бить, то можно убрать большую часть помета. Под сиденьями лежат резиновые коврики. Я выношу их на улицу и вытряхиваю. Потом вытираю панель управления и окна и оставляю двери открытыми настежь.

Я спускаюсь к берегу и снимаю джинсы. Намыливаюсь шершавым куском мыла, забегаю в воду и ныряю. Замечаю, что недостаточно чист, и повторяю процедуру.

Мари-Лу сидит в кухне и читает рецензию на роман на обратной стороне книги, найденной на папиной полке.

— Фу, как от тебя воняет, — говорит она, подняв на меня взгляд.

Я встаю на одну ногу и пытаюсь прокукарекать. Но Мари-Лу снова погружается в чтение. Я намазываю себе несколько бутербродов и стоя ем.

— Позже устроим тренировку, — говорю я.

Мари-Лу неохотно позволяет отвезти себя во двор. Я ставлю коляску в тени под яблоней. Затем прошу ее показать те движения, которые она обычно делает.

— Они разные, все зависит от того, какую часть тела я тренирую.

— Ноги.

— Чаще всего я выполняю «велосипед». На спине, ну ты знаешь, — говорит Мари-Лу.

Я задумываюсь.

— Мне кажется, ты могла бы делать вот так, — говорю я. Очень медленно я поднимаю вперед одну ногу. Когда ступня оказывается на высоте нескольких дециметров над землей, я опускаю ее.

— Это действительно так необходимо? — говорит она.

Я киваю.

Мари-Лу вздыхает и поднимается. Она держится руками за ствол дерева.

— Ты должна раскачивать ногой вперед и назад.

— Сколько раз?

— Не меньше десяти каждой ногой.

— Десять раз вперед и десять назад?

Я киваю.

— Начнем с правой, — бойко говорю я.

Мари-Лу смотрит на меня с отвращением.

— Вверх! — командую я.

Мари-Лу медленно поднимает ногу. В десяти сантиметрах над землей я торопливо говорю:

— Еще немного!

Нога на мгновение застывает. Затем медленно поднимается еще на несколько сантиметров.

— Хорошо. Подержи ее так!

Но Мари-Лу не хочет. Нога опускается. Я притворяюсь, что не обращаю внимания.

— Теперь левой ногой. Вверх!

Левая нога начинает медленно подниматься.

— Не останавливайся! — говорю я. — Еще немного. Вот так! И еще немного! Хорошо. Подержи ее на весу, если можешь.

Нога снова опускается. Мари-Лу смотрит на меня злым взглядом.

— Все хорошо, — говорю я. — Теперь снова правой.

Несколько секунд Мари-Лу не двигается, словно сомневаясь, стоит ли меня слушать. Затем правая ступня отрывается от газона и медленно поднимается.

— Еще немного!

Нога поднимается. Мне кажется, даже выше, чем в прошлый раз.

— Замечательно, Мари-Лу! Задержи ее в таком положении.

Нога повисает в воздухе. Я тихо считаю.

— А теперь вниз.

Ступня приземляется на траву.

— Ты считаешь, это слишком трудно? — спрашиваю я.

— Нет, просто скучно, — отвечает Мари-Лу.

Я смеюсь.

Я не знаю, какой должна быть гимнастика для инвалидов, но мне хватает нескольких минут, чтобы понять, что Мари-Лу обладает большим потенциалом, чем хочет мне показать. Мне кажется, она могла бы поднять ноги выше. Если б только захотела. Интересно, почему она ленится?

Я вспоминаю одного маленького польского мальчика, Кржиштофа или Круссе, появившегося в нашей команде юниоров в прошлом году. На поле он был подвижный, как белка, но его мускулы на руках были такими слабыми, что он ронял клюшку, едва взяв ее в руки. Я дал ему пару гантелей. Уделял ему по несколько минут на каждой тренировке. Следил, чтобы он все делал правильно. Хвалил его. Сказал, что, если хочет, может взять гантели домой. Весной он стал лучшим нападающим. Его было почти невозможно остановить. Примерно таким, как Круссе, был и я в его возрасте. Таким же безнадежно слабым. Думаю, поэтому-то я о нем и заботился. Или это мой материнский инстинкт?

Каждый мускул имеет свой потенциал. Он может стать огромным, если регулярно тренироваться. Вот и вся тайна. Пятнадцать минут в день — это два часа в неделю. Сто часов в год. Насколько я понимаю, между Мари-Лу и моими семилетками нет никакой разницы. Уж если что-то двигается, то оно двигается. В противном случае не о чем говорить. Но ее ноги могут ходить. И я хочу, чтобы они ходили лучше.

— А теперь левой ногой! — командую я.

Мари-Лу сидит передо мной, я откидываюсь на спинку стула с альбомом на коленях и осторожно царапаю карандашом по мягкой бумаге. Я начинаю понимать, зачем художникам мольберты. В любой момент можно отойти на несколько шагов назад, склонить голову набок, посмотреть на работу со стороны.

Глаза Мари-Лу следят за мной. Я вижу, что она думает обо мне. Глаза выдают ее мысли. Она смотрит скептически. Словно снова отдалилась от меня. Возможно, всему виной гимнастика. Или она считает, что я сую нос не в свое дело.

Я почти уверен, что она не подозревает, что я вижу ее мысли. Чем дольше я вглядываюсь в ее лицо, тем больше узнаю о ней.

Наши лица — как открытые книги. Остается лишь прочитать. Там написано обо всем. Вся наша жизнь, все трагедии и радости, которые мы пережили, отражаются на лице. В глазах, морщинках у рта, в посадке головы и подбородка. Все это я хочу уловить. Но я вижу нескольких Мари-Лу. Какую из них мне выбрать?

И все же: рисовать — это гораздо больше, чем просто изображать свою версию кого-то. Нужно владеть разными техниками, много упражняться. Иначе как передать объем головы Мари-Лу, заставить ее выйти из плоского листа? Я снова бьюсь над формой. Рисую большое овальное яйцо, затем заполняю его линиями, пока не начинаю чувствовать объем изнутри.

Сегодня она гораздо естественнее, чем вчера, когда была Моной Лизой, но я все равно недоволен ею. Не то выражение глаз. Щеки какие-то впалые. Губы сжаты.

Я работаю над правой рукой, покоящейся на подлокотнике. Мне повезло с предварительным наброском, я смог уловить ее красивую форму, изящество тонких пальцев. Руки могут испортить всю картину. «Будьте внимательны, — говорила Гунилла Фаландер. — Смотрите фильмы, посещайте выставки. Плохие художники никогда не рисуют руки. Они скрывают их за спиной или под шерстью собаки».

Я рассматриваю предплечье Мари-Лу. Сейчас, когда она одета, не видно, насколько натренирована у нее верхняя часть тела. Но я видел ее и в бикини, и без бикини и знаю, что мышцы ее рук как у тяжелоатлета.

Я пропускаю другую руку с бутылкой и цветами и перехожу к ногам и ступням. Сегодня она босиком, мне это нравится, хотя рисовать пальцы ног так же сложно, как и пальцы рук. Кстати, ее пальцы рук и ног очень похожи. Такие же длинные и слегка поджатые, как у сидящего котенка.

Такое сравнение подходит для пары босых ног, торчащих из-под джинсов. «Вот она, настоящая Мари-Лу. Это уже что-то», — думаю я и выпрямляю спину.

— На сегодня хватит, — говорю я.

— Сегодня мне тоже нельзя посмотреть?

— Ты же знаешь, нельзя.

На улице все так же жарко. Мы почти не в силах что-либо делать. Весь день проводим на мостках. Перетаскиваем из дома все больше и больше вещей, и вскоре мостки становятся похожи на гостиную. Среди них термос в цветочек, чашки и блюдца, комиксы, в основном старые номера «Агента Х9», моя старенькая стереосистема, махровые полотенца, голубой складной пластмассовый стул, бутылочка солнцезащитного крема, купленного мной для Мари-Лу, мой альбом для эскизов, карандаши, папин справочник и куча разных мелочей.

Я вполуха слушаю интервью врача, лечащего душевнобольных людей. Мари-Лу читает роман Стига Дагермана «Обжегшись на молоке», купленный папой зимой на книжной распродаже. Она погрузилась в чтение с головой. Едва отвечает, если я у нее что-нибудь спрашиваю. Время от времени облизывает кончик пальца и перелистывает страницу. После обеда Мари-Лу захлопывает книгу.

— Какой хороший роман! Жуткий, но хороший, хотя и старый.

— Папе тоже понравилось.

— Ты читал его?

— Не этот роман. Другой. В школе я писал доклад по творчеству Дагермана. Он покончил жизнь самоубийством. Закрылся в машине и отравился выхлопными газами, когда ему было тридцать.

— Фу, — говорит Мари-Лу. — Это чувствуется. Такое же настроение. Главный герой пытается покончить с собой на острове.

Я чувствую, что не хочу обсуждать тему самоубийства.

— Искупаемся? — предлагаю я.

— Если только будем в состоянии добраться до воды, — отвечает Мари-Лу.

Вот так мы проводим эти жаркие дни. Нам хорошо.

Ближе к вечеру, когда жара немного спадает, я снова тренирую Мари-Лу. Она выполняет то же самое упражнение, качает ногой взад-вперед, хотя мне оно уже разонравилось.

Мари-Лу не испытывает ни капли восторга, но делает то, что я говорю. Через силу, вяло, словно это ее совсем не касается.

— Держи ногу так, — говорю я. — Хорошо, Мари-Лу! А теперь вниз…

Она зло смотрит на меня, волосы взлохматились и закрывают пол-лица, но она и не откидывает их.

— Левую ногу вверх! Хорошо. Продолжай! Продолжай! Борись, Мари-Лу. Повыше. Еще немного. Вот так. Держи ногу так. Хорошо. И вниз…

Я не обращаю внимания на ее надутый вид. Я полностью сконцентрирован на ее ногах. Регистрирую каждое движение, отмечаю каждое малейшее изменение. Я вижу, что она может больше, чем показывает. Интересно, насколько больше? У меня есть в запасе еще одно упражнение, думаю, оно тоже подойдет. Но сейчас не время болтать об этом. Слишком рано.

— И правой, вверх!

Мы делаем по десять махов каждой ногой, я хвалю ее изо всех сил. Расспрашиваю о собственной программе, и она называет несколько упражнений, но говорит, что считает их бессмысленными.

— А ты пробуешь ходить?

— Иногда.

— Если хочешь, давай сейчас походим?

Она качает головой, но я становлюсь к ней вплотную и кладу правую руку на талию.

— Мы попробуем сделать лишь пару шажков, — говорю я. — Я бы хотел посмотреть, как ты это делаешь.

Мари-Лу не отвечает. Но я чувствую, что все ее тело говорит мне «нет».

— А я потом буду отрабатывать движения руками. Очень долго! — говорю я.

Не знаю, чем ее так очаровала идея научить меня плавать, но она уверена, что сможет меня научить. На этот раз она кивает:

— Ну ладно.

Мари-Лу поправляет одежду. Затем я чувствую, как она напрягается, по ее телу словно проходит ток. Крепко сжимает мою руку. Правая нога медленно скользит вперед по мосткам. Останавливается. Отдыхает. Снова концентрируется. Делает левой ногой такое же скованное движение. Мы преодолеваем несколько дециметров. Я чувствую, как она снова напрягается. Руки сжимаются. Толкает правую ногу вперед. Снова пауза, концентрация, и за правой ногой следует левая. Мари-Лу тяжело выдыхает. Я понимаю, что ей очень тяжело.

— Хорошо, — говорю я тихо, чтобы ей не мешать.

Мари-Лу помогает себе всем телом. Я чувствую, как участвует каждый мускул, каждый нерв.

Я крепко держу ее за талию, словно это поможет. Понимаю, что все дело в концентрации. Этим руководит мозг. Ее желание заставляет ноги медленно скользить по мосткам.

Мы преодолели приличный отрезок пути. Намного дальше, чем я думал. Если бы у Мари-Лу хватило сил, она бы дошла до конца мостков. По-моему, это просто фантастика, что парализованная девушка может ходить.

— Хорошо, Мари-Лу! — шепчу я. — Просто здорово!

Кажется, я сам все испортил. Волшебство исчезает. Мари-Лу теряет концентрацию. Она останавливается, покачивается и, скорее всего, упала бы, если б я не стоял рядом. Она смотрит на меня и говорит:

— Прекрати сейчас же!

— Что ты имеешь в виду?

— Думаешь, ты Иисус? Думаешь, ты можешь натренировать меня так, что я расстанусь с этим проклятым креслом? Ты воображаешь, что благодаря тебе я вскоре буду прогуливаться тут, как ни в чем не бывало?

Я пристально смотрю на нее. Не знаю, что сказать.

— Я лишь хотел помочь тебе, Мари-Лу.

— Ты должен плюнуть на меня. Понимаешь? Послать меня ко всем чертям!

— Нет, я этого не сделаю.

— Ты дурак, Адам. Тупоголовый спортсмен-придурок.

— Я забочусь о тебе. Разве это глупо?

— Ты совершенно ничего не понимаешь. Иногда ты меня просто бесишь.

Она бьет меня рукой в живот. Задевает ногой один из моих карандашей, и тот скатывается в воду.

— Привези мне кресло.

Я медленно бреду по мосткам. Не могу удержаться и измеряю шагами расстояние. Один… два… три… и еще полметра. Она прошла три с половиной метра. Это просто сенсация, и я рассказываю об этом Мари-Лу, когда та садится в кресло.

— Ты когда-нибудь прекратишь, черт тебя побери?! — кричит она, разворачивается и едет во двор.

Я стою и долго смотрю ей вслед. Это наша вторая настоящая ссора.

Я снова рисую Мари-Лу. Она просто прекрасна. Расслабленна. Лицо отдыхает, словно остров в лучах солнца после бури. Глаза сияют мягким светом, никаких косых взглядов, никаких размышлений. Каждый мускул на своем месте. Уголки рта приподняты, а ямочки на щеках похожи на двух паучков, искусно наколотых мастером-татуировщиком. Волосы висят спонтанно и слегка растрепаны. Она выглядит именно так, как я хотел. Мой карандаш жадно скрипит по бумаге. Пытается запечатлеть то, что видят мои глаза. Если мне удастся воспроизвести хоть немногое, я никогда не скажу ни единого плохого слова о художниках. Я рисую, пока пальцы не сводит судорогой. Не знаю, долго ли мы сидим. Когда я поднимаюсь с альбомом в руках, одна нога совсем занемела. В мышце колет, когда я пытаюсь растрясти ее.

— Сегодня ты чертовски хороша, — говорю я.

Я замечаю, что Мари-Лу хочет побыть в одиночестве, и предлагаю ей съездить и проверить наш почтовый ящик, потому что опять забыл про него.

Мари-Лу охотно соглашается, и, когда она уезжает, я спускаюсь к берегу. Прыгаю в воду и отрабатываю мои «самые красивые в мире движения ногами».

Цепляюсь за мостки и заставляю ноги работать. Жаль, что таким образом нельзя отрабатывать движения руками. Но с руками у меня уже лучше. Мари-Лу говорит, что я смогу плавать как вперед, так и назад. Я проделывал это несколько раз, лежа на пенопласте. Двигал одновременно и руками, и ногами.

Но при мысли, что я должен делать это без пенопласта, меня наполняет страх. Я уверен, что сразу же утону, стоит мне только попробовать.

Когда Мари-Лу возвращается, я сижу на мостках и выковыриваю из пальца занозу.

— К тебе приедут гости, — говорит она, держа в руке открытку.

— От кого?

— Сам прочитай.

Ее голос звучит как-то странно, я беру открытку и торопливо пробегаю по ней взглядом. На открытке изображен замок, это от папы, у него странное чувство юмора. Я торопливо читаю короткое послание:

«Здорово, старик! Надеюсь, у тебя все в порядке. В городе жара, как в аду. Мы с Бритт собираемся навестить тебя. Мы взяли несколько дней отгула, и, если погода будет такой же, мы останемся до середины следующей недели. Нужно же пользоваться случаем. Продукты купим сами перед отъездом. Увидимся в пятницу вечером. Андерс».

Я в полном смятении от этого известия. Как же так? Папа и Бритт? На целую неделю!

— Какой сегодня день? — спрашиваю я у Мари-Лу.

— Понятия не имею. Кажется, среда.

Я вспоминаю, что вчера слушал музыкальную передачу по радио, а она выходит по средам.

— Нет, сегодня четверг, — говорю я.

— Значит, они приезжают завтра?

— Выходит, что да.

Я смотрю на открытку. Папа не написал дату, а на почтовом штампе не разберешь. Открытка могла пролежать в ящике несколько дней. «Здорово, старик!» Чертов папа!

Мы долго сидим и молчим, но я догадываюсь, что мы оба лихорадочно думаем.

«Странно, — думаю я. — как много может изменить маленькая открытка». Все, что мы построили, внезапно оказывается под угрозой. Наши тихие, ленивые дни на мостках. Наши прекрасные утренние часы с чашечкой чая и кофе и бутербродами, долгие теплые вечера, когда солнце тонет за горизонтом и озеро готовится к отдыху. Регулярные поездки на тачке в «шмелиный домик». Распорядок дня, который мы с таким трудом нашли. Или который сам нас нашел.

Все это скоро изменится. О том, чтобы продолжать уроки плаванья при папе и Бритт, не может быть и речи. Продолжать рисовать портрет Мари-Лу тоже.

Наш маленький мирок рухнул.

— Что будем делать? — спрашивает Мари-Лу.

— Давай съедим по бутерброду, — предлагаю я.

Я собирался приготовить пасту с копченым сигом, благодаря Линде я смог купить его вдвое дешевле. Но теперь все отменяется. Вечер безнадежно испорчен. Все испорчено. Во всяком случае, так кажется. Мы не можем думать ни о чем другом, кроме как об открытке.

Мы вообще не можем ни о чем думать. Мари-Лу курит в доме, хотя знает, что я этого не выношу.

— Как приятно снова встретиться с Бритт, — иронично говорит она. — Давно не виделись.

— Так не пойдет, — говорю я. — Папу мы еще могли бы вынести. Я почти уверен в этом. От него не так много шума. Он обычно тихо сидит за столом во дворе со своим ноутбуком и холодным пивом и всем доволен. Но Бритт… Она — птица другого полета.

— Интересно, что они скажут, увидев нас здесь? — задумчиво говорит Мари-Лу.

Я не отвечаю, не знаю, что сказать. Не имею ни малейшего понятия, как они отреагируют. Удивятся? Наверняка. Рассердятся? Не знаю.

Я нарезаю хлеб, а Мари-Лу ставит на стол плавленый сыр и чашки.

— Мне тоже интересно, — говорю я через несколько минут.

— Что?

— Что они скажут.

— А, ты об этом.

Я намазываю бутерброды, рисую на каждом из них икорной пастой кораблик. Жду, когда закипит вода.

— Завтра вечером, — говорит Мари-Лу и смотрит в окно. — Завтра вечером, — монотонно повторяет она.

— Так не пойдет, — говорю я. — Нужно что-то предпринять.

— Ну и что?

— Мы сбежим отсюда. Сбежим куда-нибудь в другое место.

Мари-Лу смеется:

— Как ты это себе представляешь? Прицепишь к коляске свою кошмарную газонокосилку? Я никуда не поеду. Но мы всегда можем позвонить в социальную транспортную службу и попросить забрать нас.

Я откусываю кусочек бутерброда. Случайно натыкаюсь взглядом на нарисованные икорной пастой кораблики и говорю, не успев до конца понять:

— На лодке, конечно же. Поплывем куда-нибудь под парусом.

Мари-Лу смотрит на меня скептически. Мне знаком этот взгляд, я знаю, что заставил ее задуматься. Она размышляет над моими словами.

— Ну и куда?

— На Фьюк! — восклицаю я. — Там нас никто не побеспокоит. Я всегда хотел туда попасть.

Мари-Лу смеется.

— Возможно, ты не так туп, как кажется, — говорит она. — На Фьюк! Ловко придумано, Адам! Это и правда неплохая идея. Мы отправимся туда. Мы сбежим на Фьюк.

Она берет бутерброд. Рассматривает икорный кораблик. Смотрит на меня и качает головой:

— Ты станешь художником, Адам. Просто великолепным художником.

Наше настроение резко меняется. Мы выплываем из глубокой депрессии к пузырящемуся счастью. Чем больше мы разговариваем про Фьюк, тем больше нам нравится эта идея. Мы начинаем строить планы с таким воодушевлением, словно вскоре отправимся в свое первое школьное путешествие. Мари-Лу пишет список всего необходимого, а я хожу по дому и скороговоркой твержу то, что запомнил: палатка, спальные мешки, примус, плащи-дождевики, зубные щетки, радио, справочник растений, мои принадлежности для рисования, теплые свитера.

— Это слишком много, — говорит Мари-Лу. — Что-то нужно вычеркнуть. В лодке не хватит места.

— Плащи-дождевики вряд ли нам понадобятся, несколько свитеров тоже ни к чему.

Мари-Лу вычеркивает эти вещи из списка.

Список продуктов тоже весьма длинный. Завтра утром мне придется съездить в «Вивохаллен» и закупить все необходимое.

— Жаль, что нет снастей и прочих вещей для рыбалки, — вздыхаю я.

— Ну, так купи их в магазине, — предлагает Мари-Лу.

Мы занимаемся сборами до позднего вечера. Кажется, все продумано. Осталась единственная проблема — в нашей лодке отсутствует мачта. Ее нужно найти.

— Займемся этим завтра, — говорю я.

Я припоминаю, что папа хранит некоторые вещи на чердачке под крышей сарая, и говорю Мари-Лу, что должен залезть туда и посмотреть, нет ли там мачты.

Лестница висит на боковой стене сарая. Это длиннющая, состоящая из двух частей металлическая стремянка, ее можно разобрать, и получатся две довольно высокие лестницы.

Но сейчас мне нужна одна. Пошатываясь, я тащу ее к стене, наверху которой виднеется дверца чердака, и умудряюсь удариться обо все, что попадается на пути. После нескольких попыток я приставляю ее к стене в нужном месте.

Некоторое время я раздумываю. Лезть по ней вверх — решительно не для меня. Но если не смотреть вниз, то, возможно, я справлюсь.

Все идет хорошо, пока я не оказываюсь где-то на полпути. Вдруг стремянка начинает качаться. На такое я не рассчитывал. Лестница дергается и ползет вбок по стене, но в какой-то момент внезапно останавливается. Я чувствую, как внутри у меня все сжалось. Мои руки словно пристыли к металлу.

— Не двигайся, просто стой! — кричит Мари-Лу.

Я застываю. В любую секунду я могу шлепнуться на спину. Ноги дрожат. Я всем телом прижимаюсь к лестнице и практически ложусь на нее животом. Стремянка перестает раскачиваться.

— Если будешь подниматься очень медленно, она не будет двигаться.

Я неподвижно лежу на лестнице. Затем начинаю предельно осторожно поднимать ногу на ступеньку. Нога находит опору. Вторая нога проделывает то же самое. На лбу выступает пот. Я закрываю глаза. Ползу вверх. И вот чувствую, что нога упирается в стену. Наконец-то! Шарю руками в поисках краев дверцы, собираюсь открыть ее, но тут вспоминаю, что забыл ключ. Вот черт! Я в отчаянии ударяю кулаком по дверце.

— В чем дело, Адам?

— Ключ от чердака! Я забыл его.

— Где он?

— В прихожей. Все ключи висят под электрическим щитком.

— Какой он?

— Самый маленький. Там только один такой.

— Подожди. Я сейчас принесу его.

Коляска Мари-Лу быстро уезжает. Я снова закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить что-нибудь веселое, но ничего не идет в голову. Через некоторое время возвращается Мари-Лу.

— Это он?

Я вглядываюсь в ключ, который она держит.

— Точно, он.

— Сможешь поймать, если я его подброшу?

— Постараюсь.

Мари-Лу бросает мне ключ. Тот пролетает в полуметре от меня. Я не решаюсь протянуть руку. Ключ ударяется о стену и падает в траву.

— Попробуй еще раз, — говорит Мари-Лу и поднимает ключ.

— Постарайся бросить поближе ко мне, если сможешь! — кричу я.

Мари-Лу прицеливается. Снова кидает ключ. В этот раз она более точна. Ключ летит прямо мне в грудь.

Я успеваю схватить его одной рукой.

— Браво, Адам!

Я вставляю ключ в скважину навесного замка. Он подходит. Дверца открывается, я вваливаюсь на чердак и падаю на пол.

— Ну как, мачта там?

Я медленно прихожу в себя и оглядываю пыльный чердак. Вспоминаю, что где-то здесь было осиное гнездо. Неподвижно лежу и обвожу взглядом потолок и стены. Осиного гнезда нигде не видно.

— Адам, ты нашел ее?

Я шарю руками по полу и нащупываю что-то напоминающее круглый столб. Поднимаю его за один конец. Пару раз чихаю и кричу:

— Да, нашел!

Я подтягиваю к себе длинную мачту и высовываю один ее конец из окошка чердака.

— Осторожней, я отпускаю.

Мачта скользит вниз, стукается о землю и стоит, прислоненная к стене. Стальные тросы, удерживающие ее в лодке, некоторое время стукают о доски сарая. Вскоре становится тихо.

— Еще одну! — кричу я и просовываю конец шеста поменьше, на который крепится сам парус. Слышу, как он ударяется о землю и встает рядом с мачтой.

— Готово! — кричит мне Мари-Лу.

— Хорошо.

— Ты сможешь спуститься по лестнице?

— Нет.

— Как же ты слезешь?

— Не знаю.

«Ну вот, — думаю я. — Здесь я и останусь. Мне никогда не спуститься отсюда».

Не знаю, сколько времени я уже просидел на чердаке. Полчаса, два часа или полдня. Время меня не интересует. Оно словно остановилось. Я сижу будто в лихорадочном тумане, вдалеке от шумного летнего дня. Не чувствую ни рук, ни ног. Тело безвольно, словно медуза на суше. Лишь тот, кто сам боится высоты, сможет меня понять. Время от времени откуда-то снизу до меня доносится голос Мари-Лу:

— Адам!

— Да?

— Ты должен попытаться.

— Я не могу.

— Ты собирался в магазин. И установить мачты и повесить паруса. У нас полно дел. Эй, Адам!

— Я не могу.

— Но ведь скоро приедет Бритт.

Я медленно прихожу в сознание. Эти слова действуют на меня удивительным образом. Я чувствую, что мои ноги словно твердеют и принимают свою форму. Бритт. Бритт Бёрьессон! И папа.

— Бритт! — говорю я.

— Да, — кричит Мари-Лу. — Она же сегодня приезжает.

— Бритт! — повторяю я и выглядываю из чердака.

— Давай спускайся, Адам!

Я смотрю вниз на нее и чувствую, как внутри снова все сжимается. Коляска кружится перед моими глазами. Я поспешно втягиваю голову обратно, словно улитка перед приближающейся опасностью.

— Слазь задом!

Медленно поворачиваюсь к чердачному окошку задом и пячусь.

— Бритт, — бормочу я.

— Вот так!

Я нащупываю одной ногой ступеньку. Мари-Лу дирижирует. Второй ногой ищу следующую ступеньку. Встаю на нее, облегченно выдыхаю и отдыхаю. Мой зад и ноги уже снаружи. Это уже что-то!

— Хорошо! Теперь точно так же, — говорит Мари-Лу.

Бесконечно медленно я нащупываю ногами ступеньку за ступенькой. Все это время не открываю глаз. Иногда моя нога дрожит так, что я не могу пошевелиться. Тогда я твержу про себя: «Бритт! Бритт!», и мне удается спуститься еще немного.

Наконец я оказываюсь на земле, и Мари-Лу хлопает в ладоши. Я кланяюсь, словно цирковой актер после удачного трюка.

— А теперь нам нужно поторапливаться, — говорю я.

Напоследок я оставляю на кухонном столе записку. Запираю дверь и как обычно прячу ключ в водосточном желобе. Когда я спускаюсь к мосткам, мне приходит в голову, что папа очень удивится тому, что в доме появилась рампа. И исчезли все пороги. Но единственное, что ему остается, так это теряться в догадках, пока не закончатся его отгулы.

Слабый ветерок дует с юго-востока со стороны кормы, и мы медленно скользим по блестящей от солнца водной глади. Лодка нагружена так, словно мы собрались в кругосветное путешествие. Впереди лежит сложенная коляска Мари-Лу. Интересно, что бы сказали люди, если б мы встретили какую-нибудь лодку?

Я оборачиваюсь и смотрю, как от нас медленно удаляются красный домик и деревянные мостки. Я вижу, как Сив и Рут неспешно прогуливаются по двору в тени деревьев. «Скоро приедут папа с Бритт и позаботятся о вас», — думаю я.

Прямоугольный парус выдается за борт лодки. Похожий на копье шпринт[9], тянется по диагонали через весь парус. Шкоты[10] свободно болтаются. Такой парус не самый лучший в мире. Но он хорошо смотрится. И подходит к нашей старой лодке.

Мари-Лу полулежит на корме, где «Универсальная служба Адама» обустроила ей уютный кубрик из подушек для гамака Бритт.

Под левой рукой у нее румпель[11]. Она сосредоточена, словно капитан судна, отправившегося в дальнее плавание.

Она рассматривает прямоугольный парус. Что-то ей не нравится: то ли натяжение, то ли угол шпринта, и она просит меня одернуть парус, чтобы шпринт лежал прямо в петлях. Она ослабляет натяжение шкотов у переднего паруса, кливера, но это не помогает. Лодка все так же неспешно скользит вперед.

Когда мы отходим на порядочное расстояние от нашего мыса, ветер слегка усиливается, дует с юга, примерно три метра в секунду. Прямоугольный парус несколько раз вздрагивает. Мари-Лу подтягивает шкоты. Я чувствую, как лодка набирает скорость, словно ее кто-то толкает. Вода за кормой начинает бурлить. Солнце напоминает мне маленький желтый мячик для гольфа, который кто-то забросил на небо. Погода прекрасная. На горизонте ни единой лодки. Я закрываю глаза. И тут же словно покидаю реальность. Теперь я вовсе не на озере Веттерн, а в Тихом или Индийском океане. Чувствую себя совершенно свободным. Я могу отправиться куда угодно. В Западную Индию, Австралию, на Фьюк. Вот бы остаться здесь навсегда. Просто плыть под парусом куда глаза глядят. Никакого тебе ноябрьского утра, когда темнота, словно сырое одеяло, укрывает Стокгольм. Никаких сонных школьных дней, когда спрашиваешь себя, в чем смысл всего этого. Никаких тебе раздумий, что выбрать: гороховый суп или рисовую кашу — перед прилавком с готовой едой в торговом центре. Больше ничего подобного. Лишь солнце и парус, Мари-Лу и Адам. Мы бы жили в лодке, плавали к пустынным островам, устраивали вылазки на берег. Питались хариусом, пили чистую озерную воду, заряжались энергией солнца.

— Я давно мечтал о таком, — говорю я и, прищурив один глаз, смотрю на Мари-Лу.

— Теперь это реальность, — отвечает она.

Ветер задувает ее волосы вперед, кончики слегка приподнимаются в воздух, словно хотят плыть быстрее. На ней джинсы, футболка и желто-голубой спасательный жилет, такой же, как у меня.

— Приятно, когда ветер такой несильный, — говорю я.

— Могло бы дуть и посильнее. Хорошо, что нам пока не нужно ловить ветер, — говорит она. — Такие лодки ходят только на ветру.

— Я помню, как ты носилась по бухте в шторм на своей яхте, а мы с папой стояли на мостках и чертовски нервничали. Но ты лишь хохотала и говорила, что в такой ветер чувствуешь, что по-настоящему живешь. Этого я никогда не забуду. Папа тоже.

— Я правда так говорила? — спрашивает Мари-Лу и смеется.

— Да, разве ты не помнишь?

Я вытягиваюсь прямо под прямоугольным парусом и роюсь в сумках. Рука находит гроздь бананов и отрывает две штуки. Один банан я бросаю Мари-Лу. Она ловит его и кладет рядом с собой. Второй я очищаю и съедаю сам.

Мари-Лу показывает вперед, я поворачиваю голову и вижу остров Юнгфрун. Как же он близко! Остров похож на спящего кита. Когда смотришь на него с мостков, он кажется маленьким. Как камень в воде, на который можно присесть. А сейчас я вижу, что это — целый мир. Серый каменистый пейзаж и белые птицы. Настоящий чаячий континент.

— На этот остров нельзя сойти, — с сожалением говорю я, поскольку знаю, что это — заповедник.

Мари-Лу кивает:

— Мы обойдем Юнгфрун и под парусом доберемся до Фьюка.

— Как скажешь, капитан.

Когда мы огибаем Юнгфрун, мы не можем расслышать друг друга из-за птичьего гомона. Не знаю, мы ли их потревожили или здесь всегда так шумно. Серых чаек так много, что они закрывают собой солнце над островом, словно живой зонтик. Они почти неподвижно висят в воздухе и кажутся прозрачными.

Мне приходит мысль нарисовать их. Я на ощупь нахожу альбом. Быстро зарисовываю огромную стаю и остров. Он почти такого же цвета, как и графит.

Мари-Лу налегает на румпель. Лодка слегка наклоняется, и я снова чувствую, как парус дергается пару раз и наше судно снова послушно набирает ход. С озера дует сильнее. Мы идем прямо на север. Всплески воды спереди становятся заметнее.

Я заканчиваю эскиз, когда Юнгфрун медленно удаляется от нас. Передаю альбом Мари-Лу. Она с восхищением смотрит на рисунок и восклицает:

— Великолепно, Адам!

Я и сам доволен собой, переворачиваю лист и принимаюсь рисовать Мари-Лу, полулежащую в кубрике, с развевающимися на ветру волосами. Я смотрю на нее через рамку. Она показывает мне язык и смеется, а я ловлю себя на мысли, что этот смех мне знаком. Не тот неестественный звук, какой она издавала с тех пор, как приехала. Мне кажется, я слышу старый летний смех Мари-Лу, так она смеялась раньше.

Я тоже смеюсь.

— Нам не хватает флага, — говорю я и указываю кончиком карандаша на корму.

— Лодке флаг не положен. Вот на катерах можно устанавливать шведский флаг, — возражает она.

— А кто сказал, что нам нужен шведский флаг? Я имел в виду наш собственный, как у морских пиратов. Ну, ты знаешь: череп на черном фоне.

Я пририсовываю флаг на рисунке за спиной Мари-Лу. Но вместо черепа и скрещенных костей изображаю черную чайку. Получается здорово: флаг словно развевается на ветру. Я снова показываю ей рисунок, и она хохочет пуще прежнего.

— Теперь нам осталось окрестить лодку, — говорит она. — Или у нее уже есть имя?

— Еще нет.

Я наклоняюсь за борт, зачерпываю рукой воду, медленно выливаю ее на палубу и торжественно произношу:

— Нарекаю тебя «Черной чайкой»!

У меня много набросков Фьюка. С этим островом связаны все мои детские мечты. В них я мог бывать там сколько угодно раз. В мечтах я бродил босиком по берегу, видел, как по вечерам красное солнце опускалось за горизонт. Я спал под раскидистыми елями и просыпался на рассвете под пение птиц. Если где-то в мире и есть настоящий «остров сокровищ», так это — Фьюк.

Когда этот таинственный остров предстает перед нами, я чувствую, как во всем теле нарастает напряжение. Наверное, я боюсь, что он не оправдает моих ожиданий.

Мы идем с юга и сначала действительно видим лишь один остров. Мари-Лу хочет пройти с восточной стороны, и, когда мы проходим почти вплотную к берегу я вижу, как он словно разделяется и из одного получается три острова.

— Это Йеллен, — говорит Мари-Лу, когда мы проплываем мимо первого.

Остров весь порос лесом. Я вижу сосны, ели и осины. За Йелленом появляется Меллён. Он совсем другой, покрыт невысокими лиственными деревьями, кажется, липами. Меллён похож на непроходимые мини-джунгли.

За островом Меллён виден узкий пролив, отделяющий последний остров, Скаллен. Это главный остров, самый большой. В центре него стоит белый маяк. Скаллен — цель нашего путешествия. Здесь-то и жил Отшельник.

Я жадно вглядываюсь в остров, словно сейчас из-за скалы появится легендарный старик.

— Сколько лет прошло с тех пор, как он умер?

Мы приближаемся к земле, и Мари-Лу сосредоточена на управлении лодкой. Ее глаза пристально вглядываются в воду перед лодкой.

— Кто?

— Отшельник.

— Думаю, лет тридцать, — отвечает она. — Ему было больше восьмидесяти.

— Неужели он прожил здесь один всю свою жизнь?

— Да, во всяком случае, почти всю. Странно то, что он приплыл сюда умирать. Врач сказал, что ему осталось недолго, и посоветовал почаще бывать на свежем воздухе. Поэтому он и приехал сюда, чтобы спокойно умереть.

— Но ведь он не умер?

— Нет.

— Как таинственно, — говорю я.

— Хотя другие утверждают, что все дело в несчастной любви.

— Вот как.

— Тебе придется встать впереди и смотреть, чтобы мы не напоролись на камни, — приказывает Мари-Лу, и я понимаю по ее тону, что нужно подчиниться.

— Есть, капитан! — отвечаю я, на четвереньках ползу через пакеты и сажусь на корточках на носу лодки. Вижу, что вокруг острова полно камней.

— Так держать! — кричу я. — Но не подходи ближе.

Лодка плывет вдоль острова спокойно и немного лениво. Южный ветер опять слабеет и едва борется с тяжелым прямоугольным парусом. Наша лодка огибает Скаллен с севера, в надежде поймать ветер.

— Вон там гавань! — кричу я.

Я успеваю увидеть, как береговая линия внезапно разрывается, образуя небольшой пролив, напоминающий щель. У самого берега раскинулась спокойная лагуна с зеркально-гладкой водой.

Мари-Лу снова наваливается на румпель, и лодка медленно устремляется в пролив.

— Убрать паруса? — спрашиваю я.

Мари-Лу качает головой:

— Здесь почти нет ветра.

Я замечаю, что она права. Когда мы входим в лагуну, наступает полный штиль. Парус дрожит, и скорость быстро падает. Мы зависли в левентике[12]. Я уже готов пройти последний отрезок пути на веслах, но Мари-Лу каким-то чудом удается поймать слабый ветерок, и мы медленно приближаемся к берегу, усыпанному мелкими камушками.

Когда остается несколько метров, я спрыгиваю с лодки и вытягиваю ее на берег. Я — Адам Отшельник, приехавший на остров, чтобы жить в мире и спокойствии со своей девушкой-калекой.

Я перетаскиваю на берег коляску Мари-Лу, спальные мешки, палатку, пакеты с продуктами и другие вещи. Складываю все в кучу подальше от воды и возвращаюсь за Мари-Лу. Беру ее на руки. Она, словно зверек, крепко цепляется за мою шею. На берегу она соскальзывает и становится рядом со мной, утопая ступнями в мелких камушках.

Мы осматриваемся, держимся за руки и молчим. Маленький залив — словно иллюстрация к книге о Робинзоне Крузо.

Остров больше, чем я представлял себе. Но все же не огромный. Он вполне обозрим. Стоя на одной стороне, я могу разглядеть или предугадать, где он заканчивается. Это довольно большой мир. Я вижу едва различимую тропинку, ведущую к маяку.

— Ну что, приступим к исследованию окрестностей? — предлагаю я.

Мари-Лу садится в кресло, и я везу ее. На тропинке нет никаких корней. На обочинах растет почти один вереск.

Когда мы приближаемся к маяку, становится больше травы. Я с любопытством изучаю местную флору. Здесь встречаются колокольчики, но не такие крупные, как на «нашем» лугу. Я вижу похожую на купырь дикую морковь. То тут, то там виднеются желтые, словно живые маячки, цветы коровяка почти метр в высоту.

— Посмотри-ка, вон там «последний шанс», — говорит Мари-Лу и показывает на заросли иван-чая, алеющие в траве, словно огонь.

Я подвожу к цветам коляску Мари-Лу.

— Время идет, — говорит она и рассматривает ярко-розовые соцветия.

Больше половины мелких цветочков уже отцвели. Скоро и это лето закончится.

Мы подходим к маяку. Рядом на горе стоит железный якорь. Я читаю надпись на металлической табличке: «Отказавшись от стремлений и мирской суеты, он нашел приют и уединение на острове Фьюк, где в тишине и скромности провел более пятидесяти лет своей жизни».

«Вот как, — думаю я. — Так у него есть памятник. Якорь-памятник».

Мы смотрим на озеро. Стоять здесь на горе посреди озера — просто незабываемо. Интересно, может ли это чувство ослабеть, если приходить сюда каждый день в течение пятидесяти лет. Кажется, я вижу наш мыс. Отсюда он выглядит маленьким, едва заметным, словно зеленая черточка на горизонте.

— Что означает «стремления»? — спрашиваю я.

— Цели, — отвечает Мари-Лу.

Мы возвращаемся обратно к бухте по тропинке, обочины которой поросли вереском. Остров состоит в основном из каменных плит, но ближе к центру раскинулся прекрасный сосновый лес с высоченными деревьями.

— Говорят, что все эти сосны посажены Отшельником, — рассказывает Мари-Лу.

Остается найти подходящее место для лагеря. Я ставлю нашу зеленую палатку за зарослями лесной малины. Мы проголодались. Я подогреваю на примусе пакет супа минестроне. Мари-Лу собирает малину и засовывает ягоды мне в рот. Солнце клонится к западу.

— Как ты думаешь, твой папа и Бритт уже приехали? — спрашивает Мари-Лу.

Я дую на горячий суп и отвечаю:

— Папа наверняка уже сидит на мостках и потягивает холодное пиво, а Бритт в это время драит сортир.

— Ты ведь крепко привязал лодку? — внезапно спрашивает Мари-Лу и с беспокойством смотрит на меня.

Я смеюсь над ней:

— Это ведь не приключенческий фильм. В фильме лодку уже давно бы унесло ветром. А здесь — лишь обычная действительность. Это единственный фильм, в котором мы с тобой принимаем участие. Не бойся, ничего такого не произойдет.

Мы сидим на берегу. Солнце, словно оранжевый пляжный мячик, висит над пылающей водой озера. Пространство вокруг нас раскрыло свою гигантскую красную глотку. Мне кажется, что Мари-Лу видит и чувствует то же самое, что вижу и чувствую я сам. Она тоже размышляет о том, что мне непонятно: неужели здесь и правда только мы, только Адам и Мари-Лу, посреди кружащейся вселенной?

Солнечный мячик сдувается и идет ко дну, а темнота принимает нас в свои молчаливые объятья. Теперь мы можем лишь угадывать звук машущих крыльев то ли летучих мышей, то ли птиц. Наконец все озеро, тихо вздохнув, засыпает, лишь легкие волны, шурша, лижут нагретый солнцем каменистый берег. Мы слышим только наше дыхание. Я целую Мари-Лу, и вместе с ней целую все это проклятое, но такое чудесное лето. Я сдаюсь и чувствую, что Мари-Лу тоже сдается. Мы долго целуемся, лежа на мелких камушках на берегу пустынного острова где-то посреди мироздания.

Я просыпаюсь от того, что в палатке жарко и душно, как в бане. По стенке ползает муха, похожая на маленький черный магнит, который вешают на холодильник. Я быстро расстегиваю молнию, и в палатку врывается солнечный день. Мое лицо опухло. Кажется, мне снился Отшельник, но с пробуждением сон растворился, и я никак не могу ухватить его. Чувствую, как он ускользает от меня. Мы проспали довольно долго. Возможно оттого, что легли на рассвете.

Я выползаю на четвереньках из палатки и сажусь под дерево в тень. Через некоторое время появляется Мари-Лу. Мы ничего не говорим. Через несколько минут я поднимаюсь, беру кастрюлю и продираюсь сквозь заросли малины к озеру за водой. «Черная чайка» отдыхает на берегу. Озеро блестит как стекло. Все-таки мы нашли прекрасное место для лагеря — безопасное и в нескольких шагах от воды. Вернувшись к палатке, я наливаю в горелку денатурат и примерно столько же проливаю на землю. Когда я зажигаю примус, трава вспыхивает, и приходится тушить ее той водой, что принес. Снова иду к берегу и наполняю кастрюлю.

— Кофе? — спрашиваю я, снимая кастрюлю с шипящего огня.

Мари-Лу кивает.

Я достаю пакетик растворимого кофе, открываю его зубами и высыпаю порошок в кружку Мари-Лу. В свою кружку я кладу пакетик чая «эрл грей». Пока вода закипает, я делаю бутерброды с маслом. Масло почти растаяло и само собой скользит по кусочку хлеба.

За едой я замечаю, что мои губы какие-то странные, словно стали толще, чем раньше. Вспоминаю почему и украдкой бросаю взгляд на Мари-Лу, осторожно отхлебывающую свой кофе с молоком.

— Вкусно?

Она снова кивает.

— Это новый сорт, во всяком случае, так утверждают в рекламе. По сниженной цене.

— Действительно вкусно, Адам.

Я беру свою кружку и сажусь рядом с Мари-Лу. Обнимаю ее одной рукой, но она отодвигается от меня.

После завтрака мы спускаемся к воде и чистим зубы. Я несколько раз споласкиваю лицо прозрачной холодной водой. Она творит чудеса. Я чувствую, как клетки мозга оживают, и возвращается жажда приключений.

— Что будем делать? — спрашиваю я Мари-Лу и вижу, что она понимает по моему голосу, что у меня много предложений.

— Тебе решать, — отвечает она.

— Давай исследовать остров. Посмотрим, остались ли какие-нибудь следы Отшельника.

— Можно поискать его дом.

— Хорошо. Поищем.

Я везу Мари-Лу, пока это получается, выбирая ровные участки берега. К счастью, мы вскоре находим фундамент дома. Из травы торчит рама из прочных прямоугольных камней. Внутри лежат рухнувшие камни. Хижина была маленькой, намного меньше одной комнаты в современном доме. Я говорю об этом Мари-Лу.

— Утверждают, что он жил в старом киоске, который купил в городе и перевез сюда на лодке. Где-то здесь был эллинг[13]. Он построил его из распиленных лодок. Но сейчас от эллинга не осталось и следа.

Мне стало грустно стоять и смотреть на то, что осталось от целой жизни. От пятидесяти лет на острове. Но возможно, именно так и должно быть. Не стоит ничего оставлять после себя. Деревья, посаженные Отшельником, целый лес, который шумит здесь многие годы, — вот лучшая память.

— Как ты думаешь, он был счастлив? — спрашиваю я.

Мари-Лу пожимает плечами:

— Не знаю. Может быть. Говорят, он был очень милым человеком. Иногда сюда кто-нибудь приплывал. Он всегда был вежлив с гостями.

— Интересно, у него были куры? — вырывается у меня.

Мари-Лу задумывается. После качает головой:

— Раньше на островах собирали яйца чаек.

— Интересно, каково это жить здесь? Всегда быть одному, слушать ветер и голоса птиц, волны и шорох деревьев. Всегда быть окруженным звуками природы. Питаться тем, что дает земля, а весной — яйцами чаек.

— Да, в городе все немного по-другому, — говорит Мари-Лу.

— А чем он занимался целыми днями?

— Думаю, у него было много дел. Намного больше, чем у одиноких людей в городе. Они сидят в своих квартирах и смотрят в окна. Ему же приходилось заботиться о тысяче вещей: о лодке, сети, огороде, уборке снега и хлебе насущном. А еще он присматривал за маяком.

— Присматривать за маяком — это его работа?

— Скорее всего. Хотя он это делал, потому что все равно был здесь. Так говорят. Собственно, этого не требовалось. Не так, как в прежние времена. В восемнадцатом веке здесь жило много смотрителей маяка с семьями. Почти двадцать человек населяли этот остров.

— Правда? — удивляюсь я. Мне трудно поверить, что на этом необитаемом островке сто лет назад кипела жизнь. Двадцать человек! В те годы остров был почти перенаселен.

Сперва мне кажется, что большая часть магии Фьюка исчезает из-за того, что здесь жило столько людей. Но вскоре я понимаю, что это делает остров еще более интригующим.

— А теперь здесь только ты и я, — говорю я.

— И нас, возможно, никто не потревожит, — говорит Мари-Лу и кивает на зеркальную гладь озера. — Вряд ли кто-нибудь доберется сюда в такой штиль.

Мы стараемся спастись от жары у воды. Не знаю, сколько сейчас градусов, здесь нет термометра, но думаю, сегодня самый жаркий день лета, градусов тридцать или даже больше. Потом я замечаю, что у меня нет и часов. Тогда я перестаю обращать внимание на такие мелочи.

Мари-Лу сидит в тени зарослей ольхи и что-то пишет в своей тетрадке. Я нахожу в палатке точилку, сажусь на берегу, скрестив ноги, и начинаю точить карандаши. Они пребывают в довольно плачевном состоянии, особенно мягкие. Я тружусь не торопясь, постоянно проверяю, достаточно ли они острые.

Здесь многое можно нарисовать. Мне хочется перенести на бумагу жизнь Отшельника, то, что он видел. Когда я выбираю сюжеты, понимаю, что это всего лишь выдернутые детали, осколки целого. В каком-то смысле я стою слишком близко, топчусь прямо посреди будущей картины. Нужно взять лодку, отплыть на некоторое расстояние и зарисовать остров таким, какой он есть, похожим на окаменевшее судно с белым маяком вместо трубы и сосновым лесом вместо паруса.

Но пока я рисую лодку, лежащую на каменистом берегу. Сначала использую очень мягкий карандаш, и графитный стержень почти тает на бумаге. Он оставляет жирные черные линии, которые удивительно хорошо соответствуют характеру лодки. Я сосредоточенно работаю пятнадцать-двадцать минут. Рисую просмоленные доски, мачту, веревку, тянущуюся по берегу, тихую бухту на заднем фоне. Я внезапно прекращаю рисовать. Чувствую, что картина готова. Вытягиваю руку с альбомом, рассматриваю свою работу и прихожу к выводу, что этот рисунок — один из лучших, сделанных мной.

— Искупаемся? — спрашиваю я, наклоняюсь к Мари-Лу и вытираю с ее лица несколько капелек пота.

— С удовольствием. Так жарко, что я, кажется, сейчас растаю.

Она закрывает альбом и отодвигает его от себя.

Я подвожу ее к воде и уже собираюсь взять ее на руки, но она просит меня завезти ее в воду прямо в коляске.

— Так ты сможешь потренироваться, — говорит она.

У меня нет никакого желания плавать. Это довольно нелепо. Разве Робинзон Крузо посещал курсы по плаванью? Я толкаю перед собой коляску и чувствую под ногами песчаное дно. Это удивляет меня. Интересно, откуда вообще берется песок на дне?

— Какая холодная, — говорит Мари-Лу, когда вода медленно поднимается вверх по ее ногам.

Когда она достигает сиденья, Мари-Лу внезапно встает и с криком бросается в воду. Изо всех сил бьет руками по воде. Брызги летят во все стороны, в том числе и на меня. Я начинаю вопить во всю глотку, пытаюсь отбежать в сторону, но уже поздно. Мари-Лу смеется надо мной. Вдруг я вспоминаю другой день, другое лето, когда она плескалась точно так же и точно так же брызгалась.

Я бросаюсь в воду, ныряю и делаю несколько спонтанных движений руками и ногами. Чувствую, что сегодня мне легче, чем раньше.

— Адам! — кричит Мари-Лу. — Ты же плывешь!

Я, смеясь, отвечаю:

— Если я несколько раз взмахнул руками, это еще не значит, что я плыву.

Но она не слушает меня:

— Сделай еще раз! Точно так же!

Я послушно разбегаюсь, бросаюсь в воду, взмахиваю руками и шевелю ногами. Прежде чем встать на дно, я делаю еще несколько гребков, поскольку у меня правда получается.

— Пять! — кричит Мари-Лу. — Адам, ты сделал пять гребков!

— Правда? — недоверчиво спрашиваю я. Пять гребков. О Боже! Это невероятно. Интересно, на какую оценку тянут пять гребков по шкале пловцов?

— Адам, ты можешь плавать. Давай еще раз, но чуть-чуть спокойнее.

Я стою как во сне, снова и снова считаю до пяти. Сначала я не слышу, что она говорит. Потом беру себя в руки и пытаюсь повторить. Разбегаюсь, но не так быстро, гребу руками, но стараюсь не торопиться. Вода сейчас теплее. Мари-Лу громко считает:

— …четыре… пять… шесть… семь! Не останавливайся! Вытягивай руки! Еще немного! Хорошо! Думай о Бритт Бёрьессон!

Я делаю, как она говорит. Еще несколько гребков ради нее. Затем я начинаю хлебать воду и вот-вот утону. Я встаю на ноги, голова идет кругом.

— Сколько?

— Четырнадцать.

— Четырнадцать?

— Адам, ты умеешь плавать!

— Четырнадцать? А ты не врешь?

— Нет, ты правда можешь. Ты прекрасно плывешь. Все правильно. Теперь нужно просто тренироваться. Ты же в этом эксперт. Чем больше ты тренируешься, тем увереннее ты будешь плавать. Могу поспорить, что в это лето ты сможешь проплыть пятьдесят метров.

— Пятьдесят метров! Ты с ума сошла.

Мари-Лу смотрит на озеро:

— Это примерно как отсюда до Меллён.

Я прикидываю расстояние до заросшего острова на другой стороне. Мне кажется, я понимаю, что произошло. Мой паралич прошел. Я забыл о том, что не умею плавать. Забыл, что боюсь. Это как научиться ездить на велосипеде. Едва подумаешь, что ничего не получится, сразу же падаешь.

— Нет, — говорю я. — Не так далеко. Не до Меллён.

— Хочешь помочь мне немного потренироваться?

— Конечно, — отвечаю я. — На берегу?

— Лучше в воде. Но поближе к берегу.

Мы немного перемещаемся. Я все еще взволнован своими быстрыми успехами в плавании. Но я рад, что Мари-Лу хочет тренироваться. Она впервые сама просит меня об этом.

Я помогаю ей сесть на дно, вытянув ноги. Она опирается на руки и начинает поднимать и опускать тело. Она делает пять подъемов с короткими перерывами. Повторяет упражнение. Потом переворачивается на живот и выполняет несколько серий отжиманий на руках. Я держусь рядом, в любой момент готов поймать ее, если она потеряет равновесие.

— Разве ты не будешь тренировать ноги? — спрашиваю я, когда она отдыхает, стоя на четвереньках.

— Руки важнее, — тяжело дыша, отвечает она. — Ведь можно сказать, что я хожу на руках. Вначале мне было очень трудно ездить на коляске. Я просто выбивалась из сил. До тех пор, пока я не натренировала мышцы. Большинство людей даже не представляют себе, что значит, когда вдруг верхняя часть тела начинает выполнять всю работу.

— Я никогда раньше об этом не задумывался.

— Я часто тренировалась в бассейне. Плавала, но только на руках. Это полезно.

— Так вот почему ты так хорошо учишь плавать!

— Возможно.

— Больше года я была завсегдатаем клуба в торговом центре Фрёсунда.

— Клуба для инвалидов?

Мари-Лу кивает:

— Я хотела сделать упражнение «велосипед», но здесь немного глубоко.

Мы перемещаемся ближе к берегу, туда, где глубина не превышает десяти сантиметров. Мари-Лу ложится на спину и начинает работать правой ногой. Она сгибает ее, я удерживаю ногу в согнутом положении, чтобы увеличить нагрузку, затем Мари-Лу распрямляет ее.

— Так достаточно?

— Посильней.

Я сильнее нажимаю на ногу. Мари-Лу снова вытягивает ее. Пот течет по ее лицу.

— Хорошо, — говорю я. — Еще немного. Затем меняем ногу.

Мы делаем упражнение то правой, то левой ногами. Затем она приступает к чистому «велосипеду» обеими ногами. Это великолепное упражнение, даже для меня. Она старается изо всех сил. К моему удивлению, я понимаю, что у неё довольно сильные ноги.

Я варю спагетти и разогреваю готовый соус из помидоров, лука и сладкого перца. Мы едим в тени одного из деревьев, посаженных Отшельником. Я размышляю о его жизни, о тех временах, когда его еще не было, а остров был почти перенаселен, как город. Возможно, когда Отшельник приплыл на остров, здесь было уже пустынно. Люди пустили все, что тут росло, на топливо и стройматериалы. Раньше так делали. Вырубали леса, потому что иначе не выживешь. Вереск, разросшийся повсюду, подтверждает это. Он пускает корни там, где земля истощена, и другие растения не могут расти.

Я рассказываю о своих мыслях Мари-Лу. Она говорит, что не знает, как тут было раньше.

Интересно, что искал здесь Отшельник? Тишину и спокойствие? Возможно. Но мне кажется, он искал нечто большее. То, что мы все ищем в глубине души. Думаю, он нашел это среди скал Фьюка. Иначе не остался бы здесь на пятьдесят лет.

Вечером Мари-Лу сидит и пишет в своей тетради, а у меня появляется желание заняться ее портретом. Я листаю свой альбом и нахожу незавершенный набросок. Сажусь, скрестив ноги, и начинаю незаметно рисовать. На ее губах играет легкая улыбка. Я узнаю ее. Так Мари-Лу иногда смеется про себя над тем, что читает или думает. В такие минуты она улыбается как Мона Лиза. Через некоторое время она поднимает на меня взгляд и удивленно спрашивает:

— Ты меня рисуешь?

— Я просто дополняю.

— Ты и правда так можешь? Ведь я сижу не так.

— С лодкой и бухтой на заднем плане даже лучше. Все равно я еще не приступил к фону.

— А цветы?

— С тетрадкой как-то естественнее.

— Ты так считаешь?

— Вот именно. Так ты выглядишь самой собой. И положи тетрадь на колени, как ты это обычно делаешь.

— Я хочу портрет с цветами, — упрямится Мари-Лу. — Нарисуй их поверх тетради.

— Ну ладно, — вздыхаю я.

Я стираю легкие контуры бутылки, но оставляю цветы. Намечаю тетрадь. Поздравляю себя с тем, что решил работать так медленно. Чувствую, что достаточно созрел для самого сложного. Для лица Мари-Лу. Ее пытливых глаз. Прямого носа.

Я рисовал сотни глаз, носов и губ. Мне известно, как правильно придать им форму линиями, изгибами и тенями. Вот что самое сложное. Если умеешь делать это, то легко нарисуешь какой угодно нос.

Я стискиваю зубы. Работаю молча и сосредоточенно. Затем даю руке отдохнуть и рассматриваю рисунок.

— Мне бы тоже хотелось создать что-нибудь бессмертное, — говорю я. — То, что обогатит души людей, принесет пользу земле. То, что Отшельник сделал своим лесом, да что там — всей своей жизнью. Его образ жизни был таким простым и естественным. Он заставил нас задуматься, хотя сам уже давным-давно умер. Так ведь?

Мари-Лу смотрит на меня:

— Ты действительно умеешь рисовать. Ты станешь художником и напишешь картину, которая заставит всех людей понять, что в нашей жизни самое важное.

— Ты и правда так считаешь?

Мари-Лу кивает.

— Конечно, — говорит она, словно это проще простого. — Ты будешь писать красивые и грустные картины, которые заставят людей остановиться и задуматься.

— А почему грустные?

— Потому что жизнь — невеселая штука. Через все бытие проходит минорный мотив. Большинство людей отмахиваются от него. Утешают себя сладостями, чипсами, сериалами и прочими подобными вещами. Но ты, Адам, слышишь этот мотив. Ты осмеливаешься слышать. Ты умеешь рисовать жизнь. Видишь, каково все на самом деле.

Я размышляю над ее словами, а потом понимаю, что она имеет в виду.

Минорный мотив. Уныние. Меланхолия. Грусть, всплывающая на поверхность, когда меньше всего ее ждешь. Я иногда чувствую это, когда остаюсь один в квартире, и синие сумерки опускаются на Стокгольм. Как блюз, который любит слушать папа. Как самые лучшие мелодии в рок-музыке, например «Imagine». Да, я понимаю. Я спрашиваю Мари-Лу, это ли она имеет в виду, и она утвердительно кивает.

— Что может быть лучше, чем рисовать печальные и красивые картины?

— Однажды из этого вырастаешь. Из такой музыки, книг и таких картин. Они лишь заполняют пустоту вокруг нас. Это помогает нам познать самих себя. Это нужно знать. Иначе жизнь превратится в пустой пакет из-под конфет, который однажды лопается прямо перед носом, заставляя обратиться к психиатру или съесть банку маленьких белых таблеток, — говорю я, а потом добавляю: — Я бы действительно хотел стать художником.

Я сам удивляюсь, когда слышу свои слова: наконец-то я знаю, чего я хочу! Я хочу создавать картины. Мои собственные картины. И показывать их людям. Подумать только, зарабатывать таким образом!

Некоторое время я сижу молча, работаю над лицом, пока мозг обдумывает то, о чем мы говорили. Если смогу, обязательно стану художником-графиком. Теперь я осторожно накладываю тени. Думаю, глаза и нос получились неплохо. У рта странные складки, но я оставляю его на потом. Беру карандаш помягче и быстро рисую задний план. Я стараюсь вспомнить, как я делал набросок лодки, отдыхающей в бухте. Стараюсь передать то же настроение, которое я уже однажды передавал. Я хочу, чтобы задний план на портрете Мари-Лу был именно таким.

Мы рано засыпаем, но несколько раз за ночь я просыпаюсь от жары и духоты в палатке. Наконец я выползаю наружу и вытаскиваю свой спальный мешок, он волочится за мной, словно длинный хвост. Я ложусь рядом с палаткой и сразу же погружаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь, солнце стоит высоко. Неподалеку сидит Мари-Лу и курит. Она в своем черном бикини, с волос капает вода.

— Доброе утро, соня, — говорит она.

— Ты давно проснулась?

— Я уже успела окунуться и немного потренироваться.

— Сейчас приготовлю завтрак, — говорю я и, спотыкаясь, бреду за кастрюлей, лежащей под деревом.

Я зажигаю примус, нагреваю воду, намазываю для Мари-Лу бутерброд с плавленым сыром со вкусом креветок.

— Масла нет, оно выглядит ужасно.

— Сойдет и без масла.

— Пойду окунусь.

Я бегу к воде, возвращаюсь через несколько минут, когда вода уже вскипела, а Мари-Лу заварила мне чай, а себе кофе.

— Кофе и правда вкусный. Представь себе: сидишь на необитаемом острове и попиваешь кофе с молоком…

— И куришь «Мальборо»…

— Я знаю, что это очень глупо. Но это не всерьез. Я обязательно брошу. К тому же осталось всего три сигареты.

Мы долго сидим и молчим, как супруги, прожившие вместе уже много лет и знающие наизусть все реплики друг друга.

Затем она внезапно говорит:

— Помнишь, как мы встретились весной, у «Макдоналдса»?

Я киваю.

— Наверное, это звучит глупо, только не обижайся, Адам, но я тогда так толком и не вспомнила, кто ты такой. Хотя ты назвал свое имя и все такое.

— Возможно, в этом нет ничего странного, учитывая, что тебе пришлось пережить.

— Дело даже не в этом. Я просто тебя не помнила. Я помню многих друзей. Я же со многими дружила, а ты бывал у нас не так часто.

— Каждое лето.

— Да, но всего лишь неделю. Когда твой папа был свободен, так ведь?

— Но ведь каждое лето.

— Ты думаешь, это было глупо с моей стороны сказать тебе такое?

— Нет, не глупо, но как-то странно. Для меня ты была всем. Я почти постоянно о тебе думал. Когда я скучал по хутору, я скучал по тебе. И потом… Когда ты переехала, мне казалось, что там все напоминает о тебе.

— Мне пришлось крепко задуматься, кто же этот стокгольмский парень, страдающий головокружением. И тут я вспомнила — головокружение, потом — тебя, дом, в котором ты жил, и только лишь потом — как ты выглядел.

— Я бы смог нарисовать тебя с закрытыми глазами.

— Конечно же, странно, что можно так по-разному переживать события, — говорит Мари-Лу.

— Да, — соглашаюсь я.

Время течет медленно. Мы живем как отшельники тихой и спокойной жизнью на Фьюке. Жара совсем нас одолела. Мы мало двигаемся, в основном сидим на берегу. Я насвистываю «Imagine» Джона Леннона. Эта мелодия, как крючок, впилась в мой мозг, особенно отрывок: «You may say I am a dreamer, but I am not the only one…»[14].

Портрет Мари-Лу медленно становится все более четким, но странные складки у рта остаются. Сливочное масло давно растаяло и растеклось, и в кладовке, которую я соорудил из камней под деревом, поселились мелкие красные муравьи.

Я подцепил клеща, Мари-Лу хотела убрать его, но я решил оставить его в покое. Ночью в палатке я почувствовал, что клещ отвалился. Я вынес его и выкинул в заросли малины. Клещ стал большим, как шмель.

На острове не так много животных. Утром Мари-Лу сказала, что слышала, как в траве шуршала полевая мышь. Но мы так и не увидели ее. Скорее всего, слишком жарко. Ветер слабее птичьего вздоха.

Полный штиль. Я спрашиваю, куда делись все ветра? Вдруг они все утекают в какую-нибудь озоновую дыру?

Мари-Лу смеется надо мной. «Ветра образуются постоянно, — говорит она. — Это связано с повышением и понижением атмосферного давления. Из-за этой разницы потоки воздуха перемещаются и создают ветер».

Вероятно, где-то в другом месте бушует ураган, потому что здесь ветра нет вообще. Листва на деревьях обвисла. Я начинаю скучать по звукам. По шороху, всегда окружавшему нас, к которому мы так привыкли, когда ветер дотрагивается до крон деревьев. По тихому колыханию штор в открытом окне. По шелесту волн. Все эти повседневные звуки сейчас отсутствуют, все эти звуки порождает ветер.

— Я читал один стих о том, почему мы слышим дуновение ветра, — говорю я. — Потому что умершие люди превращаются в траву и деревья. Их-то мы и слышим, когда дует ветер.

— Ты любишь стихи?

— Этот стих я прочитал в некрологе.

— Ты читаешь некрологи?

— Это был некролог о моей бабушке. Она умерла в прошлом году.

Мари-Лу выдерживает минутную паузу в память о моей бабушке и затем говорит:

— Как ты считаешь, это правда?

— Не знаю. В каком-то смысле мы составляем единое целое со всем живым на земле. Ведь те, кто умер, куда-то уходят.

— Да, я тоже так думаю, — говорит Мари-Лу.

Мы наслаждаемся тишиной, теплом и спокойствием. Поверхность озера такая гладкая и блестящая, что кажется, по ней можно прокатиться на роликах.

Я учусь плавать каждый раз, когда купаюсь. После нескольких неудачных дней начинает получаться все лучше и лучше. Я установил новый рекорд Фьюка — семнадцать гребков — и горд этим, как петух.

Иногда мы с Мари-Лу ходим по тропинке к маяку. Мы проходим лишь небольшой отрезок пути. Разворачиваемся, пытаемся идти назад. Я крепко держу ее за талию. Она делает маленькие неуверенные шажки. Часто отдыхает, наваливаясь на меня всей тяжестью своего тела. Но, тем не менее, она идет сама! Я принимаю то, что есть, и больше не тороплю ее. Меня не покидает мысль, что она смогла бы ходить лучше, если бы чаще тренировалась. Не могу удержаться и указываю ей на это.

— Ты прекрасно ходишь, — угодливо говорю я. — Нам следовало бы делать это ежедневно. А лучше всего утром и вечером.

— Для меня это не так важно, Адам.

— Я лишь имею в виду, что тренироваться раз в неделю — это пустая трата времени. Нужно тренироваться чаще. Иначе тело просто не успевает понять, что ты от него хочешь. Если чистить зубы лишь раз в неделю, они постепенно выпадут. Если пить воду только раз в неделю, тело усохнет. Понимаешь? Твои ноги не успевают понять, чему их учат.

— Да отстань ты, доктор Адам!

Я закрываю эту тему, потому что слышу по ее голосу, что она вот-вот разозлится.

Мы делаем самое глупое, что только могут сделать два человека на пустынном острове, — мы ссоримся.

Все начинается с того, что я принимаюсь готовить еду на примусе. Мари-Лу подъезжает к палатке и по пути нечаянно опрокидывает бутылку с денатуратом. Я не сразу это замечаю, но через несколько секунд чувствую резкий запах. Подбегаю и поднимаю бутылку. Осталась лишь четверть. Остатки впитались в землю.

Видимо, наш спор о том, как часто нужно заниматься, тоже сыграл свою роль. Это была единственная причина нашего разногласия. Но мы так и не высказали его друг другу. А теперь я сожалел, что не сделал этого.

К тому же мы проголодались. Время обеда могло уже давно пройти. Возможно, было уже без пятнадцати пять, а не десять минут второго, как мы думали. Можно было бы определить по солнцу, но в эти жаркие дни мне кажется, что солнце весь день стоит посреди неба.

— Ты могла бы быть осторожней, — срывается с моих губ.

— О чем это ты? — не поворачиваясь, отвечает Мари-Лу.

— А вдруг все бы вытекло.

— Ну и что?

— Как бы мы готовили еду?

— Держи в порядке свои дурацкие бутылки.

— А тебе обязательно надо было ехать прямо по кухне?

— Кухне? Какой еще кухне?

Тут кресло разворачивается. Лицо Мари-Лу побелело от гнева.

— Здесь, где я готовлю, — отвечаю я и обвожу руками вещи, разложенные вокруг. — Это кухня, здесь надо стараться смотреть себе под ноги.

— Прости, я такая неуклюжая!

Мари-Лу решительно крутит колеса, и коляска проезжает прямо по «кухне». Одно колесо опрокидывает кастрюлю с картофельным пюре, другое разрезает последний батон на две ровные части.

— Пока, мамуля! — фыркает она.

— Мари-Лу! — кричу я ей вслед.

Но она не отвечает. Это наша третья настоящая ссора. Гражданская война на Фьюке.

— Адам, смотри, круизный теплоход!

Я бросаюсь к берегу. Выкрашенное в белый цвет, немного старомодное судно медленно и величественно скользит по воде, как железный лебедь. Это «Диана». Она останавливается, чтобы туристы могли насладиться видами Фьюка. Корабль меньше чем в сотне метров от острова. Странное чувство. Эти люди словно подглядывают за нами. Из громкоговорителя слышна английская речь, и я понимаю, что речь идет об Отшельнике, о том, что он прожил здесь более пятидесяти лет в полном одиночестве. До нас доносится: «Не lived here for more than fifty years, all by himself…»

В голову приходит мысль, что это почти невероятно, что американским туристам рассказывают о нашем Отшельнике. Или это просто случайность? Мне известно, что круизные теплоходы всегда проходили мимо по пути из устья Муталы в Карлсборг на другой стороне озера.

Как он это переживал? Появлялось ли у него желание помахать им рукой?

Я рассматриваю судно с трубой и шведскими флажками. Оно довольно узкое и высокое. Туристы стоят на двух палубах, кольцом опоясывающих весь корабль. Легко понять, что «Диана» построена для того, чтобы ходить по каналу Гёта, который не шире обычной речки. Мне становится интересно, как такое судно справляется с сильным ветром, так часто дующим на озере. Наверное, туристы свешиваются через перила, и их тошнит.

Некоторые пассажиры машут нам руками. Мы машем им в ответ. Еще больше рук приветствуют нас. Тут из трубы вырывается столб дыма, и включается двигатель. Судно набирает скорость, туристы возвращаются внутрь. Они уже забыли про нас.

Мы стоим на берегу и смотрим, как «Диана» исчезает на юге, я чувствую себя потерпевшим кораблекрушение. Расстояние между нами и пассажирами на борту увеличивается. Не только из-за того, что это в основном богатые американцы. Нечто большее разделяет нас. Вот стоим мы с Мари-Лу, мы живем на Фьюке. Мы останемся здесь. Мы ищем что-то другое. Другой смысл. Мы — дети Отшельника. «Мы — его дети!» — хочется мне крикнуть по-английски вслед уплывающей «Диане».

Тут меня осеняет: а вдруг мы никогда не вернемся отсюда? Вдруг эта странная безветренная погода продолжится несколько недель?

Я делюсь своими опасениями с Мари-Лу, но она считает, что нам не о чем беспокоиться. Иногда, когда плывешь под парусом, на озере появляется свой внутренний ветер. И тогда приходится лежать и ждать, пока он стихнет. А иногда стоит полный штиль. Но он тоже проходит.

— А если штиль не закончится? Что нам тогда делать?

— Придется плыть самим, без лодки, — говорит она.

Я слышу, как ее переполняют ирония и сдержанная злость.

«Диана» заставляет меня вспомнить другое прогулочное судно, которое ходило по такому же маршруту, — «Пер Браге». Однажды давным-давно осенней ночью этот корабль попал в шторм и затонул. Я рассказываю об этом Мари-Лу.

Среди утонувших той ночью был Йон Бауэр, его жена Эстер и их трехлетний сын Бенгт. Потом говорили, что судно было перегружено. Оно везло из Хускварны швейные машинки. В Грэнне, где села семья Бауэр, на борт погрузили бочки с яблочным пюре.

Через несколько часов судно перевернулось и камнем пошло на дно вместе со всеми пассажирами, швейными машинками и всем остальным. Никто не выжил. «Пер Браге» пролежал на дне четыре года, прежде чем его подняли. Йон Бауэр стал легендой этой катастрофы. Людям казалось, что они видят связь между его трагической смертью и странными картинами.

Можно ли назвать его картины печальными? Честно говоря, не знаю. Да, возможно, они немного грустные. И очень неоднозначные. Они словно затягивают тебя внутрь и заставляют задуматься о том, что на них изображено на самом деле.

— Помню, когда я была маленькой, в моей комнате висела репродукция одной из его картин, — говорит Мари-Лу. — Маленькая принцесса верхом на гигантском лосе. Ее звали Тувулль.

— Нет, Тувстарр, — поправляю ее я. — Это была Тувстарр, принцесса Осока. Он написал много картин про нее. Одна из них использовалась в рекламе шампуня несколько лет назад. Это картина, где маленькая принцесса сидит обнаженная на берегу лесного озера и любуется отражением своих длинных волос в темной воде.

— Эту картину я, кажется, не видела, — говорит Мари-Лу.

— Вот бы научиться так рисовать, — вздыхаю я.

Специально для Мари-Лу я сооружаю туалет из веток, которые собрал на берегу. Сам стульчак — это деревянный ящик, некогда бывший садком. К нему я приделал раму из жердей и веток, чтобы было удобно сидеть и держаться за них, когда встаешь. Я скрепил их кусками веревки. На это ушло некоторое время, было нелегко найти достаточно веревок. Готовый стульчак похож на старое плетеное кресло.

Туалет расположен в зарослях малины. Оттуда открывается прекрасный вид на озеро. Когда Мари-Лу решает опробовать его, я слышу, как стульчак трещит. Затем из кустов доносится смех.

— В чем дело?

— У меня такой запор, что я сейчас помру! Я так тужилась, что туалет треснул! Сломалась одна ветка. Мне очень жаль.

— Ничего страшного, — говорю я.

Через некоторое время из малиновых зарослей снова доносится хихиканье.

— А теперь что?

— Я думаю о том, что ты говорил на днях. О различиях между фильмом и реальностью. Если бы сейчас снимался фильм, эту сцену пришлось бы вырезать. В фильмах никогда не ходят в туалет. Видимо, у героев очень сильный запор!

— Это точно, — говорю я.

Все снова как обычно. Нет, даже еще лучше. Я начинаю понимать эту закономерность. После каждой нашей глупой ссоры мы становимся немного ближе друг к другу.

Словно сверкающие слова-молнии и взрыв чувств растапливает часть ледяной стены, разделяющей нас.

Мне никогда еще не было так хорошо, как в эти дни на Фьюке. Я думаю об Отшельнике, Йоне Бауэре и о Мари-Лу. Но чаще всего я вообще ни о чем не думаю. Просто брожу по окрестностям босиком в своих обрезанных джинсах, собираю хворост, делаю наброски, мечтаю, что неплохо бы сделать флаг с черной чайкой и водрузить его на самой высокой точке острова. Чтобы показать всем, что он наш.

Все то, что иногда говорят о том, как чудесно жить на необитаемом острове, — чистая правда. Я говорю об этом Мари-Лу, но она со мной не согласна:

— Нет уже необитаемых островов, Адам. Это просто Фьюк, до нас тут побывало полно всякого народа. Здесь нет никаких тайн. Нет неизведанных континентов, непережитых приключений.

— Жизнь — это приключение, — возражаю я. — Каждый день — это приключение. Сегодняшний день — это приключение. Завтра начнется новое. Наша жизнь — это неизведанный континент. Каждый человек — это захватывающая история, которая не заканчивается.

Я не понимаю, откуда берутся такие слова. Мне всегда было довольно трудно излагать свои мысли. Вероятно, жизнь на острове пробудила во мне философа.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Но я знаю, что однажды это должно произойти. Сколько мы уже здесь? Если судить по нашему загару, то мы выглядим так, словно жили здесь всегда. Мы с Мари-Лу приобрели темно-коричневый цвет кожи. Мы стали похожи на туземцев. Эдаких исконных жителей.

Когда мы пытаемся сосчитать дни, утра и вечера, проведенные нами на острове, все словно сливается. Мы вспоминаем, что мы делали и в какие дни. Я пытаюсь вспомнить, что мы ели. Но ничего не помогает. Время потеряло свое значение. Слова «понедельник», «воскресенье» или «четверг» больше не имеют никакого содержания. Интересно, чувствовал ли Отшельник то же, что и я?

— Посмотри, у «последнего шанса» остались цветки только на верхушке, — говорит Мари-Лу.

Я смотрю и вижу, что она права. Пламенеет только самый верхний ярус соцветий. Как они выглядели, когда мы только приехали? Кажется, оставались два или три верхних яруса. Хотя, возможно, из-за жары цветение проходит быстрее, чем обычно.

— Как ты думаешь, сколько у нас еще времени?

— Скоро пора будет возвращаться домой, — говорю я.

— Я не хочу, — говорит Мари-Лу.

Мы стоим на тропинке, ведущей к маяку. Я крепко держу Мари-Лу за талию.

— Продолжим? — спрашиваю я. — Ты уже ходишь гораздо лучше. Кажется, упражнения начинают действовать.

— Это тебе просто кажется, — говорит Мари-Лу.

— Нет, это совсем другое. Ты ходишь лучше.

Я в этом уверен. Горячая от солнца кожа Мари-Лу приклеилась к моей коже.

— Ты больше не хватаешься так крепко. Ты гораздо расслабленнее.

— Скорее всего, я просто привыкла к тебе.

— Тренировки начинают давать результат, — говорю я.

— Может, и так, — говорит Мари-Лу. — А может, и нет. Бывает по-разному. Иногда тело слушается. А в другой раз — нет. У меня бывают хорошие и плохие дни. Сегодня хороший день.

— Но если ты продолжишь тренироваться, ты сможешь преодолеть это. Так делают все, кто тренируется, понимаешь? А затем придет прогресс.

— Только не у тех, у кого поврежден позвоночник. Место, где находится травма, определяет подвижность. Этого никогда не изменить. У тебя есть год. Первый год. И затем все понятно. Будешь ты ходить или нет. Разве мы не разговаривали на эту тему?

— Но ведь в твоем случае все не так определенно? У тебя же есть шанс, — говорю я. — Ведь твоя травма частичная, или как ты там говорила?

Мари-Лу кивает:

— Неполная. Да, в чем-то мне повезло. Наполовину повезло. Но это мало что меняет. Я могу ходить, ты сам видишь. Протащить себя несколько метров. Но на это уходит много времени и усилий. И так будет всегда. С коляской гораздо проще.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь тренироваться чаще? Я ясно вижу, что время, проведенное здесь, на острове, сотворило чудо.

Мари-Лу смотрит на меня и качает головой:

— Адам, ты можешь ходить на руках?

— Всего лишь несколько метров. А что?

— Если ты будешь очень много тренироваться, ты сможешь пройти больше?

— Конечно.

— Так почему же ты этого не делаешь?

— А зачем мне это надо?

— Чтобы уметь ходить на руках.

— Но это не очень практично.

— Для меня не очень практично использовать ноги. Коляска практичнее.

Я ничего не говорю. Я замечаю, как она зациклена на том, что сказал ее врач. Ей это нравится. Играть свою роль в этом инвалидном кресле. Ее превратили в пакет льгот. Равнодушный пакет льгот. Не думаю, что это правильно. Скорее всего, она отказалась от борьбы. Сделала это, не проверив свои возможности. Сначала нужно бороться как зверь, а потом уже сдаваться.

Есть ли кто-нибудь, кто отважится пролить кофе на историю болезни? Кто сможет заставить пациента поверить в чудо? В Бога, если они захотят? Лишь бы у них появились силы тренироваться изо всех сил. Не бывает никаких среднестатистических людей, никаких среднестатистических травм. Нет типичных пациентов. Все возможно. Все может случиться. И то, чего желают больше всего, и то, чего совершенно не хотят. Чудеса происходят постоянно. Люди, умирающие от рака, уезжают куда-нибудь, съедают там что-нибудь и возвращают себе жизнь. Отшельник приплыл сюда, на пустынный остров, и плевать он хотел на то, что ему сказали, что он умрет. В газетах часто пишут о подобных случаях. Жизнь — это фильм, в котором все возможно. Иначе, зачем мы вообще живем?

Все эти мысли проносятся в моей голове. Но ни одну из них я не высказываю вслух.

— Пойдем дальше? — лишь спрашиваю я.

— Давай повернем здесь и вернемся назад.

Я насыпаю в кастрюлю рис и обнаруживаю, что умудрился купить такой сорт, который нужно варить почти полчаса. Мне приходится три раза наполнять горелку, и денатурата остается лишь на донышке. Этого хватит как раз, чтобы подогреть воду для мытья посуды. Кое-где остатки еды засохли, и без горячей воды здесь не обойтись.

Я грею воду, пока мы едим ризотто с банкой консервированной кукурузы, которую я смешал с рисом. В кладовке шаром покати. Даже красные муравьи покинули нас.

— Теперь-то нам точно придется возвращаться, — говорю я.

— Нельзя плыть под парусом без ветра, — замечает Мари-Лу.

— А мы проведем обряд вызывания ветра, — говорю я. — Вечером, на берегу. Будем танцевать как индейцы.

— Ты имеешь в виду обряд вызывания дождя?

— Нет, именно ветра. Индейцы проводили обряды для всех типов погоды. Это почти всегда срабатывало. Они получали то, что им требовалось, потому что очень сильно этого хотели.

Мари-Лу недоверчиво смотрит на меня. Она подозревает, что я вру, но еще не совсем уверена.

— А не лучше ли отправить послание в бутылке? — предлагает она и переворачивает вниз горлышком пустую бутылку из-под денатурата.

— Прекрасная идея! — восклицаю я.

Я приношу карандаш и тетрадку Мари-Лу и отдаю все это ей.

— Ты пиши, а я буду диктовать.

— А какую дату поставить? Ведь начинают с даты.

— Понятия не имею. Напиши «начало августа».

Мари-Лу пишет:

— «Фьюк, август месяц». Что дальше?

— «Это письмо написано детьми Отшельника», — диктую я.

— Подожди, не так быстро. Так, дальше.

— «Мы хотим поведать всем о нашем открытии. Этот остров расположен посреди аномальной зоны. Здесь отсутствует время. Тот, кто живет тут, не стареет...»

— Подожди. Что?

— «…но лишь становится сильнее и умнее. Больные выздоравливают. К сожалению, здесь нет ветра, поскольку аномалия времени совпадает с аномальным штилем».

— Помедленнее!

— Ты всё?

— Сейчас… ну вот.

— «Мы не знаем, сможем ли когда-нибудь вернуться домой».

— …«домой», — повторяет Мари-Лу. — Ну?

— «Тот, кто прочтет это письмо, пусть позаботится, чтобы мы не остались на Фьюке навечно».

Мы подписываем свои имена и отправляемся с бутылкой на берег. Я вырвал из альбома рисунок с лодкой, свернул его в трубочку и засунул в бутылку вместе с письмом. На рисунке тоже стояло мое имя: Адам О. Я передаю бутылку в руки Мари-Лу.

— Бросай, — говорю я.

Мари-Лу стоит некоторое время, обняв бутылку, словно это — маленький ребенок, с которым ей сейчас придется расстаться. Затем поднимает руку и делает бросок. Бутылка описывает высокую дугу и с плеском плюхается в воду. Мы стоим и смотрим. Бутылка, как поплавок, неподвижно застывает на блестящей поверхности озера.

— Ничего не выйдет, — говорит Мари-Лу. — Бутылочная почта тоже зависит от ветра, как и парусные лодки.

— Сейчас я все устрою.

Я бреду в воде до бутылки, встаю немного поодаль и начинаю плескать на нее воду, чтобы создать волны. Бутылка, покачиваясь, медленно удаляется прочь от нас.

— Ну вот, теперь она уже в пути! — кричу я.

Я еще некоторое время стою в воде и гребу руками, помогая бутылке набрать скорость. Затем возвращаюсь к Мари-Лу.

Когда солнце опускается за горизонт, мы стоим на берегу, прижавшись друг к другу. Бутылка снова застыла на достаточном расстоянии от берега. Мари-Лу поворачивается ко мне, прижимается щекой к моей щеке, обнимает за талию. Я чувствую, как бесконечно медленно она переставляет ступни, тихо шурша камушками. Я следую за ней мелкими-мелкими шажками. Медленно мы поворачиваемся в красных лучах заходящего солнца. Это наш ритуальный танец ветра.

Ночью я внезапно просыпаюсь. Я почти уверен, что меня разбудил какой-то звук. Я думаю, что человек просыпается по-разному. Если просыпаешься сам, то словно медленно всплываешь на поверхность реальности. А я проснулся как от толчка. Сработал древний инстинкт, тело приготовилось отреагировать на неизвестную опасность.

Я сажусь и старательно вслушиваюсь, не слыша ничего особенного. Ощупываю пространство рядом с собой и нахожу Мари-Лу. У нее вспотела спина.

Я снова укладываюсь. Чувствую, что больше не усну. В голове начинают крутиться разные мысли, о которых я давно забыл. Как там Сив и Рут? Гуляют ли они все еще на свободе? Вернулись ли в город папа и Бритт? Да, скорее всего, уже вернулись. Интересно ли папе, где я и почему не даю о себе знать? Когда, собственно, начнутся занятия?

Я чувствую, как чары слабеют. Волшебство Фьюка развеивается.

— В чем дело, Адам? — внезапно шепчет Мари-Лу. Ее голос звучит мягко, как сама бархатная ночь. Но я слышу, что она тоже окончательно проснулась.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Мне кажется, я что-то слышал.

— Ветер дует, — говорит Мари-Лу.

Тут наконец я понимаю, что меня разбудило: с улицы доносится тихий шорох. Это ветер качает кроны деревьев, пробегает по траве, осторожно гладит заросли лесной малины. Я прислушиваюсь и слышу, что проснулись волны. Они снова мягко шуршат, набегая на прибрежные камушки.

Снова дует ветер!

Грустное утро. Наш лагерь напоминает свалку. Спальные мешки и одежда свалены в кучу. Палатка лежит на земле, как сдувшийся воздушный шар. Мы завтракаем посреди этого беспорядка: каждый ест свою банку макрели в томатном соусе, вприкуску с маленьким ломтиком батона.

Почти машинально, без особого энтузиазма, мы упаковываем вещи. Мне только с третьего раза удается засунуть свой спальный мешок в чехол. Мы думаем совсем о другом. О времени, которое прошло. Когда я начинаю перетаскивать вещи в лодку, кажется, что их вдвое больше, чем было изначально. Я укладываю большую часть вещей на носу, впихиваю пакеты между крупными предметами.

— Бутылочная почта в любом случае уже в пути, — говорю я и пристально вглядываюсь вдаль.

На озере довольно большие волны. Ветер умеренный, но я чувствую, что все может измениться.

Я разворачиваю большой парус и немного поднимаю его. Прикрепляю его одним концом к шпринту, другим к мачте. «Все-таки здорово будет снова пойти под парусом», — думаю я, вспоминая приятное путешествие сюда. Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до дома при таком ветре? Несколько часов? Я поднимаю кливер и оставляю лодку в покое. Паруса слегка подергиваются. Мари-Лу сидит на берегу.

— Давай сходим к маяку, — говорит она.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Я везу коляску по тропинке, по которой мы столько раз ходили. В островах есть нечто особенное. К ним привязываешься. Словно это не просто кусок земли, а живое существо. Особенно этот остров, на нем все еще чувствуется присутствие Отшельника.

Мы стоим около якоря и тихо прощаемся с Фьюком. Здесь, наверху, ветер дует сильнее. То тут, то там порывы ветра качают верхушки сосен.

— Теперь нам пора, — говорит Мари-Лу.

Мари-Лу элегантно выводит «Черную чайку» из лагуны. Мы идем к югу от Скаллена и Меллёна. Парус стоит на ветру как по команде «смирно», а шкоты изогнулись, словно заранее приготовились к скорейшему возвращению домой. Мари-Лу подтягивает их и закрепляет концы на «утке», двурогой металлической петле на поручнях. Когда острова Фьюка остаются позади, она перевязывает штурвал и устанавливает курс прямо к нашему мысу.

Ветер дует со стороны кормы. Волны довольно сильные. Я понимаю, что нам достается лишь часть ветра. Мы идем с ним наперегонки, и лодка то медленно поднимается, то опускается на волнах, катящихся мимо нас с тихим плеском. Я смотрю на Мари-Лу. Она выглядит довольной.

— Если нам повезет, мы пройдем весь путь в таком темпе.

Я крепче затягиваю на груди ремни спасательного жилета. Затем опускаюсь на спальные мешки и устраиваюсь поудобнее. Думаю, не порисовать ли мне, но чувствую, как в животе все содрогается, когда лодка скользит вниз. Я боюсь, что у меня начнется морская болезнь.

Я прислоняюсь спиной к палатке и смотрю на Мари-Лу. Ее лицо сосредоточенно, в уголках рта играет улыбка. Она похожа на прежнюю себя — когда в глазах отражается ее душа.

Она смеется, заметив, что я рассматриваю ее. Я размышляю о том, чему научился этим летом. Речь идет не только о технике рисования. Да, сначала учишься этому, но потом в рисунок нужно что-то добавить. То, что тебе известно о предмете. То, что ты хочешь выразить. Тогда это становится искусством.

Я смотрю на озеро. Контуры суши, словно полужирные линии на рисунке. Мы где-то посреди озера. Я оборачиваюсь, чтобы проверить, так ли это, и замечаю, что Фьюк лежит позади нас, как дрейфующий корабль-призрак. За островом я вижу кое-что, чего раньше там не было. Широкий темный мазок тушью появляется над горизонтом. Я понимаю, что погода меняется в худшую сторону. Возможно, даже будет гроза. Я показываю на тучу пальцем и говорю:

— Мне это не нравится.

Мари-Лу оборачивается. Бросает быстрый взгляд назад.

— Не похоже, чтобы туча шла сюда, — говорит она и снова опускается в свой удобный кубрик. Я вижу, что ей нравится идти под парусом. Сейчас, когда наша старая лодка набрала скорость, она прекрасно себя чувствует.

Но туча не дает мне покоя. Я не свожу глаз с темного горизонта, как сторожевой пес. Думаю о том, что опасно находиться так далеко от берега, когда надвигается гроза. Молния всегда выбирает себе цель, которая находится выше, чем все вокруг. Ничто так не выделяется, как одинокая лодка посреди озера.

Из всех, кого я знаю, Бритт больше, чем кто-либо, боится грозы. Каждый раз, как только в отдалении начинает ворчать гром, она выбегает из дома с пачкой газет и садится в свою белую «Мазду». Порой она там засыпает, мы ее не трогаем и будим лишь утром. Весь следующий день она дуется на нас.

Не знаю, сколько времени прошло, но я замечаю, что темная туча увеличивается в размерах.

— Все-таки и до нас дошла, — говорю я.

Мари-Лу снова оборачивается. В тот момент, когда она приподнимает тело, лодка накреняется от порыва ветра, и Мари-Лу бросает на поручни. Она довольно сильно ударяется рукой.

— Ай, вот черт! — вскрикивает она.

Мари-Лу ослабляет шкоты, и мне кажется, лодка сбавляет скорость. Я ложусь на живот и поправляю пакеты. Кое-что из одежды, то, что может улететь, сую вниз под пакеты. Снова бросаю взгляд на потемневший горизонт. Я оказываюсь прав относительно непогоды. Теперь больше нет сомнений. Темная туча расползается по небу, как дым от пожара. Над озером постепенно становится сумеречно. Вокруг нас царит атмосфера нереальности. Почти как ночью, только посреди дня. Лодка наклоняется сильнее, скорее всего, ветер меняет направление. Теперь в основном дует сбоку, а возможно, одновременно и сбоку, и со стороны кормы. Коляска ударяется о верхний пояс обшивки на носу.

— Ветер усиливается, — сообщает Мари-Лу.

Она еще немного ослабляет шкоты, но это не помогает. Я чувствую, что мне тяжело усидеть на своем месте. Словно какая-то сила тянет мое тело к противоположному борту.

— Сверни главный парус, — кричит она мне.

Я становлюсь на колени, начинаю скручивать парус в трубочку с нижнего края и привязываю его к шпринту. Полпаруса свернуто, но я не знаю, повлияло ли это на скорость. Может, его вообще спустить? Только я хочу сказать об этом Мари-Лу, как вспышка молнии озаряет озеро. Она длится несколько секунд. Мы застываем, затаив дыхание. Затем раздается громкий треск. Он отражается глухим эхом, долго перекатывается с одной стороны озера до другой, где с грохотом ударяется прямо в крутой каменный склон горы Омберг и отдается вдалеке недовольным ворчанием.

Ветер становится еще сильнее. Волны ударяют в поручни, и вода заливается в лодку. Мои джинсы совсем намокли, и я думаю, что нужно спрятать альбом подальше, но, как только я ложусь на пакеты и начинаю в них копаться, меня начинает мутить. Тяжелая волна ударяется о лодку, я теряю равновесие и едва не выпадаю. Хватаюсь за мачту и благодарю Бога, потому что иначе уже был бы в воде.

— Держись! — кричит Мари-Лу.

Я не отвечаю, ползу назад на свое место и обеими руками вцепляюсь в скамью.

В памяти всплывает один вечер из моего детства. Папа взял меня с собой ставить сеть за мысом. Как только он занялся своим делом, а я в это время сидел на веслах, нас застала такая же непогода. Свинцово-темная туча незаметно подкралась с горизонта и заволокла все небо. Папа греб к берегу изо всех сил. Добравшись, мы долго не могли причалить. Волны швыряли лодку о мостки.

Я помню, как папе было стыдно, что он показал свой страх. Он пытался отшутиться. Но я его раскусил. Он испугался не грозы. Он боялся за меня.

Новая вспышка молнии освещает небо. Несколько секунд мы купаемся в белом неестественном свете. Я вижу Мари-Лу, лодку, Фьюк, все озеро, поля, дома и дороги вдалеке. Мир становится своей бледной копией. Грохот грома накрывает нас, как тяжелая ударная волна.

Я чувствую, что боюсь. Но осознаю, что не стоит поддаваться панике. Теперь все зависит от меня самого.

От меня и Мари-Лу.

— Сможешь зарифить весь главный парус? — кричит Мари-Лу.

— Попробую.

Левой рукой я обхватываю мачту и крепко держусь за нее, а правой тяну на себя парус. Мне не удается закрутить его в трубку, вместо этого парус целиком падает на дно лодки. Я складываю его как могу.

— Хорошо! — кричит Мари-Лу.

— Что нам теперь делать?

— Пойдем до дома на кливере.

Озеро бурное, трудно предсказуемое. Кажется, что мы плывем по лесу, среди старых пней, которые любил рисовать Йон Бауэр. Лодка теперь идет не так быстро, но и не кажется надежной. Ее бросает из стороны в сторону.

Я чувствую, что меня снова одолевает тошнота. Я ничего не успеваю предпринять: ни подумать, не перегнуться через перила, ни попросить прощения. Меня рвет прямо на колени. Два раза. Я поддерживаю голову руками. Жду, когда пройдет мое внутреннее ненастье. От меня несет макрелью в томатном соусе. Меня снова рвет. Затем тошнота успокаивается.

— Ну как, теперь лучше?

Я киваю. Полощу рот водой.

— Ты весь серый, — говорит Мари-Лу. — Тебе страшно?

Я мотаю головой.

— Не очень.

Я не говорю, о чем я сейчас думаю: я не боюсь, пока она сидит там. Пока она управляет лодкой. Я замечаю, что она владеет ситуацией. Держится спокойно и уверенно. Для нее это просто другая погода, не такая, как была в прошлый раз, и она приспосабливается к обстоятельствам. Словно не ветер, а она все решает. Если бы я был ветром, я бы просто взбесился.

Снова вспышка молнии, и я тихо считаю, чтобы определить, далеко ли от нас гроза. Считают до трех на каждый километр. В эту древнюю систему расчета меня посвятила Бритт. Я дохожу до пяти, прежде чем мои мысли тонут в грохоте новой вспышки. Меньше двух километров.

— Гроза уходит к югу от нас, — говорит Мари-Лу.

— Ты и правда так думаешь?

Мари-Лу не успевает ответить. Внезапно лодку бросает вперед. Раздается зловещий треск. Что-то сломалось. «Вот черт!» — думаю я. Теперь мы утонем! Кливер съехал в сторону.

— «Утку» сорвало! — кричит Мари-Лу.

Я с ужасом смотрю на перила с левой стороны лодки. Металлическая деталь, на которую наматывают шкоты, исчезла. На ее месте зияют две дыры.

Лодка еще сильнее накреняется. Мы скатываемся то к одному борту, то к другому. Видимо, ветер решил показать нам, кто здесь хозяин.

— Нужно поймать шкот кливера, — кричит Мари-Лу.

Я смотрю на развевающийся парус. Ветер нещадно треплет его. Мари-Лу пытается передвинуть румпель, но лодка ее не слушается. Без паруса у нас нет над ней контроля.

— Ты можешь попытаться, Адам?

— Хорошо, — говорю я и ползу на четвереньках по пакетам в носовую часть лодки.

Добравшись до нужного места, я, лежа на животе, смотрю на кливер, хлопающий на ветру. Мне никогда не достать до него.

— Хватай шкот!

Я слежу взглядом за белой веревкой. Замечаю, что иногда, когда в борт ударяет большая волна, веревка как плеть проносится над лодкой. Нужно дождаться подходящего момента и поймать ее. Я залезаю как можно дальше. Свешиваюсь через перила.

«Только бы не упасть, — мысленно твержу я. — Только бы не упасть. Ни за что в жизни». Интересно, сколько можно продержаться на воде в спасательном жилете? Можно ли вообще продержаться, когда волны набрасываются на тебя как бешеный зверь?

Был бы у меня с собой мобильный телефон. Тогда я бы смог подать сигнал в службу спасения, сказал бы, что шкот оторвался ко всем чертям, главный парус свернут, и попросил бы выслать вертолет и подобрать нас. Хотя, возможно, нас уже кто-нибудь разглядел с берега в бинокль и забил тревогу. Надеюсь, что это так. Меня опасно качает, когда я нависаю над носом лодки в надежде поймать шкот. Я пытаюсь вычислить, когда подойдет нужная волна. Чувствую, что меня снова начинает мутить, но стараюсь об этом не думать. Сглатываю слюну. Глубоко дышу. Снова сглатываю. Тошнота проходит. Через некоторое время я начинаю улавливать ритм. Большие волны вышибают из паруса воздух. Я жду подходящую волну.

Белая вспышка освещает озеро. Я вижу огромную темно-зеленую волну, катящуюся на нас. Я подготавливаюсь. Волна набрасывается на лодку и с тяжелым грохотом бьет по обшивке. Лодка зависает в нейтральной зоне и ныряет следом за гребнем волны. Шкот, как плеть, летит в мою сторону.

— Давай! — кричит Мари-Лу.

Я выбрасываю руку вперед.

— Есть! — кричу я.

Тут снова раздается оглушительный треск и вспыхивает молния. Сухой удар, а за ним протяжный рев.

— Не отпускай, Адам! — кричит Мари-Лу. — Держи крепко!

Мне кажется, она немного испугалась. Я понимаю почему. Без паруса она мало что сможет сделать.

Но когда я приползаю, вцепившись в шкот, я вижу, что она смеется.

— Молодец, Адам!

Мари-Лу забирает веревку и делает крепкий узел на правом борту. Натянутый шкот зловеще гудит, и мне кажется, что сейчас эти петли тоже сорвет. Наша старая лодка могла подгнить. Но ничего не происходит. Кливер наполняется ветром. Лодка выравнивается. Мы снова плывем. Конечно, на одном шкоте, но нас больше не кидает из стороны в сторону. Теперь мы контролируем ситуацию.

— Только бы выдержали петли, — говорю я.

— Я постараюсь взять курс на северный мыс. Может, удастся пройти с подветренной стороны, — говорит Мари-Лу.

Я чувствую, что меня сейчас снова вырвет. Мари-Лу меняет курс. Лодка послушна ее руке. Она поворачивается так, что ветер дует наискосок. Лодка наклоняется. Мне это не нравится. Я хочу сказать об этом Мари-Лу, но тут меня рвет.

Раздается точно такой же зловещий звук, и я успеваю увидеть, как «утка» с правого борта отскакивает и исчезает в темных волнах.

Меня тошнит, но мой желудок уже пуст, и кажется, что меня сейчас вывернет наизнанку. Словно в тумане, я вижу, как силуэт Мари-Лу то поднимается, то снова опускается в такт волнам. Сейчас ее работа — просто удержаться в лодке.

— Если сможешь снова поймать шкот, мы привяжем его к скамейке! — кричит она.

— Хорошо, — говорю я, потому что мне больше нечего сказать.

В этот раз мне гораздо труднее пробраться к носу лодки. Это все равно, что усидеть верхом на диком звере, который пытается тебя сбросить. Когда я почти добираюсь до носа, сильный толчок сбивает меня с ног, и я падаю прямо на коляску.

Кливер беснуется на ветру. Конец шкота то тонет в волнах, то взмывает в воздух. Я просто должен сделать все как в прошлый раз, но чувствую, что не смогу. Те почти сверхъестественные силы покинули меня. Все силы покинули меня. Мое лицо горит. Наверное, у меня поднялась температура.

— Не получится! — кричу я.

— Тогда попробуй стянуть парус, — отвечает она.

Я держусь одной рукой за стальной трос — штаг, а другой рукой пытаюсь схватить кливер. Мне удается ухватиться за край. Парус сильно дергается. Я могу только держать его, но больше ничего. Кроме того, у меня не получается притянуть его к себе. Очередная молния ослепляет меня, я жду последующего грохочущего раската, потом жду, когда он затихнет.

— Я не могу! — кричу я.

— Ты должен, Адам!

Я ложусь, вытянувшись во весь рост, на носу лодки. Меня снова мутит. Чувствую, что постепенно мне все становится безразлично. У меня нет сил ни на что. Словно меня все это больше не касается. Словно все происходит где-то далеко. Мы умрем. Интересно, каково это? Наверное, лучше умереть, чем терпеть, когда тебя бросает из стороны в сторону. «Я хочу стать деревом», — проносится у меня в голове.

Лодка скачет то вверх, то вниз на спинах волн. Где-то рядом слышен плеск, и я замечаю, что это вода в лодке. Течь? Или это от волн? Лодка пытается изменить курс. Не знаю, ветер ли это или Мари-Лу пытается заставить лодку слушаться руля. Реальность начинает путаться.

— Адам, вон шкот!

Я смотрю вверх и вижу, как надо мной со свистом пролетает белая веревка. Сначала я не понимаю, что поймать ее — моя задача, но в тот момент, когда шкот проносится над лодкой и снова готов улететь прочь, я просто вытягиваю руку и хватаю его.

— Адам, держи крепко!

Я держу веревку в левой руке. Не понимаю, почему Мари-Лу ко мне привязалась и действует на нервы, перекладываю шкот в другую руку и ползу к корме.

— Попытайся привязать ее где-нибудь. Где угодно.

Я осматриваюсь. Вижу рядом мачту. Нашу старую добрую мачту. Я искренне радуюсь, видя ее, несколько раз оборачиваю вокруг нее веревку и думаю, что неплохо бы стать одним из этих мокрых шкотов.

— Нет, Адам, не отпускай. Завяжи узел!

Я чувствую, что с меня хватит. Чтобы отделаться от ее нытья, я делаю то, что, по-моему, является выбленочным узлом[15]. Затем укладываюсь прямо на мокрые спальные мешки. Как прекрасно здесь внизу! Я чувствую, что согреваюсь. Разворачиваю главный парус, укрываюсь им и думаю, что Мари-Лу нужно последовать моему примеру.

Мари-Лу, стиснув зубы, дергает за румпель. Лодка скользит вниз, и фигура Мари-Лу исчезает из поля моего зрения. Я думаю, что все остальное — не моя проблема, и закрываю глаза.

— Гроза уходит, — говорит Мари-Лу.

Я не понимаю, чего она от меня хочет. Пусть ведет лодку без меня. Мне нужно немного отдохнуть.

Не знаю, сплю ли я или просто лежу с закрытыми глазами. Но когда я через некоторое время прихожу в себя, все выглядит иначе. Озеро кажется спокойнее. Лодка идет медленнее. Мари-Лу держит курс прямо вперед. Вот уже виден берег. Я замечаю несколько крупных камней и, кажется, узнаю их.

— Мы вышли за северным мысом, — говорит Мари-Лу.

Я поднимаю голову и вглядываюсь вперед. Вижу наш мыс на другой стороне бухты. А вон и наш дом, и мостки. Мы же почти дома!

— Фу, черт, — с облегчением говорю я. — Я был уверен, что мы умрем.

Мари-Лу смотрит на меня:

— Как ты себя чувствуешь?

— Сейчас уже немного лучше.

— Нам повезло, что тебе удалось поймать шкот.

— Ну и шторм! — восклицаю я.

Но Мари-Лу смеется надо мной:

— Нет, Адам, шторм — это другое. Просто дул сильный ветер, примерно пятнадцать метров в секунду, и была гроза. Это не шторм. Иначе нас бы сдуло ко всем чертям.

— Какая удача, что это был не шторм, — говорю я. — Наша лодка его бы не выдержала.

Я сажусь прямо и стараюсь восстановить контроль над своим телом. Все вещи промокли. На палубе вода глубиной в несколько сантиметров.

Я смотрю в сторону нашего мыса. Вижу чью-то фигурку на мостках.

— Кто это? — спрашивает Мари-Лу.

— Ясное дело кто, — отвечаю я. — Это Бритт Бёрьессон собственной персоной.

Я не уверен, что смогу описать наше возвращение домой. Так много чувств перемешалось. Слишком много для одного раза. Я благодарен судьбе за то, что снова могу ступить на твердую землю. Папа помогает мне вылезти из лодки. Мои ноги дрожат и подкашиваются.

Папа поддерживает меня, чтобы я не опрокинулся в воду. Он стоит, обнимает меня и говорит, что жутко рад видеть меня живым и невредимым. Я отвечаю, что тоже рад.

Мари-Лу помогает Бритт. Она сильная, как лошадь. Хватает Мари-Лу под руки своими мощными ручищами и ставит на мостки. Затем наклоняется над лодкой и достает коляску. Совсем как портовый кран, разгружающий только что прибывший корабль.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она Мари-Лу.

— Со мной ничего страшного, — отвечает та, глядя почему-то на меня и на папу.

Позже было много разговоров о том, как они беспокоились. Бритт не давала отцу рта открыть. Настоящая чайка. Но человек ко всему привыкает. Она рассказывает, как они целыми днями стояли на мостках и выглядывали лодку. Что они постоянно слушали радио. Хотя я не совсем понял зачем. Она думала, что мы выступим в какой-нибудь радиопередаче?

— Мы догадались, что вы причалите куда-нибудь, — говорит папа. — Ведь был такой штиль. Но вы могли бы позвонить.

— Мы были на Фьюке, — говорит Мари-Лу.

— А какой сегодня день? — спрашиваю я.

— Четверг. Вас не было почти целую неделю.

— Вот, значит, как, — говорю я.

Мне кажется, что нас не было целый год. Словно мы с Мари-Лу только что вернулись из Америки.

— Звонила твоя мама, — говорит папа, обращаясь к Мари-Лу. — Я сказал, что все хорошо. Не хотел ее тревожить без надобности.

— Очень мило, — отвечает Мари-Лу.

Так мы проводим некоторое время. Обмениваемся вопросами и ответами, определенными фразами, уместными в такой ситуации. Позже, когда фразы заканчиваются, когда мы все рассказали и развеяли их беспокойство, тогда-то и начинается настоящее возвращение.

Когда мы не можем спрятаться за стандартными фразами, мы быстро притихаем. Передаем вещи из лодки, и по мере того, как она пустеет, иссякает наш словарный запас. Наконец мы чувствуем себя практически голыми. Словно видим, какие мы на самом деле. Мы думаем об одном и том же: что теперь будет?

Бритт продолжает с улыбкой поглядывать на нас. Она улыбается по-особенному. Всем своим лицом, словно это не лицо, а резиновая маска. Глаза исчезают в накрашенных ресницах, губы растягиваются, чуть ли не до ушей. С легкостью поверишь, что это самая теплая в мире улыбка. Но когда видишь ее постоянно, как я, становится понятно, что это дежурная гримаса. По-моему, Бритт похожа на притворную кошку. У нее есть только два способа выразить свои чувства: первый — ее хриплый вульгарный смех, который я так ненавижу, а второй — эта фальшивая улыбка.

На наше счастье, до нее доходит, что мы голодные, и она исчезает в кухне.

Когда ее нет рядом, папа может дать волю своему любопытству. Он спрашивает, как мы жили на Фьюке, и внимательно слушает наш рассказ. Я вижу, как он представляет себе все, что с нами произошло.

— Ты можешь написать статью об Отшельнике, — говорю я. — Его жизнь заслуживает того, чтобы о ней рассказали.

— Я уже подумываю над этим.

Мари-Лу говорит мало. Она сидит, слушает и отвечает, лишь когда папа обращается лично к ней. Сначала мне кажется, что это из-за Бритт. Должно быть, Мари-Лу разволновалась, встретив ее. Но затем папа спрашивает, не хочет ли Мари-Лу отдохнуть, перед тем как мы поедим, и та кивает с благодарностью и говорит:

— С огромным удовольствием.

Я понимаю, что она совершенно выбилась из сил.

Бритт приготовила яичницу с беконом и пожарила картошку, и хотя это мое любимое блюдо, я с трудом могу проглотить хоть кусочек. Мой желудок еще не вернулся на сушу. Я сижу и впихиваю в себя еду маленькими-маленькими порциями. Зато я много пью. Кажется, что я мог бы осушить пол-озера.

— Должно быть, у тебя обезвоживание, — говорит папа.

— Меня замучила рвота, — признаюсь я.

Мари-Лу не проснулась к ужину. Она лежит на кровати как мумия. Даже Бритт не может привести ее в чувство.

— Оставь ее, — говорит папа. — Ей нужно как следует отдохнуть.

И только поздним вечером, когда уже стало темнеть, Мари-Лу просыпается. Мы слышим, как она ворочается в постели, и я иду в ее комнату.

— Привет, — говорю я. У меня такое чувство, словно мы давно не виделись.

Она что-то бубнит. Сворачивается калачиком под одеялом. Похоже, что она снова собирается заснуть.

— Ты проспала весь день, — говорю я.

Она открывает глаза и, прищурившись, смотрит на меня:

— Правда? А мне кажется, что я всего лишь задремала.

Я продолжаю разговор, чтобы не дать ей снова заснуть.

Спустя некоторое время ее взгляд начинает проясняться.

— О Боже, как же я проголодалась! — восклицает она.

Папа и Бритт сидят за кухонным столом у окна. Папа читает, а Бритт раскладывает пасьянс. Весь стол завален игральными картами.

— Что-нибудь осталось для Мари-Лу? — спрашиваю я. — Только без бекона. Она не ест мясо.

— Я приготовлю вегетарианское рагу, — говорит Бритт и встает из-за стола. — В кладовке где-то были лисички.

— В этом году почти нет грибов, — жалуется папа. — Только в самых сырых местах. На березовом болоте мы нашли совсем немного. Говорят, что жара в этом году — самая сильная с лета 1959-го.

— К выходным обещали дождь, — вставляет Бритт.

— Посмотрим, — говорит папа.

Мари-Лу получает лисички с жареной картошкой и луком и с аппетитом поглощает свою порцию. Потом делает себе три бутерброда с сыром.

— Да, ты действительно проголодалась, — говорит Бритт. — Еще есть яблочный пирог. Будешь на десерт?

Мы все не прочь перекусить пирогом. Через минуту мы сидим за столом и уплетаем пирог с теплым ванильным соусом.

— Это «белый налив», — говорит папа. — Такой сорт яблони у холма.

— Во всяком случае, в этом году хороший урожай яблок, — говорит Бритт.

Мы сидим и болтаем, словно одна большая семья. О погоде и ветре, о лисичках и яблоках. Окно открыто настежь, и звуки летнего вечера вплетаются в наш разговор. Вдруг Бритт закрывает окно и говорит, что комары — это, пожалуй, худшее из всех зол, кроме жары.

— И шмели, — добавляет она. — Никогда еще не было столько шмелей.

В десять часов папа включает радио, и мы слушаем вечерние новости. В мире всё как обычно. Самолет, направлявшийся на Кипр, был вынужден вернуться в аэропорт Арланда, потому что забыли погрузить беспошлинные автомобили. Папа Римский совершил путешествие по Африке. Нехватка воды в водоемах угрожает ежегодной ловле раков. Два испанца разделят первое место в гонке «Тур де Франс».

— Даже в новостях засуха, — говорит папа.

В половине одиннадцатого я уже почти засыпаю за столом. Папа встает и говорит, что принесет кровати. В доме только две комнаты, его и Бритт. Когда были только мы с Мари-Лу, всем хватало места. Теперь же возникла проблема. Я предвидел такую ситуацию и думал, что мы поставим палатку во дворе. Но сейчас у меня нет никакого желания тащиться в темноту и возиться с палаткой.

— Я помогу тебе, — говорю я папе.

Мы идем в сарай. Трава сырая от росы, и я говорю, что не понимаю, как такое возможно в такую сушь. Папа начинает объяснять, что в воздухе всегда содержится достаточно влаги, но она превращается в росу, когда воздух охлаждается. Я все равно не понимаю.

Мы зажигаем в сарае свет и находим две раскладушки с металлической сеткой за батареей банок с краской.

— Вы с Мари-Лу будете спать в моей комнате, а я — с Бритт, — говорит папа, пока мы тащим раскладушки.

— Отличная мысль, пап, — говорю я.

Затем я отвожу Мари-Лу в туалет. Пока я стою и жду ее, я чуть не засыпаю. Когда мы возвращаемся во двор, папа и Бритт уже почистили на мостках зубы. Они желают нам спокойной ночи. Папа закрывает дверь в комнату Бритт, показывает ногой на светлую полосу на полу и говорит:

— Никогда не понимал, зачем людям пороги.

— Они лежат в сарае, — говорю я.

Мы с Мари-Лу стелем постели. В железных сетках кроватей застряла паутина и сухие листья, но мы не обращаем на это внимания и ложимся спать.

— Я совсем не хочу спать, — жалуется Мари-Лу.

Я не уверен, что успеваю ответить ей. Чувствую, как подо мной провисает сетка, и засыпаю.

На следующее утро вещи предстают в ином, более резком свете. Я долго сплю, проснувшись, выхожу во двор и мочусь на цветы иван-чая. Бритт уже давно на ногах, и воздух звенит от ударов молотка.

Я сажусь на скамейку перед домом и прихожу в себя. Двор кажется немного чужим, словно меня давно не было.

— Без двадцати двенадцать, — говорит папа. — Ты проспал тринадцать часов.

Он сидит во дворе и работает на своем ноутбуке.

— Я же смертельно устал, — говорю я и смеюсь.

— Мари-Лу не проснулась?

— А вот и она сама, — говорит Мари-Лу, появившись в дверях. — Хотя она почти совсем не спала.

Рампа стоит у стены дома. Я беру ее и кладу на место. Из верхнего конца двери торчат гвозди, я беру папин старый башмак и забиваю их, чтобы рампа лежала неподвижно. Интересно, что нас теперь ждет? Чья жизнь изменится: их или наша?

Когда мы возвращаемся из туалета, Бритт стоит перед рампой. Она осматривает ее с недовольным видом и начинает осторожно подниматься.

— Это действительно тяжело, если ты не инвалид, — восклицает она.

Я хорошо знаю Бритт, знаю, что она не имела в виду ничего особенного. Только то, что сказала. Она просто считает, что ходить по этим доскам трудно. Наверное, потому, что на ее туфлях скользкая подошва.

Однако Мари-Лу словно ударило током. Плечи поднимаются, мышцы напрягаются. Дыхание становится бурным. Но она ничего не говорит.

Когда Бритт уходит в дом, мы спускаемся к мосткам. Ветер стих, и озеро спокойное, лишь немного взъерошенное. Лодка тихо покачивается у мостков. Лишь отметины от оторванных петель на поручнях выдают то, что она пережила.

Мы умываемся и чистим зубы.

Я готовлю нам завтрак, делаю все в спешке, потому что Бритт и папа собираются обедать. Когда моя вода закипает, Бритт уже тут как тут, сдвигает кастрюлю и занимает конфорку. Мы с Мари-Лу берем чашки и бутерброды и идем во двор. Завтрак проходит в полном молчании. Но я почти уверен, что мы думаем об одном и том же — о том, что так дела не пойдут. Или мы, или они.

Папа всегда обладал уникальной способностью избегать ссоры. Я никогда не понимал, как это у него получается, но теперь я вижу, как это происходит. Сначала он полностью уклоняется от конфликта и наблюдает со стороны, ни во что не вмешиваясь. Затем действует как посредник. Со всеми соглашается. Ведет себя спокойно и объективно, но я вижу в этом кое-что другое: угодливость, преувеличенную любезность и фальшь. Мне кажется, это трусость. Но постепенно до меня доходит, что я такой же. Почему так сложно увидеть, каков ты сам?

Меня не оставляет предчувствие, что скоро папа сможет на практике применить свои дипломатические таланты. В воздухе висит напряжение. Старый добрый двор с изогнутыми фруктовыми деревьями словно остекленел. Нужно двигаться осторожно, идти след в след. Достаточно одного неосторожного слова, тупой реплики Бритт, чтобы все разлетелось на кусочки.

Папа, кажется, тоже замечает это, потому что начинает свою посредническую деятельность. Он мило беседует с Мари-Лу. Расспрашивает ее про учебу в Стокгольме. Про то, какие там условия для инвалидов. Мари-Лу рассказывает о центре для инвалидов в Фрёсунде, в котором она занималась. Папе кажется, что это интересный материал для газеты, и Мари-Лу с ним соглашается. Затем они долгое время обсуждают, что можно сделать целую серию репортажей про девушку или парня в инвалидной коляске. А папа настолько деликатен, что Мари-Лу даже не подозревает, что этим героем может стать она сама.

Затем он оказывается рядом с Бритт и подает ей банки с холодным асфальтом по мере того, как она медленно продвигается по сараю и раскладывает на полу камни для фундамента.

Но эта тактика не помогает. Даже наоборот. Электрическое напряжение во дворе становится таким сильным, что папино порхание только подчеркивает его.

Нужна лишь одна искра, чтобы начался пожар.

Щелчком, высекшим эту искру, становятся Сив и Рут.

Естественно, теперь они снова заперты на птичьем дворе. Я даже не удивлен и не рассчитываю, что все будет как прежде. Понимаю, что Бритт не хочет, чтобы куры путались под ногами.

Но Мари-Лу отказывается это принимать. Она заезжает на птичий двор, заглядывает под фургон и кричит мне:

— Адам, тут опять полно яиц!

Я захожу в сарай, беру корзину и возвращаюсь к ней. Ложусь на живот, заползаю под автомобиль и осторожно по одному выкатываю яйца.

— Одиннадцать штук, — кричит Мари-Лу.

Бритт слышит наш разговор и смеется своим резким смехом. Направляется к нам, заходит на птичий двор, ставит на землю широкую почти полную банку с жидким асфальтом, становится на колени и заглядывает под фургон. Наши взгляды встречаются.

— Вот глупые птицы, — говорит она. — Неужели они и правда спрятали яйца под автомобилем?

— Да, Мари-Лу нашла их.

Я вылезаю из-под фургона. Стряхиваю с одежды песок и перья, беру корзину, которую Мари-Лу наполнила яйцами, и иду к дому. Я уверен, что Мари-Лу и Бритт отправятся за мной. Но именно в этот момент начинается ссора. Я слышу резкий голос Мари-Лу:

— Они не глупее тех людей, которые запирают их в таких вот тюрьмах.

— Что ты имеешь в виду? — парирует Бритт.

— Только то, что сказала. Я считаю людей, запирающих кур в четырех стенах, глупыми.

— Это я их закрыла, — ледяным тоном замечает Бритт. — Я считаю, что так надо.

— Но ведь во дворе много места. Курам нравится гулять на свободе.

— А мне не нравится, и, между прочим, это мой дом.

— Это дом папы Адама, — говорит Мари-Лу.

— Нет. Это мой и его дом. Мы оба владельцы этого дома, если ты не знала.

— И что, ты считаешь, что можешь делать все, что угодно, если владеешь половиной его дома?

— Впрочем, это мои куры. Это я их купила, и я за ними ухаживаю.

— Заметно!

— О чем это ты?! — кричит Бритт. Она поднимает толстую кисточку, с которой капает холодный асфальт. Несколько капель падают Мари-Лу на колени.

— Что ты делаешь, чертова свиноматка? — кричит Мари-Лу. Она хочет пнуть левой ногой ногу Бритт, промахивается, но зато попадает по банке с жидким асфальтом. Банка опрокидывается с дребезжащим звуком. Тягучая жидкость растекается по птичьему двору.

— Проклятая девчонка! — вопит Бритт.

— Прекратите сейчас же! — кричу я.

Но это не помогает. Они не видят и не слышат меня. Я боюсь, вдруг что-нибудь случится. Вдруг они подерутся. Не осознавая, что делаю, я опускаю руку в корзину.

— Прекратите ссориться! — кричу я и бросаю яйцо.

Яйцо попадает в стену автофургона. Оно разбивается со шлепком, и его содержимое разлетается во все стороны. Мари-Лу и Бритт вообще ничего не замечают.

Бритт наклоняется и поднимает банку. Ее руки перемазаны в черной жидкости. Одной рукой она хватается за подлокотник коляски и трясет ее изо всех сил. Мари-Лу бросает из стороны в сторону. Она чуть не вылетает из коляски и машет руками, чтобы оттолкнуть Бритт.

— Отпусти, чертова баба!

Но Бритт не собирается ее отпускать. Мари-Лу наклоняется и кусает ее за руку.

— Ай! — взвизгивает Бритт и отпускает руку.

Я достаю еще одно яйцо. В этот раз я старательно прицеливаюсь. Яйцо попадает в десятку — в рыжую голову Бритт.

Бритт резко оборачивается и сверлит меня взглядом. Желток стекает по ее затылку и шее. В моей руке уже новое яйцо.

— Отстань от нее, Бритт! — кричу я. — Хватит!

Интересно, а где сейчас мой папа? Давно пора выпустить на арену великого дипломата. Тут я вижу, что он выходит из туалета. Вот, значит, где он сидел и пережидал бурю! И теперь он неторопливо идет с газетой под мышкой и спрашивает, что произошло. «Ну папа, ну молодец!» — говорю про себя я.

Я уверен, что он слышал каждое слово, сидя на унитазе, но сейчас у него вид святой невинности, он готов всем помочь, утешить и перевязать раны. Не хватает только флага с красным крестом.

Ради приличия я посвящаю его в детали. Тогда он торопится на птичий двор и охает, глядя на заляпанные подлокотники инвалидного кресла. Вытирает их газетой. Качает головой над черными пятнами на одежде Мари-Лу. Помогает убрать скорлупу из волос Бритт. Разговаривает с обеими успокаивающим тоном.

Я сижу во дворе и наблюдаю на расстоянии. Мимо меня неторопливо прохаживаются Сив и Рут. У них появился шанс провести день на свободе. Они останавливаются и что-то кудахчут, словно торопливо высказывают свою точку зрения по поводу произошедшего.

— Худшее уже позади, — говорю я.

Бритт быстро успокаивается. На самом деле она не злопамятная. Да, она может пошуметь, потому что по природе импульсивна, и часто ведет себя глупо. Но она быстро раскаивается. Она знает, что может зайти слишком далеко. Скорее всего, жизнь уже преподала ей этот урок.

И вот теперь она просит прощения у Мари-Лу. Сидит на корточках перед ней и держит в руках ее руку. Мне кажется, ей лучше всего вообще уйти. Оставить Мари-Лу в покое.

Мари-Лу очень расстроена. Долгое время она сидит и тихо плачет. Затем вдруг начинает реветь во весь голос, и мы с папой срываемся со своих мест, отправляем Бритт подальше, а сами садимся рядом с Мари-Лу. Я думаю, она проплакала почти час, прежде чем наконец успокоилась.

Тогда папа идет к Бритт, и мне становится интересно, как он собирается улаживать с ней эту проблему.

— Я хочу домой, — говорит Мари-Лу.

Наверное, она права. Нам с Мари-Лу действительно лучше всего вернуться в Стокгольм. Как только эта мысль приходит мне в голову, я чувствую, что и правда соскучился по городской жизни. До начала занятий осталось меньше недели, и многие мои друзья уже наверняка вернулись. Можно было бы вместе сходить на стадион Сёдер и посмотреть на игру клуба «Хаммарбю».

Или сводить Мари-Лу в парк аттракционов? Хотя нет, в этом я не совсем уверен. Лучше всего сходить в Национальный музей. Там есть картины, которые я хочу показать ей.

И все-таки я чувствую, что не хочу уезжать. Не сейчас. И не так. Это лето заслуживает лучшего конца.

— Давай немного подождем с отъездом, — предлагаю я. Папа и Бритт выходят из дома, и я понимаю, что мирные переговоры завершены. Они присаживаются около нас.

— Мы с Бритт возвращаемся в город завтра утром, — говорит папа. — Все равно мне нужно работать в воскресенье. Я приеду за вами в пятницу и отвезу домой.

— Что скажешь, Мари-Лу? — спрашиваю я.

Она задумывается и кивает.

— Прекрасно, пап, — говорю я.

— В выходные будет дождь, — говорит Бритт.

Когда мы остаемся снова одни, не знаем, чем заняться. Мы долго стоим у калитки и слушаем, как постепенно вдали замирает гул мотора. Папа и Бритт уехали. До нас снова доносится лишь спокойное дыхание леса, и я с облегчением вздыхаю. Все снова как обычно. Мари-Лу и я.

— Что будем делать? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает она.

Я понимаю по ее тону, что все не так, как обычно. Но притворяюсь, что не замечаю этого. Мне так хочется, чтобы последние дни каникул запомнились нам чем-нибудь особенным. Чтобы все стало как прежде.

— Может, искупаемся? — предлагаю я. — Давненько я не плавал. А вдруг я разучился? Вдруг у меня здесь не получится?

Но Мари-Лу не смеется. Она разворачивает кресло и едет к дому. Я иду рядом.

— Все-таки хорошо, что она уехала, — говорю я.

— Да, — говорит Мари-Лу.

Сегодня она явно не в духе, на мои вопросы отвечает односложно. Я скачу вокруг нее и предлагаю то одно, то другое. Чувствую себя все больше и больше своим папой. Но ничего не помогает. Мари-Лу ничем не проймешь. Наконец, я сдаюсь. Оставляю ее в покое. Беру свой альбом и иду к мосткам. Сажусь на самом краю, скрестив ноги. Поверхность озера блестит на солнце, глубина кажется бесконечной. Я вижу песчаные бороздки, зеленых окуней, затаившихся в тени широких досок мостков, черные шишечки ольхи, перекатывающиеся по дну, когда дует ветер.

Я медленно вожу графитом по мягкой бумаге. Собираю все давно знакомые линии в общую точку на горизонте. Прищурившись, смотрю в сторону Нордена, где отливают золотом поля спелой пшеницы, на каменистое острие северного мыса и прямоугольный силуэт Фьюка. Миражи заставляют все это парить над водой. Словно весь мир встал на цыпочки.

Я работаю довольно быстро и, когда рисунок готов, пристально вглядываюсь в него. Мне кажется, этот пейзаж немного отличается от других моих работ. Возможно, в нем что-то есть, какой-то вопрос или чувство. Подумать только, неужели я, наконец, научился изображать то, что не видно! Но следом меня одолевают сомнения, и начинает казаться, что это всего лишь очередной полуудачный набросок.

Мари-Лу спускается к мосткам. Ее коляска подкатывает ко мне. Некоторое время она молча сидит и пишет в тетрадке с коричневой обложкой. Затем заглядывает мне через плечо и смотрит на рисунок. Я ставлю внизу листа подпись: «Адам О. Пятое августа».

— Как красиво! — говорит она.

— Тебе нравится?

Она протягивает руку:

— Можно посмотреть?

Я даю ей альбом, и она долго рассматривает пейзаж. Затем поднимает взгляд и смотрит на озеро, словно сравнивая картину с натурой.

— Ты чудесно рисуешь, Адам, — говорит она. — Все такое реальное, даже лучше.

Она принимается листать альбом, медленно и задумчиво переворачивая страницу за страницей. Надолго задерживает взгляд на каждом рисунке. Я вспоминаю, как однажды в начале лета показывал ей свой альбом. Как быстро и невнимательно она просматривала рисунки. Так листают прочитанную газету.

Я замечаю, что она приближается к той части альбома, в которую ей нельзя заглядывать, и торопливо выхватываю у нее альбом.

— Дальше тебе нельзя смотреть, — говорю я. — Это сюрприз.

— Какой же ты зануда, — говорит Мари-Лу.

— Это не просто глупая прихоть, Мари-Лу. Я должен быть с картиной один на один, пока не закончу. Тогда и посмотришь.

— Долго еще ждать?

— Все зависит от тебя, — отвечаю я. — Если захочешь позировать, тогда это не займет много времени.

— А сейчас ты можешь рисовать?

— Да, если хочешь.

Мы сидим на нашем обычном месте на берегу под ольхой. Я чувствую вдохновение. Немедленно приступаю к работе. Понимаю, что за это лето я начал кое в чем разбираться: как в рисовании, так и в Мари-Лу.

Сегодня у нее другое лицо. На Фьюке оно было мягким и живым. Гордым и одновременно расслабленным. Как у женщин-туземок. Во всяком случае, так я их себе представляю.

Теперь в ее глазах отражается нечто иное. Какая-то печаль. Я догадываюсь, что она мысленно вернулась к реальности. К сложным серым будням. К тому, что составляет нашу ежедневную жизнь со всем хорошим и со всем плохим.

Я замечаю, что меня совсем не беспокоит ее изменчивое выражение. Я уже знаю ее лицо. Кроме того, я научился узнавать разные стороны личности Мари-Лу, которые выныривают передо мной. Я гляжу сквозь них, наконец-то!

Но одна мысль не дает мне покоя: странно, каким непохожим и разным может бывать один и тот же человек. Как сильно может измениться одно и то же лицо за день или даже за час. Утром мы одни, а вечером — совершенно другие. Может быть, мы — своеобразный коллаж, составленный из разных личностей, уживающихся в нас самих, и других поколений? В Мари-Лу, например, уживаются черты личностей ее мамы и папы, Ирьи и Бьёрна. Их мысли, чувства и мечты. Она — их мечта. Но в ней, конечно же, присутствуют черты бабушек и дедушек и даже несколько капель от прабабушек и прадедушек.

Всегда ли люди были такими сложными? Или с каждым поколением, с каждой личной драмой эти черты слабеют?

Вот о чем я размышляю, пока рисую ее портрет. Я откладываю карандаш и вытягиваю затекшие ноги. Отхожу на несколько метров от стула и рассматриваю Мари-Лу.

Это грустноватое выражение придает ее образу некую ранимость и особую прелесть. Красивее, чем сейчас, я, кажется, никогда ее не видел. В памяти всплывает фраза, услышанная мной на уроке. Как-то раз мы тренировались рисовать друг друга. Гунилла Фаландер сказала: «Совершенные люди абсолютно скучны, именно наши ошибки и недостатки делают нас интересными». И только сейчас я понял, что она имела в виду.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — говорю я Мари-Лу.

— Спасибо, — лишь говорит она.

— Лучше, чем Мона Лиза.

Она смеется. Ну, наконец-то!

Через некоторое время мы отправляемся загорать. Чтобы отпраздновать факт, что папа с Бритт сейчас уже на полпути к Стокгольму, мы раздеваемся и оставляем одежду в густой тени зарослей ольхи. Мари-Лу сидит в коляске, а я разбегаюсь, чтобы завезти ее прямо в воду, как вдруг она поднимается и говорит:

— Я хочу пойти сама.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Я помогаю ей встать с кресла и как обычно поддерживаю за талию. Затем мы медленно и обстоятельно, дециметр за дециметром, идем по раскаленному песку. Мне кажется, в этот раз получается хуже, чем раньше. Мари-Лу постоянно останавливается. Мы делаем еще одну попытку, но ее ноги не хотят идти. Я понимаю, сегодня плохой день. Так будет всегда: хорошие дни чередуются с плохими днями.

Я поднимаю ее на руки и захожу в воду, пока она не достигает мне талии. Тогда Мари-Лу высвобождается из моих рук и ныряет. Я следую ее примеру и делаю несколько гребков руками. В этот раз я не задумываюсь, получится у меня или нет, просто плыву и не останавливаюсь. Взмахиваю то правой, то левой рукой, вытягиваю их перед собой, перебираю ногами. Заметив, что проплыл довольно приличный отрезок, я встаю ногами на дно и поднимаю правую руку.

— Я умею плавать! — кричу я.

Мари-Лу смеется, пока не наглатывается воды, и я вынужден поспешить к ней на помощь. Потом мы снова медленно бредем к берегу, и вода кажется совсем теплой.

— Давно не было так жарко, — говорит Мари-Лу.

— Согласен, — отвечаю я. — Подходящее лето, чтобы научиться плавать.

Несколько лет назад я смотрел передачу, в которой ведущие звонили в дверь какой-нибудь знаменитости, заходили прямиком в кухню, заглядывали в холодильник и готовили разные блюда из того, что там находили. С ними был настоящий повар, но знаменитости об этом не подозревали. Иногда у повара получалось настоящее праздничное блюдо из заплесневелого сыра и нескольких сморщенных морковок.

Я рассказываю об этом Мари-Лу, когда мы стоим у раскрытого холодильника. Она не помнит такой передачи.

— Вот бы нам сейчас такого повара, — говорю я.

В холодильнике есть кое-какие продукты. Три упаковки бекона. Пакет сосисок для хот-догов. Остатки цыпленка гриль, покрытые белой плесенью. В ящике для овощей лежит увядший лук-порей. Я вспоминаю, что купил его, прежде чем мы отправились на Фьюк. Папе с Бритт следовало бы задуматься о том, чем они питаются.

В кладовке все по-прежнему. Я замечаю, что консервы расставлены гораздо аккуратнее, чем раньше. Каждая баночка стоит прямо у края полки. Я понимаю, что это дело рук Бритт. Я нахожу несколько новинок — равиоли и консервированные креветки.

— Давай устроим вечеринку, — предлагает Мари-Лу.

— Неплохая идея, — соглашаюсь я. — По какому поводу?

— Прощальную вечеринку. Лето закончилось. Это нужно отпраздновать.

— Что тут праздновать? Это же так грустно.

— Не все вечеринки обязаны быть веселыми.

Я вспоминаю, что, когда умерла бабушка, на ужин пригласили гостей. Гости были нарядно одеты, ели, пили, болтали и смеялись. Видимо, это были поминки.

— Мы устроим грустную вечеринку, — говорю я.

Мари-Лу приходит в восторг от такой идеи и, смеясь, говорит:

— Мы накроем стол черной скатертью и зажжем свечи, черные свечи.

— А что, такие бывают? — удивляюсь я.

— Ну, Адам! — говорит Мари-Лу усталым тоном и притворяется, что сердится на меня. — Иногда у тебя совсем нет фантазии. Ясное дело, мы их покрасим.

— Умно! — говорю я. — А мы будем есть что-нибудь черное? Например, горелую белую фасоль?

— Нет, фу, какая гадость!

Я исследую полки.

— Я знаю. Мы устроим вечеринку десертов. Здесь полно консервированных фруктов. Ананасы, персики, фруктовый коктейль. Кажется, где-то были груши в коньяке.

Мари-Лу задумывается. Видимо, эта мысль ей нравится.

— Но ведь они не черные, — наконец говорит она.

— Ну что ж, — вздыхаю я. — Придется покрасить банки.

Естественно, мы оба за то, чтобы устроить вечеринку на мостках. Это место не имеет альтернативы, это наше место. Когда я иду в сарай за черной краской, я чувствую, как мне на лоб падает несколько капель дождя. Я вглядываюсь в небо и вижу, что оно затянуто серыми тучами. Я пожимаю плечами. С трудом верится, что может пойти дождь, когда так долго стояла хорошая погода.

Я роюсь среди банок с краской Бритт и замечаю катушку черных целлофановых пакетов для мусора. Отрываю две штуки. Нахожу маленькую баночку черной быстросохнущей краски. «Два часа», — читаю я. Замечательно. Возвращаюсь из сарая в дом. Несколько дождевых капель падают мне на руку.

— Посмотри, что я нашел, — говорю я и разворачиваю перед Мари-Лу мусорные мешки. — Если их разрезать, получится черная целлофановая скатерть.

— Браво!

— Думаю, нам лучше остаться в доме. Будет дождь.

— Жаль.

— Так уютно сидеть дома, когда идет дождь.

На подготовку к нашей печальной вечеринке уходит немало времени. Я передаю Мари-Лу банки с фруктами, а она красит их, сидя за кухонным столом. Мы раздумываем над тем, что нам делать с тарелками, но затем приходим к общему мнению, что нам вообще не нужны тарелки. Будем есть прямо из черных банок.

— А вино? — спрашиваю я.

Мари-Лу кивает.

— Черное вино, — отвечает она.

Я выбираю бутылку «Мозельблюмхен» и ставлю ее на стол. Несколькими мазками кисти Мари-Лу превращает зеленую бутылку в черную. Фужеров в шкафу оказывается не так много, потому что папа обладает почти магической способностью отбивать им ножки, когда моет посуду. Вместо фужеров я беру две довольно потрепанные кофейные кружки. Когда Мари-Лу красит их в черный цвет, они становятся гораздо красивее.

Наконец стол накрыт и выглядит так фантастично, что я жалею, что у нас нет фотоаппарата.

— Это нужно сфотографировать, — говорю я.

— А ты нарисуй, — предлагает мне Мари-Лу.

— Это не одно и то же. Наш стол нужно именно сфотографировать.

— Выглядит действительно печально.

— Вечеринка начнется через два часа, — говорю я.

Темнеет рано. Я думаю, из-за дождя. А может, из-за того, что уже осень. Кажется, она наступила именно сегодня.

Начало вечеринки омрачается досадным недоразумением. Покрашенные черной краской свечи не хотят гореть. Они чадят и воняют, и мы вынуждены потушить их и заменить обычными белыми. Две белые свечи на фоне всего черного выглядят еще более стильно.

— Это ты и я, — говорю я Мари-Лу, зажигая свечи.

На Мари-Лу короткое черное платье без рукавов.

Я отыскал черные джинсы и темно-синюю футболку.

Мы садимся за стол. Царит атмосфера торжественности. Дождь усиливается. За окном льет как из ведра.

— Она ошиблась, — говорит Мари-Лу.

— На печальной вечеринке дождь как раз уместен, — говорю я.

— Я думала, она меня убьет.

— Бритт иногда как с цепи срывается. В детстве я ее ненавидел. Но она никому не желает зла. Она такая, какая есть, — придурошная недотепа.

— Все равно я терпеть ее не могу, — говорит Мари-Лу.

— Так приятно было бросить в нее яйцо, — говорю я. — Когда оно разбилось о ее башку, я почувствовал, что отомстил за часть ее гадостей.

Мари-Лу смеется:

— Я глазам своим не верила, глядя, как яйцо стекает по ее шее. Не думала, что ты способен на такое.

— Я тоже.

— Да, человек многое не знает о себе самом, — говорит Мари-Лу.

— За тебя, — говорю я.

Мы едим вилками из банок. Сладкий сок капает на черную скатерть. Мари-Лу безумно нравятся груши в коньяке. Я говорю, что никогда их не любил, и она съедает большую часть сама.

Я украдкой разглядываю Мари-Лу. Сначала ее коляска ввела меня в заблуждение. Потребовалось время, прежде чем я понял, в чем дело. Проблема не в ее физическом увечье. Сейчас дело в другом. Она получила иную травму. Что-то в ее душе сломалось, когда она потеряла веру в тех, кто был всем в ее детском мире: когда король изменил королеве, и принцесса заболела от горя. Вот что высасывает ее силы. Но душевная травма словно уходит на второй план и прячется в тени внушительной инвалидной коляски.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Мари-Лу.

— О тебе.

— Обо мне?

— Да, и о себе.

— Обо мне и о себе?

— Да, о тебе, о себе, о грушах в коньяке и об отшельнике с Фьюка.

— Обо мне, о себе, о грушах в коньяке и об отшельнике с Фьюка? Что же тут общего?

— Много чего. Особенно теперь.

— Вот как.

— Но иногда я вспоминаю и о твоем отце. Ты бы навестила его.

Мари-Лу смотрит в окно. С внешней стороны по нему медленно стекают струйки воды. С внутренней стороны стекло совсем запотело от нашего дыхания. Мы ничего не видим. Нас тоже не видно.

— Я знаю, — наконец говорит она. — Я его обязательно навещу. Но не в этот раз.

— Потому что он не хочет?

— Да. Потому что он не хочет, и потому что я не хочу.

— Я не уверен в том, что ты права. Конечно же, он хочет увидеться с тобой.

— Да, я тоже это понимаю. Но он должен воспользоваться шансом, чтобы сначала изменить свою жизнь. Привести в порядок себя самого. Вот что он имеет в виду.

— Возможно, у него получится, если он увидит тебя.

— Он не думает, что в этом есть смысл, пока он ведет такую жизнь.

— А ты позволяешь ему так думать. Ты ничего не делаешь, чтобы ситуация изменилась.

— Адам, он же пьет!

— В этом нет ничего странного, — говорю я. — Многие люди пьют. Но ведь он — твой отец.

Мари-Лу не отвечает. Мои слова звучат банально. Я чувствую, что должен пояснить, что имел в виду.

— Некоторые взрослые совсем как дети, — говорю я. — Они как маленькие. У них такие же сильные чувства и такие же слабости. Они так же радуются и испытывают смертную тоску. Посмотри на Бритт Бёрьессон, она…

— Давай не будем сейчас о ней говорить!

— Мы говорим не о ней. Мы говорим о тебе и твоем папе.

Последнее время, что мы проводим вместе, не похоже на наше лето. Идет дождь. Когда днем случается перерыв, я иду в лес Бауэра за грибами. И нахожу их там. А потом снова льет дождь.

Мари-Лу в основном сидит в доме. Двери автофургона и калитка птичьего двора настежь раскрыты, но Сив и Рут тоже не хотят выходить.

Я спускаюсь к мосткам, чтобы вычерпать из лодки дождевую воду. В этот раз я чувствую себя совсем иначе. Раньше это была обычная лодка, одна из множества себе подобных. Теперь же это — «Черная чайка», судно, побывавшее в передряге.

В такую погоду мне трудно работать над портретом Мари-Лу. Мы пробуем в доме. Она сидит в кухне, но искусственное освещение все портит. Честно говоря, я мог бы закончить портрет и без нее. Все уже есть во мне.

Я заканчиваю цветы иван-чая и фон.

Иногда я думаю, что мы могли бы навестить Бьёрна. Но что-то меня останавливает. Все не так просто. Я это понимаю.

— Я хочу домой, — говорит Мари-Лу.

— Папа заедет за нами в пятницу.

— Я хочу уехать раньше. Я хочу сейчас.

Я еду на велосипеде в «Вивохаллен», хочу позвонить маме Мари-Лу. Моросит. Приехав, я обнаруживаю, что забыл телефонную карточку, но Линда, мой верный друг, позволяет мне взять карточку в долг.

— Приедешь сюда и расплатишься как-нибудь в другой раз.

— Спасибо, Линда, — говорю я.

Когда я беру карточку, я впервые смотрю на Линду. Она улыбается мне. Немного стесняется. У нее красивые глаза.

— Спасибо, — еще раз говорю я. — Я обязательно заеду.

Ирьи нет дома, и я несколько секунд раздумываю, что делать, пока автоответчик говорит свое обычное «к сожалению, сейчас никто не может ответить на ваш звонок, поэтому оставьте сообщение». Это голос Мари-Лу, странно слышать его на другом конце провода, зная, что она сама находится здесь. Я набираю побольше воздуха в легкие и выпаливаю:

— Здравствуйте, это Адам. Я хотел бы узнать, не могли бы вы приехать и забрать Мари-Лу, потому что она хочет домой. У нас все здорово и… да, я надеюсь, вы сможете забрать ее. До свидания… нет, кстати, Мари-Лу передает вам огромный привет… До свидания.

Когда я возвращаюсь домой, дождь наконец заканчивается. Зато дует сильный встречный ветер.

На следующий день в обед приезжает Ирья. Она не на своем «Гольфе» цвета ночного неба, а на желтом «Рено Мегане». Я с трудом узнаю ее. Она выглядит моложе и красивее. Можно сказать, здорово выглядит. На ней красный костюм и черные туфли, в глазах — спокойствие и уверенность.

— Здравствуй, Адам, — говорит она. — Очень приятно снова видеть тебя.

— Спасибо, — отвечаю я. — Мне тоже.

Она обнимает Мари-Лу и долго стоит, склонившись над ней и коляской.

— Хотите перекусить? — спрашиваю я.

— А что, у вас что-то есть?

Я раздумываю несколько секунд.

— Как насчет омлета с креветками?

— С удовольствием.

Пока я готовлю, Ирья ходит по двору рядом с Мари-Лу. В окно я вижу, как Мари-Лу показывает ей разные вещи. Они останавливаются на минутку около Сив и Рут. Выглядывает солнце, я выхожу из дома во двор, насухо вытираю садовую мебель и накрываю на стол. Делаю салат из помидоров и огурцов.

Ирья говорит, что все изумительно вкусно.

— Адам — настоящий повар, — говорит Мари-Лу. — И художник. Он нарисовал мой портрет, но еще не закончил.

— Я помню, у тебя с раннего детства были способности к рисованию, — говорит Ирья.

Я встаю из-за стола и иду в дом. Возвращаюсь назад с портретом Мари-Лу. Я завернул его в газету и обвязал шнуром.

— Теперь все готово, — говорю я. — Я закончил его ночью.

Вскоре мы расстаемся. Я отношу ее вещи в машину. Мари-Лу крепко прижимает к груди свой сверток. Я говорю, что мы можем увидеться в городе. Однако мы оба догадываемся, что, скорее всего, больше не встретимся. И следующим летом тоже. Нам обоим требовалось навести порядок в своей жизни. Теперь это сделано. Больше мы ничего не можем сделать друг для друга.

Мне бы хотелось, чтобы все сложилось иначе. Чтобы у нашего фильма был другой конец. Счастливый, как в настоящих фильмах. Но в жизни не всегда так.

На следующий год Бьёрн продал свой хутор и перебрался в город. Папа узнал от Ирьи, что он купил квартиру в пригороде Стокгольма, и они с Мари-Лу стали налаживать отношения.

На Рождество я получил от нее открытку. Она сообщила мне, что вставила портрет в раму и что он ей очень нравится. Еще она рассказала, что скоро поедет учиться на год за границу, во Францию, и ужасно этому рада.

Ее золотистая визитная карточка висит на стене в моей комнате. Как-то раз я звонил ей, но попал на автоответчик.

Сам я еще не решил, чему посвящу свою жизнь. Все еще сомневаюсь, получится ли из меня настоящий художник. Иногда вспоминаю об отшельнике с Фьюка.

В основном все как обычно. Порой мне жаль, что такого лета больше никогда не будет, как и того, когда Мари-Лу бросилась с дерева.

Я так и не решился спросить ее об этом. Вопрос, так долго мучивший меня, потерял свою важность. Я решил согласиться с папой. Это был несчастный случай.

Жизнь продолжалась. И продолжается по сей день, несмотря ни на что.

Сёдер — полное название Сёдермальм, район в центре Стокгольма. (Здесь и далее примеч. перев.)

Флорбол — похожая на хоккей игра с пластиковым мячом и клюшками, проводится в зале

Большой крохаль — крупная утка с узким удлиненным клювом, обитающая на реках и озерах северной тайги

«Диана» — круизное судно, построенное на верфи в Стокгольме в Швеции в 1931 г. и эксплуатируемое на Гёта-канале по маршруту Гётеборг — Стокгольм — Гётеборг. Судами-близнецами являются «Йуно» и «Вильгельм Там»

Ярусный лов — метод промышленного рыболовства, при котором используются сотни и даже тысячи крючков с наживкой, прикрепленных к длинному тросу («ярусу»). Таким способом чаще всего ловят меч-рыбу, тунца, палтуса и сайду

«Финн» — небольшая гоночная яхта с пластмассовым корпусом.

Йон Бауэр — шведский художник, широко известный своими иллюстрациями к сказкам «Среди эльфов и троллей», ежегодно публиковавшимся в Швеции на Рождество

Кливер — косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к носу парусного судна

Шпринт — длинный шест, прибитый нижним концом под углом к мачте, к другому концу крепится один из верхних углов прямоугольного паруса

Шкот — снасть, служащая для растягивания нижней части паруса

Румпель — составная часть рулевого устройства, служит для поворота пера руля

Левентик (фр. levent) — курс, образующий с направлением ветра угол 0°, т. е. ветер по отношению к кораблю дует практически точно спереди. Поскольку парусное судно идти таким курсом не может, обычно говорят не «курс», а «положение левентик»

Эллинг — помещение для постройки или ремонта судов на берегу

«Ты можешь сказать, что я мечтатель, но я такой не один…» (англ.)

Выбленочный узел — один из основных затягивающихся узлов, фиксирующий трос на поперечную жердь