Сильнодействующее средство

1 Адам

Макс Рудольф в гордом одиночестве сидел у себя в лаборатории на верхнем этаже медицинского факультета Гарвардского университета. Он смотрел на бархатный небосвод и ждал, когда над рекой Чарльз появятся первые лучи солнца.

Он был предупрежден, что образцы крови и лимфоидной ткани высокопоставленного пациента будут доставлены ровно в шесть утра, и решил прийти пораньше, дабы убедиться, что к моменту прибытия курьера в лаборатории не осталось никого из трудоголиков, привыкших работать до глубокой ночи.

Единственным исключением стал его ученик Адам Куперсмит, которого он сам вызвал к пяти часам.

Внешне они производили впечатление довольно странной парочки: невысокий, лысый шестидесятилетний Макс в толстых очках — и рослый, жилистый Адам, с копной темно-каштановых волос и наивным взглядом, выглядевший явно моложе своих двадцати восьми лет.

— Макс, ты меня вытащил из операционной, так что надеюсь, дело действительно срочное?

— Не сомневайся, — подтвердил наставник.

— Ты так загадочно говорил по телефону… Что, черт возьми, происходит? — стал допытываться Адам.

— Мой мальчик, — с серьезным видом ответил Макс, — впервые за свою научную карьеру нам предстоит выйти за рамки этических норм.

Адам был поражен.

— Я не ослышался? Это говоришь ты, который бросается вдогонку за почтальоном, если тот забыл взять деньги за доплатное письмо?

— На карту поставлена жизнь человека, — угрюмо ответил Макс. — Придется кое на что закрыть глаза.

— Раньше ты себе этого не позволял.

— Верно. Но раньше мне не приходилось лечить президента Соединенных Штатов.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне позвонил адмирал Пенроуз из Белого дома и что-то такое бормотал о «высокопоставленном представителе администрации». Просил больше никаких вопросов не задавать.

И Макс пересказал Адаму медицинские показания, переданные ему лечащим врачом президента. И возложенное на них поручение.

— Бог мой, ответственность-то какая!

— Вот именно. Поэтому мне было необходимо с кем-нибудь ее разделить.

— Ждешь, что я скажу спасибо? — улыбнулся Адам.

Разговор прервал шум лифта в дальнем конце коридора. Оба медика молча смотрели, как открывается дверь кабины и оттуда выходит посланник ночи, весь в черной коже. В одной руке курьер держал мотоциклетный шлем, в другой нес коробку размером с сигарную.

— Доктор Рудольф? — вполголоса уточнил он.

— Так точно.

— У вас есть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность?

Макс вынул бумажник и показал курьеру водительские права.

Тот быстрым, цепким взглядом изучил фотографию, вручил посылку и моментально растворился в темноте. Ученик и учитель переглянулись.

— Вроде бы Хэллоуин еще не скоро… — проворчал Макс Рудольф. — Что ж, за работу!

Они медленно прошли по коридору, представлявшему собой своего рода полосу препятствий — с контейнерами сухого льда, центрифугами, баллонами с азотом, гелием и кислородом, громоздящимися вдоль стен без всякой системы, подобно гигантским кеглям.

Войдя в лабораторию, до потолка уставленную клетками с мышами, Адам включил свет. Мышки носились по клеткам взад-вперед, пребывая в счастливом неведении относительно своих уникальных особенностей.

Стоило ввести им человеческую кровь или какие-либо другие ткани, и их иммунная система тут же приобретала черты донорской. Это означало, что реакция их организмов на любое последующее воздействие становилась миниатюрной, но точной копией того, что происходило в аналогичной ситуации в организме донора.

— Итак, Адам, вариантов у нас три. Либо мы его вылечим, либо убьем, либо все останется как есть. Ты что предлагаешь?

— Возьмем четыре группы по шесть мышей. Введем им кровь больного и станем лечить каждую группу с разной интенсивностью. Последней группе, разумеется, будем давать имитацию.

— Но сыра их все равно лишать не станем! — добавил Макс.

Адам усмехнулся.

— Ты всегда проявлял заботу об отверженных.

К половине восьмого, когда стали появляться сотрудники лаборатории, большая часть инъекций уже была сделана. Во избежание ненужных толков ученые передали ящик за номером АС/1068/24 лаборантам, которые обычно занимались этой рутинной процедурой.

Как только появилась свободная минута, Адам позвонил в родильное отделение.

— Можете меня поздравить. Три восемьсот, — с гордостью объявил он.

— Везет же людям… — проворчал профессор.

В лифте Макс Рудольф не смог сдержать зевоту.

— Может, по блинчикам? — предложил он.

— Не подкладывай мне свинью, — возмутился Адам. — Я обещал твоей жене, что буду следить за твоим холестерином.

— Но в данный момент мы преступники от науки, — рассмеялся Макс. — Неужели так трудно позволить разволновавшемуся старику успокоить нервы порцией блинчиков со сметаной?

* * *

Медленно и мучительно прошли две недели. Каждый вечер, ровно в половине двенадцатого, коллеги приходили в лабораторию, чтобы выслушать по телефону очередную накачку от доктора Пенроуза, чей все более напряженный голос выдавал растущие страхи Белого дома. Один раз тирада Пенроуза прозвучала настолько угрожающе, что Адам выхватил у наставника трубку и прорычал:

— Черт бы вас побрал, адмирал! Вы должны довести до сознания своего пациента, что сейчас эти мыши работают его дублерами!

— Он это понимает, — раздраженно ответил Пенроуз.

— Тогда, может, ему следует порадоваться, что мы экспериментируем на них, а не бросились лечить сразу его? — Он выдержал эффектную паузу, после чего объявил: — Вчера, например, все мыши из первой группы сдохли.

— Все? — Голос Пенроуза дрогнул.

— Все. Но это все же лучше, чем если бы это случилось с вашим пациентом, вы не находите?

— Да… Пожалуй, — наконец выдавил адмирал. — А что вы мне посоветуете доложить?

— Правду, — ответил Адам. — И не забудьте подчеркнуть, что у него еще два запасных патрона. Спокойной ночи, адмирал. — Он положил трубку и повернулся к своему учителю: — Ну как, Макс?

— Очень впечатляет, доктор Куперсмит. А теперь давай займемся писаниной.

— Могу это взять на себя. Ты лучше иди домой, к жене, она за тебя беспокоится. А я введу печальную статистику в компьютер.

Профессор кивнул.

Я перекладываю на тебя свою долю рутинной работы, но мне не тягаться с твоей неиссякаемой энергией. А кстати, с чего ты взял, что Лиз обо мне тревожится?

— Такая уж у нее доля, — ответил Адам. — Она мне тысячу раз говорила: «Мой муж беспокоится обо всем человечестве, а я беспокоюсь о своем муже».

Макс улыбнулся, поднял воротник пальто и медленно побрел по коридору.

Адам с грустью смотрел вслед удаляющемуся учителю. Такой маленький, такой беззащитный, подумалось ему. Жаль, нельзя поделиться с ним молодостью.

2 Изабель

ДНЕВНИК ИЗАБЕЛЬ

16 ноября

Меня зовут Изабель да Коста. Мне четыре года, я живу в Калифорнии, в городе Клэрмонт-Меза, с родителями и старшим братом Питером. Год назад мама с папой вдруг обнаружили, что я умею читать. Они очень обрадовались и стали водить меня к разным людям, которые давали мне читать всякие вещи.

Теперь я жалею об этом, потому что Питер больше не хочет со мной играть. Может быть, если я спрячу этот дневник и не стану никому показывать, он снова со мной подружится.

Пока что я больше играю сама с собой, сочиняю всякие истории и думаю. Например, мне не дает покоя одна песенка. В ней поется: «Ты, звезда, свети, свети. Как же мне тебя найти? Дай мне, звездочка, ответ: что такое этот свет?» И ответа не дается.

Папа, а он у меня очень умный, объяснил мне, что звезды — это огромные шары раскаленного газа. Они от нас так далеко, что мы их видим как крошечные огоньки. И хотя свет распространяется в пространстве быстрее всего другого, до нас он идет многие годы.

Я хотела узнать об этом побольше. И папа обещал рассказать мне о Солнечной системе — если я выйду из песочницы и вымою ручки перед ужином.

На ужин был шоколадный пудинг — мой любимый.

Ужасно появиться на свет умственно отсталым, но мало кто представляет, что не менее ужасно родиться вундеркиндом. Изабель да Коста знала это по себе.

В роду ее мамы и папы не было гениев, поэтому они представить себе не могли, что когда-то их дочку назовут «Эйнштейном в юбке». Больше того, ее отец, Реймонд, дважды заваливал защиту докторской степени по физике в университете Сан-Диего. Однако на кафедре оценили его неослабный энтузиазм и предложили ему не преподавательскую, а техническую должность. Теперь он назывался «младшим инженером» и должен был готовить аппаратуру к лекциям и лабораторным занятиям.

Не об этом мечтал Рей, но радовался уже тому, что остался при университетской лаборатории, пусть и в скромном качестве. Он был так увлечен своей работой, что очень скоро сделался незаменим. И наградой ему стала Мюриэл Хэверсток.

В один прекрасный день эта пухленькая, жизнерадостная брюнетка, специализировавшаяся по музыке, обратилась к Реймонду за помощью — она страдала от типичной женской робости перед точными науками.

— Пожалуйста, помогите мне, — обратилась она к рыжеволосому коренастому лаборанту. — Мне этот курс нужен для диплома, а если вы мне не поможете, я в жизни не налажу этот осциллограф.

К тому моменту, как Рей научил ее измерять резонанс в колебательном контуре, он уже был по уши влюблен.

Когда прозвенел звонок, возвещавший окончание занятий, Рей призвал на помощь всю свою храбрость и пригласил девушку на чашку кофе.

— С удовольствием, — ответила она. — Только тебе придется подождать, у меня репетиция в оркестре.

Сердце его забилось.

— Отлично.

— Хорошо. Тогда заходи в аудиторию около половины восьмого, — продолжала девушка. — Может, даже услышишь наши пиликанья.

Реймонд пришел пораньше, сел в заднем ряду и стал смотреть, как Эдмундо Циммер дирижирует Концертом реминор Баха для двух скрипок и оркестра. К его удивлению, Мюриэл как раз была в числе двух солистов. Дуэт был исполнен превосходно.

— Вообще-то я сюда приехала изучать английский, — рассказывала она за ужином. — Но когда попала в оркестр, Эдмундо обратил меня в свою веру. Он такой обаятельный — и нисколько не ожесточился после аварии.

— А что с ним случилось? — полюбопытствовал Реймонд. — Я заметил только, что у него руки какие-то деревянные.

— Он талантливый скрипач — был восходящей звездой в Аргентине, когда попал в аварию. Ударился о приборную панель, и в результате — паралич плечевого пояса. Так что теперь самое большее, что он может делать в музыке, это дирижировать таким собранием дилетантов, как наш оркестр. Я восхищаюсь его мужеством.

Они рассказывали друг другу о себе, и Реймонд признался, что на нем стоит клеймо неудачника и что выше его сегодняшнего положения ему вряд ли удастся подняться. Удивительно, но после этого признания он показался Мюриэл только симпатичнее. Чем-то его отношение к своей профессиональной неудаче напоминало ей стойкость духа Эдмундо Циммера.

Они поженились.

И зажили счастливо.

После окончания университета Мюриэл нашла себе место учителя музыки в школе и до последних сроков беременности продолжала играть в оркестре.

10 июля 1967 года Реймонд да Коста стал счастливым папашей: у него родился сын. Головку младенца покрывал рыжий пушок. Рей дал себе слово, что Питер будет иметь все, чего был лишен в детстве он сам. И перерыл библиотеку в поисках книг по развитию ребенка.

Мюриэл радовалась, что муж проявляет такой интерес к воспитанию сына — ровно до тех пор, пока не заметила обратной стороны этого интереса.

— Реймонд, что это значит? — воскликнула она, случайно наткнувшись на тетрадь мужа, содержащую детальный, день за днем, отчет об интеллектуальном развитии ребенка. Точнее сказать, это была регистрация замеченных папочкой «дефектов».

Реймонд не был расположен к объяснениям.

— Мюриэл, я намерен отвезти Питера на консультацию. Мне кажется, он не в полной мере реализует свои возможности.

— Но ему еще только два года! — возразила она. — Ты что, хочешь, чтобы он в таком возрасте интересовался ядерной физикой?

Ответ мужа поверг Мюриэл в замешательство.

— Нет. Но было бы вполне естественным, если бы он мог выполнять простейшие арифметические действия с помощью вот этих разноцветных кубиков. Откровенно говоря, Мюриэл, боюсь, наш сын далеко не гений.

— И что с того? Он милый, славный мальчик. Или ты думаешь, что, если б ты был профессором физики в Принстоне, я любила бы тебя сильней?

Глядя ей прямо в глаза, Реймонд ответил:

— Да.

Мюриэл решила, что, если у них появится второй ребенок, чрезмерное внимание Реймонда к развитию Питера поневоле ослабнет.

Когда она говорила об этом, муж так обрадовался, что в тот же день явился с работы с красиво упакованным термометром для определения момента овуляции. Судя по тому, с каким необычайным жаром он бросился заниматься сексом, в нем с новой силой вспыхнул энтузиазм экспериментатора.

Почти сразу Мюриэл забеременела.

На протяжении всех девяти месяцев Реймонд был заботлив и нежен. Он не уставал оказывать жене знаки внимания. Прочесывал аптеки в поисках новейших витаминов, ходил с ней на все приемы к врачу, помогал делать гимнастику для беременных, утешал, когда она проявляла признаки беспокойства.

В марте 1972 года Мюриэл безо всяких осложнений родила дочь.

Девочка?!

К такому повороту событий Реймонд не был готов. Почему-то ему казалось, что у него будут рождаться одни сыновья. Не слишком научный подход для человека, близкого к науке.

Зато Мюриэл была на седьмом небе от счастья. Она не сомневалась, что Рей быстро поддастся очарованию их малышки и не станет тешить себя абсурдными надеждами отослать ее в Йельский университет еще в памперсах.

Поначалу интуиция ее как будто не обманула. Реймонд был заботлив и нежен с их ясноглазой дочуркой. Имя девочке дали в честь его матери — Изабель. Мюриэл с удовольствием подолгу читала дочери книжки, а та, словно зачарованная, слушала и, казалось, чувствовала себя в своей стихии.

В первое время Реймонд как будто не замечал того, что, играя со своими сверстниками, чья речь еще сводилась к нечленораздельным звукам, его дочь говорила развернутыми фразами.

Но самое поразительное было впереди.

Убирая остатки с праздничного стола по случаю третьего дня рождения Изабель, оттирая пятна мороженого с ковра и липкие отпечатки детских пальчиков со стены. Мюриэл вдруг услышала звонкий, как колокольчик, голосок.

— «Бабар пробует читать, но не может сосредоточиться, мыслями он сейчас не здесь. Он пытается что-то писать, но снова отвлекается. Он думает о жене и ребенке, который должен появиться на свет. Будет ли он красив и силен? До чего же трудно ждать, пока исполнится твое заветное желание!»

Эту сказку Мюриэл дочери еще не читала. Судя по всему, девочка развернула подарок и решила прочесть книжку самостоятельно.

В первый момент Мюриэл опешила. Она не знала, что предпринять. Ей не хотелось привлекать внимание мужа к столь неординарному событию, но надо было убедиться, что это не игра ее воображения.

Она тихонько вышла из столовой и позвала Реймонда. И вот они оба, остолбенев, стояли в дверях и смотрели, как их хорошенькая дочурка, знакомая с буквами только по «Улице Сезам», без запинки читает текст из новой книжки.

— Как она умудрилась научиться этому незаметно от нас? — удивилась Мюриэл. На этот раз она вполне разделяла ликование мужа.

Реймонд не ответил. Он еще не осознал до конца, что у него такая умная дочь, но уже твердо решил положить все силы на то, чтобы до конца выявить ее возможности.

3 Сэнди

«Тайм»

ЧЕЛОВЕК, ОТКРЫВШИЙ БЕССМЕРТИЕ

Крупнейший прорыв за десятилетие борьбы против рака

Признанный лидер в новой области знаний — генной инженерии, профессор Сэнди Рейвен уже вошел в историю, получив от федеральных властей беспрецедентное разрешение на проведение клинических испытаний, направленных на борьбу с процессом старения организма. Профессору Рейвену едва за сорок, у него впереди годы плодотворной работы, но он уже успел проложить дорогу не только к увеличению продолжительности человеческой жизни, но и к потенциальной победе над смертельными недугами и регенерации тканей организма в случае таких коварных болезней, как мышечная дистрофия и, что еще более актуально, болезнь Альцгеймера.

На счету Рейвена многочисленные научные награды. Он считается реальным претендентом на Нобелевскую премию — если только стокгольмский комитет не сочтет, что ему достаточно тех миллиардов, которые у него уже есть.

Во многих отношениях он напоминает Билла Гейтса — еще одного уникального олигарха-гения, который, будучи отчислен из университета, основал гигант компьютерной индустрии — корпорацию «Майкрософт», а сейчас является одним из богатейших людей планеты.

В жизни Рейвен необычайно эксцентричен. При том, что Калифорнийский технологический институт, где он является профессором микробиологии и директором Центра геронтологии, выделяет ему для исследований шестнадцать тысяч квадратных футов лабораторных площадей на двух этажах корпуса в институтском комплексе, он предпочитает трудиться в здании, построенном им на территории своего поместья недалеко от Санта-Барбары.

Рейвен истово блюдет неприкосновенность своей частной жизни. Территорию его имения, обнесенную высокой оградой, круглосуточно патрулируют охранники. Отчасти такие меры безопасности можно объяснить огромной коммерческой ценностью его исследований, но близкие к ученому источники уверяют, что у Рейвена имеются на то мотивы личного свойства.

Тем не менее в те редкие моменты, когда он все же появляется на людях, Рейвен не производит впечатления нелюдимого затворника. С подкупающей скромностью он рассказывает: «Моя карьера, подобно распространенной теории происхождения Вселенной, началась с Большого взрыва». В одиннадцать лет он предпринял попытку получить водород и кислород методом электролиза воды. «К сожалению, — с застенчивой улыбкой вспоминает Рейвен, — я промахнулся на какую-то молекулу и чуть не поднял на воздух родительскую кухню».

Психологи заметили, что многие самые творческие умы имели детство, лишенное любви, — классическим примером этого служит сэр Исаак Ньютон, брошенный родителями. Рейвен, похоже, также вписывается в эту теорию. Он вспоминает, что всегда позволял себе только одну передышку от занятий наукой — это «сны наяву».

Он был единственным сыном Полин и Сидни Рейвен, которые развелись, когда мальчик учился в специальной школе с научным уклоном. Вскоре после того его мать вышла замуж за богатого ювелира и отказалась от прав на сына.

Сэнди мог бы переехать к отцу, который к тому времени перебрался в Лос-Анджелес, но он был полон решимости закончить учебу. И последующие годы прошли для него в постоянных перемещениях между неприветливыми родственниками.

Выпускная работа юного Сэнди, посвященная переносу генов у мухи-дрозофилы, позволила ему получить именную стипендию для продолжения образования в Массачусетском технологическом институте. Когда он подошел к аспирантуре, наука уже стояла на пороге экспериментов над людьми.

Проведя десять с лишним лет в Массачусетском технологическом, Рейвен имел возможность наблюдать за научными изысканиями профессора Грегори Моргенштерна, обладателя Нобелевской премии 1983 года за исследования в области рака печени, под чьим непосредственным руководством он трудился.

Как раз в этот период Рейвен женился на дочери Моргенштерна, Джуди. У супругов родилась дочь, но брак распался. Свою личную жизнь Рейвен отказывается комментировать наотрез.

В тридцать два года Рейвена пригласили на профессорскую должность в Калифорнийский технологический институт в Пасадене, где он начал подбирать команду для новой области исследований — борьбы со старением. В отличие от конкретных заболеваний, которые можно точно увязать с той или иной хромосомой, процесс старения приходится обуздывать не менее чем со ста различных позиций в человеческом геноме — так именуется совокупность всех генов организма.

Свой первый решающий прорыв Рейвен совершил, когда выявил группу генов, вызывающих вырождение клеток кожи. Проведя серию экспериментов, он сумел обратить этот процесс вспять, по крайней мере на время. Но окончательно нашел себя, когда «обессмертил» некоторые генетические составляющие, связанные с омоложением кожи.

Это открытие Фонтана молодости — журналистское клише, слыша которое ученый каждый раз морщится, — превратило Сэнди Рейвена в некоего фольклорного героя. Пресса разрекламировала его как человека, сделавшего реальностью голливудскую мечту о вечной молодости.

О своем открытии Рейвен поведал миру в сугубо научной публикации в академическом журнале «Экспериментальная геронтология», что не помешало журналистам сразу же «перевести» ее на обыденный язык, — и информационные агентства разнесли по миру весть об «эликсире молодости».

Резонанс получился неслыханный. Университетский коммутатор раскалился от звонков. Письма в лабораторию Рейвена стали приходить буквально мешками. Как ни странно, это испытание подкосило ученого.

«Вместо того чтобы возгордиться, я почувствовал себя виноватым в том, что сделал еще так мало. Ведь это оказались не только женщины, мечтающие забыть о морщинах. Большинство писем приходило от людей, решивших, что я научился излечивать любую патологию тканей. Они умоляли спасти их близких, и в результате у меня возникло ужасное чувство досады и — не поверите — провала».

И все же, несмотря ни на что, Рейвен проложил дорогу к разработке генетического метода лечения многих смертельных заболеваний.

Рейвен по-прежнему не воспринимает себя как героя, сохраняя донкихотскую решимость оставаться в тени. Со свойственной ему самоиронией он насмешливо отзывается о своем новом статусе знаменитости: «Давайте смотреть правде в глаза: у меня ровно столько же обаяния, сколько у непропеченного бублика. Если я достоин красоваться на обложке „Тайм“, то надо признать, что миром начинают заправлять болваны».

Другие известные ученые, коллеги Рейвена по научным изысканиям, высказываются более уважительно.

«Открытие Сэнди следует признать самым важным прорывом в науке последнего десятилетия в борьбе со злокачественными опухолями, — говорит его большой почитатель и бывший тесть, профессор Массачусетского технологического института Грегори Моргенштерн. — На фоне его работ меркнут все мои научные достижения. Он в полной мере заслуживает всех мыслимых почестей и славы — а также денег, которые, я уверен, он в конце концов получит».

— Господи, пап, ты видел конец этой статьи?! — бушевал Сэнди.

— Видел, мой мальчик, — смущенно проворчал старик. — Но согласись, нет ничего удивительного в том, что они порылись в твоем прошлом и вытащили все, что могли, причем из всех, кто тебя когда-либо знал. В конце концов, Моргенштерн лауреат Нобелевской! Откуда им знать его подноготную? Вообще-то, ты сам должен был им рассказать.

— И что? Это помогло бы? А кроме того, мне иногда кажется, что было бы лучше, если бы они кое до чего докопались без посторонней помощи. Но, наверное, даже пресса не всесильна.

— Послушай, все могло быть намного хуже.

— Да? Это как же?

— Взгляни на вещи с другой стороны, мой мальчик. Радуйся, что они не упомянули о Рошель.

— Да уж, — согласился Сэнди. — За это действительно надо благодарить господа.

4 Адам

В начале третьей недели показатели крови во второй группе мышек, которых лечили по стэнфордской методике, внезапно резко улучшились.

Макс с Адамом не спешили делиться этой новостью — положительный результат мог оказаться неустойчивым. Но по прошествии двух суток стало ясно: иммунная система животных справилась с недугом.

Человеческая раковая опухоль оказалась побеждена в организме подопытных мышей, сыгравших роль суррогатных «пациентов».

Теперь у них появилась твердая уверенность в эффективности средства и в отношении самого пациента. Конечно, какой-то элемент сомнения сохранялся, поскольку полного цикла клинических испытаний, предусмотренных процедурами ФДА, этот препарат не проходил.

Зато у них имелось разрешение Белого дома.

Со всем великодушием, какое он всегда проявлял в отношении Адама, Макс Рудольф предоставил ему почетное право лично доставить в Вашингтон полученную сыворотку. Конечно, в вопросах научного знания и опыта Макс был непревзойден, но он счел, что возложение курьерских обязанностей на его лучшего ученика может сыграть психотерапевтическую роль.

От всех других учеников профессора Рудольфа Адама Куперсмита отличала необычайная сострадательность и почти истовое желание исцелять. Одной встречи с ним и сочувственного взгляда серо-зеленых глаз оказывалось достаточно, чтобы немедленно вселить в пациента надежду.

— Но, Макс, — попытался отбиться Адам, — разве нельзя отослать ее с тем же курьером, который привез нам кровь?

— Можно, — проворчал старик. — Только самая лучшая курьерская служба не в состоянии заметить в неиспытанном препарате признаков начинающейся токсической реакции.

— Тогда почему ты не сделаешь это сам?

— Я старый, измученный жизнью человек и не хочу оставлять Лиз одну, — ответил тот. — Скажи правду, ты боишься предстать пред очи власть имущих?

— Если честно — да.

— Ну, так тем более ты должен поехать. Ты быстро убедишься, что они мало чем отличаются от обычных людей. — И с хитрой усмешкой добавил: — А некоторые им даже уступают.

Шагнув навстречу Адаму, сошедшему с трапа самолета в Национальном аэропорту Вашингтона, адмирал не скрывал своего удивления.

Долговязый гарвардский доктор нес в одной руке дорожную сумку, а в другой — нечто похожее на квадратный абажур с ручкой.

— Что это у вас?

— Сюрприз для больного, — застенчиво улыбнулся Адам. — Думаю, вы его тоже оцените.

— Еще какой-нибудь багаж у вас есть?

— Нет, я обычно путешествую налегке.

Пенроуз нагнул голову и проводил коллегу из Бостона к лимузину, дожидающемуся их на летном поле.

Ехали молча. Спустя несколько минут Адам бросил взгляд в окно и вдруг понял, что они находятся за городом: городские огни погасли.

— Послушайте, — смущенно проговорил он, — что происходит? Мы что, едем в Кэмп-Дэвид?

— Нет, — ответил адмирал, — больной находится в Вирджинии. — И после паузы добавил: — И это — не президент.

— Что вы говорите? Кто же еще имеет такую власть, чтобы заполучить три еще не разрешенных к использованию препарата?

— Когда я вам отвечу, доктор Куперсмит, вы поймете, что в нашей стране короля играет свита. И она обладает куда большим могуществом. Наш пациент — Томас Дили Хартнелл.

Адам разинул рот.

— Тот, кого называют Боссом? Бывший посол при дворе Ее Величества? Советник всех президентов, и правых, и левых?

Пенроуз кивнул.

— Человек, которому можно сказать «нет» только с большим риском для себя. Надеюсь, вы простите мне мои уловки, но мне почему-то казалось, что патриотизм доктора Рудольфа простирается не дальше Овального кабинета.

«Как и мой», — с беспокойством подумал Адам. Новость его ошарашила, и по мере того, как лимузин все дальше ехал по узким и темным дорогам, на душе у него делалось все тревожнее. Что, если Пенроуз опять сказал неправду? Вдруг это вообще какой-нибудь «крестный отец»?

Адмирал, по-видимому, прочел его мысли и снова заговорил.

— Позвольте вас заверить, доктор Куперсмит, — серьезным тоном произнес он, — Томас Хартнелл — в высшей степени достойный человек. И немало послужил нашей стране. У вас не должно быть ни малейших угрызений совести.

Через несколько минут они подъехали к внушительным воротам Клифтон-хауса, которые тут же распахнулись перед гостем, явившимся, чтобы спасти жизнь хозяину имения.

Адам молча стоял в спальне и смотрел, как Пенроуз внутримышечно вводит Хартнеллу сыворотку. Затем они вдвоем повернули высокого сановника на спину, и Адам, дождавшись, когда старик устроится поудобнее, жестом иллюзиониста сорвал белый платок с предмета, который принес.

— Вуаля, мистер Хартнелл, — объявил он. — Подарок от лаборатории иммунологии номер 808 и в особенности от ее заведующего, Макса Рудольфа.

— Мышь?

— Да, но не совсем обычная — у нее такой же состав крови, как у вас, и мы подумали, если вы увидите, как шустро она скачет, то поймете, каким вы станете через пару недель.

— Лучше скажите, — повелительно произнес Босс, — когда мне ждать улучшения?

— На этот вопрос, сэр, я не могу вам ответить, — признался Адам. — Вы ведь не мышь.

Дождавшись, когда пациент заснет, Пенроуз отвел гостя в роскошную гостиную. Здесь собрался небольшой кружок особо приближенных к больному лиц. Все с нетерпением ждали новостей. Адмирал не стал мешкать.

— На данный момент мы можем сказать одно: он сейчас мирно спит, — объявил он вместо вступления. — А теперь мой ученый собрат поведает вам о сути той процедуры, которую мы провели.

Он учтиво уступил место Адаму, тот огляделся по сторонам, оценивая состав аудитории, и начал:

— Нет нужды говорить вам, что наши действия похожи на ходьбу по тонкому льду в кромешной тьме. Однако я охотно поделюсь с вами той скудной информацией, которой мы располагаем.

Несмотря на поздний час, Адам испытывал странный прилив энергии. До сих пор он действовал под жутким давлением. Дело было не только в огромном риске с медицинской точки зрения, но и в необычности самих обстоятельств. Эти люди принадлежали к какому-то иному миру. И в их присутствии Адам испытывал робость.

Но теперь сильные мира сего оказались на его территории и, превратившись в любопытных, взволнованных туристов, взирали на него с благоговением, ловя каждое произнесенное им слово. Всякий раз, как речь заходила о генной инженерии, Адама охватывал необычайный энтузиазм.

Кроме того, он был прирожденный педагог, многих подкупала его манера держаться.

Адам посвятил своих слушателей в суть ретровирусной терапии, когда так называемый ретровирус, полученный лабораторным путем, непосредственно доставляется в вышедшие из-под контроля раковые клетки. Его «маскировка» позволит вирусу проникнуть в ядро злокачественной клетки, где магическая сила ДНК превратит врага в друга. Адам сделал паузу и улыбнулся.

— Иными словами, прислужники ада внезапно обратятся в хор мальчиков.

Обводя взором своих высокопоставленных слушателей, Адам с изумлением увидел в их числе высокую красивую блондинку. Ему показалось, что очки в роговой оправе и строгий костюм она носит специально, чтобы ее ослепительная красота не сразу бросалась в глаза.

Однако Антония Нильсон явно была слишком молода, чтобы занимать сколько-нибудь ответственный пост в правительстве. Как вскоре выяснилось, она только недавно закончила юридический факультет Джорджтаунского университета. Но и для жены шестидесятилетнего политика она тоже была молода.

Зато она как нельзя лучше подходила на роль любовницы высокопоставленного чиновника.

Оставался неясным один вопрос: кто этот чиновник?

Во всяком случае, Антония явно была здесь своей и даже удостоилась небольшой конфиденциальной беседы с Пенроузом, который, закончив разговор, шутливо отдал ей честь.

Пока Адам докладывал, она с улыбкой реагировала на его остроты, и ему стало казаться, что он видит ее не в первый раз.

И тут его осенило. Когда он ставил на тумбочку больного клетку с мышкой, ему пришлось передвинуть фотографию в рамке из тисненой кожи — на ней был снят Хартнелл и очаровательная молодая женщина. Теперь Адам сообразил, что это была Антония, только без очков. Он получил ответ на свой вопрос.

В любом другом случае Адам потребовал бы ее для себя в качестве награды. Но развлекаться с подругой Босса — дело куда как рискованное.

Гости стали расходиться, и каждый на прощание целовал Антонию. Все это выглядело как вполне невинные дружеские поцелуи, если не считать объятий министра юстиции. Не будь она женщиной Босса, Адам бы заподозрил ее в связи с главным юристом страны.

Неожиданно Антония взяла инициативу в свои руки.

Они как раз вышли из дома, когда первые розовые лучи только-только начали расцвечивать синий небосвод.

Адама терпеливо дожидался шофер. Казалось, он не спускал глаз с дверей дома — моментально выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу. Но сесть в машину Адам не успел: рядом с ним вдруг возникла Антония и негромким, доверительным тоном сказала:

— Доктор, я знаю, что вы остановились в «Уотергейте». Не возражаете, если я вас подвезу?

Адам улыбнулся. Такого подарка он не ожидал.

— Только при одном условии: вы потом позавтракаете вместе со мной.

— Отлично, — ответила девушка. — Сама и приготовлю. А взамен вы должны обещать мне выдержать допрос с пристрастием, пока мы едем.

— С удовольствием, — ответил Адам. — Если позволите, я только заберу свои вещи и отпущу водителя.

Очень скоро Адам понял, что Антония руководствовалась отнюдь не соображениями романтического порядка. Конечно, она жаждала с ним пообщаться, но не как с мужчиной, а как с медиком.

— Мне никто ничего не говорит, — посетовала она. — Понимаете, даже Бойд до сих пор обращается со мной как с ребенком. Вы не могли бы объяснить мне поподробнее суть вашей методики?

Адам понял, что она не пропустила ни слова из его «популярной лекции» и теперь принялась терзать его вопросами, стараясь как можно глубже вникнуть во все тонкости их методики. Когда Адам закончил свои объяснения, девушка убежденно сказала:

— Понимаете, Адам, он должен жить, вы просто обязаны не дать ему уйти. Скажите честно: какие у него шансы, как вы думаете?

У Адама возникло впечатление, что девушка втайне надеется, что у него есть еще какое-то секретное чудодейственное средство. И он решил повторить свой прогноз, очень уж ему захотелось поддержать ее в такую минуту.

— Мисс Нильсон…

— Пожалуйста, называйте меня Тони.

— Хорошо, Тони. Могу лишь сказать: то, что сделал Макс Рудольф для мистера Хартнелла, дает ему больше шансов, чем при любом другом известном виде лечения.

— Господи, как здорово! — воскликнула девушка. Они остановились на перекрестке, и она сжала Адаму руку. Этот безмолвный жест, однако, был лишен романтической окраски, а означал лишь сердечную благодарность. — Понимаете, он такой замечательный человек! Уж мне ли не знать. За его суровой внешностью скрывается нежное и любящее сердце.

Уже через полчаса они были в ее небольшой, но изысканно обставленной квартирке. Заметную часть интерьера представляли книжные полки с книгами, отражавшими разносторонние интересы хозяйки.

Здесь были труды по истории, жизнеописания великих людей, беллетристика американских и латиноамериканских авторов. Были здесь и кое-какие любопытные издания из области литературной критики, например книга под названием «Дневник жизни общества» о творчестве Гарсиа Маркеса и «Аллегория политической карьеры Ричарда Никсона» — о романе «Моби Дик».

Пока Антония замешивала тесто для блинчиков, Адам вышел, чтобы немного привести себя в порядок. Когда он вернулся, на тарелке уже дымились первые блинчики.

— С маслом или сиропом? — спросила Антония.

— Спасибо, я сам. Выглядит очень аппетитно. Жаль, что Макса с нами нет, это его любимая еда.

— Вы звонили ему?

— Да, перед нашим отъездом из Вирджинии. А теперь, к сожалению, мне надо поскорее добраться до отеля. Всегда есть доля вероятности, что кому-то из наших пациентов стало хуже.

— Странно. Я думала, что все врачи, уезжая куда-то, передают своих пациентов другим.

— Только не настоящие врачи, — возразил Адам.

— А может, вам лучше позвонить в отель и узнать, не было ли для вас сообщений? — предложила Антония, откровенно выдавая свое нежелание так скоро отпускать сто.

— Спасибо, Тони, но я что-то притомился и не прочь отдохнуть. Честно говоря, под пристальным взглядом мистера Хартнелла меня начинает пробирать дрожь. — Он показал на фотографию на столике рядом с диваном. Точно такую же он видел в спальне их высокопоставленного пациента.

— Зато ваш пациент все время на виду, — рассмеялась девушка. — Могу я хотя бы предложить вам чашку кофе?

— С удовольствием.

Она прошла на кухню, и тут зазвонил телефон.

— Ого! — заметил Адам. — Рано же у вас день начинается.

Антония улыбнулась.

— Скорее поздно заканчивается. Возьмите трубку, Адам, а то у меня руки заняты.

Он снял трубку и, выслушав звонившего, спросил:

— Вы уверены, что правильно звоните?

— Кто там? — поинтересовалась девушка.

Прикрыв трубку ладонью, Адам прошептал:

— По-моему, не туда попали. Спрашивают какого-то шкипера.

— А, — небрежно отозвалась девушка и взяла у него трубку, — это я. Мое детское прозвище. Доброе утро, Сесили, — продолжала она, уже в трубку. — Соединяй, пожалуйста. — После паузы она сказала: — Доброе утро, мой дорогой. Тебе уже лучше? Да, я дома, у меня доктор Куперсмит. Надо его беречь, не дай бог, попадет под машину или еще что случится. Сейчас он — наша самая большая драгоценность.

Выслушав ответ, она произнесла:

— Ну конечно, я заметила, что он очень симпатичный. Только тебя должно волновать вовсе не это. Он прекрасно знает свое дело. Я совершенно уверена, что этот препарат подействует.

Внезапно ее тон стал более строгим.

— Нет, это ты меня послушай. Никаких гостей у тебя сегодня не будет, и не мечтай! Как только я приеду, я немедленно конфискую у тебя бутылку. Раз ты намерен жить, я не собираюсь смотреть, как ты доводишь себя до цирроза печени.

Они нежно попрощались, и Тони в веселом настроении положила трубку.

— Думаю, вы догадались, с кем я говорила? — улыбнулась она.

— Да, — ответил Адам, — с Боссом.

— Это он для других — Босс, а для меня — нет. — Она вызывающе усмехнулась.

— Чем же вы так от всех отличаетесь? — В вопросе Адама явно прозвучала ревность.

— Тем, что я его дочь, — пояснила Антония.

Ах, вот как. Стало быть, Хартнелл — ее отец. Это уже кое-что меняет. Впрочем, не следует лукавить с самим собой. Это меняет все.

Только откуда у нее фамилия Нильсон? Но эта тайна легко развеялась по дороге в поместье, куда они возвращались вечером того же дня.

— Мистер Джек Нильсон был моим юношеским увлечением, — объяснила девушка. — Мы вместе учились на юридическом, и, откровенно говоря, на него, по-моему, папино могущество производило куда большее впечатление, чем я. Это был единственный случай, когда мы с Боссом разошлись во мнениях.

— Он что, не одобрял вашего брака?

— Наоборот, он считал, что Джек замечательный, и фактически своими руками толкнул меня ему в объятия. Но — увы. Мой муж оказался таким мерзавцем, что загулял, не дождавшись конца медового месяца.

— Сочувствую, — сказал Адам. — Но только он не просто мерзавец, а еще и дурак!

— Зато, — весело объявила девушка, — мой брак можно считать полезным опытом. Теперь у меня есть иммунитет.

— Против чего?

Не отрывая глаз от дороги, она тихо сказала:

— Против любви.

Званый ужин в поместье в конечном итоге состоялся. Единственное, в чем Босс послушался врачей, — то, что сам он к столу не вышел.

По всем меркам это был прием на высочайшем уровне — под стать самому дому: два сенатора, ведущий обозреватель «Нью-Йорк таймс», госсекретарь США. И министр юстиции. Все, кроме министра, пришли с женщинами. Разговор за столом велся оживленный, хотя, как показалось Адаму, несколько провинциальный. В основном муссировались сплетни о сильных мира сего.

В конце вечера появился доктор Пенроуз. Вдвоем с Адамом они осмотрели пациента, после чего адмирал немедленно отбыл.

Тони задержалась дольше других. Она отозвала Адама в сторонку и сунула ему в руку ключи.

— Возьмите мою машину, — быстро проговорила она. — Потом оставите ее в гараже. У меня есть запасные ключи. Дорогу найдете?

Тот кивнул, не в силах побороть обиду. Его явно отсылали.

— Да, — пробурчал он. — Наверное. А как же вы… — Он осекся. — Впрочем, это не мое дело, да?

— Пожалуй, — шепотом согласилась Антония.

Ладно, утешал себя Адам, все, что было, — не более чем легкий флирт. Или просто игра его воображения. Короче, эта Тони — не для него. И она это откровенно продемонстрировала, удалившись под ручку с министром юстиции.

Однако уже на другой день Тони весьма настойчиво пригласила его на ужин в «Ренессанс».

Адама заинтриговал столь неожиданный интерес к его персоне, но, успев немного разобраться в ее образе жизни, к концу ужина он позволил себе пару циничных замечаний.

— А отец не возражает, когда вы выходите в свет с женатым мужчиной?

— У него нет права голоса, — небрежно отмахнулась она. — После моего разрыва с Джеком отец перестал контролировать мою личную жизнь. И вообще они с… моим приятелем учились вместе в университете. Так с чего бы ему возражать?

При обсуждении такой щекотливой темы она нисколько не тушевалась, но и особенной радости не проявляла — скорее Тони воспринимала свой роман философски, поскольку он явно не имел перспектив в силу семейных обязательств ее кавалера. Вскоре и вовсе оказалось, что несколько свободных вечеров кряду для нее отнюдь не редкость, и в такие дни она охотно приглашала Адама с собой, если выходила куда-нибудь в свет. Несколько раз они ужинали вдвоем.

В три часа ночи позвонил Бойд Пенроуз.

Без всяких предисловий и извинений он доложил:

— Куперсмит, я только что посмотрел анализы Босса. Сдается мне, самое страшное мы преодолели, приятель.

Воодушевленный, Адам позвонил в Бостон и сообщил радостную весть Максу. Не успел он повесить трубку, как телефон снова зазвонил.

— Привет. Бойд мне все рассказал, — взволнованно сказала Тони. — У тебя было занято. С Максом говорил?

— Да, спешил передать ему хорошую новость.

— Я так и поняла. Не хочешь доложить ее мне лично, а не по телефону? Давай устроим небольшой праздник.

— С удовольствием, — согласился Адам.

Тони была в радостном возбуждении. Она бросилась Адаму на шею и расплакалась.

— Адам! Ты это сделал, ты спас моего отца!

Внезапно она начала с жаром целовать его в губы.

Все произошло так неожиданно… и так восхитительно! Адам давно об этом мечтал. Он был рад уже самому знакомству с этой необыкновенной девушкой, но с этого мгновения их отношения перешли совсем в иное измерение.

И он был несказанно счастлив.

На другое утро Тони, обняв его, спросила:

— Ты как-то говорил, что занимался балетом. Довольно необычно для парня. Были какие-то причины?

— Причин было две. Во-первых, у меня мама преподавала музыку в нашей школе, и я пошел танцевать, чтобы сделать ей приятное. Но главное — мне хотелось насолить отцу, который скверно обращался с ней. И я ему насолил: представь себе рабочего-металлурга в Индиане, который вынужден говорить дружкам, что его сынуля танцует в трико, как какой-нибудь гей.

— Странно… У меня твоя мужественность сомнений не вызывает. — Тони улыбнулась. — Могу дать показания под присягой, даже письменные. А что случилось с твоей мамой?

— Она умерла, когда мне было двенадцать лет. Он ее убил.

— Как? Что ты такое говоришь?

— Она пыталась родить второго ребенка и на поздних сроках беременности получила токсемию. — Было заметно, что Адам до сих пор живо переживает. — Понимаешь, он фактически убил ее. Ей становилось все хуже и хуже, а он не позволил врачу вызвать преждевременные роды, не хотел, видишь ли, чтобы ребенок погиб. В конечном итоге погибли оба.

— Кто же тебя потом воспитывал?

— Я сам.

— Так не бывает.

— Бывает. Уж я-то знаю. Звучит невероятно, но я начал заниматься спортом — прыжками в воду.

— Ого! — восхищенно воскликнула Тони. — Кажется, понимаю: тебе хотелось острых ощущений?

— В каком-то смысле. Хоть пару секунд — мысленно — я оставался один во всем мире, к тому же на сто метров выше всех.

— Недаром я сразу почувствовала в тебе родственную душу, — улыбнулась Тони. — Мы оба любим общество самих себя.

За завтраком Тони продолжила допрос:

— А отец знал, что ты занялся таким рискованным видом спорта?

— Да, — сказал Адам и помрачнел. — Как-то он просматривал спортивную страницу в местной газете — единственную, которая его когда-либо интересовала, и вычитал мое имя в списке участников соревнований на первенство штата. Он явился в бассейн в компании двух своих собутыльников. Но они понятия не имели, что такое прыжки в воду, и «болели» совсем невпопад. Я так распсиховался, что нырнул, как кашалот. Сорвал выступление начисто.

По тому, как он это сказал, было ясно, что Адам до сих пор переживает ту свою давнюю неудачу.

— После этого моим самым большим желанием стало поскорее уехать из дома. Тогда единственным шансом для меня могла стать академическая стипендия. В школе баллы у меня были повыше, чем в спорте. Ты когда-нибудь слышала о колледже Шаймера?

— Если честно, то нет.

— Вот-вот. И никто не слышал. Тем не менее это небольшое, вполне передовое учебное заведение под эгидой Чикагского университета. Порядок там такой: сдаешь экзамен по их требованиям — значит, можешь учиться. Своего рода инкубатор для будущих студентов-медиков, которые хотят сэкономить несколько лет учебы. Мне так не терпелось стать врачом, что в летние каникулы я работал санитаром в клинике Майкла Риза. Что давало мне неплохой повод не ездить домой. Свою злость я направил на учебники и в результате каким-то чудом попал в Гарвард на медицинский.

— И твоей мечтой, конечно, было спасение женщин от токсемии, — деликатно предположила Тонн.

— И младенцев, — добавил Адам. — Я чувствовал себя умудренным опытом стариком — мне же было целых девятнадцать лет! К учебе я, может, и был подготовлен, но общаться с людьми умел плохо. Особенно с этими лощеными выпускниками престижных вузов — они о такой вещи, как Шаймер, и понятия не имели! Наверное, поэтому моей стихией стала лаборатория.

— Там ты и познакомился с Максом?

Адам кивнул.

— Я наконец обрел отца, которого мог уважать. Я заканчивал ординатуру по акушерству и гинекологии, когда Макс выбил для меня место исследователя. Он учил меня не только иммунологии — он учил меня жизни. Понимаешь, в первый же раз, как он пригласил меня к себе домой на ужин, я понял, что у него с Лиз те самые отношения, которые делают честь любому браку. Лиз — детский психотерапевт. Творит с подростками и детьми настоящие чудеса. Они взяли надо мной шефство. Лиз даже познакомила меня с поздними квартетами Бетховена.

— Ого! Действительно сложная штука.

— Ага. — Адам усмехнулся. — Особенно если не знаешь ранних.

— А дети у них есть? — спросила Тони.

— Нет. Так уж получилось, что я стал им вместо сына.

— Значит, ты тоже смог для них что-то сделать.

— Надеюсь. Если я когда-нибудь и заслужу называться Человеком, то только благодаря их доброте.

— А дальше? — наседала Тони.

— А дальше — твоя очередь рассказывать о себе, — ответил Адам, рассчитывая вызвать ее на откровения.

Но Тони вдруг вспомнила, что опаздывает на работу и что через пятнадцать минут ей надо быть в Министерстве юстиции. «Вечером договорим», — пообещала она. Адаму ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Впрочем, он подозревал, что Тони будет весь день воздвигать свои душевные баррикады.

Он оказался прав. У него было такое чувство, словно он танцевал на костюмированном балу с девушкой, которая так и ушла домой, не снимая маски. Как ни странно, но, даже зная некоторые интимные моменты жизни Тони, Адам был вынужден признать, что, по сути, ничего о ней не знает. Перед отъездом в Бостон он не удержался и сказал ей на прощанье:

— Что ж, Тони, было очень приятно так и не узнать тебя поближе.

Разумеется, уехал Адам только тогда, когда пришли результаты третьего анализа крови. По словам Пенроуза, о таких анализах можно было только мечтать. Они с Адамом пришли к общему мнению, что теперь уже можно смело говорить о положительном результате.

Хартнелл был на седьмом небе. Проговорив целый час со своим бесценным Шкипером, он вызвал на аудиенцию Адама.

— Выслушайте меня, Куперсмит, и выслушайте внимательно. Я обладаю огромным влиянием, а благодаря вашему шефу буду обладать им еще долго. Я перед ним в долгу. Так вот. Скажите мне, молодой человек, чего бы Макс Рудольф хотел больше всего на свете?

Адам приблизился к старику и едва слышно произнес:

— Эти мышки — лишь одно из многих научных достижений Макса. Думаю, он как никто другой достоин Нобелевской премии.

— Это не проблема, — буркнул Босс.

5 Изабель

В Реймонде да Коста снова взыграли бесы. Отправив сына в школу, а жену на работу, он с удвоенной энергией принялся пестовать гений дочери.

Одним из преимуществ его работы на факультете было отсутствие строгого графика. От него требовалось обязательное присутствие в определенные часы лабораторных занятий, в остальном же Реймонд был волен планировать свое время сам. При желании налаживать аппаратуру для работы профессоров-физиков он мог хоть по ночам. Для того образа жизни, к которому он теперь перешел, подобная свобода казалась неоценимой.

Он принялся без конца проверять способности Изабель, стараясь определить границы ее интеллекта.

Играя с дочерью в кубики на полу, Рей как-то разместил в ряд шесть красных кубиков, а параллельно выставил три белых.

— Изабель, сколько здесь красных кубиков?

Девочка бойко сосчитала:

— Шесть.

— А белых?

— Три.

— А сколько всего?

Малышка на мгновение задумалась, после чего уверенно ответила:

— Девять.

— Дорогая, я тут кое-какие книги прочел, — сообщил Рей жене, когда она пришла с работы. — Так вот, они пишут, что объединение геометрических объектов разных цветов в одну группу под силу только семилетнему ребенку.

Мюриэл улыбнулась.

— Ты уверен, что ты ее не натаскал?

— Не говори глупостей. Сейчас сама увидишь.

Изабель тем временем играла в гостиной. Отец призвал ее к себе, взял лист бумаги для рисования и написал:

6 + 5 =

Девочка взяла у него листок и тут же приписала: 11.

Реймонд торжествующе взглянул на жену.

— Ну что, — с гордостью произнес он, — у нас, кажется, растет Эйнштейн, а?

— Нет, — поправила Мюриэл, — у нас растет Изабель да Коста.

Поначалу оба радовались незаурядным дарованиям дочери. Только временами Мюриэл испытывала угрызения совести при мысли о милом, ласковом, но таком обыкновенном Питере — его теперь отправляли по утрам в школу, как почтовую посылку.

Теперь, когда господь наградил его действительно одаренным ребенком, Реймонд был исполнен решимости всеми силами поощрять дочь к учебе. Он злился, что Изабель приходится на три часа в день отводить в сад, где с нею занимаются безмозглые воспитательницы. Однако, поскольку жена считала, что ребенку для развития требуются игры со сверстниками, Рей скрепя сердце внес изменения в свой рабочий график и теперь в лабораторию ходил по утрам.

Перечитав Пиаже, Реймонд стал мучиться вопросом, когда его дочь будет в состоянии мыслить абстрактными категориями. Он придумал простейший тест.

— Изабель, смотри, я сейчас выберу число, но тебе его не назову. Пусть это будет «икс».

— Хорошо, — радостно ответила девочка.

Он взял листок бумаги и написал:

x + 5 = 12

x = 12 — 5

x = 7

— Тебе понятно, детка?

— Конечно.

— А теперь я напишу другую тайную формулу: x + 7 = 4 + 11. Чему же равен x?

Девочка чуть подумала и с восторгом объявила:

— Восьми.

Реймонд разинул рот. Малышка не просто продемонстрировала абстрактное мышление, но совершила выдающийся скачок в новой для себя системе координат.

С этого судьбоносного момента жизнь в доме да Коста переменилась. Изабель стала чем-то вроде принцессы из сказки, охраняемой огнедышащим драконом. Реймонд изрыгал языки пламени на всякого, кто осмеливался приблизиться к Изабель с невинной мыслью с ней подружиться.

Мюриэл и сама понимала, что дочь талантлива, но твердо решила, что не даст превратить ее в белую ворону. Она всеми силами пыталась создать для гениальной от природы девочки нормальную среду. И из-за этого у нее постоянно происходили стычки с мужем. Например, стоит ли посылать ее в начальную школу.

— Школа только затормозит ее развитие, — твердил Рей. — Тебе не кажется, что это будет несправедливо по отношению к девочке?

Да, по этому поводу Мюриэл разделяла его опасения.

— Реймонд, я не сомневаюсь, что с тобой она может многому научиться быстрее, чем в школе. Но с кем же ей дружить?

— Что ты хочешь этим сказать? — не понял Рей.

— Ей нужно общаться со сверстниками. Если, конечно, ты хочешь, чтобы она выросла нормальной девочкой.

Мюриэл была внутренне готова к вспышке гнева, но этого не случилось.

— Послушай меня, дорогая, — негромко сказал Рей. — Слово «нормальный» вообще не подходит к нашей дочери. У нее беспрецедентные способности. Можешь мне поверить, она с удовольствием со мной занимается. Да у нее просто ненасытная жажда познания! Ей хочется знать все больше и больше.

Мюриэл попробовала разобраться в своих переживаниях. Мужа она любила и не хотела разрушать семью. Если и дальше оспаривать каждое его решение, страдать будут не только они, но и дети. Причем оба.

Решение далось нелегко, но Мюриэл пришла к заключению, что альтернативы нет. Злясь в душе, она сумела сохранить стоическую выдержку, когда Реймонд проинформировал отдел образования, что его дочь больше не будет ходить ни в детский сад, ни в школу и что он сам возьмет на себя обязанности по ее обучению.

В одном Мюриэл была тверда: когда пришло время, она, не обращая внимания на ворчание мужа, записала дочь в среднюю школу.

При одном условии (Рей вечно ставил ей какие-то условия): переступив порог дома, девочка будет немедленно садиться с ним за занятия. И никаких поблажек.

Мюриэл, конечно, гордилась талантами дочери. Но с радостью отмечала, что Изабель вполне способна общаться со сверстниками. Например, она с удовольствием обсуждала с подружками истории о Винни-Пухе и Пятачке. Разница была лишь в том, что Изабель прочла эту книжку сама.

Дважды в неделю к Мюриэл домой приходили ученики — дети, обучающиеся игре на скрипке. Иногда она давала им поиграть на давно заброшенной сыном скрипке-четвертушке.

Как-то раз Мюриэл оставила скрипку на журнальном столике. И пока Рей проверял лабораторные студенческие работы, а сама Мюриэл готовила ужин, инструмент взяла в руки Изабель. Подражая тому, как это делали ученики на занятиях, девочка прижала скрипку к плечу, взяла смычок и провела им по струнам.

Раздался резкий скрип, услышав который Мюриэл сразу же выбежала из кухни. И, замерев в дверях, стала исподволь наблюдать за дочерью.

Изабель сделала еще несколько попыток, и с каждым разом ля под ее смычком звучало все чище. Потом она стала исследовать струну большим пальцем и обнаружила си. Что это было си, она, конечно, не знала, но осталась довольна звуком.

Вскоре ее опыты увенчались ля-диезом.

Больше мать прятаться не смогла. Она вошла в комнату и как можно более небрежно бросила:

— Неплохо получается, девочка. На этих трех нотах ты уже можешь кое-что сыграть. Давай-ка я покажу.

Мюриэл прошла к пианино и подыграла дочери.

Она была в таком восторге, что не утерпела и поделилась своим открытием с мужем. Рей тоже обрадовался, но одновременно встревожился, не станет ли жена соблазнять дочь миром музыки.

— Слушай, это просто фантастика! — пробурчал он. — Ты отдаешь себе отчет, что ей не намного больше лет, чем было Моцарту, когда он стал музицировать на скрипке?

— Знаю, — ответила Мюриэл, уже не радуясь таким сравнениям.

— А тебе известно, что он был еще и математическим гением? Решение за него принял отец — нельзя же было ожидать его от столь юного создания.

— И теперь ты намерен принять решение за Изабель? — спросила она.

— Вот именно.

— А тебе не кажется, что это несколько несправедливо? Если не сказать — самонадеянно? — попыталась отговорить его Мюриэл. — С чего ты так уверен, что Изабель не сможет многого достичь и в…

Муж грохнул кулаком по столу и встал.

— И слышать ничего не желаю! — проревел он. — У девочки талант к науке, может быть, она станет новым Эйнштейном. Да, да, я не побоюсь этого имени.

Мюриэл вспылила:

— А тебе известно, что Эйнштейн превосходно играл на скрипке?

— Да, дорогая, — торжествующим тоном объявил Рей. — Но это было хобби, своего рода отдохновение от данной ему свыше миссии познания Вселенной.

— Я не ослышалась? — Мюриэл с трудом сдерживалась. — Ты хочешь сказать, что всевышний ниспослал нашей дочери миссию исследователя?

— Я ничего не хочу сказать, — огрызнулся Рей. — Я только говорю, что не позволю ставить преграды на пути развития моей дочери. Короче, Мюриэл, дискуссия окончена.

10 августа

В нашем доме живут два человека-невидимки. Мои родители говорят о них так, как если бы они были члены нашей семьи.

Одного зовут Альберт Эйнштейн, его имя — синоним гения (это слово я тоже без конца слышу, и от него мне делается не по себе).

Я нашла его в энциклопедии «Британника». Там написано, что у него были такие необычные теории, что люди отказывались ему верить. Папа попробовал мне их объяснить, но сам признался, что с трудом их понимает.

По я чувствую себя не в своей тарелке, когда он пророчит, что в один прекрасный день я стану делать открытия подобного рода.

И еще. Когда я остаюсь вдвоем с мамой на кухне, она заводит разговор о музыке. Тут всегда возникает второй призрак. Его зовут Вольфганг Амадей Моцарт.

Мама мне рассказала, что в моем возрасте он уже играл в составе скрипичного трио со взрослыми музыкантами (что означает, что я, слава богу, уже поотстала).

Когда папа слышит, как мама говорит о Моцарте, он начинает беситься. А он, наверное, нас подслушивает, потому что однажды, когда мама учила меня играть на скрипке, папа вдруг ворвался в комнату с какой-то старинной книгой, в которой описывалось, как вся мебель в доме Моцарта была усеяна листками с математическими формулами.

К счастью, мама с папой договорились, что я буду заниматься музыкой один час в день, а по выходным, в порядке поощрения, — по два часа.

Питер молча смотрел, как они ссорятся. Потом пришел ко мне в комнату и сказал:

— Какое счастье, что я не такой умный!

К девяти годам Изабель была уже настолько сильна в математике, что Рей счел возможным ввести ее в священный храм, в котором сам исполнял роль смиренного прислужника. Он подарил ей учебник физики для студентов университетов и технических вузов, написанный Ресником и Хэллидеем. По этой книге он когда-то сам учился в колледже.

Изабель немедленно открыла первый параграф.

— Пап, это что-то потрясающее. Жаль, ты мне его раньше не подарил.

В восторге от ее реакции, Рей воспылал желанием тут же самолично ввести дочь в мир физики, но, к несчастью, ему еще предстояло подготовить аппаратуру для опыта профессора Стивенсона, который должен был начаться на другой день. Вообще-то Реймонд терпеть не мог оставлять дела на последний момент, по теперь у него были другие приоритеты. Одним словом, в тот день Рей отправился в университет лишь после одиннадцатичасовых новостей, заправившись приличной дозой крепкого кофе.

Домой он вернулся на рассвете и устало повернул ключ в замке. Из гостиной лились звуки музыки. Свет горел.

«Черт, — подумал он, — они что, хотят разорить меня на счетах за электричество?»

Он в раздражении вошел в дом. Посреди гостиной на полу лежала Изабель с учебником. Повсюду валялись обертки от конфет. Девочка что-то судорожно писала в блокноте.

— Привет, пап, — бойко поздоровалась она. — Как дела в лаборатории?

— Все та же рутина. Скукотища, — ответил он. И добавил: — А ты почему не спишь? Скоро страшный серый волк придет тебя будить в школу.

— Ну и пусть. — Девочка улыбнулась. — Я отлично провела время. Задачки в конце параграфов мне особенно понравились.

Параграфов? Сколько же она прочла? Рей присел рядом с дочерью на подушку и спросил:

— Расскажи, что ты успела узнать.

— Ну, из главы о прямолинейном движении я теперь знаю, что ускорение есть первая производная от скорости.

— И чему эта производная равна?

— Возьмем для примера мячик, который ты бросаешь в воздух, — с жаром ответила девочка. — Под воздействием гравитации его начальная скорость сильно замедляется и в верхней точке траектории достигает нуля. Затем под воздействием силы тяжести он устремляется вниз, все быстрее и быстрее, пока не ударится о землю.

Спору нет, схватывает она на лету, подумал Рей. Память просто фотографическая. Но поняла ли она то, что прочла?

Он осторожно спросил:

— А как получается, что у него все время разная скорость?

— Ну как же, — бойко ответила дочь. — Сначала мяч получает ускорение от броска, и требуется время, чтобы гравитация снизила его скорость до нуля. Короче, ускорение есть степень изменения скорости. Это и есть первая производная, пап. Еще вопросы?

— Нет, — едва слышно промямлил тот. — Больше вопросов нет.

20 апреля

Иногда, когда папа допоздна работает в университете, Питер тихонько стучится ко мне, и мы вместе пробираемся на кухню. Там мы совершаем налет на холодильник, а потом садимся и болтаем о всякой всячине.

Он спрашивает меня, не скучаю ли я по «внешнему миру». Я отшучиваюсь, что вижу этот мир в телескоп, когда мы занимаемся астрономией. Но на самом деле я понимаю, что он имеет в виду.

Питер сказал мне, что летом поедет в спортивный лагерь. Футбольный.

Я знаю, он мечтает попасть в школьную команду. Думаю, родители молодцы, что дают ему возможность совершенствоваться в чем-то, чего я, например, совсем не умею.

Он в таком возбуждении от предстоящей поездки в лагерь, что при каждом удобном случае хватает мяч и бьет по двери нашего гаража. Она у него вместо ворот. Жаль, папа стал замечать царапины и пятна на двери, и в конце концов Питеру здорово досталось.

Вчера мне приснился кошмарный сон. Очень страшный. Я проснулась и больше уже не уснула. Мне снилось, что я забыла таблицу умножения. Я не могла даже сказать, сколько будет дважды два. Во сне папа на меня так рассердился, что выставил из дома с вещами.

Интересно, что бы это могло означать.

6 Адам

После возвращения в Вашингтон Адаму не давал покоя вопрос, стоит ли рассказать Максу о своем последнем разговоре с Хартнеллом. Его наставник и без того уже был огорчен тем обстоятельством, что пациент, которого он принимал за президента Соединенных Штатов и ради которого поступился принципами, на поверку оказался совсем другим человеком. А если Макс узнает, что Босс, пользуясь своим влиянием, собрался помочь ему получить Нобелевскую премию, то, учитывая его щепетильность, это может навсегда дискредитировать в его глазах самую высокую научную награду.

Как бы то ни было, стоило завести разговор о Нобелевской и высказать мнение, что Макс уже давно ее заслужил, — реакция была неизменной: профессор лишь небрежно отмахивался:

— Если мне и суждено ее получить, то лучше уж, чтобы это произошло позднее. Томас Элиот был прав, когда говорил: «Нобелевская — это приглашение на ваши собственные похороны. Ни один нобелевский лауреат не сделал ничего знаменательного после ее получения».

— В таком случае скажи, как мне поступить, если завтра тебе позвонят из Стокгольма, — подыграла ему Лиз, — звать тебя к телефону или нет?

— А тебе известно, — как обычно, ушел от разговора профессор, — о существовании шведского стола, где одной селедки больше двадцати видов? О стейке из копченой оленины я уж и не говорю.

— Тогда надо соглашаться, — высказался Адам. — Хотя бы из гастрономических соображений.

Вопрос был закрыт на этот раз. После непродолжительного молчания Макс, вновь став серьезным, вдруг заявил:

— Да и вообще, меня никогда не выберут — я же на конференции не езжу. Я в эти игры не играю.

Лиз улыбнулась. Она знала, что в таких случаях мужу требовалась ее поддержка.

— Дорогой, поскольку ты не политик, я думаю, Нобелевскому комитету иногда не грех удовольствоваться таким скромным мотивом, как гениальность.

Они продолжали непринужденно беседовать — хотя в доме Рудольфов любой разговор неизменно вертелся вокруг самых серьезных тем. После оживленного обсуждения художественных достоинств возрожденного Сарой Колдуэлл «Орфея» Монтеверди, Лиз принесла еще чаю и небрежно спросила:

— Теперь, когда вы излечили своего загадочного больного, что титаны мысли готовятся исполнить на бис?

— Лиз, — принялся объяснять Макс, — эта лимфосаркома была не совсем в русле наших исследований. У нас просто позаимствовали мышек, чтобы испробовать на них чужие теории. Не забывай, наша лаборатория называется иммунологической, а аутоиммунных заболеваний не счесть, их можно изучать до бесконечности. И конечно, никто не отнимал у нас темы по злокачественной анемии.

— Это я понимаю, — возразила жена. — Ваша лаборатория похожа на цирк, а вы двое всегда оказываетесь в центре арены.

— Не переживай, — с деланым неудовольствием произнес Макс. — Когда мы примем какое-то решение, ты узнаешь о нем первая.

— Мне нужно обсудить с тобой один серьезный проект, — как-то объявил Макс.

— Что-нибудь новенькое? И давно скрываешь?

— Лет десять, наверное. — По каким-то ноткам в голосе учителя Адам догадался, что тот если и преувеличивает, то совсем немного.

Они заперлись в кабинете Макса, отделенном от внешнего мира стеклянными перегородками.

— Для меня это очень трудный разговор, — смущенно начал старик. — Скажи честно, до тебя не доходили слухи о том, почему у нас с Лиз нет детей?

— Меня это совершенно не касается.

— Порядочность отдельных людей не способна остановить распространение сплетен, мой мальчик. Ты хочешь сказать, что никогда не слышал в коридоре шепотка о том, что я отказался от детей, чтобы не отвлекаться от научной работы?

Адам посмотрел наставнику прямо в глаза и убежденно произнес:

— Во-первых, я этого ни разу не слышал. А во-вторых, я в это не верю.

— Что ж, спасибо, — ответил Макс. — На самом деле мы оба очень хотели ребенка. И Лиз беременела не меньше четырнадцати раз.

— Четырнадцати раз?

— В большинстве случаев беременность прерывалась так скоро, что только врач мог бы сказать, что она вообще имела место. И ни один человек в нашем блистательном гинекологическом отделении, похоже, не в состоянии объяснить, в чем тут дело. Поэтому я занялся этим вопросом сам. И вскоре обнаружил, что достаточно большое количество женщин проходят через это мучение по многу раз, прежде чем окончательно капитулируют. Это беда, безмерно омрачающая им жизнь. И одновременно загадка, которую наука еще не разгадала. — Он поднял глаза, лицо его раскраснелось от нахлынувших чувств.

— Макс, вспомни, сколько ночей мы с тобой провели в лаборатории, поверяя друг другу самое сокровенное. Как получилось, что ты ни словом не обмолвился об этих своих переживаниях?

— Просто не хотел грузить тебя проблемой, с которой ни ты, ни я не можем ничего поделать. Но я уже лет десять собираю информацию.

— За моей спиной?

Макс кивнул.

— Я подрабатывал в гинекологической клинике города Марблхед, которая специализируется на привычных выкидышах. — Он похлопал рукой по компьютеру и сказал: — У меня все здесь. Не хватает только твоих мозгов.

— Ладно, шеф. Но что-то мне подсказывает, что раз Бэтман кличет Робина, значит, решение у него уже почти созрело.

— Между прочим, ты угадал, вундеркинд ты эдакий. Я, конечно, дам тебе распечатки, но думаю, ты согласишься с моей базовой гипотезой: эти выкидыши могут быть следствием отторжения женским организмом плода как чужеродного тела — подобно реакции, наблюдавшейся у первых больных с пересаженным сердцем и почками.

Мои опыты на мышах показали, что организм некоторых женщин вырабатывает антитела, токсичные для плода. — Он нагнул голову и пробурчал: — Подозреваю, что моя маленькая Лиз принадлежит к такой породе «мышек».

— Представляю, как вы настрадались, — сочувственно прошептал Адам.

— Не совсем так. Лиз, конечно, мучилась, я же только ждал. — Профессор решительно перешел на деловой тон и объявил: — Ну так что, займемся делом? Твой компьютер уже подключен к моей базе данных, для входа тебе нужен только пароль.

— И какой же он?

— Для этого не надо быть Шерлоком Холмсом. А ну, угадай!

— «Блинчик»?

— У тебя потрясающее научное чутье.

— Благодарю.

— Не благодари, мальчик мой. Я только что взвалил на твои плечи задачу неимоверной тяжести.

— Знаю, — согласился Адам. — Но согласись, есть разница — ставить абстрактный эксперимент или видеть, как твои изыскания помогают конкретному человеку. — И тихо добавил: — Даже если для Лиз будет уже поздно.

Имея и своем распоряжении базу данных, лаборантов и подопытных мышей, Адам относительно легко перенес свои исследования из «головы» Макса в кабинеты иммунологической лаборатории № 808. Кроме того, уже собранная информация давала ему и его сотрудникам ключ к тому, с чего, собственно, следует начать.

От Макса он знал, что некоторый прогресс в смежных областях медицинской науки уже достигнут.

— Мне доподлинно известно, что в Сандосе близка к завершению разработка иммунодепрессанта, благодаря которому пересадка органов станет самым обыденным делом.

— Отлично, — обрадовался Адам. — Нам остается только найти его аналог, который позволит подавить реакцию отторжения при беременности.

— Точно, — улыбнулся Макс. — А потом сразу пойдем обедать.

Адам трудился не покладая рук. Каждую минуту, свободную от приема больных и родовспоможения, он проводил в лаборатории.

Как-то вечером в лаборатории зазвонил телефон, резко прервав тишину, в которой рождались научные открытия.

— Адам, тебя, — сказала микробиолог Синди По. — Женский голос. И очень сексуальный притом.

Адам, с головой погруженный в размышления, не сразу отреагировал на сообщение о том, что ему звонит «сексуальный женский голос», да еще так поздно вечером. С отсутствующим видом он взял телефонную трубку:

— Доктор Куперсмит слушает.

— Привет, доктор, — сказал веселый голос.

— Тони! — обрадовался он. — Рад тебя слышать. Ты почему звонишь так поздно? Что-то случилось?

— Хочешь правду? Я тут вся истомилась. Все жду, когда ты объявишься. Потом чувствую, не дождаться мне этого — стала звонить тебе домой. Никто не подошел, вот я и решила выяснить, где ты пропадаешь — то ли на свидании, то ли за своими пробирками. Девушку себе еще не завел?

— Ну вот, теперь ты знаешь, где я провожу субботние вечера, так что можешь считать, что у меня роман сразу с несколькими пушистыми и хвостатыми существами. А вот у тебя действительно кто-то есть, да?

— Вообще-то, именно это я и хотела с тобой обсудить. Может, приедешь в Вашингтон в следующие выходные?

Он сделал встречное предложение:

— А если наоборот — ты приедешь в Бостон?

— Отлично. Спасибо за приглашение.

Адам положил трубку и широко, радостно улыбнулся.

— Так, так, — заметила Синди. Она была совсем рядом и, несомненно, слышала разговор от первого до последнего слова. — Кажется, лед тронулся.

— То есть?

— Я имею в виду твое подозрительное безразличие к женщинам — по крайней мере к тем, кто работает в этой лаборатории.

— Синди, — добродушно укорил ее Адам, — моя личная жизнь никого не касается.

— Напротив, профессор, это неиссякаемый источник наших сплетен. Мы из года в год выбираем тебя самым симпатичным доктором.

— Синди, прекрати. Возвращайся лучше к своим аминокислотам.

— Слушаюсь, сэр, — по-военному ответила девушка, изобразив нарочитое безразличие. Но не удержалась от последнего замечания: — Мы еще посмотрим, достойна ли она тебя.

Макс Рудольф жил по своим правилам. В числе которых были незапланированные визиты в лабораторию.

На следующий день он зашел туда вечером и застал своего ученика за работой. Неодобрительно оглядев Адама, он спросил:

— Сколько часов ты сегодня спал?

— Несколько.

— Это не ответ для ученого, — с упреком сказал профессор. — А в кино ходил, как обещал?

— Я так увлекся, что пропустил последний сеанс.

Профессор нахмурился.

— Мне не нравится, когда подчиненные меня не слушаются. Даже такой великий ум, как твой, нуждается в подзарядке. Так что давай-ка заканчивай, что ты там делаешь, и поедем съедим что-нибудь достойное в «Ньютоне».

Когда они выехали в стареньком «жуке» Макса на улицу, начали сгущаться сумерки.

После того как старик второй раз подряд не остановился на красный свет, Адам проворчал:

— Будь внимательнее. Ты витаешь где-то далеко отсюда. Лучше бы тебе вообще не садиться за руль.

— Ну, я-то по крайней мере сегодня спал, — ответил Макс с притворным возмущением. — А ты не ворчи, а откинься на спинку кресла и послушай музыку. — Он прибавил звук и принялся подпевать.

Адам действительно несколько расслабился и смягчился. Он на мгновение отвлекся от дороги. Потом он всю жизнь будет жалеть об этом. Они перевалили через вершину холма Хартбрейк и начали спуск, как вдруг прямо перед машиной на дорогу выскочили двое мальчишек на велосипедах.

Макс резко повернул руль, стараясь избежать столкновения. Правое колесо попало на обледенелую обочину, машину занесло, она потеряла управление и на полной скорости врезалась в дерево.

Скрежет сминаемого металла, удар и… мертвая тишина.

Мгновение Адам сидел неподвижно, в глубоком шоке. Затем вдруг осознал, что не слышит дыхания Макса. Он попытался нащупать пульс, в ужасе понимая, что это уже бесполезно, что случилось непоправимое.

«Он умер. Мой друг и учитель — мой отец — умер. И все из-за меня».

Адам издал крик, похожий на вой раненого зверя.

Когда подъехали патрульные машины, Адам все еще бился в рыданиях.

Мальчишки, хоть и потрясенные случившимся, сумели объяснить, как все случилось.

Старший из полицейского наряда торопился покончить с писаниной.

— Вы не знаете его ближайших родственников? — спросил он.

— У него есть жена. Лиз. Они живут в нескольких кварталах отсюда. Я могу дойти пешком.

— Может, вас подвезти?

— Нет, сержант, спасибо. Мне надо собраться с мыслями.

Лиз мужественно встретила трагическое известие. Сказала лишь, что не должна была разрешать мужу садиться за руль.

— Но ведь он такой упрямый! Ты же знаешь!

— Она взяла Адама за руку и горячо сжала ее.

— Приходится привыкать к тому, что такое иногда случается.

«Да, — отрешенно подумал Адам. — Но почему именно с Максом? С этим святым человеком? Это несправедливо!»

Лиз позвонила своей ближайшей подруге, и та с готовностью вызвалась побыть с ней, пока Адам займется организацией похорон. Поскольку речь шла о дорожной аварии, то сначала надо было дождаться результатов вскрытия.

В шесть часов позвонил Эли Касс из пресс-службы университета и спросил о некоторых деталях, необходимых ему для того, чтобы отправить сообщения в «Бостон глоб» и некоторые информационные агентства. Эли был рад, что есть человек, который мог уточнить список ученых наград Макса Рудольфа.

— Декан Холмс говорит, что Нобелевская для него была лишь вопросом времени, — заметил он.

— Да, — машинально ответил Адам. — Его можно назвать ведущим иммунологом мира.

В гостиной сидели Лиз и семейный адвокат Морис Отс.

— Я бы не стал так скоро говорить о завещании Макса, — словно извиняясь, сказал тот, — но дело в том, что он категорически не хотел, чтобы на похоронах звучали какие-нибудь речи. По сути дела, он вообще не хотел никакой панихиды. Во всем остальном завещание очень простое. — Он помолчал, потом, глядя на стоящего в углу высокого доктора с бледным лицом, добавил: — Вам он оставил свои золотые часы на цепочке.

— Сейчас принесу, — предложила Лиз.

— Нет, нет, — остановил Адам, — еще успеется.

— Ну пожалуйста, — попросила Лиз. — Что ж ты, придешь домой с пустыми руками? Не взяв ничего на память о Максе?

И забыв о посторонних, она вдруг упала Адаму на грудь и разрыдалась. Он тоже не смог сдержать слез. Так они и оплакивали вместе свою страшную утрату. Утрату человека, благороднее и чище которого они не знали.

Адам ушел около полуночи, оставив Лиз на попечение подруг и соседей. Дом еще хранил множество следов присутствия Макса: его книги, одежду. Очки, аккуратно лежащие на рабочем столе.

У Адама же был единственный памятный предмет — золотые часы. Тем более трогательный подарок, что в свое время они были подарены Максу его отцом по случаю получения докторской степени по медицине. Теперь они превратились в символическую эстафетную палочку. Адам прижал холодный металлический корпус к щеке.

Зазвонил телефон. Это была Тони.

— Передали в одиннадцати часовых новостях, — сказала она. — С тобой все в порядке?

— Не совсем, — с горечью ответил Адам. — За рулем должен был быть я.

На том конце трубки замолчали. Тони не знала, что сказать. Наконец она спросила:

— Когда похороны?

— Во вторник утром. Никакой панихиды не будет. Он так хотел.

— Мне кажется, что это неправильно, — возразила Тонн. — Какие-то слова должны быть сказаны — хотя бы слова любви. Лиз просто не понимает, но это нужно и ей самой. Нельзя уйти, не сказав ни слова в память о Максе. Можно, я приеду?

— Да ведь ты с ним и знакома-то не была!

— Похороны устраивают для живых, не для мертвых.

— Это я понимаю. Но мне надо будет позаботиться о Лиз.

— Знаю, — мягко ответила она. — Только о тебе тоже кто-то должен позаботиться.

Возникла короткая пауза.

— Спасибо, Тони, — тихо сказал Адам. — Буду тебе очень благодарен, если придешь.

Вокруг свежевырытой могилы собрались человек двадцать. Декан, коллеги с женами, сотрудники лаборатории, студенты. И среди них чуть в стороне стояла только что прилетевшая из Вашингтона Антония Нильсон.

Работники похоронного бюро, привычные к любым, в том числе и к самым необычным проводам умерших, приготовили для участников церемонии цветы, чтобы положить в гроб как последний знак уважения.

Когда у могилы остались только Адам и Лиз, сами собой сорвались с его губ строчки из «Гамлета». Почему-то именно они показались ему сейчас как никогда уместными.

Он человек был в полном смысле слова. Уж мне такого больше не видать!

Адам медленно опустил цветы на гроб.

7 Сэнди

Как ни странно, Сэнди Рейвен без горечи вспоминал свои юношеские годы. Он почти не отдавал себе отчета во взаимной неприязни родителей, и в его памяти детство осталось как время самой чистой любви. Не чьей-нибудь любви к нему, а его тайной страсти к своей однокласснице Рошель Таубман. Он пылал к ней таким чувством, каким, наверное, можно было расплавить алмаз.

В те времена Рошель еще не являлась той лучезарной богиней, которая вскоре украсит обложки журналов «Вог», «Харперз базар» и «Силвер скрин». Тогда она была просто первой красавицей средней школы номер сто шестьдесят один.

Но все же и тогда она была стройна и хороша собой, с высокими скулами, блестящими медными волосами и бездонными глазами. Сэнди же был неуклюжим, приземистым очкариком рыхлого телосложения, с цветом лица, напоминающим овсяную кашу.

Она едва его замечала, если не считать того, что по мере приближения выпускных экзаменов стала обращаться к нему за помощью по математике и естествознанию. Но Сэнди ни капельки не обижался на столь потребительское к себе отношение.

Ему достаточно было и того, что каждое их занятие заканчивалось словами типа: «Сэнди, ты такой замечательный!», или «Век тебя не забуду». Однако, когда экзамены закончились, у Рошель тут же случился провал в памяти, и вплоть до окончания следующего семестра она о нем даже не вспомнила.

Все это время Сэнди страдал от неразделенной любви.

— Мальчик мой, не принимай это близко к сердцу, — пытался приободрить его отец. — Помни: даже если сейчас ей больше нравится капитан футбольной команды, наступит время, когда его чары померкнут. Ты сам не заметишь, как вы, словно в кино, пойдете друг другу навстречу под бурные овации зрителей. Представь себе: на вас устремлены миллионы глаз, а вы бросаетесь в объятия друг другу.

— Ой, пап, — с восторгом воскликнул тогда Сэнди, — как ты красиво придумал! Это ты откуда взял?

— Из фильма, конечно, — усмехнулся отец.

Учебный год еще не закончился, так что Сэнди успел похвастать успехами своего отца в Голливуде. И он недвусмысленно намекнул предмету своей страсти, что его отец занимает отнюдь не последнее место в студии «XX век — Фокс».

Рошель тут же необычайно оживилась и заявила:

— Не знаю, что я буду без тебя делать, Сэнди. Ты же пойдешь на естественное отделение, а я — на театрально-музыкальное. Когда же мы станем видеться?

— Телефон еще никто не отменял, — с ноткой сарказма заметил он. И поспешил галантно добавить: — Когда тебе понадобится помощь в занятиях, не стесняйся, звони.

— Конечно, позвоню, — прощебетала она. — Как-то не было повода говорить об этом, но я должна сказать, мне жаль, что твои родители расходятся.

— Спасибо, — ответил Сэнди. — Наверное, так будет лучше для нас всех.

— Но ты сможешь видеться с отцом?

— Вообще-то, он как раз прислал мне билет на автобус, так что я все лето проведу у него в Голливуде.

— Здорово! Вот бы и мне поехать!

«Да уж, — подумал он, и сердце у него забилось чуть быстрее. — Я бы тоже хотел взять тебя с собой».

— Обязательно пришли мне открытку. — Она одарила его улыбкой соблазнительницы. — Если, конечно, вспомнишь о старых друзьях.

Первая поездка в Калифорнию была незабываема.

Во время обеда Сидни на своем «Шевроле» подрулил к воротам студии на углу Пико и авеню Звезд.

Охранник тут же узнал отца, отдал ему честь и улыбнулся.

— Доброе утро, мистер Рейвен. Что-то вы сегодня позже обычного.

— Да вот, сына ездил встречать.

Охранник помахал им рукой.

— Приветствую вас, молодой человек. Добро пожаловать в город грез.

Сидни медленно направил машину к парковке, давая сыну возможность как следует разглядеть студию. Первые четыреста метров у Сэнди было ощущение, будто они попали в другую эпоху.

Несметные полчища рабочих укладывали рельсы железной дороги, их товарищи рядом возводили фасады старинных домов — это были декорации для фильма «Хелло, Долли».

В студийной столовой, располагавшейся в здании, чей фасад он узнал по «Убийству в Пейтон-Плейс», имелось небольшое возвышение, на котором стоял стол для высшего начальства. В эту категорию отец Сэнди еще не входил. «Шишки» обычно приглашали к своему столу актеров, в данный момент снимающихся в главных ролях. Сегодня это оказался Чак Хестон в костюме астронавта.

На Сэнди, однако, большее впечатление произвел вид общего зала: он выглядел так, будто подвергся нападению полчища горилл — существа в бурых шкурах заполонили всю столовую и как ни в чем не бывало уписывали сандвичи, запивая их кофе.

Отец объяснил, что это массовка из эпопеи под названием «Планета обезьян», в котором «кучка обезьян-переростков гоняется по всему свету за Чаком Хестоном. Это будет что-то необычайное».

Казалось, отца все знают и любят. Поедая своего тунца с рисом, Сидни то и дело отвечал на приветствия всяких приматов, как, впрочем, и других зверей голливудской породы. Сэнди был потрясен.

— В моде мюзиклы, — объявил отец за ужином. И стал рассказывать о том, как «Звуки музыки» неожиданно попали в струю и теперь американцы требуют новых и новых фильмов в том же жанре. — И еще у меня есть идея блокбастера. Помяни мое слово, малыш, это будет настоящий хит.

— Это ты о чем, пап?

— Рабочее название — «Фрэнки». Это будет музыкально-танцевальная версия «Франкенштейна».

— Здорово! Но, кажется, этот сценарий уже много раз снимался?

— Мальчик мой, — объявил отец, — в Голливуде есть поговорка: «Если сюжет достоин фильма, то достоин и римейка». Над моим сценарием уже пятеро корпят.

— Пятеро? Как они в комнате-то умещаются?

Сидни рассмеялся.

— Вижу, ты кино насмотрелся. На самом деле это происходит совсем не так. Каждый работает над своим вариантом. Затем я беру еще одного писателя, с которым мы вместе выбираем лучшие куски из каждого сценария и сводим их воедино. И знаешь, почему успех гарантирован? Потому что это сюжет из числа бессмертных. Люди столетиями мечтали о том, чтобы создать живое из неживого. Так что нам требуется лишь свежий взгляд — почему я и нанял этих пятерых. За бешеные деньги, между прочим.

Немного помолчав, он спросил:

— Может, и у тебя будут какие-нибудь идеи?

— Вообще-то, может, и будут, — ответил Сэнди, гордый возможностью продемонстрировать свою ученость. — Например, можно сделать доктора Франкенштейна ученым-генетиком, создающим своего монстра с помощью ДНК прямо в пробирке.

— Что такое ДНК? — уточнил отец.

— Это одно из новейших открытий. — Сэнди все больше загорался. — В пятьдесят третьем году двое английских ученых, Уотсон и Крик, расшифровали код жизни — генетический материал, из которого мы все сделаны. ДНК — это дезоксирибонуклеиновая кислота. Она несет в себе всю информацию об организме.

— Малыш, ты только не забывай, что в этой великой стране далеко не всякий подросток ходит в твою школу для умников. Боюсь, наше руководство твоей концепции не воспримет.

Сэнди смутился. Дернул же черт вылезть с таким глупым предложением! Что теперь о нем отец подумает? И Сэнди дал себе слово впредь держать свои идеи при себе.

Гостя у отца, Сэнди много общался с ним по душам. Тут-то он и открыл отцу тайну своей страсти к Рошель. Отец пытался изобразить сочувствие, хотя платонической любви в его арсенале завзятого донжуана не числилось.

И Сэнди испытал облегчение, когда разговор зашел о чем-то, понятном им обоим — о планах на будущее. Они несколько раз совершали долгие прогулки по берегу океана в Санта-Монике и делились друг с другом своими самыми дерзновенными мечтами.

Старший Рейвен мечтал о широком экране — о большом кино со звездами первой величины за большие деньги. А больше всего — о том, чтобы в титрах значилось: «Фильм Сидни Рейвена».

Для Сэнди же пределом мечтаний был мир биохимии, тут он хотел бы властвовать безраздельно. Особенно в генетике. Когда он попытался объяснить отцу, какие возможности эта наука может открыть человечеству, тот с нежностью произнес:

— Ну что ж, можно сказать, что в каком-то смысле мы с тобой заняты одним делом. — Он положил руку сыну на плечо. — Ты будешь воссоздавать жизнь в пробирке, я — на широком экране.

Они отлично понимали друг друга.

Тут Сидни, со своей извечной склонностью к чрезмерной патетике, стал мечтать о том времени, когда он получит Оскара, а сын — Нобелевскую премию. И произойти это должно было в один год.

— Пап, у тебя слишком бурное воображение, — засмеялся Сэнди.

— Поэтому я и работаю в кино, сынок.

Никогда еще отец и сын не были так близки, даже в те времена, когда находились вместе триста шестьдесят пять дней в году.

Из первой поездки на Западное побережье Сэнди привез загар и уверенность в себе. Этой уверенности, во всяком случае, ему хватило для того, чтобы опустить в автомат монетку и набрать номер прекрасной мисс Таубмап — просто чтобы поздороваться.

Нельзя сказать, чтобы она с особым восторгом восприняла его звонок — но только до того момента, как он напомнил, где провел каникулы. Тут ее голос разом смягчился, и Рошель предложила встретиться в кафе «Шрафтс».

Войдя в заведение, Сэнди внимательно осмотрелся, но Рошель нигде не было. Потом он увидел ее в кабинке рядом с музыкальным автоматом — красавица уже заняла место и поджидала его.

Рошель помахала рукой, Сэнди поспешил к ней.

— Прости меня, Рошель, — бросился он извиняться, — я тебя сразу не узнал. Ты мне не сказала, что ты теперь блондинка. И что ты… — Он осекся, чуть растерянно глядя на ее лицо.

Она закончила за него:

— Я сделала это еще весной, во время пасхальных каникул. Что скажешь? По-моему, мне попался не врач, а кудесник. — Она покрутила перед ним головой. — Как тебе мой новый нос?

Сэнди искренне опечалился. Ему показалось, что прежняя Рошель была намного симпатичнее.

Он вдруг с огорчением подумал, что никогда больше не увидит того милого лица. Операция превратила ее из одухотворенной мадонны в куклу Барби.

— Да, действительно, — послушно поддакнул он, — потрясающе.

— Конечно, поначалу я сопротивлялась, — рассказывала девушка. — Но мой агент убедил меня в том, что без классического профиля в кино мне ничего не светит. А теперь расскажи мне о Голливуде. Все-все!

Сэнди сделал знак официанту, а Рошель завела разговор, которого устыдился бы и сам Нарцисс.

— Лето выдалось на удивление удачным. Не поверишь, мне дали столько ролей! Сначала были два спектакля по современным пьесам, а потом даже «Ромео и Джульетта». И ко мне за кулисами подходил сам Джо Папп. Знаешь такого продюсера?

— Слушай, это же замечательно! — пролепетал Сэнди, чувствуя себя никчемным и совершенно потерянным. С Рошель Таубман они теперь играют в разных лигах. Он все лето был зрителем, а она играла на сцене.

— Ну давай же, — попросила она, — выкладывай поскорей свои новости. Что сейчас снимает твой отец?

Он рассказал ей про студию, про обезьян. И про «Фрэнки».

— Судя по всему, — подытожил он, — это будет небывалый успех.

— Звучит потрясающе, — подхватила Рошель. — А на главную женскую роль актрису уже взяли?

— Насколько мне известно, там нет крупной женской роли.

— Как это? — удивилась она. — Но я сама читала, что это будет мюзикл. Там непременно должна быть героиня. Да… — Она махнула рукой. — Что мне-то волноваться? Наверняка возьмут Джулию Андерс.

— Если хочешь, я спрошу у отца, — великодушно предложил Сэнди.

— Ну, я не хотела бы тебя утруждать, но… — Рошель, разумеется, тут же с жаром ухватилась за подвернувшуюся возможность. — Самое большее, о чем я могла бы тебя попросить, — это кинопробы. А там пусть твой отец решает.

А затем, словно устыдившись своего энтузиазма, тихо пробормотала:

— Прости, мне не следовало использовать дружеские отношения.

— Нет, нет, что ты, — поспешил возразить Сэнди. — Для чего же тогда друзья? Сегодня же позвоню папе.

— Знаешь, Сэнди, ты замечательный парень, — радостно проговорила Рошель. — Как с отцом поговоришь — перезвони мне, хорошо? В любое время. Буду ждать!

Впервые со дня их знакомства в детском саду Сэнди Рейвен твердо знал, что сегодня Рошель Таубман будет действительно с нетерпением ждать его звонка.

То, что поведал Сидни, можно было отнести к разряду горько-сладкого известия. Сладкого для Рошель и горького для него самого.

Как выяснилось, студия пустилась в экономию, и у руководства возникли сомнения относительно целесообразности запуска нового мюзикла, хотя сама идея «Фрэнки» была всем по душе.

В то же время, поскольку Сид работал еще над тремя проектами, он не сомневался, что сможет устроить для Рошель прослушивание для поступления в актерскую школу «Фокс». Это было не столько учебное Заведение, сколько коллекция самых красивых актеров и актрис, потенциальных героев-любовников и донжуанов, из которых здесь лепили звезд.

Сид пообещал, что, когда студия в очередной раз приедет отбирать людей в Нью-Йорк, пассию сына непременно прослушают.

Рошель была преисполнена благодарности.

— Сэнди! — закричала она в трубку. — Как жаль, что ты не здесь! Я бы тебя обняла и расцеловала.

«Ради такого дела могу и подгрести», — подумал он. Но вслух ничего не сказал.

Сид Рейвен слово сдержал. Зимой, когда студийные вербовщики рыскали по Восточному побережью в поисках будущих звезд, Рошель не просто прослушали, но еще и сняли кинопробы. Было решено, что, хотя Рошель немножко плосковата «на верхнем этаже» (это был конфиденциальный комментарий), она оставляет впечатление не просто красотки, но даже довольно убедительной актрисы. Но и одной внешностью она заслуживает поступления в школу-студию. С испытательным сроком на три года.

Рошель спешно собиралась в Калифорнию, и у нее почему-то не нашлось времени для Сэнди. Но, находясь в самолете, когда надо было убить пять часов полета, отделявших ее от края чудес, она все же черкнула записочку на листке казенной бумаги: «Никогда не забуду того, что ты для меня сделал».

Однако, сойдя с трапа в аэропорту Лос-Анджелеса, Рошель позабыла опустить письмо в ящик.

8 Адам

Объявили рейс Тони.

— Адам, — как заклинание, повторяла она, — если хочешь, я с удовольствием останусь.

— Тони, все в порядке, — сказал он, желая сохранить свою эмоциональную независимость. — Я справлюсь.

Но, едва сев в машину, Адам тут же затосковал. Он вдруг понял, что не в силах ехать домой. Мало того, что квартира хранила воспоминания о Максе, теперь в ней недоставало еще и Тони.

И он направился в единственное место, где мог рассчитывать на понимание и, главное, поговорить о Максе Рудольфе.

Интуиция его не подвела. Большинство сотрудников собрались в лаборатории, движимые желанием почтить память своего руководителя. К моменту появления Адама разговор уже велся, насколько было возможно, в юмористическом ключе: все вспоминали «старые добрые времена» и чудачества босса.

Кое-кто перебрал с выпивкой, в том числе и биохимик Роб Вайнер, который вдруг пробормотал:

— Я хорошо знаю Макса, и можете мне поверить: где бы он ни был, он будет продолжать свои нежданные воскресные визиты.

Потом до Адама донесся разговор, который лучше ему было бы не слышать.

— Руководство наверняка возложат на Куперсмита, — предположила Синди По. — Старик бы выбрал его.

— Какая ты наивная! — возразила Кларисса Прайс, ветеран лаборатории, которую все называли «мышиной мамой». — В Гарварде влияние того или иного ученого заканчивается с его смертью. Руководителя лабораторией будет назначать совет университета. И откровенно говоря, у Адама для руководящей работы маловато опыта и научных публикаций.

— А я тебе говорю, он это заслужил! — твердила молодая женщина.

— Послушай меня, дорогуша, ты, может, хорошо разбираешься в своей микробиологии, зато в высоких политических материях ничего не смыслишь. Я бы сказала, главное, что работает против Адама, — именно его близость к Максу. Не говоря уже о конкуренции со стороны множества ученых старшего поколения.

Ровно в полночь телефон в лаборатории зазвонил.

— Я тебе еще не надоела? — сказала Тони небрежным тоном.

— Нет, что ты. И вообще, я должен перед тобой извиниться. Даже сейчас, в разгар поминок — а это именно то, что у нас тут происходит, с выпивкой и прочими атрибутами, — мне не хватает не только Макса, но и тебя.

— Спасибо. Я знаю, тебе нелегко это говорить. Если для тебя это что-нибудь значит, я хотела бы, чтоб ты знал: я чуть не выпрыгнула из самолета, когда он стал выруливать на взлетную полосу.

— Между прочим, Лиз ты очень понравилась.

— О… — Тони не скрывала своего удовлетворения. — Передавай ей от меня привет.

Тяжелее всего было вечером. Почему-то в эти часы Адам как никогда остро ощущал невосполнимость утраты. В особенности после того, как по прошествии положенного траура задерживаться на работе во внеурочные часы стали лишь самые одержимые.

Без могучего ума и дружбы Макса Рудольфа, согревавших его холодными зимними вечерами, бостонские морозы сделались невыносимыми. Единственным спасением оставалась работа, и Адам с головой ушел в последний и самый важный проект своего учителя.

Теперь Адам тоже загорелся этой мечтой — и твердо решил завершить исследования, чтобы в конце концов получить возможность взойти на кафедру Нобелевского комитета и объявить: «Эта награда целиком принадлежит Максу Рудольфу».

Но, несмотря на то что он был постоянно загружен работой и очень уставал, боль утраты никак его не отпускала.

Когда университет переманил на пост Макса Рудольфа Иена Каванага из Оксфорда, коллектив, конечно, всецело поддержал назначение и быстро вернулся к работе.

Лиз советовала ни с кем не ссориться — «не повредит даже легкая лесть», говорила она, — однако Адам сохранял с новым руководством дистанцию. Ему было тяжело входить в застекленный кабинет, где некогда безраздельно царил Макс Рудольф, а теперь воцарился этот англичанин.

Пожалуй, от сотрудника такого ранга, как Адам, Каванаг ожидал более почтительного к себе отношения. Всей лаборатории моментально стало ясно, что Адам был выделен особо. Если других работников новый шеф называл по именам, то фаворита своего предшественника — всегда только по фамилии.

Раз в неделю, а иногда и чаще, Адам вез Лиз в ресторан — вопреки ее отказам под тем предлогом, что у него, дескать, есть и более интересные занятия. Лиз это неизменно трогало. Польщенная, она прилагала все усилия к тому, чтобы заменить молодому человеку наставника, которого он всегда имел в лице ее мужа.

— Сходи с ним пообедать. Играй по правилам. Каванаг — ученый первой величины, он быстро разглядит твои способности. Но ты должен помочь ему тебя получше узнать.

— Боюсь, с этим я уже опоздал, — подавленно произнес Адам. — Не далее как сегодня утром он преподнес мне сюрприз: в силу «финансовых затруднений» он намерен урезать мой бюджет на следующий год. А заодно и мою зарплату. Вдвое.

Лиз возмутилась:

— Ну, тогда извини. Я, кажется, его переоценила. Урезать самый дорогой Максу проект! Он только показал этим мелочность своей натуры. И что это за бездарное вранье — «финансовые затруднения»! Одна из причин, по которой он получил это место, — как раз его умение выбивать гранты, не говоря уже о его связях в биохимической промышленности. Скорее всего, Адам, он тебя побаивается. Но ты, главное, не позволяй ему одержать над собой верх и ни в коем случае не пиши заявления об уходе. А чтобы не класть зубы на полку, возьми дополнительную нагрузку в клинике. — Лиз решительным жестом похлопала Адама по руке. — Обещай, что не сдашься.

— Нет, Лиз, не сдамся, — с жаром ответил тот. — Я должен проявить упорство ради Макса.

— Нет, мой мальчик, — возразила Лиз. — Не ради Макса, а ради себя.

Адам решил до конца биться за ту территорию, которая пока еще принадлежала ему в бывшей лаборатории Макса Рудольфа. Чтобы восполнить потерю в заработке, он нанялся на должность старшего ординатора в гинекологическом отделении стационара.

Это означало, что старшие врачи могли переложить всю рутину на ординаторов и быть спокойны — в случае любого осложнения Адам всегда вовремя вмешается.

А поскольку по должности от Адама требовалось лишь быть в досягаемости, то он имел возможность больше времени проводить в лаборатории, откуда до любой палаты было рукой подать. И всякий раз, как научные изыскания начинали казаться ему бесплодными и вгоняли в уныние, он находил утешение во врачебной работе.

Адама всегда приводило в восторг появление на свет хнычущих, раскрасневшихся младенцев — ведь этим крохам предстояло навсегда изменить жизнь своих родителей.

А может быть, изменить мир.

Однако этот аспект своей работы он едва ли мог обсуждать с Лиз. Его не покидало чувство, что смерть Макса лишь усугубила горечь в душе Лиз, вызванную бездетностью. Но с течением времени вдова стала понемногу свыкаться с утратой. И тем отчетливее видела, что Адам со своей потерей еще не смирился.

— Адам, поверь мне. Макс бы не обрадовался, если бы увидел, как ты превращаешься в отшельника. Ты еще совсем молодой. Тебе надо думать о своих детях, а не только о чужих.

Адам пожал плечами.

— Дай мне немного времени, Лиз, — уклончиво ответил он. — Пока что Каванаг всеми силами старается осложнить мне жизнь.

— А кстати, как у тебя дела с той миловидной девушкой из Вашингтона?

Адам развел руками.

— Что тут можно сказать? Она там, я здесь. Все решает география.

— Почему бы тебе не перевезти ее сюда?

Адаму не хотелось вдаваться в подробности непростого социального положения Тони. Но он поддался на уговоры Лиз и, во всяком случае, не стал противиться собственным желаниям. В тот же вечер он позвонил в Вашингтон и навязался в гости на выходные. Тони не скрывала своей радости.

Она встречала его в аэропорту. Что-то в ней изменилось. Стала спокойнее?

Из аэропорта они ехали в ее машине. Хотя они мимолетно поцеловались еще в аэропорту, теперь оба почему-то испытывали неловкость. Наконец Тони произнесла:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты хочешь, но никак не можешь мне сказать — что ты рад меня видеть.

— Откуда такая уверенность? — спросил Адам.

— Люди редко улыбаются, если чему-то не рады.

Адам снял пиджак, повязал фартук и стал помогать Тони готовить салат. Они молча трудились вместе, как коллеги по лаборатории.

— Что-то ты сегодня такой разговорчивый? — заметила она с иронией.

— Я ведь ученый, — стал оправдываться Адам, стряхивая воду с салатных листьев. — Сначала должен проанализировать полученные данные.

— И к какому же выводу ты приходишь, доктор?

Адам повернулся к ней и дал выход досаде, которую почувствовал с первых минут их встречи.

— Тони, мне очень не по себе, — откровенно признался он. — Все слишком непросто. С одной стороны, ты даешь мне понять, что я тебе небезразличен. С другой стороны, мы с тобой оба знаем, что у тебя есть определенные обязательства.

— Да, Адам. Перед моей фирмой. То есть Министерством юстиции. Ты-то уж должен это понять!

— Точнее — перед твоим начальством.

Тони не на шутку разозлилась.

— Если не возражаешь, я хотела бы заметить, что сама — начальство. Можешь мне не верить, но у меня в подчинении двое младших юристов и два секретаря. Как я провожу свободное время, тебя не касается. Я же тебя не спрашиваю о твоих романах в Бостоне.

— Могу тебя заверить, Тони, у меня нет романов с замужними женщинами, — огрызнулся он.

— Тебе повезло, Адам. — Она ядовито рассмеялась. — Ты живешь в городе, где соотношение между мужчинами и женщинами получше, чем один к пяти. Позволь заметить, что эта деревня — не только столица нашего государства, но и большой политический гарем.

Она помолчала, после чего спросила:

— Ты что же, специально летел из Бостона, чтобы ссориться? У меня такое впечатление, будто ты из кожи вон лезешь, стараясь подавить свои чувства ко мне.

— Угадала, — признался Адам. — На медицинском языке это называется реакцией отторжения.

Внезапно она нежно положила руку ему на затылок и прошептала:

— Адам, у меня с ним все кончено. После того как я вернулась от тебя домой, я с ним порвала. Я собиралась тебе сказать, но не на похоронах же! Я открыла для себя разницу между тем, когда мужчина тебя хочет и когда ты ему нужна. Надеюсь, ты не сочтешь меня самонадеянной, если я скажу, что, по-моему, я кое-что изменила в твоей жизни.

— Да, изменила. И продолжаешь менять. Жаль только, что ты мне этого раньше не сказала.

— Ну, во-первых, я сказала как раз вовремя. Ну, как теперь настроение? Изменилось хоть чуть-чуть?

— Я бы сказал, изменилось кардинально.

Те выходные стали своего рода прологом к серьезным отношениям. Тони наконец увидела в нем близкого человека, которому можно было открыть и сердце, и душу.

Ее детство было полной противоположностью детству Адама. Если Адам стремился подняться выше отца и ради этого карабкался на вышку для ныряния, то она, напротив, с ранних лет взирала на мир с высоченного пьедестала, куда водрузил ее отец.

С матерью Тони отец развелся и после этого еще дважды был женат. От этих браков у него было два сына, ни один из которых не мог сравниться с Тони жизненной энергией.

Где-то в среднем управляющем звене «Бэнк оф Америка» имелся даже Томас Хартнелл Второй. Этот «второй» сильно разочаровал своего отца и тезку, предпочтя тихую жизнь менеджера бурному круговороту жизни политического истеблишмента. А юный Нортон Хартнелл оказался еще более склонен к уединению — он преподавал английский некоренным американцам в небольшом техасском поселке.

Так и вышло, что Тони — или Шкипер, как по давнишней флотской привычке называл ее отец, — была его любимым «сыном».

Адам понял, что ее пристрастие к зрелым мужчинам логически вытекало из глубокой привязанности к отцу.

Зная, с чем и с кем ему предстоит соперничать, Адам нашел в себе мужество поведать подруге о своих тревогах.

— Послушай, Тони. Никто лучше меня не знает, как ты близка с отцом. Думаешь, эти отношения не помешают твоей личной жизни?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Давай не будем забегать вперед.

— Понимаешь, — улыбнулся Адам, — я просто пытался мыслить в категориях будущего. Или, по-твоему, это чересчур обременительно?

— Честно говоря, — ответила девушка, — я вообще себе не представляю, что такое счастливая семейная жизнь.

— Я тоже. Вот и еще одно сходство между нами. Что, если нам летом поехать в свадебное путешествие? Снять домик на Кейп-Код… Если понравится, можно будет потом пожениться.

— Что-то новенькое, — просияла Тони.

— Ну, ты же знаешь, — улыбнулся Адам, — я обожаю эксперименты.

9 Изабель

16 марта

На днях я нашла у папы старый учебник латыни. Для меня будто новый мир открылся.

Я обнаружила корни такого количества английских слов! Это было страшно увлекательно.

Я боялась, что папа меня заругает, когда узнает, что я потратила часть драгоценного времени на что-то, помимо точных наук. И очень удивилась, когда он сказал, что у меня потрясающая интуиция. И что этот так называемый «мертвый» язык — не только хорошая гимнастика для ума, но что если я его выучу, то смогу запросто обсуждать «химические темы» и такие слова, как «карбонат» или «ферментация», будут мне понятны без перевода.

В первый pas папа обрадовался, что я заинтересовалась чем-то, помимо наших занятий. Наверное, как раз потому, что это оказалась латынь, которая служит основой терминологии многих естественных наук.

Хорошая новость — Питера только что приняли в университетскую футбольную команду. Я так рада!

Изабель только-только исполнилось одиннадцать, когда она сдала экзамены за курс средней школы, что теоретически давало ей возможность поступать в колледж — конечно, при условии, что она успешно преодолеет единый экзамен — так называемый «тест академических способностей».

Дождливым воскресным утром в октябре 1983 года Рей с Мюриэл (которая еще силилась удержать за собой хотя бы небольшую роль в духовном развитии дочери) отвезли Изабель в ближайшую среднюю школу. Вместе с учащимися выпускного класса — на пять, а то и шесть лет старше ее — девочка писала ответы на вопросы единого экзамена, по которым вузы потом станут судить об уровне ее гуманитарных и математических способностей. Затем был обеденный перерыв, во время которого Рей подкреплял силы дочери шоколадными пирожными. После этого Изабель сдала еще три дополнительных экзамена — по физике, математике и латинскому языку.

На первом листе экзаменационной работы она указала название учебных заведений, куда хотела бы ее переслать — Калифорнийский университет в Сан-Диего и Беркли.

Второй вуз в этом коротком списке был упомянут по предложению Рея — просто чтобы посмотреть, как результаты Изабель будут восприняты в лучшем университете штата. Разумеется, речь не шла о том, чтобы отсылать дочь учиться в другой город в столь юном возрасте.

Изабель освободилась только вечером, но вышла из школы бодрая, как будто день еще только начался.

Ее оптимизм оказался обоснованным — когда пришли результаты тестов, выяснилось, что Изабель набрала ровно 1600 баллов по двум основным экзаменам и показала такие высокие знания по дополнительным предметам, что оба университета выразили готовность зачислить ее сразу на старшие курсы. Хотя об этом она мечтала меньше всего.

И все же ни одна здравомыслящая и уважающая себя приемная комиссия не могла проигнорировать такой немаловажный факт, как возраст абитуриентки. Ректоры обоих университетов прислали родителям Изабель письмо с предложением повременить с поступлением годик-другой — к примеру, поучить пока какой-нибудь иностранный язык.

Рея это не смутило, и он вызвался отвезти дочь в Беркли на машине на собеседование.

— Ты же говорил, что в Беркли посылаешь документы просто наудачу? А теперь тащишь ее туда? Не слишком ли ты увлекся? — позволила себе возразить Мюриэл. — Зачем ехать в такую даль, если Изабель не собирается туда поступать?

Но одного только взгляда на мужа оказалось достаточным, чтобы разгадать его тайный замысел. Мюриэл набрала в грудь побольше воздуха и твердым голосом заявила:

— Нет, Рей. Считай, что это последняя капля. Мы не едем ни в какой Беркли.

Ответ мужа ее потряс.

— Разве я говорил, что поедем мы?

— Господи, — взорвалась Мюриэл, — да ты рехнулся! Неужели ты думаешь, что хоть один суд в этом штате присудит тебе опеку над двенадцатилетней девочкой?

Рей сохранял олимпийское спокойствие.

— Кто говорит об опеке? Мы с тобой не собираемся разводиться. Мы просто поступаем так, как будет лучше для нашей дочери.

— И ты считаешь, что оторвать девочку от матери в такой ответственный период ее жизни будет лучше для нее?

— С точки зрения интеллекта — да.

— Тебя только это волнует, да? — разбушевалась Мюриэл. — Что ж, я больше не намерена наблюдать, как ты калечишь нашу дочь. Я пойду в суд и добьюсь запрета.

Рей улыбнулся. В этой улыбке можно было безошибочно угадать жестокость.

— Никуда ты не пойдешь. Ты ведь прекрасно понимаешь, что она никогда не будет счастлива, если ты разлучишь ее со мной. Твои действия будут иметь обратный эффект. Так что, Мюриэл, подумай об этом хорошенько.

Помолчав, он добавил:

— А пока я отвезу Изабель в Сан-Франциско.

У председателя приемной комиссии университета Беркли имелись не только восторженные рекомендательные письма о юной абитуриентке, но и пара конфиденциальных посланий, которые вызвали у него определенную тревогу. Первое письмо было от председателя экзаменационной комиссии школы, в которой Изабель сдавала единые испытания. Этот преподаватель лично проводил с девочкой устный экзамен. Второе письмо пришло от матери Изабель. В обоих случаях, в весьма похожих выражениях, речь шла о «противоестественно близких отношениях между девочкой и отцом».

Эти тревожные опасения подтвердились, едва декан Кендалл открыл дверь и пригласил девочку войти. Он опешил: отец следовал за ней по пятам. Оказавшись в щекотливом положении, профессор подчеркнуто холодным тоном произнес:

— Мистер да Коста, если не возражаете, я бы хотел побеседовать с вашей дочерью наедине.

— Но ведь… — начал Реймонд, но до него тут же дошла нелепость ситуации.

— Прошу меня извинить, — спокойно оборвал его декан, — но, если она достаточно взрослая, чтобы поступать в колледж, полагаю, ей будет тем более под силу побеседовать со мной без вашей помощи.

— Ну да, конечно, — пробормотал Реймонд, испытывая неловкость. — Вы совершенно нравы. — Он повернулся к дочери: — Я буду ждать в коридоре, дорогая.

Оставшись с девочкой наедине, декан Кендалл проявил верх деликатности. Одаренность ребенка не вызывала сомнений, но так же ясно было и наличие некоторых серьезных проблем. Ни словом не упоминая об отце, декан как бы между делом спросил:

— Изабель, если мы тебя примем учиться, ты сможешь жить в общежитии с другими девушками? Многим из них будет вдвое больше лет, чем тебе. Что ты на это скажешь?

— Нет, — жизнерадостно ответила та. — Я буду жить с папой.

— Да, да, конечно, — согласился декан. — На первых порах это было бы разумно. Но ты не считаешь, что это… как бы тебе объяснить? Что это отразилось бы на твоей личной жизни?

Девочка лучезарно улыбнулась.

— Ну что вы! К тому же мне еще рано думать о личной жизни.

Попрощавшись с папой и дочерью, декан испытал противоречивые чувства. «Слишком мала. Совсем еще ребенок. Личность еще не сформирована. На самом деле ей бы поучиться в подготовительной школе, пока не повзрослеет. Но черт побери, если ее не возьмем мы, то наверняка перехватит Гарвард!»

Раздираемый чувствами вины и жадности, декан скрепя сердце составил письмо, уведомляющее Изабель да Коста о приеме в университет. Ей предлагалось место на первом курсе физического факультета.

Соблюдая видимость объективности, Рей позволил высказаться и жене. Мюриэл с трудом сдерживала возмущение.

— Рей, я тебя ненавижу за то, что ты сделал с дочерью. И со мной. Но ты прав, в суд я не пойду. По одной простой причине: в отличие от тебя мне не безразлично, кем она в конечном счете вырастет. И в отличие от тебя я хочу, чтобы она стала взрослым — и счастливым! — человеком. Я не хочу, чтобы она пала жертвой родительской тяжбы.

Рей слушал молча, рассчитывая, что, выпустив пар, Мюриэл поостынет. Тактика себя оправдала, и в конечном счете Мюриэл ничего не оставалось, как капитулировать.

— Забирай ее, если это так необходимо, но хотя бы не вычеркивай меня из ее жизни.

Муж быстро согласился на ее условия перемирия — которое правильнее было бы назвать безоговорочной капитуляцией. Не показывая своего триумфа, он тихо произнес:

— Клянусь тебе, этого хочет сама Изабель. Можешь ее спросить. В Беркли один из самых сильных физфаков в мире. Все каникулы мы будем проводить дома, обещаю тебе. — Помолчав, он спросил: — Ну что, договорились?

— Да, — тяжело вздохнула Мюриэл. — Только семьи у нас больше нет.

Едва отъехав от дома, Изабель забеспокоилась:

— Папа, ты мою скрипку взял?

Отец сурово повернулся к ней:

— Вообще-то, я…

— Тогда вернемся.

— Дорогая, я это сделал намеренно. Ты теперь студентка, и на развлечения у тебя времени не будет.

— Но ты же знаешь, я так люблю играть…

Рей не ответил.

— Папа, я знаю, ты считаешь, что скрипка как-то привязывает меня к дому. Но клянусь тебе, она нужна мне сама по себе!

— Конечно, конечно, — поспешно согласился отец. — Извини, это я виноват. Я попрошу, чтобы нам ее прислали.

— Или мама привезет, когда приедет в гости.

С угрюмым видом Реймонд ответил:

— Да, да… Конечно.

Это прозвучало не слишком убедительно.

24 августа

В начале нашего путешествия я чувствовала возбуждение и радость, как чувствовал бы на моем месте каждый человек, отправляющийся в дальние края. Но чем ближе мы подъезжали к Беркли, тем страшнее мне становилось.

Одно дело — выполнять вузовские задания под руководством собственного отца. И совсем другое — насколько я могу себе представить — сидеть в аудитории со студентами, которые вдвое тебя старше и, возможно, вдвое умней. Папа всеми силами старался меня успокоить, и мы даже детально изучили с ним университетский каталог (он вел машину, а я читала вслух) — чтобы убедиться, что мы выбрали нужные учебные курсы.

Если не считать «Введения в мировую литературу», на котором я сама настояла — хотя папа грозился все равно меня от него освободить, — все остальные предметы были из категории продвинутых. Мы выбрали пять разделов физики — квантовую механику, электромагнетизм, оптику, теорию элементарных частиц и физику твердого тела.

Кроме того, мы будем много заниматься прикладной математикой — там есть такие курсы, как «Вычислительные системы» и «Программные комплексы».

Мне кажется, благодаря разговору на научные темы мы худо-бедно справились с нахлынувшими переживаниями.

И все равно, оказавшись в Беркли, я почувствовала себя на грани паники. А когда мы добрались до симпатичной квартирки, которую папа для нас снял на Пьемонт-авеню, я чуть не расплакалась оттого, что надо было столько книг затащить на третий этаж.

Хорошо еще, что внизу оказались трое студентов атлетического вида. Они все были в спортивных джемперах с отрезанными рукавами — наверное, специально, чтобы бицепсами похвастаться. Они-то и помогли нам затащить вещи наверх.

Папа хотел дать парням на чай, но они сделали вид, что засмущались. Они, видите ли, предпочли бы, чтоб мы с ними выпили пивка!

Отец обещал, что в другой раз сделаем это обязательно. Но когда ребята ушли, он мне шепнул: «Нужны они нам! Лучше не создавать прецедент».

Насколько я знаю, двенадцатилетних студентов, кроме меня, на курсе нет, так что вряд ли мне удастся найти себе подходящих друзей.

Мы распаковали вещи. Начали, конечно, с книг. Потом отец вышел на улицу, купил огромную пиццу, и мы поели в последний раз перед тем, что папа назвал пугающим термином — «начало новой главы» в моей жизни.

Я долго ворочалась в постели, никак не могла уснуть.

Странно, но меня не пугала перспектива учебы как таковой. Я боялась общения с людьми. Тем более что папа не предупредил меня, какой сюрприз меня ждет наутро.

Потом я наконец поняла причину своей бессонницы. Она никак не была связана с тем, что должно было случиться на другой день.

Я вылезла из-под одеяла, нашла свой рюкзак и достала своего лучшего друга.

Стоило мне положить рядом с собой мишку, как я тут же уснула.

10 Адам

У Адама и Тони оказалось множество товарищей по уединению. Летом Кейп-Код полон отдыхающих, которых можно поделить на две почти равных категории — представителей бостонского и вашингтонского истеблишмента.

Оба крайне редко брали выходные и отгулы, так что у них накопилось столько отпусков, что истратить их полностью было бы затруднительно. И все же, поскольку, по ироничному выражению Тони, август в Вашингтоне — мертвый сезон (если только не случается какой-нибудь «Уотергейт»), она со спокойной душой уехала отдыхать, оставив дверь кабинета на замке. Кроме того, Тони с недоумением осознала, что на данный момент не работа занимает самое важное место в ее жизни.

Оба удивлялись тому, насколько легко они влились в окружение друг друга.

— Тут дело вот в чем, — рассуждал вслух Адам. — Я общаюсь с теми, кто ищет магическую пулю, а твое окружение разрабатывает управляемые ракеты. Так что мы, можно сказать, сошлись на почве вооружений.

Однако они сумели так распорядиться своим временем, чтобы как можно чаще оставаться вдвоем. Будь то утренняя пробежка по берегу или вечерний костер — они наслаждались обществом друг друга. А физическая близость с каждым разом доставляла им все большее удовольствие.

На август выпадало тридцатилетие Антонии. Ее пожелания по поводу празднования оказались на удивление незамысловатыми: обед на открытом воздухе в ресторане курортного отеля «Си-Спрей» в Чатеме.

Адама ее выбор сперва озадачил. Но ровно до того момента, как он увидел, где именно она заказала столик. Рядом с гигантским бассейном.

Глядя ему прямо в глаза, Тони нежно произнесла:

— Перед тем, как мы приступим к пиршеству, я хочу получить полагающийся мне подарок.

Проследив за ее взглядом, устремленным на вышку для прыжков, Адам понял, чего от него ждут.

— Плавки, надеюсь, при тебе? — спросила Тони.

— Да. Точнее — на мне.

Она улыбнулась.

— Отлично. А теперь продемонстрируй мне былую доблесть Адама Куперсмита. Кажется, этот мальчик умел летать?

— Перестань, Тони, столько лет прошло…

— Это будет принято во внимание высоким жюри, — радостно возвестила она. — Ну давай же, прыгни для меня разок.

Адам двинулся в раздевалку, быстро разделся, сделал пару наклонов, чтобы размять мышцы, и, волнуясь, направился к вышке.

Он шагал по лестнице, утешая себя тем, что это все-таки не спортивная вышка, а вдвое ниже. Поднявшись на мостик, Адам занял стойку, а внизу все вдруг разом смолкли: при виде его мускулатуры и уверенной позы все предвкушали предстоящее зрелище. Адам сделал глубокий вдох, шагнул вперед, оттолкнулся и мастерски «ласточкой» вошел в воду.

Он вынырнул, отыскал глазами Тони и покричал:

— Довольна?

— Ни в коем случае, — улыбнулась она. — Я не успокоюсь, пока не увижу хотя бы одно сальто.

— Хочешь, чтобы я шею себе сломал? — заныл Адам.

— Нет, — покачала головой Тони. — Хочу убедиться, что ты мне не зря хвалился.

Он рассмеялся, подплыл к краю бассейна и одним ловким движением вскочил на бортик.

Когда Адам вновь появился на вышке, даже официанты замерли и задрали головы вверх. По его жилам побежал адреналин, сердце бешено забилось. Адам быстро шагнул к краю мостика, высоко подпрыгнул, поджал ноги, перекувырнулся через голову и чисто вошел в воду.

На сей раз наградой ему были общие аплодисменты.

Гордый собой, Адам повернулся к Тони, ожидая похвалы. Та с восторгом хлопала в ладоши.

— Еще! — прокричала она, как юная поклонница на рок-концерте.

— Нет, — помотал головой Адам. — Теперь твоя очередь.

— Ладно, — уступила она. — Давай обедать.

Возвращаясь вечером в свое бунгало, Тони снова заговорила о том, что произошло днем.

— Знаешь, — сказала она, — на вышке ты совсем другой человек. Когда ты летишь к воде, ты такой красивый… Даже не знаю, с чем сравнить.

Когда они обустроили свое бунгало, Лиз приняла их приглашение погостить, благо в саду имелся и небольшой гостевой домик.

Обстоятельства, при которых две женщины встретились во второй раз, разительно отличались от их первого знакомства. На похоронах Макса Тони держалась в сторонке и всячески выражала свое сочувствие. Сейчас же она отчетливо уловила силу привязанности между Адамом и Лиз, и в ней проснулось инстинктивное чувство соперничества.

Демонстрируя, как того требовали приличия, интерес к детскому психоанализу, Тони в то же время не считала нужным особенно скромничать относительно своей работы в министерстве.

Она в открытую говорила о влиянии, которое ей пришлось пустить в ход, когда она направила судебных исполнителей для охраны директора одной клиники во Флориде, который по просьбе беременных женщин делал им аборты.

В этой связи у них с Адамом состоялся единственный неприятный разговор за все время, что они были вместе.

— Жаль, что ты недолюбливаешь Лиз, — заметил он по возможности беспечным тоном.

— С чего ты взял?

— Считай, что это мое предположение, — ответил он. — Ну, скажи, при всех твоих заслугах, так ли уж обязательно было хвастаться тем, что ты отстаивала чье-то право на аборт, перед женщиной, страдающей бесплодием?

— Перестань, Адам, — рассердилась Тони. — Извини, если я, как ты говоришь, «хвасталась». Но ведь Лиз живет в реальном мире, в котором большинство женщин могут иметь детей и рожают их. Ты же не можешь всю жизнь ограждать ее от разговоров, травмирующих ее психику.

— Ладно, не нужно только седлать моего любимого конька и говорить о деторождении. Просто впредь постарайся быть тактичнее, хорошо?

Тони уже научилась распознавать момент и, когда требуется, могла сменить пластинку.

— Вот в чем твоя неотразимость: в тебе непостижимым образом сочетаются трепетность натуры и мужская сексуальность.

Устоять перед столь явной лестью он не смог. И мгновенно переключился на гораздо более волнующие мысли.

Остаток месяца пролетел со скоростью оборотов центрифуги, которая в данном случае разгоняла частицы душевной энергии.

В последние курортные выходные наступила кульминация.

Как-то само собой вышло, что сразу после утренней прогулки они занялись укладкой чемоданов. Сборы происходили в той самой спальне, где они провели весь этот счастливый месяц. Теперь же между ними словно происходила беззвучная, но жаркая дискуссия.

Неожиданно Адам пробурчал:

— Не хочу, чтобы это кончалось.

Тони подняла на него взгляд, исполненный боли от предстоящей разлуки.

— Я тоже, — тихо сказала она.

После неловкой паузы Адам закончил:

— Тони, это не должно вот так закончиться.

— Мы будем в каком-то часе лёта друг от друга, — напомнила она, отлично понимая, что это слабое утешение.

— Нет, — не унимался Адам, — этого мало. Мы должны быть вместе.

Он был прав. Именно в этом и заключалось самое главное.

Тони посмотрела на него и спросила:

— Думаешь, ты смог бы жить в Вашингтоне? В Институте здравоохранения возможностей не меньше, чем в Гарварде.

— А может, лучше тебе перебраться? В Бостоне полно знаменитых адвокатских контор.

— Адам, для меня Вашингтон — совершенно особенное место. Я не могу объяснить словами, что такое динамика политической власти. Я еще в самом начале карьеры — и не только в правительстве. С января я начинаю вести еженедельный семинар по конституционному праву в Джорджтауне, это для меня большая честь.

— Перестань, Тони, — ласково произнес он. — В стране полно знаменитых юридических школ, и Гарвардская по праву считается самой прославленной.

Она уронила голову и едва слышно проговорила:

— Черт, я знала, что этим все кончится. Я только не знала, что будет так больно. У меня просто сердце рвется на части.

Адам в тот же миг заключил ее в объятия.

— Пожалуйста, Тони, — взмолился он. — Я люблю тебя. Ты мне нужна. Обещай, что хотя бы подумаешь.

— А ты думал, почему я весь месяц так мучилась?

— Послушай, давай не будем спешить.

Она опять опустила голову.

— Не могу.

Адам опешил.

— Ты хочешь сказать, что готова расстаться со мной ради карьеры?

Тони подняла на него сияющие глаза.

— Да!

— Что — да? — спросил он, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.

— Да, Адам, я тебя люблю и хочу стать твоей женой. И если для этого надо переехать в Бостон, что ж, я согласна.

Адам вновь воспрянул духом. Он был вне себя от счастья. Но его тут же стали одолевать сомнения и угрызения совести, ведь из-за него Тони придется идти на большую жертву.

Они поцеловались и упали на постель. И предались такой страсти, что Тони опоздала на прямой рейс до Вашингтона. Иными словами, теперь им оставалось только ехать на машине в аэропорт Логан в Бостоне. В этом были и свои преимущества: они еще два часа будут вместе!

Это было похоже на извержение вулкана.

— Нет, Куперсмит, ни в коем случае. Сначала реки повернут вспять! — проревел Томас Хартнелл, для убедительности грохнув кулаком по столу. — Ты ни при каких обстоятельствах не затащишь мою дочь в эту глухомань. И городом-то назвать язык не повернется.

— Папа, ради бога, успокойся.

— Так, Шкипер, ты исчезни, я с ним сам разберусь.

— Нет уж! Речь идет о моем будущем. Точнее — о том, как вы собираетесь меня делить между собой.

Тони осталась смотреть, как воюют два самых дорогих ей человека. Дело зашло так далеко, что в какой-то момент ей показалось, что сейчас в ход пойдут кулаки.

— Мистер Хартнелл, вы меня выслушаете или нет, в конце концов? — не выдержал Адам.

— Могу вас огорчить, доктор Куперсмит, ничего интересного вы мне сообщить не сможете. И хочу вас опередить: я признаю, что обязан вам жизнью, но дочерью я вам никак не обязан! Она для меня дороже жизни.

— Сэр, я же не в Тимбукту ее увожу.

— Если вы готовы выслушать мое мнение, то любая географическая точка за пределами Вашингтона является неприемлемой. Адам, как вы не поймете: мне достаточно снять эту трубку — и через десять секунд вы получите место в Институте здравоохранения и зарплату вдвое выше нынешней. Сдался вам этот Гарвард!

— Мне очень трудно это объяснить, — негромко сказал Адам. — Считайте, что мое объяснение заключено в одном имени: Макс Рудольф.

— Но он уже умер! Вы можете все его проекты продолжить здесь. А заодно и его жену сюда перевезти. Тащите уж все скопом.

После небольшой заминки Адам признался:

— Я понимаю, вы сочтете меня безумцем, но это для меня не одно и то же. Когда я вхожу в его лабораторию, он как будто еще там. И когда я со своего места заглядываю в его застекленный кабинет, я словно вижу его за столом. А если я спрашиваю у него совета, он нет-нет да и ответит.

Тони пришла в восхищение от бесстрашия, которое Адам проявил перед всесокрушающей тактикой ее могущественного отца. Никто и никогда не говорил с Боссом таким независимым тоном.

— Какой же вы упрямец, — проворчал Хартнелл.

И все же, при всей храбрости, Адам не нашел в себе сил открыть свои сокровенные мотивы, которые заключались как раз в том, чтобы вырвать Тони из-под влияния отца. Ему казалось, что Босс ее подавляет.

Наконец Тони сама разрубила гордиев узел.

— Пап, если тебе интересно мое мнение, то я намерена быть там, где будет Адам. То есть — в Бостоне.

— А твоя карьера? Забыла? Готова пустить ее псу под хвост ради этого лабораторного червя?

— А ты попробуй взглянуть на это моими глазами, — парировала она. — Карьера-то у меня была, а вот настоящего мужчины, такого, чтоб как за каменной стеной, — никогда. А это куда важней.

— Шкипер, доверься мне. Ты увлекающаяся натура. Ты уже имела опыт…

Адам вскинулся:

— Это совсем не то!

Хартнелл гневно повернулся к нему:

— А тебя, мальчишка, я уже достаточно терпел! Даю тебе тридцать секунд развернуться кругом и покинуть мой дом.

— Нет, папа, — перебила Тонн. — Нам понадобится не менее часа.

— Что?! — не на шутку распалился старик.

Дочь кивнула и тихо сказала:

— Мне надо стожить вещи. Потому что я еду вместе с ним.

Через два месяца Тони и Адам обвенчались в церкви Святого Иоанна на Лафайетт-сквер — так называемой «президентской» церкви, как раз напротив Белого дома. Среди приглашенных был и хозяин Овального кабинета — несомненно, в знак уважения к человеку, который в немалой степени привел его на вершину власти.

Вручая единственную дочь жениху, могущественный Томас Хартнелл выдавил из себя улыбку.

А министр юстиции произнес тост за свадебным столом.

11 Адам

Доктор Адам Куперсмит с супругой сняли квартиру на последнем этаже престижного дома на Бикон-хилл. И Тони засела за подготовку к приемному экзамену в адвокатскую коллегию Массачусетса.

Оба были страстно увлечены карьерой и друг другом. Потом они станут вспоминать этот период как самое счастливое время своей жизни вдвоем.

Освободившись с работы часов в одиннадцать, они вливались в толпу таких же яппи, которые заполняли рестораны и бары на Чарльз-стрит, превращая весь район в одну гигантскую вечеринку.

Когда Тони отправилась на поиски работы, недостатка в адвокатских конторах, жаждущих причислить к своему штату бывшего помощника министра юстиции (а Тони получила повышение в должности как раз перед увольнением), не ощущалось. С точки зрения зарплаты, не говоря уже о престижности, заманчивее всех оказалась фирма «Девейн и Остеррайх».

Адам меж тем добился заметных успехов в работе, которая была начата его учителем. Новый руководитель наконец-то нашел время изучить его отчет о работе по теме идиопатических привычных выкидышей.

Каванаг был не глуп, особенно когда дело касалось реальной ценности научного проекта. Он быстро уловил в проводимых Адамом исследованиях огромный потенциал, как научный, так и практический.

И великодушным жестом восстановил в его штате две должности докторов-исследователей, которых до этого самолично ликвидировал.

Кроме того, он без конца напоминал о том, что в возглавляемой им с недавних пор лаборатории установлен новый порядок научных публикаций.

— Макс любил держаться в тени, — с многозначительной улыбкой растолковывал он. — Я же предпочитаю свет. И поскольку я возглавляю лабораторию, то хотел бы, чтобы мое имя в списке авторов стояло первым.

С точки зрения этики его требование было вопиющим, однако в научном мире, к сожалению, такая практика была далеко не редкостью. Адам изо всех сил старался не лезть на рожон и подчиняться новым «правилам», убеждая себя, что это производственная необходимость. Он должен закончить то, что начал еще вместе с Максом. Едва ли англичанин присвоит себе и публикацию, к которой вообще не имел никакого отношения. Увы, амбиции этого гражданина были гораздо выше его моральных принципов.

— Правило есть правило, старина. Давай-ка сразу все сделаем как надо. Конечно, фамилию Макса надо будет обвести в рамку — ну, как это делается, когда человек уже умер.

И статья пошла в международный журнал «Проблемы репродукции» как результат изначального совместного труда английского и американского ученых, которые и знакомы-то друг с другом не были. Неужели Каванаг в самом деле думал, что медицинское сообщество отнесется к этому так называемому соавторству с доверием и уважением?

Адам решил не высовываться и продолжал свои эксперименты. Тони тем временем с успехом осуществила то, что сама назвала «двойной игрой». Практически одновременно она получила приглашение из коллегии адвокатов штата и положительный результат теста на беременность.

Вдохновленный перспективой отцовства, Адам работал с удвоенной энергией. Его будто подхлестывало подсознательное научное соперничество. За последующие месяцы он повторил все эксперименты Макса Рудольфа, отмеченные в его толстом лабораторном журнале, применив кортикостероиды для подавления эмбриотоксической реакции в организме ожидающих потомства белых мышей.

После немалых душевных мук — вызванных необходимостью сопоставить побочные действия стероидов и их вероятную эффективность, — он скрепя сердце приступил к лечению женщин, чьи анализы показывали, что они смогут иметь детей только в случае, если удастся каким-то образом подавить опасные токсины.

Насколько возможно, он старался ограничить свое присутствие на работе — будь то лаборатория или клиника — дневными часами, чтобы не обделять Тони своим вниманием и заботой.

Ее стремление во всем быть лучшей и независимой касалось и беременности. Усилием воли Тони заставляла себя ничего не менять в распорядке дня и работе, невзирая на утреннюю тошноту. Она ни разу не позвонила Адаму в лабораторию, чтобы паническим тоном сообщить о спазмах матки — она сама прочла всю необходимую литературу и знала, что так называемые сокращения Брэкстона — Хикса — не что иное, как ложные схватки.

На тридцать девятой неделе беременности у Тонн начались роды. Она в точности исполняла все требования акушерок и в нужный момент «раздышавшись», благополучно произвела на свет трехкилограммовую Хедер Элизабет Куперсмит.

Наверное, в истории американской адвокатуры Тони была первой, кто оформил отпуск по уходу за младенцем. И тут же обратилась за услугами няни, дабы немедленно вернуться к работе.

Лиз, воспринявшая свою роль крестной со всей серьезностью, не стала скрывать недоумения по этому поводу.

— Я знаю, так теперь модно делать. Но маму малышке никто не заменит, тем более в таком возрасте, — дипломатично заметила она.

Тони постаралась ответить как можно более вежливо:

— А если мама должна работать?

— Ну, если должна, тогда конечно, — согласилась Лиз.

— Вот и хорошо, — с нажимом произнесла Тони. — Это как раз мой случай.

Вечером Тони пожаловалась Адаму на вмешательство Лиз, которое казалось ей слишком назойливым.

— В следующий раз, когда будешь говорить с этой женщиной по душам, объясни ей, пожалуйста, что я согласилась на ее роль крестной нашего ребенка, но не на роль моей свекрови.

— Она же старается как лучше, — слабо возражал Адам.

— Охотно верю, — признала Тони. — Но не могу же я компенсировать ей бездетность.

В обеденный перерыв, когда вся лаборатория усаживалась за принесенные из дома сандвичи и кофе, Адам решил поделиться с коллегами своей радостью. Огласив вслух компьютерную распечатку, он торжественно возвестил:

— Мы побили собственный рекорд. И все — благодаря стероидам. Семьдесят процентов наших самых безнадежных наконец преодолели первую треть беременности. Вариантов два: или мы имеем дело с чудом, или мы — гении…

Младший научный сотрудник Лен Кутник расплылся:

— Может, поставим на голосование, а, шеф?

— Позвольте вам напомнить, доктор, тут лаборатория, а не избирательный участок, — рассмеялся Адам. — Окончательные выводы я сделаю, когда дождусь рождения детей.

И он дождался. Больше того — процесс принял совершенно неожиданный поворот: почти все женщины, которым прежде не удавалось сохранить беременность, после благополучного рождения первого ребенка начинали производить на свет здоровых малышей одного за другим.

Но чем было объяснить столь поразительный феномен? Почему больные, долгое время страдавшие серьезной патологией, вдруг ее побеждали? Ответ на этот вопрос мог стать ключом к разгадке всей тайны.

А пока результат исследований нельзя было признать удовлетворительным. Беременные женщины начали жаловаться на побочное действие стероидов — избыточный вес, отек конечностей, заплывшее лицо. Не говоря уже о риске глаукомы, диабета и функциональной зависимости от препарата — хотя такое наблюдалось в редких случаях. Макса Рудольфа это бы точно не порадовало.

Тем временем проблема репродукции стала актуальна и для самого Адама. Хедер было уже почти три года, и Адам все чаще заговаривал о втором ребенке.

— Мне хватает Хедер, — отвечала Тони. — Если честно, я не представляю себе, как можно управляться с двумя детьми, не бросая адвокатской практики.

— Дети быстро растут, — возразил Адам.

— Это я знаю, — ответила жена. — Только не вижу смысла в том, чтобы увеличивать и без того разросшееся население земли.

— Тони, мы с тобой не в Китае живем. А кроме того, наукой установлено, что единственному ребенку в семье грозят серьезные психологические проблемы.

— Я тоже была единственным ребенком в семье, — напомнила она. — Я ведь никогда со своими братьями не жила. И ничего. Кажется, не страдаю.

«Я бы не стал говорить так уверенно», — подумал Адам, а вслух сказал:

— Тони, ты себе представить не можешь, какие душевные страдания мне приходится видеть изо дня в день. Передо мной проходят женщины, которые готовы на любые мучения, лишь бы родить. Они воспринимают детей как дар божий. И так оно и есть на самом деле. А ты… Совершенно здоровая женщина — и лишаешь себя радости, за которую иные готовы все отдать. Когда я прихожу домой и ко мне бросается наша девочка, я — самый счастливый человек на свете.

— Ты уверен, что тут не примешивается самолюбие? — предположила Тони. — Может, ты просто считаешь, что у твоих пациенток появится дополнительная уверенность, если они будут знать, что у тебя куча детей?

— Еще один ребенок? И это ты называешь кучей детей? — Адам не на шутку рассердился.

— Ну, это ты сейчас так говоришь. Но если опять родится девочка, не сомневаюсь, тебе захочется лепить их до тех пор, пока не получится мальчик.

— Если честно, может, ты и права. Но разве такое желание противоестественно?

— Ладно, — сказала Тони, теряя терпение. — Раз уж мы ссоримся, давай обсудим разом все неприятные моменты. Имей в виду: я ни за что не разрешу тебе назвать его Максом! Ты ведь об этом мечтаешь, так?

— Совсем необязательно, — солгал он. И скрепя сердце добавил: — Если хочешь, назовем его Томасом. Или Маленьким Боссом.

К его удивлению, Тони от этого предложения нисколько не смягчилась.

— Так, — объявила она сердито, — хоть в чем-то вы с моим отцом совпали. Но я не позволю вам давить на меня с двух сторон. Какое имя ни придумывай — малыш все равно до двух лет спать не даст, а я пока не готова снова через это пройти.

Тони растаптывала мечту Адама с небрежностью человека, беспечно наступившего на тонкое стекло.

Какое-то время Адам сидел молча. В душе он был страшно обижен. Потом сами собой вырвались слова:

— Вот уж такого я никак не ожидал…

— Хочешь сказать, жалеешь, что женился? — прямо спросила Тони.

— Нет, конечно, — возразил он. — Просто очередную мечту придется убрать в папку с грифом «Невыполнимо». Вместе с золотой олимпийской медалью по прыжкам в воду.

Тони чувствовала, что ссора зашла слишком далеко, и поспешила исправить положение. Она нежно обняла мужа и решила польстить его самолюбию.

— Дорогой, ты кое-что забыл. Ты сам еще ребенок и нуждаешься в материнской ласке. Я связала свою жизнь с гением. И хочу обеспечить ему надлежащую заботу, чтобы он смог получить Нобелевскую премию. Поверь мне, мы все делаем правильно.

Хедер росла, а ее мама все дольше и дольше засиживалась на работе, предоставив Адаму следить за тем, чтобы девочка не все время оставалась на попечении няни — которых у Тони в запасе был целый взвод.

Временами Адам не мог заставить себя уйти, даже если дочь спала — вдруг ей приснится страшный сон, а утешать ребенка будет не мама или папа, а нанятая за деньги чужая тетка.

К радости дочери, в такие дни он надевал на нее теплую одежду прямо поверх пижамки и брал с собой в лабораторию. Там он укладывал ребенка на диван вместе с лягушонком Кермитом, укрывал пледом, и девочка спала ровно до того момента, как надо было ехать домой.

На самом деле Адаму такой порядок даже начинал нравиться — куда приятнее смотреть на дочку, чем тревожиться, как она там.

Бывали, однако, случаи, когда его вызывали к неотложному больному и приходилось по телефону умолять Тони приехать и приглядеть за ребенком.

Однажды такой разговор произошел в разгар оживленного совещания с партнерами по адвокатской конторе. Тони никак не могла встать и уйти.

— Адам, когда ты наконец поймешь, что ты не единственный хирург на свете? — набросилась она на него. — Возьми и поручи это дело кому-то еще.

— А ты когда поймешь, что мать не может все время перепоручать другим свои обязанности? — взорвался он.

Адам записался в местный загородный клуб и стал по воскресеньям возить Хедер в бассейн. Это был специальный утренний сеанс для родителей с детьми, и мамы и папы вдохновенно учили своих малышей плавать по-собачьи.

Хедер оказалась способной ученицей. Девочка все время рвалась продемонстрировать папе, как хорошо она умеет плавать.

По дороге домой она обычно рассуждала о том, кем станет, когда вырастет. На тот момент в ее планах было две задачи — стать доктором и прыгуном в воду.

В лаборатории тем временем грянул взрыв, привлекший внимание мировой прессы. Предшествовавшие скандалу события держались в такой строгой тайне, что даже Адам с Тони узнали о нем только после того, как гром прогремел.

Иен Каванаг сделал себе имя в научном мире — а также и состояние — преимущественно на службе в компании «Гематикс», биотехнологической корпорации, по заказу которой проводил испытания нового искусственного кровезаменителя, разработанного для больных гемофилией. Считалось, что это более перспективная субстанция по сравнению с имевшимися ранее.

Новаторская диссертация Каванага доказывала эффективность препарата и существенно подняла репутацию ученого в глазах научного сообщества — как и акции «Гематикс» на фондовом рынке.

Однако последовавшие попытки других лабораторий повторить эксперимент Каванага успехом не увенчались. Раздавались все более настойчивые голоса с требованием обнародовать его исходные данные. Никого не убедили жалкие оправдания англичанина, ссылавшегося на то, что электронные таблицы для обработки первоначальных данных, дескать, бесследно исчезли.

Стоило редактору научного отдела «Бостон глоб» учуять первые признаки назревающего скандала, как он поднял шум и недвусмысленно обвинил прославленного профессора Каванага в подтасовке научных данных. Скандал подхватили все крупнейшие агентства.

Ни у кого в Гарвардском университете не было сомнений, что Каванаг виновен. Карающий меч просвистел, мгновенно перерубив все нити, связывающие проштрафившегося ученого с этим достойным научным учреждением.

Утром, когда пребывающий в счастливом неведении Адам подъехал к служебной парковке, его остановил полицейский и сообщил, что проезд на территорию закрыт.

— Но я здесь работаю! — возмутился Адам.

— Послушайте, доктор, у меня приказ. А кроме того, насколько я слышал, тут кое-какие головы слетели, так что не исключено, что ваш пропуск на стоянку уже недействителен.

С трудом пристроив машину на Киркланд-стрит, Адам, вне себя от злости, бегом домчался до лаборатории.

На подходе к зданию он с изумлением различил толпу журналистов, телесъемочные группы и, что самое странное, полицию.

Адам протолкнулся через толпу и увидел, как под руководством офицеров полицейского управления старшекурсники выносят из здания коробки документов и загружают их в пикап профессора Каванага.

Администратор в форме вежливо, но твердо втолковывал растрепанному, небритому англичанину — Адам еще никогда не видел его в таком состоянии, — что тот больше на факультете не работает. Соответственно, со своего рабочего места ему разрешено забрать только личные вещи.

— Позвольте вам напомнить, доктор Каванаг, что сделать это надо до полудня — после этого в лаборатории будут поставлены новые замки.

Все это время репортеры наперебой выкрикивали свои вопросы, на которые, впрочем, никто не реагировал.

В дверях стоял еще один кордон. Их постоянный охранник по имени Мэл беспомощно держался в сторонке, в то время как его обязанности взял на себя один из старших офицеров охраны. В руках он держал списки допущенных и не допущенных в здание.

На Адама вдруг напал страх — что, если он тоже в черном списке? С трепетом он назвал себя.

Офицер бросил быстрый взгляд на его пропуск и учтиво произнес:

— Пожалуйста, проходите, профессор Куперсмит.

Поднявшись на десятый этаж, Адам набрал номер Тони. Надо срочно сообщить ей, что у него все в порядке.

— Хочешь сказать, тебя не перехватили? — удивилась жена.

— Кто?

— Репортеры, конечно. Они не задержали тебя внизу?

— Да с чего бы? — Адам почувствовал, что раздражается. — К этому грязному делу я не имею никакого отношения.

— Конечно, нет, дорогой, — нежно произнесла Тони. — Зато ты имеешь очень большое отношение к лаборатории.

— Не понимаю тебя.

— Как только ты ушел, позвонил декан. Но тебя уже было не догнать. Жаль, что ты меня до сих пор не послушал и не установил себе телефон в машине.

— Да в чем дело-то? — нетерпеливо спросил Адам.

— Дело в тебе, мой дорогой, — ответила она. — Только в тебе. Начиная с 12 часов сегодняшнего дня ты официально исполняешь обязанности заведующего лабораторией. Кажется, в таких случаях принято выдвигать три кандидатуры? Так вот, в вашем случае это ты, ты и еще раз ты.

Адам присвистнул.

— А знаешь, Тони, выходит, я не зря столько терпел. Может, подъедешь? Посидим в факультетском клубе? Отведаем наконец знаменитого гарвардского стейка из конины?

Он положил трубку. Сердце у Адама бешено стучало. Он тут же набрал другой номер.

— Привет, Лиз, у меня потрясающие новости. — Голос у него дрогнул. — Мне наконец дают место заведующего.

Как только оборудование Адама перенесли и установили рядом с застекленным кабинетом, он издал приказ о зачислении в штат трех новых сотрудников — Дерека Поттера из Калифорнийского технологического, Марии Сулейман из Массачусетского технологического и Карло Пизани из Венеции.

В первый же обеденный перерыв после назначения Адам, на правах нового руководителя, заставил каждого сотрудника доложить о ходе своих исследований, после чего попросил всех высказываться. А в конце сам подвел черту:

— У меня такое ощущение, словно мы роем где-то в глубине и не замечаем чего-то совершенно очевидного. Давайте сделаем вот что: каждый представит себя начинающим исследователем и тщательно, шаг за шагом, проанализирует физиологические изменения, которые влечет за собой нормальная беременность. Может, тогда мы сможем установить тот момент, когда наши «проблемные» женщины перестают нуждаться в стероидах и могут сами вынашивать плод?

Все покивали, продолжая жевать бутерброды и одновременно делая пометки в блокнотах. Каждый составил список изменений, происходящих в организме женщины в первые три месяца беременности — и цель оказалась достигнута. Ответ был очевиден.

— Как это мы раньше не додумались? — удивился Лен Кутник.

— Это оттого, что мы работали каждый сам по себе, — предположил Пизани. — А когда шеф собирает нас вместе, то мы начинаем напрягать мозги, чтобы произвести на него впечатление. — Повернувшись к Адаму, он спросил: — Я прав, профессоре?

— Прав, Карло, — согласился Адам. После чего предложил провести серию экспериментов.

— Давайте проверим, нельзя ли обезопасить плод большими локализованными дозами гормона — пока к делу не подключится плацента? Есть желающие?

Все руки взметнулись вверх. В команду победителей хотел войти каждый.

Не обнаружилось недостатка и в беременных женщинах, согласных участвовать в эксперименте. К тому же побочные эффекты в данном случае были существенно менее пагубны по сравнению со стероидами.

Несколько месяцев ушло на разработку программы эксперимента и подбор участников. К середине второго года работы у Адама уже были ощутимые результаты. Однако сам механизм был ему не ясен. Адам получил ответ на вопрос, который не мог пока еще четко сформулировать.

Хотя наука в жизни Адама играла важную роль, все-таки главное место он отводил семье. А тут, в отличие от дел в лаборатории, все обстояло далеко не так благополучно.

В отличие от мужа, одержимого отцовством, Тони не задавалась целью стать лучшей матерью для своего ребенка. Адам с трудом мирился с ее отношением, он утешал себя тем, что это временное явление, что его надо пережить, и тогда они сблизятся еще больше и станут еще сильнее любить друг друга. Он отказывался видеть то, что происходило в действительности.

Им все меньше было что сказать друг другу.

12 Изабель

ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ДЕВОЧКА СТАНОВИТСЯ СТУДЕНТКОЙ БЕРКЛИ

Вундеркинд на физфаке

(Из материалов Ассошиэйтед Пресс)

Двор Калифорнийского университета всегда был окрашен в торжественные тона. Но вчера на несколько часов он погрузился в атмосферу подлинной коронации.

В этот день регистрировались первокурсники, и все студенты от мала до велика столпились у входа, мечтая хоть одним глазком глянуть на юную леди, вознамерившуюся вписать новую страницу в историю университета.

По сравнению со зрителями двенадцатилетняя Изабель да Коста держалась куда более собранно, когда шла по огороженной канатами дорожке, специально обустроенной университетской полицией в предвидении ажиотажа по поводу появления самой юной первокурсницы за столетнюю историю этого прославленного вуза.

Сопровождаемая своим отцом, сорокашестилетним физиком-лаборантом, Изабель держалась не по возрасту строго.

Из толпы фотографов, жаждущих подобраться поближе и сделать удачный снимок, неслось: «Посмотри сюда, Изабель!» и «Улыбочку, детка!» — а та невозмутимо прошествовала во двор университета, чтобы зарегистрироваться в списке первокурсников 1988 года…

* * *

Парадоксально, но если кто и не спал всю предшествующую ночь, так это был Реймонд. В то время как Изабель, обнявшись с мишкой, мирно посапывала в соседней комнате, он до утра прошагал из угла в угол.

Рей и сам не понимал, с чего он так разволновался.

Но, покопавшись в сокровенных уголках собственной души, он был вынужден смириться с неизбежным. «Уже завтра что-то изменится. Сегодня дочь еще принадлежит мне. Наутро она станет принадлежать всему миру». Почему-то при этом Реймонд забывал о том, что сам повинен в этой шумихе.

Декан Кендалл заранее предвидел определенный ажиотаж и дал журналистам тридцать минут — «ни секунды больше», — чтобы задать юному дарованию свои вопросы.

Без нескольких минут двенадцать Изабель ступила под лучи софитов. Реймонд же, что было для него нехарактерно, остался в тени.

— Мы слышали, вы собираетесь специализироваться в физике, Изабель. Не скажете, почему вы отдали предпочтение именно этой научной дисциплине? — поинтересовалась Натали Роз из «Юнайтед Пресс Интернэшнл».

— Это довольно трудно объяснить, — ответила девочка, заглушаемая треском фотокамер. — Меня всегда тянуло докопаться, как устроен мир. В три года я разобрала часы-кукушку.

Одобрительный смех.

Корреспондент «Нью-Йорк таймс»:

— А как ваши занятия музыкой? Вы планируете играть в университетском оркестре?

Изабель мельком взглянула на отца и ответила:

— Только если мне дадут там солировать. И исполнять «Весну» и «Лето» из «Времен года».

Снова смех. Она всех очаровала.

Появившиеся на другой день статьи были написаны с учетом целевой аудитории. Если более серьезные газеты выдвигали на первый план собранность и ум девочки, то таблоиды прохаживались по той роли, какую в ее жизни играет отец. Аллюзии приводились в духе известного из литературы образа властного демонического гипнотизера Свенгали.

Понятно, что эти чересчур эмоциональные, полные домыслов публикации сильно расстроили Изабель.

— Папа, это нечестно, — чуть не в слезах говорила она. — В одной газетенке тебя даже обозвали «демоническим чревовещателем».

— Не обращай внимания, солнышко, — успокаивал отец. — Мы же с тобой знаем, что это неправда, и не нужно читать все, что понапишут эти журналюги. В их представлении информировать читателя значит открыть публике имя парикмахера, у которого Рейган красит волосы.

Изабель не успокаивалась.

— Пап, я все это понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Все равно меня это огорчает. Неужели ты не мог договориться с деканом Кендаллом, чтобы меня регистрировали в каком-нибудь укромном месте — например, у него в кабинете? Я чувствую себя какой-то обезьянкой в зоопарке Сан-Диего.

— Мы с ним об этом говорили, — объяснил Реймонд, и это было правдой. После чего ловко соврал: — Но он рассудил, что раз ты хочешь, чтобы к тебе относились как к полноценной студентке, надо смириться с оглаской. А если затыкать журналистам рот, у них только аппетит разыграется. Пока что он обещал, что охрана студгородка будет следить за тем, чтобы эти паразиты не осаждали учебные аудитории.

— Ты правду говоришь? Эти обвинения тебя не задевают? — тревожилась Изабель.

— Ни в малейшей степени, — ответил отец. — Тем более что мы знаем, что это все вранье. — Он говорил весьма убедительно, поскольку про себя уже решил, что в ближайшие годы будет в центре всеобщего внимания, и это только хорошо.

В конце концов, нахваливать гений дочери — почти то же самое, что превозносить ее отца.

В физической лаборатории университета Сан-Диего Реймонд взял бессрочный отпуск. Впрочем, заведующий кафедрой профессор Киношита доверительно поделился с коллегами опасениями, что на возвращение Реймонда лучше не рассчитывать.

Это означало, что средств к существованию Рей на данный момент был лишен. В то же время на нем лежала обязанность не только обеспечить жильем и пропитанием себя и дочь, но и выплачивать половину кредита за дом, что он клятвенно обещал Мюриэл, желая загладить свою вину.

Он бы мог нажать на физический факультет Беркли, чтобы его взяли инженером в лабораторию, учитывая его опыт. В отличие от декана Кендалла тут не испытывали никаких угрызений совести, зачисляя двенадцатилетнюю девочку. Талант есть талант. Однако Реймонд решил сделать ставку на свои педагогические навыки.

Благодаря шумихе вокруг Изабель он тоже превратился в своего рода знаменитость. Реймонд стал развешивать на факультетских досках объявлений свои карточки, предлагая услуги по подготовке любого студента, испытывающего трудности с освоением того или иного раздела физики. И спрос превзошел все его ожидания, при том, что Реймонд запросил за уроки по тридцать долларов.

И в самом деле: стоило какому-нибудь сообразительному студенту объявить родителям, что отец Изабель да Коста предлагает частные уроки, как те немедленно требовали от отпрыска использовать эту уникальную возможность: вдруг мистер да Коста сотворит чудеса и с их чадом.

Реймонд считал это проявлением их потаенных чаяний, поскольку многие родители в душе тешат себя надеждой, что их ребенок гений — а для развития его талантов просто не было создано необходимых условий.

Реймонд предусмотрительно назначал уроки на субботу — на утро или, наоборот, от семи до десяти вечера, когда он твердо знал, что Изабель будет сидеть в соседней комнате за учебниками.

Воскресные дни целиком принадлежали отцу и дочери. Когда позволяла погода, они отправлялись на экскурсию, а иногда — просто на пикник на другой берег бухты в парк Голден-гейт.

Именно в такие моменты Изабель, уже вступившая в период физиологического созревания, с особой остротой ощущала тоску по тем маленьким радостям жизни, которых была лишена. На нее неизгладимое впечатление производили не только парочки — молодые и старые, — рука в руке прогуливающиеся по парку, но даже многочисленные бегуны на дорожках парка, с наслаждением вдыхающие бодрящий воздух и ведущие непринужденную беседу друг с другом.

Насколько естественно было бы обсудить такие вещи с мамой — однако телефонное общение с Мюриэл у девочки ограничивалось тремя разговорами в неделю, которые всякий раз повергали ее в непонятную неловкость. Если бы даже при них не присутствовал отец, она бы все равно чувствовала себя предательницей, делясь какими-то переживаниями с мамой, а не с отцом. Со своей стороны, Мюриэл ничего не оставалось, как довольствоваться догадками о том, что волнует дочь, и обсуждать эти проблемы в форме монолога.

Как бы рано Изабель ни проснулась, Реймонд уже стоял у плиты и готовил ей питательный завтрак — в нем должно было быть достаточно белков для роста и углеводов для поддержания силы и мыслительной деятельности. Он превратился в настоящего специалиста по здоровому питанию и с жадностью вчитывался не только в новейшие публикации диетологов из Гарварда и института Джона Хопкинса, но и изучал доступные ему электронные базы данных.

Когда около полуночи Реймонд ложился спать, дочь обычно еще сидела за книгами — учеба так увлекала ее, что порой наутро она не могла точно ответить, в котором часу отправилась спать.

Со стороны могло показаться, что Изабель живет как отшельница, однако она была в курсе происходящих событий, поскольку регулярно слушала популярный радиоканал Сан-Франциско. Как только до нее доносился отцовский храп, девочка открывала нижний ящик стола, доставала наушники и с интересом следила, как в прямом эфире обсуждаются все злободневные темы, такие, как распространение СПИДа, права женщин, рейгановская программа «звездных войн». Изабель также была в курсе жарких, а подчас гневных дискуссий на тему абортов. Это ее особенно волновало, поскольку, как всякую девочку, вступившую в период полового созревания, Изабель крайне занимали все вопросы, связанные с беременностью и деторождением.

К тринадцати годам Изабель отчетливо почувствовала, что в ее организме происходят какие-то изменения. Из-за этого она испытывала какую-то внутреннюю тревогу. Нет, с научной точки зрения тут все было ясно, она уже давным-давно прочла все книги о репродукции человека. Умом она понимала, что снижение секреции шишковидной железы, при одновременной активизации коры надпочечников, сопровождающейся появлением волосяного покрова в зоне гениталий, является признаком полового созревания.

Другое дело было справиться с этим в реальной жизни.

25 февраля

Я знала, что это должно случиться. Я мечтала, тревожилась, боялась и ждала, чтобы это наконец произошло.

Но когда это свершилось, я оказалась совершенно не готова.

Был вечер, я делала лабораторную работу и очень спешила, чтобы закончить до ужина.

Но тут у меня как-то заныла поясница, И я почувствовала, что подмокаю. Я выбежала в туалет и быстро сняла джинсы, чтобы посмотреть, что там.

И увидела пятна крови.

У меня началась первая менструация.

Я так разволновалась, что не знала, смеяться мне или плакать.

Боль немного отпустила, и я вернулась к работе, но оказалось, что совершенно не могу сосредоточиться.

Все мои мысли были заняты важностью происходящего в моем организме. В приемной у зубного мне попадались журналы для подростков — так вот, там все время пишут о том, какой это важный период, когда ты «становишься женщиной». На самом деле все было совсем иначе. Все оказалось намного сложней, чем пишут в этих журналах. Я-то знала, как с этим справиться, но как это воспримет папа?

Изабель не хотела признаваться отцу. Точнее, не хотела посвящать его во все физиологические подробности. Но знать-то он должен, это она твердо решила. Хотя в глубине души ее мучили опасения, что он рассердится.

Но теперь перед ней встала дилемма практического свойства. Поскольку Реймонд почти никогда не оставлял ее одну — казалось, он считает безопасной территорией только книжные лавки, — то ей надо было каким-то образом достать то, что ей теперь понадобится раз в месяц.

Она сказала себе, что решит эту проблему в ближайший же поход в супермаркет.

Тайное стало явным, когда отец с дочерью выкладывали на транспортер у кассы содержимое своей тележки.

Рей скользнул взглядом по голубой коробке «Котекса», перевел глаза на дочь и едва слышно спросил:

— Тебе это нужно?

Та кивнула.

Не говоря ни слова, он продолжил выкладывать отобранный товар на ленту транспортера.

В машине Рей сначала молчал. Потом, по возможности небрежно, спросил:

— Может, заедем в книжный? Подыщешь себе что-нибудь.

Подтекст был ясен.

— Все в порядке, папа. Мне никакие книги не нужны.

— Тогда, может, ты хочешь с кем-нибудь поговорить? — смущенно предложил он.

— В этом нет необходимости, — ответила дочь. И, сочтя момент подходящим, добавила: — Если у меня появятся вопросы, я же всегда могу позвонить маме, правда?

— Да, — буркнул отец. — Думаю, хорошо бы тебе с ней посоветоваться.

Естественно, в студгородке Изабель была притчей во языцех. Интерес к ее персоне подогревался не только ее гениальными способностями к наукам и риторике, но и тем обстоятельством, что на каждой лекции ее сопровождал отец.

В одном из своих первых интервью Реймонд объяснил это тем, что он всего лишь хочет быть уверен, что Изабель усваивает материал. Чтобы в случае необходимости можно было помочь.

Злые языки говорили, что ей требуется помощь даже при переходе улицы. Другие грязно намекали на тайные потребности папаши.

У Рея хватало благоразумия не подавлять духовное созревание дочери. Он даже попытался обеспечить ей какую-то личную жизнь, при этом по-прежнему не спуская с нее пристального взгляда.

Беркли с полным правом мог претендовать на звание вуза, впервые занявшегося изучением кинематографа как области искусства. В конце концов, местному театру столько юных сил отдала такая кинознаменитость, как Полин Каэль.

И конечно, Реймонд хотел, чтобы Изабель посмотрела все фильмы Ингмара Бергмана.

Однажды в субботу они посмотрели подряд «Седьмую печать» и «Земляничную поляну».

— Понятия не имел, что это за кино, — признался отец, когда они, с красными глазами, выходили со сдвоенного сеанса.

— Да, — посочувствовала дочь. — Субтитры так себе.

— Ну, хотя бы можно было… — Он осекся, поскольку не совсем понял, что она, собственно, имела в виду. — Ты что, хочешь сказать, что поняла текст и без перевода?

— Не все, конечно, — беспечно ответила Изабель. — Мне кажется, ты так увлекся покупкой всех книг о Бергмане, какие только есть в наших магазинах, что сам не заметил, что среди них были две на шведском.

В который раз Реймонд да Коста был поражен безграничными способностями дочери.

В награду он повел ее в бразильскую пиццерию, где взял ей кока-колу, а себе — стакан пива.

Вокруг музыкального автомата толпилась кучка оборванных юнцов. По их возгласам можно было заключить, что все они под кайфом.

Заводила, в мотоциклетной кожанке и с заросшим подбородком, заметил отца с дочерью и стал показывать пальцем.

— Гляньте-ка, пацаны, — Гумберт Гумберт с Лолитой!

Реймонд побагровел. Он, конечно, читал Набокова, и сейчас сравнение с великовозрастным любителем нимфеток повергло его в шок.

Он вышел из себя и прорычал:

— А ну, закрой свою грязную пасть!

От чего смех лишь усилился.

— Не дрейфь, приятель. Мы тебя не заложим. Каждый волен делать со своей подружкой что хочет, так ведь?

Вены на шее Реймонда вздулись, и Изабель с ужасом увидела, как отец поднимается и начинает надвигаться на насмешника.

— Моя дочь мне не подружка, крысеныш! — рявкнул он.

— Эй, потише тут. — Парень театральным жестом поднял руки вверх. — Я же понимаю, ее по-настоящему даже не трахнешь.

Реймонд взорвался. И бросился на обидчика, который оказался если и не сильнее, то проворнее и сумел уклониться от удара.

Изабель в оцепенении смотрела, как отец замахнулся, промазал и, что-то сдавленно прохрипев, повалился на пол.

— Черт! — ахнул парень в неподдельном ужасе от того, к чему привела его некстати брошенная реплика. — Кто-нибудь вызывайте «Скорую». Старик, кажется, готов.

13 Сэнди

В один прекрасный день Рошель Таубман исчезла навсегда.

О ее исчезновении Сэнди Рейвен узнал из телефонного разговора с отцом. Как объяснил Рейвен-старший, на студии сочли, что ее имени недостает небесного ореола «звездности», и отдел связей с общественностью придумал одну хитрость.

Фамилия Таубман превратилась в Тауэр — слово, не только рифмующееся с английским «могуществом», но и вызывающее ассоциацию с высотой, на которую эту девушку непременно вознесет судьба. А поскольку звона колокольчиков не слышалось и в имени «Рошель» — скорее, по меткому замечанию одного из руководителей студии, в нем звучали какие-то материнские нотки, — то оно тоже было предано забвению, и на свет появилась актриса с совершенно новым именем и фамилией.

Сэнди пришлось пересмотреть свои пристрастия. Он больше не трепетал при имени Рошель Таубман. Отныне предметом его пылкой страсти стала Ким Тауэр.

Изменилось и положение Сэнди в ученом мире.

Для почитающих науку за религию Массачусетский технологический институт был чем-то вроде Ватикана для верующих. А работающие там многочисленные нобелевские лауреаты ничем не хуже Коллегии кардиналов.

МТИ находится в Кембридже[3], на берегу реки Чарльз, откуда до Гарварда можно добежать бегом за несколько минут. Оба вуза неколебимо убеждены, что их студенты самые умные и талантливые во вселенной.

И в каждом заведении приняты свои критерии одаренности. Если Гарвард гордится тем, что уделяет внимание гармоничному развитию и отдает предпочтение спортивным, харизматичным, музыкальным и творческим юношам и девушкам, то МТИ интересуют лишь умственные способности студентов.

Какие еще нужны тому доказательства, если институт не имеет даже своей футбольной команды? Да и откуда бы ей взяться, если коэффициент интеллектуального развития среднего студента МТИ намного превышает показатели его физического развития?

В этом заведении «развлекательная» сторона студенческой жизни отсутствует как таковая. Теоретически в выходные дни студенты-технари могут бегать на свидания, на деле же эта возможность остается весьма иллюзорной. Ибо никто из этих ребят не отваживается тратить на развлечения время, отпущенное им на рабский труд в этой умственной каменоломне.

Так и получается, что их радости носят мимолетный и весьма опосредованный характер. И зачастую сводятся к гамбургерам с пивом в студенческом гриль-баре. Они живут в своего рода академической подлодке и воспринимают окружающий мир через свой электронный перископ — телевизор, куда лишь изредка бросают беглый взгляд.

Именно благодаря телевидению Сэнди имел возможность следить за карьерой Рошель. И неважно, что с момента их последней личной встречи минуло уже довольно долгое время, ведь он мог любоваться ею на экране. Благодаря влиянию студии ее регулярно приглашали сниматься в телесериалах, создаваемых под эгидой «XX век — Фокс».

Сидни сообщил сыну, что Рошель играет в фильме, который покажут в рубрике «Картина недели», причем это самая смелая роль из всех, что ей до сих пор предлагали, — она играет глухую проститутку.

Сэнди сделал для себя пометку на «доске объявлений» в комнате общежития — можно подумать, что иначе он бы забыл! Конечно, подсознательно он хотел, чтобы соседи прочли: «Ким — вторник 21.00», — и решили, что он идет на настоящее свидание.

К половине девятого он уже занял удобное место в студенческом клубе. По первым признакам можно было сделать вывод, что все складывается удачно: ребята были едины в том, что смотреть надо канал, по которому идет «Женщина на ночь», уж больно интригующим было название фильма.

Но Сэнди не учел одного неожиданного фактора — гормонов, бурливших в его однокашниках. Если сам он пришел, чтобы восхищаться, то приятели собрались с намерением раздевать глазами предмет его воздыханий. И пока Сэнди с восторгом смотрел, какая у нее стала развитая грудь, кто-то восхищенно воскликнул:

— Ого, вот это сиськи!

— Хотел бы я быть ее лифчиком, — подхватил кто-то еще.

— Заткнитесь, уроды! Это серьезная актриса.

Неожиданный выпад Сэнди удивил даже его самого.

Все взоры повернулись к тщедушному пареньку с прыщавой физиономией, который нервно елозил по креслу в последнем ряду. Тот, кому он сделал замечание, возмутился:

— А она тебе кто, Рейвен? Сестра, что ли?

— Нет! — вспылил Сэнди. — Она моя давнишняя подружка.

— Ага, — ехидно бросил обидчик. — Станет эта краля гулять с таким заморышем!

— Много ты понимаешь! — отбивался Сэнди.

— Еще как понимаю. Ты все врешь!

Тут Сэнди снова посмотрел на экран. Шел рекламный ролик сыра «Крафт».

— Господи, — ахнул он, — а что с Рошель-то случилось?

— Ну, ты и тормоз, Рейвен! Во-первых, девку звали Мейзи, а во-вторых, ее уже укокошили.

— Укокошили? Она же только появилась! И кто это сделал?

— Если заткнешься и перестанешь нам мешать кино смотреть, то сейчас все станет ясно.

Сэнди был раздавлен. Перед сном, разговаривая с отцом по телефону, он не удержался и поплакался в жилетку:

— Пап, ты же говорил, что у нее крупная роль.

— Малыш, как ты не понимаешь, этот бизнес только так и делается, — утешал отец. — Это тебе не какая-нибудь дневная мыльная опера. Это прайм-тайм, высшая лига. Ты себе не представляешь, сколько американских семей стали свидетелями ее «гибели». Если честно, я бы сказал, она сыграла довольно трогательно. Особенно в этой голубой блузке… И тем более на телеэкране…

— Ну да, — согласился Сэнди, припоминая наряд, который и вызвал его перебранку с приятелями. — Слушай, пап, а собственно, что ей это дает?

— Ну, сынок, это же очевидно. Трамплин. Оттуда только вверх двигаться.

— Ты правда так считаешь? — разволновался Сэнди.

— Или наоборот — вниз, — философски добавил отец. — В кинобизнесе ни в чем нельзя быть уверенным. Понимаешь, о чем я?

— Да, пап. А ты с ней хоть иногда видишься? — спросил сын, даже не стараясь подавить зависть.

— Ну, замечаю иногда в очереди в буфете. Не волнуйся, я ей всегда от тебя привет передаю.

— И она меня еще помнит?

— Издеваешься? Ну, пока. Созвонимся на той неделе.

Только положив трубку, Сэнди понял, что отец не ответил на его вопрос.

Девушки-студентки, даже из самых скромных колледжей, не проявляли интереса к первокурсникам технологического. Периодически один из однокашников Сэнди ходил на свидание с девчонкой из своей старой школы. Но даже это случалось крайне редко. Поэтому, когда к нему в дверь как-то вечером постучал сосед по общежитию Барри Уинник, Сэнди решил, что произошло чудо.

— Послушай, Рейвен, ты мне должен помочь, — попросил Барри.

— А в чем проблема? — устало откликнулся Сэнди.

— Я влип, — ответил приятель. — У меня свидание с одной старшеклассницей, а она нимфоманка.

— Нимфоманка?

— Да, — закивал Барри. — Вообще удержу не знает.

— Так в чем проблема? — не понял Сэнди, замечая в приятеле признаки нездорового возбуждения.

— Проблема в ее двоюродной сестре, черт.

— У нее еще и сестра есть? — оживился Сэнди.

— Да, приехала из Пенсильвании или еще откуда-то.

— И тоже нимфоманка?

— Откуда мне знать? Это же не наследственное. Или да?

— Таким вещам наука не учит, Уинник. И когда я должен идти на свидание с ее сестрой?

— То есть ты это сделаешь? — Барри обрадовался и удивился одновременно.

— Сделаю — что?

— Ну, избавишь меня от нее. Займешь ее чем-нибудь, на худой конец — потреплешься с ней здесь, в общаге, а я пока… хм-ммм… пообщаюсь с Рамоной. Так сделаешь? Будь другом, Рейвен!

— Не вопрос, — великодушно произнес Сэнди, а сам не мог поверить своему счастью.

— Конечно, гарантий никаких дать не могу, — предупредил Барри. — То есть… тот факт, что она с Рамоной в родстве, еще не означает, что она хорошенькая. Или что она тебе даст. Ни того, ни другого не обещаю. Так что приготовься пострадать за правое дело.

— Какое еще правое дело?

— Чтобы я потрахался, дубина!

До следующих выходных было еще четыре дня. Или девяносто шесть часов. Сэнди не представлял себе, как их переживет. Всегда почти дословно записывавший лекции, теперь он никак не мог сосредоточиться. Если так и дальше пойдет, со списком лучших студентов можно будет распрощаться.

В пятницу — накануне великого события — он разложил на кровати весь свой гардероб и обнаружил, что у него мало рубашек. Наутро он потратил десять баксов на розовый батник, который, по его расчетам, должен был сразить всех наповал. Остаток субботы Сэнди провел, наводя марафет, и к вечеру был полностью экипирован и готов к бою.

Охваченные возбуждением, двое первокурсников ждали девушек на станции метро «Сентрал-сквер».

Тут Барри заметил девчонок и шепнул приятелю:

— Рейвен, я их вижу. Будь спок. И побольше нахальства.

— С этим как раз проблемы, — признался Сэнди.

— Только не вздумай сейчас меня кинуть! — занервничал Барри. — Это мой главный шанс!

Изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие, Сэнди все же не удержался и краем глаза глянул на ту, которая могла привнести некоторые чувственные удовольствия в его отшельническую жизнь.

Марджи была невысокая и худая, но в целом выглядела вполне сносно. Во всяком случае, с расстояния тридцати шагов.

По неведомой причине эта тощая Марджи не сводила с него глаз. Все время, пока сестра знакомила их друг с другом, она пристально изучала Сэнди.

Тот почувствовал себя польщенным и ощутил прилив уверенности в себе. Потом Марджи что-то шепнула сестре, та отозвала Барри в сторонку и перебросилась с ним парой слов. Барри прокашлялся.

— Послушай, Рейвен, надо поговорить, — прохрипел он. — Давай отойдем.

Молодые люди отвернулись, и Барри пробормотал:

— Сэнди, прямо не знаю, как тебе и сказать.

— Все в порядке, Уинник. Я вижу, она не красавица, но раз я обещал…

— Нет! — резко оборвал приятель. — Ты не понял.

— А что тогда?

— Она не хочет с тобой идти.

— Как это?

— Понимаешь, я ей наговорил, что ты дивный парень, и все такое… Но Марджи отказывается. Она хочет, чтобы я вызвал дублирующий состав.

— Ты это о чем?

— Я подстраховался. Договорился на всякий случай с Роджером Ингерсолом. Он сидит на телефоне.

— Что? — не выдержал Сэнди. — Ингерсол?

Ему стало нестерпимо больно и обидно.

— Рейвен, ну пожалуйста, — взмолился Барри. — Я должен использовать этот шанс. Будь человеком, выйди из игры. Сходи в кино, что ли. Я тебе дам на билет.

Сэнди зло взглянул на Марджи и подумал: «Ах ты, дрянь! Бессердечная маленькая дрянь! Я что, такой противный? Выходит, что так».

— Хорошо, Уинник, — пробурчал он, чуть не плача. — Я ухожу.

Печально он побрел в ночь, оплакивая безвременную кончину внезапно обретенной уверенности в себе.

Ночью в его дверь постучали. Стучали громко и как-то судорожно. Сэнди открыл. Перед ним стоял Барри, похожий на бешеный огурец.

— Пришел сказать, что все в порядке, старик. Все прошло «на ура». Ингерсол приехал, Рамона дала. Роджер, конечно, хвалится, что дошел с Марджи аж до третьей стадии, но думаю, врет. Я просто хотел сказать тебе, чтоб не волновался.

— Хорошо, Барри. Спасибо, что сказал.

Сэнди закрыл дверь. Барри пробормотал:

— Да, Рейвен. Спасибо тебе, что понял.

«А вот это ты брось, Барри, — с горечью подумал Сэнди. — Ни черта я не понял».

14 Адам

За четыре года, прошедших с его назначения завлабом, Адам Куперсмит стал, фигурально выражаясь, отцом без малого двух сотен детей. Он лечил женщин с привычными выкидышами по своей методике, применяя большие дозы природного прогестерона, и ста семидесяти четырем таким больным удалось родить нормальных, выношенных детей.

Некоторые из счастливых пар даже начали приписывать Адаму чудодейственные способности. Многие женщины в него так уверовали, что и слышать не желали о том, чтобы в последующие беременности наблюдаться у другого доктора.

Коллеги регулярно направляли к Адаму своих «безнадежных» больных. В таких случаях он назначал серию лабораторных исследований, прежде всего собственного изобретения, чтобы установить, не вырабатываются ли в организме женщины эмбриотоксины.

Конечно, не ко всем женщинам можно было применить его гормонотерапию, но во многих случаях научная интуиция наводила его на малоизвестные нарушения, препятствовавшие вынашиванию беременности. Как бы то ни было, в результате бесплодные прежде женщины становились счастливыми мамашами.

И все же, как ни печально, оставались такие, которым родить долгожданного ребенка не помогали никакие усилия медицины. Такие неудачи Адам переживал как личную беду. И лица этих несчастных женщин преследовали его и днем, и ночью.

Одной такой парой были профессор Дмитрий Авилов с женой, недавно переехавшие из Советского Союза.

Раньше Авилов работал в Академии наук СССР и достиг в своей области — это была генетика — таких успехов, что на протяжении нескольких лет его склоняли к эмиграции научные учреждения сразу нескольких стран Запада. Никакой политической подоплеки тут не было — речь шла лишь об условиях для научной работы, несравнимых с тем, что были в СССР, и заманчивых «капиталистических» заработках.

И вот наконец во время международного конгресса в Лондоне супружеская пара сбежала и попросила убежища на территории американского посольства.

К тому времени Авилов уже выбрал для себя Гарвард — не только из-за предложенных здесь особенно щедрых условий, включавших собственную лабораторию, но также благодаря репутации, какую медицинский факультет этого университета заработал в деле лечения бесплодия. Авилов с женой были вместе уже более пяти лет, но завести детей им пока так и не удалось.

И вот теперь перед Адамом сидел высокий, широкоплечий русский и его миниатюрная, пышногрудая жена.

Аня Авилова была красавицей — но не по стандартным меркам. У нее были большие, глубоко посаженные карие глаза и нежные, не слишком правильные черты лица. При этом было видно, что собственная внешность ее мало заботит. Коротко стриженные темные волосы небрежно падали на лоб, она то и дело отбрасывала их назад, так что в голову приходила мысль о нервном тике.

Обычно пациенты Адама не отличались оптимизмом. Как правило, все они имели за плечами безрадостный опыт консультаций с многочисленными специалистами и бессчетные разочарования. Группа Адама Куперсмита была их последней надеждой — за которой лежало безбрежное море отчаяния.

Но Аня была совсем другой. Внешне ее история походила на истории сотен таких же отчаявшихся женщин, с которыми Адам имел дело изо дня в день, но ничто в ее лице не указывало на пораженческие настроения. Ее несгибаемый, неистребимый оптимизм не мог никого оставить равнодушным.

Муж, наоборот, был мрачен и высокомерен, но Аня всячески старалась смягчить это впечатление, много шутила, и чаще всего — над собой.

Такая неуместная веселость заставила мужа нахмуриться.

— Что за ребячество! — громко прошипел он. — Это же всемирно известный ученый!

— Я, может, и известный ученый, — встрял Адам, — но на смех аллергии у меня нет. — Таким деликатным образом он хотел сказать Авилову, что не следует третировать жену.

— Доктор Куперсмит, у вас очаровательная дочь, — произнесла русская, глядя на фотографию в серебристой рамке. Похвала прозвучала вполне искренне. Как и тоскливая нотка в голосе — Адам ее сразу распознал.

— Благодарю, — мягко ответил он. Адам вечно сомневался, стоит ли держать фотографию в кабинете — не будет ли она дополнительным напоминанием его больным о том, чего они лишены в жизни.

— Посмотри! — обратилась Аня к мужу, показывая на снимок Тони и Хедер.

Авилов мельком бросил взгляд на фотографию и снова сердито повернулся к жене.

— По-моему, нам лучше вернуться к делу, — сурово произнес он и обратился к Адаму: — Так что, профессор, какие, по-вашему, у нас шансы?

Испытывая неловкость, Адам пролистал бумаги и осторожно начал:

— Миссис Авилова, из того, что вы мне принесли…

— Вообще-то, — педантично перебил муж, — моя жена тоже доктор. Доктор Авилова.

— Правда? А специализация?

Аня в некотором смущении ответила на ломаном английском:

— Ирония судьбы. В Союзе я училась на гинеколога.

— О! Вот не знал, что у меня есть такая очаровательная коллега. Вы и здесь практикуете?

Она помотала головой.

— Пока нет. Дмитрий больных не консультирует, поэтому ему не пришлось подтверждать свою квалификацию. А от меня потребуется сдать экзамены, предусмотренные для обладателей заграничных дипломов, а английский у меня пока не… — Она жестом закончила фразу.

— Не безупречен? — тактично помог Адам.

Она смущенно посмотрела на мужа и спросила по-русски:

— Что это значит?

Адам поспешил вернуть разговор в деловое русло.

— Доктор Авилова, когда у вас была последняя менструация?

— Как ни грустно, больше шести месяцев назад, — извиняющимся тоном произнесла молодая женщина. И улыбнулась. — Не нужно быть гинекологом, чтобы сказать, что это не очень хороший признак.

— Я бы так сказал: для женщины, желающей завести детей, это не очень хорошо. Но вы и без меня понимаете, что аменорею могут вызывать различные причины, и некоторые вполне поддаются устранению. Я предлагаю вам проконсультироваться с моим коллегой доктором Розенталем. Он проведет кое-какие обследования, которые помогут нам выявить причину дисфункции.

— Опять анализы? — с раздражением вскинулся Авилов. — Это невозможно. Мне кажется, во всем Советском Союзе не найти другой такой пары, у которой взяли бы столько проб на анализ, сколько у нас.

Теперь настал черед жены его пожурить.

— Митя, — мягко произнесла она, — ты же сам знаешь, что всякий врач доверяет только своей лаборатории. — Тут она привела неотразимый аргумент: — А кроме того, техническое оснащение здесь наверняка самое современное.

Авилов с театральным вздохом сдался.

— Хорошо, — изрек он, поднимаясь. — Меня убеждает ваша репутация, профессор Куперсмит.

Адам с уважением взглянул на Аню и ответил:

— Ваша жена — настоящий боец. Вы счастливый мужчина.

— Благодарю, — с улыбкой отозвалась Аня Авилова и повернулась к мужу: — Надеюсь, ты запомнишь, что сказал доктор, и станешь больше доверять моему мнению.

Было видно, что Авилову есть что возразить, но он решил приберечь свой выпад на потом, когда они останутся с женой одни.

— Я договорюсь, чтобы доктор Розенталь принял вас как можно скорее. И удачно вам сдать квалификационные экзамены, Аня!

— Всему свое время, — перебил Дмитрий, погрозив Адаму пальцем. — Врачебная практика подождет. Нужно сначала семьей заняться.

Когда Адам получил результаты анализов, он сразу позвонил Авиловым домой.

— Здравствуйте, Дмитрий, это Адам Куперсмит. Вы можете пригласить Аню к параллельному аппарату?

— В этом нет необходимости, профессор. А кроме того, — с неудовольствием прибавил он, — в отличие от нашей квартиры в Союзе здесь у нас только один телефон. Мне предложили королевскую зарплату, а поселили в какой-то пролетарской дыре. Я уже обращался по этому поводу… Ладно, неважно. Давайте лучше о ваших новостях.

— Завтра к вам в лабораторию зайдет доктор Розенталь. Но, зная, как вам не терпится решить свою проблему, я бы советовал начать курс антибиотиков прямо сейчас. Я заказал вам доксициклин в аптеке «Чарльз», они работают круглосуточно.

— Не понимаю, — ответил русский. — От какой инфекции вы собираетесь нас лечить? Обоих сразу.

— Мазок, взятый у Ани, дал положительный результат на микоплазму, — пояснил Адам. — Естественно, то же самое с вашей спермой.

— О-о. — По тону русского ученого было заметно, что он удивлен, что как-то причастен к хворям жены. — Иными словами, у нас обоих инфекция мочеполовых путей. И что, лечение даст нам зеленую улицу, если можно так выразиться?

— Пока об этом рано судить, — уклонился от прямого ответа Адам. — Не исключено, что вы оба давно носите в себе эту пакость.

— Мои познания в вашей области медицины наводят на неблагоприятный прогноз, — разочарованно произнес Дмитрий.

— Но у вас же дома свой специалист, — напомнил Адам. — Спросите у Ани, она вам расскажет, какие могут быть последствия.

До Адама донесся возбужденный женский голос. Аня говорила по-русски, но по тону было ясно, что она просит мужа пересказать ей все, что сообщил доктор.

Не будучи лингвистом, Адам понял, что ей ответил муж. Его ответ заключался в одном слове: «Ничего».

Ничего.

Прошло две недели. Супруги Авиловы снова сидели у Адама в кабинете. Все это время они регулярно принимали антибиотики и проходили обследование в лаборатории доктора Розенталя.

— Рад вам сообщить, что микоплазмоз уже в прошлом, — объявил Адам.

Аня с сомнением посмотрела на него, зато муж сиял.

— Чудесно, чудесно. То есть, выражаясь вашими словами, у нас теперь со здоровьем все в порядке?

Адам медленно продолжил:

— Рентгеноскопия показала, что трубы имеют нормальную проходимость, матка тоже в норме.

— Ну, и… — перебил Авилов. — Как вы тогда объясните, что она не может забеременеть? — Он намекал, что Адам недостаточно прилагает усилий.

Понимая, что одним названием недуга сможет разбить женщине сердце, Адам как можно мягче произнес:

— Насколько нам известно, менструации у вас крайне нерегулярны. Проведенные анализы гормонального фона позволяют думать, что у вас не происходит овуляции. Боюсь, мы имеем дело с преждевременным угасанием функции яичников.

— Но она еще так молода! — возразил Авилов.

У Адама создалось отчетливое ощущение, что своими гневными интонациями муж хочет показать жене, что это она виновата. Он воспринимал ее болезнь как предательство.

Аня зарылась лицом в ладони и зарыдала. Одновременно она всеми силами пыталась сохранить профессиональную выдержку.

— Дмитрий, такое бывает, — сквозь слезы выдавила она. — Редко, но бывает. По непонятной причине фолликулы не реагируют на стимуляцию со стороны гипофиза. И яйцеклетка не вызревает.

Она умоляюще смотрела на мужа в ожидании поддержки. Но тот хранил суровое молчание.

Прошло какое-то время, прежде чем русский осознал, что американец глядит на него сердито. Перевода не требовалось. Его взгляд красноречиво говорил: или ты ее обнимешь, или это сделаю я.

Стараясь не уронить себя в глазах коллеги, Авилов медленно повернулся и положил руки жене на плечи.

— Все в порядке, дорогая. Мы можем взять ребенка на усыновление. Самое главное, что у меня есть ты.

Это было произнесено по-английски, но Адам не поверил ни единому слову.

Судя по всему, Аня тоже.

Широкоплечий русский поднялся. Жена встала следом.

— Мне жаль, что со мной у вас ничего не получилось, — сказала она Адаму с кислой улыбкой.

— В любом случае, профессор Куперсмит, — решительно объявил Авилов, — позвольте поздравить вас с блестящей диагностикой. — Он подтолкнул жену к двери.

— Минуточку! — окликнул Адам. — Вам обоим требуется консультация психолога. Мне бы хотелось…

— При всем моем уважении, профессор, — оборвал Авилов, — в этом нет никакой необходимости. Мы с вами ученые, все трое. Мы имеем дело с фактами и принимаем их как данность. — Он опять повернулся к жене. — Нам пора.

Дверь за ними закрылась. Адам тяжело опустился в кресло. В голове у него крутились слова, которые он так и не произнес.

Неожиданно для себя он вслух прошептал:

— Ах ты, высокомерный индюк! Ты недостоин такой женщины.

15 Изабель

Когда приехала «Скорая», Реймонд да Коста все еще лежал на полу ресторана. Полный раскаяния парень, чьи гнусные намеки послужили причиной вспышки и сердечного приступа Реймонда, подложил ему под голову свою куртку, а хозяин заведения двумя скатертями накрыл больного, чтобы не замерз.

По вызову также приехала полицейская машина, и офицер предложил довезти Изабель до клиники, но не стал настаивать, когда девочка захотела поехать в «Скорой» вместе с отцом.

Дрожа от страха, Изабель смотрела, как Реймонда положили на носилки и понесли. Ей на плечи легла какая-то вещь. Это была та самая куртка, которая до этого служила подушкой ее отцу.

— Послушай, — умоляющим топом произнес парень. — Я только хотел пошутить, клянусь! Ты мне веришь, а?

— Да какая теперь разница? — закричала на него Изабель.

Ее перебил спокойный мужской голос:

— Прошу прощения, мисс, мы хотим побыстрее доставить вашего отца в больницу.

Изабель кивнула и быстро вышла вслед за фельдшером. Ее шок был тем сильней, что она вдруг оказалась без поддержки, которую всегда видела в отце, тщательно оберегавшем ее от жестокой реальности повседневной жизни.

Машина неслась по городу, с визгом поворачивая на перекрестках, а Реймонд все пытался заговорить с дочерью. Но медики велели ему не нервничать и глубоко дышать через кислородную маску.

Изабель боролась со слезами, но вид беспомощного отца, с кислородной маской на лице, повергал ее в панику.

Машина затормозила перед входом в отделение «Скорой помощи» клиники Альта-Бейтс. Откуда-то появились люди, они перенесли больного на Каталку и быстро увезли в здание.

Внутри старший ординатор отделения быстро отдавал приказания подчиненным. Врачи уже приготовились везти Реймонда в реанимацию, когда он вдруг заметил Изабель. Девочка стояла в сторонке, онемев от ужаса.

— Это кто? — угрюмо спросил он.

— Дочь, — на ходу бросил фельдшер, пробегая к машине, чтобы ехать на следующий вызов.

— А есть кому за ней приглядеть?

— Отправьте ее в педиатрию, пусть посидит там в коридоре, — распорядился врач.

— Нет, нет! — воскликнула Изабель. — Я хочу остаться с папой!

Стараясь сдерживать эмоции, молодой доктор как можно мягче произнес:

— Послушай, девочка, у меня тут дел невпроворот, и мне нужно сосредоточиться на том, как помочь твоему отцу. Ты уж лучше не сопротивляйся, тебя отведут в детское отделение, а когда все прояснится, я им позвоню, чтобы ты спустилась. Сестра!..

— Сама дорогу найду! — буркнула Изабель.

Она не отдавала себе отчета в том, что подобное заявление прозвучало из ее уст впервые в жизни.

Почти три часа Изабель провела среди кашляющих, хнычущих, стонущих малышей. Все это время она не двинулась с места.

Наконец появился тот самый ординатор.

Едва заметив его, Изабель перестала дышать. Она приготовилась услышать самое страшное.

Врач медленно подошел и тихо сказал:

— Твой папа в порядке. То есть… У него был сердечный приступ.

— Приступ? — сердито повторила девочка. — Доктор, объясните толком, что это значит.

— Послушай, — ответил тот, — ты еще маленькая девочка. Я не могу обсуждать с тобой детали кардиограммы. Я тебе скажу, какой сухой остаток… Ну, основное…

— Я знаю, что такое «сухой остаток», — огрызнулась Изабель. — И думаю, если бы вы потрудились показать мне кардиограмму, я бы в ней тоже разобралась. Скажите главное: он будет жить?

— Несомненно, — устало ответил врач. — У него был легкий инфаркт миокарда. На первый взгляд повреждения незначительные. Ты, малыш, на меня не обижайся, но я только что оттарабанил сорок восемь часов кряду, так что у меня в голове стучит, а во рту пересохло. Я едва на ногах держусь. Тебе все расскажет кардиолог — этому негодяю везет, он даже поспать ночью умудряется.

В лифте ехали молча. Врач — от усталости, девочка — от беспокойства.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — наконец сказала Изабель, чтобы заполнить пустоту. — Как вы все это выносите?

Врач посмотрел на нее с улыбкой.

— Тебя насмешить? Я много ворчу, но на самом деле мне эта работа нравится. Это самый кайф — когда спасаешь кому-то жизнь. Может, вырастешь — тоже врачом станешь, а?

Девочку так тронул этот ответ, что она не стала говорить, что уже давно выросла.

Хотя… Может, сегодняшние события как раз говорят об обратном?

Врачи заверили ее, что отцу дали успокоительное и он проспит еще несколько часов, но Изабель продолжала сидеть у его постели и говорить какие-то успокаивающие слова, хотя и знала, что он не мог ее слышать.

Прошло четыре с лишним часа, когда Реймонд начал приходить в себя. Первая его мысль была о дочери.

— Изабель! Где Изабель?

— Папа, я здесь, — прошептала девочка и взяла его за руку.

— Дочка, ты себе не представляешь, как мне жаль, что я так с тобой поступил.

— Папа, но ты же хотел меня защитить!

— И вот полюбуйся, что натворил. Что теперь с тобой будет? — печально произнес он.

— Пап, со мной все будет в порядке.

— Они мне сказали, что хотят подержать меня тут, под наблюдением. Кто же позаботится о тебе? Кто станет готовить…

— Перестань! — перебила дочь. — Я не настолько далека от реальной жизни. Если не хватит ума разморозить что-нибудь готовое — обойдусь и пиццей, тоже не беда.

— Нет! — вдруг обрел силы Реймонд. Подумать только, что может случиться в его отсутствие! Он ужаснулся. Ведь Изабель, чего доброго, отправится в пиццерию или еще куда, а там вступит в разговор с другими посетителями… Или они — с ней.

Она такая молоденькая, такая неопытная. На каждом углу ее подстерегает опасность.

Вслух он сказал:

— Послушай меня, дорогая, главное — не пропускать занятий. Я позвоню декану Кендаллу. Уверен, он найдет какую-нибудь старшекурсницу, чтобы провожала тебя на лекции и обратно. А с больницей я попробую договориться, чтобы тебе разрешили ночевать здесь.

— Я думаю, Реймонд, это не понадобится, — раздался женский голос.

Оба разом обернулись к двери.

— Мам, как ты кстати!

По лицу Мюриэл было видно, что она разделяет радость дочери. Она повернулась к мужу.

— Реймонд, ты как?

— Жить буду, — мрачно ответил тот.

— Я отправила Питера к тете Эдне и договорилась на работе, так что смогу побыть здесь, сколько потребуется. — Переведя взор на дочь, Мюриэл прибавила: — Что я с удовольствием и сделаю.

Реймонд был слишком слаб, чтобы возражать. По правде говоря, в душе он даже радовался, что дочь будет в надежных руках.

— Пап, это я ей позвонила, — сообщила Изабель. И, предвосхищая недовольство отца, добавила: — Можете разбираться между собой сами, но в данной ситуации это было правильным решением. — Дальнейшие препирательства она поспешила пресечь репликой: — Во всяком случае, для меня.

Наутро осматривавший Реймонда кардиолог выразил сдержанный оптимизм.

— Рад вам сообщить, что последствия приступа минимальны. Но это вам звоночек, к нему надо прислушаться. Из нашего разговора я заключил, что мистер да Коста является классическим примером личностного типа А. Соответственно, он принадлежит к группе риска с точки зрения заболеваний сердечно-сосудистой системы. Отныне ему следует всячески избегать стрессов, ограничить потребление холестерола и хотя бы три раза в неделю заниматься физкультурой на открытом воздухе. Минут по сорок пять.

— А долго вы его еще здесь продержите? — спросила Изабель.

— Я бы хотел, чтобы он еще дня два-три отдохнул, даже если для этого придется его привязать к койке.

В болезни Реймонда была и положительная сторона: до его выписки из клиники с Изабель будет жить мама.

Мать и дочь так давно не виделись, что не могли наговориться.

— Девочка моя, тебе нравится учиться?

— Да, тут очень здорово. На физфаке так много интересных людей!

— Рада за тебя, — ответила Мюриэл, не выдавая своего разочарования, ведь подтверждались самые худшие ее опасения. — Но ты, мне кажется, еще слишком мала, чтобы заводить дружбу со старшекурсниками.

— Если честно, — посетовала Изабель, — меня этот возраст уже достал. По метрике мне всего тринадцать, и в то же время я хожу на семинар по астрофизике с людьми вдвое старше. Все в студгородке водят машины, а мне еще три года ждать.

— Не беспокойся, дорогая. Природа сама за тебя все наверстает.

При этих словах Мюриэл невольно посмотрела на наливающуюся грудь дочери. Они поняли друг друга без лишних объяснений.

— Да, мам, — с радостью призналась Изабель, — у меня недавно месячные начались.

— Небось испугалась сначала? — Мюриэл обняла девочку. — Мне, помнится, в первый раз было очень страшно.

— Да. — Как же это здорово, что можно наконец с кем-то поделиться!

— Надо было мне позвонить.

— Я хотела, но папа был дома, и я постеснялась.

Лицо у матери помрачнело.

— Ты хочешь сказать, что всегда звонишь мне при нем?

— Мам, квартира-то у нас маленькая…

— А ты считаешь, ему действительно нужно тебя сопровождать на все занятия?

— А это ты откуда знаешь?

— Изабель, — вздохнула мать, — о тебе то и дело пишут в нашей газете. Если я что-то пропущу — мне тут же подсовывают другие преподаватели. — Помолчав, она с горечью добавила: — Они руководствуются лучшими побуждениями, но смотрят на вещи как-то однобоко. Все считают, что я должна тобой гордиться. И все.

— А ты что же, мной не гордишься? — Девочка была явно разочарована.

— Милая моя, если честно, я бы с большим удовольствием вернулась на несколько лет назад и все изменила. Тогда я сейчас возила бы тебя в школу, а не навещала в университете. Ну, да ладно. Мы с папой договорились, что все каникулы будем проводить семьей. Только у вас с ним почему-то вечно находятся причины…

— Мам, я тут ни при чем.

— А разве ты по мне не скучаешь? — продолжала расспрашивать Мюриэл. Было заметно, что ее это тревожит. — Видит бог, как у меня за тебя сердце болит.

— Я тоже скучаю, мам. Может, нам вдвоем с папой поговорить?

С тоской Мюриэл посмотрела на дочь и горестно произнесла:

— Боюсь, это мало что изменит.

Она опустилась на стул, закрыла лицо руками и тихонько заплакала.

Изабель подошла и обняла мать.

— Мам, не надо, не плачь.

— Извини. Это из-за того, что мне тебя очень не хватает.

Они обнялись.

Наконец Мюриэл напомнила себе, что надо держаться, и как можно более убедительно сказала:

— Все будет хорошо.

Она направилась к раковине и умылась. А затем они обе, не сговариваясь, перешли на менее болезненные темы.

— Расскажи мне о Питере, — попросила Изабель. Она старалась говорить беспечным тоном. — Когда я с ним разговариваю, он только ворчит.

— Ну, это типичное поведение для подростка. Уж не знаю, хорошо это или плохо. Он выступает за футбольную команду, не делает уроков и бесконечно треплется по телефону с дружками о своих сексуальных победах, настоящих или вымышленных. Но я знаю, что в бумажнике он носит презервативы.

— Мам, ты что, лазила по его карманам?

— Нет, конечно, — заверила Мюриэл. — Он мне сам сказал.

Изабель невольно ощутила укол зависти. Везет же брату — живет дома, даже позволяет себе доверительные разговоры с мамой. А главное, у него есть друзья, с которыми можно общаться в свое удовольствие.

Однако ей не хотелось создавать у матери впечатление, что она считает себя в каком-то смысле обделенной по сравнению с братом.

— Мам, Беркли — замечательное место. Я тебе завтра все покажу.

— С большим удовольствием, дочка.

— До двенадцати у меня лекции, а в половине третьего лабораторная. Можем перекусить на скорую руку, а потом я проведу тебя по университету.

— Наверное, тебе это будет странно — сидеть на лекциях самой, без папиных пояснений?

— Ну, он же мне лекции не разжевывает… — Она осеклась. — Нет, ты права, мне его будет недоставать.

По лицу дочери Мюриэл прочла, что ее раздирают двойственные чувства. Опасаясь огорчить девочку еще больше, она решила переменить тему.

— У меня для тебя сюрприз, — объявила она бодрым тоном.

Мюриэл прошла в комнату мужа, которую временно оккупировала, и вернулась с…

— Скрипка! Моя скрипка! — восторженно вскрикнула Изабель. — Спасибо, мамочка, мне ее так недоставало!

— И еще ноты, целая куча, — с улыбкой сообщила мать. — Должна сказать, ты скоро увидишь — как я когда-то, — что игра на музыкальном инструменте немало способствует активной личной жизни.

— В смысле?

— В университет я не только ходила на репетиции оркестра, но еще и брала уроки у Эдмундо. И когда в квартет физфака понадобилась вторая скрипка, они тут же пришли ко мне. Это было здорово — мы много ездили, знакомились с разными людьми… Даже наши споры из-за темпа исполнения мне жутко нравились. Может, и ты станешь играть в университетском оркестре?

— Где же я время-то возьму? — Изабель озорно улыбнулась. — Мне ведь всего тринадцать лет.

— Тогда тебе понравится и другой мой сюрприз, — объявила Мюриэл и достала из сумки магнитофонную кассету.

— Это серия записей под названием «Минус один». То есть запись концерта без сольной партии. Таким образом ты можешь играть в сопровождении настоящего филармонического оркестра.

— Класс! — обрадовалась Изабель.

Мюриэл была довольна.

— Я решила, тебе лучше начать с ми-минорного концерта Мендельсона. Если хочешь, можем пройтись вдвоем, я помогу тебе с трудными местами.

— Мам, это так здорово! Только вот…

— Ушам своим не верю! — пролепетала Мюриэл. — У вас что, нет даже кассетника?

Изабель помотала головой.

— Но ты же так любила заниматься под музыку…

— Да. Но папа считает, это мешает сосредоточиться.

— И ты его во всем, во всем слушаешь? — Дело обстояло даже хуже, чем она предполагала, но Мюриэл постаралась не выдать своей озабоченности. — В твоем возрасте обычно дух противоречия так и играет.

— Хорошо, мам, — отшутилась Изабель. — Я непременно приму участие в нескольких маршах протеста. А теперь ты мне ответь: что будет с тобой и папой?

— Этого я не могу тебе сказать, — глухо сказала мать.

— Но почему?

— Потому, что не могу определить своих чувств.

— По отношению к чему?

— К твоему отцу. — Не давая дочери среагировать на эту бомбу, Мюриэл ловко сменила тему: — Давай-ка я что-нибудь приготовлю поесть.

— Отлично. — Дочь оживилась. — Папа совсем не умеет готовить.

И слава богу, подумала Мюриэл.

Они отправились в магазин пополнить запасы, что на время избавило их от гнетущей атмосферы, царившей дома. Заодно Мюриэл получила возможность компенсировать недостатки супруга в ведении домашнего хозяйства.

Очень деликатно она затронула новую тему.

— Я знаю, что в Беркли принят свободный стиль в женской одежде, если можно так выразиться. Но что бы ты сказала, если бы я предложила тебе купить бюстгальтер на пробу?

— Конечно, мам. Спасибо, что предложила.

Мюриэл помогла дочери выбрать новый для нее предмет одежды, после чего оставила ее примерять какие-то блузки, а сама бросилась через дорогу, где продавались кассетные магнитофоны. Вернувшись, она с радостным удивлением обнаружила дочь в совершенно ином настроении. На обеих напало веселье, и Изабель не выказывала никакого желания покинуть магазин.

К несчастью, когда они вернулись, в доме продолжал витать дух Реймонда. Однако утренние разговоры по душам уже научили Мюриэл умело обходить опасные для обсуждения темы.

Поужинав, они снова поехали в клинику. Реймонда уже перевели из реанимации в терапевтическое отделение. С полчаса они посидели у постели больного, своим разговором отвлекая его от экрана телевизора, где шел захватывающий баскетбольный матч. Поняв наконец, что без них ему будет только лучше, они попрощались.

Для Изабель это был момент душевного равновесия, ведь с ней были и мать, и отец. Мюриэл догадалась, что сейчас самое подходящее время достать магнитофон. Изабель пришла в восторг.

— Мам, тебе надо к нам чаще приезжать!

Мать улыбнулась.

— Боюсь, лучше будет, чтобы я держалась в стороне. Ну что, попробуем Мендельсона сыграть?

— Почему бы нет? — согласилась дочь.

Мюриэл открыла чемодан, достала свою скрипку и камертон, и они с наслаждением заиграли скрипичное соло на двух инструментах в унисон.

На другой день Изабель взяла маму с собой на лекции.

Лекция профессора Розенмайера по греческой трагедии Мюриэл понравилась, зато «Введение в физическую химию» поставило в тупик.

Кроме того, она невольно обратила внимание, что Изабель выделяется среди однокурсников не только своим возрастом, но и полом: кроме нее, в аудитории была только одна девушка.

После лекции кто-то из студентов прокричал им вслед:

— Эй, да Коста, сегодня у тебя телохранитель посимпатичней, чем всегда.

Перекусив на открытом воздухе и совершив еще один захватывающий поход по магазинам, они вернулись домой. И застали там Реймонда, который сосредоточенно изучал свежий номер журнала «Сайенс».

— Господи, я уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, — неодобрительно заметил он.

Воцарилось неловкое молчание. Мюриэл было ясно, что затишью конец.

— Рей, я рада, что тебе лучше. — Она постаралась, чтобы это прозвучало искренне.

— Да, я выписался. Вообще-то, я совершенно здоров.

У Мюриэл упало сердце.

— Кажется, мне следует узнать расписание вечерних рейсов.

— Мам, ты что, не останешься? — Дочь была откровенно разочарована. — Поужинали бы вместе. Как в старые добрые времена, — невольно сорвалось у нее с языка.

— Нет, правда, — поддакнул Реймонд, — Изабель будет очень рада.

— Но в таком случае мне придется у вас ночевать, — по возможности тактично произнесла Мюриэл. — А у вас, я вижу, комнаты для гостей не предусмотрено.

— Зато есть диван, — заметил Реймонд.

«Неужели он не понимает, что говорит жестокие вещи?» — ужаснулась Мюриэл.

— Нет, это не по мне. Я в походных условиях спать не привыкла. — Мюриэл улыбнулась. — Я мигом соберусь. Билет до Сан-Диего всегда найдется.

Такси мчало ее в аэропорт, а Мюриэл трясло от праведного гнева.

Неужели до Рея не дошло, какой жуткий урок супружеской жизни они только что преподнесли своей дочери?

Имея перед глазами такой пример, Изабель никогда не сумеет создать себе нормальную семью.

Но, может, Рей именно этого и добивается?

27 марта

Зачем они заставляют меня выбирать между ними?

16 Сэнди

— Сынок, а ты еще девственник?

Вопрос: Сидни Рейвена застал сына врасплох. Сэнди не знал, что ответить. С одной стороны, ему не хотелось ронять репутацию в глазах отца, с другой — не терпелось расстаться со своей невинностью.

Он замялся.

— Пап, ну, ты и вопросы задаешь…

— Не переживай, малыш, это мы легко устроим. Считай, что ты мне уже ответил. Именно с этой целью я заказал в «Скандии» столик для вас с Глорией.

— С какой еще Глорией? — смутился Сэнди.

— С той, с которой у тебя будет свидание, — лукаво подмигнул Сидни. — Она симпатяга, спит и видит себя на экране — но умудряется оставаться при этом милой девочкой. И не жадная. В смысле тела.

— А-а. — Сэнди занервничал. — А я кого должен изображать?

— Себя самого, — с оттенком гордости произнес отец. — Сына Сидни Рейвена. Думаю, она тебе понравится. Она даже колледж закончила, не припомню только, по какой специальности. В ресторане, когда принесут счет, впиши туда пятнадцать процентов на чай и распишись за меня. У меня там открытый счет.

— А как с Глорией?

— А что с ней?

— Как с ней расплачиваться?

— Смеешься? — Сидни изобразил возмущение. — Она не шлюха какая-то. Вполне порядочная девушка. Не хуже тебя.

Сэнди совсем растерялся.

— Пап, — признался он, — но я понятия не имею, как это делается.

— Не волнуйся, сынок, предоставь это ей.

Остаток дня прошел для Сэнди в сильном волнении. Что, если и эта девица его отвергнет, как привереда Марджи? Рана, оставшаяся после того жуткого случая, все еще кровоточила.

Предположим, эта девушка вынуждена будет его терпеть. Достанет ли у него смелости проявить инициативу? Этот вопрос не давал Сэнди покоя.

Чтобы исправить огрехи внешности, он четыре часа проторчал на солнце, рассчитывая, что в результате его физиономия будет меньше напоминать белый лунный диск. Бритье закончилось тремя порезами, и Сэнди так разнервничался, что пришлось снова вставать под душ. Целую вечность он провел в отцовской гардеробной, пытаясь выбрать подходящий галстук.

Косые лучи вечернего солнца просачивались сквозь огромные ели, отбрасывающие на газон длинные тени — почему-то Сэнди воспринимал их как нечто непристойное, — а отец все это время сидел у бассейна и потягивал мартини.

— Развлекайся, мальчик, — напутствовал он сына. — Непременно возьми лососину — пальчики оближешь.

Сэнди кивнул, вышел во двор и сел во взятый отцом напрокат «Ягуар». Спустившись по Стоун-каньон, он повернул на бульвар Сансет.

Со страху Сэнди ехал черепашьим темпом, не переставая твердить себе, что лихачей всегда ловят. На самом деле он весь день только тем и занимался, что уговаривал себя не нервничать и вести непринужденно.

Бульвар Сансет выглядел точно так, как его показывают в кино. По обе стороны стояли роскошные особняки; у бескрайних газонов был такой вид, словно их не далее как сегодня стригли маникюрными ножницами легионы диснеевских гномов.

Мало того, что Сэнди всего трясло от паники, его еще не отпускало ощущение дежа-вю. У него было такое чувство, как будто он бывал тут уже тысячу раз. И одновременно он ощущал себя инопланетянином.

Он подъехал к ресторану. Светловолосый, загорелый служитель автостоянки в красном жилете поспешил взять у него ключи и отогнал машину в сторонку.

Выйдя из автомобиля, как броней отделявшего его от сказочной голливудской реальности, Сэнди почувствовал себя раздетым.

Он вошел в ресторан и поразился роскошному оформлению и умиротворяющему негромкому гулу голосов. Посетители тут были один другого солиднее.

Стоило Сэнди назвать свою фамилию, как метрдотель с подчеркнутым почтением произнес:

— Да, да, мистер Рейвен. Я уже проводил вашу гостью за столик.

При всей рассеянности, Сэнди сразу выделил из общей массы людей сидящую в одиночестве молодую женщину с роскошными волосами в тициановском духе. На ней был светло-песочный костюм и женственная белая блузка. Все ближе, ближе… — и Сэнди с неловким чувством начал понимать, что незнакомка улыбается не кому-нибудь, а ему.

Нет, это не она. Не Глория. Это Аврора, богиня утренней зари. С таким ангельским личиком…

— Добрый вечер, Сэнди, — улыбнулась девушка и вежливо подала руку. — Рада познакомиться. — По говору было слышно, что она родом с Восточного побережья.

Сэнди опустился в мягкое кресло и только и сумел выдавить:

— Хм-ммм… Я тоже рад познакомиться.

Метрдотель с поклоном положил перед ними меню и одновременно поинтересовался:

— Желаете аперитив?

Вопрос, конечно, был адресован Сэнди.

— Я взяла на себя смелость заказать «Кир Рояль», — вежливо сообщила Глория.

Почему она говорит с ним с таким почтением?

— Тогда я тоже его возьму, — поддакнул Сэнди.

Метрдотель кивнул и удалился.

Ну вот, подумал Сэнди, теперь надо о чем-то говорить.

— Так что конкретно я заказал? — Он посмотрел на Глорию в упор, пытаясь справиться с ошеломляющим эффектом, который произвела на него ее красота.

— Шампанское с кассисом, — пояснила она с улыбкой.

— Ну, про шампанское я много чего знаю, — ухватился он. — В основном с научной точки зрения, конечно. Не думаю, что вам это будет интересно.

— Как раз наоборот. — Девушка коснулась его руки. — Я преклоняюсь перед наукой. Сама-то я в Редклиффе только один естественно-научный курс прослушала.

Ого, ужаснулся Сэнди, эта… профессиональная жрица любви еще и в Гарвард ходила! Вслух он сказал:

— А вы по какой специальности учились?

— История искусств, — ответила Глория. — Вообще-то, я как раз заканчиваю диплом по гравюрам Альбрехта Дюрера. Буду защищаться здесь, в университете Лос-Анджелеса.

Сэнди мысленно вздохнул с облегчением: она этим зарабатывает себе на университет. То есть я фактически помогаю ей набрать нужную сумму. И хорошо, что она так широко образованна. Иначе до решающего момента не дотянуть.

Когда подошло время делать заказ, Глория проявила недюжинное знание скандинавской кухни. Когда же принесли карту вин, она не стала отбирать у Сэнди инициативу, а лишь шепотом посоветовала:

— Попробуй номер сто двенадцать. Только чтобы из холодильника!

Сэнди повторил это вслух. Сомелье заметил, что это прекрасный выбор, и удалился.

Вдруг Сэнди разинул рот. Глаза у него полезли на лоб.

Глория решила, что он встретил кого-то нежелательного.

— Что, жену увидел? — шепотом спросила она.

Сэнди молча покрутил головой.

Глория осторожно проследила за его взглядом. Его внимание было приковано к столику в дальнем углу, за которым, в ее представлении, сидела ничем не примечательная компания, трое мужчин и одна женщина.

— У тебя голливудская болезнь, — посочувствовала она.

— Что это значит?

— Ну, разновидность галлюцинаций, нападающих на человека, впервые оказавшегося в Голливуде. Длится, как правило, несколько дней. У меня тоже поначалу такое было. Тебе кажется, что всякий, кого ты видишь — мясник, бакалейщик, кто угодно, — на самом деле знаменитость типа Роберта Редфорда или Джейн Фонды. На самом деле здесь всякий плебей изо всех сил старается выглядеть как настоящая звезда.

— Нет, — возразил Сэнди, все еще в полутрансе. — Я знаю этого человека. Мы вместе учились в старших классах школы.

Глория еще раз осторожно посмотрела на компанию.

— Надеюсь, ты не о Ким Тауэр говоришь? — с презрением произнесла она.

— Да, да, — подтвердил Сэнди. — Это она, я ее знаю.

— Ничего удивительного, — небрежно прокомментировала Глория. — В этом городе ее все знают.

Сэнди намеренно пропустил ее реплику мимо ушей. И спросил тоном ребенка, обращающегося за советом к взрослому:

— Как думаешь, ничего, если я к ней подойду и поздороваюсь?

— Если тебе от этого станет легче — ради бога, — ответила Глория. — Но, выражаясь твоим языком, у нее в голове ровно одна извилина.

Сэнди машинально принялся оправдываться.

— Ничего подобного, она очень умная, — сурово заявил он.

— Хорошо, хорошо, — с улыбкой согласилась Глория, — будем считать, что умные женщины своего ума не показывают. Она, во всяком случае, его скрывает весьма умело.

Не обращая внимания на сарказм Глории, Сэнди поднялся и, словно в трансе, вызванном встречей со своей богиней, неуверенно направился к столику Рошель.

Чем ближе он подходил, тем восхитительнее казался ему предмет его обожания. Безупречная кожа, идеальные зубы — в ней все сверкает, все совершенно. Подойдя так близко, как позволяла ему его смелость, Сэнди робко произнес:

— Привет, Рошель, рад тебя здесь видеть.

По лицу девушки пробежала тень сомнения. Одновременно три ее кавалера разом повернулись к тому, кого они приняли за незадачливого поклонника в поисках автографа.

Их остановила ее улыбка.

— Сэнди, неужто ты?

— Я уж подумал, ты меня забыла… — пробормотал он.

— Как это забыла? — воскликнула Рошель. Она встала и протянула ему обе руки. — Иди сюда, я тебя обниму.

Сэнди повиновался и, сам того не осознавая, получил по поцелую в каждую щеку.

Но это была только увертюра к праздничному салюту. Рошель принялась на все лады представлять Сэнди своим спутникам.

— Ребята, позвольте представить вам моего самого дорогого друга детства и, наверное, самого гениального американского ученого. А по счастливому совпадению, еще и сына Сидни Рейвена. Сэнди, это Харви Мэдисон, мой агент. Это — Нед Гордон, мой менеджер, а это — Март Хамфриз, мой рекламный агент.

Все трое поднялись и энергично пожали Сэнди руку, а Рошель продолжала:

— Мне очень жаль, что не могу тебя пригласить за наш столик, но у нас тут деловое совещание. Мой контракт заканчивается, его надо будет возобновлять, и мы проговариваем для себя кое-какие детали.

— Все в порядке, — ответил Сэнди. К нему начала возвращаться какая-то уверенность в себе. — Я все равно не один.

— Правда? — с любопытством воскликнула Ким.

— Да, — горделиво подтвердил Сэнди. — Вон она там сидит.

Четыре пары глаз издалека смерили Глорию оценивающим взглядом.

— Хорошенькая леди, — объявил Харви Мэдисон. — Тоже из наших, киношных?

Сэнди на миг показалось, что этой репликой агент принижает его девушку.

— Нет, — ответил он с оттенком высокомерия. — Она занимается историей искусств. Приятно было познакомиться, я пойду. Прошу меня извинить.

Рошель покричала вслед:

— Обязательно позвони мне до своего отъезда! Мы с тобой куда-нибудь сходим, вспомним старые времена.

— Да, да, конечно, — промямлил Сэнди.

Он вернулся к своему столу и сел.

— Прости, — сказал он, — это моя давнишняя приятельница, еще по Нью-Йорку.

Глория кивнула.

— У тебя на щеках помада.

Принесли еду. Пока официант суетился вокруг столика, Сэнди улучил момент и внимательно рассмотрел свою спутницу. Если не считать небольшого количества туши для ресниц, никакой краски на лице Глории не было. В отличие от Рошель.

Неожиданное общение с группой киношников придало Сэнди смелости.

— Насколько я понимаю, тебя интересует кино, — заметил он.

— Не ошибся. Мне кажется, пора женщинам занять подобающее им место в этом бизнесе. А ты как считаешь?

— Ну, по-моему, Барбре Стрейзанд это уже удается.

— Быть актрисой? Очень надо! — усмехнулась Глория. — Чтобы на тебя все пялились? Я уже работаю на полставки в монтажной лаборатории «Парамаунт». Если себя зарекомендую, когда-нибудь увидишь в титрах мою фамилию. В качестве режиссера.

— Пожалуй, за это надо выпить, — заявил Сэнди и поднял бокал шабли. Именно это вино значилось в карте под номером сто двенадцать.

А Глория провозгласила свой тост.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — За то, чтобы ты как можно скорее разлюбил Ким Тауэр.

Сэнди опешил.

— Ты почему это сказала?

— Потому что, Сэнди, она искусственная, а ты настоящий.

Потом, в квартире Глории, они до глубокой ночи занимались сексом. После чего, все еще в возбуждении, Сэнди прошептал ей на ухо:

— Глория, если я тебе скажу, что, кажется, влюбился?

— Я тебя отговорю, милый. Я для тебя тоже не пара.

Домой он приехал около четырех утра. Потихоньку вошел — и с удивлением увидел, что в отцовском кабинете горит свет.

Сэнди заглянул в дверь — старший Рейвен, в шелковом халате, сидел в кресле, задрав ноги, и быстро просматривал какой-то сценарий. Справа и слева от него были горы бумаги.

— Пап? — шепотом окликнул он.

— А, сынок, ты меня напугал. Не ожидал, что ты так рано вернешься.

— Ты всегда так засиживаешься? — удивился Сэнди.

— Если хочешь чего-то достичь в мире кино, малыш, надо поменьше бока пролеживать. Через минуту-другую начнут звонить из Испании, мы там снимаем итальянский вестерн. А я тем временем посмотрел кое-какие новые сценарии — вдруг что дельное попадется.

— Когда же ты спишь?

— Это что — допрос? — рассмеялся отец. — Это я тебя должен допрашивать. Сэнди, у тебя какое-то странное лицо. Все нормально прошло?

— Зависит от того, как интерпретировать вводные данные, отец.

— Так. Давай к делу. Глория тебе понравилась?

— Она замечательный человек. Настоящая умница и…

— Сынок, я тебя не о ее личных качествах спрашиваю. Чтобы не ходить вокруг да около — тебе понравилось с ней в постели?

— Смеешься? Спасибо, что все устроил. Надеюсь, еще можно будет с ней повидаться до отъезда?

— Можешь на меня положиться, — обрадовался отец. — Но почему ты такой унылый? Ты должен сиять до ушей!

Сэнди хлопнулся в кресло, потом подался вперед, подпер подбородок руками и спросил:

— Пап, ты не обидишься, если я тебе задам по-настоящему интимный вопрос?

Старший Рейвен был озадачен.

— Конечно. Валяй.

Сэнди собрался с духом.

— Рошель Таубман — такая же, как Глория?

— Не понимаю. Говори толком.

— Я и говорю. Они обе — амбициозные девушки, жаждущие пробиться наверх в мире кино.

— Так. Я понял. Да, в этом смысле они похожи.

— Значит, Рошель тоже приходится спать со всяким, кого ей подложит ее продюсер?

— Я ей не начальник, — ответил Сидни уклончиво. По его тону нельзя было понять, лукавит он или говорит правду.

— Перестань, отец, ты же на одной с ней студии работаешь. Спорим, в ваших кругах всякий знает, кто с кем спит и почему — по любви или из карьерных соображений.

— Это не взаимно исключающие вещи, мальчик мой. Но я все же не пойму: почему после того, как я устроил тебе самую памятную ночь в твоей жизни, во всяком случае, я на это надеюсь, ты ведешь себя словно прокурор на суде?

— Пап, а ты знал, что она сегодня тоже будет в «Скандии»?

— Конечно, нет! Мы же не заставляем актеров докладывать, где и с кем они ужинают. Надеюсь, она тебя тепло встретила? Она же тебе своей карьерой обязана.

Сэнди все больше мрачнел. Он взволнованно спросил:

— Как считаешь, она не должна отплатить мне хотя бы одной ночью?

— Ну, это уж как минимум! — небрежно бросил отец.

— Бог мой! — воскликнул Сэнди и встал. — Неужели в вашем бизнесе ничего нельзя добиться без секса?

— Послушай, Сэнди, сейчас не время философствовать. Позволь мне тебе сказать, что в определенной дозе секс служит смазкой, благодаря которой вся машина под названием «кино» продолжает крутиться.

— Но это аморально! — заявил сын.

— Да что такое? — возмутился Сидни. — Ты что, Берт Ланкастер?

Не говоря ни слова, Сэнди бросился наверх, разделся и упал на постель.

Ибо в тот вечер в стране грез кое-какие из его личных фантазий пошатнулись. Хуже того, он убедился, с каким наглым лицемерием люди выдают свою гнилую мораль за единственно правильный образ жизни.

Сейчас Сэнди лежал в постели, еще не остыв от нежных объятий Глории, и клял себя за то, что не довел разговор с отцом до логического конца.

Он упустил шанс, который может уже никогда не представиться. Спросить отца, не спал ли и он с Рошель Таубман.

17 Изабель

Несмотря на все свои уверения, на самом деле Реймонд да Коста был глубоко потрясен случившимся с ним сердечным приступом. Его не утешали ни фарисейские банальности из уст доктора Гормана, ни даже статьи, на которых кардиолог основывал свой оптимистический прогноз. Прогноз этот заключался в том, что при условии здорового образа жизни Рей запросто «проживет сто лет».

Как-то раз, возвращаясь с занятий, отец с дочерью зашли в университетский магазин, где он купил обоим по тренировочному костюму. Себе Реймонд подобрал что поскромнее, но дочери дал волю, и девочка остановила свой выбор на несколько более смелом варианте с надписью «Беркли» на груди.

С того дня Реймонд регулярно ставил будильник на пять тридцать, будил дочь, и они вдвоем отправлялись на пробежку в парк по соседству. Рей поклялся, что не даст себе умереть, прежде чем его обожаемая дочь взойдет на кафедру в Стокгольме.

Роясь в медицинской справочной информации в Интернете, Реймонд наткнулся на статью о том, что систематические занятия физкультурой поднимают коэффициент интеллектуального развития ребенка на пять-десять процентов. Можно себе представить, на какую высоту можно будет поднять его Изабель! И он стал следить за тем, чтобы дочь не пропускала ни дня тренировок.

В первую неделю у Изабель болели все мышцы. Она оказалась настолько нетренированной, что после одного круга была вынуждена переходить на шаг и восстанавливать дыхание. Но девочка быстро втянулась и стала получать от бега удовольствие. А скоро уже могла пробежать без передышки две мили.

Однако дальше этого Изабель не пошла — это был предел возможностей Реймонда.

Прошло два месяца. Как-то утром, выйдя из своей комнаты в полной экипировке, Реймонд обнаружил дочь за обеденным столом, в джинсах и свитере, в которых она была накануне.

— Эй! — с притворной строгостью окликнул он. — Ты почему не готова?

Изабель с изумлением взглянула на часы и воскликнула:

— Ой! Что, уже утро?

— Хочешь сказать, ты еще и спать не ложилась?

— Не ложилась. Зачиталась. Тут такие задачки — голову сломаешь! Это как крекеры — невозможно оторваться. Так увлеклась, что забыла про время.

— Правда? — Реймонд был доволен. — А по какому предмету?

— Ни по какому. — Она показала обложку — это была «Электродинамика» Дж. Д. Джексона.

— Но у тебя в этом семестре нет курса по электромагнетизму! — удивился Реймонд. — Что ты заспешила?

— Это для души, — пояснила дочь. — Карл меня заинтриговал, сказал, что большинство выпускников с трудом осиливают половину. Я и упросила его дать мне книгу.

— Кто такой Карл? — насторожился Реймонд.

— Профессор Прахт, мой новый научный руководитель.

— С каких это пор? — Реймонд чувствовал неловкость оттого, что какие-то изменения прошли мимо него. — А куда делся Таннер?

— В следующем году он берет очередной академический отпуск, — как ни в чем не бывало отвечала Изабель. — И, как он выразился, решил оставить меня в руках хорошей няньки.

Такая формулировка нисколько не убедила Реймонда.

— А почему ты мне вчера об этом не сказала? — спросил он, стараясь не показывать своих подозрений.

— Вчера, когда я пришла, ты говорил с этим журналистом из Сакраменто, а потом у тебя был ученик. И вообще, это не так уж и важно.

— Не в этом дело, — возразил Реймонд. — Он слишком молод. В смысле…

Дочь рассмеялась.

— Пап, мне еще и четырнадцати нет, а Карл почти твой ровесник. И главное, он свое дело знает. Он специализируется по физике элементарных частиц.

Реймонд выдавил из себя улыбку и благоразумно сменил тему.

— Идешь бегать?

— Боюсь, мне сегодня и круга не осилить. — Она зевнула. — Ты иди, а я пока завтрак приготовлю.

— Уверена, что не просидишь над очередной задачей?

— Ну… — усмехнулась дочь, — это будет зависеть от того, сколько ты будешь отсутствовать.

Реймонд кивнул и вышел.

Сегодня бег давался ему особенно тяжело. Видимо, причиной был шок, от которого он никак не мог оправиться. Ему было больно видеть Изабель за этой книгой, ведь именно теория электромагнетизма была им в свое время так блистательно завалена. Хотя об этом не знала даже жена.

Он намеренно не давал дочери книгу Джексона, отлично понимая, что задачи в конце параграфов ему не по плечу.

Настал тот момент, которого Рей так долго ждал. Ждал со страхом. Дочь превзошла его по интеллектуальному развитию. Какой же теперь из него наставник?

Мысль о том, что дочь станет общаться с более великими умами, вдруг повергла его в дрожь.

Странно, но это было сродни чувству, которое испытывает мать, оставляя ребенка за воротами детского сада.

Если не считать того, что Реймонд да Коста был полон решимости как можно дольше оттянуть разлуку с дочерью.

— Я не согласен, профессор Таннер. Категорически не согласен.

— Какие у вас мотивы? — тоном добродушного дедушки поинтересовался заведующий кафедрой физики.

— Видите ли, при всем моем уважении, Прахт в сравнении с другими специалистами мирового уровня, работающими на вашем факультете, слишком молод и неопытен.

Профессор опешил.

— Мистер да Коста, вам ли не знать, что математические и физические способности раскрываются рано.

— Возможно, возможно. Но моя дочь, мягко говоря, не совсем обычная студентка, как вы считаете?

Для пущей убедительности Таннер подался вперед.

— Мистер да Коста, мы все с большим уважением относимся к интеллектуальному дарованию Изабель. Именно поэтому я и выбрал ей в наставники Прахта, лучшего и желать нельзя. Он имеет настолько высокую репутацию в научных кругах, что в прошлом году мы дважды чуть его не лишились — удержали только тем, что дали ему самую высокую должность, какую только было возможно. И самое главное, они с Изабель чудесно ладят друг с другом.

Реймонд был удовлетворен. Но не доволен.

К концу второго триместра в Беркли Реймонду пришло письмо из деканата, в котором руководство университета, учитывая высокие баллы Изабель в естественно-научных дисциплинах по итогам школьных курсов, разрешало ей пройти обучение на бакалавра за два с половиной года — при условии, что она будет заниматься и в летние семестры.

Однако декан сделал от себя приписку, в которой умолял Реймонда отговорить Изабель от такой ускоренной учебы. Он считал, что это лишний раз привлечет внимание к ее незаурядным способностям и растревожит журналистский рой.

Устав от подобных проповедей, Рей проигнорировал этот совет, но лишь отчасти. Забирая в тот день Изабель из университета, он сообщил ей только хорошие новости, а о предостережении, сделанном в приписке, умолчал.

Она была довольна — главным образом потому, что доволен был отец.

* * *

В середине июня 1986 года отец с дочерью отправились в Сан-Диего на выпускные торжества к Питеру. Реймонд строго-настрого наказал дочери никому не рассказывать о планах на лето.

— Чего доброго, мама еще тебя отговорит, — предостерег отец.

Изабель больше занимало другое: как ее встретит Питер, тем более что она настолько обогнала его в академическом плане.

Однако все ее беспокойство развеялось, едва они подъехали к дому — брат выскочил навстречу и бросился к ней с объятиями. В руках у него был воздушный шар с надписью: «Добро пожаловать домой!»

Изабель была счастлива, что снова оказалась дома, что может спать в своей постели в окружении кукол и плюшевых зверей, которых ей пришлось здесь оставить. Находиться в комнате, где прошло ее детство, уже было счастьем.

Вечером она долго лежала без сна и пыталась вообразить, как текла бы ее жизнь, если б она не уехала в университет, а пошла, как все, в старшие классы школы. Но что толку думать об этом? Она уже двинулась по другой дороге и ушла по ней довольно далеко. Пути назад не было.

На другой день на школьном стадионе проходил физкультурный парад выпускников. Когда на пьедестал поднялся Питер, его встретили аплодисменты, но они быстро стихли, стоило публике осознать, что где-то поблизости должна находиться и его знаменитая сестрица.

Десятки глаз принялись шарить по трибунам, пока не отыскали семейную драгоценность во плоти. Все так радовались возможности лицезреть знаменитую Изабель, что дальнейшая церемония была безнадежно скомкана.

Несколько зрителей, сидящих рядом, стали протягивать Изабель программки с просьбой об автографе. Застигнутая врасплох девочка не знала, как реагировать, чтобы не портить праздник, героем которого по праву был ее брат.

Затем последовал пикник. Питер вовсе не казался обиженным. Быстро расцеловав родителей и сестру, он побежал к товарищам, которые, по слухам, пронесли тайком ящик пива.

Вечером наряженный и напомаженный Питер, благоухающий так, словно вылил на себя целый флакон самого модного мужского одеколона, отправился на выпускной вечер.

Мюриэл дала ему свою машину, чтобы он мог с шиком доставить к школе девушку, которую называл не иначе как «моя женщина». Вечер должен был проходить в школьном спортзале.

Вернувшись ближе к рассвету, Питер с изумлением обнаружил свою сестру на кухне, зарывшуюся в ворох всевозможных журналов, в том числе кипу номеров «Космополитена».

— Бог мой, Изабель, — рассмеялся он, — вот уж не думал, что ты такое читаешь. Или ты под ним прячешь какой-то заумный журнал по физике? — Он полез в холодильник и достал себе пива.

— Перестань, Питер, я же не сумасшедшая, — ничуть не обидевшись, отозвалась сестра. — Или думаешь, я в Беркли совсем одичала?

Брат сел на стул и, небрежно забросив ноги на стол, открыл пиво.

— Нет, почему же. Если верить газетам, ты каждый миг своей жизни посвящаешь учебе.

— Ну, не стоит верить всему, что пишут.

— А как ты проводишь досуг? — поинтересовался он.

— В кино хожу. Пару раз в неделю.

— С парнем? — продолжал допытываться брат.

— Нет, конечно. Мне еще только четырнадцать.

— Ну, вполне уже можно гулять с каким-нибудь шестнадцатилетним.

— Такое впечатление, что для тебя вся жизнь — сплошные свидания.

— В твоем возрасте они должны составлять хотя бы часть жизни.

Изабель смутилась. Она не понимала, смеется он или, как она надеялась, просто хочет дать ей выговориться.

— Понимаешь, Питер, — принялась она объяснять, — скорее даже себе, чем ему, — я хожу на аспирантские семинары. Я это обожаю, и конца этому делу не видно.

Питер отхлебнул пива и спросил напрямую:

— А у папы есть какая-нибудь личная жизнь?

Вопрос повергнул Изабель в замешательство.

— Конечно, нет, он же мамин муж.

— Ты это серьезно? Их отношения больше похожи на длительное перемирие. Вообще-то, я рад, что она не сидит дома в хандре.

— Ты хочешь сказать, мама встречается с другими мужчинами? — От одной этой мысли Изабель расстроилась.

— Вообще-то да. Но я, честно говоря, не знаю, что у нее там за отношения — платонические или нет. Знаю только, что она определенно не дает себе зачахнуть.

— И есть какой-то особенный мужчина?

— Ну, скажем так, чаще других она ходит на концерты с Эдмундо.

— А он разве не женат? — удивилась Изабель.

— Господи, Изабель, ты что, с луны свалилась? Это же Калифорния, здесь разводы более обычное дело, чем бейсбольные матчи. Но если тебе это интересно, они уже много лет не живут вместе, но жена Эдмундо, как правоверная католичка, отказывается дать ему развод. А маме он нравится, у них так много общего!

— Не хочу больше об этом слышать, — заявила Изабель. Ей было неприятно, что брат так легко рассуждает о личной жизни мамы. — Думаешь, они… как это сказать… расстанутся? Мама с папой? — с тревогой спросила она.

— Так они и сейчас не вместе, разве не так?

Изабель замолчала. Питер спустил ноги со стола, подошел и обнял сестру.

— Послушай, Изабель, я это говорю не для того, чтобы тебя напугать. Но для чего тогда существуют братья и сестры? А кроме того, я ни с кем другим это обсуждать не могу.

Изабель была растрогана. Она нежно посмотрела на брата и прошептала:

— Знаешь, я и не представляла, насколько я по тебе соскучилась.

— Рад это слышать. — Он по-дружески обнял ее. — Сам с нетерпением жду лета, когда мы наконец опять будем вместе. Мама сняла домик в Йеллоустоуне и… — При виде вытянувшегося, расстроенного лица Изабель он осекся. — Эй, ты что, собираешься манкировать?

Девочка кивнула. У нее не было сил смотреть брату в лицо.

— Нет… — проворчал сквозь зубы Питер. — Как он может так с тобой поступать! Я так ждал…

— Я тоже, Питер, — жалобно произнесла сестра. — Но деканат удовлетворил мою просьбу об ускоренном обучении на бакалавра.

— Ты уверена, что это твоя просьба, а не его?

— Питер, какая разница, кто написал письмо. Мы оба решили, что это будет правильно.

Брат побагровел от гнева и разочарования.

— Изабель, не обижайся на грубое сравнение, но ты скоро станешь как медведь-одиночка, залезший на гору. Только после докторской степени никакой горы уже не будет.

— Будет, Питер. Чем скорее я закончу учебу и получу диплом, тем раньше смогу начать собственные исследования.

— Сестричка, он же не тебя любит. Ты для него только средство компенсировать…

Изабель встала.

— Я отказываюсь это обсуждать.

— Почему? Боишься, что сама начнешь так думать? — Уже в спину сестре Питер негромко произнес: — Позволь мне сказать тебе еще одну вещь.

Она остановилась и обернулась.

— В один прекрасный день ты прозреешь и увидишь, что глубоко несчастна. Я только хотел, чтоб ты знала: когда бы это ни случилось, в любое время дня и ночи я всегда здесь, у телефона.

Питер знал, что она не ответит. Ответить означало бы признать его правоту. Но по глазам сестры он понял, что она тронута до глубины души.

* * *

В последующие дни Изабель все больше волновалась. Она видела, что между родителями назревает стычка. Но когда настал этот ужасный миг, все прошло неестественно спокойно. Взрыв эмоций оказался безмолвным. Ибо мать Изабель уже давно для себя решила, что не позволит никаким обстоятельствам подорвать ее и без того непрочные отношения с дочерью.

Через два дня после того памятного разговора с братом Мюриэл пришла в комнату дочери, которая уже собирала вещи к отъезду.

— Помощь нужна? — предложила она.

— Спасибо, мам, у меня мало вещей.

— Послушай меня, девочка, — негромко начала Мюриэл. — Папа рассказал мне о ваших новых планах обучения со скоростью звука. Я оставила надежду его в чем-либо разубедить. Он действует с позиции силы. Он хорошо знает, что, как бы я ни была против такой учебы, я ни за что на свете не оторву тебя от твоего любимого занятия.

Изабель взглянула в полное тревоги лицо матери. Она не знала, что сказать.

— Спасибо, мам, — только и выдавила она.

Но разговор на этом не был исчерпан.

— С другой стороны, — продолжала Мюриэл, — нам с твоим отцом надо уладить и свои дела. Мы с ним оба согласились: давно пора признать, что нашего брака больше не существует. Мы подаем на развод.

Изабель разволновалась. Умом она понимала, что супружество родителей давно распалось, но все же тешила себя иллюзией, что они сохраняют семью ради нее.

Теперь же, когда все рушилось на ее глазах, она вдруг произнесла то, что ее всегда мучило:

— Мам, мне так жаль… Прости меня. Это все из-за меня.

— О чем ты говоришь, детка? — удивилась Мюриэл.

— Это я виновата. Там, где я, всегда неразбериха и хаос.

— Не знаю почему, но я подозревала, что ты захочешь взвалить вину на себя. В этом весь ужас развода. Даже самая пострадавшая сторона начинает считать себя виноватой. Но как бы странно это ни звучало, — еще тише добавила она, — одна из главных причин, почему я хотела положить конец этому неестественному противостоянию, — это то, что для твоего отца ты — единственный смысл жизни.

18 Адам

Адам все еще не оставил надежды пробудить в Тони материнский инстинкт. Он стал убеждать ее в том, что настоящей семье требуется настоящий дом.

Хедер уже была большая девочка, ей требовался просторный сад — и они переехали в пригород, в старинный трехэтажный белый дом с традиционными зелеными ставнями, занимавший угловой участок на Уэлсли-хиллз.

В одной из маленьких спален Тони оборудовала себе кабинет. Там у нее стоял компьютер, подсоединенный не только к центральному процессору ее адвокатской конторы и к базе данных по законодательству под названием «Лексис», но и к компьютеру ее отца.

Адам увлеченно превращал сад в райский уголок для дочери. Старый дуб в дальнем углу участка подставил свои раскидистые сучья под качели, а в редком для себя порыве плотницкого искусства Адам соорудил еще и вполне пристойную шведскую стенку.

Он верно рассчитал, что эти нехитрые сооружения намного расширят круг общения дочери — все соседские ребятишки валом повалили к ним во двор.

С момента появления Хедер на свет Адам дал себе клятву, что никогда не будет пренебрегать ребенком. И чтобы наполнить ее мир любовью, он взял за правило приходить домой к ужину, после чего непременно читал ей сказку на сон грядущий. А иногда даже две или три.

Когда девочка наконец засыпала, он возвращался в лабораторию, где как раз наступало самое благодатное и спокойное время для работы.

Скоро работа стала приносить Адаму не только профессиональное признание, но и награды, столь высокие, что они вполне подошли бы и его седовласым начальникам. При этом все, что блистало, зачастую оказывалось золотом. Даже сравнительно скромные премии означали денежное вознаграждение в диапазоне от двадцати пяти до пятидесяти тысяч долларов. Что характерно — почести нарастали как снежный ком.

Как-то за ужином Лиз высказала предположение, что такими темпами Адам уже года через три получит премию Ласкера.

— А оттуда — прямая дорога в Стокгольм, да? — поинтересовалась Тони. Она нечасто проявляла такой интерес к работе мужа.

— Верно, — поддакнула Лиз. — Следующую премию после Ласкера вручает король Швеции.

— И плюс к ней — миллион долларов, — добавила Тони.

— Не опережай события, дорогая, — погрозил ей пальцем Адам. — Миллион — это только в том случае, если нет соавторов.

— Ничего страшного, я потерплю, — сказала Тони. — Все равно хватит, чтобы купить тот домик, который мы снимали летом на Кейп-Код.

— Судя по фотографиям, домик чудесный, — заметила Лиз. — Хедер понравилось на море?

— Она была в восторге, — ответил Адам. — Мы с ней каждое утро собирали корзинку с сандвичами и шли в поход по берегу. Потом делали привал и устраивали себе пикник. В компании одних чаек.

Лиз вздохнула.

— Похоже на настоящий рай!

— Если не считать того, что Хедер предстоит немало помучиться, прежде чем она найдет себе мужа, способного сравниться с ее отцом, — прокомментировала Тони. — Если честно, я иногда даже ревную. Такое впечатление, что он нужен всем женщинам на свете. Вернутся, бывало, с прогулки — и тут же на телефон. То ему из лаборатории звонят, часами о чем-то толкуют, то все беременные женщины Америки разом хотят получить у него консультацию.

— Стыдись, Адам! — пожурила Лиз. — Ты что, становишься трудоголиком?

— Боже, что я слышу от жены Макса Рудольфа! — рассмеялся Адам. Слово «вдова» он так и не научился произносить. — Ну-ка, признайтесь, ведь Макс никогда не уезжал так далеко, чтобы нельзя было сесть в машину и примчаться в лабораторию!

— Ну, вот что, — заявила Тони, — если говорить о трудоголиках, то мы тут все хороши. И вообще, мне пора покинуть вас, иначе я провалю завтрашний процесс. Вы меня извините, Лиз?

— Конечно, дорогая.

Хотя жена не впервые вот так уходила к себе в кабинет в разгар ужина, Адам все же чувствовал себя неловко, особенно учитывая, какую дорогую гостью она бросила.

Он с извиняющимся видом посмотрел на Лиз.

— Все в порядке, — сказала та, потрепав его по руке. — Я становлюсь старой занудой.

— Перестаньте, вы же знаете, что это не так! — возразил Адам и, понизив голос, добавил: — Кажется, в последнее время я и сам действую ей на нервы.

— Боюсь, что в Бостоне Тони так и не смогла получить того, что имела в Вашингтоне, — заметила Лиз. — Возможно, она испытывает ностальгию по своей прошлой профессиональной жизни.

— Я бы сказал, сожаление. Так будет точнее, — заметил Адам. И тут же пожалел о своей откровенности.

— Она все так же часто говорит с отцом?

— Пожалуй, нет, — холодно ответил Адам. — Не чаще двух-трех раз в день.

— Хм-мм… Бывает и хуже. Но как бы то ни было, не думаю, что привязанность к отцу должна как-то сказываться на ее материнских обязанностях, — продолжала Лиз.

— Это вы ей сами скажите, — махнул рукой Адам. — Проблема в том, что Хедер, себе на беду, слишком смышленый ребенок. Уверен, она прекрасно видит, что ее мать просто играет свою роль.

— Если это тебя утешит, могу заметить, что, живя в Вашингтоне, Тони, скорее всего, вела бы себя так же.

Адам обхватил голову руками.

— Черт! — пробурчал он. — Откуда мне было знать, что у нее аллергия на материнство! — Это признание далось ему с трудом.

— Дорогой, ты же был безумно влюблен. Разве тебя могло что-нибудь остановить? — нежно произнесла Лиз, стараясь его успокоить.

Адам задумался.

— Если честно, то ты права. — И добавил: — Все, что мне остается, — это поменьше торчать в лаборатории, чтобы хоть как-то компенсировать девочке недостаток родительского внимания.

— Ты правильно делаешь, — похвалила Лиз. — Для Хедер так лучше. Но это несправедливо по отношению к тебе. Мне ли не знать, что исследовательская работа не делается с девяти до пяти.

— Знаете что? — вскинулся вдруг Адам. — То же самое Тони говорит мне про свою адвокатскую практику.

Лиз помялась, но потом все же спросила:

— То есть, как я понимаю, внимания недостает не только малышке Хедер? Или я сую нос не в свое дело?

— У меня от вас секретов нет.

— Она ничего не говорила о том, чтобы отдать девочку в пансион?

— Лиз, это исключено. Не для того мы заводим детей, чтобы спихнуть их на чужих дядь и теть и ждать, пока они явятся на наш порог взрослыми людьми. Чтобы тут же отправить их в колледж. Взгляните, во что превратилась Тони после того, как всю жизнь училась и жила вдали от дома.

— А сильно это влияет на Хедер?

— Как сказать… — ответил Адам. — Мне кажется, она догадывается, какое место занимает в жизни своей матери.

— Тогда я хочу дать тебе радикальный совет, — сказала Лиз, уже надевая пальто. — В вашем случае пансион мог бы стать спасением.

— Нет, — возразил Адам. — Я этого не вынесу.

Было около девяти вечера. Бабье лето выдалось настолько жарким, что асфальт под ногами пешеходов, пересекающих Лонгвуд-авеню, плавился, как карамель на огне.

Адам вышел из лаборатории и направился к машине. В этот момент он краем глаза заметил знакомую фигуру. У обочины стояла молодая женщина. Правой рукой она закрывала глаза и при этом вся дрожала.

Подойдя ближе, он узнал Аню Авилову, несчастную русскую пациентку, которой несколько месяцев назад сам же принес столь безрадостное известие.

— Аня, что-то случилось? — спросил он.

Женщина подняла глаза. Лицо ее было залито слезами.

— Ох, доктор Куперсмит. Ничего… ничего, — неуверенно пролепетала она.

— Пожалуйста, расскажите, что у вас стряслось. Идемте, я вас чем-нибудь напою. Заодно и поговорим.

— Нет, нет, со мной все в порядке, — снова отказалась она. — Да у вас и без меня дел полно.

Не давая ей возразить, Адам взял женщину под руку и быстро повел к кафе по соседству с детской клиникой.

Однако все попытки разговорить Аню оставались тщетны. На свои банальные вопросы он получал односложные ответы — о том, как она освоилась в Бостоне, каковы ее успехи в английском языке. Аня отвечала вежливо, но коротко, не вдаваясь в подробности.

— А как поживает Дмитрий?

Она пожала плечами.

— Думаю, у него все хорошо.

— Что значит — думаете?

— Он от меня ушел, — отрывисто произнесла женщина, стараясь делать вид, что все в порядке.

Адама так и подмывало сказать что-то вроде: «И слава богу! Он был с вами так непростительно груб». Но решил промолчать и дать ей выговориться.

— Подыскал себе вариант поинтереснее, если можно так выразиться.

— Да?

— Да, влюбился в одну женщину и переехал к ней.

Что ж, ничего удивительного, подумал Адам. Он еще тогда, в кабинете, почувствовал, что их брак на грани разрыва.

— Так вы теперь одна?

Она кивнула.

— И как же вы живете? Надо ведь платить за коммунальные услуги и все такое прочее.

— Деньги он мне дает. А кроме того, я продолжаю работать у него в лаборатории.

— А давно это случилось?

— Вскоре после нашего визита к вам.

— Почему же вы мне не позвонили? Я бы попытался…

— В профессиональном плане в этом не было необходимости, — тихо ответила женщина. — Да и вообще, я как-то справляюсь. — Немного помолчав, она продолжала: — На самом деле было проще, когда я не знала, что это за женщина. А сейчас я увидела, как они под руку переходят улицу. Сказать по правде, они мне не показались такой уж красивой парой.

— Одно могу сказать: до вашей красоты ей наверняка далеко, — объявил Адам, стараясь приободрить собеседницу.

— Нет, не в этом дело, — вдруг сверкнув глазами, поправила его Аня, — она вполне симпатичная. Просто с ним рядом никакая женщина не смотрится. Жаль, что, когда он делал мне предложение, я этого не видела.

Адам рассмеялся.

— Слава богу, чувство юмора у вас еще не пропало.

— А куда деваться? — вздохнула Аня. — Она уже беременна.

Адам растерялся.

— Вы уверены?

— Да, это было первое, что Дмитрий мне сообщил. Думаю, он хотел таким образом наказать меня.

— Вот подонок! Жаль, что вам приходится видеться с ним изо дня в день.

— Думаю, поэтому он мне и сообщил. Наверняка мечтает, чтобы я подыскала себе другую работу.

— Скорее всего, вы правы.

Она беспомощно взглянула на него.

— Но мне еще надо сдать квалификационные экзамены. Мне пока некуда деться.

— Послушайте, я тоже руковожу лабораторией! — с жаром воскликнул Адам. — С вас я не спрошу диплома, можете быть уверены!

— Вы очень добрый, — ответила Аня. — Вы такой хороший человек, доктор Куперсмит. Так что лучше я вам сразу расскажу про свои недостатки. Я всей душой желаю причинить боль Дмитрию — в отместку за то, как он со мной поступил. И мне это удается. Каждое утро он вынужден смотреть мне в глаза. И начинать трудовой день с резью в животе.

— Знаете, если б я видел вас каждое утро, для меня это было бы залогом успешного дня.

Она вспыхнула:

— Доктор, вы мне льстите.

— Во-первых, называйте меня Адам, — поправил он. — Во-вторых, это никакая не лесть. А в-третьих, прошу отнестись к моему предложению со всей серьезностью. Не спешите, подумайте, сколько считаете нужным, но обещайте, что не забудете о нем сразу, как мы расстанемся.

Она улыбнулась:

— Обещаю.

— Вот и отлично. Завтра утром я лечу на конференцию в Сан-Франциско. Постараюсь перед этим вам позвонить, узнать, все ли у вас в порядке.

19 Изабель

За внешним спокойствием Мюриэл скрывалось внутреннее смятение. Невозмутимость ей удавалось сохранять благодаря сильным транквилизаторам, которые прописал врач. Чтобы окончательно не потерять дочь, приходилось делать вид, что она согласна с внезапно изменившимися планами. Мюриэл была возмущена вероломством Реймонда, но генеральное сражение сейчас не ко времени, им можно было все испортить. Она понимала, что пока не в силах справиться с Реймондом, который будет тянуть дочь на свою сторону. А в результате пострадает Изабель, ей придется разрываться между родителями.

Мюриэл холодно пожелала Реймонду счастливого пути. И только обняв дочь, не сумела сдержать слез. Питер тоже попрощался с сестренкой, закусив губу, после чего, сдерживая негодование, холодно пожал руку человеку, не пожелавшему стать ему настоящим отцом.

В дороге Изабель задремала. Реймонд гнал машину на безумной скорости, одержимый желанием представить дочери Сан-Франциско в лучах зари, в тот волшебный миг, когда свет одерживает верх над ночной тьмой. Для этого Рей даже изменил маршрут и взял севернее — он хотел въехать в город по восьмидесятой трассе, вдоль восточного берега бухты, и полюбоваться первыми лучами солнца, когда они заливают Беркли-хиллз и издали озаряют мост Золотые Ворота. На этом величественном инженерном сооружении еще горели фонари, а первые лучи зари уже тронули тросы, натянутые между гигантскими пролетами, придавая им сходство с фантастическими нитями гигантской электрической лампы.

— Ах! — вздохнул Рей. — Вот мы и дома.

Изабель прикинулась спящей. В душе «домом» она все еще считала тот, откуда они только что уехали.

Добравшись до своей квартиры на Пьемонт-авеню, они обнаружили под дверью целую кипу писем. Чтобы распахнуть дверь, Реймонду пришлось применить силу.

— Для меня ничего нет? — с надеждой спросила Изабель. Как правило, домой к ней письма приходили редко, поскольку отец договорился с университетом о неразглашении частной информации, включая адрес и номер телефона. Вся ее корреспонденция поступала на физический факультет — преимущественно это были просьбы об автографе.

Изабель такое положение дел повергало в смущение. Она вовсе не хотела, чтобы к ней относились как к какой-нибудь поп-звезде. И чтобы чужие родители приводили ее в пример своим дочерям.

Реймонд занялся чтением писем.

— Что-то они тут наврали в этом счете за электричество. У нас здесь что — мыс Канаверал? — проворчал он.

И тут заметил кое-что еще.

— Ого, Изабель, тебе сегодня письмо. — Отец без опасений передал ей конверт, успев прочесть на нем название отправителя — физический факультет.

Дочь вскрыла конверт, прочла содержимое и расплылась в улыбке.

— Вот это здорово! Карл приглашает меня — то есть нас с тобой — в гости.

— А кто там будет? — спросил отец, моментально почуяв неладное.

— Одни физики, — ответила Изабель. — Не знаю почему, но в основном — холостые. Думаю, это у них профессиональное, у них вся жизнь в науке. Но раз в году Карл вытаскивает их из лаборатории, чтобы глотнули свежего воздуха.

— Какой гостеприимный! — похвалил Реймонд. Из своего опыта он знал, что наблюдения Изабель соответствуют действительности. Тревожила же его не столько дочь, сколько он сам — Рей боялся, что не сумеет поддерживать беседу на таком высоком уровне.

Зато неплохой шанс посмотреть живьем на этого Прахта.

Дом профессора, как и следовало ожидать, стоял на Беркли-хиллз, в том месте, которое называется Панорамик-вэй, в полном соответствии с открывающимся оттуда видом. Престижный район, с роскошными виллами, в полной мере соответствовал статусу их обитателей, самых заслуженных, а следовательно, и самых высокооплачиваемых ученых университета. Реймонд с удовлетворением оглядывал обстановку. Ни для кого не секрет, что Массачусетский технологический пытался переманить Прахта, и едва ли Беркли, с его государственным финансированием, мог адекватно ответить на эту угрозу. Судя по дому, профессор любил пожить на широкую ногу. Не исключено, что в конечном итоге его все-таки сманят в Бостон.

Прахт радушно поприветствовал Изабель и представился ее отцу.

— Рад, что вы тоже пришли, мистер да Коста.

Реймонд в душе оскорбился, восприняв это приветствие как тонкий намек на его привычку неотступно следовать за дочерью.

— Пройдите в сад, — предложил хозяин. — Изабель вас со всеми познакомит. Но предупреждаю, далеко не все там так же пышут энергией, как ваша дочь. Некоторым, чтобы разговориться, требуется два, а то и три бокала.

Проходя через дом, Реймонд внимательно разглядывал лица гостей. Он наконец получил прекрасную возможность оценить, с кем дочь общается в лабораториях, куда у него не было предлога совать свой нос.

Это был вполне обычный летний вечер. Уже достаточно посвежело, чтобы большинство гостей набросили свитера, хотя бы просто на плечи.

Реймонд ничуть не удивился, большинство гостей были мужчины. Несколько присутствующих дам, в основном жены аспирантов, с восторгом смотрели на Изабель, факультетскую знаменитость.

Все молодые ученые были чем-то похожи друг на друга, сдержанные, серьезные. Неудивительно, что на их фоне Изабель сверкала энергией, как бенгальский огонь.

Реймонда встретили с почтением, какого он и сам не ожидал. Он было обрел уверенность в себе, как вдруг его осенила одна мысль.

— А что миссис Прахт, ее не существует? — шепотом спросил он у дочери.

— Существует, но они разводятся.

— А-а, — протянул отец. Забыв, что и сам находится в стадии развода, Реймонд решил, что сей факт говорит не в пользу Прахта.

Общаться ему оказалось проще с преподавателями, нежели с аспирантами. Молодежь была настолько одержима своими диссертациями, что ни о чем другом говорить не могла. Зато «старики» с удовольствием отдыхали от работы. Они предпочитали посплетничать — и главным образом о том, кто в этом году получит Нобелевскую.

Двое парнишек, лет шестнадцати и тринадцати, жарили на гриле вегетарианские сосиски и гамбургеры. Реймонд с дочерью подошли со своими тарелками. Старший из «поваров», долговязый и бронзовый от загара, развязно бросил Изабель:

— А ты, наверное, мисс Эйнштейн?

Рей нахмурился.

— Проходи, Изабель, мы держим всю очередь, — раздраженно произнес он.

— Ничего подобного, — заявил парнишка. — Очередь задерживаю я, поскольку мне не терпится познакомиться с юным дарованием. Так сказать, вкладом небес в развитие физической науки и самым замечательным феноменом за все время после того, как Ньютон получил яблоком по темечку.

— Ты как разговариваешь? — возмутился Рей.

— Я вас чем-то обидел, мистер да Коста? Или, наверное, доктор да Коста? Я слышал, вы тоже по этой части.

Реймонд воспринял реплику как дерзкую попытку его осадить. Весь факультет, несомненно, в курсе, что степени у него нет, а значит, этот юный шутник намеренно хотел его унизить.

— Позвольте представиться, — сказал юноша.

— В этом нет необходимости, — резко парировал Реймонд.

— Это уж точно, — согласился юноша. — Я всего лишь отстойный пацан с продвинутыми амбициями — или, наоборот, продвинутый пацан с отстойными амбициями.

— Что? — рассмеялась Изабель.

— Дошло? — Он подмигнул. — Весь день на братце чувство юмора оттачиваю. Скажи, Динк?

Младший «повар», на которого внезапно легли двойные обязанности, покорно кивнул:

— Да уж. Брат у меня порядочная заноза.

— Изабель, — окликнул девочку отец, — идем вон туда, там столик свободный. Можем…

Девушка, чего с ней никогда не бывало, пропустила отцовский призыв мимо ушей и осталась стоять, завороженная юным ниспровергателем условностей.

— Твоего брата правда зовут Динк? — поинтересовалась она. Просто чтобы поддержать разговор.

— Неофициально. Окрестили его Джорджем, но я придумал ему более выразительное и благозвучное имя. А кстати, меня зовут Джерри, я — крест, который Карл несет за то, что слишком умный. Иначе как бы я в этом ученом обществе оказался? Верно я говорю?

Повернувшись к своему помощнику, он распорядился:

— Динк, похозяйничай тут, а я пока провожу почетных гостей за стол.

— Это лишнее, — попробовал возразить Реймонд. Но юный нахал уже подхватил его под руку.

Юноша забрал у них тарелки и повел через газон, по пути отдавая команды почтенным профессорам, чтобы «дали дорогу принцессе».

На некотором возвышении стоял столик с написанной от руки карточкой: «Зарезервировано».

— Да-да, — сообщил Джерри, не дожидаясь вопроса, — это я специально для вас занял. Чаевых не надо.

Перехватив тарелки на одну руку, он полотенцем смахнул несуществующие крошки и элегантно поставил еду на стол.

— Благодарю, — сказал Реймонд, надеясь, что на этом общение его дочери с этим малолетним преступником будет исчерпано.

— Не возражаете, если я с вами посижу? — Вопрос, конечно, был риторический, поскольку Джерри уселся, не дожидаясь ответа.

В душе Рей бушевал, но был вынужден сохранять приличие. В конце концов, повторял он про себя, это сын ее научного руководителя.

— Я видела на столе у Карла твою фотографию, — заметила Изабель.

— Ага, он ее использует в качестве мишени для дартс, — огрызнулся Джерри. — Полагаю, он говорил тебе, что я — живое опровержение поговорки про яблоко и яблоню.

— Точнее, он мне говорил, что у тебя сейчас переходный возраст, ты бунтуешь, — уточнила Изабель. — И что вообще ты очень способный.

— Нет, это я раньше был способный. Потом я на все это махнул рукой, бросил школу и пошел в профессиональный теннис.

— Тебе так хочется, чтобы тебя считали дурачком? Почему? — с неподдельным интересом спросила Изабель.

— Правду сказать? — Он вдруг посерьезнел и стал совсем не похож на того шута, каким только что был. — Расскажу тебе поучительную притчу. Когда-нибудь поможет тебе в выборе мужа.

Сколько можно это терпеть, мысленно возмущался Реймонд. А Джерри начал свой рассказ:

— До тебя Карл Прахт был самым молодым ученым, когда-либо участвовавшим в физических исследованиях университета Беркли.

— Я этого не знала, — перебила Изабель.

— Во-во. — Парень кивнул. — Его корона перешла к тебе. Но это неважно. Помимо этого, он еще умудрился в совсем юном возрасте жениться на талантливой математичке. Результат этого убийственного сочетания генов перед тобой — с коэффициентом умственного развития выше двухсот.

Реймонд оживился. Он был заинтригован происхождением этого паренька и его фантастическими интеллектуальными способностями.

Изабель сразу увидела родственную душу — уж этому парню не надо будет объяснять, почему она порой ощущает себя белой вороной. Что еще важнее — Джерри нашел в себе смелость бежать из этого питомника гениев.

— Ты только подумай, как много тебе дано узнать о мире, — проговорил Реймонд. Он впервые включился в цивилизованную беседу с юным Прахтом.

— Мистер да Коста, я бы не сказал, что этот мир меня очень впечатляет. Всего лишь замусоренная, перенаселенная околица Вселенной. Мне больше по душе космос.

Да уж, мысленно проворчал Реймонд.

— Между прочим, как мне все время напоминает мой отец, первые мои слова были: «Почему звезды светят?»

— Правда? — воскликнула Изабель, вспоминая свои детские терзания и ощущение себя пришельцем с чужой планеты. Про себя она невольно отметила, что волосы у него совершенно выгорели на солнце, отчего глаза кажутся синими-синими.

— Сколько тебе было лет? — поинтересовался Рей. В его голосе зазвучали ревнивые нотки.

— Не знаю даже, — отшутился Джерри. — Кажется, смотреть на звезды и задавать свои вопросы я начал еще в пеленках.

— Что ж, тебе было у кого спрашивать, — сочувственно произнесла Изабель.

— Тебе тоже, — ответил тот комплиментом на комплимент. Он уже понял, что лестью легче завоевать расположение.

— С тобой мама с папой занимались? — продолжал допытываться Рей.

— Без конца, — вздохнул Джерри. — На грани того, что называется жестоким обращением с ребенком. Они меня так достали своими науками, что пришлось умолять отдать меня в школу. — Он усмехнулся. — Конечно, это была не простая школа. А школа для «особенных» детей. «Одаренный» про себя не скажу, но я пролез. У меня был мощный стимул — теннисные корты. Впрочем, это не так важно. Главное, что я там подружился с Дариусом, который, как и я, оказался помешан на звездах. Мы построили телескоп, даже отшлифовали идеально правильное зеркало. Со стеклом работал в основном я, а Дарри соображал, как с помощью лазера измерить кривизну. Фактически он сделал интерферометр. Два месяца мы над этим зеркалом корпели. Как нетрудно догадаться, отец хотел, чтобы мы описали свои опыты в научном журнале, но мы с Дарри эту идею отвергли. И вот теперь образчик нашего инженерного искусства стоит в самодельном фанерном корпусе в другой части сада — и купол, между прочим, вращается, как настоящий. Если вам хоть капельку интересно, с удовольствием продемонстрирую.

— Еще бы! — не раздумывая откликнулась Изабель.

— Не ночью же! — резко перебил Рей, только потом поняв всю абсурдность своей реплики. — Я хотел сказать, как-нибудь в другой раз, — поспешил он исправиться.

— Отлично, — обрадовался Джерри. — Будем считать, что вы мне обещали. А теперь, когда я произвел на вас неизгладимое впечатление, могу я узнать побольше об Айзе?

От такого варварского обращения с именем дочери Реймонд передернулся.

— Боюсь, по сравнению с тобой я очень скучно живу.

— Я бы так не сказал, — возразил отец.

— Пап, но это правда. Ты такой славный, что против тебя невозможно бунтовать. Даже ради тенниса.

— Что? — Джерри наигранно отшатнулся. — Хочешь сказать, ты не играешь в теннис?

— Ей это неинтересно, — быстро вставил Реймонд.

— Вообще-то, пап, я не знаю, я ведь ни разу не пробовала.

— Это всего лишь игра, — со всей категоричностью заявил Реймонд. — А жизнь — нечто серьезное.

— Тут вы не правы, — с жаром возразил Джерри. — Я от тенниса получаю куда больше удовольствия, чем все эти умники от своей науки. Мой горизонт кончается у задней линии, и ничто не доставляет мне такой радости, как послать победный мяч в дальний угол. Сколько еще вы здесь отыщете людей, у которых более скромные амбиции, нежели новая теория относительности? Хочешь, дам тебе несколько уроков, Айза? В физике я не силен, зато теннис — моя стихия.

— Ого! Было бы здорово. То есть… — Она автоматически повернулась к отцу за советом.

— Джерри, у Изабель очень плотный график. Даже не представляю, как она время найдет.

— Мистер да Коста, я вас прекрасно понимаю, но вы сами удивитесь, как много мы с ней успеем освоить, пока вы будете заниматься со своими учениками в субботу.

Вновь припертый к стенке, Реймонд лишь подивился, откуда все знают о его подработке. Да еще в таких подробностях. Но тут же вспомнил, что сам тысячу раз вешал на физфаке объявления о репетиторстве — с указанием свободных часов.

Джерри повернулся к девушке:

— Что, если в субботу я часиков в десять загляну? Принесу вторую ракетку. Может, и тапочки подходящего размера на чердаке отыщутся.

Изабель была бы рада согласиться, но не знала, как на это отреагирует отец.

Не дожидаясь ответа, Джерри вдруг откланялся.

— Извините меня, ребята, но мой плохо координированный братец устроил там настоящее столпотворение. Поспешу-ка я к нему на выручку. Увидимся в субботу, Айза, — прокричал он уже на бегу.

— Боже мой! — вздохнул Рей ему вслед. — Представляю, как разочарован Прахт.

— Что ты хочешь этим сказать, папа?

— Парень явно с дефектами.

— А мне он показался нормальным, — невинным тоном возразила дочь.

Реймонд нахмурился. Неужели она такая наивная?

— Я ни за что не позволю тебе играть в теннис с подобным типом.

— Почему это? — удивилась Изабель. — Мне хочется научиться.

— Тогда я найму тебе квалифицированного тренера.

— Так в этом все и дело! Он и есть «квалифицированный»!

Рею было неловко вести эту дискуссию в гостях у Прахта.

— Обсудим это позже.

— Тут нечего обсуждать, папа. Ты меня отпускаешь — и точка.

— Откуда такая уверенность? — удивился он.

— Но я ведь тебя знаю: ты никогда не откажешь мне в том, чего я действительно хочу.

Реймонд стиснул зубы. Впервые дочь проявляла признаки неповиновения.

Нет, это еще мягко сказано. Это был самый настоящий бунт.

20 Адам

Медицинские конференции — явление многоплановое. Столкновение выдающихся умов — и одновременно что-то вроде встречи однокашников. И никогда не обходится без злословия за спиной у коллег, ударов в спину и взаимного уничижения.

Вечером первого дня работы конференции Адам, с сознанием исполненного долга, сидел в ресторане и с наслаждением потягивал коктейль. С ним были несколько калифорнийских коллег. Один из них, специалист из Южно-Калифорнийского университета Эл Реддинг, обвел глазами зал и бросил Адаму:

— Куперсмит, надеюсь, парашют у тебя с собой? К нам на всех парусах направляется Красный Робинсон.

— Поздно, не успеем, — вздохнул Адам. — Только вы не убегайте, не то он убьет меня соломинкой для коктейля.

Речь шла о профессоре Уитни Робинсоне по прозвищу Красный из Школы медицины штата Луизиана, южанине до мозга костей. Свою агрессию он умудрялся облачать в форму подчеркнутой вежливости.

— Профессор Куперсмит, как я рад вас здесь встретить.

— Взаимно, — ответил Адам тем же тоном.

— Не помешаю, если здесь приземлюсь?

— Конечно, нет, профессор Робинсон. Уверен, те, кто знает вас только по публикациям, будут счастливы познакомиться с вами лично. — И лукаво добавил: — Если вы их угостите выпивкой.

Друзья не могли скрыть улыбки. Робинсон был известный скупердяй, явно явившийся сюда в расчете на бесплатный ужин.

— Чего у вас не отнять, профессор Куперсмит, так это умения обидеть человека, — протянул он. — Вам не кажется, что в статье в прошлом номере журнала вы переборщили с нападками на мою теорию эмбриотоксинов? В конце концов, данные мои вы ведь видели.

— Видел, не спорю. И ни одной цифре не поверил. Вы, наверное, единственный в истории ученый, заявляющий о стопроцентном результате. Если так дальше пойдет — у вас скоро вылеченных пациентов окажется больше, чем тех, кто изначально к вам обращались.

Но Робинсона не так легко было вывести из себя. В медицине главная задача закулисных игр — не сжигать мосты, а приобретать союзников.

— Куперсмит, — пропел профессор, — при всем различии в наших с вами взглядах, разве нельзя допустить, что моя методика тоже может быть эффективной, даже если она в корне иная?

Адам задумался. Стоит ли связываться? Но нет, этому проходимцу спуску давать нельзя. Искушение было слишком велико.

— Видите ли, это ведь не волновая и корпускулярная теория света, которые вполне могут сосуществовать. Вы либо принимаете мою точку зрения — и боретесь с аллогенной реакцией иммуносупрессивным методом, — либо стоите на своей, и тогда применяете, выражаясь фигурально, ручную гранату в качестве лекарства.

Робинсон, чувствуя, что у него выбивают почву из-под ног, поднялся и пожелал своим знаменитым коллегам доброй ночи.

Когда он удалился, Эл Реддинг повернулся к Адаму:

— Почему ты его так легко отпустил?

— Так уж вышло, — ответил Адам. — Он, конечно, негодяй, каких поискать, но ведь и не скрывает этого. — Адам переменил тему: — Ну что, по последней? А чек, шутки ради, подпишем фамилией Робинсон.

— Не стоит, — робко вставил еще один медик. — Он меня уговорил пустить его пожить к себе в номер.

* * *

Адам еще возился с замком, когда в номере зазвонил телефон. Это оказалась Тони.

— Бог мой, — не вполне трезвым голосом пробурчал он, — в Бостоне, наверное, уже почти утро.

— Да и у вас там уже давно не вечер. Ты где пропадал? Я тебе уже три часа названиваю.

— А что случилось?

— Твоя дочь, кажется, угодила в историю. В школе.

— Что за история? — забеспокоился он.

— Ну, чтоб ты понял масштабы бедствия, их директриса мисс Мейнард звонила нам домой. Насколько можно судить, Хедер с двумя подружками попались на курении в туалете.

— Черт! — рассердился Адам. — Что у них там за дети учатся?

Тони помолчала.

— Это еще не самое неприятное, — мрачно объявила она. — Мало того, что из этой троицы она самая младшая, так еще мисс Мейнард утверждает, что сигареты были именно ее.

Адам бросил взгляд на часы.

— Послушай, Тони, — быстро произнес он, — мне тут еще целый день заседать. Ты как, сможешь удержать оборону?

— Оборону? Удержу. А вот за себя не ручаюсь.

— Ты давай-ка успокойся и поспи. Утром позвони, все обсудим.

Адам устало опустился на кровать, пытаясь разгадать причину странной детской выходки. Это, конечно, могло быть совпадением, что дочь решила привлечь к себе внимание как раз в тот момент, когда он в отъезде. Адаму захотелось немедленно ей позвонить и сказать, как он ее любит.

Он подавил этот порыв, благоразумно решив, что, разбудив девочку в такой час, можно вызвать еще более деструктивные последствия.

Но, поразмыслив, он стал находить в случившемся и положительные стороны. Проступок дочери будет отличным поводом всей семьей сходить на консультацию к психологу.

Лиз давно к этому призывала, рассчитывая, что это откроет Тони глаза на свою не вполне адекватную роль в семье.

Однако в глубине души Адама терзали сомнения, он не верил, что Тони можно каким бы то ни было образом перевоспитать.

Стоя в ванной с зубной щеткой во рту, он вдруг вспомнил, что забыл позвонить Ане Авиловой. Он знал, что она рано встает, поэтому смело двинулся к телефону. В Бостоне сейчас половина седьмого.

Однако на звонок никто не ответил.

Тони была вне себя.

— Спорим, тебе это вбила в голову твоя старая бездетная ведьма. И слышать не желаю ни о каких психотерапевтах! Чтобы еще чужие люди копались в нашей семейной жизни! — кричала она. — Мы вполне в состоянии сами справиться с девочкой. Во всяком случае, я ни в чьей помощи не нуждаюсь.

От столь бурной реакции Адам опешил. И лишний раз убедился — их отношениям требуется… как бы помягче выразиться… настройка.

Он мудро выждал денек, а потом позвонил жене на работу и, спрятавшись за безликую телефонную трубку, еще раз попытался убедить Тони, что ради дочери следует хотя бы попытаться проконсультироваться у психолога — вдруг что дельное посоветует.

Тони уже успела остынуть и теперь, по зрелом размышлении, восприняла идею более благосклонно. Но выдвинула условие — что консультантом будет «настоящий» профессор, а не «эта женщина».

Адам с радостью согласился на компромисс.

— Алло? — безучастным тоном ответила Аня.

— Аня? Это я, Адам Куперсмит. Я…

— Ах, доктор, — моментально оживилась она. — Я рада, что вы позвонили.

— А вы, верно, уже подумали, что я забыл о своем обещании? Я утром вам звонил, но не застал.

— Да, я так планирую работу, чтобы поменьше встречаться с Дмитрием, поэтому прихожу на работу очень рано.

Услышав это объяснение, Адам искренне обрадовался.

— Но я все равно немного задержался со своим звонком и потому прошу у вас извинения.

— Ничего страшного, — сказала она. — Дружеский голос всегда ласкает слух.

— Это что, сибирская пословица?

— Нет, — рассмеялась Аня. — Только что сама придумала.

Возникла неловкая пауза, которую нарушил Адам.

— Мне бы хотелось еще раз с вами поговорить, не откладывая. Не знаю вашего графика работы… Можно вам в лабораторию позвонить?

— Конечно.

— Кого спросить? Доктора Авилову?

— Нет. Поскольку я временно только лаборантка, Дмитрию не нравится, когда меня так называют. Так что спросите просто «Аню». — Помолчав, она весело добавила: — В этом есть и свое преимущество: вы ненароком не попадете на него.

Адам понимающе рассмеялся.

— Вы правы. Это большое счастье. А себя я представлю как «друга», можно? Так будет верней. А то еще подумают чего…

— Хорошо, — согласилась она. — Это вы правильно решили.

Ради Хедер Адам заставил себя сидеть и выслушивать сентенции доктора медицины Малькольма Шонберга, «настоящего профессора».

После первой встречи психиатр настоял на том, что требуются еженедельные консультации — «в целях восстановления нормальных взаимоотношений между всеми сторонами».

Как истинный адвокат, Тони являлась на эти сеансы, вооружившись целым ворохом аргументов в свою защиту.

— Доктор, я ничего не могу с этим поделать, — жаловалась она. — Я не могу сражаться с эдиповым комплексом. Дочь требует, чтобы в школу ее отвозил отец.

— Потому что он со мной разговаривает! — кричала Хедер. — Ему интересно мое мнение обо всем на свете.

— Но, девочка моя, — взмолилась Тони, — мне это тоже интересно, даже очень.

— Мам, не ври. Не отрицаю: ты что-то произносишь, во всяком случае, рот открываешь, но это же не разговор, а допрос свидетеля в суде. Мне иногда кажется, что ты пытаешься задобрить суд.

Топи снова поворачивалась к арбитру:

— Вот видите, доктор, мне приходится конкурировать с идеальным отцом! Это же нереально!

— Папа тоже не идеал, — уточнила дочь. — Но он хотя бы старается. Внимательно слушает, когда я ему что-то рассказываю. А ты меня спрашиваешь, что думают мои подружки о шансах республиканцев на выборах. Ненавижу эти разговоры! Мне эта политика до лампочки! Может, тебе лучше принять приглашение в Джорджтаун?

— Какое еще приглашение? — встрепенулся Адам и уставился на жену.

Застигнутая врасплох, Тони кинулась защищаться:

— Только что получила. Хедер случайно услышала мой разговор по телефону.

— Ну вот что, родители, — взорвалась девочка. — Может, выясните свои отношения потом? В данный момент вы должны заниматься моими проблемами.

Адам с Тони разом устыдились и смущенно поглядели на доктора Шонберга.

Хедер расплакалась.

Обнимая рыдающую дочь, Адам бросал на жену испепеляющие взгляды.

Домой ехали в мертвой тишине. Из-за того, что жена строит какие-то далеко идущие планы за его спиной, Адам чувствовал себя не просто униженным — он не мог успокоиться, что узнает такие важные новости, по сути, случайно. Но с этим можно было разобраться и позже. Пока же главное — вернуть душевное равновесие дочери.

— Ну вот что, — объявил он, изображая беспечность. — Мне в голову пришла потрясающая идея. Почему бы нам на Рождество не поехать в горы? На лыжах покатаемся.

Тони понемногу оттаивала.

— Здорово.

— И вот еще, — продолжал Адам, довольный уже тем, что его инициатива перемирия встретила поддержку хотя бы у одного члена семьи. — Мне говорили об одном замечательном курорте в Канаде, рядом с озером Гурон. Там отдельные домики и большой крытый бассейн с подогревом. Далековато, конечно, но я бы поехал. А ты, Хедер? Я бы тебя поучил нырять с вышки. Помнишь, я тебе обещал?

Раздавшийся сзади голосок убедил Адама, что он вернул себе расположение дочери.

— Ой! — воскликнула девочка с неподдельным восторгом. — Вот было бы здорово, пап!

Насчет столь же успешного разрешения своей второй проблемы Адам никаких иллюзий не питал.

После перенесенного эмоционального кризиса Хедер за ужином лишь поковыряла в тарелке, после чего молча удалилась к себе и стала готовиться ко сну.

Адам прошел на кухню и заговорил с женой:

— Что еще за предложение из Джорджтауна?

— Очень лестное. Честно! — ответила Тони, пытаясь загладить тот факт, что скрывала от мужа свои планы. — В Школе права Коннектикута неожиданно уходит преподаватель, место освобождается в конце следующего семестра. Я как раз сегодня хотела с тобой обсудить.

— Что значит — обсудить? Мне кажется, ты уже все решила сама.

— Вообще-то, да. Все оргвопросы я бы могла решить в один день и к вечеру прилететь назад. Мне кажется, я заслуживаю того, чтобы немного расправить крылышки, как считаешь? Тем более что заодно можно было бы оживить кое-какие связи в Вашингтоне, а то обо мне уже начинают забывать.

— А как же Хедер? — возмутился Адам.

— Мне дали одну фантастическую няню, которая согласна в свой выходной день за ней присматривать, — ответила Тони.

— Няню? Мы разве с тобой не условились, что не будем заочными родителями?

— Ладно, — легко согласилась Тони. — Но ты же каждую среду можешь быть дома!

— Перестань, ты прекрасно знаешь, что это не так, — возразил Адам. — У меня в подчинении целая лаборатория, а кроме того, бывают еще внеочередные больные.

— Ну что ж, ты тоже ей не чужой, предложи свое решение.

Адам помолчал, потом, все еще кипя, сдался:

— Пожалуй, надо посмотреть на эту няню.

Миссис Эдвина Мэллори оказалась такой приятной и расторопной женщиной, что временами складывалось впечатление, что дочь действительно с нетерпением ожидает ее еженедельных визитов.

Это происходило по средам. Когда к половине одиннадцатого вечера Тони возвращалась домой, пожилая няня успевала накрыть на стол, привести кухню в образцовый порядок и уложить Хедер, проследив, чтобы все уроки на завтра были сделаны. Няня и в самом деле была уникальна.

Благодаря еженедельным отъездам Тони Адам получил возможность регулярно говорить по телефону с Аней Авиловой. Таким образом он следил за ее настроением и мог при необходимости ее приободрить.

Временами его одолевало искушение назначить ей свидание. Но он себя останавливал, внушая себе, что обманывается в собственных чувствах. Точнее, ему не хотелось идти у них на поводу.

Однажды в середине октября — это опять была среда — позвонила Тони и сообщила, что не успевает на последний рейс в Бостон. Миссис Мэллори еще наводила порядок на кухне.

Адам в раздражении взглянул на часы и нахмурился.

— Ты что, проводила семинар на протяжении шести часов?

— Ни в коем случае! — рассмеялась жена. — Но я забрела на коктейль, устроенный в честь заезжей знаменитости, и не уследила за временем. Переночую в «Мариотте», а утром вылечу первым же рейсом. Если не будет неожиданностей, успею проводить Хедер в школу.

После паузы она негромко добавила:

— Послушай, не сердись, мне жаль, что так вышло.

— Не переживай. Дело житейское, — ответил Адам не слишком убедительно.

Он положил трубку, и ему пришла в голову одна мысль.

Ведь давнишний патрон и любовник Тони, бывший министр юстиции, теперь, кажется, преподает в Джорджтауне в Школе права.

В первый момент Адам отругал себя за то, что позволил себе усомниться в самом дорогом человеке. Он-то ведь тоже бывает в отъезде, но ему и в голову не приходило загулять на стороне.

Однако уже через полчаса он, сам того не желая, набрал номер гостиницы «Мариотт».

— Алло, — с некоторым удивлением ответила Тони.

Ну, слава богу!

— Звоню сказать, что соскучился, — произнес он, стараясь говорить как можно более уверенно.

— Спасибо, Адам, — ответила Тони. — Приятно это слышать.

— Но учти: это не должно войти в привычку, — предостерег он. — Ты хорошо поужинала?

Она рассмеялась.

— Что ты со мной, как с ребенком? Да, съела суп и сандвич. Заказала в номер.

Они немного поболтали, обменялись нежностями и пожелали друг другу спокойной ночи.

Адам положил трубку. Его не покидало ощущение, что в номере с Тони находится кто-то еще. Странно, но эта мысль его нисколько не встревожила, скорее наоборот. И он позвонил Ане, чтобы сообщить об изменении в своих планах.

— Привет, — ответила она. — Вот и среда. Наконец-то!

— Да. Я тут подумал… Что, если я попрошу Миссис Мэллори остаться, а сам нанесу тебе персональный визит? Что скажешь?

— Неужели нужно еще спрашивать? — ответила Аня.

21 Сэнди

В первые три года учебы в Массачусетском технологическом личная жизнь Сэнди Рейвена не то чтобы была скудна — она попросту отсутствовала. В летние каникулы он наверстывал упущенное, предаваясь плотским удовольствиям в Калифорнии. Но к выпускному курсу твердо решил, что с таким режимом — монашеским затворничеством зимой и распутством летом — пора кончать.

Что мешало Сэнди вести полноценную личную жизнь в Кембридже? Ответ был мучительно прост. Здесь ни на кого не производил впечатления тот факт, что его отец — крупный продюсер в Голливуде. Сам же он не отличался ни высоким ростом, ни смуглой кожей, ни мужественными чертами лица. Но то, что в его силах, Сэнди решил изменить.

Для работы над фигурой он купил набор гирь, хотя, к своему стыду, чтобы перетащить их в свою комнату из вестибюля, где их сгрузила служба доставки, пришлось звать на помощь двух товарищей. Со всей скрупулезностью исследователя Сэнди изучил брошюру с рекомендуемым комплексом упражнений и приступил к планомерным тренировкам, сочетая их для большей эффективности с потреблением протеина в порошке — это должно было ускорить рост мышечной массы.

Странная это была братия — студенты-технари. Привычные к самой жесткой конкуренции — и одновременно исключительно терпимые к странностям друг друга. Барри Уинник не просто благодушно терпел непонятное рычание и кряхтение, которое теперь доносилось из комнаты Сэнди ни свет ни заря, но и согласился его страховать, когда Сэнди качал пресс, лежа на гимнастической скамье.

— Обещаю тебе, Рейвеи, — заявил Барри, наблюдая за стараниями соседа, — если тебе это поможет, я тоже попробую. Мне тоже с девчонками не больно везет. Что у тебя мышцы растут, я вижу. Но как ты собираешься достичь своей «триединой задачи», я себе не представляю. Особенно в части роста. Или собираешься растягиваться, часами вися в дверном проеме?

— Уинник, — возмутился Сэнди, — ты меня что, совсем за идиота держишь? Черт с тобой, хотя мой план и секретный, тебе, как другу, его открою. Загар и мужественную физиономию я рассчитываю обрести с помощью специальной лампы — я ее скоро куплю. Благодаря силовой гимнастике — раздамся в плечах. Но главное будет зависеть от того, услышит ли мой призыв доктор Ли.

— Ты говоришь о профессоре Чо Хао Ли из Сан-Франциско?

— Вот-вот. О том самом, кто применяет рекомбинантную ДНК для синтеза гормона роста.

— Ага, я слышал — его еще называют соматотрофин. Применяется для лечения детей-карликов. А какой помощи ты ждешь от Ли?

Сэнди сел и отер с лица пот.

— Я ему написал, попросил сжалиться и из чистого сострадания сделать мне инъекцию.

— Из какого такого «сострадания»? У тебя средний рост, сто семьдесят пять. Так ведь?

— Да, — согласился Сэнди, — если выпрямиться. Но этого чудовищно мало. Я попросил профессора увеличить мой рост хотя бы до ста восьмидесяти пяти.

— Да ты что? Такое количество гормона тебя в гроб вгонит! И зачем тебе приспичило стать такой верстой?

Сэнди посмотрел на Барри и покачал головой, словно говоря: «Тупица! Неужто не понятно?» Слова ему не понадобились. Он просто показал на развешанные по стенам фотографии Рошель — в таком количестве, что они вполне могли заменить собой обои.

— Ты что, никак не успокоишься? Я думал, ты давно ее из головы выкинул.

— Я не хочу выкидывать ее из головы, — ответил Сэнди. — Я хочу ее добиться. А в прессе пишут, что она предпочитает лосей в голливудском стиле.

Барри задумчиво посмотрел на однокашника и буркнул:

— Черт бы тебя побрал, Рейвен. Я-то тебя за нормального держал. Ну, по сравнению с другими здешними чудиками. Но теперь вижу, ты от них мало отличаешься.

— Я это запомню, — огрызнулся Сэнди. — На свадьбу приглашения не жди.

— И не рассчитываю, — возмутился Барри. — Я ростом не вышел.

С нетерпением Сэнди ожидал ответа доктора Ли. Когда по истечении двух недель письмо так и не пришло, он набрался храбрости и позвонил в Сан-Франциско. И, как ни странно, попал на самого профессора.

— Да, я получил ваше письмо, — ласково произнес тот. — Но вы поймите, я не в состоянии отвечать на все просьбы, которые ко мне приходят мешками. Даже в очень серьезных случаях не всегда есть возможность помочь. А кроме того, насколько мы теперь понимаем, наш препарат по-настоящему эффективен только в случае применения до полового созревания. Полагаю, если вы учитесь в институте…

— Да, доктор, я вас понял. Спасибо, что уделили мне время.

Вечером он поделился с Барри своей плохой новостью.

— По крайней мере, ты получил ответ, — утешал сосед. — И теперь можешь заняться более важными вещами.

— Да, — вздохнул Сэнди. — Например, пойти в генную инженерию и изобрести суперэффективный препарат для увеличения роста.

Увы, на этот раз Сэнди не удалось превратиться в богатыря, чтобы соответствовать вкусам Рошель. Через неделю, стоя в кассу в супермаркете, он листал какую-то бульварную газетенку и наткнулся на объявление о предстоящей свадьбе Рошель с Лексом Фредериксом, ее однокашником по актерской студии «Фокс», который активно снимался и был кумиром старшеклассниц.

Как и следовало ожидать, свадьбу справляли на открытом воздухе, в Малибу. В присутствии самых богатых и знаменитых молодые обменялись клятвами верности, поцеловали друг друга, после чего побежали купаться.

Хорошо, что Сэнди узнал эту новость одновременно с известием о его приеме в аспирантуру. В противном случае он вполне мог бы впасть в такую депрессию, которая закончилась бы «купанием» в реке Чарльз.

Благодаря неоднократным поездкам в Голливуд Сэнди знал, что избранник Рошель — не просто непроходимый тупица, но еще и обладатель несносного характера, с полным отсутствием какого бы то ни было уважения к слабому полу.

В выходные, как всегда, позвонил Рейвен-старший и приложил титанические усилия к тому, чтобы приободрить сына.

— Послушай, сынок, — сказал отец, — я знаю, она тебе очень дорога. Но поверь мне, жениться на актрисе — все равно что выброситься из самолета без парашюта. В первые минуты ты испытываешь восторг, но не успеешь и глазом моргнуть, как смачно шлепаешься оземь.

— Я понимаю, это звучит очень глупо, — впервые разоткровенничался Сэнди. — К тому же она с самого детства вытирает об меня ноги. Но я ее все равно люблю. Как тебе объяснить? Это какая-то болезнь, понимаешь?

— Сынок, наберись терпения, — успокаивал отец. — Клянусь тебе: твой час придет. Звезда — это как Римская империя. Власть, слава… Но рано или поздно начинается ее закат. Я все понимаю: грудь, попка, популярность… Только, знаешь ли, барышни, от которых у тебя когда-то захватывало дух, кончают тем, что приходят к пластическим хирургам, а результат так себе.

Если в личной жизни Сэнди нечем было похвастаться, то в выборе специальности он не промахнулся. Бесспорно, самым выдающимся прорывом в науке о человеке конца двадцатого века стало открытие и классификация человеческих генов. Как сказал открывший структуру ДНК Джеймс Уотсон, «если вы молоды и честолюбивы, вам не остается ничего другого, как стать микробиологом».

Уже были изобретены генетические тесты, позволяющие убедиться в отсутствии патологий у ребенка, когда он еще находится в материнском чреве. В далеком, но обозримом будущем уже виделось открытие хромосом, ответственных за те или иные заболевания — различные формы рака, опухоли мозга, даже болезнь Альцгеймера.

Выделение конкретного гена и изучение его дефектов со временем позволит придумать некую более совершенную мышеловку — создать новый, усовершенствованный ген, который, как автоматический межпланетный корабль, сумеет самостоятельно произвести в организме «ремонт».

Куда могут завести подобные исследования, оставалось предметом самых жарких дебатов. Многие продолжали считать генную инженерию научной фантастикой. В то же время в лабораториях всего мира исследователи увлеченно претворяли фантастику в реальность.

И как всегда, Голливуд делал деньги на новейших направлениях науки и одновременно вводил их в повседневный оборот. Неимоверная популярность ожидала картину «Человек ценой шесть миллионов долларов», при этом мало кто отдавал себе отчет, что отображенное на экране создание человеческого тела из отдельных частей «под заказ» куда ближе к действительности, чем могли себе представить создатели фильма. Во всяком случае на уровне лабораторных исследований.

Героем пьесы, разыгрывавшейся в реальной жизни, и решил стать Сэнди Рейвен.

День вручения дипломов в Массачусетском технологическом явился для Сидни Рейвена праздничным вдвойне. Во-первых, его сын получал степень бакалавра и похвальный лист, во-вторых, его последнее творение — «Годзилла против Давида и Голиафа» — уже полтора месяца как входило в мировую двадцатку.

Отец предложил Сэнди отметить получение диплома в любом ресторане, какой ему понравится. Сын без колебания выбрал бруклинское заведение «Джек энд Мариан», знаменитое своими гигантскими сандвичами для настоящих Гаргантюа.

Разговор очень быстро перешел на Рошель.

— Она будет звездой первой величины, да, пап?

Сидни уклончиво промычал, показывая на набитый рот.

Сэнди ждал.

— Послушай, сынок, не будем портить такой день…

— Что ты хочешь этим сказать? С Рошель что-то не так?

— Да нет, с ней все в порядке. — Помолчав, отец добавил: — Просто карьеру ее можно считать конченой. Студия не продлила с ней контракт.

— Почему? Не понимаю, — расстроился Сэнди. — Ей же все карты в руки…

— Не спорю, — согласился Рейвен-старший. — Ей только одного недостает. Таланта.

— И ты ничем не можешь ей помочь?

— Послушай, я уже много раз ради нее лез на рожон. Ты должен одно понять: Голливуд — не богадельня. Но если тебе от этого станет легче, я готов попробовать найти ей какую-нибудь работу на студии.

— Спасибо, пап. Спасибо, — прошептал Сэнди.

— Не за что, — пробурчал Сидни и осторожно заметил: — Сэнди, далась тебе эта Рошель, а? Ты же бывал в Голливуде, сам видел, как там такие красавицы гамбургеры развозят. Я еще мог это понять, когда ты был сопливым мальчишкой, но теперь-то ты уже взрослый парень и по-своему симпатичный. Да с тобой любая охотно пойдет! Что ты к этой Рошель привязался?

Сэнди помотал головой:

— Сам не знаю, пап.

Отец немного помолчал, после чего деликатно спросил:

— Может, все дело в том, что она тобой всю жизнь пренебрегала?

— Да, наверное, ты прав.

Прошла неделя. Сидни Рейвен снова позвонил сыну.

— Докладываю, сынок, — сообщил он. — Я сдвинул небо и землю, употребил все свое влияние, всех поставил на уши, раздал кучу обещаний, которых не следовало бы давать — и в результате предмет твоих вожделений остается в кино. С понедельника она будет работать редактором в сценарном отделе.

— О, — только и смог вымолвить Сэнди. — Пап, ты чудо! И как к этому отнеслась Рошель?

— Ну, как тебе сказать. Как к чему-то само собой разумеющемуся. Надо сказать, нахальства этой девице не занимать. Мы с ней еще выходили с собеседования, а она уже заявила, что через год будет руководить всем отделом.

— Ого! — восхитился Сэнди. — Здорово. А обо мне она ничего не говорила?

— Говорила, конечно, — солгал Рейвен-старший. — Передала тебе… пламенный привет.

22 Адам

Аня не очень четко объяснила, как к ней доехать, и Адаму пришлось немного поплутать. Ее дом находился за Уотертаун-сквер. Когда в конце концов Адам отыскал нужный адрес, то впервые согласился с оценкой профессора Авилова: это действительно была «дыра», если считать критерием облупившуюся краску на дощатом крыльце.

Ему вдруг пришло в голову, что коварный русский давно задумал оставить жену и намеренно не добивался переезда в более пристойное жилище, чтобы не жалко было оставить его Ане.

Дмитрий весьма ловко обзавелся новым жильем, причем задолго до ухода от жены. И теперь благополучно здравствовал в комфортабельной квартире в парке Ривер-Чарльз вдвоем с матерью своего будущего ребенка.

Адам поднялся на крыльцо и позвонил. Аня нажала кнопку домофона, и он очутился в холодном и тесном парадном.

Когда Аня открыла дверь, Адам опешил — она была в куртке.

— Ты куда-то собралась? Ведь поздно уже!

— Вовсе нет, — ответила она. — Я весь вечер дома. Сам сейчас почувствуешь, тут холоднее, чем на улице. Так что пальто лучше не снимай.

Квартира оказалась более чем скромной. Единственным источником тепла служил электрический рефлектор. И сама Аня. Роль мебели выполняло какое-то старье. Единственным новым предметом интерьера оказалась книжная полка из металла — подозрительно пустая.

— Что, все книги принадлежали ему? — удивился Адам.

— Да, — привычным тоном вздохнула она. — Мы же ехали в Лондон на конгресс генетиков. Дмитрий решил, что, если взять с собой слишком много книг по гинекологии, власти могут что-то заподозрить и не выпустить нас.

Адам опустился в кресло под аккомпанемент скрипа старых пружин. При этом звуке, напоминающем расстроенное банджо, оба рассмеялись.

— Ну что ж, — заметил Адам, — должен признать, твое жилище имеет даже более жалкий вид, чем ты описывала. Тебя это не вгоняет в депрессию?

— Ну, оно не намного хуже, чем советские общежития студентов-медиков. Но чему я обязана столь неожиданным визитом?

— Просто захотелось посмотреть тебе в глаза. Только так я могу определить, действительно ли ты счастлива.

— Я правда очень счастлива, — улыбнулась Аня. И без слов было ясно, что главная причина ее радости заключена в Адаме.

Они немного поболтали о работе. Потом Адам решил воспользоваться случаем и побольше узнать о своей русской подружке.

— Понимаю, вопрос глупый, — начал он, — но как такую симпатичную девушку угораздило связаться со столь гнусным типом вроде Авилова?

— Хочешь знать все кровавые подробности?

— Обожаю кровавые подробности. Чем кровавее, тем лучше.

— Тогда нам лучше открыть бутылочку винца. А то и две. История долгая.

Адам наполнил бокалы, а Аня начала рассказывать:

— Все началось в Сибири…

— Ты с ним там познакомилась?

— Вижу, ты хочешь узнать все до последней мелочи, — весело ответила Аня. — Что ж, тогда начну с начала. В Сибири я родилась. Мой отец был врачом, удостоившимся сомнительной чести быть в последнем эшелоне своих коллег, милостью товарища Сталина отправленных в край тайги и лагерей.

— А за что?

— Его вина состояла в том, что он был еврей. Сталин до конца дней не избавился от навязчивой идеи, что клика врачей-евреев задумала его отравить. Вот он их и сажал всех без разбору.

Моему отцу еще повезло, он был фронтовик, с боевыми наградами, иначе ссылкой ему бы не обойтись. Нас отправили в один из самых знаменитых сталинских лагерей. Назывался «Вторая Речка». Слышал что-нибудь?

— Если честно, то нет. Звучит как название какого-нибудь фильма.

— На самом деле это было типично русское изобретение. Наполовину тюрьма, наполовину научное учреждение, гибрид Алькатраца и Принстона. На русском жаргоне ее обитатели именовались зэками. Это были главным образом ученые и инженеры, которых опасно было держать на свободе, а убить — жалко, уж больно ценные специалисты. Особенно те, кто мог вести военные проекты. В одних корпусах там были камеры, а в соседних — самые современные лаборатории, какие можно себе вообразить.

Одно время нашим соседом был Сергей Королев, который потом, словно по мановению волшебной палочки, превратился из заключенного в генерального конструктора советских космических аппаратов.

Моему отцу выпало служить тюремным доктором, и у нас даже была своя маленькая квартирка.

— С кем же ты играла в детстве?

— Поначалу — сама с собой. Но когда начала говорить, ходила в лабораторию, где зэки сделали из меня своего рода «дочь полка».

После реабилитации одного из таких «приемных родителей» он добился для меня разрешения ходить в школу за пределами лагеря. В конце концов, бежать в Сибири мне было некуда. А кроме того, начальную школу номер шесть лишь с натяжкой можно назвать свободным заведением. Для меня это была просто разновидность тюрьмы.

Поскольку фамилия у нас была еврейская — Литман, — то все мои одноклассники, в большинстве — дети приморских судостроителей, знали, что я «жидовка».

Сейчас это кажется смешным, но я тогда толком не понимала, что значит быть евреем. Я спрашивала у папы, а он отвечал: «Это значит синяки в школе, издевательства в армии и бесплатный билет в Сибирь».

— И ты это все на себе испытала? — сочувственно произнес Адам, удивляясь, как ей удается смотреть на такую мрачную историю сквозь призму доброго юмора.

— Нет, — ответила Аня, помрачнев. — Для меня это вылилось в нескончаемую игру в «квоты». Например, я точно знала, что экзамены в класс с углубленным изучением естественных наук сдала очень хорошо, но не оказалась в списке «кандидатов на зачисление». Потом отец получил письмо от директора школы, который сообщал радостную новость: родителей одной из школьниц-евреек возвращают из ссылки. И для моей скромной персоны освободилось место в спецклассе.

— И ты не ожесточилась? — спросил Адам.

— Наоборот, я была счастлива. Главное, ведь приняли. А дальше появились и плюсы. Я наконец нашла, в чем моя сила, — в мозгах.

Она улыбнулась.

— Особое «расположение», которым я пользовалась, побуждало меня работать не покладая рук, и самым счастливым для меня стал момент вручения аттестатов. Никто из моих одноклассников меня не поздравлял, но я радовалась, слыша, как они скрежещут зубами.

— Стало быть, ты все-таки одолела систему квот, — подытожил Адам и победным жестом поднял бокал.

— Вдохновленная моими лагерными наставниками, я стала рваться в большую науку. Конечно, для меня это во многом была игра, и я поставила себе цель пробиться в университет, причем не в Дальневосточный, а на самую вершину — в МГУ.

— Браво! — похвалил Адам.

— Ты чему так радуешься? — улыбнулась Аня. — Мне нисколько не помогли мои высшие баллы. Меня и в провинциальный-то вуз взяли скрепя сердце, — да еще и не в тот, куда я хотела. Мне предложили не наукой заниматься, а идти в медицинский.

— А что в этом плохого?

Она улыбнулась.

— Друг мой, в Советском Союзе специальность врача настолько не престижна, что большинство практикующих медиков — женщины. Мало кто из мужчин могут содержать семью на зарплату участкового врача — она меньше, чем у рабочего на заводе. Но я в любом случае была рада учиться и прошла все ужасы биохимии и прочих садистских предметов.

Но стоило мне начать работу, как все моментально переменилось. Мне жутко нравилось работать с людьми, даже если это сводилось к измерению пульса или давления. Процесс лечения оказался таким… захватывающим.

Слушая Аню, Адам все больше проникался восхищением. С самой первой встречи он не переставал удивляться, сколько в ней доброты и света.

По сути дела, он еще не встречал женщину, которая бы в такой степени отвечала его представлению об идеальной матери. Хотя этого он ей никогда не скажет.

— Естественно, — продолжала Аня, — меня страшно раздражало приемное отделение. Ты же знаешь, Владивосток — это самый Дальний Восток России, портовый город с массой пьянствующих моряков — откуда бесконечные жуткие происшествия. Самое ужасное было то, что некоторых героев приходилось зашивать регулярно, каждую субботу. Но в этом тоже были свои прелести.

— Аня, тебя послушать, так во всем есть положительные стороны, — восхищенно заметил Адам.

Она кивнула.

— Конечно. Пока одни накладывали швы, я принимала роды. Тогда-то я и стала подумывать о гинекологии как о специальности. И снова подала заявление в Москву.

— Ты в самом деле любишь, когда тебя пинают, да? — беззлобно прокомментировал Адам.

— Это точно. Но в тот раз я действительно удивилась. Меня взяли. И не куда-нибудь, а в университетскую больницу. Ты разве не знаешь, что если не сдаваться, то рано или поздно добьешься своего?

Адам задумался. Она, наверное, продолжает лелеять надежду завести ребенка, подумал он.

— Представляешь, — рассказывала дальше Аня, — накануне моего отъезда начальник «Второй Речки» разрешил мне устроить отвальную в актовом зале! Никогда в жизни я столько не плакала и не смеялась.

— А почему и то и другое сразу?

— Да мы все русские такие. Я была счастлива, что уеду наконец из этого кошмара. Одновременно было жаль расставаться с родителями. А еще меня страшно веселили физиономии моих учителей, когда они знакомились с именитыми заключенными — в десятки раз более квалифицированными, чем они сами.

Она вдруг заговорила тише.

— Папе разрешили проводить меня в аэропорт, — сказала она, глотая слезы. — Он тоже радовался и грустил. Никогда не забуду его прощальных слов. Он обнял меня и шепотом произнес: «Аннушка, делай что хочешь — только никогда сюда не возвращайся».

Теперь она, уже не скрываясь, вытирала слезы, бегущие по щекам. И не потому, что была русская душой, смех и горе пополам. Она плакала от гнетущих воспоминаний. Адаму захотелось обнять ее и утешить.

В конце концов он так и поступил.

Губы у Ани оказались такими теплыми, а руки — нежными. Она могла так много отдать — ничего не оставляя себе. Такой страсти Адам еще никогда не испытывал. Это было все равно: что в первый раз в жизни увидеть радугу. О существовании этих цветов он знал, но самому их видеть еще не доводилось.

До сих пор Аня для него оставалась воплощением абстрактной красоты. Теперь она стала реальной, и он впервые почувствовал, как расширяется и его собственный эмоциональный диапазон. Со стороны могло казаться, что она нуждается в нем. Но теперь он понял, что и сам нуждается в ней. Не просто нуждается — не может без нее жить. И это понимание было и радостным, и пугающим одновременно.

23 Изабель

Впервые в жизни между Реймондом и дочерью произошла ссора. Причиной ее стал Джерри Прахт.

Отец был не склонен позволять ей видеться с этим «неуравновешенным недоучкой», даже при самых невинных обстоятельствах.

— Я просто не понимаю, что тебя могло заинтересовать в этом типе, — заявил он.

— Он веселый, — с вызовом возразила дочь. — Независимый. И вообще, я вчера говорила с мамой, она считает, что было бы здорово научиться играть в теннис. Она говорит, этот вид спорта даст возможность общаться с разными людьми. А кроме того, я впервые встречаю человека с более высоким коэффициентом интеллектуального развития, чем у меня.

Рей выпучил глаза.

— С чего ты это взяла?

— Ну… — смутилась Изабель, — я у Карла спросила.

Тут в домофон позвонили, и Рей посмотрел на часы.

Ровно десять. Хоть пунктуальный, и то хорошо. Было слышно, как парнишка вприпрыжку поднимается по лестнице. В следующую минуту несостоявшийся гений уже стоял перед ними в черном тренировочном костюме и с парой видавших виды теннисных туфель в руке.

— Думаю, это подойдет, — весело объявил он. — А главное — они золотые. Мой брат их носил, когда я готовил его к детскому первенству Побережья. Короче, примерь. Если велики, можешь надеть лишние носки.

Судя по всему, Джерри пересмотрел свое поведение в отношении Реймонда и решил проявить больше дипломатии.

— Мистер да Коста, как вы оцениваете студентов Беркли? — вежливо поинтересовался он, пока Изабель примеряла обувь.

— Мне все больше попадаются слабенькие, так что трудно судить, — ответил Рей.

— В таком случае, сэр, утешайтесь тем, что избавлены от самого тяжкого — занятий с моей персоной, — заявил Джерри и повернулся к своей ученице. — Айза, надо поторопиться. Я арендовал корт всего на полтора часа.

— Так долго? — неодобрительно вскинулся Рей. — Она совершенно вымотается. И у нее еще масса работы на сегодня.

— Я вас умоляю! — воскликнул Джерри. — Когда дело касается тенниса, можете считать, что ваша дочь в руках профессионала. Если выдохнется, сделаем перерыв. Может, прокатимся куда-нибудь.

— Прокатитесь? — опешил Реймонд. — То есть за рулем будешь ты?

— Не волнуйтесь, мистер да Коста. Вождение — один из немногих предметов, по которому у меня в старшей школе были превосходные результаты. Я знаю, как вы любите свою дочь… и как мой отец любит свою машину.

Реймонд рассердился на себя, что раньше не поинтересовался, на чем они поедут, был бы повод сразу отказаться от этих тренировок. Но сейчас ничего другого не оставалось, как сдаться и уповать на милость божию.

— Так. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы вернуться не позднее двенадцати. У нас с Изабель весь день расписан.

— Ужас какой! Это так важно? — прокомментировал молодой человек и повернулся к Изабель: — Я думал, мы с тобой потом пообедаем в клубе. У меня там скидка хорошая, а гамбургеры у них — просто фантастика.

— Мне очень жаль, — перебил Реймонд. — Придется вам есть фантастические гамбургеры как-нибудь в другой раз.

Снова зазвонил домофон, возвещая о приходе к Реймонду первого ученика.

Джерри воспользовался моментом, сделал знак Изабель, и они быстренько двинулись к выходу. В дверях он напоследок еще раз успокоил не в меру заботливого отца:

— Не беспокойтесь, мистер да Коста. Доставлю домой в целости и сохранности.

Игроком Изабель оказалась довольно слабым.

Пропуская удар за ударом, она все больше смущалась. Не помогало и то, что ее тренером был Джерри. Не прошло и получаса, как она совершенно выдохлась.

— Айза, сегодня лучше закруглиться пораньше. Не забывай, ты впервые взялась за ракетку. Да и физически ты не в лучшей форме.

— Ничего не понимаю, — отдувалась она. — Я же бегаю каждое утро.

— Не бери в голову. Может, бегаешь, да не в том темпе. И пары месяцев не пройдет, как станешь из меня отбивную делать. Особенно если усвоишь мою реактивную подачу.

Без пяти двенадцать он сказал:

— Послушай, чемпионка, может, выпьем холодненького напоследок?

Изабель устало улыбнулась.

— Я уж думала, не предложишь.

… — Я понимаю, тебе нравится шокировать окружающих, изображая из себя идиота, — заметила она, когда они устроились за столиком на террасе. — Но все-таки, чем ты намерен заниматься, когда вырастешь?

— В том-то все и дело, Айза. Я уже вырос. Мой тренер, Пако Родригес, считает, что если я не буду валять дурака, то через пару месяцев меня можно будет выставлять на турнир профессионалов. Не думаю, что ты читаешь теннисные журналы, но прошлым летом в «Калифорния-теннис» был материал о моей победе на национальном юношеском турнире. Я пока еще не совсем готов играть наравне со взрослыми, но покрутиться с ними рядом, думаю, будет полезно. Там многому можно научиться.

— А как же твоя астрономия? — спросила Изабель. — Не хочешь ею снова заняться?

— А я ее и не бросал. Что я не учусь ни в каком заведении, еще не означает, что я не читаю от корки до корки все астрономические журналы или не хожу в планетарий. Иногда ночь напролет сижу за телескопом, созерцая фейерверки Вселенной.

— Со своим приятелем Дариусом? — спросила она, желая показать, что не забыла их предыдущий разговор.

По лицу Джерри пробежала тень. Взгляд уперся куда-то вдаль, и он тихо произнес:

— Нет, не совсем.

— А я думала…

— Это долго рассказывать. И я не уверен, что тебе эта история доставит удовольствие.

— А ты попробуй.

— Дариус Миллер учился на год старше меня в той же самой Манчестерской школе для одаренных детей. Он был математическим гением — уже в двенадцать лет напечатал первую статью в математическом журнале. И в том же возрасте давал фортепианный концерт в Центре искусств в Уолнат-крик. Представляешь, его даже пригласили выступить с концертом в Голливуде, там летом много чего такого устраивают. Но его родителям-ученым не нравилось, что он тратит время на музыку.

Джерри разволновался.

— «Пустая трата времени», — говорили ему. Представляешь? Это в двенадцать-то лет! Я был у него единственным другом. И вполне отдавал себе отчет, чем я завоевал расположение его строгих родителей. Мой отец был им по вкусу, да и сам я астрономией бредил. Вот они и радовались, что мы будем обсуждать красных гигантов и желтых карликов, вместо того чтобы — боже упаси! — тратить время на разговоры о девчонках или бейсболе.

Только я ведь неуправляемый. И на спорте помешан. С Дариусом, конечно, в теннис не поиграешь. Но мне удалось научить его кататься на роликах, когда он был у нас в гостях. Атлетом его не назовешь, но ему это нравилось. Он так вошел во вкус, что как-то упал и сломал руку.

Можешь себе представить реакцию его родителей. Они настолько взбесились, что запретили ему впредь со мной общаться. Даже на их территории.

Не могу сказать, что это я во всем виноват — хотя видит бог, свою долю вины я с себя не снимаю. Но незадолго до того, как ему исполнилось пятнадцать, Дариус покончил с собой. — Джерри печально улыбнулся. — Думаю, ему стала невыносима мысль о неизбежном старении.

Изабель содрогнулась. Не только из-за рассказа Джерри, но еще из-за той боли, какую видела в его глазах.

— Ты, наверное, чувствовал себя опустошенным, — прошептала она.

Он кивнул.

— И еще я разозлился. Очень. В школе почтили его память торжественной панихидой. Учителя наперебой расхваливали его таланты — какая потеря для науки и прочая подобная ерунда. Меня тоже попросили выступить. Вот глупость, да?

Я, конечно, был совершенно вне себя, но я хотя бы не врал. Я сказал, что где бы он сейчас ни находился, Дарри добился одного — свободы. Я хотел сказать — счастья, но Карл, перед которым я репетировал свой спич, решил, что это будет уже слишком. Ведь его родителям действительно тяжело.

Он замолчал. Было видно, как ему больно все это вспоминать. В какой-то миг Изабель показалось, что Джерри вот-вот разрыдается.

— Прости, Айза, — буркнул он. — Не надо было тебе этого рассказывать.

— Почему? Я тебя понимаю. Это почти про меня, — призналась она. — Но не совсем.

— Я просто хотел, чтоб ты меня немного получше узнала. Мне хочется с тобой дружить, а если ты будешь считать меня бездумным чудиком, то никакой дружбы не получится. Понимаешь… после того, что случилось с Дарри, я и бросил школу.

— А как к этому отнеслись твои мама с папой?

— Ну, от радости не прыгали. Но думаю, они рассудили, что лучше мне бросить школу, чем их. И я стал заядлым теннисистом. Это помогало ни о чем не думать. Целыми днями я гонял мяч на корте, а по ночам смотрел на звезды. Я был готов делать все, что угодно, только не потакать той системе, которая сломила Дарри. — Он помолчал, собрался с мыслями и добавил: — Он мне оставил телескоп. Стоит у отца во дворе.

На Изабель нахлынула жалость — и к Дариусу, и к Джерри.

Внезапно их прервали.

— Изабель, тебе известно, который сейчас час?

Оба вздрогнули. Они совсем забыли о времени. Назначенный час давно миновал, о чем свидетельствовало появление Реймонда.

Изабель совершенно смешалась. И тем больше ее восхитила выдержка Джерри.

— Прошу меня извинить, мистер да Коста, — почтительно произнес он, вскакивая на ноги. — Это я во всем виноват. Могу я искупить свою вину, пригласив вас обоих на скромный ленч?

Изабель с мольбой взглянула на отца. Но у того были свои планы.

— Мне очень жаль, — сурово объявил Реймонд, — но развлечений на сегодня достаточно. У Изабель полно домашних заданий, включая очень серьезный реферат к спецсеминару.

Но Джерри не так легко было сбить с толку.

— Если речь идет о реферате, который ей задал мой отец, можете не беспокоиться, она его уже сдала.

— Ах так, — ледяным тоном ответил Реймонд. — А отец всегда обсуждает с тобой своих студентов?

— Нет, — признался юноша. — Тем более что обычно мне его теоретические выкладки скучны до слез. Но работа Айзы ему так понравилась, что он вскользь упомянул о ее возможной публикации. — Он поспешил похвалить свою подопечную: — Молодец, Айза.

— Публикации? — пробормотал Реймонд. И повернулся к дочери: — А ты мне почему ничего не сказала?

— Потому что впервые об этом слышу. Слушай, ну ведь здорово!

— Наверняка это будет не последняя публикация, — подхватил Джерри. Но, взглянув на мрачное лицо Реймонда, продолжать не стал. — Ну что ж, не буду стоять на пути научного прогресса, — объявил он, готовый смириться. — Может, в другой раз пообедаем?

— Спасибо, Джерри, — уклончиво ответила Изабель. — Я прекрасно провела время.

— Рад это слышать. Надеюсь, я не слишком тебя расстроил своими рассказами.

Реймонд развернулся и двинулся к парковке.

— Что еще за рассказы? — поинтересовался он по дороге домой. — О чем это он?

— Теперь я намного лучше его понимаю, — ответила дочь. — Понятно, почему он ушел из школы.

— Это ты о чем?

— Его лучший друг покончил жизнь самоубийством.

— А из-за чего?

Изабель замялась, но потом тихо ответила:

— Из-за того, что был гений.

28 июня

Сегодня у меня было первое свидание. Не такое, конечно, как у Ромео и Джульетты. Никаких пылких чувств не было. Но я несколько часов провела в обществе мальчика, который бросил школу. И который намного умнее меня.

И за нами никто не приглядывал. Только в самом конце.

Мы с папой так много бываем вместе, что я почти могу читать его мысли.

По дороге домой он был очень молчалив. Почему-то он вбил себе в голову, что, рассказав мне о Дарри, Джерри высказал свое критическое отношение к папе. Надеюсь, мне удалось его убедить, что Джерри просто пытался немного раскрыться передо мной.

И вдруг ни с того ни с сего папа говорит: «А он себя хорошо вел?»

Это он так хотел узнать, не приставал ли ко мне Джерри.

Мне хотелось крикнуть: «Папа, что за глупости!» Но я сдержалась и сказала только: «Конечно».

Потом, стоя под душем, я вспомнила, что Джерри все-таки ко мне «приставал». Когда он показывал мне удар сзади, то встал у меня за спиной и вел мою руку, чтобы я уловила движение. Я, конечно, на сто процентов уверена, что он вел себя не более как вдумчивый тренер, но все-таки пару раз я спиной вплотную прижималась к его груди.

А больше ничего такого не было. Уверена, для него это была самая обычная тренировка.

Как бы то ни было, в этом столетии такого больше не случится. По папиному виду я поняла, что бесполезно даже спрашивать, могу ли я снова поиграть с Джерри в теннис.

Особенно если учесть, что все выходные я никак не могла сосредоточиться на занятиях.

7 июля

Джерри пока не звонил.

12 июля

Джерри опять не звонил.

19 июля

Джерри никогда не позвонит!

26 июля

Хорошие и плохие новости одновременно. Папа проговорился, что Джерри на самом деле звонил через пару дней после нашего первого свидания.

Но он вырвал из него обещание «не тревожить» меня до окончания сессии.

Плохо, что он его отвадил.

Мог бы хоть мне сказать!

24 Сэнди

Сэнди Рейвен оказался в удачной сфере научных исследований. В удачное время. И в удачном месте.

Его соседи по лаборатории в Массачусетском технологическом, где он трудился над своим дипломом, впоследствии стали лауреатами Нобелевской премии по медицине либо физиологии. Это были люди, съехавшиеся с разных частей света, в их числе — уроженец Турина Сальвадор Луриа, а также индиец Ар Гобинд Хорана, приехавший из Райпура. И это — не считая нескольких гениев местного происхождения.

В середине семидесятых годов развитие науки шло фантастическими темпами — ежегодно появлялись по два с половиной миллиона научных статей. Даже самые блистательные умы были не в состоянии охватить их все. Залогом успешной работы стало наличие команды. В научных лабораториях появилось правило проводить еженедельные собрания, на которых, жуя бутерброды, люди науки вводили друг друга в курс новейших достижений в своей сфере исследований.

Более того, состав лабораторий становился все более разнородным. Прежде всего — и это раньше других заметили на старейшем и преимущественно мужском по составу факультете — женщин в экспериментальной науке стало почти столько же, сколько мужчин. Лаборатории все больше походили на пестрый салат из представителей разных национальностей, объединяемых общей страстью.

Внезапно мир природы стал восприниматься как увлекательнейшая охота за спрятанными сокровищами. Порой эти поиски требовали дорогостоящего оборудования, а также неиссякаемого терпения.

Сэнди был одержим работой и не обижался, что коллеги относили его к представителям рода «неваляшек» — тех, кто не унывает и не пасует перед неудачами.

Справедливости ради надо сказать, что Грегори Моргенштерн не страдал свойственной многим крупным ученым аллергией на студенческую молодежь. И видеть его в роли своего научного руководителя жаждали все.

Главной темой жизни Моргенштерна стал поиск генетических методов лечения рака печени, страшного заболевания, по какой-то причине более широко распространенного в Юго-Восточной Азии, нежели в развитых странах Запада. Кроме того, это — самая распространенная форма рака у мужчин в обширной части тропической Африки. Ни Азия, ни Африка в качестве потенциальных рынков сбыта не внушали большого энтузиазма крупным фармацевтическим компаниям.

А потому Моргенштерну без конца приходилось курсировать между Бостоном и Вашингтоном с протянутой рукой — выбивать госфинансирование. Тем временем научные группы в его лаборатории занимались разработкой каждая своего собственного направления в решении одной и той же проблемы.

Однажды, на еженедельной планерке, когда обычно разные группы отчитывались о своей работе, внимание профессора привлек Сэнди, и причиной стал его «патологический альтруизм». Юный Рейвен напомнил Моргенштерну его самого в том же возрасте — когда он еще добивался не признания или новых званий, а искал ответы на вопросы. Тяга этого молодого человека к знаниям была поистине ненасытной.

Теперь Сэнди жил не в общежитии, а, воспользовавшись приглашением своего коллеги по лаборатории Вика Ньюмана, перебрался на квартиру в районе Сентрал-сквер, которую тот хотел снять вместе с еще двумя соседями. В первый момент, когда Вик небрежно сообщил ему, что их соседями будут «две студентки из Пенсильванского университета», Сэнди опешил.

Студентки? Женщины? Представительницы противоположного пола, пускай и продвинутые? При одной мысли о жизни в тесном соседстве с какой-нибудь взрослой девицей у Сэнди подгибались коленки.

— Послушай, Вик, как тебе это удается? — спросил он с испугом и волнением. — Ведь они, наверное, расхаживают по квартире в белье? Или вообще…

Ньюман расхохотался.

— Рейвен, ты, я вижу, не от мира сего. Нет более эффективного способа отключить свою гормональную систему, как пожить под одной крышей с девушками. Через несколько минут ты уже воспринимаешь их как обычных приятелей — с той только разницей, что Стелла с Луизой потрясающие умницы. От чего действительно можно прийти в возбуждение, так это их мозги. А в остальном отношения с ними все равно что с сестрами.

— Ладно, согласен, — ответил Сэнди, но все же с некоторым сомнением.

— Кстати, — небрежно поинтересовался Вик, — ты готовить умеешь?

— He-а. Разве что яичницу. А это имеет какое-то значение?

— Ну, я уже дал согласие, что готовка ляжет на нас с тобой. Так что советую поскорей сбегать в книжный и найти пару-тройку толковых кулинарных книг. Да, чуть не забыл: девчонки — вегетарианки.

Помимо этого, девушки оказались удивительно знающими инженерами-электриками. И, поскольку ночные небеса с недавних пор кишели не только звездами, но и искусственными спутниками Земли, репертуар их телевизионных развлечений расширился неизмеримо. Коммерческие фирмы, конечно, могли бы сделать это за вас, но за приличную плату, а любой уважающий себя кембриджский студент или аспирант считал ниже своего достоинства платить за то, что мог с легкостью устроить себе бесплатно.

В день, когда Сэнди перебирался на новое жилье, девушки как раз копошились на крыше, доводя до ума антенну, смонтированную из дешевых подержанных деталей. Было видно, что этим мастерам под силу взломать любой антенный код. Их телевизионная программа обогатилась многократно, вот только бывали случаи, когда Стелла с Луизой хотели смотреть бокс, а молодые люди — какой-нибудь фильм.

Поначалу Сэнди с Виком оказалось нелегко выполнять свою долю обязанностей. Еще труднее было девушкам, которым приходилось довольствоваться приготовленной мужчинами стряпней.

Но по прошествии месяца еда стала постепенно обретать мало-мальски съедобный вид — по выражению Стеллы.

Такого близкого друга, как Вик Ньюман, у Сэнди еще не было никогда. Умный, упорный, трудолюбивый парень — казалось бы, не слишком подходящие качества для компании, однако его выручало заразительное чувство юмора.

Само собой, в их коммуне существовали свои правила. Например, если кто-либо по той или иной причине закрывал дверь своей комнаты, остальные должны были его не беспокоить ни при каких обстоятельствах — за исключением разве что пожара.

Однако на время занятий никто из аспирантов не считал нужным запираться. Напротив, одним из больших преимуществ их мозгового центра — как Вик порой именовал себя и соседей — была возможность в любой момент получить у товарища консультацию почти по любому научному вопросу.

В какой-то мере суждение Вика касательно личных взаимоотношений оказалось верным. В таком тесном и приземленном мире у представителей разных полов как-то не возникало в отношении друг друга никаких эротических помыслов.

И все же представьте себя на месте молодого парня, у которого в жилах бурлит кровь. Вы моетесь под душем, тянете руку за полотенцем, а вместо него наталкиваетесь на бюстгальтер, хоть и пустой. Тестостерон начнет выбрасываться помимо вашей воли.

Кроме того, в Бостон пришло солнце. А поскольку у аспирантов каникул как таковых не было, то Сэнди впервые за пять лет не поехал в Калифорнию, где в его распоряжении всегда оказывались преемницы Глории. (Он никак не мог понять, куда деваются предыдущие.)

Однако повышение температуры окружающего воздуха уже вызывало в его организме условный рефлекс, выражавшийся в повышении либидо.

Что ж, значит, этим летом ему придется самому о себе позаботиться.

Меньше всего Сэнди ожидал увидеть в костюме Евы ту женщину, по которой когда-то сходил с ума.

Он стоял в книжном магазине и шарил глазами по журналам, как вдруг его взгляд упал на обложку «Плейбоя», обещавшую читателям «эксклюзивные снимки восходящей звезды Голливуда».

Остальная часть обложки была скрыта нижним рядом журналов. Сэнди выхватил «Плейбой». Худшие его опасения немедленно подтвердились: серебристыми буквами обложка возвещала: девушкой месяца на сей раз стала Ким Тауэр.

У Сэнди помутилось в голове. Сразу же потянуло на воздух. Он бросился к кассе, расплатился за журнал и выскочил на улицу.

Найдя местечко за колонной, Сэнди дрожащими руками принялся листать страницы. Из номера вывалился складной центральный разворот. Это была она: художественный беспорядок в белокурых локонах, неподражаемые бирюзовые глаза, ослепительная улыбка и безупречно ровные зубы.

И конечно, грудь. Роскошная грудь идеальной формы. Разумеется, обнаженная.

Домой Сэнди бежал бегом. В пакете у него лежало эротическое издание.

Вик Ньюман лежал на диване и корпел над астрофизикой. При виде Сэнди он поднял голову.

— Рейвен, что с тобой?

Не в силах говорить, так он был расстроен, Сэнди молча швырнул ему пакет. Тот вынул журнал и с удовольствием его пролистал.

— Класс. Мне всегда было интересно, как она… выглядит.

Сэнди выхватил журнал из рук приятеля и с болью произнес:

— Я этого не понимаю. Почему хорошая девушка из добропорядочной семьи идет на такую пакость?

— Ты это серьезно? Да о такой популярности любая актриса может только мечтать.

— Но она больше не актриса.

— Сэнди, перестань, — увещевал Вик. — Они всю жизнь играют, это у них в крови. И всю жизнь мечтают. Кто знает, может, это станет новым витком в ее карьере? Готов спорить, в данный момент на нее с вожделением смотрит каждый здоровый мужик в нашей стране.

Это-то и было для него самым мучительным. Рошель стала принадлежать всем.

С безутешным видом он прошел к себе, сел на кровать и уставился на фотографии.

И это — та женщина, которую он всю жизнь боготворил?

Постепенно до него стало доходить, что то, что он сейчас испытывает, называется не шок и не гнев, а неловкость.

И глубокая печаль.

25 Адам

С приближением Рождества возбуждение в семье Куперсмит все нарастало. Адам стал водить Хедер на тренировки для начинающих горнолыжников в местный спортзал, а Тони каждое утро вставала на пятнадцать минут раньше обычного и изучала туристические карты Канады.

Поскольку путь предстоял неблизкий, Адам предложил пригласить в поездку своего коллегу Чарли Розенталя с семьей. Его жена Джойс давно нравилась Тони, а Хедер по возрасту была как раз где-то посередке между сыновьями Розенталей. Иными словами, у нее могло появиться сразу двое товарищей по играм.

Ехать решили на микроавтобусе Розенталей. Мужчины по очереди сидели за рулем. Высокая скорость частично объяснялась невыносимой музыкой в стиле рэп, которую постоянно крутили дети.

Вечером в сочельник усталые, но возбужденные путешественники прибыли в отель.

Разделившись, семьи разошлись по коттеджам устраиваться, договорившись встретиться на ужине в семь часов. Дети, дорвавшиеся до зимних забав, остались на улице и принялись сооружать «снежного человека» — как окрестила его Хедер.

В дом Хедер соизволила войти лишь тогда, когда насквозь вымокла и промерзла. Она с наслаждением бросилась в теплые струи гидромассажной ванны, после чего нарядилась в новую плиссированную юбку и голубой пиджачок, которые Тони купила ей специально к торжеству. Потом, в приподнятом настроении и с разыгравшимся аппетитом, все дружно устремились к главному ресторану.

Там у гигантского камина их уже дожидалось семейство Розенталь в полном составе. У каждого в руке был эггног, у детей — в безалкогольном варианте.

— Здесь так здорово! — восторгалась Джойс. — Если вы готовы присоединиться, на завтра я записалась кататься на санках. У них тут специальная трасса проложена.

— Почему бы нет? — со смехом ответил Чарли. — Мы же врачи, в случае чего вправим друг другу конечности. Идемте-ка ужинать, пока всю индейку не расхватали.

В ресторане стоял неимоверный шум и гам. Струнный квартет в составе студентов из Торонто совсем неплохо исполнял в псевдоклассическом стиле вариации на темы популярных рождественских песенок, и все, и стар и млад, были в приподнятом настроении. Словом, здесь царила атмосфера настоящего праздника.

Хедер сидела между братьями Розенталь. В ней уже угадывалась девичья прелесть, отчего у Адама было очень неспокойно на душе.

Чарли, известный как неиссякаемый кладезь анекдотов, не подвел и на этот раз. Правда, дети, уже много раз слышавшие некоторые из его шуток, время от времени постанывали:

— Пап, ну, сколько можно!

После пиршества все ожидали традиционного десерта, и тут к Адаму подошел консьерж и что-то шепнул на ухо. Тот кивнул и встал.

— Ребята, не забудьте взять на мою долю кусочек торта! Меня зовут к телефону.

— Вот смотри, Джойс, — театрально объявил Чарли. — У меня обширнейшая практика — и меня никто не дергает. А у Куперсмита, может, и больных-то человек шесть — ан нет, без него они ни на шаг. Даже за границей не скроешься. И как мне к этому относиться? Радоваться или завидовать?

— Подожди, сначала выясним, кто меня домогается, — добродушно огрызнулся Адам, направляясь к телефонным будкам. Он понятия не имел, кому мог понадобиться в такое время.

— Доктор Куперсмит у телефона.

— Доктор, это Марвин Бергман. Старший ординатор психиатрического отделения центрального госпиталя Массачусетса. Простите, что беспокою, но это касается миссис Авиловой.

Адам похолодел.

— Что с ней?

— Попытка суицида. Проглотила тридцать таблеток диазепама по пять миллиграммов. Потом передумала, позвонила вашей прислуге, а та уже связалась с нами.

— Бог мой! — ахнул Адам. — С ней все в порядке?

— Поправится, не волнуйтесь, — заверил Бергман. — Мы вовремя успели, сразу сделали промывание. Теперь она просто поспит как следует. А проснется живая. — Он помолчал. — Как я понял, вы, сэр, ее гинеколог. А кто ее психиатр, не знаете?

— У нее его нет. А она обо мне что-нибудь спрашивала?

— Пару раз называла ваше имя, — бесстрастно ответил Бергман. — Но ей совершенно ничто не угрожает, так что нет никаких причин прерывать ваш отпуск.

— Ничего страшного. Я позвоню в Торонто, может, еще есть рейс. Если она очнется, обязательно ей скажите, что я уже выехал. Вы меня поняли, доктор Бергман?

— Понял, сэр. Хотя меня вы уже вряд ли застанете — в зависимости от того, как долго будете добираться.

— Тогда своему сменщику тоже передайте. Обязательно! — рявкнул Адам. И тут же одернул себя, боясь, что излишней эмоциональностью выдал свою влюбленность. Взяв себя в руки, он добавил: — Спасибо вам, доктор. Представляю себе, что значит дежурить в сочельник. Спасибо, что позвонили.

Адам поспешил к стойке администратора и сверился с расписанием рейсов на Бостон. Если немедленно выехать и уговорить таксиста мчаться во весь дух, можно успеть. Он попросил портье забронировать ему билет и вызвать такси, а сам очень медленно побрел назад в ресторан. Надо было как-то выпутываться.

Его появление было встречено бурными возгласами, но лицо Адама оставалось угрюмым.

Он наклонился к Тонн и шепнул;

— Давай отойдем на минутку.

Та встревожилась, тут же встала и последовала за ним в вестибюль.

— Адам, что случилось? — взволнованно спросила она. — Что-то с отцом?

— Нет, нет. С ним все в порядке. Но есть одна проблема… Мне надо срочно вернуться.

— Что? — Тони чуть не сорвалась на крик. — Самое срочное, что может быть, — это какой-нибудь выкидыш. Кроме тебя, что, в Бостоне нет ни одного врача?

— Дело куда серьезнее, — продолжал Адам. — Ты помнишь миссис Авилову?

— Русскую?

— Да. Она пыталась покончить с собой.

— Какой кошмар! — Тони ответила машинально и тут же сообразила, что здесь что-то не так. — Но какое отношение это имеет к тебе? Это же не твоя область. — Она деликатно добавила: — Ты ведь не психотерапевт.

— Знаю, знаю. Это сложно объяснить. Я ее единственный друг. Она… как бы это сказать? Ей больше не на кого опереться, как ни нелепо это звучит.

— Что ж, дорогой, ты сейчас находишься с людьми, которым тоже больше не на кого опереться, и это уже совсем не нелепо. Может, предоставишь ее психиатрическому отделению, а сам вернешься за стол? — Она взяла мужа под руку, но Адам не двинулся с места.

— Тони, сейчас некогда объяснять. Могу я тебя попросить — просто прими как данность, что мне необходимо поехать?

— Адам, — Тони взглянула сердито на него, — ты нарушаешь уговор. Ради совместных каникул я пожертвовала традицией и не поехала к отцу. Я очень сочувствую этой женщине. Но ведь у тебя что ни пациентка — то ходячая жизненная драма. Чем она от них-то отличается? Или между вами что-то есть?

— Я тебя умоляю, — сокрушенно произнес Адам, — я только хочу убедиться, что за ней хорошо смотрят. Ты же понятия не имеешь, каким салагам доверяют дежурить в Рождество!

Они уставились друг на друга, внезапно осознав, насколько хрупкими стали их отношения.

— Хорошо, — вздохнула Тони, мужественно подавляя вспышку гнева. — И надолго ты исчезнешь?

— На день, на два. Не больше, обещаю.

— А как же дочь? — вновь рассердилась Тони. — Мы же хотели, чтобы это было наше великое искупление.

— Черт, даже не знаю. Может, скажем ей, что меня срочно вызвали к больной?

— Мы ничего ей не скажем. Ты сам будешь объясняться с Хедер. И с другими присяжными. И постарайся, — язвительно добавила она, — чтобы это звучало более убедительно, чем со мной.

Итак, он оправдывался перед дочерью один.

— Я знаю, так неудачно вышло… Но ты должна понять, я врач, и я сейчас очень нужен этой больной.

— А мне как будто нет! — пробурчала девочка и попросила: — А можно мне с тобой поехать? Я не хочу здесь одна оставаться.

Адаму стало не по себе.

— Малыш, я только туда и обратно. Заеду в клинику, посмотрю, как она там, — и тут же назад. Будь другом, пригляди пока за мамой, а?

Дочь опешила и с обидой воскликнула:

— Пап, ты шутишь, что ли!

26 Изабель

Реймонд уже дал дочери практически все, что мог. Его запас знаний был, можно сказать, исчерпан. Самое лучшее, что он мог ей теперь предложить, была опора и поддержка. А также защита от внешних раздражителей. Иными словами, из тренера он потихоньку превратился в группу поддержки.

Убедившись, что она прекрасно подготовилась к экзамену по всемирной литературе, он предложил поехать развлечься в кегельбан. Зал для боулинга был похож на пещеру, от стен которой эхом отражались неслаженные вопли зрителей и грохот сбитых кеглей. Отец с дочерью присели на скамейку, чтобы зашнуровать потрепанные тапочки, взятые напрокат. Реймонд окинул взглядом зал, и лицо его вдруг исказилось от гнева.

— Какого черта он здесь делает?

— Кто, пап?

— Да твой обожатель, мистер Прилипчивый Прахт.

— Джерри здесь? — обрадовалась Изабель.

Надо же! А ведь она все лето провела одна, пытаясь примириться с тем, что никогда больше с ним не увидится. И вот он, как снег на голову, в каких-то тридцати шагах, все такой же веселый и энергичный — явный лидер в своей небольшой компании. Она не могла думать ни о чем другом. Но отец не позволил ей ничего предпринять, он уже был тут как тут, с двумя большими стаканами в руках.

До оплаченного ими сеанса оставалось не более пяти минут.

Джерри играл на девятой дорожке, а на шестой и двенадцатой, похоже, дело близилось к концу. Изабель быстро смекнула, что и в том, и в другом случае у них есть все шансы оказаться от него так близко, чтобы он ее заметил. А тогда уже отцу некуда будет деваться: не станет же он на людях хамить сыну ее научного руководителя.

Джерри стоял на стартовой позиции и держал шар у щеки, готовясь к броску. Глаза его были устремлены на первую кеглю в конце дорожки. Он сделал выпад и метнул шар, ловко балансируя, чтобы не выскочить за линию. Бросок оказался метким, кегля повалилась, увлекая за собой все остальные. Приятели отреагировали радостными криками:

— Класс, Джерри! Так держать!

Изабель, под впечатлением от его ловкости и меткости, машинально крикнула:

— Отличный удар, номер сто девяносто четыре!

Герой обернулся, заметил девушку и радостно воскликнул:

— Привет! Давно не виделись! — Он немедленно двинулся к ней. — А ты откуда мой номер знаешь?

— Купила журнал, целый доллар истратила. Санчо должен быть доволен, ты его не подводишь, больше чем на сто позиций поднялся.

Отец просто дымился от негодования.

— Что за чушь ты несешь?

— Джерри сделал огромный рывок в теннисе, заметно поднялся в рейтинге, — пояснила она. Предмет их разговора тем временем подошел ближе.

— Добрый день, мистер да Коста, — бодро поздоровался он и протянул руку.

Реймонд не посмел нарушить этикет, особенно перед такой большой аудиторией. Он ответил на рукопожатие и любезно произнес:

— Здравствуй, Джерри. Отличный был бросок!

— Благодарю, — ответил молодой человек. — Вот уж не думал, что вы тоже ходите в кегельбан.

Чистая случайность, подумал Реймонд. Он впервые позвал дочь покатать шары. Это было единственное место, где они еще не развлекались. Если не считать полетов на воздушном шаре.

В этот момент распорядительница в полосатой униформе — японочка со свежим личиком — прокричала:

— Двенадцатая дорожка освободилась. Да Коста, пожалуйста!

Дернув дочь, Реймонд на ходу бросил: «Приятно было повидаться», — и двинулся на указанную дорожку.

— И мне, — поддакнул Джерри. — Мы вообще-то уже закончили. Можно, я за вас поболею?

— Отлично! — обрадовалась Изабель, не дожидаясь, пока отец придумает какой-нибудь вежливый предлог, чтобы отказаться. — Может, подскажешь что-нибудь.

— Круто. — Он улыбнулся и сделал знак друзьям: — Ребята, вы идите, я сейчас.

Реймонд пребывал в таком неудовольствии, что первый бросок полностью провалил. Шар попал в правый желоб и беспрепятственно укатился в пит.

— Не повезло, мистер да Коста, — посочувствовал Джерри. — Мне кажется, вы рановато его из руки выпустили.

Реймонд, все еще внутренне негодуя, отреагировал на этот непрошеный совет ворчанием:

— Да. Верно. Я, вообще-то, давно не играл.

— Если позволите, — продолжал Джерри, — я бы посоветовал вам взять шар полегче.

Эту рекомендацию Реймонд нарочито пропустил мимо ушей и с такой силой послал второй шар, что тот так же быстро скатился в желоб, на сей раз — левый.

Настала очередь Изабель. Не подавая виду, она приняла совет Джерри как руководство к действию и выбрала себе самый легкий шар. Но это ей мало помогло, она сумела лишь неловко приблизиться к линии броска и выпустить шар из руки. Однако в отличие от отца шар у нее, по крайней мере, остался в колее. И даже снес под конец три кегли.

Изабель подняла глаза на Джерри.

— Неплохо, — приободрил тот. — Типичная ошибка начинающего — остановиться как раз перед броском. Тебе, как физику, следовало бы понимать, что тем самым ты сводишь на нет всю набранную инерцию. А смысл разбега как раз в том, чтобы сообщить шару наибольшее ускорение.

— Ого, — удивилась Изабель, — ты рассуждаешь, как физик.

— Нет уж, благодарю покорно, — отпрянул Джерри. — Но чему-то меня все же успели научить.

Их разговор был прерван появлением привлекательной блондинки примерно одного возраста с Джерри.

— Прахт, идем, мы не можем ждать тебя до ночи! — В ее голосе звучали собственнические нотки. — Ты же знаешь, некоторым ребятам к одиннадцати надо быть дома.

Джерри кивнул и повернулся к да Коста.

— Прошу меня извинить, но я тут один с машиной, не могу испортить вечер друзьям. Может, еще как-нибудь поиграем?

— Конечно, — согласилась Изабель, стараясь не показать своего огорчения.

Они с отцом продолжили неумелую игру, хотя по прошествии какого-то времени научились воспринимать свои промахи с юмором.

Возвращаясь домой, Реймонд решил, что настал момент предостеречь дочь от большой ошибки.

— Изабель, надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты общалась с подобного рода молодыми людьми.

— Пап, я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — ответила она с искренним недоумением.

— Простая математика, — пояснил Реймонд. — Сама посуди: домой им надо успеть к одиннадцати, а сейчас только двадцать минут десятого. Можно себе представить, каким безобразиям они сейчас предадутся.

Изабель прекрасно понимала, что это была всего лишь очередная попытка отца дискредитировать в ее глазах Джерри Прахта.

И одновременно не могла избавиться от сожаления, что той девушкой была не она.

27 Аня

Аня лежала в забытьи на больничной койке. Мысли ее находились далеко в прошлом.

Это было тысячу лет назад, за миллион миль отсюда.

Москва для юной Ани Литман была пределом мечтаний. Все детство она слышала это слово из уст родителей, и оно всякий раз звучало для нее эквивалентом земного рая. В Шереметьеве она села на автобус и от усталости почти не смотрела в окно, едва замечая, насколько серыми и унылыми выглядели выстроившиеся вдоль дороги жилые кварталы. Послевоенная Москва вся была такая — серая и унылая.

Ане повезло, во всяком случае, ей так показалось, — она сразу получила место в переполненном общежитии университетской больницы. Но очень скоро Аня поняла, почему место оказалось незанятым: это была верхняя койка в комнате, где жила крайне стервозная докторица — будущий хирург-офтальмолог.

Ольга Петровна Дашкевич обладала настолько скверным характером, что за первый же год проживания в общежитии сумела выжить шестерых соседок. Аню предупреждали, но она все же оказалась не подготовленной к откровенной наглости своей соседки.

— Литман, что у тебя с носом случилось?

Аня поднесла руку к лицу, решив, что нечаянно оцарапалась.

Но Ольга, усмехаясь, пояснила:

— Нет, он у тебя совершенно нормальный. Я думала, у всех евреев носы как рубильники.

Аня попыталась не реагировать и спокойно ответила:

— Ольга Петровна, вы не могли бы объяснить, как вышло, что вы выбрали себе в научные руководители профессора Шварца?

— Милочка, — многозначительно усмехнулась та, — я же не говорю, что среди вас нет умных людей.

Если Аня чему-то и научилась за свою недолгую жизнь, представлявшую собой сплошную полосу препятствий, так это тому, что без жизнестойкости ничего не добьешься. И что даже против стальной воли вполне эффективным оружием может стать юмор. От природы ей было дано видеть в людях прежде всего хорошее, и, как ни парадоксально, она решила помочь Ольге преодолеть комплекс, проистекавший, скорее всего, из несложившейся личной жизни.

Девушка была несимпатичная. Да и слишком умной ее тоже назвать было нельзя, особенно на фоне других студентов-медиков. До появления Ани у нее никогда не было друзей — ни девушек, ни юношей. А в довершение ко всему она дымила как паровоз.

— Ты никогда не видела легкие курильщика, скончавшегося от рака? — спросила как-то Аня, кашляя от густого дыма.

— Аня, избавь меня от лекций. Я прекрасно знаю, что с медицинской точки зрения курить неразумно, — согласилась она. — Но не брошу, пока не получу диплом врача.

— Вот спасибо, — с сарказмом ответила та.

— А что тебя это так волнует? Ты же через полгода съедешь.

— Откуда такая уверенность?

— Так все съезжают.

— Не беспокойся, — весело возразила Аня. — Как бы ты ни старалась, я твердо решила, что научусь относиться к тебе по-дружески.

Прошел месяц после начала семестра, когда Ольга слегла с сильнейшим гриппом. Мало того, что Аня носила ей суп из столовой, так еще и вызвалась конспектировать для нее пропущенные лекции.

— Не понимаю тебя, Литман, — без лишних церемоний сказала та. — Мне начинает казаться, что ты и впрямь решила со мной подружиться.

— Так и есть.

— Но зачем?

— Хочешь начистоту? — Аня рассмеялась. — Врагов у меня и без тебя хватает.

Хоть в Советском Союзе Рождество отмечать было запрещено, однако даже самому деспотическому режиму оказалось не под силу искоренить дух этого праздника.

И любимые всем миром традиции Рождества попросту превратились в празднование Нового года — праздника «светского», по случаю которого наряжались елки, стены украшались еловыми ветками и люди обменивались подарками.

Правоверные коммунисты, естественно, в Санта-Клауса не верили. Однако, как ни странно, в новогоднюю ночь они с нетерпением ждали прихода Деда Мороза, который приносит детям подарки.

В тот год впервые в жизни Ольга привела домой на Новый год подругу.

Они ехали в метро, за окном одна за другой мелькали блистающие мрамором станции, и Ольга небрежно бросила:

— Думаю, ты получишь удовольствие от знакомства с моим дядей Дмитрием. Он генетик. И между прочим, член-корреспондент.

Аня остолбенела.

— Хочешь сказать, что состоишь в родстве с членкором? И ни разу не обмолвилась?

— А как я, по-твоему, попала в хирургию? — с оттенком самоиронии ответила Ольга. — Я не такая умная, как ты, мне нужна была протекция. Кстати говоря, дядя Дима у меня такой гений, что в члены-корреспонденты пробился уже в тридцать лет.

Раскрывая факт существования такого блистательного дядюшки, Ольга забыла упомянуть, что он был если и не красавец в классическом понимании, то, уж во всяком случае, общительный и сильный мужчина. К тому же холостяк.

Аня робко подала руку знаменитости и только и сумела, что почтительно выдавить из себя:

— Большая честь с вами познакомиться, профессор Авилов.

— Вот тебе на, — улыбнулся богатырь. — Прошу называть меня Дмитрием Петровичем. А кроме того, не такая уж это и честь. Надеюсь, однако, что наше знакомство будет приятным.

В доме пахло грецкими орехами и мандаринами. Сели за стол. Среди присутствующих были Ольга, ее родители и сестренка, бабушка со стороны матери, Аня и дядя Дмитрий.

Угощение было обильным и, по советским меркам, прямо-таки сказочным. Не менее дюжины холодных закусок, включая такой зимний дефицит, как свежие помидоры и огурцы, много острого и соленого. Водка лилась рекой.

Подавая горячее, Ольгина мама объявила:

— А вот за эту дивную красную рыбу мы должны поблагодарить Дмитрия Петровича.

За это дружно выпили.

Оказавшись в центре внимания, профессор принялся расписывать красоты тех мест, в которых ему довелось побывать, в первую очередь Парижа, где он только что выступал с докладом, и Стокгольма, куда ездил каждое лето по приглашению Шведской академии медицинских наук.

Будь Аня более искушенной, она, пожалуй, сочла бы профессора Авилова слишком надменным. Но сейчас, лишь недавно вырвавшись из ссылки, и то скорее телом, чем душой, она была совершенно очарована этим могучим, несомненно умным и уверенным в себе человеком.

В честь наступления Нового года выпили шампанского, и на этом застолье завершилось. Аня помогала хозяйкам убирать со стола, как вдруг ей преградила путь массивная фигура доктора Авилова.

Он смерил ее лукавым взором и спросил:

— А вы, голубушка, почему о себе ничего не рассказали?

Аня смутилась и пролепетала:

— Мне нечем заинтересовать такую значительную фигуру, как вы.

— Никакая я вам не фигура! — с притворным возмущением возразил Авилов. — Обычный человек, мужчина, который, кстати, находит вас крайне привлекательной. Готов поспорить, — продолжал он, — вы явно не москвичка…

— Это так заметно? — удивилась Аня.

— Конечно. Вы даже не спросили, есть ли у меня машина. И от этого кажетесь мне еще более неотразимой. — Он широко улыбнулся.

Неотразимой? В детстве и юности Ане приходилось слышать от родителей и друзей по «Второй Речке» комплименты типа «симпатичная», «милая», «хорошенькая». Но ей и в голову не приходило, что она может быть по-женски привлекательной.

— Анна Александровна, могу я надеяться, что вы позволите мне отвезти вас домой?

— Ой, — обрадовалась она, — мы с Ольгой будем вам очень признательны.

— Ну, насчет Ольги можно не сомневаться, — согласился дядюшка. — Но она сегодня ночует у родителей. А кроме того, в моей машине всего два места.

— В таком случае буду вынуждена отказаться, — бесстрашно произнесла Аня.

Авилов опешил. Ее ответ произвел на него впечатление.

И Аня мерзла на морозе в ожидании такси, которое доставило ее в общежитие.

В другой раз Авилов умело сыграл на ее научном интересе. Он пригласил обеих девушек — Аню и Ольгу, которую шутливо назвал в своем весьма официальном письме «дуэньей», — на свою лекцию по генетическим аспектам болезни Гентингтона, которую должен был читать в академии.

Аня не смогла отказаться. По одной простой причине — ей очень хотелось послушать эту лекцию.

Дмитрий оказался блистательным оратором, у него был редкий дар излагать свои мысли в форме, понятной даже неспециалистам. Хотя Аня к таковым относилась лишь отчасти — все же она была дипломированным врачом.

После доклада в элегантном зале, примыкающем к аудитории, состоялся небольшой прием.

Аня с Ольгой робко жались к стенке, глядя, как именитые ученые лебезят перед почетным гостем. Даже издали было заметно, что Авилов упивается атмосферой неприкрытой лести.

— Какое-то глупое чувство, — призналась Ольга. — До нас никому нет дела. Может, убежим отсюда и где-нибудь поедим? Если повезет, с кем-нибудь познакомимся…

— Давай позже, — возразила Аня. Меньше всего ее сейчас занимали какие-то знакомства. — Очень уж любопытно все это наблюдать, не находишь?

— Тогда схожу еще за выпивкой, — объявила Ольга и двинулась к стойке.

При всей неопытности, назвать Аню наивной было нельзя. Принимая приглашение Дмитрия Петровича, она отлично понимала, что на этот раз ей не удастся поехать домой одной. Однако ей было интересно, как ему удастся отделаться от племянницы. Впрочем, Аня недооценила возможности своего воздыхателя.

Ровно в девять тридцать подошел симпатичный молодой мужчина интеллигентного вида с короткой стрижкой и назвался Алексеем Смирновым, старшим ассистентом членкора Авилова. Он произнес, по-видимому, заранее заготовленную речь, смысл которой сводился к тому, что Аня, судя по всему, должна возвращаться к своим больным и учебникам, а Ольга приглашается с другими молодыми сотрудниками продолжить вечер в потрясающем заведении на Новом Арбате, где сегодня играют джаз.

Ольга пришла в такой восторг, что не увидела здесь никакого подвоха. Или же, мелькнуло подозрение у Ани в голове, она прирожденная актриса.

В первый момент Аня почувствовала себя крайне неуютно. Она собралась уже взять пальто и уехать, как вдруг к ней подошел Авилов и многозначительно прошептал:

— А мы с вами встретимся на «Седьмом небе».

— Что? — Аня совершенно растерялась.

— Так называется ресторан в телебашне. На десять часов у меня заказан столик.

Почти час она топталась по улицам, убивая время, чтобы не прийти раньше назначенного часа и не сидеть в одиночестве в таком изысканном месте, краснея за свое не слишком нарядное платье.

Взметнувшаяся ввысь почти на шестьсот метров, Останкинская телебашня в наивысшей степени отражала страсть Советской власти к фаллическим монументам. Ресторан «Седьмое небо» медленно вращался, предоставляя своим посетителям возможность между коктейлями и десертом любоваться величественной панорамой города.

Авилов уже был на месте и с улыбкой поднялся ей навстречу.

— А знаете, вам не было нужды выписывать круги вокруг этого здания. Я ровно в десять был уже здесь.

Аня испугалась, что краснеет. Неужели он видел, как она слонялась здесь все это время? Или он мысли ее читает? Еще больше она смутилась, когда он стал делать заказ.

— В чем дело, крошка? Вы не любите котлеты по-киевски?

— Люблю, — пролепетала она, — просто…

Авилов кивнул.

— Понимаю, Аннушка. В таком месте, как «Вторая Речка», подобных блюд не подавали.

— Вам известно о моем прошлом? — Она занервничала еще сильней.

Авилов кивнул и мягко произнес:

— Я был тогда школьником младших классов, но прекрасно помню последний приступ сталинской паранойи. Никто ведь не выступил в защиту несчастных врачей, а наша директриса даже прочла нам лекцию о том, как надо остерегаться определенного рода докторов, которые якобы травят своих пациентов.

— И вы в это верили? — спросила она.

— Если честно, я тогда жалел лишь о том, что еще не стал врачом и не могу отравить эту директрису.

Аня рассмеялась.

— Чего я никак не могу понять, — с серьезным видом продолжал он, — так это почему вашего отца не вернули из ссылки. У меня в академии много друзей, которые также побывали в Сибири.

— Наверное, у него не было нужных связей, — ответила она, до глубины души тронутая искренним сочувствием, которое ей послышалось в его голосе. — Заступиться было некому.

— Считайте, что теперь есть кому, — сказал Авилов и накрыл ее руку своей широкой ладонью. Он посмотрел ей в глаза и понял, что от волнения она не в силах говорить.

Наконец Аня выдавила из себя:

— Но зачем?

— Что зачем?

— Вы не производите впечатления человека, готового ссориться с властями. Зачем вы станете помогать моим родителям?

— Вы правы, — согласился он. — Я эгоист. Но если я что-то сделаю для них, то, может быть, завоюю и ваше расположение?

— Вы его уже завоевали, — прошептала она.

— Настолько, что вы готовы стать моей женой?

В первый момент Аня не поверила своим ушам.

— Зачем? — снова спросила она.

— Вы задаете слишком много вопросов, — нравоучительным тоном изрек Дмитрий.

Она с недоверием помотала головой.

— Я просто не понимаю. Вы же могли получить любую…

— Аня, вы для меня — не «любая»! Вы совершенно необыкновенная девушка. У вас есть дар быть счастливой, и это просто завораживает меня.

Она старалась изо всех сил взять себя в руки и не поддаться эмоциям.

— Дмитрий Петрович, скольким женщинам вы это уже говорили?

— Ни одной, — заверил он. — Ни разу в жизни.

Было без двадцати час, когда он распахнул перед ней дверцу машины. Аня протиснулась на сиденье. Она была уверена, что он захочет ее обнять. Но этого не произошло. Он завел машину и поставил кассету Шарля Азнавура. Аня была уверена, что они поедут к нему домой. Но она и тут ошиблась.

Авилов подвез ее к больнице и даже не попытался поцеловать на прощанье, из чего Аня заключила, что выставила себя полной дурой.

И только когда на другое утро ей доставили розы и письмо с официальным предложением руки и сердца, она поняла, что вообще ничего не поняла.

За исключением одного обстоятельства: он ее действительно любит и готов к серьезным отношениям.

21 октября 1982 года стал самым счастливым днем в ее жизни. Отныне она была не только дипломированным акушером-гинекологом, но и женой члена-корреспондента Академии наук Дмитрия Авилова. Брак торжественно зарегистрировали во Дворце бракосочетаний, а свадьбу играли в новой квартире, в одной из высоток на набережной Москвы-реки.

Аня чувствовала себя принцессой из сказки. В числе многочисленных гостей были два самых дорогих ей человека. Из ссылки приехали мама с папой.

Но все это было в прошлой жизни и за миллион километров отсюда.

28 Изабель

После впечатляюще успешной работы в двух преддипломных семинарах, Изабель да Коста без труда достигла своей цели — точнее сказать, цели Реймонда — и в конце лета 1986 года стала самой юной выпускницей в истории Беркли. Диплом с отличием по физике — и, как и положено, сверкающий нагрудный знак в виде трех букв греческого алфавита.

Пресса снова вышла на боевые позиции, а Мюриэл и Реймонду опять пришлось сыграть роль любящих родителей. Многие репортеры жаждали заснять вместе отца и дочь, которых уже окрестили «термодинамическим тандемом», но Реймонд настоял на том, чтобы все снимки делались только в «семейном» варианте.

Телекамеры все как одна стремились показать Изабель — особенно в тот момент, когда она благодарила за поддержку своих близких. Эти кадры перебивались крупными планами Реймонда, которого она продолжала называть «лучшим из известных мне педагогов».

Еще в июне, во время короткой поездки домой на выпускной вечер Питера, у Изабель с братом установились доверительные отношения, и теперь они укреплялись, несмотря на то что сам Питер, которому еще только предстояло начать учебу в колледже, скромничал и низводил себя до роли простого парня.

На ужин они поехали в «Гейдельберг», где опять строили планы на будущее. Изабель при этом держалась так, словно брат ни в чем не уступал ей в своих достижениях.

Питер рассказал ей, что хочет специализироваться на физическом воспитании.

— А ты, сестренка, чем теперь займешься? — спросил он, хотя уже знал ответ. Широта натуры позволяла ему восхищаться сестрой, не испытывая ни малейшей зависти.

— У тебя есть предложения? — пошутила она.

— Вообще-то, есть, — ответил Питер. — Я бы порекомендовал тебе совершить кругосветное путешествие.

— Зачем?

— Неужели не догадываешься? Ты знаешь все формулы и законы, которым подчиняется движение Вселенной, но никогда не видела планеты, на которой живешь. Мы с двумя приятелями поднакопили деньжат — подрабатывали в выходные мойкой машин — и теперь собираемся отправиться во Францию и там побродить с рюкзаком. Я бы и тебя позвал, но отец не пустит.

— Ух ты, я бы с радостью, но мне нужно немедленно приступить к магистратуре под руководством Прахта.

— А тебе не кажется, что это даже для тебя чуточку рановато? Ты же еще курсовую по теме не написала — если только это не случилось прошлой ночью, пока я спал сном младенца. — Питер с нежностью смотрел на сестру.

— Понимаю, это звучит странно, — пояснила Изабель. — Строго между нами: ты что-нибудь знаешь о теории единства сил природы?

— Только из «Звездных войн», — рассмеялся брат. — Ты можешь объяснить попроще, чтобы понял даже такой недоумок, как я?

— Хороню. Примерно так. Традиционная физика признает четыре разных типа сил, действующих между элементарными частицами и определяющих все явления природы. Общеизвестные — гравитационное и электромагнитное воздействие, их радиус действия неограничен. Есть еще одна «могучая» сила, действующая на малых расстояниях, она удерживает вместе частицы атомного ядра. А еще одна — «слабая», ее обычно связывают с распадом нейтронов внутри ядра. Пока все ясно?

— Скажем так: верю тебе на слово, но на экзамен по этой науке пока бы не пошел. Ты говори, говори, я уж как-нибудь соображу. Тренировка для мозгов.

— Так вот, со времен Ньютона физики бессчетное число раз предпринимали попытки разработать теорию, которая унифицировала бы фундаментальные силы природы. Пробовал и Эйнштейн, но даже он не нашел решения. Двадцать лет назад некто Стивен Вайнберг путем математических методов разработал самую удачную на сегодняшний день теорию, применив концепцию так называемой калибровочной симметрии. Деталями тебе забивать голову не стану.

— Спасибо, — рассмеялся брат.

— Современная теоретическая физика развивает эти самые обобщающие теории, опираясь на принципы суперсимметрии, но определенного ответа никто пока не получил.

— Тут-то ты и рассчитываешь себя проявить, так?

— Не совсем, — улыбнулась Изабель. — Ты слишком торопишься.

— Это и понятно, я же хочу, чтобы моя сестра всех обскакала.

— Вообще-то, есть двое ученых, которые уже меня опережают, один из них — Прахт. Он сотрудничает с группой исследователей в Кембридже и еще с одной — в Германии. Все они собирают данные в области физики высоких энергий, объяснить которые можно только с помощью некоей «пятой силы». Именно эта «пятая сила» и может стать ключом ко всей загадке. Я читала черновой вариант их статьи — как и деканы всех физических факультетов в вузах. И если Карл окажется прав, это станет гигантским прорывом, благодаря которому откроются фантастические возможности для работы в новой области исследований. Физики будут нарасхват не только в Массачусетском технологическом, но и в других передовых вузах, которые собирают у себя под крышей потенциальных нобелевских лауреатов.

— И где же ты видишь свое место? — улыбнулся Питер.

— Сейчас твое терпение будет вознаграждено. Я как раз хочу попробовать вникнуть в существо этой проблемы в общем ключе. А поскольку Карл ближе всех подобрался к разгадке, ты, надеюсь, поймешь, почему я так рвусь начать работу, пока он еще здесь.

Питер кивнул и с нежностью произнес:

— Изабель, впервые в жизни я не стану с тобой спорить. Ты права. В бой! И да пребудет с тобой «пятая сила»!

* * *

Мюриэл всегда демонстрировала незаурядную жизнестойкость. Последний разговор с Реймондом у них вышел необычайно мучительным. Они сидели в пивном баре, весь стол был испещрен подписями побывавших здесь влюбленных и вандалов.

— Значит, все? — вздохнул Реймонд.

Он сам удивлялся тому, что сейчас будто заново переживал первые годы их супружества, рождение детей, надежды на будущее счастье.

Сейчас, когда, казалось, цель достигнута, Реймонд не испытывал никакого торжества. Может, все дело было в пиве. А может, наступил момент истины, и он наконец осознал, какое великодушие все эти годы проявляла Мюриэл.

Он посмотрел на жену и прошептал:

— Мне очень жаль, что у нас все так кончается.

— Мне тоже, — негромко ответила она.

— Мы так долго обманывали друг друга и всех, что мне никак не понять, почему это не может продолжаться и дальше. Хотя бы еще чуть-чуть, пока дети не повзрослели окончательно.

— У нас достаточно сильные дети, чтобы самим пробивать себе дорогу в жизни. С другой стороны, в моем возрасте не так-то часто выпадает шанс снова стать счастливой.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Реймонд. Он уже понял, что ее ответ сейчас разрушит атмосферу взаимопонимания, которой оказалась окрашена эта печальная встреча.

Мюриэл посмотрела на него и почти извиняющимся тоном проговорила:

— Я хочу еще раз выйти замуж.

Рей замялся. Может, в своем неистребимом эгоизме он думал, что она будет вечно ждать его?

— Я его знаю? — поинтересовался он.

— Мне казалось, это ни для кого не секрет, — удивилась Мюриэл. — Мы с Эдмундо в последнее время очень сблизились. Возможно, оттого, что мы оба с ним инвалиды — он в физическом смысле, я — в духовном. Зато мы можем слушать музыку и общаться без всяких слов.

— Что ж, — заметил Реймонд, стараясь не выдавать внезапно охватившей его ревности, — думаю, ты его давно любишь.

Мюриэл наклонила голову.

— Похоже на то, — призналась она. — Но не так, как любила тебя.

Услышав, что мама собирается снова выйти замуж, Изабель разрыдалась.

Питер пытался ее урезонить.

— Изабель, ты несправедлива. Мама так долго была одна. А каждый человек хочет, чтобы рядом с ним был друг.

Он вдруг умолк, побоявшись обидеть отца, который тоже, наверное, нуждается в таком друге.

Но Реймонд флегматично поинтересовался:

— А разве у мистера Циммера нет жены?

— Была, но несколько месяцев назад они расстались, — объяснила Мюриэл. — Она полюбила другого. И кого бы вы думали? Церковного органиста. И фактически силой вырвала у Эдмундо согласие на развод.

Потом Мюриэл тихо добавила:

— Конечно, я хотела бы, чтобы на свадьбе присутствовала Изабель.

— Прошу прощения, — деликатно возразил Реймонд, — но не кажется ли тебе, что она еще мала, чтобы самой ехать на автобусе в такую даль? И даже лететь на самолете?

Мюриэл горестно улыбнулась.

— Да, Рей, в том-то вся и ирония. И ты, пожалуй, прав. Но, к счастью, у Питера уже есть права, и, если ты не против, он отвезет сестру туда и обратно.

— За один день доедем, легко! — похвалился Питер. — Но не бойтесь, скорость превышать не стану!

Все глаза устремились на Рея. Тот понял, что придется подчиниться желанию большинства. Даже ему было видно, что Изабель хочет поехать.

— А когда… церемония?

— Ну, особых торжеств мы не планируем, — ответила Мюриэл. — Сходим зарегистрируемся, а потом небольшой компанией отметим это дело. Если тебе так будет легче, я готова назначить все на первую половину дня. А Изабель сможет прилететь первым самолетом.

— Да, да, конечно, — сдался Реймонд. — Есть восьмичасовой рейс из Окленда, я с удовольствием отвезу ее в аэропорт. А к ужину она уже вернется.

Изабель хотела было возразить, что охотно проведет с матерью и братом вечер и вернется утром, но решила, что уговорит отца позже.

Если сможет.

Вернувшись в Сан-Диего, Мюриэл не стала терять времени и сразу принялась за организацию свадьбы. Уже через две недели Изабель, в воздушном розовом платье, которое они с мамой купили в Беркли, стояла рядом с Питером и слушала, как ее мать объявляют женой мистера Эдмундо Циммера.

Рядом с женихом стояли двое его детей — тридцатилетняя дочь и ее старший брат. Доротея и Франциско прилетели из Аргентины, чтобы поздравить отца с новым браком, а также выступить в роли официальных свидетелей.

После короткой церемонии все шестеро отпраздновали событие в отдельном кабинете факультетского клуба, где им были предложены напитки и легкая, но изысканная закуска сообразно случаю.

Молодые пребывали в приподнятом настроении. Особенно всех тронул приезд Изабель. После тоста за новобрачных Эдмундо поднял бокал и предложил выпить за «выдающуюся юную леди, проделавшую долгий путь, чтобы разделить с нами этот счастливый миг».

Изабель смутилась, тем более что дети самого Эдмундо проделали куда более долгий путь. Но вскоре подпала под обаяние отчима, с неподдельной любовью глядевшего на ее маму.

На вечер был назначен прием в более широком составе. Планировалось, что на нем будут играть многие музыканты оркестра. Ожидался даже духовой квинтет.

— Как жаль, что ты не можешь остаться, — посетовал Эдмундо. — Я так хотел послушать, как ты играешь на скрипке.

— Не много потеряете. Я в последнее время почти не упражнялась.

— Ну, не скромничай, — галантно возразил отчим. — Мюриэл мне рассказывала, как у тебя скрипка в руках поет. Обещай, что на Рождество опять приедешь и скрипку привезешь.

Изабель была так очарована этим человеком, что твердо решила выбить из Реймонда разрешение навестить маму с семьей на Рождество.

Самолет приземлился в Окленде в начале десятого. Изабель шла навстречу ожидавшему ее с распростертыми руками отцу, и ее вдруг охватила грусть.

Он был для нее всем. Или почти всем.

Но в жизни Реймонда да Коста не было места музыке.

29 Адам

Был канун Рождества, без двадцати двенадцать, когда Адам толкнул дверь палаты номер 608 в Массачусетской психиатрической клинике. Дородная медсестра, латиноамериканка по происхождению, ласковым голосом убаюкивала пациентку.

В первый момент Адам растерялся. Он понимал, что Ане сейчас больше всего требуется сон, но жаждал убедиться, что с ней все в порядке.

Адам молчал, но она каким-то образом уловила его появление и слабым голосом окликнула:

— Адам, это ты?

— Тише, Аня, тише. Тебе не надо волноваться.

— Хорошая шутка, — ответила она, с трудом ворочая языком. — Особенно после того, что я наделала. — Она с усилием повернула голову и посмотрела на него. — Не надо было тебе приезжать, — пролепетала она.

— Нет, надо, — возразил Адам. — Ты ведь и сама этого хотела.

Она не ответила. Было не ясно, соглашается она с ним или нет.

Адам смущенно повернулся к сестре:

— Вы можете идти, я один из ее лечащих врачей.

— Вот и чудесно, доктор, — кивнула женщина и деликатно удалилась.

Адам тут же занял кресло возле постели больной.

— Мне так стыдно, — хриплым голосом произнесла та. — Ничего у меня не получается, это у меня талант такой. Даже умереть толком не сумела.

Он в ужасе помотал головой.

— Зачем ты это с собой сделала? Мне казалось, нам с тобой так было хорошо вместе.

— Вот потому и сделала, Адам. Было Рождество, а я совсем одна. Мне так тебя не хватало! И одновременно я поняла, что мы никогда не сможем быть вместе.

— Но почему? — нежно произнес он.

— Потому что ты женат, — медленно ответила Аня. И с выражением добавила: — И у тебя есть ребенок. Да и вообще… лучше бы нам с тобой никогда не встречаться, ты бы был счастливее.

— Нет! — возмутился Адам. — Аня, ты — самое замечательное, что со мной когда-либо случалось. Ты мой самый большой подарок в жизни. Единственное, чего я по-настоящему хочу, это быть с тобой.

— Это неправильно, — твердила она.

— С каких это пор любовь стала подчиняться каким-то правилам? Ради бога, прекрати себя терзать.

— Ты не можешь меня любить, — прошептала она.

— Что ты хочешь этим сказать? — воскликнул Адам.

С грустной улыбкой она ответила:

— Такое со мной впервые. Я никогда не испытывала такого счастья.

Ему захотелось прижать ее к себе и утешить, но она была слишком слаба и еще далека от выздоровления. Да и вообще, это же больница! А он — врач.

— Давай телевизор включим, — предложил он. — Еще застанем трансляцию рождественской мессы из Святого Патрика.

— Если хочешь… — неуверенно согласилась она.

Адам включил телевизор, и они стали смотреть. Он то и дело поглядывал на больную и все больше убеждался, что правильно рассчитал. В каком-то смысле размеренная служба отвлекла ее от горестных раздумий.

Потом он выключил телевизор и попытался уговорить ее заснуть. Аня, как ни странно, отчаянно сопротивлялась. Было видно, что желание говорить с ним сильнее ее физиологической потребности в сне.

Быстро близилось утро. Девятичасовой рейс на Торонто входил в число немногих, которые летали и по праздникам, и Адам понимал, что обязан попасть на него.

— Ну вот что, мой русский друг, — объявил он, потрепав Аню по руке, — мне в самом деле пора ехать. Обещаю, что возьмусь за улаживание наших дел. И буду звонить тебе каждое утро. Только ты должна пообещать, что будешь мне верить.

— Попробую. — Уголки губ шевельнулись едва заметно. Но это уже были первые признаки жизни.

— Вот и умница, — похвалил он и поцеловал ее в лоб.

— Спасибо тебе, Адам, — пошире улыбнулась она. — Спасибо, что приехал.

— Аня, родная моя, — прошептал он, — когда в следующий раз я тебе понадоблюсь, попробуй сначала позвонить. Дешевле обойдется, — пошутил он.

Они улыбнулись друг другу.

— Папа!

Хедер играла перед коттеджем с братьями Розенталь и вдруг увидела отца.

Тот с жаром обнял девочку.

— Как же я соскучился! Испортил тебе весь праздник, да?

— Не совсем, — надулась дочь. — Подарки я все равно получила.

— А где мама? — безразличным тоном поинтересовался Адам.

— Они с Чарли и Джойс учатся кататься на лыжах.

— Ну что ж, — ответил Адам, — тогда пойду переоденусь и встречу их у подножия горы. То-то удивятся!

Хедер покричала ему вслед:

— Ты не очень спеши, пап!

Адам обернулся.

— А что такое?

— Маме-то ты точно праздник испортил.

И словно ему еще было мало плохих новостей, вместо точки влепила ему снежок прямо между лопатками.

Господи, подумалось Адаму, что же я натворил!

Тони ехала с горы прямо на Адама, как будто нарочно прицеливалась, и только в самый последний момент притормозила, взметнув вихрь снега в каких-то трех метрах от мужа.

В первый момент оба не знали, что сказать.

Наконец заговорил Адам:

— Я вернулся.

— Я это заметила, — сухо бросила Тони.

— А ты заметила, что я недолго отсутствовал?

— Я заметила, что тебя не было, — туманно ответила она, оставляя за ним право делать выводы.

— Ну что ж, кризис миновал, — смущенно сообщил он.

Тони удивленно посмотрела на мужа:

— Неужели?

— Тони, ради бога, я всего лишь проявил гуманность. Так мне, во всяком случае, казалось.

— И проявлял ее всю ночь? Я звонила домой каждые полчаса. Ты же не станешь уверять, что остановился в «Хилтоне»? Следовательно, ты всю ночь держал ее за руку, так?

— Перестань! — от раздражения Адам даже повысил голос. — Ты с ума сошла, если опускаешься до таких намеков!

Тони остановилась и посмотрела мужу в глаза. Слова вылетали из ее губ вместе с клубами пара.

— Адам, изменить — значит не обязательно переспать с другой женщиной.

У Адама быстрее забилось сердце.

Уперев в его грудь лыжную палку, Тони объявила:

— Будем считать, что у тебя испытательный срок.

В оставшиеся дни отпуска они старательно делали вид, что ничего не произошло — ради Хедер и Розенталей. Но напряжение было достаточно сильным и ни от кого не укрылось.

Как Адам ни старался, он ни на один миг не мог выбросить Аню из головы.

Утром в день отъезда он встал спозаранку, сбегал в главный вестибюль и расплатился по счету. Он боялся, что это сделает Тони — тогда она увидела бы, сколько он наговорил по телефону с Бостоном. Причем все время с одним и тем же номером.

К полудню вся компания загрузилась в микроавтобус Чарли. Рядом с пышущими здоровьем и радостным возбуждением друзьями Адам и Тони особенно остро понимали, что уже никогда не смогут жить как прежде.

30 Сэнди

Для трутней (как они себя называли) из лаборатории Грегори Моргенштерна едва ли не главным светским событием года было барбекю по случаю Дня независимости. Это мероприятие было патриотическим вдвойне, поскольку профессор с семьей жили в городе, прославленном легендарным Эмерсоном, том самом, где бесстрашные американские фермеры произвели «выстрел, услышанный всей планетой».

Праздник всегда начинался инсценировкой знаменитого Лексингтонского сражения, причем молодое поколение местных жителей предпочитало изображать поверженных британцев — из-за их ярко-красных мундиров. После этого все перебирались в профессорское поместье и ради особого дня позволяли себе забыть про ненавистный холестерин и от души подкреплялись стейками с жирком, зажаренными на канцерогенных углях.

Соседки, как правило, на свой лад отмечали годовщину революции, демонстрируя независимость самоотверженной работой в лаборатории. Однако Стелла великодушно одолжила Вику и Сэнди свой четырехдверный «рыдван».

В просторном саду Моргенштернов вместо праздничного салюта раздавался звон бокалов. После обильного возлияния не на шутку разошедшийся профессор обычно брал на себя роль запевалы, а гости дружно подхватывали популярные песни в стиле фолк.

Главным номером программы становилась песня Боба Дилана «Ответ знает только ветер». Будучи в подпитии, профессор обычно утверждал, что Дилан — это невыявленный гений квантовой физики, а «ответ», который «знает только ветер» — ни больше ни меньше как поток элементарных частиц.

Вытянув из Сэнди обещание, что обратно машину поведет он, Вик пустился на углубленные поиски питья и прочих плотских услад, наставляя приятеля примерно следующим образом:

— Лучшее место для поисков покладистых леди — окружение Джуди Моргенштерн.

— Дочери Старика?

— Угадал, — отвечал Вик. — Она же дипломница Беннингтона — а ты знаешь, какие они там.

Погруженный в себя, бедняга Сэнди на самом деле плохо себе представлял, о чем толкует приятель. Но слабое подозрение к нему в душу начало закрадываться.

Так он очутился в компании молодых людей, расположившихся в тени старого дуба. Они слушали пение очень хорошенькой юной гитаристки, веснушчатой, с рыжими волосами, забранными в хвост. На ней были шорты из старых джинсов и футболка.

«Ого, — мелькнуло у Сэнди, — вот уж не думал, что у Моргенштерна такая хорошенькая дочка. Пожалуй, поневоле усомнишься в генетике. Если Рошель считать богиней, то это создание вполне можно отнести к нимфам. Жаль, что у меня не хватит духа с ней заговорить».

В этот момент певица выразительно покашляла и произнесла:

— Найдется тут рыцарь, способный принести несчастной девушке пивка?

Всегда сдержанный Сэнди встрепенулся и ухватился за свой шанс.

— Я схожу! — вызвался он.

— Благодарю. Только бери снизу, там бутылки похолоднее!

Сэнди бегом бросился туда, где в роли гигантского ведра со льдом стоял металлический мусорный бак, выудил из его недр бутылку ледяного «Миллера» и быстро вернулся к измученной жаждой певице.

— Спасибо, — с улыбкой пробормотала она. — Ты спас мне жизнь. А себе принес?

— Ой, забыл, — смутился Сэнди.

Девушка дала ему допить и предложила сходить еще за одной бутылкой.

Да, Вик не ошибся. Вокруг «менестреля» он узрел целую компанию симпатичных девушек, из которых примерно половина были без кавалеров. Но Сэнди уже подпал под чары гитаристки.

После третьего похода к источнику живительной влаги он — благодаря той самой влаге — осмелел настолько, что подсел к девушке и представился.

Причем сделал это в разбитной манере своего отца:

— Фамилия Рейвен, специальность — химик.

— Ну что ж, Рейвен, — весело откликнулась девушка, — ты чего-нибудь хочешь?

— Для начала, — заметил Сэнди, — не мешало бы узнать, как тебя зовут.

— Принцесса Джуди, — ответила она. — Мое королевство — вот эти пять акров. Грег мой отец, и хотя я к науке никакого отношения не имею, все же хожу у него в лучших друзьях.

— Могу его понять, — прокомментировал Сэнди и стал судорожно вспоминать старое кино. — Помнишь, как в том фильме? «Думаю, это начало чудесной дружбы».

— О! — Она оживилась. — Ты тоже помешан на «Касабланке»?

— Хуже. Я помешан на кино как таковом. У меня отец киношник.

— А конкретно?

— Продюсер.

— А что он выпустил?

— Ну, во-первых, меня, — пошутил Сэнди. — Все остальное — из целлулоида. Вообще-то, если бы я не хотел произвести на тебя впечатление, то сказал бы, что его самая успешная работа на сегодняшний день — это «Годзилла и Геркулес».

Она разинула рот.

— Ты шутишь! Это же мой самый любимый фильм из отстойных. — Она быстро спохватилась и добавила: — Надеюсь, я тебя не обидела?

— Совсем наоборот, — ответил Сэнди. — Как говорит мой отец, «ругайте сколько влезет, главное — билет-то вы купили».

— Подозреваю, такое родство помогает тебе знакомиться с девушками, — предположила Джуди.

— Что?

— Девушки небось к тебе так и льнут, мечтая познакомиться с твоим отцом.

— Ну, если такой интерес проявишь ты, я бы возражать не стал, — ответил Сэнди.

— Вот еще. — Джуди сердито дернула струны. — Кино как профессия привлекает меня даже меньше, чем наука.

Сэнди был в восторге. Внезапно почувствовав, что уверенность в себе стала ослабевать, он предложил Джуди вместе прогуляться за очередной порцией пива.

— Хорошо, — улыбнулась девушка и встала. — Тем более что мне не рулить.

— Мне тоже, — соврал Сэнди и подумал: «Если я понравлюсь этой девчонке, то домой на крыльях полечу».

Шашлыки у Моргенштернов славились непринужденной атмосферой и продолжительностью. После того как Сэнди увидел Джуди, время перестало для него существовать.

Они долго болтали о кино и не сразу заметили, что гости уже начали разъезжаться.

Было около полуночи, когда Сэнди наконец подошел к хозяевам дома попрощаться.

Джуди взяла его за руку и шепнула:

— Ты мне позвонишь? Или на этом знакомство можно считать исчерпанным?

— Да ты что? — возмутился он. — Помнишь «Место под солнцем»? Как Элизабет Тейлор говорит Монтгомери Клифту: «Каждый раз, когда ты покидаешь меня на минуту, мне кажется, что это навсегда».

— Ну, у тебя и память! А кстати, кто тебя везет домой?

— Я сам. Если сумею отыскать машину. Вообще-то, я должен везти домой Вика Ньюмана.

— Нет, в этом состоянии я тебя за руль не пущу! — вмешался Грег Моргенштерн.

— Пожалуй, вы правы, профессор, — согласился Сэнди, слегка запинаясь. — Пускай тогда Вик рулит.

— А ты его видел? — спросил Моргенштерн. — Он лежит под каким-то деревом. В полной отключке.

— Пап, я их обоих отвезу, — вызвалась Джуди. — Я уже два часа как ничего крепче кофе не пью.

— Милая моя, ты и в лучшие-то времена рулишь так, что ой-ой-ой, — встряла мать.

— Скажем так, — заявила Джуди, — в данный момент я единственная, кто в состоянии сесть за руль.

— Обещай, что будешь осторожна! — потребовала миссис Моргенштерн.

— Не волнуйся, мам, в Бостоне люди что пьяные, что трезвые — все водят одинаково. Я привыкла.

К тому моменту, как они доехали до Сентрал-сквер, Вик пришел в себя. Он поспешил тактично удалиться.

Джуди повернулась к Сэнди и прошептала:

— А ты знаешь, что ты действительно классный парень?

— Нет, — признался тот. — Обычно я успехом не пользуюсь.

— Что ж, это ничего не значит. Ты все равно классный. Ладно, кончай смущаться и скажи: мы еще с тобой увидимся?

— Конечно, это же только первый тур, — сказал Сэнди. — Сейчас мы нежно поцелуемся на прощание, чтобы с нетерпением ждать следующего свидания.

Именно так они и поступили.

Наутро Стелла была вне себя из-за «сексистского захвата» ее драгоценного авто — так она это определила.

— Стелла, успокойся. Я все улажу.

— С каких это пор ты научился что-то улаживать? — бушевала соседка.

Сэнди был не в настроении развивать эту тему и стал готовиться к телефонному звонку Моргенштернам.

Как краснеющий школяр — каковым он отчасти и являлся, — Сэнди несколько раз повторил свой текст и даже записал на карточке несколько ключевых фраз.

К несчастью, трубку взяла жена профессора. Господи, к этому-то он как раз и не готовился! Сэнди судорожно взял себя в руки, поблагодарил миссис Моргенштерн за гостеприимство и как можно более небрежно спросил:

— А Джуди дома?

— Да. Еще не вставала.

— A-а. Ну, тогда…

— Нет-нет, — перебила миссис Моргенштерн. — Она велела разбудить, если вы позвоните.

Вот это да! Стало быть, это не игра воображения? Что, если он ей в самом деле понравился?

В следующий момент Джуди уже была у телефона. Голос у нее еще сипел после сна.

— Привет, — проговорила она.

— Привет, — повторил Сэнди. — Вот… звоню убедиться, что ты вчера благополучно добралась.

— Как видишь, добралась, — ответила девушка.

Чувствуя легкое головокружение, Сэнди на какой-то миг лишился внутренних тормозов.

— Джуди, мне вчера такой сон приснился!..

— Расскажи! — потребовала она. — Я занимаюсь психоанализом, может, удастся истолковать.

— Мне приснилась нелепейшая вещь — будто я тебя целую, — пошутил Сэнди. — Но ведь это только сон, да?

— Прошу меня извинить, Сэнди, — заявила Джуди, копируя немецкий акцент — как у Фрейда, — но мне надо знать, было ли тебе это приятно.

— Сказать по правде, Джуди, это было замечательно. Мне так не хотелось просыпаться!

— Я очень рада, — ответила она. — По случайному совпадению, я тоже много о тебе думала. Но в отличие от тебя я знаю, что это был не сон, поскольку я часов до четырех не могла уснуть.

У Сэнди перехватило дыхание. За свои двадцать два года он еще ни разу не испытывал такого счастья. Счастья разделенной любви.

Сердце выпрыгивало из груди, но он попытался сделать вид, что ничего не происходит, и как ни в чем не бывало заметил:

— Джуди, боюсь, нам надо обсудить одно дело. Понимаешь, моя соседка взбесилась из-за тачки, и пока она от злости не вылетела в стратосферу, надо машину вернуть. Я вот думаю, может, мне на велосипеде к вам приехать?

— Не нужно. Я как раз собиралась пригнать машину и сходить с тобой на ленч. Не против?

— Отлично! — обрадовался Сэнди. — В котором часу тебе удобно?

— Ну, — засмеялась Джуди, — ты же не хочешь, чтобы я ехала голышом? Значит, мне нужно время, чтобы одеться и выпить чашку кофе. Через час устроит?

— Договорились. — И добавил фразу, удивившую его самого: — Если для меня, то можешь не одеваться.

Джуди оказалась даже еще симпатичнее, чем вчера. Вместо обтрепанных джинсовых шортов и майки на ней было летнее платье без рукавов со смелым вырезом.

Они купили по большому сандвичу-багету и устроили себе пикник на берегу реки Чарльз.

Примерно через четверть часа Сэнди вдруг спросил:

— Тебе когда на учебу?

Она рассмеялась:

— Уже не терпится от меня отделаться?

— Наоборот, — пояснил Сэнди. — Хочу знать, сколько у меня осталось времени, чтобы вскружить тебе голову.

— А почему ты думаешь, что еще не вскружил?

— Ну, по правде говоря, на Роберта Редфорда я не тяну…

— Что ты так зациклился на внешности? — упрекнула Джуди. — Красота совсем не в этом.

— А в чем же тогда?

— Может, в Голливуде внешность и играет главную роль, но меня учили по-другому. Даже если бы отец без конца не поминал твоего имени, из нашего вчерашнего разговора я бы сразу поняла, что ты чертовски умный парень. И если хочешь знать, — она наклонилась и понизила голос, — я действительно считаю, что самое привлекательное в мужчине — это мозги.

Чудеса, подумал Сэнди. Я, оказывается, могу рассчитывать на успех у этой девчонки!

Длинный белый «Линкольн Континенталь» бесшумно подкатил к отелю «Беверли-Уилшир». Сзади, в горностаевом манто и бриллиантах, восседала Ким Тауэр. Водитель стремительно распахнул дверцу и с поклоном ждал, пока она выйдет. Актриса грациозно прошествовала к главному входу, где ее почтительно приветствовал швейцар.

Вдруг откуда ни возьмись появились двое громил. У каждого в руке был «магнум» тридцать восьмого калибра.

— О’кей, леди, — прорычал тот, что повыше. — Будешь знать, как играть во взрослые игры.

Ким в ужасе отпрянула.

— Нет! Нет! Не надо! — успела выкрикнуть она.

В следующий миг оба выстрелили. Одна пуля попала в шею, другая в грудь. Ким отшатнулась и упала на тротуар. Белый мех окрасился кровью.

— Боже мой, Сэнди! — в шоке закричал Грегори Моргенштерн. — Тут твою знакомую убили!

Сэнди в этот момент нес к столу два бумажных стаканчика с кофе. Плеская и обливаясь, он бегом бросился к включенному телевизору, который обычно использовался в лаборатории для просмотра каких-нибудь соревнований. Сейчас на экране шла передача «Фильм недели».

— Как, уже? Не может быть! — ахнул он. — Ведь только что титры прошли!

— Мне очень жаль, — посочувствовал Грег. — Похоже, роль ей досталась невелика.

— Но хоть со словами? — Сэнди был разочарован.

— Да, пару слов она произнесла, — признал Моргенштерн. — И еще был предсмертный вздох.

— И все? И это — вся ее роль? Пройтись от машины до дверей отеля?

— Вообще-то, — осторожно произнес профессор, — точнее было бы назвать эту роль смертью перед камерой. Но уверяю тебя, выглядела она на миллион долларов.

— Черт! — Сэнди был раздосадован. — Они просто сделали из нее дурацкий типаж. Я заметил: всякий раз, как в картине кого-то убивают, эта роль достается ей. Именно это и погубило ее карьеру, ей просто не дали себя раскрыть.

— Что ж, я не ахти какой спец в шоу-бизнесе, — ответил ученый. — Давай запустим наш электрофорез, а затем за казенный счет позвоним твоему отцу, если захочешь.

Сэнди кивнул. Вооружившись пипетками, они поместили по капле желеобразной субстанции в маленькие ячейки пластмассового сооружения, напоминающего миниатюрную дорожку для боулинга. После этого накрыли лоток крышкой, поместили его в небольшую емкость и включили электроды.

— Сэнди, не возражаешь против моего присутствия? — спросил Моргенштерн. — Хочу прилечь на несколько минут. Обещаю: подслушивать не стану.

— Грег, — улыбнулся тот, — это же твой кабинет! Имеешь полное право.

Профессор скинул туфли и растянулся на диване, накрыв лицо свежим номером научного журнала. Сэнди набрал номер отца в Голливуде.

— Рад тебя слышать, мальчик мой, — обрадовался Сидни Рейвен. — Как наука?

— Отлично, пап. Я…

— Послушай-ка, — перебил отец, — я только что взглянул на часы. У вас же там уже глубокая ночь! Ты почему не спишь? Даже если ты не один…

Сэнди покраснел и мысленно обрадовался, что Грегори Моргенштерн уже засопел. За долгие годы в Голливуде отец усвоил манеру не говорить, а кричать по телефону. Для пущей убедительности.

— Пап, я сейчас смотрел «Фильм недели»…

— Ах, это. Про южноамериканского наркодельца?

— Ты знал, что Рошель значится в числе «приглашенных звезд»?

— Разумеется, я же газеты читаю. Это была ее последняя роль перед тем, как истек контракт.

— А как получилось, что роль у нее такая маленькая?

— Что-то ты начинаешь говорить, как ее агент. Если коротко, то ее профессиональный рейтинг на тот момент был ниже табуретки.

— Пап, это ужасно.

— Напротив, сынок. Она успела уйти до того, как началось трупное окоченение, — утешал Сидни. — И вообще, об этой барышне можно не тревожиться. Она не только уже командует сценарным отделом студии, как грозилась, но и крутит роман с Эллиотом Виктором, директором «Парагона». Похоже, следующим шагом в ее карьере будет быстрый развод с Лексом и новый поход к алтарю. Расскажи лучше о себе. Девушку себе не завел?

Сэнди украдкой взглянул на диван. Моргенштерн, похоже, уснул по-настоящему.

— Мне не очень удобно сейчас говорить, — сказал он почти шепотом. — Но я, кажется, влюбился.

— Отлично! — обрадовался отец. — Может, хоть теперь выбросишь из головы эту мисс Тауэр и заведешь нормальный роман. Расскажи, что за девушка.

— Пап, — ответил сын, — она такая замечательная, что я никак не пойму, что она во мне нашла.

— Вот тебе на! — рассердился отец. — Где твое самолюбие? Помнишь, как сказано в «Унесенных ветром»? «При наличии доблести репутацией можно и пренебречь». И насколько это у вас серьезно?

— Не очень понимаю, что ты вкладываешь в это слово, — сказал Сэнди, надеясь, что речь идет не о том, о чем он подумал.

— Ну, ты к ней серьезно относишься?

— Возможно. Очень даже возможно.

— Тогда женись, пока она не удрала.

— А ты не думаешь, что мне еще рано?

— Это никогда не бывает «рано», если речь идет о девушке твоей мечты, — поучал Сидни. — Если ты в ней уверен, то не упусти свой шанс. Не то кончишь, как я.

31 Адам

Врачам не терпелось выписать Аню домой. Не в последнюю очередь потому, что у нее кончался срок страховки.

Начиная со второго января Адам каждый день навещал ее в свой обеденный перерыв. Он был готов признать, что она уже достаточно окрепла, чтобы вновь встретиться с внешним миром. Сомнения, однако, вызывала перспектива ее возвращения в обшарпанную, неуютную квартиру в Уотертауне.

Лечащие врачи одержали верх. Единственное, что Адаму удалось, — это убедить их отложить выписку до субботы, чтобы он сам смог отвезти ее домой.

В воскресенье Куперсмиты решили позавтракать вместе с Розенталями. Джойс с Тони увлеклись модами в приложениях к «Нью-Йорк таймс» и «Бостон глоб», дети сидели в гостиной и смотрели «Метку Зорро», а Чарли выманил Адама на прогулку.

Едва они остались вдвоем, как он спросил:

— Адам, что с тобой происходит?

— Ничего особенного, — отвертелся тот. На самом деле его переполняли чувства к Ане, и сейчас ему больше всего требовалось с кем-нибудь поделиться, иначе можно было сойти с ума.

— Послушай, ты же знаешь, я не вру, когда говорю, что за все годы супружества с Тони я никогда не засматривался на других.

— Знаю, знаю, — перебил друг. — А на Аню Авилову ты только засмотрелся? Или было кое-что еще?

— Кто тебе сказал?..

— Идиот! — взорвался Чарли. — Ты что, забыл, что сам ее ко мне направлял? На другой день, как мы вернулись из Канады, ко мне поступила одна роженица. Надо было убить пару часов, и я прогулялся в психиатрию, чтобы взглянуть на твою Аню. Она пребывала на удивление в веселом расположении духа. Я сразу понял, что дело не в лекарствах, а в том, что в обеденный перерыв у нее побывал ты.

Адам понял, что попался, но ему не терпелось выведать побольше.

— Что конкретно она тебе сказала?

— Ничего компрометирующего, — улыбнулся Чарли. — Просто без умолку болтала о тебе. Она считает тебя помесью доктора Швейцера с героем-любовником.

— Перестань дурить, — рассердился Адам. — Я же с тобой серьезно говорю.

— Мне ты не кажешься серьезным, — возразил Чарли, неодобрительно качая головой. — Понимаешь, парень, мы с тобой выросли из подросткового возраста. Ты взрослый мужик с вполне взрослыми обязанностями.

— Знаю, знаю, — с болью произнес Адам. — Богом клянусь, Чарли, я обожаю Хедер. И Тони я очень люблю. Только…

— Только Аню ты любишь сильней, — закончил за него Чарли.

Адам беспомощно посмотрел на друга, словно спрашивая совета.

— Что ж, Куперсмит, — сказал тот, — можно, конечно, поехать в Саудовскую Аравию и принять мусульманство, тогда ты и четыре жены мог бы себе завести. В противном случае у тебя есть только один выход, достойный порядочного человека.

В голосе Чарли слышались нравоучительные нотки, и это начинало Адама раздражать.

— До чего же у тебя все просто! — не выдержал он. — Как тебе это удается?

— Это оттого, — сочувственно произнес Чарли, — что меня это дело никак не касается. Я могу смотреть на него объективно. И вижу, что у тебя действительно нет выбора.

— Да как ты можешь так говорить? Черт тебя побери, Розенталь, как ты не видишь: мне надо сделать выбор между двумя женщинами!

Друг остановился и потряс Адама за плечи.

— Да, между двумя женщинами, — согласился он. — Но ребенок-то один! Ты о Хедер подумал?

— Только о ней и думаю! При одной мысли, что придется с ней расстаться, у меня сердце рвется на части.

— Так заставь себя разлюбить эту русскую!

— Легко сказать… А что тогда станет с Аней?

— То, что стало бы, если бы ты в нее не влюбился. Она не первая в истории достойная женщина, которую бросает гнусный муж. Но насколько я могу судить о ней как врач, в ней есть внутренний стержень, она сдюжит. Подтянет свой английский, сдаст экзамены на врача. — Он заговорил громче, словно стараясь перекричать холодный, резкий, обжигающий ветер. — С ней все будет в порядке, Куперсмит.

— Ну как ты не поймешь? — в отчаянии вскричал Адам. — Ведь я ее люблю!

— Ничего подобного! — прокричал в ответ Чарли. — Ты ее просто жалеешь. А это не одно и то же.

Ну, это уж слишком.

— Представь на секунду, что такое приключилось с тобой…

— Со мной такого не случится, — отрезал Чарли. — Не может случиться. По той простой причине, что, какая бы красивая она ни была, в какой бы ужасной ситуации ни оказалась — у меня есть свои приоритеты. Я должен поднять детей. Я знаю, насколько они беззащитны и нуждаются во мне. Если хочешь знать мое мнение, ты ведешь себя преступно.

Оба замолчали. Ветер не стихал.

Наконец Адам жалобно произнес:

— А если я не могу ее разлюбить?

— Я тебе помогу.

— А если все равно не получится?

Помолчав, Чарли решительно заявил:

— В таком случае я не стану тебе помогать.

* * *

Адаму поминутно хотелось видеться с Аней. В какой-то момент это желание стало настолько сильным, что он снова помчался в Уотертаун, хотя времени на встречу сегодня у него было не более нескольких минут. Он отдавал себе отчет, что начинает вести себя безрассудно, но поделать ничего не мог.

За сутки, прошедшие с их последнего свидания, Аня сильно изменилась. Она будто опять обрела смысл жизни. Чарли был прав: жизнестойкости этой молодой женщине было не занимать.

Адам застал ее за уборкой. На ней были джинсы и вишневая водолазка. К своему удивлению, Адам увидел, что на пустовавшей прежде полке появилось несколько книг. Самых разнообразных — от биохимии до учебников английского и любовных романов.

— Откуда это? — поинтересовался он.

— Я, как всегда, встала рано, — улыбнулась Аня. — Может, и хорошо, что занавесок нет — встаю вместе с солнцем. Выпила чаю и пошла прогуляться. Дошла аж до Гарвард-сквер. Чудесное место! Там ни одна лавка никогда не закрывается. Играли какие-то музыканты, а в книжных — полно народу.

— Молодец! — похвалил Адам.

— Потом пошла домой. Купила по дороге круассаны. Подумала — вдруг ты приедешь. Не хочешь кофе?

— Давай.

Он опустился в кресло и заметил на столике потрепанную газету на русском языке.

— Что за газета? — полюбопытствовал он.

— «Правда», — прокричала Аня из кухни. — Я удивилась — номер такой древний!

— Ностальгия не одолела?

— Нет, — ответила она, входя в комнату с подносом. — На самом деле я здорово повеселилась. Здесь, в Америке, в газетах тоже правды не пишут, но хотя бы можно выбрать себе ложь по вкусу.

Она присела на край дивана и поставила поднос на журнальный стол.

Адам захрустел круассаном и невольно заметил румянец на щеках у подруги.

— Я рад, что ты в хорошем настроении, — похвалил он и перешел к более нейтральной теме. — На работу не думаешь выходить? Когда совсем поправишься, конечно.

— Вообще-то я немного устала, но психологически уже готова. Одна проблема…

Адам понял ее без слов.

— Конечно, тебе не хочется возвращаться в лабораторию к Дмитрию, это совершенно естественно.

— Напротив, — возразила Аня. Она пылала гневом. — Хочу показать ему, что он не такой уж всесильный и никогда не заставит меня исчезнуть с лица земли.

— Зачем тебе это? — удивился Адам. — Ненависть — деструктивное чувство.

Аня вздохнула.

— Наверное, ты прав. Но чем я еще могу заниматься? Надо признать, что только благодаря его влиянию я получила работу.

— Ну что ж, я тоже обладаю некоторым влиянием. И я бы хотел, чтобы ты перешла на работу в нашу лабораторию.

— Но я ничего не смыслю в иммунологии! — возразила Аня. Хотя в душе обрадовалась.

— Ты врач, основы тебе известны. Это все равно что нырнуть в глубину. Потребуется упорство, но мы же с тобой знаем — тебе его не занимать.

Глаза ее засияли от счастья, и Адам решительно подвел черту:

— А если, не дай бог, попадешь в беду, я всегда буду рядом и сумею тебя спасти. Ну как? Что скажешь?

— Скажу, что это чудесно. — Ее глаза были полны любовью.

— Вот и хорошо. Как думаешь, когда сможешь приступить?

— Ты, конечно, хочешь, чтобы это было завтра, и я в душе тоже этого хочу. Но не хочу выглядеть идиоткой в глазах твоих коллег. Так что, если можешь, дай мне недельку. И какие-нибудь книжки почитать…

— Договорились, — согласился Адам и с трудом сдержался, чтобы ее не обнять.

Сейчас не время, она еще слишком слаба.

— Поздно уже, — неуверенно пробормотал он. — Мне пора. Семья…

— Конечно, — согласилась Аня. — И хорошо, что мы оба об этом помним.

32 Изабель

Работа Изабель над дипломом по курсу магистратуры продвигалась настолько успешно, что Реймонд дал ей «увольнительную» и позволил на Рождество съездить в Сан-Диего. К великой радости, она успела на концерт университетского хора и оркестра, исполнявшего в тот вечер «Мессию» Генделя. Дирижировал Эдмундо.

Может, впечатление создалось ошибочное, уж больно сумрачный был вечер, но Изабель бросилась в глаза необычная бледность отчима.

— Это от усталости, — пояснила Мюриэл, когда на другой день они завтракали вдвоем. — Намучился он с этой ораторией! За две недели до премьеры солист-баритон уехал в Чикаго петь в «Женитьбе Фигаро». Хорошо, что Эдмундо удалось уговорить Хосе Мауро — вообще-то он давно на пенсии, — и тот приехал из Аргентины, не то пришлось бы все отменять.

Памятуя о настоятельной просьбе мамы привезти скрипку, Изабель взяла с собой инструмент, и в сочельник Циммеры устроили настоящий музыкальный вечер. Сын Эдмундо — Франциско, хоть и не стал профессиональным музыкантом, однако пианистом был превосходным. А Доротея, какое-то время работавшая в симфоническом оркестре Буэнос-Айреса, смело взялась за виолончель.

Несмотря на увечье, Эдмундо, по его собственному выражению, «мог извлечь мало-мальски удобоваримые звуки» из любого струнного инструмента. Теперь, когда к ним присоединилась еще и Изабель, счастливое семейство образовало струнно-фортепианный квинтет вокруг рождественского стола. С одним-единственным слушателем.

Питер отшучивался:

— В детстве, убедившись, что я не способен научиться играть ни на одном инструменте, мама утешала меня тем, что кто-то же должен и слушать. И я довел до совершенства свое искусство хлопать и кричать «браво».

Вечер в самом деле получился замечательный. Изабель лишь жалела, что с ними не было Реймонда.

Изабель, огорченная тем, что в праздник оставила отца одного, расстроилась еще больше, когда узнала, что он провел свободные дни за чисткой ее компьютера, приводя в порядок промежуточные результаты некоторых экспериментов по теории «пятой силы».

Рей попытался снять с себя ореол жертвенности и беззаботно объявил:

— Это моя работа.

На самом деле, судя по тому, что Рей успел побывать и в библиотеке и снять фотокопии со всех доступных трудов Лоранда Этвёша, можно было заключить, что он все выходные трудился как каторжный.

— Ну, ты даешь, пап! Тогда я обязуюсь весь год мыть посуду.

— Перестань, Изабель, я занимался обычной механической работой. Все физики-теоретики пользуются экспериментами этого венгра с непроизносимой фамилией как отправным пунктом в своих исследованиях. Именно его работа по гравитации подсказала Эйнштейну один из основополагающих принципов всеобщей теории относительности.

— Ну, в нашей-то лаборатории он просто притча во языцех, — согласилась Изабель. — Такое впечатление, что все жаждут примазаться. Хотя у Карла, мне кажется, есть своя четкая концепция.

Не знаю, в помощь мне или наоборот, — продолжала Изабель, — но Карл велел мне частично повторить его эксперименты. Конечно, если наши с ним выводы совпадут, все лавры будут у него.

— Это называется вносить свою лепту, — философски заметил Реймонд. — Ты сделаешь для него черновую работу, он получит причитающиеся ему почести, а затем — если я не заблуждаюсь на его счет — найдет способ тебе отплатить.

— Работать рядом с ним — уже награда, — невозмутимо заметила Изабель. — А кроме того, я не единственный член его команды. Ключ ко всей его теории — это доказательство непостоянства силы тяжести. Ты не поверишь, но Карл отправил двух своих дипломников на шахту в Монтану. Их данные должны поступить со дня на день. Карл уже сгорает от нетерпения.

— Ну что ж, — вымолвил Реймонд, — полагаю, эти «шахтеры» тоже в Рождество трудились?

Изабель снова кольнуло чувство вины.

— Знаешь что? — призналась она. — Мне так из-за этого стыдно, что я бы прямо сейчас отправилась в лабораторию.

— Почему бы и нет? — обрадовался Реймонд. — Я тебя подвезу. Наука никогда не спит, так, может, и ученым не следует?

20 декабря

Проговорив с папой часа два, я почувствовала, что красочное сияние праздника, переполнявшего меня после маминого дома, померкло и превратилось в бесцветные, невыразительные воспоминания.

Нет большей радости, чем буйство интеллекта, и я всю ночь и весь день провела в лаборатории, работая над новыми экспериментами по подтверждению теории «пятой силы».

Прахты отнюдь не славились своим гостеприимством, поэтому, когда они объявили, что устраивают большое новогоднее торжество, по университету поползли слухи. Поговаривали, что его наконец-то переманил Массачусетский технологический, а этот прием есть не что иное, как отвальная. Предположение подкреплялось тем обстоятельством, что профессор пребывал в необычайно приподнятом настроении.

У Реймонда да Коста перспектива участия в торжестве вызывала большие опасения. Как ни старайся, а помешать хотя бы минимальному общению Джерри с его дочерью, скорее всего, не удастся.

Сам Джерри находился в радостном предвкушении. Не замечая уже прибывших гостей, он неотрывно следил за входной дверью, ожидая появления Изабель. Едва завидев ее, он с резвостью объезженного скакуна рванулся к двери, расталкивая всех на своем пути.

Старший Прахт явно участвовал в заговоре. Он занял Реймонда светской беседой и не отпускал его от себя, пока сын увивался за его симпатичной ученицей.

— Айза, ты себе представить не можешь, как я рад тебя видеть. Ты знаешь, например, какой у меня теперь рейтинг?

— Ты будешь удивлен, знаю, — улыбнулась Изабель. — Меньше чем за полгода ты прорвался в первые полсотни…

— И если завтра я выиграю в четвертьфинале — ради чего я сегодня даже не пью, — то поднимусь сразу на тридцать позиций. Если придешь за меня поболеть, может, и вправду выиграю.

— Перестань, Джерри, ты же знаешь, у меня есть… обязанности.

Молодой человек вздохнул, явно раздосадованный.

— Послушай, твой папа нас не убьет, если мы прогуляемся по саду? Вид отсюда фантастический.

К своему удивлению, Изабель ответила:

— Давай побыстрее, чтобы он не заметил.

С правой стороны виднелись очертания деревянного строения, над которым выступал высокий конус.

— Это твоя обсерватория? — спросила она.

— Да, — ответил Джерри. — Теперь она называется Планетарий памяти Дариуса Миллера. Я хочу, чтобы ты как-нибудь посидела там со мной ночью. С отцом, разумеется. А сейчас, пока он нас не застукал…

Изабель оглянулась и убедилась, что отец по-прежнему беседует с Карлом Прахтом.

Джерри быстро взял ее за руку, отчего у девушки как-то странно замерло сердце. Они быстро прошли в конец сада и стали смотреть на лежащий внизу город. Вечерний Сан-Франциско искрился разноцветными огнями.

— Здорово, правда? — воскликнул Джерри. — Вон там, смотри, гавань, видишь?

При всем своем обширном словарном запасе, Изабель смогла выдохнуть только одно: «Ого!»

— По-моему, отец совершит большую глупость, если все это променяет на Бостон, — прошептал Джерри. — Ты как считаешь?

— Хочешь сказать, он уже принял решение? — спросила Изабель. Перспектива расставания с семейством Прахт привела ее в отчаяние.

Джерри пропустил вопрос мимо ушей, повернулся к ней и проговорил:

— Айза, я больше не могу. Я тебя сейчас поцелую.

Она не двинулась с места и ничего не ответила.

— Спасибо, — нежно произнес он.

— За что? — удивилась Изабель.

— За то, что не бросилась бежать. Значит, ты мне веришь.

И вот, за двадцать пять минут до наступления Нового года, Изабель да Коста позволила Джерри Прахту обнять себя и поцеловать в губы.

Ей это так понравилось, что она потеряла счет времени. Ей казалось, что поцелуй длился очень долго. Она отчетливо чувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Что-то не так? — прошептал Джерри.

Изабель хотела сказать, что все в порядке. Она испугалась утонуть в этой пучине чувств. И поспешила вернуться к спасительной реальности.

— Джерри, мы не должны. Отец нас увидит.

— И что? — с вызовом сказал он. — Мы ведем себя вполне невинно. Вот если б мы этого не делали, это как раз было бы противоестественно.

Изабель интуитивно чувствовала, что он прав. Но ей вдруг стало страшно. Она не знала, чего именно боится — того, что их поймает отец, или растущего недовольства своим затворническим образом жизни.

Ей вдруг захотелось убежать. Джерри не стал ее удерживать. Изабель поспешила назад к дому, он — в нескольких шагах сзади.

— Можно я тебе позвоню?

— Нет! — ответила она, не оборачиваясь.

— А ты мне будешь звонить? — не унимался он.

Изабель помолчала, остановилась, посмотрела Джерри в глаза и сказала:

— Буду.

33 Сэнди

Самыми необычными в истории шампанского считаются хрустальные бутылки, в которых вино было поставлено ко двору царя Александра Второго его французским поставщиком Луи Родере. Точнее будет сказать, так считалось до осени 1975 года, когда в лаборатории Дэвида Балтимора в Массачусетском технологическом институте шампанское стали подавать из лабораторных колб. Повод был весомый — присуждение Нобелевской премии за открытие взаимодействия между вирусами — возбудителями рака и генетическим материалом клетки.

Пиршество получилось более чем многолюдным, поскольку, как принято в таких случаях, приглашены были все соседние лаборатории.

Как и следовало ожидать, едва новость о присуждении Нобелевской прозвучала по радио, Грег Моргенштерн приступил к активным действиям. Он позвонил Сэнди и назначил ему встречу в винном магазине «Мартиньетти» — чтобы тот помог ему загрузить в машину шампанское. При этом двойную бутылку он оплатил из своего кармана.

Опередив всех прославленных профессоров института, среди которых были и нобелевские лауреаты прошлых лет, Грег первым примчался с поздравлениями к тридцатисемилетнему гению.

После празднования, возвращаясь к себе, Сэнди заметил:

— Готов спорить, недалек тот день, когда мы будем пить за вашу премию.

— Ошибаешься, — возразил Моргенштерн. — У меня никаких шансов.

— Грег, вы же вплотную подошли к синтезу этого белка. Голову на отсечение даю, вы тоже войдете в историю.

— Сэнди, прошу тебя перестать говорить так, словно я работаю в одиночку. Если бы мне не повезло с тобой и другими талантливыми ребятами, мне бы еще пахать и пахать.

Пусть Грега и нельзя было назвать титаном в науке (во всяком случае — на данный момент), но у него была преданная семья, боготворившая его, как героя. Разве не это самое важное в жизни?

Сэнди просто был влюблен в дочку Моргенштернов — ему была глубоко симпатична и вся их система ценностей. И прежде всего — чувство семейной общности.

На него производило пьянящее впечатление участие в дружных семейных торжествах по таким традиционным праздникам, как День благодарения, Рождество или Новый год. Вся семья — Грег, его жена Рут и, конечно, Джуди, — распахнули перед ним не только двери дома, но и свои сердца.

Не сразу Сэнди понял, что чувство Джуди в огромной степени продиктовано восторженным отношением к нему отца девушки. Никогда прежде ни об одном своем ученике Грег Моргенштерн не отзывался в таких возвышенных выражениях, даже если речь шла об ученом более высокого ранга, чем он сам. Напрямую своего преклонения перед талантами Сэнди он не выражал, но было совершенно очевидно, что Грег больше всего мечтал бы о таком зяте, как Сэнди Рейвен.

День независимости стал для них двойным праздником — вместе с годовщиной провозглашения независимости Соединенных Штатов они отмечали год со дня своего знакомства. К этому моменту Сэнди и Джуди уже жили вместе в Кембридже, без всякого церковного благословения.

Когда тема совместного проживания возникла впервые, Сэнди испугался, как это отразится на его профессиональных взаимоотношениях с Грегом. Но Джуди его успокоила.

— На днях он объявил, что ты для него как родной, и если бы мы не полюбили друг друга, он бы тебя с радостью усыновил.

Если у Грега Моргенштерна и были недостатки, то к ним следовало бы в первую очередь отнести фанатичную честность. Помешанный на равноправии, Грег и в мыслях не допускал, чтобы какую-нибудь рожденную в недрах лаборатории статью предварял список авторов, составленный не в алфавитном порядке, а по старшинству. Такое впечатление, что у Моргенштерна была идиосинкразия к славе. Сэнди пришел к выводу, что именно этим объясняется и выбор им темы исследований, актуальной, но не слишком популярной — рак печени.

Теоретически уже было известно несколько методик «лечения» рака печени, из них самой очевидной являлась пересадка. Однако ни у кого не возникало иллюзий насчет трансплантации в широких масштабах, особенно когда речь шла о регионах, где эта болезнь достигла масштабов эпидемии.

Грег Моргенштерн в своей исследовательской работе вторгался в терра инкогнита. Известно, что рак начинается тогда, когда дает сбой человеческий механизм регулирования клеточного роста. И Грег поставил себе задачу синтезировать искусственный белок, способный восстановить поврежденный геи и вернуть ему нормальную функцию.

«Пациентами» были мыши, выведенные лабораторным путем в Гарварде профессором Максом Рудольфом.

— Послушай, я никак не могу добиться от папы, почему вы используете для своих опытов несчастных мышек вместо того, чтобы взять кого-нибудь покрупнее, — сказала как-то Джуди за ужином.

— Я понимаю, это покажется тебе не слишком вразумительным, — ответил Сэнди, — но природа распорядилась так, что у мышей многие системы организма больше похожи на наши, чем у приматов. Зато, например, у морских свинок все устроено совершенно иначе. Знаешь ли ты, что, если бы для опытов с пенициллином были взяты морские свинки, мы бы так и жили без антибиотиков? Потому что, по никому не ведомой причине, есть такие периоды в году, когда морские свинки погибают даже от самых маленьких доз пенициллина.

— Здорово! — подивилась Джуди. — А теперь скажи мне, как продвигаются дела у вас — если это, конечно, не государственная тайна. Есть надежда на что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее успех?

— Ты будешь смеяться, но это уже не просто надежда. Если для тебя это показатель, то не далее как завтра к нам едет съемочная группа с телевидения. Может, чуют близкую сенсацию?

— Супер! А можно, я тоже приду посмотреть? Мне жутко нравится, как отец отвечает на невероятно трудные вопросы и объясняет так, что становится понятно самому обычному человеку. Заодно я бы проследила за твоей прической.

— Отлично! — обрадовался Сэнди. — Можешь, кстати, и интервью за меня дать, тем более что ты намного симпатичнее.

Когда на другое утро Джуди появилась на факультете, перед корпусом уже стоял фургон телевидения, из которого в здание тянулись провода, похожие на электронные щупальца.

Внутри хлопотали сразу несколько съемочных групп. Одна камера была установлена в кабинете Моргенштерна, и репортер беседовал с Грегом о гуманных мотивах, движущих учеными, которые пытаются победить такой страшный недуг, как рак печени. Одновременно Сэнди водил по лаборатории другую группу, тоже с камерой, представлял сотрудников и разъяснял технологические детали.

У Сэнди имелся свой кабинет, однако он предпочел устроиться за лабораторным столом. Из-за спины оператора журналистка, кудрявая девица в джинсах, задавала ему вопросы.

Перво-наперво Сэнди попытался в доступной форме рассказать о молекуле ДНК и содержащемся в ней генетическом коде. После чего перешел к непосредственным задачам лаборатории.

— Существует также специфический протеин, работающий своего рода регулировщиком. Он следит за делением клеток и, если что-то идет не так, может незамедлительно остановить этот процесс. Вообще-то, небольшие мутации случаются то и дело, но, как правило, они не опасны. Беспокойство внушают случаи, когда деление выходит из-под контроля и начинается рост раковых клеток.

— Чем конкретно занимаетесь вы и доктор Моргенштерн? — спросила девица.

— Мы проанализировали пораженные раком ткани печени разных больных и обнаружили, что во всех случаях поврежденным оказывается конкретный участок молекулы белка. Отсюда понятно, что, научившись устранять этот дефект, мы сумеем победить и саму болезнь.

— Иными словами, вы настроены оптимистично, доктор Рейвен? — спросила журналистка.

— Скажем так. Когда ищешь одну молекулу в стоге сена, поневоле вынужден стать оптимистом — иначе можно сойти с ума. Я бы сказал, во мне есть и то и другое понемногу.

— Ты был великолепен! — похвалила Джуди, когда после съемки они, держась за руки, отправились обедать. — Я в самом деле очень рада, что папа наконец получает какое-то признание своего труда.

— Да, — согласился Сэнди. — И если наша затея удастся, то на Грега посыплются почести, а то и Нобелевская. Как думаешь, ему понравится?

Джуди подняла на него глаза, они сияли.

— Понравится, но не настолько, как другой проект, в котором ты тоже поучаствовал.

— Ты это о чем?

— Это я о том, что у нас будет ребенок, — с улыбкой сообщила Джуди. — Ты-то сам рад?

— И да и нет. — Сэнди зарделся. — Детей обожаю, а вот незамужние мамаши мне доверия не внушают. Ты готова решить наконец этот вопрос?

— Это все мелочи! — с блаженной улыбкой заявила Джуди. — Но я готова соблюсти традицию и оформить все официально. Завтра во время обеденного перерыва идем в мэрию. Устроит? Тогда с утра еще успеем кровь сдать.

— Осмелюсь заметить, твой отец никогда не уходит на обеденный перерыв, — предупредил Сэнди.

— Знаю, — кивнула Джуди. — Но мне почему-то кажется, что ради такого случая он сделает исключение.

34 Адам

Раньше Адам выполнял свои родительские обязанности, взяв себе за правило ужинать дома. Он искренне интересовался успехами дочери в школе и возвращался на работу только тогда, когда она усаживалась за компьютер или принималась за телефонные разговоры с подружками.

Тони обычно засиживалась у себя в кабинете до одиннадцатичасового выпуска новостей, а то и позже. Зная это, Адам выработал привычку звонить ей примерно в половине одиннадцатого и сообщать, настроен ли он работать всю ночь или, наоборот, уже валится с ног от усталости и скоро прибудет.

В последнее время он все чаще склонялся к первому варианту. По всей видимости, эксперимент продвигался более чем успешно. Во всяком случае, Адам все больше засиживался до утра и то и дело забывал предупредить об этом жену.

Наблюдая все это со стороны, Чарли Розенталь на правах друга как-то высказался в том духе, что Адам ведет себя как страус.

Тот насупился.

— Ну и пусть, — пробурчал он. — Нужно только немного подождать, и все встанет на свои места.

— Перестань, ты и так уже затянул. Неужели и впрямь думаешь, что Тони ни о чем не догадывается? Представь на минуту, что она неожиданно явится в лабораторию и застанет тебя с Аней.

— Она ее не знает, — быстро вставил Адам.

— Это неважно. Достаточно взглянуть, как эта девочка вьется вокруг тебя, чтобы сразу же все понять. И вообще, Адам, ты же никогда раньше не ходил налево. Это не твоя стихия. Признайся, ты сам хочешь, чтобы это поскорей вышло наружу. — В голосе Чарли послышались заговорщицкие нотки. — У тебя случайно на Гавайях связей нет?

— Что?

— Я серьезно говорю. Давай посмотрим «Большой медицинский справочник», вдруг найдем знакомого, который мог бы взять на работу Аню Авилову.

— Да зачем? — удивился Адам. В поисках сочувствия он решил прибегнуть к новой тактике. — Ты о ее чувствах никогда не думал?

— Думал. Только я никак не могу отделаться от мысли, что одной этой выходкой ты можешь разрушить жизнь сразу трем людям — тем более что мне известно, как ты помешан на дочери. Нет, ты просто обязан сделать правильный выбор!

— Ты рассуждаешь, как бесстрастный ученый сухарь, — огрызнулся Адам.

— А ты, мой дорогой профессор, — как глупый мальчишка, который не может справиться со своими гормонами. Сейчас наступил момент, когда от тебя требуются вся объективность и аналитические навыки, на какие ты способен. Дай ей уйти. Пусть уедет и начнет новую жизнь.

Помолчав, Чарли с оттенком недоверия добавил:

— Или ты уже наложил лапу на ее исследовательские дарования?

— Не говори ерунды.

— Да будет тебе! Ты же сам говорил, что Аня усваивает иммунологию со скоростью звука. И уже выдвигает собственные гипотезы. Если бы ты меньше загружал ее работой в лаборатории, у нее оставалось бы время на занятия, чтобы в конце концов подтвердить врачебную квалификацию.

— Иди ты к черту, Чарли! Намекаешь, что я бессовестный эгоист?

— Ты такой и есть, — холодно констатировал тот. — И ступил на скользкую дорожку, которая приведет тебя к пропасти.

Прямолинейные увещевания Чарли Розенталя послужили для Адама хорошей встряской. После этого разговора он довольно долгое время демонстрировал фантастическую сдержанность. Они с Аней возобновили свои бесконечные телефонные беседы по средам, однако ездить к ней он перестал. И даже когда она с другими сотрудниками лаборатории выходила перекусить, Адам избегал присоединяться. Но, несмотря на все усилия, он все больше понимал, что его сопротивление на исходе. Достаточно было одного взгляда на Аню…

Она и сама мучилась чувством вины, а потому считала, что не заслуживает больше того, что уже имеет. Мысленно она смирилась с тем, что отношениям с Адамом приходит конец, хотя это и были самые счастливые мгновения ее жизни.

Прошло два месяца с того дня, как Аня Авилова стала работать у Адама Куперсмита в лаборатории иммунологии. Поначалу, что было вполне естественно, ей поручалась самая «грязная» работа: помыть пробирки, подготовить подопытных животных и все в таком роде. Но она была очень смышленая и осваивала премудрости науки с поразительной быстротой. Не прошло и месяца, как ее уже перевели в группу обработки данных, где она занялась сличением результатов старых и новых экспериментов на компьютере, который отныне находился в ее безраздельном пользовании.

В очередную среду, около семи часов вечера, Адам заметил, что Аня закончила работу и сложила бумаги в папку, намереваясь поработать над ними потом. Была зима. За окном — кромешная темень. Адам стремительно подошел к ней, держа на руке пальто.

— Аня, ты каким путем домой едешь? — спросил он по возможности небрежно.

— Как обычно, — ответила та. — На шестьдесят шестом до Гарвард-сквер, а там пересяду на семьдесят первый, он идет практически до моего дома.

— По мне — это даже хуже, чем идти пешком, — заметил Адам. — Можно я тебя подвезу? Мне почти по пути. А кроме того, на улице темно и холодно, а под ногами — лед.

Аня задумалась, потом улыбнулась.

— Буду очень признательна.

Первые несколько минут Адам хранил молчание и лишь время от времени украдкой поглядывал на свою пассажирку. Аня, смущенная и молчаливая, казалась ему еще более прекрасной и желанной, чем когда-либо. Он понимал, что просто так ее не отпустит.

На Уотертаун-сквер он спросил:

— У тебя есть минутка перекусить?

Аня ответила вопросом на вопрос:

— А у тебя?

— Да. Сегодня жена в Вашингтоне.

Аня сделала еще одну попытку его отговорить — но тоже не слишком убедительную:

— Значит, ты должен накормить дочь…

Адам старательно отгонял все мысли о Хедер, для которой ужин по средам всегда был особенным, ведь в этот день папа принадлежал ей одной. Подавив угрызения совести, он ответил:

— Я могу позвонить экономке… Скажу, что задерживаюсь в лаборатории, — она привычная.

Аня улыбнулась.

— Тогда, может, заскочим в магазин, а я потом соображу что-нибудь попроще?

Квартира удивила Адама происшедшей с ней метаморфозой. В гостиной были новые обои и гармонирующие с ними шторы. На стене висела большая, яркая репродукция Миро, она, несомненно, отражала перемену в настроении хозяйки.

А места на книжной полке практически не осталось.

С мебелью по-прежнему было негусто, и им пришлось сидеть на полу, скрестив ноги по-турецки, а есть с журнального столика.

Поначалу разговор не клеился.

— Как твоя работа? Надеюсь, то, что тебе поручают, не слишком скучно?

— Вовсе нет! — с жаром воскликнула Аня. — Для меня само пребывание в одном помещении с таким количеством творческих людей — уже учеба. За то короткое время, что я работала с коллегами Дмитрия в советской Академии наук, я научилась распознавать не просто хороший, а выдающийся интеллект. И должна сказать, Адам, ты — самый блистательный человек, с кем мне доводилось знаться.

Он улыбнулся.

— Раз уж мы начали говорить комплименты, должен признаться, что за то недолгое время, что мы вместе работаем, я имел возможность убедиться в твоей поразительной научной интуиции.

Она вспыхнула от удовольствия.

— Ты мне льстишь.

— Но это правда! — не унимался Адам. Он придвинулся и посмотрел ей прямо в глаза. — Я люблю тебя, Аня.

— Я тебя тоже люблю, — ответила та. — Что же нам делать, Адам?

— Надо прислушаться к своему сердцу. Мы слишком долго были врозь, больше я этого не вынесу.

Он заключил ее в объятия, и Аня не отстранилась.

Часы, проведенные вдвоем в этой крошечной квартирке в Уотертауне, стали для Адама самыми счастливыми в жизни. Он заполнил собой зияющую пустоту в душе Ани, но одновременно испытал на себе ее неизбытое материнское чувство, которого, как оказалось, ему прежде недоставало.

Рубикон был перейден.

Как-то воскресным вечером он нехотя выпустил Аню из объятий и, одеваясь, проговорил:

— Так больше продолжаться не может. Я не хочу.

— Адам, — прошептала Аня, — поверь, я все прекрасно понимаю. Если ты сейчас скажешь, что мы с тобой больше не увидимся, ты сделаешь меня очень несчастной, но я это приму и пойму.

Он повернулся и с чувством произнес:

— Нет, Аня, все как раз наоборот. У меня теперь осталось одно желание — быть с тобой до конца дней.

Адам медленно сошел с крыльца. Дул ледяной ветер, и под его порывами он вдруг пробудился и душой, и телом. Он понял, что ведет себя как жалкий трус. Решимость, которую он только что продемонстрировал перед Аней, в момент оказалась поколеблена страхом причинить боль жене и дочери. Он с ужасом представлял себе, как объявит им то, что уже давно назрело.

Адам возился с замком автомобиля, когда затрезвонил мобильный телефон. Он поспешно сел в машину и ответил на звонок.

— Где тебя носит? — Звонила Тони, она была в ярости.

Желая оттянуть неприятный момент, Адам сказал:

— Успокойся, я уже еду.

Тони пропустила реплику мимо ушей и взорвалась:

— Хедер тебя прождала почти час! На таком-то морозе!

— Хедер?

— Да, Адам, Хедер. Ты что, забыл, что днем отвез ее на каток? И должен был забрать ее ровно в четыре часа? Может, ты сейчас в другом часовом поясе, но мои часы показывают почти шесть. Ты говорил, что, пока она будет кататься, забежишь в лабораторию, — продолжала Тони. — Я звонила, но тебя там никто даже не видел. Пришлось самой за ней ехать. И не старайся придумать очередную отговорку. Лучше скажи правду. Хуже, чем то, что я думаю, быть уже не может. Так где ты столько времени пропадал?

Адам наконец вышел из оцепенения.

— Тони, — упавшим голосом произнес он, — нам надо поговорить.

— Хорошо, говори.

— Нет, не так. Не по телефону.

— Адам, не делай из меня круглую дуру, — возмутилась жена. — Я прекрасно знаю, что у тебя еще кто-то есть. И раз уж она так в тебя вцепилась, что ты готов заморозить собственную дочь, лучше уходи.

Жена резко умолкла, чем крайне озадачила Адама. Потом до него донеслись сдавленные рыдания. Наконец Топи выговорила:

— Только скажи, куда ее прислать.

— Прислать — что? — запинаясь, переспросил Адам.

— Повестку, черт бы тебя побрал, — сквозь слезы бушевала она. — Я обращусь к лучшему адвокату нашей фирмы по разводам, уж ты у него попляшешь.

— И что, мне даже не дадут сказать слово в свое оправдание?

— Конечно, Адам, — с горечью ответила Тони. — Как только суд назначит слушания.

Адам отключил связь. Он был в шоке. Вспышка праведного гнева, которым его только что обдала Тони, выбила у него почву из-под ног. И в то же время он вдруг почувствовал странное облегчение — больше ему не нужно собираться с мыслями, чтобы во всем признаться жене.

Но все его мысли отошли на второй план, а в висках застучала одна: «Хедер, малышка моя! Как же я мог с тобой так поступить?»

35 Изабель

1 января

Джерри меня поцеловал.

Должна признаться, я часто об этом мечтала, но не надеялась, что это когда-нибудь произойдет. В первый момент я так перепугалась, что практически онемела. И почти не чувствовала прикосновения его губ.

Я слишком боялась, что нас заметит отец, и никак не отвечала на поцелуй. Джерри, наверное, решил, что я совсем дикая.

Вообще-то, я такая и есть, ведь меня никто никогда не учил, как целоваться. Но я быстро поняла, что если чувствуешь к человеку что-то серьезное, то остальное получается само собой. И хотя наши объятия продолжались, наверное, тридцать миллисекунд — или даже наносекунд, — я быстро перестала ощущать себя неопытной.

Я вдруг забыла об отце и сама поцеловала Джерри. Это был самый чудесный момент в моей жизни. Вот только когда он опять повторится?

Мы быстро вернулись к дому, я заметила у заднего крыльца папу и небрежно помахала ему рукой.

Я так старалась не показать виду! А вдруг по лицу что-то можно было прочесть? Что, если папа заметил, что у меня чуточку дрожат колени?

Но он вроде ничего не заметил. Во всяком случае, никакого беспокойства не выказал. Он очень спокойно произнес: «Прахт, кажется, вздумал заговорить меня до смерти. Давай уйдем отсюда».

И мы ушли…

Изабель впервые растеряла способность концентрироваться на занятиях. Она витала где-то в облаках. Все ее мысли были о Джерри. Отец, вероятно, заметил неладное, но истолковал по-своему. Ученым свойственна задумчивость, решил он.

Даже в самом страшном сне Реймонду да Коста не могло бы привидеться, что мысли о Джерри Прахте способны вытеснить науку из головы Изабель.

Теперь она посещала только спецсеминары, необходимые для диплома, поэтому для присутствия Реймонда в аудитории не было повода. Он просто сопровождал ее по дороге в корпус Ле-Конт, а потом ждал ее выхода под дверью.

Изабель быстро определила, какая телефонная будка в корпусе лучше других защищена от посторонних ушей. Убедившись, что отец уехал, она бросалась звонить Джерри. Зная, что на карманные расходы ей выделяют гроши, тот немедленно перезванивал сам, и они болтали до того момента, как ему надо было ехать в клуб.

Верным признаком растущей привязанности являлось то обстоятельство, что они могли часами говорить обо всем на свете — и ни о чем конкретно. Изабель рассказывала, как у нее идут занятия, а Джерри пытался донести до нее, что ее науки — не по его уму. Однако она настойчиво разъясняла ему суть исследований, будучи уверена, что к концу объяснений он все прекрасно поймет.

К середине февраля Изабель уже корпела в лаборатории так много, что довела себя почти до истощения. Дошло до того, что даже Реймонд стал уговаривать ее сбавить темп, но она всякий раз отвечала: «Пап, пока не могу. Я, кажется, нащупала кое-что очень важное и как можно скорее должна получить результат».

— А отцу ничего не расскажешь? Даже не намекнешь? — с деланым возмущением упрекнул он.

— Прошу меня извинить, мистер да Коста, — отшутилась девушка, — но эта тема пока остается закрытой.

Разочарованный, Реймонд, однако, не стал давить, хотя дочь впервые не посвятила его в свои изыскания. Никогда прежде она не утаивала от него своих проектов — и одновременно он видел, что сейчас она увлечена наукой, как никогда.

Реймонд утешал себя тем, что Изабель находится на пороге большого открытия, которое позволит ей выйти за рамки уже порядком надоевших журналистских штампов типа «вундеркинд» или «гениальная барышня». Скоро про нее станут писать примерно в таких выражениях: «Изабель да Коста, прославленный физик, сегодня предала гласности…»

Как-то вечером, в начале десятого, когда Рей заканчивал очередной урок, зазвонил телефон. Он решил, что это кто-то из учеников. Но ошибся.

— Пап, немедленно забери меня из университета. Я буду ждать у заднего входа. Мне надо с тобой поговорить.

В голосе дочери звучала тревога. И даже страх.

— Что случилось? — заволновался Реймонд. — С тобой все в порядке?

— Не по телефону. Пожалуйста, скорей!

Охваченный ужасом, Реймонд побыстрей отпустил ученика и бросился к машине.

По дороге он гадал, что же могло произойти. Единственное, что приходило на ум, — что дочь серьезно заболела. Он корил себя за то, что не придавал значения ее явному переутомлению.

Едва завидев машину, Изабель бросилась к отцу, прижимая к груди стопку лабораторных тетрадей.

— Поехали скорей! — сказала она, будто совершала побег из тюрьмы.

— Успокойся, — мягко произнес отец. — Через минуту будем дома.

— Нет, — вдруг заявила она. — Лучше поедем в какое-нибудь тихое место, где можно будет спокойно поговорить.

— А чем тебя дом не устраивает?

— Папа, ты не понимаешь. Речь идет о сугубо секретном деле.

— Да ладно тебе, «жучков» у нас, слава богу, нет, — возразил Реймонд, но, взглянув на испуганное лицо дочери, уступил. — Хорошо, хорошо, я что-нибудь придумаю.

Рей покопался в голове и остановил свой выбор на заведении «Берлога Оскара» в Окленде. Туда студенты редко заглядывали.

Они расположились в кабинке, отделенной от соседних высокими деревянными перегородками.

Реймонд быстро сделал заказ. Как только официантка отошла, он нагнулся и шепотом спросил:

— Ты скажешь наконец, в чем дело?

Изабель ответила кратко:

— Дело в Карле.

— Не понял… — удивился отец. — Неужели Прахт… сделал что-то неподобающее?

— Нет, нет, что ты!

— Тогда что случилось, скажи ради бога!

По лицу девушки было видно, что она собирается сообщить что-то очень важное и крайне для нее неприятное.

— Он заблуждается, — произнесла она едва слышно.

— Как, это?

— Его гипотеза не подтверждается. Я много раз проверила все его расчеты — они не согласуются с его выводами.

— Но он ученый мирового уровня! Один из крупнейших в вашей области, — возразил Реймонд.

Изабель стукнула кулаком по столу.

— Пап, я же не спорю, что у него фантастическая голова. И он столько сделал для науки, что его репутация вполне оправдана. Но на этот раз Карл ошибается. И очень сильно.

Реймонд покачал головой. Он был смущен и встревожен. Впервые он поставил под сомнение способности дочери. Он боялся, что ошибка закралась именно в ее вычисления.

Реймонд попытался сохранять спокойствие и объективность.

— Изабель, а почему это для тебя так важно? Разве это не проблема Прахта? — Он посмотрел ей в глаза и понял, что она что-то недоговаривает.

— Пап, — пролепетала дочь, — я выдвинула кое-какие собственные гипотезы и думаю, что полученные мной данные решительно опровергают существование «пятой силы» как таковой.

Реймонд помолчал. В словах дочери он уловил опасность. Должно быть, этим и объяснялся испуг Изабель.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь? — наконец спросил он. — Вместо того чтобы совершить прорыв в неведомое, ты бросаешь камень в собрание самых выдающихся мировых ученых. А точнее — бомбу.

Изабель кивнула.

— Я понимаю, пап, понимаю. Но я уверена как никогда. Видишь ли, ничего запутанного в моем опровержении нет — в том-то вся его сила.

Реймонду да Коста постепенно передавалась убежденность дочери. В конце концов, она еще никогда не ошибалась.

— Кто-нибудь об этом знает?

— Нет, конечно. Поэтому я и рвалась поговорить сначала с тобой.

— А где твои доводы?

— В тетрадках. Но если хочешь взглянуть на мои расчеты в обобщенном виде — смотри сюда.

Она достала из кармана сложенный листок бумаги. Пробежав глазами расчеты, Реймонд почувствовал, как тревога уступает место настоящей эйфории.

— Боже мой, — прошептал он. — Невероятно!

— Пап, можешь мне поверить — я не ошибаюсь. Моя гипотеза выдержит самую придирчивую проверку.

— Знаю, Изабель, знаю. Я просто ошеломлен. Ты только представь себе, какие это может иметь последствия! Какой дебют!

Она уронила голову.

— Что такое? — спросил отец.

— Ты не понимаешь! Как ты себе это представляешь? Я буду опровергать теорию собственного научного руководителя?

Да, подумал Реймонд, это действительно будет сенсация.

Изабель помотала головой.

— Это так ужасно! Мне кажется, я не смогу с ним так поступить.

Реймонд знал, что надо делать.

— Изабель, в науке поиск истины не означает безусловного почитания авторитетов. Единственный критерий — это честность. Ты должна опубликовать свое открытие.

— Знаю. Но нет никакой необходимости делать это прямо сейчас.

— Ты это о чем?

— Если дождаться, пока пройдет годичная конференция, то назначение Карла в Массачусетский технологический останется в силе. Куда мне спешить-то?

— Изабель, ты ничем не обязана этому человеку.

— Это не так. Он великий педагог. Он ко мне был более чем великодушен.

— Перестань, — увещевал отец. — Если бы на твоем месте был Прахт, стал бы он придерживать публикацию чего-то действительно важного?

Изабель чуточку подумала и тихо сказала:

— Думаю, что стал бы. Я уверена.

Рей переменил тему.

— Что ж, уже поздно, а ты перевозбудилась. Давай-ка ты сейчас отдохнешь, а потом мы с тобой обсудим все заново, на свежую голову.

— Хорошо, папа, — ответила Изабель, в душе радуясь возможности отложить решение.

Домой ехали в гробовом молчании.

Реймонд достаточно хорошо изучил дочь, чтобы понимать, как она огорчена и разочарована. Но именно затем он и остается рядом с ней, сказал он себе.

Реймонд да Коста снова играл в жизни дочери главную роль.

36 Адам

Процесс развода для Адама Куперсмита оказался куда более мучительным, чем он мог себе представить.

Спустя три дня после телефонного разговора Тони успокоилась настолько, что решила пригласить Адама в дом, дабы вместе объявить новость дочери.

Объяснение оказалось сложным вдвойне, поскольку все заинтересованные стороны чувствовали себя обманутыми или виноватыми. Либо и то, и другое сразу.

Раньше случались непродолжительные периоды, когда Тони мучилась угрызениями совести из-за того, что недостаточно хорошо выполняет свои обязанности жены и матери, слишком много сил отдает работе, не оставляя времени на семью.

Теперь она убедила себя, что разрыв не есть результат ее невнимания к мужу, Просто Адам, который клялся ей в любви и верности, увлекся другой женщиной.

Реакция Хедер потрясла их обоих. Узнав, что отец уходит, девочка разрыдалась. Она решила, что Адам бросает ее — ради гипотетической лучшей семьи.

И как ни странно, сердилась она не на отца, а на мать.

— Это все ты виновата, мам. Ты думаешь только о своей проклятой карьере. Только о ней и говоришь, а до папы тебе дела нет.

Потом она повернулась к отцу и, превратившись из обвинителя в обиженного ребенка, взмолилась:

— Пап, ты ведь мне позволишь жить с тобой, а?

От жалости к дочери у Адама разрывалось сердце.

На протяжении всего разговора он не смел поднять глаз на жену. Однако ни слова ненависти из ее уст не прозвучало. Во всяком случае, при дочери.

Наконец обиженная девочка удалилась к себе, чтобы позвонить подружке, у которой когда-то было нечто подобное, и поделиться своими переживаниями.

Адам остался вдвоем с Тони. Она говорила, не повышая голоса, но ее слова сочились ядом.

— Не очень-то раскатывай губу насчет ребенка, доктор Куперсмит. Неважно, что она говорит.

— В каком смысле?

— Черта с два она станет жить с тобой и твоей Матой Хари.

— Минуточку… — опешил Адам.

Тони его не слушала и продолжала говорить резким, не терпящим возражений тоном:

— Суд всегда решает вопрос об опеке исходя из интересов ребенка, а я пока еще ее родная мать. Эта женщина к ней и на пушечный выстрел не подойдет.

Адам был сбит с толку.

— Тони, со мной-то ты можешь быть честной? И с собой? Хедер тебя никогда не занимала. С чего ты вдруг уцепилась за это опекунство?

— Я ее мать, будь ты неладен! Неужели этого мало?

— Мало. Могла бы хоть для приличия добавить, что любишь ее.

— Это само собой разумеется.

— Нет, Тони. В твоем случае это правило не действует. Ты считаешь ее своей собственностью и сейчас цепляешься за нее, чтобы только мне насолить.

Тони подумала и негромко сказала:

— Отчасти ты прав. Но скажи честно, неужели в интересах Хедер будет жить с какой-то русской теткой, которую она и в глаза-то не видела?

— Аня очень добрый человек, — возразил Адам. — Она будет любить нашу дочь.

— И у нее есть опыт воспитания детей? — В вопросе прозвучали жесткие нотки.

— А у тебя? — огрызнулся он.

Неожиданная враждебность мужа только упростила Тони все дело. Она укрепилась в своей решимости.

— Не надо меня загонять в угол, Адам. Тебе все равно не победить.

— Я приведу в суд свидетеля.

— Если дойдет до этого, то Босс приведет в суд весь Белый дом — а то и папу римского. А пострадает больше всех Хедер. Я знаю, ты бы этого не хотел.

Адам помолчал, взвешивая слова жены. Она уже чувствовала, что атака отбита, и перешла в контрнаступление.

— Адам, послушай меня. Если мы приведем в суд чужих людей, чтобы они подтвердили, что мы друг другу не подходим, Хедер получит куда более серьезную травму, чем если мы уладим это между собой. Даже если судья станет решать это при закрытых дверях, от Хедер все равно потребуют выбирать между нами в нашем присутствии.

— Откуда в тебе такая мстительность?

— А ты не понимаешь? Ты что, не отдаешь себе отчет, что в этой истории я — пострадавшая сторона? Отец оказался прав. Мне не следовало вообще уезжать из Вашингтона. И все-таки… Знаешь, что я тебе скажу? Я ни разу ни о чем не пожалела. До сегодняшнего дня.

Адам пожал плечами.

— Полагаю, у тебя есть все основания ненавидеть меня всей душой.

— Ну нет, это ты еще слишком мягко выразился. Если бы Хедер в тебе не нуждалась, хотя бы по выходным, я бы тебя задушила на месте. Голыми руками. И вот что я тебе скажу, приятель: только посмей сделать что-то не так — я тебя пристрелю.

У Адама не было сил извиняться, но возмутиться силы нашлись.

— Погоди-ка! Существуют нормы общения с родителями, и я надеюсь, мы станем следовать правилам.

— На это не рассчитывай, — мстительным тоном заявила Тони. — До сих пор ты, может, и не считал меня серьезным юристом, но, когда закончится дело о разводе, ты пожалеешь, что вообще меня встретил.

Адам отыскал в подвале пару старых чемоданов, стряхнул с них пыль и теперь медленно поднимался по лестнице. Из-за двери дочери доносились сдавленные рыдания. Он содрогнулся. И в очередной раз почувствовал себя подлецом по отношению к ребенку.

Он постучал. Ответа не последовало.

Адам постучал сильней и окликнул:

— Есть кто живой?

Из комнаты донесся истеричный возглас:

— Никого существенного.

— Но ты ведь дома, котенок? — с нежностью произнес Адам.

— Да, только никому нет до меня дела!

— Мне — есть. Можно войти?

— Нет. Отправляйся к черту.

Адам заговорил негромким, но твердым голосом:

— Послушай, Хедер, я скоро съеду и хотел бы с тобой поговорить, пока я еще здесь. Через пятнадцать минут я вернусь и надеюсь, что ты меня впустишь.

За эти пятнадцать минут дочь умылась, причесалась и сделала героические усилия, чтобы взять себя в руки. После чего открыла дверь.

Адам присел рядом с ней на кровать.

— Послушай, малыш, я понимаю, тебе это кажется ужасным и эгоистичным с моей стороны, но это правильное решение. Мы с твоей мамой делали друг друга несчастными.

— Это ни для кого не новость, — пробурчала девочка. — Я тоже особой радости не испытывала.

— Так вот, я думаю, нам всем стоит начать новую жизнь.

— У тебя кто-то есть? — спросила Хедер. Было видно, что ответ ее страшит.

Адам немного помялся и тихо сказал:

— Она очень хороший человек. Думаю, тебе понравится.

— Это та русская, из-за которой вы с мамой ссорились?

Адам кивнул.

— Неужели она так много для тебя значит, что ты готов нас бросить?

— Дорогая, я же не исчезаю из твоей жизни насовсем. Совсем наоборот. Я намерен отсудить как можно больше прав, поскольку Аня тоже хочет, чтобы ты с нами иногда жила.

— Правда? — удивилась дочь. — А почему?

— Я ей так много о тебе рассказывал, что ей кажется, она тебя хорошо знает. Поверь мне, Хедер, она милая, нежная, заботливая женщина.

Воцарилось молчание. Наконец девочка нашла в себе храбрость спросить:

— Пап, скажи, почему ты женился на маме? Ну, какая самая главная причина?

Он помолчал и ответил:

— Чтобы у меня появилась ты.

Они вдруг обнялись. Хедер расплакалась. Адам тоже был готов рыдать, но сдержался.

— Папочка, пожалуйста, не бросай меня, — взмолилась дочь. — Я буду себя очень хорошо вести, обещаю тебе. Со мной не будет никаких хлопот.

Адам словно получил удар в живот. На какое-то мгновение у него даже мелькнула мысль отыграть назад и остаться. Он был готов на все, чтобы только не причинять боль своему ребенку. Но тут он вспомнил об Ане, о том, что они с Тони наговорили друг другу — слова уже сказаны, обратно не возьмешь.

Он закрыл глаза и крепко обнял дочку. Он слышал, как стучит ее сердце.

Через полчаса Адам, полный решимости, уже спускался вниз. Тони сидела в гостиной и читала. Услышав шаги, она подняла глаза.

— Ну? — спокойно спросила она. Судя по всему, она наконец совладала с эмоциями.

— Увидимся в суде, — коротко ответил он.

Тони сдержала слово. На переговорах с ее адвокатами — явно подстрекаемыми Боссом — с Адама живьем сняли шкуру.

Он по наивности обратился за помощью к своему старинному другу Питеру Чандлеру, не думая о том, что сострадание и жалость — не самые сильные стороны адвоката, ведущего дело о разводе. Когда-то Адам давал показания в паре дел Питера в качестве свидетеля-эксперта, это были дела о врачебных ошибках. Одно это уже должно было навести его на мысль о том, что приятель специализируется на защите искалеченных, изувеченных, залеченных до смерти больных — то есть жертв.

Адам дал Питеру одно-единственное указание — добиться для него права видеться с дочкой. У него было много причин оставить все имущество Тони.

— Пусть дом, машины остаются у нее — мне плевать. Я уверен, суд не присудит мне алиментов на жену — она же больше меня зарабатывает. А вот Хедер я готов содержать. И оплачивать ее учебу — если потяну, конечно.

— Ты вот что, Адам, держи это при себе, — посоветовал Чандлер. — Я не хочу делать из тебя монстра, но поторговаться с ее адвокатами не мешает. Если ты с порога объявишь, что согласен все оставить ей, они сочтут это отправной точкой и оставят тебя без штанов.

— Пит, я в это не верю. Тони ведь благоразумный человек. Она увидит, что я веду себя достойно, и успокоится.

— «Достойно»? С каких это пор закон оперирует такими понятиями? Ты сам ложишься под насильника и грабителя.

— Послушай! — с чувством воскликнул Адам. — Я виноват от и до. Если хочешь знать, я был бы только рад, если бы Тони раздела меня до трусов.

— Допускаю, — согласился Питер. — Только не забывай, что в Бостоне зимы холодные, без рубашки и околеть недолго.

Адвокат Адама проявил недюжинное знание психологии пострадавшей стороны. Тони не только потребовала в суде безраздельную опеку над дочерью, сохранение в своей собственности дома и огромные алименты на ребенка, но и вчинила Адаму иск за потерю в заработке.

Двое старших партнеров адвокатской конторы из Вашингтона, представлявшей интересы Босса, выступили свидетелями и показали, что, если бы Тони в свое время осталась в столице, ее доход был бы в два с лишним раза выше того, что она имела в Бостоне.

Питер возражал. Подавал протесты. Приводил доводы до полного изнеможения. Однако суд принял аргументы противной стороны, признав свидетельские показания обоснованными.

Но самая вопиющая несправедливость свершилась тогда, когда судья, напрямую спросив у Хедер, с кем из родителей ома хотела бы жить, и получив от нее столь же прямой ответ: «С папой и Аней», — присудил Тони безраздельную опеку, по старинке мотивируя тем, что девочке-подростку лучше жить с мамой.

Побитый и раздавленный Адам должен был удовольствоваться правом проводить с дочерью один уикенд в месяц и четыре недели в летние каникулы. Никакого Рождества. Никакого Дня благодарения. Никакой Пасхи.

Услышав приговор, Адам ахнул:

— Уж лучше бы палач и плаха.

— Опротестуем? — предложил Питер.

Адам скривился.

— Нет. Мне не оставили ничего, кроме моих мужских достоинств, боюсь, что при повторном слушании отнимут и их.

Хедер была подавлена.

— Пап, я ничего не понимаю! — рыдала она. — Ты же намного лучше мог бы меня воспитывать!

— Да, — согласился Адам, внутренне кипя. — Зато твоя мама лучше разбирается в юриспруденции.

Однако на этом страдания Адама не кончились.

В тот вечер, когда было оглашено судебное решение о разводе, ему позвонил Томас Хартнелл.

Адам давно этого ждал и боялся. Он почему-то подозревал, что именно такую тактику изберет его бывший тесть — дождаться самого последнего момента, чтобы побольнее пнуть зятя на прощание. Как будто и без него мало ему пинков!

Босс говорил с ледяным спокойствием:

— Доктор Куперсмит, вы оправдали худшие из моих опасений. Вы причинили непоправимый вред двум самым дорогим для меня существам — дочери и внучке. И я сделаю все, чтобы вы пожалели о содеянном. Как именно я это сделаю, я еще не решил, но хочу вас заверить, что посвящу остаток дней тому, чтобы отомстить вам за все. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр.

— Запомни это, бессовестный ты негодяй. И если от меня долго не будет известий, не расслабляйся и не думай, что я забыл о нашем неоконченном деле. А теперь отправляйся к своей русской. Желаю тебе получить от нее все, чего ты заслуживаешь.

38 Изабель

— Извините, профессор…

Карл Прахт оторвался от журнала, снял ноги со стола и поприветствовал неожиданного гостя.

— А, наш славный мистер да Коста… Рад вас видеть. А где Изабель?

— В библиотеке, — нахмурился Рей. — Почему вы спрашиваете?

— Просто из вежливости. Вы же всегда неразлучны, я и подумал…

«Вот он как со мной! — мрачно подумал Реймонд. — Такой же мужлан, считающий меня интеллектуальным паразитом».

— Входите, прошу вас, — любезно пригласил Прахт и показал рукой на кресло.

— По правде сказать, если вы не против, я бы лучше стоя…

Скрытая враждебность Реймонда несколько озадачила Прахта.

— Чему обязан честью вашего посещения? — поинтересовался он.

— Хотите сказать, что сами не догадываетесь? — язвительно бросил Реймонд и прикрыл за собой дверь.

— Честно? Нет, — ответил профессор. — Если, конечно, вы наконец не решились принять мое приглашение на должность инженера нашей лаборатории.

«Так, опасения подтверждаются. Наглец решил от меня откупиться».

— Я всегда считал, что вы хороните свои дарования, — продолжал Прахт доброжелательным тоном. — Насколько я слышал от своих коллег из Сан-Диего, при вас тамошняя лаборатория прямо-таки обрела новую жизнь.

— Благодарю. — Рей небрежно отмахнулся от комплимента. — Но я здесь по другому поводу. Мы можем поговорить как мужчина с мужчиной?

Прахт улыбнулся.

— Кафедра феминистских исследований назвала бы это иначе. Но почему бы и не побеседовать с глазу на глаз? Речь пойдет об Изабель, как я понимаю? Я заметил, что в последнее время она как-то осунулась, стала хуже выглядеть.

Рей не мигая смотрел на профессора.

— Карл, скажите мне одну вещь, — начал он, явно наслаждаясь тем, что может вот так, запросто обращаться к заслуженному ученому. — Изабель регулярно докладывает вам о ходе своей работы?

— Разумеется. Я же ее научный руководитель. А что…

— Стало быть, вам все известно, — перебил Реймонд.

Карл Прахт с озадаченным видом воззрился на него.

— Послушайте, да Коста, вы, может, перестанете говорить загадками? О чем это вы толкуете?

— Что ж, для начала давайте обсудим теорию единства сил природы и эйнштейновскую теорию эквивалентности.

Он ожидал, что при этих словах Прахт его перебьет, объявит о существовании «пятой силы» и его, Прахта, вкладе в эту гипотезу. Но физик явно не собирался этого делать. Возможно, просто хотел сначала выведать, много ли известно Реймонду.

— Хорошо, — согласился Прахт. — Начнем с этого.

— Насколько мне известно, — продолжал Рей, — вы относите себя к научной школе, признающей существование некоей «пятой силы».

— На эту тему у меня есть несколько печатных работ, — кивнул Прахт.

— Но ни одного труда с детальной аргументацией, ни одного развернутого представления проблемы в целом…

Не столько сами слова, сколько тон, каким они были произнесены, вывели обычно невозмутимого профессора из себя.

— Знаете, Рей, — сказал он, постепенно закипая, — до сих пор я изо всех сил старался внушить себе симпатию к вам — что, должен признать, было нелегко. Потому что, если честно, я нахожу вас не слишком приятным и высокомерным человеком.

Так, подумал Реймонд, уже перешли на личности.

— Можете оставить эту высокую оценку при себе. — Реймонд впервые позволил себе столь резкий тон по отношению к прославленному ученому. — Коли уж разговор пошел начистоту, я от вас тоже не в восторге. И никогда не был. Тем более зная вашего бандита-сына.

— Давайте-ка не будем Джерри приплетать сюда! — рявкнул Прахт. Но тут его осенило: — Или дело как раз в нем?

— Я бы сказал, его интерес к моей дочери я не одобряю.

— И очень напрасно, — ответил профессор. — Мне как раз казалось, что эти двое молодых людей прекрасно подходят друг другу.

— Не могу с этим согласиться. Вообще-то, если хотите знать, я запретил Изабель с ним общаться.

— Я так и понял, — ответил Прахт. — Значит, вы здесь не затем, чтобы обсуждать приданое дочери. Тогда, может быть, перейдем к делу? Что вы от меня хотите, мистер да Коста?

— Я хочу, чтобы вы опубликовали труд моей дочери.

— Я не редактор научного журнала, — улыбнулся профессор.

— Хватит строить из себя невинного! — вспылил Реймонд. — Стоит вам порекомендовать статью Изабель к публикации — и ее с руками оторвут в любом издании. Мы с вами оба это понимаем, Карл. Как и то, что вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы разоблачение вашей смехотворной теории, которое столь мастерски проделала Изабель, не увидело свет.

— Вы в этом так уверены? — насмешливо прищурился профессор.

— Вы не кажетесь мне человеком, способным совершить харакири. Какой же университет вас возьмет после того, как Изабель разнесет вас в пух и прах?

— Полагаю, я это переживу, Рей, — негромко ответил Прахт, окидывая собеседника брезгливым взглядом.

— Думаете, вас после этого будут по-прежнему ждать с распростертыми объятиями в Бостоне? — с грубой прямотой спросил Реймонд.

Этого профессор уже просто не смог стерпеть. Он стремительно поднялся, достал из среднего ящика письмо и бросил его на стол.

— Читайте, псих ненормальный. Это официальное уведомление о моем назначении в Массачусетский технологический институт. С 1 июля 1988 года. Никаких дополнительных условий не оговаривается. Это означает, что даже если я сейчас забуду, сколько будет дважды два, я все равно буду всеми уважаемым профессором физики.

— После выхода статьи Изабель этот титул превратится в мыльный пузырь. Не считаете?

Прахт ничего не ответил. Рей был уверен, что зажал его в угол, и решил пустить в ход козырь.

— Послушайте, Карл, давайте заключим сделку.

— Сделку? — Любопытство Прахта взяло верх над негодованием.

— Я вам обещаю полугодовую паузу… — начал Рей.

— Взамен чего?

— Вы избавляете нас от своего отпрыска. Увезете его с собой в Бостон.

— Ни за что. И вообще, с чего бы я стал коверкать ему жизнь? Джерри сам себе голова и, судя по всему, неплохо себя чувствует. У него хорошее место, прекрасные отношения с тренером. Я и так уже жалею, что испортил ему детство своими науками. И повторять ошибку не намерен. — С оттенком презрения он добавил: — Во всяком случае, не ради вас.

— А ради себя? — с сарказмом уточнил Реймонд. — Предложение пока в силе. Он едет с вами в Бостон, а вы еще целых шесть месяцев наслаждаетесь своей славой. Что скажете?

Прахт посмотрел на Реймонда с выражением орнитолога, заинтересовавшегося редкой птицей.

— Вот что я вам скажу, мистер. Вам место в психушке. Остается только надеяться, что в один прекрасный день Изабель сама поймет, какой вы мерзавец.

— Вы ушли от ответа, — злобно напомнил Реймонд. — Договорились или нет?

Наступило непродолжительное молчание. Прахт, казалось, прожжет ему мозги своим взглядом.

— Нет, сэр, не договорились.

— Я не ослышался? — ошарашенно переспросил Реймонд.

— Нет, не ослышались. А поскольку мы уже все друг другу сказали, то я был бы вам крайне признателен, если бы вы оставили мой кабинет.

Рей собрался с силами.

— Ладно, приятель. Я лично разошлю полученные Изабель данные во все крупные научные журналы мира. Не все же они у вас под контролем! Найдется редактор, который поймет, что у него в руках настоящая сенсация, и опубликует статью немедленно.

Устав от этого бесплодного спора, Прахт произнес:

— Не тратьте деньги попусту, да Коста. Только выставите себя в еще более нелепом виде, чем вы есть. К вашему сведению, как только я увидел сделанные Изабель расчеты, я позвонил редактору «Физического обозрения» Дадли Эвансу. Он уже принял статью к публикации.

Реймонд лишился дара речи.

— Видите ли, — продолжал профессор, — первая забота настоящего физика — как можно больше узнать о законах Вселенной. Прекрасно, если в этом познании он может стать первооткрывателем, но не это самое главное. А главное в том, что работа Изабель сделала нас всех богаче! — с чувством произнес Карл Прахт. — И даже тебя, эгоистичный ты тупица.

39 Адам

К счастью для Адама, один финансовый ресурс остался нетронутым. Неожиданно большой вес получила скромная зарплата Ани, на которую раньше ему и в голову не приходило рассчитывать. И даже крыша над головой у них была — хвала извращенной «щедрости» Дмитрия Авилова! Пусть ветхая, но все же крыша.

Однако все финансовые потери Адама с лихвой покрывались его душевным спокойствием. Теперь он мог постоянно быть с любимой женщиной и ни от кого не прятаться, мог в любой момент подойти к ней и нежно обнять.

Он давно считал ее большой умницей, но сейчас смог в полной мере оценить пытливость ее научного ума. А если она что-то не находила в статьях и книгах — он всегда мог восполнить пробел.

В ближайшие выходные у них гостила Хедер. По необъяснимой причине девочке пришлось по душе их жалкое жилище. И даже понравилось спать на новом раскладном диване, который заменил обтрепанную кушетку.

Аню она полюбила с первого взгляда. Помимо прочих своих достоинств, та обладала безошибочным чутьем в общении с детьми. С Хедер она говорила на равных, не как с ребенком, а как со своим другом.

— Твой папа замечательный педагог, — похвалила она.

— Нет, — возразил Адам, — просто Аня очень хорошая ученица.

Хедер рассмеялась.

— Вы друг друга так нахваливаете!

То, что отец и Аня так неподдельно восхищаются друг другом, девочку и радовало, и успокаивало одновременно.

— Я тут подумала, — сказала она, — вот было бы здорово, если бы я могла жить у вас! Представляете, какие бы я стала делать успехи в природоведении!

Адам улыбнулся.

— Ты же знаешь, что Аня и я всегда этого хотели. А я сделал все что мог.

— Да, — согласилась девочка. Было видно, как сильно она огорчена. — Как думаешь, если бы вы официально поженились, может, суд бы тогда рассудил иначе?

Аня повернулась к Адаму. Глаза у нее заблестели.

— Это ты ее подучил?

— Ничего подобного. Ты достаточно хорошо знаешь Хедер, чтобы понимать, что ее нельзя подучить.

— Это точно, — поддакнула дочь. — Я сейчас буду говорить как бостонский синий чулок. Выражаю вам свое официальное неодобрение в связи с тем, что вы живете нерасписанными. Я тут хотела попросить у вас подарок на день рождения — проигрыватель дисков. Так вот, вместо него заказываю вам скромную свадьбу.

Тут Адам страдальчески взглянул на Аню.

— Дорогая, ради моей легкоранимой дочери, ответь: ты станешь моей женой?

Лицо женщины озарила счастливая улыбка.

— Хорошо, я подумаю.

— И когда решишь? — радостно подхватила Хедер.

— Да сейчас и решу. Я уже все обдумала. Я согласна.

Однако с медовым месяцем пришлось подождать — слишком стремительно продвигалась сейчас их работа. Уже давно медицинские центры многих стран оказывали их лаборатории содействие. И вот настал момент, когда разом пришли результаты из Миннесоты, Бонна и университета в Ницце. Их данные оказались настолько схожими, что превзошли все самые смелые мечты Адама.

«Господи, Макс, — думал он с болью. — Как жаль, что ты не видишь этих результатов».

Для испытаний были отобраны женщины, у которых в анамнезе было по пять или больше необъяснимых выкидышей в первые три месяца беременности. Их разделили на группы. Во время новой беременности одна треть получала лечение кортизоном. Другая принимала большие дозы природного прогестерона в виде вагинальных суппозиториев. Оставшиеся составляли контрольную группу.

К неописуемой радости Адама и его сотрудников, семьдесят пять процентов групп А и Б благополучно выносили плод до положенного срока. Это означало, что если он сумеет убедить медицинское сообщество в своей правоте, то врачи смогут заменить лечение стероидами на природный прогестерон и тем самым избежать массы побочных эффектов.

Разведка фармацевтических компаний пронюхала о больших потенциальных возможностях новой методики и принялась атаковать Адама. Самый большой энтузиазм проявляла корпорация «Кларк-Альбертсон», которая уже выразила готовность финансировать продолжение его исследований.

Вице-президент корпорации по связям с общественностью Прескот Мейсон, одетый с иголочки джентльмен патрицианской наружности, долго поил и кормил чету Куперсмит и, к своему изумлению, обнаружил, что мадам противится заманчивому предложению компании.

— При всем уважении к вам, мистер Мейсон, — заявила Аня, — лично я не вижу причин для фармацевтической компании брать на себя какие-либо обязательства на данном этапе. Адам и без вашей поддержки сделает свою работу. Деньги на исследования у нас есть, и не только от Гарвардского фонда, но и от Национального института здравоохранения, который весьма благосклонно откликнулся на наши идеи.

— Тем более нам следует подключиться! — возразил Прескот Мейсон. — Это в ваших же интересах. Наша поддержка послужит вам гарантией. Совершенно очевидно, что названные вами источники ставят на победителя. А моя компания всегда заботилась о том, чтобы все участники получали справедливую долю прибыли.

Он повернулся к Адаму:

— Небольшие карманные деньги еще никому не мешали, не правда ли, доктор Куперсмит?

Адам подумал, что означает этот вопрос — обычный ход торгаша или же Мейсон изучил его финансовое положение и теперь прозрачно намекает на безбожные алименты, наложенные на него судом?

Представитель корпорации имел кое-какой научный опыт и был в состоянии предвидеть масштабы практического применения научных открытий Адама.

— Мы заинтересованы не только в методике лечения, которую вы разрабатываете, но и в точном установлении причин патологии. Только представьте себе, чего можно будет добиться, если мы сумеем воспроизвести антитела, которые вы пытаетесь приручить. В данный момент женщины, которые к вам обращаются, недовольны негативным воздействием этих антител на течение их беременности. Но если взглянуть на проблему с другой стороны, то мы увидим, что это вещество может превосходно проявить себя в борьбе с нежелательной беременностью. Вы же помните, какой шум вызвало появление французского препарата RU-486 — по той причине, что это противозачаточное средство применяется на ранних стадиях беременности. Поскольку ваш препарат является природным гормоном, его применение для контроля рождаемости не вызовет никаких возражений морального толка.

— Это действительно заманчивая идея, мистер Мейсон, — подхватила Аня. — Могу себе представить, какие возможности для контроля рождаемости могут открыться в таких странах с избыточным населением, как, скажем, Индия.

— Совершенно верно, — поддакнул Мейсон, не в силах скрыть свой энтузиазм по поводу перспективы гигантских прибылей.

И поставил финальную точку:

— Конечно, есть еще один момент, который никак нельзя сбрасывать со счетов. Если ваши исследования завершатся успешно, вы непременно окажетесь в поле зрения Шведской академии.

Сияющая Аня повернулась к мужу.

— А я тебе что говорила, дорогой?

— Да будет вам! Там претендентов и без меня хватает, — рассердился Адам.

— Это верно, — согласился Мейсон. — Но у «Кларк-Альбертсон» есть не только ресурсы для финансирования вашей работы и продвижения ее результатов на рынок, но и серьезные рычаги в Нобелевском комитете. По правде говоря, мы уже устроили премии двум ученым. А третьему чуть было не устроили — умер не вовремя.

— Вы меня удивили, — прокомментировал Адам. — Я-то полагал, это последний бастион морали.

— В этом можете не сомневаться, — заверил Мейсон. — Незаслуженно Нобелевскую не присуждают. Рано или поздно они вас заметят. Но разве не приятно чуть ускорить этот момент?

— Мистер Мейсон, я хотел бы, чтобы вы кое-что уяснили, — ответил Адам. — Я в буквальном смысле считаю себя наследником дела Макса Рудольфа, и если кто и заслужил Нобелевскую в этой области, так это он. И если, как вы выразились, это исследование будет «замечено» раньше, его вдова еще успеет за него порадоваться.

— Тем убедительнее должно вам видеться наше предложение, — подхватил Мейсон.

— Позвольте быть с вами предельно откровенным, мистер Мейсон. В вашем предложении для меня есть только один сильный аргумент — время. Это тот самый случай, когда деньги экономят время, а для моих больных это крайне важно. Ответы им нужны как можно скорее, и если то, что вы мне предлагаете, позволит им выиграть хотя бы один день, значит, у меня нет морального права им в этом отказывать. Я просто обязан принять самое выигрышное предложение.

— Большое вам спасибо, доктор Куперсмит, — с чувством произнес Мейсон. И быстро добавил: — Только обещайте, что, если какой-нибудь наш конкурент предложит вам что-то более заманчивое, вы дадите нам шанс перебить это предложение.

Остаток вечера Аня с Адамом обсуждали услышанное. И оба пришли к единому мнению, что грех упускать такое выигрышное предложение.

— Позволь мне выступить с позиции женщины, — сказала Аня. — Мне это средство не поможет, но я знаю, что испытают многие другие женщины, жизнь которых постоянно омрачена сознанием собственной неполноценности.

— Да, — согласился Адам. — Многим моим пациенткам уже за сорок, и это лишь усугубляет их страдания. Ради этих женщин мы не должны тянуть. Думаю, будет правильно, если мы прямо сейчас дадим утвердительный ответ.

Адам не стал говорить Ане, насколько он тронут ее поддержкой. Он по-прежнему жалел о том, что не может облегчить ее страданий. Что ж, остается надеяться, что возможность помочь другим хоть немного ее утешит.

Наутро он позвонил Прескоту Мейсону. Тот, в свою очередь, связался с юридическим отделом корпорации. Те позвонили в юридический отдел Гарварда. Из этого упорного торга каждая сторона вышла с убеждением, что добилась для себя самых выгодных условий.

Аня с Адамом в буквальном смысле занялись бизнесом.

40 Адам

Обратившись в охотников, неустанно рыщущих по окутанным мраком джунглям человеческой иммунной системы, супруги Куперсмит медленно, но верно шли по следу своей добычи. Где-то среди безвредных и великодушных клеток, кружащих по человеческому организму, затаился коварный хищник, имеющий единственный злой умысел — уничтожить эмбрион, мирно зреющий в материнском чреве.

Приближался финальный акт этой драмы, и в лучших традициях Агаты Кристи убийцу надо было изобличить. Пока что он оставлял за собой некоторые улики, однако по большей части — косвенные и явно недостаточные для проведения четкого опознания.

Вот когда пригодилось мастерство химика Карло Пизани. Совместными усилиями, тест за тестом, порой изменяя исходные параметры на какие-то сотые доли процента, они искали следы невидимки. Намеки на его присутствие. Что-нибудь, что позволило бы распознать в нем объект их поиска.

Таинственное вещество было наконец найдено и подвергнуто серии испытаний в разных средах, которая не оставила никаких сомнений: выделенное вещество, гамма-интерферон, действительно оказался носителем двойственной природы — невероятно активным борцом против многих заболеваний и одновременно источником смертельной опасности для вынашивания плода.

Оставалась одна задача — уничтожить потенциального врага, но так, чтобы сохранить его жертву.

Так совпало, что открытие было сделано точно в день годовщины их свадьбы. Оба находились в лаборатории, занятые проверкой выдвинутой Аней гипотезы, что причина патологии может заключаться в ничтожном изменении структуры некоторых гамма-молекул.

Саймон Хилман на кристаллографе получил трехмерное изображение нормальной молекулы, которое затем наложили на картинку молекулы зародышевой ткани.

Аня устало нажала кнопку «ввод» и рассеянно взглянула на монитор, ожидая в который раз убедиться, что они опять чуть-чуть промахнулись.

Однако то, что она увидела, заставило ее мгновенно встрепенуться, сфокусировать взгляд на дисплее — и вскрикнуть.

Адам оторвался от своей, миллионной по счету, коробки с китайской едой и подбежал, думая, что Аня поранилась.

— Адам, смотри. Смотри!

Он уставился на экран, разинув рот.

— Господи! — прошептал он. — Ты была права. Никогда не думал, что доживу до этой минуты. Молекулы рецептора разные! Разница едва заметная, но она есть. Достаточная, чтобы вызвать эту самую патологию.

Аня молча кивнула.

У Адама помутилось в голове.

— Слушай, я не знаю, что нам теперь делать.

Аня просияла.

— Теперь будем ждать реакции научных кругов. Телеграммы из Стокгольма.

Завершающий этап отчасти принес разочарование. Теперь предстоял новый путь проб и ошибок в поисках рецептора, который единственный мог защитить величайший дар природы — ребенка.

На этом этане Куперсмиты задействовали все отделы лаборатории, распорядившись отложить на время в сторону все другие проекты, дабы совместными усилиями как можно быстрее прийти к финишной черте.

К концу осени препарат был создан — и получил название «МР-Альфа», в память о человеке, много лет назад подвигнувшем Адама на исследования в этом направлении.

«Кларк-Альбертсон», со своей стороны, поставила лекарство в ряд первоочередных разработок в плане производства и, что немаловажно, получения разрешения от ФДА — Федеральной администрации по контролю за лекарственными препаратами. Что касается Куперсмитов, то они то впадали в экстаз, то опускали руки.

— А долго ждать этого разрешения? — спрашивала Аня.

— Зависит от многих обстоятельств, — отвечал Адам, вспоминая, как когда-то приложил руку к лечению несанкционированным препаратом одного высокопоставленного лица — теперешнего своего заклятого врага, чья угроза продолжала висеть над ним дамокловым мечом.

— Иногда разрешение ФДА дается за два месяца, иногда — и за два года, — пояснил Прескот Мейсон.

— Если они будут тянуть, — заявил Адам, — я церемониться не стану и последую примеру Джона Рока.

— А кто этот Рок? — спросила Аня.

— Живая легенда, причем все, что о нем рассказывают, — правда. Он возглавлял группу, разработавшую первый оральный контрацептив, и, как и полагается, подал заявку на одобрение ФДА. Спустя какое-то время ему надоело ждать, пока сработает бюрократическая машина, и он заявился в штаб-квартиру Администрации собственной персоной, а дежурной барышне так и объявил, что приехал добиться разрешения для своего препарата. Она струхнула, кинулась звонить начальству, после чего успокоила Рока, что он получит известия из ФДА уже в ближайшее время. Доктор понял это буквально и уселся в приемной ждать. Удобно устроился в кресле, достал бутерброд и сказал: «В таком случае я тут подожду». Думаю, в истории ФДА это была первая сидячая демонстрация.

— И что самое поразительное, — подключился к рассказу Мейсон, — старик своего добился. Каким-то образом его присутствие подстегнуло чиновников, и они в тот же день выдали разрешение на его препарат.

— С удовольствием съезжу в Вашингтон, — заявила Аня.

— Не беспокойтесь, — заверил Мейсон. — Дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки. А кроме того, у нас есть два оплачиваемых толкача, которые лоббируют наши интересы несколько более тонкими средствами, нежели Джон Рок. В любом случае это не такой сложный вопрос…

— А главное то, — перебил Адам, — что тебе, Аня, пора засесть за подготовку к экзамену на врача. Всегда мечтал иметь жену-доктора.

Благословение Вашингтона пришло только через шесть месяцев. К тому времени квалификационный экзамен был с успехом сдан.

И когда пришла долгожданная новость от одного из «своих людей» в ФДА, бокалы поднимались уже «за доктора Куперсмита и доктора Куперсмит».

Первый авансовый платеж от «Кларк-Альбертсон» еще не поступил, а они уже договорились истратить его на покупку дома.

Выбрали один из самых величавых особняков на Брэтл-стрит, в двух шагах от дома, некогда принадлежащего поэту Лонгфелло. «Кларк-Альбертсон» перевела первый взнос и внесла ипотечную гарантию.

К несчастью, коммуникации и электропроводка в доме оказались не менее почтенного возраста, и пришлось приглашать архитектора для реконструкции всех систем — по шутливому выражению Адама, «для трансплантации сетей».

Верная своему неистребимому оптимизму, Аня настояла на том, чтобы отдельная комната была выделена для Хедер. Заставила Адама пригласить дочь, чтобы та сама выбрала, в какой цвет красить стены.

Много времени обе барышни проводили и на кухне. Первоначальным предлогом было желание Ани научить девочку готовить по-русски. Однако кулинария всего лишь давала им чем занять руки, в то время как разговоры велись на самые интимные темы. Жизнь, любовь, брак — все это было предметом их бесед. Конечно, они делились и отношением к Адаму и Тони.

— Знаешь, я вовсе не хочу брать на себя роль твоей мамы, — с нежностью произнесла Аня, — ты только должна знать, что здесь тоже твой дом. И тебе вовсе не обязательно ограничивать свои визиты отведенным для этого временем. — Она помолчала. — Мы тут с Адамом тебе кое-что приготовили… — Она достала из кармана новенький ключ. — Можешь приходить когда захочешь, и даже без звонка.

Хедер была глубоко тронута.

— Как бы мне хотелось тебя обнять! — застенчиво призналась она.

— А мне — тебя, — кивнула Аня, раскрывая объятия.

Вскоре после приобретения дома Адам объявил, что им с Аней надо взять академический отпуск. Жена опешила.

— Адам, а что мы будем делать? У тебя же вся жизнь — в лаборатории.

— В том-то и проблема, — подхватил Адам. — Мне кажется, пора нам позволить себе настоящий отпуск, который мы так давно друг другу обещали.

— И куда ты собрался ехать? — Ане уже передалось радостное возбуждение мужа.

— Лучше всего было бы отправиться на какую-нибудь далекую звезду. Но поскольку на астронавтов мы не тянем, может, удовольствуемся кругосветным путешествием?

— Вот здорово! — обрадовалась Аня. — Куда направимся, на восток или на запад?

— Думаю, на запад, — ответил Адам. — Можем заехать в Калифорнию, повидаться кое с кем из коллег. Потом — на Гавайи. А после этого двинемся куда глаза глядят. Наугад. Меня давно приглашают прочесть несколько лекций в Австралии, так что, может, еще и дорогу оплатят. Но в любом случае мы навестим твоих родителей.

Аня была в восторге. Они обнялись.

— Нет, ты скажи, — настаивал Адам, — разве мы не самая счастливая пара на земле?

— Наверное, — прошептала Аня. — Вот объедем весь мир, тогда точно узнаем.

Хедер восприняла новость с одобрением и всячески поощряла их планы.

— Разве вы не заслужили того, чтобы немного пожить для себя? Даже старики устраивают себе медовый месяц, а вы чем хуже?

Адам с Аней посмеялись над ее нескладной шуткой, после чего он с серьезным видом спросил:

— Но если мы уедем, что станет с нашими традиционными уикендами?

— Мне почему-то кажется, что, когда вы вернетесь, мама тебе охотно компенсирует пропущенные свидания.

А если она и в твое отсутствие будет гонять в Вашингтон, я тогда побуду с тетей Лиз.

— Насколько мне известно, — заметила Аня, — Тони ее недолюбливает.

— Вообще-то да, — призналась Хедер. — Но когда ей приспичит меня пристроить, думаю, она не станет привередничать.

41 Сэнди

Штат лаборатории Грега Моргенштерна разросся до тридцати человек и был разбит на группы по отдельным направлениям. Однако самые большие свои надежды он возлагал на Сэнди, который проявлял невиданные способности к разгадыванию тайн живой клетки.

По мере того как они все ближе подходили к обнаружению неуловимого протеина, в котором таился ключ к проблеме, оба все больше делались похожи на одержимых. Грег забывал о том, что многие часы, проведенные Сэнди в лаборатории, по сути дела, должны были по праву принадлежать его семье. Ни учитель, ни его ученик никак не могли бы претендовать на звание лучшего семьянина.

Однако то, чего Сэнди Рейвен лишал себя и своих близких в личной жизни, с лихвой компенсировалось его профессиональными успехами.

Как-то ночью, засидевшись в лаборатории в гордом одиночестве, он вдруг нашел Золотое руно — молекулярную структуру того противоракового вируса, поискам которого он сам, Грег Моргенштерн и все биологи и кристаллографы их лаборатории посвятили долгие годы труда. И вот теперь он ясно видел его на мониторе своего компьютера.

Сэнди охватила настоящая эйфория. Экстаз пополам с усталостью. Однако, прежде чем возвестить свою новость миру, ему захотелось хоть ненадолго побыть единственным человеком на земле, которому открылась божественная тайна. В этом ему виделась какая-то избранность, и Сэнди решил насладиться ею сполна.

Он прошел в безлюдный холл, открыл холодильник, достал бутылочку перье и налил себе стакан.

В возбуждении, усиленном отсутствием свидетелей, он громко провозгласил:

— За Сэнди Рейвена, первого выпускника Бронкской спецшколы, удостоенного Нобелевской премии!

— Аминь, — донеслось из угла.

Сэнди опешил. Он обернулся и увидел свекра.

— Бог мой, Грег, вы почему не спите?

— Не смог, — ответил учитель. — Меня не оставляет ощущение, что мы почти у цели. Вот, поднялся и приехал сюда среди ночи. Тянет, как магнитом.

— Мы это сделали! — воскликнул Сэнди. — Ответ у меня на мониторе.

Моргенштерн замер на мгновение, затем с трудом произнес, едва переведя дух:

— Покажи!..

Они бросились к столу Сэнди. На дисплее компьютера по-прежнему красовалось замысловатое изображение, исполненное победоносного смысла. Рядом на столе лежал журнал регистрации, он был открыт на странице, где были зафиксированы последние измерения, завершившиеся неожиданным и таким долгожданным триумфом.

Старик не мог издать ни звука. Взгляд его судорожно метался между страницей в журнале и экраном монитора.

Они обнялись.

— Не могу поверить! — пробурчал Грег. Потом строго посмотрел на зятя и скомандовал: — Иди домой и разбуди Джуди. А я пробегу глазами записи последних дней и позвоню Рут. — Он прослезился. — Сэнди, ты себе представить не можешь, как я ждал этой минуты!

— Могу, Грег. Могу. Это все равно что подняться на Эверест.

Весь день прошел как в тумане. Сэнди разбудил Джуди, следом проснулась Оливия — ей уже было три года, — и больше вся семья не ложилась. Сэнди был слишком возбужден, чтобы спать. Джуди от восторга пустилась в излияния и поведала ему все, что чувствует по поводу их открытия.

— Как я рада за папу! Всю жизнь мне только и говорили, что умнее его нет, но излишнее благородство не дает ему добиться того признания, какого он заслуживает. А теперь, кто бы что ни говорил, он станет знаменитостью.

— Эй, — обиделся Сэнди, — а я? Я ведь тут тоже не последняя скрипка.

— Ты? Ты мой самый большой подарок! — Джуди бросилась мужу на шею. — И теперь ты снова будешь наш! Это все равно как окончание долгой, тяжелой войны. Армия — и даже генералы вроде вас с папой — возвращается домой, к семьям.

— Ты права, — согласился Сэнди. — В последнее время я вел себя, прямо скажем, преступно по отношению к вам с малышкой. Вот все закончим и уедем куда-нибудь отдохнуть.

Торжество началось в пять часов с салюта шампанским, прямо в лаборатории. Пришел профессор Балтимор, пришел Ар Гобинд Хорана. И давно отошедший от дел Сальвадор Луриа.

Грегу пришлось говорить речь. Со свойственной ему скромностью он принизил свою роль в эксперименте.

— Это результат работы команды, — начал он, — и эта победа — победа команды. Если мы действительно нашли средство от одной из самых страшных болезней человечества, то вы должны ликовать не меньше меня.

Потом две пары — Моргенштерны и Рейвены — уехали на такси, чтобы продолжить празднование в «Риц-Карлтоне», в семейном кругу.

Аристократичные посетители, не в силах понять причину столь бурной радости и громкого смеха, пришли к очевидному выводу: плебеи понаехали из деревни.

— А теперь, мои дорогие пьянчуги, — заплетающимся голосом объявил Грег, — я намерен открыть вам — и только вам! — один секрет. — Он театрально поднес палец к губам: — Тшшш!

Все подались вперед, а профессор с таинственным видом прошептал:

— Угадайте, когда новость будет опубликована?

— А, это проще простого! — заявил Сэнди. Ему речь тоже давалась с некоторым трудом. — Чтобы оформить все на бумаге, потребуется два часа…

— Два часа? — изумилась Джуди. — Так мало?

— Конечно, — улыбнулся Сэнди. — Теперь все делает компьютер, мы ему практически не нужны. Трудно было ставить эксперименты, а сформулировать результат — ерунда. Как только родим черновой вариант, свяжемся с редакциями главных журналов и посмотрим, кто предложит лучшие условия. Бьюсь об заклад, кто-нибудь да вызовется напечатать нас уже недели через три.

— Превосходная гипотеза, доктор Рейвен, — пьяным голосом похвалил Моргенштерн. — Так могло бы произойти при нормальном развитии ситуации. Но у меня для тебя есть сюрприз… — Он выдержал театральную паузу и объявил: — Статья уже в наборе.

Окружающие, естественно, не восприняли новость всерьез. Но что-то в интонации Грега насторожило его зятя.

— Как это понимать? — уточнил он.

— Дело вот в чем, — царственно изрек Грег. — Никто из вас, надеюсь, не станет спорить, что «Нейче» — самый престижный журнал в нашей науке. — Речь шла об издании, название которого переводится как «Природа». — Именно с его страниц Уотсон и Крик возвестили миру об открытии генетического кода. А издается он, как вы знаете, в Лондоне с периодичностью раз в неделю.

Что еще более важно, нынешний главный редактор Маркус Уильямс — мой бывший коллега. Сегодня утром, когда я ему позвонил, он как раз был в кабинете и смотрел свежие гранки. Но он так за меня порадовался — за всех нас, — что придержал весь номер, пока я не накорябал несколько страничек и не сбросил ему по факсу. Он не просто решил обойтись без обычного в таких случаях отзыва, а поставил статью в ближайший же номер! К среде о нашем открытии будут знать все научные лаборатории Америки.

— Неточность! — перебил Сэнди. — Не Америки, а всего мира!

В последующие дни Сэнди не ходил, а летал.

А в среду вернулся с небес на землю. С глухим стуком.

В тот день Сэнди явился в лабораторию пораньше, хотя в последние дни, после Великого Прорыва, позволял себе иногда подзадержаться. Тем не менее его нисколько не удивило присутствие там уже многих его коллег, которые сгрудились вокруг свежего номера «Нейче». В такой толпе добраться до журнала было немыслимо.

И тут Руди Рейнхард, приехавший из Мюнхена штатный биохимик лаборатории, заметил Рейвена и покричал:

— Эй, Сэнди, можешь поверить в такое?

— Это ты о чем?

Лицо немца мгновенно приняло озабоченное выражение.

— Хочешь сказать, у тебя нет своего экземпляра?

— Нет, конечно, — ответил Сэнди. — Я как раз хотел добраться до почтового ящика и посмотреть, что новенького в мире науки.

— Тогда приготовься к шоку, — сочувственно посоветовал Руди и протянул ему журнал. — Наш скромняга-профессор на поверку оказался крайним себялюбцем.

Сэнди разом похолодел, волосы на затылке у него встали дыбом. Он схватил журнал — тот уже был открыт на странице с заголовком: «Антитела к некоторым разновидностям рака печени».

Автором числился Грегори Моргенштерн, профессор отделения микробиологии Массачусетского технологического института.

Единственным автором.

Все другие участники исследования были поименованы в сноске после банальной фразы: «Самую глубокую признательность выражаю…»

В первый момент Сэнди решил, что это ему снится. Это было все равно что открыть для себя оборотня, скрывавшегося под личиной бессребреника Альберта Швейцера.

Моргенштерн — борец за справедливость, альтруист и скромник, — совершил нечто беспрецедентное. Выдал за свой успех то, что нельзя было даже назвать результатом командной работы, а по сути дела являлось плодом умственных и физических усилий Сэнди Рейвена.

У Сэнди вдруг помутилось в голове и подкатила тошнота. Он едва успел добежать до туалета.

Спустя четверть часа, придя в себя, белый как мел, Сэнди возник перед секретаршей Моргенштерна.

— Где он? — запинаясь, спросил он.

— Понятия не имею, — ответила женщина, безуспешно силясь придать голосу беспечную интонацию.

— Мари-Луиза, ты не умеешь врать. — Сэнди стукнул кулаком по столу. — Немедленно отвечай: где он?

Испуганная секретарша пролепетала:

— Они с Рут на несколько дней летят во Флориду. Так, во всяком случае, он мне сказал.

Сэнди быстро приближался к точке кипения.

— Когда? Каким рейсом? — грозно вопрошал он. — Ты же сама билеты бронировала, так? Он всегда это тебе поручает.

Мари-Луиза опустила глаза — то ли для того, чтобы не встречаться с Сэнди взглядом, то ли чтобы уточнить время.

— «Дельта», в двенадцать. Они, наверное, уже в пути. — Она так и не подняла глаз.

Сэнди бросил взгляд на часы, кинулся к двери, вприпрыжку спустился по лестнице и добежал до машины.

В начале двенадцатого в тоннеле Каллахан машин было немного. Он гнал как сумасшедший.

Доехав до аэропорта «Дельта», Сэнди бросил машину где попало и бегом ворвался в здание терминала.

Грег Моргенштерн с женой высадились из такси и направились к стойке регистрации пассажиров первого класса. В этот момент профессор заметил, что к ним кто-то бежит.

Он попытался побыстрее протолкнуть Рут к выходу на посадку, но в этот миг чья-то рука взялась за его плечо и резко развернула кругом.

— Ах ты, мерзкий вор! — прокричал Сэнди.

— Какого черта ты тут делаешь? — попятился Моргенштерн.

Никогда прежде Сэнди не терял самообладания. Но сейчас он был так зол, что принялся трясти старика за плечи и кричать:

— Ты меня обокрал! Ты украл мою работу!

К ним уже бежали сотрудники авиакомпании и полицейский, а Сэнди, не выпуская тестя, все твердил:

— Почему, Грегори? Почему ты так со мной поступил?

— Пожалуйста, постарайся меня понять, — взмолился старик. — Это было минутное помешательство. Всю жизнь я играю вторую скрипку. И что бы ты ни думал, Сэнди, а этот проект действительно был делом моей жизни. Я помешался, я ничего не видел, кроме того, что у меня есть шанс добиться почета, уважения — вместо всех этих снисходительных комплиментов, которые я только и слышал на протяжении тридцати лет. Ты, Сэнди, еще молод, твой звездный час еще впереди…

Снисходительный тон, каким был произнесен этот довод — по-видимому, предназначавшийся для утешения, — стал для Сэнди последней каплей.

— Мой час? Он уже настал! — объявил он. — Неплохо бы воздать и мне по заслугам.

— Может, замолчишь? — Теперь разозлился Грег.

И тут Сэнди удивил самого себя. Он размахнулся и ударил Моргенштерна по лицу. К счастью, удар оказался смягчен громилой-полицейским, вовремя перехватившим ему руку. Их моментально обступила группа людей в форме.

— Так… Что у нас тут за проблема? — поинтересовался полисмен с выраженным ирландским акцентом.

Сэнди с Грегом молча воззрились друг на друга. Наконец им на помощь пришла Рут.

— Банальная семейная ссора, офицер, — пояснила она напряженным голосом. — Мы с мужем улетаем во Флориду. А этот джентльмен — наш зять и… — Она смолкла.

Рут схватила мужа за рукав и увела на посадку.

Сэнди не мог сдвинуться с места. Потом до него дошло, что он так и стоит в гуще людей в форме. Он набрал побольше воздуха, обвел всех взглядом и тоном побежденного сказал:

— Дама права, это всего лишь семейная ссора.

Он и сам не ожидал, что худшее еще впереди.

Завершающий удар нанесла Джуди.

Самым болезненным открытием для Сэнди в сложившейся ситуации оказалось то, что Джуди была не только и не столько его женой, сколько дочерью Моргенштерна.

Она набросилась на него, как фурия.

— Ты ударил моего отца! — истерично повторяла она. — Как ты посмел его тронуть?

У Сэнди не было объяснений. Больше того, в глубине души ему было даже стыдно за содеянное. Однако больше всего его душа кровоточила от подлости, совершенной по отношению к нему Грегом.

— Он присвоил себе то, что по праву мое! — твердил он.

— Ах ты, самонадеянный мерзавец! — взвизгнула Джуди. — Что бы ты там ни сделал — это ничто по сравнению с тридцатью годами работы моего отца.

— Господи, какое значение имеет время? Тут главное — мозги. Лучшие идеи были мои — те самые, которые вывели нас на результат. И при всем том мне бы никогда не пришло в голову оставить его вне игры! Он ничуть не лучше мерзавца, вырывающего у старушки сумочку. Такой же мерзкий вор.

— Прекрати! Прекрати сейчас же! — крикнула Джуди. — Чтобы я больше такого не слышала!

От негодования и неверия в происходящее Сэнди все больше распалялся.

— Ушам своим не верю! Ты оправдываешь его низкий поступок? Кражу моих идей!

— Ради бога, Сэнди, — крикнула в ответ Джуди. — Он это заслужил! Неужели он недостоин признания?

— А я? Я — недостоин? Джуди, никто не принуждал его ставить только одну фамилию в заголовок. Авторов всегда бывает несколько. То, что он сделал, называется присвоение открытия, которое принадлежит ему только отчасти. Даже суд уважает интеллектуальную собственность, а твой папочка меня обокрал.

Они немного помолчали, внутренне продолжая кипеть. Каждый ждал, что другой нанесет следующий удар.

До Сэнди медленно доходила суть происходящего. Ужасная суть.

Он вдруг перестал узнавать женщину, на которой был женат.

— Вот что я еще тебе скажу, — тихо промолвил он. — Так дальше продолжаться не может. Ты не можешь усидеть сразу на двух стульях. Ты — или моя жена, или его дочь.

— Хорошо, я согласна, — ответила она.

— И как это прикажешь понимать? — возмутился Сэнди.

— Неужели не ясно? — тихо, но твердо ответила Джуди. Тихим, но суровым тоном. — После того, что ты сегодня сделал, я больше не хочу быть твоей женой, Сэнди.

42 Изабель

Однажды утром Изабель да Коста вдруг оказалась лицом к лицу с суровой действительностью.

На протяжении первых шестнадцати лет жизни отец успешно ограждал ее от забот и неприятностей внешнего мира и весьма этим гордился.

Насколько он мог судить, благодаря его усилиям дочери никогда не доводилось испытывать боль, унижение или любое проявление враждебности, хотя самым действенным талисманом, скорее всего, оставалось ее превосходство над сверстниками в интеллектуальном развитии, создававшее вокруг Изабель своего рода защитный ореол. Однако от ударов по интеллекту это ее мало спасало.

Как и предполагал отец, появление в печати статьи Изабель по «пятой силе» вызвало настоящую бурю. Никакая ее аргументация не отменяла того факта, что многие ученые посвятили жизнь доказательству обратного. Теперь все это оказалось опровергнуто.

Прахт хранил почтительное молчание, но его коллеги в университетах всего мира не считали, что их тоже «положение обязывает». Если эта барышня достаточно повзрослела, чтобы вести атаки на маститых ученых, стало быть, ее и саму вполне можно атаковать.

Статей, появившихся в «Международном физическом журнале» и прочих авторитетных изданиях, хватило Изабель для того, чтобы возненавидеть печатное слово. Мало того, что ее оппоненты прилагали все усилия к опровержению ее построений, так подчас еще и делали это в недопустимой манере.

Некоторые публикации были откровенно исполнены желчи. В одной статье автор позволил себе надменную насмешку: «Чего ожидать от столь юного ума? У нее еще не было возможности как следует изучить физику».

Конечно, редакторы охотно выделили бы Изабель место для ответного слова. Но кто-то должен был ей в этом помочь.

Реймонд в этом деле оказался практически бесполезен. На самом деле он, сам того не желая, только усугублял душевные страдания дочери, делясь с ней своей тревогой. А от Карла Прахта, с таким великодушием позволившего ей вырыть ему могилу, едва ли можно было ожидать, что он станет еще и помогать сыпать землю на крышку собственного гроба. К тому же его семейство было сейчас занято переездом на другую сторону Американского континента.

Изабель оказалась совершенно одна, если не считать моральной поддержки, которую Джерри, будучи на соревнованиях, мог оказывать ей только по телефону.

Газеты начали раскручивать скандал с того, что завели старую песню о вундеркинде в стенах Беркли, чуточку освежив свои прежние материалы на эту тему. Но на сей раз далеко не все журналисты ласково похлопывали девочку по плечу и гладили по головке. У ее оппонентов были свои ходы в прессу. Пресса тоже потирала руки и охотно предоставляла место ученым для публичного выяснения отношений.

Изабель была настолько занята отстаиванием своей правоты в печати, что решила не идти на церемонию вручения магистерского диплома — а заодно избежать и очередной выход под камеры.

На самом деле разыгрававшаяся буря развеяла былой ореол непогрешимости вокруг Изабель. Теперь ее имя ассоциировалось с чем-то спорным. Для научных кругов она превратилась в enfant terrible, причем до такой степени, что многие профессора физфака откровенно давали понять, что ни при каких обстоятельствах не захотят стать руководителями ее докторской диссертации.

Было бы неверно думать, что вся реакция сводилась к негативу. Нашлось немало ученых, поздравивших Изабель с успехом, а в журналах то и дело появлялись восторженные отзывы маститых физиков, готовых признать ее аргументацию убедительной.

Накануне отъезда из Бостона Карл Прахт пригласил ученицу пообедать вместе в факультетском клубе. При виде сопровождающего ее отца он не мог скрыть ни крайнего удивления, ни крайнего неудовольствия.

— При всем моем уважении, мистер да Коста, — объявил профессор с подчеркнутой любезностью, — я пригласил на обед свою ученицу без сопровождающих.

Его вдруг осенило, что Реймонд желает убедиться, что Прахт не станет открывать девушке и малой части того нелицеприятного разговора, что состоялся между ними какое-то время назад. Осознав, что ему не отделаться от назойливого папаши, профессор сдался и пригласил своего недруга составить компанию.

Разговор шел в дружелюбных топах, хотя темы «пятой силы» никто из деликатности не поднимал. Когда дело дошло до кофе, Прахт наконец раскрыл цель встречи.

— Изабель, я нюхом чую, что отныне ты будешь пользоваться куда меньшей благосклонностью в Беркли. Я как раз занимаюсь набором новой команды и думаю, тебе следовало бы подумать о Бостоне. Я мог бы устроить тебе грант. Обещаю, там для тебя найдется и достойный научный руководитель, а если нет — я готов взять этот труд на себя. Со мной худо-бедно до недавнего времени в науке тоже считались.

Реймонд сидел с задумчивым видом. На лице дочери он прочел протест, и ее слова: «Мы подумаем, доктор Прахт», — означали для него решительный отказ.

Интуиция его не обманула. Они вышли на яркое летнее солнце. Изабель хранила молчание. Что-то подсказало Реймонду, что именно Джерри Прахт привязывает дочь к Беркли, хотя сам он не так часто здесь появляется.

— Мне думается, Изабель, Прахт во многом прав, — сказал отец. А про себя подумал: «Массачусетский — настоящий Олимп науки. К тому же выходит, мне удалось переиграть этого типа. Можем теперь не сплавлять его сынка в Кембридж, а сами отсюда уехать».

Вслух он заметил:

— Я бы так решил: если Прахт предложит приличную стипендию, надо будет соглашаться и переезжать.

28 июня

Новая тетрадь. И в совершенно новой среде: я только что создала файл в моем персональном компьютере. Отныне летопись моей личной жизни будет легче держать в тайне от посторонних, поскольку я закодировала доступ и войти в этот файл сможет только тот, кто наберет пароль. Пароль не слишком, впрочем, оригинальный, — я выбрала слово «Сезам».

Мне не терпелось поговорить с Джерри о предложении Карла, тем более что отец невероятно на меня давил. Поначалу Джерри меня разочаровал, посоветовав «поступать так, как будет лучше для меня». Наверное, в душе мне хотелось, чтобы он впал в отчаяние и умолял меня остаться.

Но это его типичное великодушие. Всегда можно быть уверенной, что он желает мне только добра и ни за что не станет предъявлять каких-то эгоистичных требований. Хотя в глубине души мне иногда даже этого хочется.

— Взгляни на вещи с другой стороны, Айза, — рассуждал он. — Отныне Беркли для меня — не более чем почтовый адрес. Так что в наших не вполне удовлетворительных отношениях появится только одно новшество — суммы телефонных счетов. Я прав? И откровенно говоря, в твоем переезде на Восток мне видится много преимуществ. Во-первых — уверен, ты об этом даже не подумала, — в Массачусетском технологическом настоящее собрание юных дарований — лучше даже назвать это «игровой комнатой». Ты, понятное дело, уже с дипломом, но среди студентов выпускного курса там будет много ребят твоего возраста, так что и жизнь, помимо науки, может у тебя кардинально перемениться.

Мне хотелось ему крикнуть: «Джерри, мне это неважно! Для меня важен только ты!»

После разговора я еще раз перебрала в уме все, что он мне сказал, и решила, что если он и вправду будет так много разъезжать, то почему бы не делать докторскую в заведении, которое отец называет «вершиной научной мысли»?

43 Изабель

11 сентября

Джерри, как всегда, прав. Переезд в Бостон оказался совсем неплохой идеей, даже лучше, чем мы с отцом предполагали. Во-первых, поскольку теперь я уже взрослая (метр семьдесят в ботинках), никто в студгородке не шушукается у меня за спиной и не тычет в меня пальцем. Многие первокурсники — мои ровесники, а один или двое — даже моложе.

Тут есть один математический гений пятнадцати лет из Бронкской спецшколы — и у него, вот счастливчик, полно сверстников для общения. А самое удивительное — это то, что он живет в общаге с другими студентами.

Кроме того, я здесь инкогнито. Это все благодаря Карлу, он договорился с пресс-службой института, чтобы не поднимали шумиху по поводу моего перевода.

В звездном сообществе Кембриджа, штат Массачусетс, не много найдется студентов, готовых платить по тридцать долларов за час занятий с отцом Изабель да Коста. Но, к счастью, устраивая мой перевод, Карл среди прочих выдвинул условие, что дважды в неделю я буду вести лабораторные занятия по физике с ребятами из подшефной школы. Это никак не помешает моей работе над диссертацией, Вот сама диссертация действительно потребует напряжения сил. Магистерский диплом и то был не из легких. А теперь надо предложить что-то еще более интересное — надеюсь, это будет менее спорный материал, если, конечно, в науке одно не обязательно предполагает другое. Невероятно, но в журналах до сих пор появляются нападки на меня за ту статью.

Папа говорит, что теперь, я знаю, что чувствовал Галилей, Это, конечно, шутка, но лишь отчасти.

В каком-то смысле Изабель да Коста жила двойной жизнью. С одной стороны, ее разоблачение теории «пятой силы» принесло ей мировое признание. Научный мир разделился на «за» и «против», и ее считали кто — выдающимся физиком, кто — слишком юным дарованием.

Однако для обитателей городка Массачусетского технологического института она была всего лишь одной из когорты выпускников, в поте лица трудившихся над докторской.

Как самую высокую похвалу Изабель восприняла появившуюся вскоре после ее публикации статью Карла Прахта в «Физическом обозрении», где он сообщал, что произведенные им повторные эксперименты подтвердили правоту выводов Изабель.

Время от времени кто-то из студентов приглашал ее поужинать в компании или сходить в кино, но Изабель была вынуждена ограничить свою личную жизнь факультетской комнатой отдыха, где стояло подобие кофеварки. Ее жизнь по-прежнему делилась между контролем за экспериментом — и контролем со стороны отца.

В Бостоне она познакомилась с целой плеядой молодых умов. Если они и не превосходили могучие интеллекты Беркли, то вносили мощную свежую струю, тем более что здесь числилось в штате не менее пятидесяти профессоров физики.

Весь факультет рвался в ее научные руководители. Все понимали, что, стоит Изабель начать разрабатывать какую-то тему, она обязательно откопает золотую жилу.

Как всегда, ей легко давались спецсеминары, отчего преподаватели вынуждены были все время быть начеку. Но им, судя по всему, это доставляло не меньшее удовольствие, чем ей. По правде говоря, Изабель еще никогда не была так счастлива.

Во всяком случае — в интеллектуальном смысле.

Уже в должности ассистента преподавателя она получила свой стол за перегородкой, благодаря которой он торжественно именовался «кабинетом». Какие-то основания для этого имелись, поскольку у нее теперь был свой телефон и компьютер, подключенный к институтской сети.

Полную противоположность устоявшемуся распорядку жизни Изабель являл суматошный график Джерри, бросавший его между городами, часовыми поясами и мотелями. Но он ни разу не пропустил звонка ей по телефону, причем всегда звонил в такое время, когда она могла свободно говорить.

Хотя они не виделись с середины лета, близость между ними все крепла.

Джерри рановато для своего возраста подписался на турнир для взрослых. Он регулярно проигрывал и постепенно стал воспринимать как достижение те этапы кубка, когда его не вышибали в первом же матче.

Хотя ему никак не удавалось улучшить свой рейтинг, поклонников у Джерри прибавлялось, особенно в лаборатории отца. То, что сын начальника делает карьеру в теннисе, давало его сотрудникам основание считать себя приобщенными к спорту. Сам того не ведая, Джерри все больше делался героем в глазах десятков физиков, ведущих малоподвижный образ жизни.

Кроме того, на него обращали внимание, даже если он появлялся на экране в мало почетной роли мальчика для битья у асов типа Андре Агасси. Недаром же говорят, что женскую половину аудитории больше интересуют внешние данные игроков, чем их спортивные достижения. А в этом отношении Джерри Прахт мог дать сто очков вперед самому Агасси.

Можно себе представить, что испытывала Изабель, когда сидела в холле перед телевизором и выслушивала со всех сторон вздохи и охи по поводу симпатичного блондинчика.

Ее одновременно охватывала радость, гордость, одиночество — и смущение. Как-то раз, когда в квалификационном матче Майкл Чанг за какие-то сорок пять минут отправил Джерри в раздевалку, одна студентка выпускного курса вслух вздохнула:

— Представьте себе: теперь этот красавчик будет шататься по Хьюстону без дела. Что, если позвонить и набиться ему в компанию?

— Точнее — предложить свои услуги? — заметил какой-то остряк.

— Почему бы и нет? — как ни в чем не бывало ответила девица. — Он играет в открытую, я — тоже.

— Ты, главное, не очень-то возбуждайся, красавица. У такого парня наверняка имеется с полдюжины девиц на выбор. Поджидают его под дверью раздевалки, чтобы утешить.

Это на первый взгляд невинное предположение страшно расстроило Изабель, она с трудом добежала до своего «кабинета», чтобы там дать волю слезам. К ее великой радости, добродетель оказалась вознаграждена. Не прошло и десяти минут, как раздался звонок.

— Айза, как я рад, что застал тебя, — обрадовался Джерри. Сердце у Изабель запело. — Ты себе не представляешь, в каком я настроении! Меня только что разделали под орех. Любой неумеха даже без ракетки выступил бы лучше.

Изабель интуитивно догадалась, что лучше не говорить Джерри, что она видела игру.

— Хочешь поговорить? — предложила она.

— Если честно, мне бы побыстрее забыть об этом позоре. Но я чувствую, что если хоть немного не поскулить, то так и будут мучить воспоминания.

Он пустился в самобичевание, причем рассуждения о собственной бездарной игре продолжались, наверное, не меньше, чем сам матч.

— Айза, ты не сердись, — наконец сказал он. — Я понимаю, тебе это очень скучно…

— Нет, нет, что ты, Джерри, все в порядке, — успокоила она.

— А знаешь, почему я так расстроился? Отчасти потому, что я знаю, что игру смотрел Пако. Вот сейчас положу трубку — и он понесет меня по кочкам. Если я и дальше буду так играть, чего доброго, еще и в клуб назад не возьмут.

— Ну вот что, Прахт, хватит ныть, — упрекнула Изабель. — Я ничего не понимаю в теннисе, зато я знаю, что неудачи бывают у каждого. Сегодня просто наступила твоя очередь.

— Послушай, Айза, почему так получается? — с нежностью произнес он. — Ты говоришь самые обычные вещи, но из твоих уст они меня утешают.

Она мысленно возликовала.

— Как бы то ни было, — продолжал Джерри, — я знаю, Пако собирается на недельку сорвать меня с турнира и немного поднатаскать. Позвоню, когда буду знать, где я и что я. И кстати, если тебе когда-нибудь станет так же худо, как мне сейчас, и захочется поплакаться мне в жилетку, хотя бы по телефону, — отец всегда знает, как меня найти.

Ему явно не хотелось заканчивать разговор, тем более что для звонка была еще одна причина. Он тихо сказал:

— Изабель, я по тебе в самом деле очень соскучился. Порой просто с ума схожу, кажется, вот сейчас брошу все эти ракетки и полечу к тебе.

Она попыталась шуткой скрыть волнение:

— И разумеется, вернуться к учебе.

— Ну уж нет! — рассмеялся он. — До такой степени помешательства я еще не дошел. Спокойной ночи, чудо-девочка.

По установившейся традиции, закончив работу, Изабель звонила отцу, они вместе шли домой — обычная городская мера предосторожности, полезная в любом возрасте.

— Много успела? — спросил Рей, шагая по безлюдной улице.

— Кое-что, — уклончиво пробормотала дочь, не желая признаваться, что весь вечер только и думала что о разговоре с Джерри.

— Кстати, я сегодня видел по телевизору твоего приятеля, — без всякой задней мысли заметил отец.

— Это кого? — небрежно уточнила Изабель.

— Юного Прахта, кого же еще? Его вышибли с корта в два счета. Должен сказать, теннисист из него неважнецкий.

«Это не страшно, папа, — подумала Изабель. — Зато человек — замечательный».

* * *

В отличие от дочери у Реймонда была масса свободного времени — от той минуты, когда он расставался с нею у дверей лаборатории, и до этой вечерней прогулки.

Он, конечно, тянул на себе весь дом — убирался, ходил по магазинам, готовил еду, а потом садился за тьму журналов, которые Изабель теперь получала по подписке, и отбирал для нее то, что казалось ему заслуживающим внимания.

Однако полной жизнью это вряд ли можно было назвать, и Рей сам это отлично понимал. Что еще хуже, ему делалось все яснее, что того же мнения придерживается и Изабель.

Как-то утром, в восемь, придя в лабораторию, Изабель обнаружила у себя на двери записку от Прахта, в которой тот просил ее зайти, как только будет свободная минута.

Озадаченная, девушка поспешила в кабинет профессора. В полном соответствии с положением его хозяина, из окна кабинета открывался великолепный панорамный вид на реку Чарльз и переливающиеся огнями небоскребы на другом берегу.

Профессор предложил ученице чашку настоящего кофе из кофеварки. Сделав глоток, Изабель спросила:

— Так зачем вы хотели меня видеть?

— Дело касается твоей диссертации, Изабель. Точнее — ее отсутствия. На протяжении тех лет, что я тебя знаю, ты всегда фонтанировала идеями, гипотезами, теориями — хватило бы, чтобы занять всех физиков Америки лет эдак на сто. Тебе не кажется странным, что ты никак не выберешь себе одну, главную тему?

Изабель молча пожала плечами.

— Хочешь, я тебе скажу причину?

Она кивнула.

— Все дело в отце, ведь так?

Он ждал ответа, но девушка молчала.

— Послушай меня, Изабель, рано или поздно ты закончишь свою диссертацию и предложения о работе посыплются на тебя как из рога изобилия. К тому моменту тебе ничего не останется, как признать, что отец доиграл свою роль до последнего поклона. И сыграл ее блестяще — чтобы дальше спокойно почивать на лаврах. Твоих лаврах. Куда ты тогда его денешь?

Изабель надолго задумалась. После затянувшейся паузы она робко возразила:

— Я ему нужна. Правда нужна.

— Это-то я тоже понимаю, — сочувственно согласился Прахт. — Беда в другом: он не будет нужен тебе.

— Карл, позвольте мне быть с вами откровенной насчет отца… — Она помялась, но потом все же выдавила: — Меня крайне пугает его будущее.

Как-то вечером На второй год ее работы в Массачусетском технологическом пришел факс. Сначала письмо было отправлено на физический факультет Беркли, упомянутый Изабель в ее злополучной статье.

Декан позвонил в Кембридж по ее домашнему номеру. Уже первые звуки голоса бывшего начальника и обрадовали, и удивили Изабель. А после теплого обмена приветствиями профессор сообщил нечто, что привело ее в окончательный восторг.

— Как здорово! Перешлите, пожалуйста, сюда на факультет. Я сейчас же побегу забрать. Спасибо, огромное спасибо!

Она повесила трубку и повернулась к отцу.

— Пап, ты не поверишь, но Итальянская академия наук присудила мне премию Энрико Ферми за этот год.

— Премию Ферми? — ахнул Реймонд. — Для физика это, считай, прямая дорога к Нобелевской. Когда награждение?

— По правде говоря, — призналась Изабель, все еще не веря своему счастью, — я была так ошарашена, что с трудом воспринимала, что он мне говорил. В факсе все будет. Ой, папа… — Она расплакалась и бросилась на шею к отцу.

В то же время в голове у Изабель вертелась мысль: «Скорее бы Джерри позвонил!»

— Изабель, — прошептал Реймонд, — как я тобой горжусь!

— Пап, одна бы я ничего не сделала, — ответила дочь.

Они обнялись. Оба отметили про себя еще кое-что, но вслух признаваться не стали: Изабель обогнала отца еще и в росте.

Премия Энрико Ферми была учреждена Национальной академией наук Италии в честь ученого, некогда служившего профессором теоретической физики в Римском университете. Это был тот редкий случай, когда физик одинаково силен и в теоретической, и в практической области.

Получив в 1938 году Нобелевскую, Ферми тут же эмигрировал в США, спасаясь от режима Муссолини, и возглавил группу чикагских исследователей, создавших первый в мире ядерный реактор. Именно их работа завершилась созданием атомной бомбы.

Как многие другие научные премии, даже менее престижные, премия Ферми означала, что ей вручат не просто красивую статуэтку или диплом, но и существенный денежный приз. Если говорить об Изабель, то новаторская работа в области физики высоких энергий принесла ей семьдесят пять тысяч долларов.

«Боинг-747» приземлился в римском аэропорту Леонардо да Винчи на рассвете. Дочь и отца да Коста встречали у трапа три солидных джентльмена в черных костюмах — президент академии Рафаэль Де Роза и два члена конкурсной комиссии.

Один из встречавших вручил сияющей черноглазой лауреатке — всего шестнадцати лет от роду — роскошный букет цветов, и в тот же миг защелкали сотни фотокамер.

Пока встречающие ученые мужи кланялись и расшаркивались перед синьоритой да Коста, папарацци всеми силами пытались обратить на себя внимание, не утруждаясь особыми любезностями.

— Изабелла, улыбнись! Сюда смотри! Повернись-ка! Поприветствуй всю Италию!

Заботы о багаже кто-то взял на себя, а девушку и ее отца тем временем провели через таможню и паспортный контроль. После этого их проводили на автостоянку, где дожидался черный лимузин.

Во время полета Реймонд, не привычный ни к чему другому, кроме пива «Миллер», поддался чарам итальянских стюардесс и основательно приложился к «Асти-Спуманте». Сейчас его пошатывало, но он героически не отставал от итальянских профессоров и своей знаменитой дочери.

До погруженного в сон города ехать было довольно далеко, и один из итальянцев на литературном английском зачитал программу мероприятий, старательно распланированных организаторами для Изабель. Там были пресс-конференции, приемы, снова пресс-конференции, телеинтервью и два торжественных ужина в ее честь — причем один накануне церемонии вручения. Церемония должна была стать апофеозом всех этих событий, а местом проведения был выбран актовый зал университета.

Там Изабель произнесет речь, после чего все переместятся в отель «Эксельсиор», где программу увенчает гала-банкет.

В полете, пока отец наслаждался преимуществами первого класса, Изабель пыталась набросать свою речь, которую будет транслировать в прямом эфире крупнейший итальянский телеканал «РАИ».

Комитет не скупился на демонстрацию своего восхищения достижениями юной исследовательницы. Роскошный номер в отеле «Эксельсиор», забронированный для отца и дочери да Коста, украшали не менее дюжины букетов, и все — разные.

Изабель интуитивно подошла к самому шикарному. Как она и подозревала, он оказался от Джерри. «Ни пуха ни пера. С любовью, Дж.», — гласила записка.

Изабель быстро спрятала карточку.

Захмелевший Рей удалился к себе в спальню поспать.

Изабель же, напротив, была полна энергии и заказала в номер завтрак с крепким кофе. Она намеревалась с полной отдачей использовать двенадцатичасовую передышку, образовавшуюся до начала официальной церемонии.

Примерно через час работы она оторвалась от изящного старинного стола и на цыпочках подкралась к отцовской двери. Убедившись, что он вовсю храпит, девушка поспешила к телефону и набрала номер, сверившись с записной книжкой.

— Алло! — озираясь, проговорила она. — Это Изабель да Коста. Вас, наверное, предупреждали о моем звонке…

Ей что-то ответили, она внимательно выслушала, после чего сказала:

— Нет, деньги у меня будут только после церемонии. Но думаю, вас устроит и банковский чек. Он ничем не хуже наличных. В любом случае я рассчитываю, что ваш товар стоит тех денег, которые вы берете, иначе мне придется поискать в другом месте.

44 Сэнди

Самый светлый день в жизни Грега Моргенштерна стал самым черным для Сэнди.

Менее чем через три года после опубликования Моргенштерном «его» открытия на тему рака печени ему была присуждена Нобелевская премия по медицине. Складывалось впечатление, будто лауреат так долго оставался не оценен научным сообществом, что теперь все бросились исправлять столь существенный недосмотр.

Сэнди тяжело переживал новость о присуждении Нобелевской своему обидчику. А церемония вручения и вовсе стала для него ножом в сердце. Ибо Грег, верный своему долгу семьянина, взял в Стокгольм не только жену, но и дочь с внучкой.

По иронии судьбы, все газеты и журналы Америки сочли своим долгом напечатать крупным планом фотографию лауреата и трех его дам.

И по иронии судьбы, Сэнди, со своим извечным великодушием, сам нанес себе очередной удар.

Дело в том, что условия развода запрещали Джуди увозить девочку из страны без согласия отца. Сэнди страшно хотелось сказать нет — наконец-то у него появилась возможность хоть в чем-то отказать ненавистному семейству: ведь они-то с ним не церемонились.

Однако Сэнди был не настолько жестокосерден, чтобы сделать дочь заложницей своего ожесточения.

Кроме того, он рассудил, что, если он сейчас настоит на своем праве вето, то сам даст Джуди повод настроить против него Оливию на всю оставшуюся жизнь.

— Не нравится мне все это, — признался он, когда Джуди позвонила за разрешением поехать с дочкой.

— Кажется, я тебя понимаю, — ответила та. — Но уверена, ты поступишь, как порядочный человек. Что бы ты сейчас ни чувствовал, ты же не захочешь навредить Оливии!

Сэнди вздохнул.

— Я дам согласие, но при одном условии.

— Конечно, Сэнди.

— Ты больше никогда не будешь рассуждать при мне о порядочности.

Вернувшись из Швеции, дочь сообщила ему по телефону:

— Пап, было очень здорово. Ты зря не поехал.

Когда Грег совершил свой интеллектуальный грабеж, Сэнди обратился за помощью к Милтону Клебанову, самому крупному специалисту по патентному праву в Гарварде. Он хотел выяснить, может ли рассчитывать хоть на долю справедливости.

В первую встречу Клебанов расценил ситуацию довольно оптимистично. В конце концов, доктор Рейвен ведь может предъявить в качестве улики собственные лабораторные журналы. Можно также найти экспертов, которые выступят на суде и подтвердят его решающий вклад в проект.

Пока они беседовали, Сэнди все больше охватывал страх, что в тот самый момент, пока они сотрясают воздух, Моргенштерн или его клевреты утащут его записи и лишат его улик. Поспешно закруглив разговор, он в панике бросился в лабораторию, чтобы забрать все свои бумаги, включая контракт. Поскольку ему всюду мерещились шпионы, Сэнди снял с документов копии, но не на университетском ксероксе, а в магазине на Массачусетс-авеню.

На другой день Клебанов сам ему позвонил. Сэнди коротал время в факультетском клубе.

— Я, конечно, не ученый, — начал адвокат, — и в формулах ничего не смыслю. Но меня поразили две вещи. Во-первых, даже мне ясно, что вы выполнили колоссальную часть работы. А во-вторых, предпринимать что-либо уже поздно.

У Сэнди упало сердце.

— Но вчера вы…

— Вчера я еще не видел вашего контракта, — пояснил юрист. — Думаю, вы и сами его не читали как следует. Иначе вы бы уяснили тот пункт, по которому права на все ваши достижения в штате лаборатории автоматически переходят к ее заведующему. То есть — профессору Моргенштерну.

Настроение у Сэнди совсем ухудшилось. Он понимал, что, даже если бы вчитался в этот пункт контракта, все равно доверился бы Грегу и подписал без звука.

Поддавшись эмоциям, Сэнди успел написать заявление об уходе из института, будучи уверен, что без труда найдет себе другое место. Расчет оказался верен: Колумбия и университет Джона Хопкинса, хорошо осведомленные о его истинной роли в открытии Моргенштерна, уже сами вышли на него. А после того, как он разослал свою анкету в несколько других крупных научных учреждений, предложения посыпались пачками.

После пережитой страшной несправедливости Сэнди решил, что пора научиться здоровому цинизму. Отныне, сказал он себе, надо будет заниматься наукой, оговаривая условия продвижения и материального вознаграждения за каждое достижение.

Вскоре ему стало ясно, что сейчас можно заработать большие деньги на поиске средства против старения. В конце концов, старость — универсальное зло. Тот, кто сможет замедлить этот процесс, а особенно — остановить его совсем, — увидит мир у своих ног. И миллионы — на банковском счету.

Научные лаборатории всего мира не покладая рук трудились над изучением механизмов, естественным путем ограничивающих продолжительность жизни. Легионы других исследователей охотились за генами, ослабляющими работу разных органов человеческого тела и раскручивающими невидимую пружину старения.

И вот, вооружившись отцовским принципом, Сэнди принялся «продавать» себя во все учреждения, которые, по его мнению, занимались проблемой старения клетки.

В конце концов он принял предложение Калифорнийского технологического института и в должности профессора микробиологии возглавил собственную лабораторию.

Мотивов у него было несколько. Престиж, высокий заработок, новейшее оборудование — все это, конечно, присутствовало. Не менее существенным было и данное ему обещание выделить средства на новый Институт геронтологии. Немаловажным было и то обстоятельство, что в Беверли-Хиллз жил отец.

И, наконец, переехав на Запад, Сэнди избавлял себя от ненавистного соседства Грегори Моргенштерна.

Основные направления новаторских исследований в области геронтологии к тому времени уже были определены. Так, в Техасском университете группа ученых набрела на две разновидности генетических изменений в организме. Так называемый механизм смертности номер один запускает медленный процесс старения. А номер два — быстро и решительно довершает дело. Научившись подчинять себе эти два процесса, наука сумеет предотвращать старость.

Перед Сэнди стояла задача — найти, как остановить работу этих двух генов и «перевоспитать» таким образом, чтобы их разрушительное действие могло быть полностью нейтрализовано.

Отдельные аспекты старения видны даже невооруженному глазу. Каждое утро, проводя расческой по волосам, Сэнди с грустью отмечал, что этот процесс не минует и его. Порой он невольно пересчитывал оставшиеся в руке пряди.

Этот вполне безобидный признак говорил о том, что и другие системы организма начинают слабеть. Выражаясь языком генетики, теломеры — концевые участки хромосом — в процессе репликации ДНК теряют нуклеотидные пары, что в конечном счете и приводит к старению.

И вот Сэнди с коллегами открыли фермент теломеразу, способствующий синтезу и поддержанию теломер, то есть позволяющий предупредить процесс разрушения ДНК, доселе считавшийся необратимым. Сэнди в шутку называл это «генным удобрением для лысины».

Несмотря на свои мизантропические заявления, Сэнди в своих исследованиях руководствовался сугубо гуманными соображениями.

На самом деле ученого всегда привлекают проблемы, тем или иным образом связанные с какими-то его глубинными мотивами. Не исключено, что и многочисленные проекты Сэнди были, по крайней мере отчасти, инспирированы его беспокойством в связи с надвигающейся старостью отца.

Прожив много лет под калифорнийским солнцем, Сидни Рейвен обзавелся тремя темными пятнами на лице. Дерматолог определил их злокачественную природу и удалил хирургическим путем. По его оценке, риск немедленного распространения карциномы на другие жизненно важные органы был невелик.

Но осознание того, что отец все ближе подходит к естественному пределу жизни, толкало Сэнди на все более усиленные поиски. В глубине души он тешил себя надеждой подарить любимому папе бессмертие.

Был еще один аргумент в пользу выбора им места новой работы. Это была возможность находиться в том же часовом поясе и даже в том же городе, что и бывшая Рошель Таубман.

Однако теперь всю информацию о Рошель он получал только из прессы.

Ее развод с Эллиотом Виктором не сделал сенсации — странно было бы ожидать этого в городе, где церемония заключения брака, а также его расторжения считается не более чем сезонным развлечением. Но последовавшие за ним события вновь — уже в который раз — вернули Ким Тауэр в орбиту голливудского истеблишмента.

— Новости слыхал, сынок? — спросил отец в очередном телефонном разговоре.

— Пап, я весь день в лаборатории.

— Все рты поразевали, но она возвращается с триумфом.

— Кто? Ты о ком говоришь?

— Только не ври, что забыл о Рошель, — поддразнил старик. — Передать тебе не могу, как я горд. Только что объявили, что мисс Ким Тауэр сменит Шерри Лэнсинга на посту директора «Фокс». Это самая высокая должность, какую когда-либо получала в Голливуде женщина. Между прочим, по моим сведениям, она уже приступила к работе.

— Ого! — воскликнул Сэнди. — Вот это сенсация! Наверное, нужно послать ей поздравительную телеграмму или цветы… Как думаешь?

— Ты ей лучше позвони. Она будет рада. Не забывай, ты ее знал еще мелкой рыбешкой. А вообще, поступай как считаешь нужным, — философски заключил Рейвен-старший. — А я пойду новости смотреть. Может, съездим вместе в «Чейсенс»? Я бы тебя угостил лучшим чили в этом полушарии. Заодно и за успех Рошель выпьем.

— Отличная идея. За тобой заехать?

— Не беспокойся, сынок. Я еще домой заскочу, переоденусь. Увидимся в восемь.

Хотя Сэнди и не был связан с кинобизнесом, он все же почувствовал себя плебеем, когда на простом «Шевроле» подкатил к ресторану, где ему пришлось дожидаться, пока служители автостоянки разберутся сразу с двумя роскошными лимузинами.

Сэнди назвал себя, метрдотель учтиво наклонил голову и провел его к роскошной кабинке, отделанной красной кожей.

Спиртного ему не хотелось, и Сэнди заказал стакан минералки. Когда глаза привыкли к полумраку, он огляделся по сторонам в надежде увидеть какую-нибудь знаменитость.

Он так увлекся этим процессом, что потерял счет времени. Он уже разглядел в зале Пола Ньюмена и Джоан Вудсворт — так ему, во всяком случае, показалось, — и только тогда с ужасом обнаружил, что уже девять, а отца все нет. Сэнди подозвал официанта и попросил телефон.

— Сию минуту принесу, сэр.

Сэнди набрал номер студии.

Один гудок, второй, третий… Студия, должно быть, уже закрылась. Нет, это смешно. Кто-то же должен там быть! Какой-нибудь сценарист — да мало ли кто еще!

Наконец ответил мужской голос. Судя по всему, в столь поздний час на звонки отвечала охрана.

— Вы не скажете, в проекционных никто случайно не задержался? — спросил Сэнди.

Наступила пауза. По-видимому, охранник звонил по внутренней связи.

— Ни в одной не отвечают, сэр, — сообщил он наконец.

— А вы не соедините меня с Сидни Рейвеном?

Снова пауза.

— Прошу меня извинить, сэр, — сказал охранник, — но в нашем списке человека с такой фамилией нет.

— Вы серьезно? Мне нужен Сидни Рейвен. Рей-вен. Он уже лет сто как на студии работает.

Теперь его собеседник говорил увереннее.

— Прошу прощения, сэр. В списке телефонов такой фамилии не значится, — как автомат, повторил он. — Приятного вечера, сэр.

В трубке раздались гудки. Сэнди был в шоке. Следующие пятнадцать минут он провел со все нарастающим беспокойством — и тут наконец появился отец. Всегда опрятный, одетый с иголочки, на сей раз Сидни имел жалкий вид. Он был неряшлив, взлохмачен, рубашка распахнута, галстук болтается кое-как.

— Господи, пап, что стряслось?

— Сынок, считай, что я умер. Ты видишь перед собой живой труп.

Сэнди вскочил на ноги, обнял старика и усадил.

— Позволь, я закажу тебе выпить, — заботливо предложил он.

— По-моему, я уже достаточно выпил.

Только тут Сэнди почувствовал, что от отца попахивает виски.

— Пап, ради бога, что случилось?

— Смеешься? Что может случиться с попавшим под расстрел?

— Пап, послушай, — Сэнди налил отцу минералки, — ты успокойся и расскажи по порядку.

Сидни осушил стакан и пересказал сыну финальные мгновения своей карьеры.

— Я пошел смотреть рабочий материал и застал там ее. В первый момент я даже почувствовал себя польщенным. Ну как же, подумал я, не успела новая начальница прибыть на студию, а уже жаждет посмотреть на мои труды.

— И?

— И прокрутил ей пленку. Должен сказать, не бог весть что, но и не кошмар. Когда зажгли свет, она ко мне поворачивается и заявляет: «Сидни, это отстой. Полный отстой. И самое ужасное — в стиле шестидесятых». Она это раз сто повторила.

Он уронил голову и продолжал:

— Заявила, что я отстал от жизни. А потом сказала кое-что и того хуже.

У Сэнди заныло сердце. Он не хотел этого слышать. Но он понимал, что отцу надо выговориться.

— А именно?

— Обозвала меня динозавром. Сказала, что я давно вымер, а сам не заметил.

— Вот дрянь! И никакого почтения к твоим заслугам?

Старик помотал головой.

Сэнди повысил голос:

— А ведь это ты ввел ее в мир кино! Неблагодарная свинья!

— Перестань, сынок. В этом городе у всех память короткая.

Сэнди был вне себя. И одновременно понимал свое бессилие. Даже в диких джунглях так себя не ведут.

Про себя он уже знал ответ, но все же спросил:

— И что теперь будет? Она перебросит тебя на какую-нибудь «молодежную» картину?

— Перестань смеяться. Мне уже давно не двадцать пять, голова вон вся белая. Таким старцам в кино делать нечего.

— Пап, не глупи, ты сгущаешь краски.

— Хотелось бы, чтоб ты был прав. — Сидни вздохнул. — Поверь мне, сынок, даже ты уже староват для этих игр. Если дело так и дальше пойдет, то через пару лет всеми студиями будут заправлять писклявые старшеклассники. При зарплате двадцать пять миллионов в год.

— Послушай меня, — успокаивал Сэнди, — ты, конечно, расстроен, и не без оснований. Но не позволяй ей сломать себе хребет. Сейчас мы съедим твой любимый чили, а потом прокатимся вдоль океана.

Старик кивнул.

Сэнди сделал знак официанту. Неопрятный вид Рейвена-старшего вызвал у того неодобрительную гримасу.

Сэнди смотрел, как отец машинально поглощает еду — просто орудует вилкой, без всякого выражения. Перед ним был сломленный человек.

Теперь у него появился мощный стимул позвонить Рошель Таубман.

Не хотелось оставлять отца одного, и Сэнди решил заночевать у него. Когда-то в этой гостевой спальне они останавливались вместе с Джуди. Сколько с тех пор воды утекло! И сколько появилось душевных ран!

Удивительно, но Сэнди был возбужден сильнее отца. Он всю ночь крутился и вертелся, обдумывая, что скажет Рошель, когда до нее доберется. Если, конечно, она пожелает с ним разговаривать.

Утром он вышел на кухню и сделал себе кофе. Неожиданно в дверях возник отец в банном халате.

— Эй, а ты что здесь делаешь? — удивился он. — Тебя лаборатория давно ждет!

— Знаю, пап, но я вчера так распсиховался, что решил домой не ехать. Так что, если одолжишь мне рубашку и бритву, я тотчас удалюсь. Ты сам-то как? Справишься один?

— Сынок, я с самого рождения один справляюсь. Можешь мне поверить. Прошлое оставим позади, сегодня начинается новая жизнь. Помнишь, как в «Обмане»: «У меня всегда было отличное чувство завтрашнего дня». Так что прямо сейчас засяду за телефон.

Сэнди оптимизм отца показался натужным, но он хотя бы убедился, что тот сможет справиться с каждодневной рутиной.

Он быстро побрился, причесал волосы и сбрызнул их лаком. Перед уходом перебросился с отцом еще парой фраз и пообещал днем позвонить.

Ночью, в раздумьях, Сэнди никак не мог решить, попросить ли Рошель о встрече заранее. Но он побоялся, что таким образом даст ей возможность увильнуть от встречи, сославшись на занятость. Скорее всего, она любезным тоном попросит его перезвонить в другой день.

Нет, решил он. Лучше отправиться прямиком на студию и потребовать, чтобы охранник доложил о его приходе. Она, конечно, и тогда сможет отказать во встрече, но Сэнди почему-то был уверен, что появление собственной персоной придаст его просьбе дополнительный вес.

И тогда он посмотрит ей в глаза и скажет все, что собирается сказать.

Правда, что именно — он еще не придумал.

45 Изабель

Вот и настал торжественный вечер.

По этому случаю Реймонд да Коста облачился в смокинг, купленный со скидкой еще в Америке. Дочь не сумела сделать выбор между голубой тафтой и шелком персикового оттенка и потому, по настоянию Реймонда, купила оба платья. Сегодня, когда метаться уже было дальше некуда, Изабель прибегла к фундаментальному научному методу — бросила монетку. Жребий пал на голубое платье.

Актовый зал университета был полон знаменитостей. Все — разодетые, при наградах и драгоценностях. Изабель сидела на сцене, в середине изогнутого полумесяцем ряда кресел, в окружении высоких чинов академии. Реймонд занял место в первом ряду, он так и сиял от счастья.

Многие прославленные гости невольно отмечали, насколько сегодняшняя лауреатка похожа на симпатичную школьницу. Она еще не открыла рта, а все уже были в плену ее юного обаяния.

Официально девушку представлял профессор Де Роза. И голос, и жесты его были исполнены восхищения. Он превозносил достижения Изабель до небес и напоминал «взрослым» гостям, что поскольку наука не ведает национальных границ, то и возраст ученого не имеет значения. Важно, чего он достиг.

После этого профессор углубился в детали, расписывая, какую выдающуюся работу проделала Изабель, заставив даже самых маститых физиков пересмотреть свое отношение к проблеме «пятой силы».

Потом, с красочными эпитетами и восторженными восклицаниями, он представил публике лауреата премии этого года, «нашу почетную гостью», как он выразился.

Под аплодисменты восхищенного зала Изабель грациозно приблизилась к кафедре. Фотокамеры вспыхивали, как праздничный салют. Профессор Де Роза с жаром пожал руку девушки, расцеловал в обе щеки и вручил ей почетный знак и конверт с денежной премией, после чего вернулся на свое место, оставив Изабель одну в свете юпитеров.

Она отложила призы в сторонку и приготовилась говорить. Ко всеобщему удивлению, у девушки не оказалось в руках ни листов бумаги, ни хотя бы нескольких карточек.

С восхитительным достоинством она улыбалась гостям, обводя взором зал и легонько кланяясь в благодарность за радушный прием.

Она начала говорить. Зал моментально стих.

— Многоуважаемые коллеги, достопочтенные гости. Позвольте выразить свою признательность за высокую награду, которой меня удостоили и которую я, скорее всего, мало заслуживаю…

Изабель говорила по-итальянски. В первый момент зал решил, что она механически зазубрила итальянские слова в знак учтивости по отношению к стране, оценившей ее заслуги. Но очень скоро стало ясно, что Изабель свободно говорит на чужом языке.

Наверное, больше всех был поражен ее отец. Она читала ему черновик своей речи по-английски и ни словом не упомянула о том, что собирается произносить ее на иностранном языке.

Изабель отметила вклад в науку итальянских ученых прошлого и настоящего, в особенности Риты Леви-Монтальчини, двумя годами ранее удостоенной Нобелевской премии по медицине за исследование роли протеинов как фактора роста нервных клеток. Потом непринужденно перешла к истории самой премии Ферми.

В завершение девушка высказала свои соображения относительно моральных обязательств современного исследователя, который, как она выразилась, обязан «не только искать истину, но и делать ее достоянием всего общества».

Наградой ей стал гром аплодисментов. Если бы была такая возможность, ей бы прямо сейчас дали и еще какую-нибудь премию. Овация продолжалась несколько минут.

Как только позволили приличия, Изабель сбежала с кафедры, едва не столкнувшись при этом с профессором Де Роза. В глазах старика стояли слезы, он снова бросился целовать девушку, бормоча:

— Дитя мое, ты — восьмое чудо света, ты…

— Простите, сэр, — перебила она, — но мне нужно успеть в одно место, в течение пятнадцати минут. Вы не могли бы передать папе, чтобы он не волновался? Я быстро, к банкету вернусь.

Она так торопилась, что даже не заметила появившуюся вдалеке фигуру Реймонда.

Де Роза поздравил счастливого отца и добросовестно передал то, что просила девушка. Сообщение повергло Реймонда в панику, и он, наспех поблагодарив профессора, бросился на улицу.

И как раз успел, чтобы испытать самый большой в жизни шок: у него на глазах Изабель взобралась на заднее сиденье «Ламбретты» с худощавым юношей за рулем. Лицо мотоциклиста скрывал шлем.

Шофер лимузина дожидался на стоянке возле здания, и Рей окликнул его:

— Джино! — Он махнул рукой в конец улицы, куда мотоцикл уносил его дочь.

Джино его понял, оба быстро сели в «Мерседес» и бросились в погоню.

В Риме жизнь течет по-разному. Какие-то районы никогда не ложатся спать. Какие-то, напротив, пребывают в вечной спячке. Сейчас, догоняя Изабель и ее спутника, они сначала проехали ярко освещенные кварталы с многолюдными уличными кафе, наполненными людским смехом и пением. Потом вдруг очутились на темной задней улочке. Большая часть лавчонок и мастерских, которые, судя по всему, работали в дневное время, уже погрузились во мрак. Лишь изредка с верхних этажей сочился неяркий свет.

Куда она едет? Реймонд терялся в догадках, сердце у него бешено колотилось. И по доброй ли воле? Ведь эта страна славится похищениями.

— Какой это район?

— Трастевере. Днем здесь всегда полно ремесленников.

— Но что ее сюда потянуло в такое время? — недоумевал Реймонд. — Она же здесь почетная гостья.

— Хотите знать мое мнение? — предположил Джино с сильным неаполитанским акцентом. — Ей, наверное, парень приглянулся.

Реймонд хотел крикнуть, что ему нет дела до «мнения» какого-то водителя, но в этот момент «Ламбретта» нырнула в узкий переулок. Джино поднажал, но вскоре остановился.

— Думаю, синьор, дальше лучше пешком, — вполголоса объявил он. — Эту улицу я знаю, там тупик.

Они завернули за угол и успели заметить Изабель и ее спутника в луче света, льющегося из открытой двери.

Мотоциклист снял шлем и откинул назад длинные черные волосы.

Оба преследователя сообразили, что, поскольку девушка и неизвестный уже скрылись внутри, можно прибавить шагу.

В следующий момент они стояли перед открытой настежь дверью магазина. Свет изнутри освещал померкшие золотые буквы на стекле:

«ДЖУЛИАНО»

СТРУННЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ

Внутри разговаривали несколько человек, среди них — Изабель. Она говорила:

— Мистер Карбоне, я очень тороплюсь. Полагаю, то, что вы сказали Эдмундо, соответствует действительности?

— Да, синьорина, слово чести. — Голос принадлежал пожилому человеку.

Реймонд и Джино подошли ближе. Магазин был маленький, сзади, судя по всему, располагалась мастерская. Повсюду были развешаны и расставлены всевозможные струнные инструменты самых разных цветов и оттенков, от нежных скрипок и альтов до могучих контрабасов.

Пожилой человек прошел к застекленному шкафу, в котором стояли несколько старинных скрипок, и достал одну. Она была темно-янтарного цвета, с безукоризненно гладким корпусом, хотя под верхним слоем лака угадывались небольшие трещинки.

Он протянул инструмент девушке, и та приняла его, как драгоценное дитя. Старик продолжал расхваливать свой товар.

— Это инструмент работы Джованни Гранчино, около 1710 года. Последние тридцать лет принадлежал одному частному коллекционеру, но после его смерти выставлен на продажу. Если мне не удастся найти покупателя, то скрипка на той неделе уйдет на аукцион «Сотбис» в Лондоне.

Изабель поднесла скрипку к подбородку, старик протянул ей смычок, с вида такой же старинный.

Девушка набрала полную грудь воздуха и тронула струны. Скрипка моментально ожила.

Изабель заиграла Третью партиту Баха. Звучание инструмента привело ее в такое упоение, что она доиграла вещь до конца. Охваченные волнением, старик и юноша восхищенно захлопали.

— Синьорина, это было великолепно, — запел Карбоне. — Вы играли так, словно в любви признавались.

— Ну что ж, — улыбнулась девушка, — вы свое слово сдержали, сдержу свое и я. Вот банковский чек на тридцать пять тысяч долларов.

— Что? — разочарованно воскликнул старик.

— А что такое? — встревожилась Изабель.

— Даже не поторговались! — упрекнул Карбоне. — Тридцать пять — это стартовая цена. Тысяч пять я уж точно бы сбросил.

— Прошу меня извинить, — смутилась девушка. — Я же вам говорила, у меня совершенно нет опыта в таких делах. Что же теперь делать? Чек-то я уже выписала.

— Я вам скажу, наивная барышня, — отеческим тоном объявил старик. — За эту цену я вам прибавлю тот роскошный смычок, которым вы играли. Тогда вы будете не в обиде. Если желаете, завтра же утром все будет доставлено вам в отель.

— Даже не знаю, — замялась Изабель. — Мы довольно рано вылетаем. А вы не могли бы вызвать мне такси, чтобы я забрала их сейчас? — Тут она вспомнила. — Ой, банкет! Я же опаздываю…

— Не беспокойся, Изабель, — успокоил отец, входя в магазин.

— Папа! Как ты меня нашел?

Пропустив вопрос мимо ушей, Реймонд перешел прямо к делу.

— Надо было мне сказать, девочка, — пожурил он. — Я обижен. Но это мы обсудим завтра. А сейчас нас ждет Джино, как раз успеем на прием.

Джино гнал машину самой короткой дорогой, виляя по извилистым улочкам между Кампо-деи-Фьори и Пьяцца-Колонна, откуда повернул к отелю «Эксельсиор». Реймонд продолжал свои упреки:

— Тридцать пять тысяч! Почти половина твоей премии. Посоветовалась бы со мной, мне было бы приятно сказать тебе «да». Я бы с радостью тебе разрешил.

— Нет, папа, вряд ли, — тихо возразила Изабель.

— Это почему же? — удивился отец.

— Потому что я ее купила для мамы.

46 Адам

Большое путешествие Куперсмитов началось вполне благоприятно. Прославленные ученые от Сан-Франциско до Сан-Диего были очарованы молодой парой. Неделю они провели в Ла-Холле, и за несколько дней пообедали и поужинали, казалось, со всеми сотрудниками Института биологических исследований Джонаса Солка — не говоря уже о самом легендарном директоре, победившем полиомиелит, и его супруге.

В свои восемьдесят с лишком Солк по-прежнему обладал живым умом рвущегося к знаниям школьника и с восторгом слушал рассказ Адама о его открытиях.

Сам он, как выяснилось, был далек от почивания на многочисленных лаврах и увлеченно работал над поиском оружия против новейшей иммунной напасти — СПИДа.

Ужина с четой Солк Аня ждала с особым волнением.

— Никак не могу отделаться от мысли, что Франсуаза когда-то была замужем за Пикассо, — говорила она потом. — Стыдно признаться, но я даже спросила, как ей с ним жилось.

— И что она сказала?

— «Интересно».

— Думаю, это честный ответ, — прокомментировал Адам.

— Знаешь, меня одно удивляет, — продолжала Аня. — Джонас Солк — один из величайших умов столетия. Он победил недуг, который унес жизни миллионов людей и еще больше — искалечил. Почему же ему не дали Нобелевскую?

Адам с бутылкой холодного шардоне и двумя бокалами вышел на балкон. Отсюда открывался захватывающий вид на океан, которому, казалось, нет конца.

— Что ж, Аннушка, могу только высказать предположение. Пусть оно не покажется тебе экстравагантным…

— Да? — Она улыбнулась и поднесла вино к губам.

— Думаю, из Стокгольма приезжали лазутчики — посмотреть на Солка. Они поглядели на его институт и на тот рай, в каком он стоит, и решили, что с него и этого достаточно. Хорошего понемножку.

Пристально глядя на мужа большими карими глазами, Аня спросила:

— Если бы тебе дали выбирать, ты бы какую премию хотел?

Тот, ни секунды не мешкая, ответил:

— Тебя.

Предполагалось, что на Гавайях они проведут отпуск, но коллеги одолевали Адама просьбами о лекциях. Кончилось все тем, что ему пришлось работать больше, чем обычно.

За два дня до их отъезда на острова Южных морей телеграфные агентства раскалились от сенсационного сообщения о шестидесятидвухлетней итальянке, ставшей матерью.

Естественно, мамаша уже давно была в менопаузе. Врачи в пробирке оплодотворили яйцеклетку молодой женщины-донора спермой пожилого папаши и поместили ее в матку синьоры «Икс». Поддерживаемая гормональной терапией, она благополучно выносила плод до положенного срока.

На Адама сообщение не произвело большого впечатления.

— Это больше похоже на трюк, — сказал он жене. — Поскольку яйцеклетку взяли у молодой женщины, то эта синьора всего лишь стала инкубатором. Вот если бы это была ее яйцеклетка, тогда можно было бы назвать это сенсацией.

— Точно, — согласилась Аня. — А раз ты, кажется, веришь, что такое теоретически возможно, следовательно, у нас готова новая тема.

— Угадала. Я все утро думал над этим.

Он достал из стола фирменную бумагу отеля и набросал кое-какие принципиальные соображения.

— К шестидесяти годам у женщины ослабевает функция яичников, а потом и совсем сходит на нет. Теперь, когда наука кое-чему научилась, есть препараты, которыми можно стимулировать овуляцию у относительно пожилых женщин, во всяком случае, время от времени. Но делать это постоянно невозможно, к тому же существуют определенные факторы риска.

Тут он бросил мяч Ане:

— Ваши предложения, доктор?

— Ну, поскольку мы сейчас рассуждаем чисто теоретически, то почему бы не предложить простое решение — «отменить» менопаузу как таковую?

— Что ж, такое решение и самим женщинам понравится, тем более что это уже далеко не из сферы фантастики. Естественно, надо будет пригласить генетика. Никто на ум не приходит?

— Авилов, — рассмеялась она.

— Сомневаюсь, что у него на это хватит мозгов. — В Адаме взыграло мужское соперничество. — Я вообще-то подумывал о ком-то из геронтологов, скажем, о Рейвене — помнишь его фотографию на обложке «Тайм»? Парень, который повернул часы жизни вспять.

— Уверена, он почтет за честь работать с тобой, дорогой, — предположила Аня.

— На самом деле Рейвен из тех ребят, кто не рвется к сотрудничеству. Его уже однажды самым некрасивым образом оставили без Нобелевской. Но может быть, когда мы познакомимся и он посмотрит в твои честные глаза…

Он улыбнулся жене, а потом вдруг вспомнил:

— Послушай, мы разве не в отпуске?

— Да будет тебе, Адам, ты же жить не можешь без борьбы. Побалуй себя мечтой о новой победе.

Он рассмеялся. Она его видела насквозь. В последние дни он начинал маяться от безделья, и это — несмотря на лекции, которые он пренебрежительно называл «идеями из морозильника, размороженными по особому случаю». С того дня, как он познакомился с Максом Рудольфом — а было это бог весть когда, — Адам ни на миг не прекращал биться над проблемами, которые с виду казались неразрешимыми. И теперь ему недоставало здорового азарта борьбы.

На следующее утро Адам одолжил у Солка секретаршу и продиктовал пространное письмо Сэнди Рейвену с предложением поучаствовать в проекте, который, как он выразился, «лежит на стыке двух наших областей медицины». Адам надеялся, что ради такого случая Рейвен согласится умерить свой человеконенавистнический настрой, который стал уже притчей во языцех во всем научном мире.

По дороге в Австралию они сделали остановку на тропических островах Фиджи, из которых обитаемы были только треть. Находясь в Суве, столице этого маленького островного государства, Адам воспользовался достижениями цивилизации и позвонил дочери. Аня чуть не каждый день отправляла девочке хотя бы открытку, но вживую они общались первый раз со дня отъезда. После этого Куперсмиты сели на маленький двухмоторный самолет, который доставил их на крошечный остров, где было больше кокосовых орехов, чем людей.

Они прибыли измотанными и первый день отсыпались, бродили по берегу, — а затем снова отсыпались.

Первый инцидент Аня отнесла на счет переутомления.

Закат окрасил песок в розоватый оттенок. Они неторопливо возвращались к своему бунгало под крышей из пальмовых листьев, волны ласково лизали им ноги.

Неожиданно Адам бросил взгляд на часы и встрепенулся:

— Господи, чуть не забыл! В котором часу моя лекция?

Аня рассмеялась.

— Закажем по коктейлю, и прочтешь мне лекцию на любую тему, какая тебе больше понравится.

К ее удивлению, Адам не улыбался.

— Нет, серьезно, я забыл, какое мне назначили время. Ты, кажется, что-то говорила про пять тридцать? Надо поспешить! Еще и слайды забрать…

Что-то в его голосе заставило Аню содрогнуться. Было видно, что Адам не шутит, что он действительно встревожен.

— Дорогой, я тебе давно говорю: не надо так себя нагружать. С удовольствием тебе сообщаю, что свою последнюю лекцию ты прочел два дня назад в Мауи.

Его ответ заставил ее похолодеть. Глядя на нее глазами растерянного мальчика, Адам спросил:

— А мы сейчас разве не в Мауи?

— Нет, мой милый заработавшийся муж, мы на острове, который называется Мана, и на сегодняшний день у нас одна задача — как следует отдохнуть и набраться сил.

Адам снова принялся недоверчиво озираться по сторонам. Этот уходящий за горизонт пляж и колышущиеся на ветру пальмы… Неужели они не на Гавайях?

Вернув себе контроль над мыслительным процессом, он отшутился:

— Я просто проверяю, не сказалась ли на тебе разница во времени. И рад тебе сообщить: экзамен ты сдала.

Аня решила не придавать значения неожиданной рассеянности мужа, и вечер они провели за коктейлем из кокосового молока и рома, так что в конечном итоге географическое местонахождение перестало иметь какое-либо значение.

Спустя пять дней, отдохнувшие и загоревшие, они сели в самолет, который должен был доставить их в Австралию, которую планировалось с триумфом покорить.

Трудно было сказать, кто больше получал удовольствие от его лекций — сам Адам или медики университетов Перта, Аделаиды, Мельбурна, Сиднея или Брисбена, где он выступал. Помимо радости лично лицезреть столь прославленного ученого, немалое значение имела и манера Адама рассуждать на серьезнейшую тему «с листа», лишь изредка сверяясь со своими карточками.

Потом они вернулись в Сидней, чтобы несколько дней посвятить праздности и опере. К этому моменту оба уже начали чувствовать на себе издержки славы.

При своих огромных просторах — сравнимых с континентальной частью Штатов, — Австралия сохраняет менталитет провинциального городка. Где бы Адам ни выступал, его лекции не только на все лады превозносились в прессе, но, учитывая моральный аспект его открытий (а страданиям бездетных женщин сочувствовали все), за какие-то две недели он прославился на всю страну.

Адам получал приглашения на телепрограммы, о существовании которых в жизни не слыхивал, и в гости к совершенно незнакомым людям.

— Знаешь, Аня, — признался он как-то раз, когда они возвращались с затянувшегося банкета, — я себя считал самым честолюбивым человеком на свете. И теперь, когда заботу о нашем финансировании взяла на себя «Кларк-Альбертсон», мне бы полагалось купаться в лучах славы. Но я вдруг обнаружил, что терпеть не могу популярность. Меня раздражает, когда в каком-нибудь магазине мне кричат:

«Привет, док!» Я раньше думал, это будет здорово.

— Дорогой, надо привыкать. Вот получишь Нобелевскую, станешь еще популярнее.

Такси подъехало к отелю «Риджент». Навстречу им поспешил швейцар. Адам хотел было расплатиться с водителем, но тот замотал головой.

— Ни в коем случае, сэр. Такой пассажир для меня большая честь. Единственное, о чем я вас хочу попросить, это дать мне автограф. Дети придут в восторг.

Уже в вестибюле, держа мужа под руку, Аня спросила:

— Признайся, Адам, тебе ведь это понравилось?

Он заулыбался.

— Могла и не спрашивать.

Так завершился последний счастливый день в их жизни.

На следующее утро они прошлись по магазинам, потом пообедали в ресторане с видом на залив Дарлинг, где подают омара в австралийском исполнении.

Адам хорошо выспался и был в приподнятом настроении. Он с удовольствием наблюдал за женой, которая вся светилась предвкушением вечернего похода в оперу, где в тот вечер давали «Евгения Онегина» на русском языке.

— Знаешь, я иногда забываю, как тебе должно быть непросто жить в чужом языковом окружении.

— Это ты об Австралии? — пошутила она.

Ближе к вечеру Адам облачился в спортивный костюм с надписью «Сборная США по выпивке» — прощальный подарок от коллег по лаборатории — и отправился на пробежку, а Аня спустилась в парикмахерскую, готовясь к выходу в театр.

В номер она вернулась только через два часа и, к своему удивлению, Адама не обнаружила. Записки тоже не было. Не может же он до сих пор бегать!

Времени до спектакля оставалось еще много, и причин для беспокойства пока не было. Однако и после того, как она оделась и приготовилась к выходу, Адам не появился.

К шести часам Аня разволновалась настолько, что собралась звонить в полицию. Но не успела: из полиции позвонили ей.

— Миссис Куперсмит, — объяснил констебль, — мы нашли вашего мужа в фойе оперного театра, он был в спортивном костюме и выглядел несколько растерянным.

Аня вздохнула с облегчением.

— У него был немного мутный взгляд, и охрана решила, что он находится под действием какого-то наркотика. Мы попросили его следовать за нами, сопротивления он не оказал, и тут один наш офицер его узнал — видел по телевизору. Надо сказать, состояние у вашего мужа было какое-то странное, но потом он успокоился и сразу попросил связаться с вами. Пришлось малость повозиться… — полицейский замялся. — Он никак не мог вспомнить, где вы остановились.

Когда Аня вошла в участок, Адам увлеченно рассказывал небольшой группе полицейских о чудесах науки. Все почтительно слушали.

При виде жены он очень обрадовался.

— Аннушка! — воскликнул он. — Как я рад тебя видеть! Я уже сказал этим ребятам, что страшно забеспокоился, когда ты не появилась в опере.

Смущенная и встревоженная, Аня попыталась его успокоить:

— Прости, если я что-то напутала. Мне казалось, мы договорились встретиться в гостинице. А офицер мне сказал, ты забыл, в каком отеле мы остановились.

— Клевета! — рассердился Адам. — Мы с тобой за последние несколько недель переменили столько отелей, что немудрено и перепутать. На какое-то мгновение название вылетело из головы, а разговоров… Я отлично помню, что мы остановились в отеле «Риджент», в номере 1014. Ты-то небось номер телефона не помнишь? А я тебе скажу: 663-2248.

Аня энергично замотала головой, понимая, что Адам пытается реабилитировать себя в глазах полицейских.

— Ты прав, дорогой, — как можно спокойнее произнесла она. — Сколько я тебя знаю, — она сделала паузу, чтобы набрать воздуха и не дать воли эмоциям, — память у тебя всегда была фотографическая. — Последние слова прозвучали с большой тревогой.

47 Изабель

25 октября

На обратном пути отец совершенно протрезвел. И почти всю дорогу молчал. У меня было отчетливое ощущение, что, если бы не особый случай, он бы взорвался и как следует отчитал меня за то, что я купила маме этот подарок.

Я знаю, он на меня обижен, но разве я виновата, что он никак не хочет признать, что у человека есть не только отец, но и мать, и обоих вполне можно любить — и даже очень естественно, если это так.

Как бы то ни было, я мысленно распрощалась с прежним отношением к жизни и даже выпила по этому поводу пару бокалов кьянти.

Почему-то я твердо знаю, что независимо от того, что меня ждет в будущем, моя жизнь переменилась раз и навсегда.

Воодушевленная итальянской «коронацией», Изабель немедленно по приезде в Бостон отправилась к Карлу Прахту.

— С приездом, лауреатка. Как тебе Италия?

— Все было очень по-итальянски. Вообще-то я пришла пригласить вас на ужин — от премиальных еще кое-что осталось. Обещаю, это будет самый роскошный ужин в вашей жизни.

— «Нью-Йорк таймс» напечатала выдержки из твоей лекции на вручении. Должен сказать, в науке тебя ждет большое будущее.

— Кстати, о будущем… — Изабель замялась. Ее охватило волнение. — Хм-мм… Боюсь, вы сочтете это невероятным, Карл…

— Ну, я вообще-то ко всему готов. Если ты, конечно, не собираешься объявить мою докторскую степень недействительной по причине служебного несоответствия. Так в чем дело? Выкладывай.

— Я тут раздумывала о нашей любимой теории «пятой силы», — пролепетала Изабель.

— В чьем варианте? Тут толкователей много.

— В моем. Я думаю, можно было бы попробовать сформулировать целостную гипотезу, которая бы объясняла взаимосвязь всех сил природы.

— Ты была права, — подхватил Прахт, — мне это кажется маловероятным. — Пристально поглядев на девушку, он добавил: — Ты знаешь, Изабель, по-моему, ты в прошлой жизни была канатоходцем. Никто не уважает твои таланты так, как я, но в данном случае хочу напомнить, что такую теорию разрабатывал Эйнштейн, только не успел. Или у тебя зуд? Не терпится докопаться до тайны, до которой не додумался сам Старик?

— Карл, — возразила девушка, — я всего лишь хочу попробовать. Есть масса других тем для диссертации, и любую я осилю за год, максимум — за полтора. Одолеть Единую теорию — вот настоящее испытание. Кроме того, даже если у меня ничего не получится, это будет полезно с точки зрения силы воли, а?

— Изабель, должен сказать, что считаю все гипотезы, связанные с Единой теорией, чисто умозрительными построениями. О них много говорят, но никто не верит, что это реально.

— Предположим, я потрачу на это год или два, — с жаром продолжала девушка. — Все равно мне еще и восемнадцати не будет.

Прахт подумал и объявил:

— Советую сходить в аптеку и купить побольше аспирина.

— Это еще зачем?

— Затем, чтобы биться головой о стену. Ты ведь именно это затеваешь.

Реймонд, увы, энтузиазма дочери не разделял.

— Изабель, это несерьезно. Это же завиральная идея. Я вообще не могу себе представить теорию, которая давала бы единое объяснение гравитации, электромагнитному полю, а заодно и слабым, и сильным взаимодействиям внутри атомного ядра. Эти силы имеют слишком разную природу.

— Перестань, пап, если это не сделаю я — сделает кто-то другой. Вайнберг и Салам в 79-м году получили Нобелевскую за исследования по этой теме, и дальше их пока никто не продвинулся. По их теории, энергия массы покоя в пятьдесят-сто раз больше массы протона, однако достоверно доказать это можно будет только после создания нового поколения ускорителей. Вдруг мне удастся разработать теорию, не требующую дальнейших доказательств? Я ведь никогда не ошибалась, правда?

— Ну, — язвительно заметил Реймонд, — твою римскую выходку я бы не отнес к мудрым решениям.

— Ради бога! Когда ты перестанешь меня пилить за эту скрипку? Премию получила я и могу потратить ее так, как считаю нужным. Повторяю тебе в тысячный раз: я бы с не меньшей радостью истратила ее на тебя, хоть всю, но тебе ничего не нужно. То есть… — Запутавшись в рассуждениях, Изабель умолкла.

— А главное, — перехватил инициативу Реймонд, — все, что я мог для тебя сделать, я уже сделал, да? Как жаль, что я по возрасту еще не гожусь для дома престарелых!

Реймонд да Коста, как никто, знал, что в споре с ребенком чувство вины — самый мощный аргумент. Изабель моментально прекратила препирательства.

— Пап, больше не смей так говорить! — с жаром воскликнула она. — Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. И чем пожертвовал. Если ты твердо настроен против моей затем, я найду другую тему.

Теперь чувство вины накатило на Реймонда. Интуиция подсказывала, что надо проявить великодушие. Он подошел, взял дочь за руки и нежно проговорил:

— Изабель, ты у меня гений. Ставь себе самые высокие цели. Если кому это и по плечу, так только тебе.

В первый момент Мюриэл лишилась дара речи. Потом воскликнула:

— Зачем? У меня нет слов. К такой ценной вещи прикоснуться-то страшно, не то что играть.

Изабель с восторгом наблюдала, как мама робко берет в руки старинную скрипку и смычок и, боясь испортить бесценный инструмент, играет гамму.

— Господи! — прошептала она. — Она создана для райской симфонии.

Мюриэл крепко обняла дочь.

— Сумасбродка! Небось целое состояние выложила?

— Все в порядке, мам, — беспечно ответила Изабель. — Премия Ферми и была целым состоянием.

— Изабель, ты это здорово придумала, мама порадовалась, — похвалил Питер. Вместе со своей подругой Терри он повел сестренку ужинать в китайский ресторан. — Она просто на седьмом небе от счастья — играет и днем и ночью.

— По-моему, Эдмундо от ее игры в восторге, — добавила Терри.

Это была хорошенькая светловолосая однокурсница Питера. По всему было видно, что она безумно влюблена в него. И для Изабель это была еще одна причина для радости. Вопреки небрежению отца, Питер сумел-таки найти свое место в жизни и свое счастье.

— А трудно небось после такой премии продолжать ходить в подчинении у профессоров, которые, поди, и лотерейного билета себе не могут позволить? — предположил Питер.

Желая побыстрей свернуть разговор с темы своих бесчисленных достижений, Изабель спросила:

— А почему Эдмундо опять в Аргентине? Или он там дирижирует?

— Понятия не имею, — ответил Питер. — Кто-то у них там в родне болеет. Толком не знаю кто. В последнее время он туда гоняет не реже раза в месяц.

— Догадываюсь, о чем ты подумала, — улыбнулась Терри. — Но это не тот случай. Другой женщины он не завел. Они с Мюриэл очень трепетно друг к другу относятся. Да и вообще, он, как узнал, что ты приезжаешь, хотел отложить поездку, но все слишком внезапно вышло. Ты же не предупредила…

— Ну вот, а теперь я вас всех предупреждаю. Я ухожу в подполье и появлюсь только тогда, когда диссертация будет готова. Ну, или почти готова. Как я вам уже докладывала, я себе выбрала самый крепкий орешек.

Питер потрепал ее по плечу.

— От тебя, сестренка, — с нежностью сказал он, — я другого и не ожидал. А кстати, руководителем у тебя все тот же Прахт?

— Конечно.

— Ого! — восхитился Питер. — Ты слышишь, Терри? Это отец Джерри Прахта.

При этом известии девушка чуть не подпрыгнула.

— Ого! — в свою очередь, восхитилась она. — Такой миляга! Ты с ним случайно не знакома?

Изабель зарделась и сказала:

— Виделись как-то раз. Или два.

— Ну, и как он? Как человек — такой же симпатичный, как и внешне? — спросила Терри.

— Он прекрасный человек, — с потаенной гордостью ответила Изабель. — И кроме того… очень умный.

— Ну, это видно, — согласился Питер. — Он на днях такое серьезное интервью дал…

— Какое интервью? Когда? — встрепенулась Изабель. У нее перехватило дыхание. — Такое впечатление, будто я вернулась с другой планеты.

— Ты и не могла его слышать, если, конечно, его отец тебе не сказал, — ответил брат. — Ты же спортом не особенно интересуешься. А два дня назад этот парень провел такой матч, как если бы у него шило было… — Питер смутился и не договорил.

— Ничего страшного, — улыбнулась сестра. — Можешь закончить. Так что он такого сделал?

— Да ничего особенного, — с иронией произнес Питер. — Всего лишь переиграл Бориса Беккера на открытом первенстве Австралии.

Мгновенно потеряв всякую бдительность, Изабель пролепетала:

— Интересно, как ему сейчас позвонить?

Питер и Терри расхохотались.

— Что, решила в поклонницы записаться? — поддразнил брат.

— Нет… Да! Понимаешь, мы с ним в некотором роде друзья. А как ты думаешь, это отразится на его рейтинге?

— Рейтинге? — Питер изумился. — Ты что, сестренка, теннисом стала интересоваться?

— Я тебя умоляю, я задала очень простой вопрос! — окончательно смутилась Изабель.

— Сказать по правде, матч был таким захватывающим, что я как-то не обратил внимания, под каким номером выступал Прахт. Скоро открытый чемпионат Франции и Уимблдон, так что это не так важно.

— Еще как важно! — не унималась Изабель.

Питер усмехнулся.

— Давай будем так считать, сестренка. Твой кавалер в верхних строчках турнира.

48 Адам

Аню охватила паника. Она не знала, что делать. Подумала было позвонить Чарли Розенталю, но не знала точно, который сейчас час в Бостоне. И не рассердится ли Адам на ее самодеятельность.

Тот вышел из душа веселый и настоял на том, чтобы поужинать в ресторане.

Стараясь изо всех сил не выдать своего беспокойства, Аня тем не менее была не в силах отделаться от мрачных мыслей. Еда не лезла в горло. Адам же, напротив, ел с большим аппетитом.

— Дорогая, что с тобой? — с веселым недоумением спрашивал он. — Расстроилась, что не попали в оперу?

— Нет, — начала Аня. И поспешила поправиться: — Да.

— Мне правда очень жаль, — продолжал Адам. — Но ты же сама понимаешь, такое с кем угодно может произойти.

Она кивнула, а сама подумала: «Нет, не с кем угодно. И не такое».

Ночью Адам был страстен как никогда, и Аня старалась ответить на его пылкость. Но в голове вертелась одна мысль — не пытается ли он таким образом заставить ее забыть о том, что случилось?

Потом она никак не могла уснуть. Вся извертелась, встала, подошла к окну и села в кресло. Не прошло и нескольких минут, как Адам, почувствовав, что ее нет рядом, тоже проснулся.

— Аннушка, что случилось?

— Ничего, ничего. Просто дурной сон.

Адам не уловил в ее словах никакого подтекста, но понял, что жену надо успокоить. Он быстро поднялся, нацепил халат, сел рядом и взял ее за руки.

— Аня, не надо ничего утаивать, — взмолился он. — Я в чем-то провинился?

Аня зажмурилась, чтобы не заплакать, но все-таки разрыдалась.

— Адам, не знаю, как тебе сказать… И поймешь ли ты? — всхлипывала она. — Мне кажется, у тебя проблемы с памятью.

— Нет. — Ответ прозвучал быстро. Слишком быстро. Наверное, подсознательно он уже понимал, что память стала его подводить. — Перед тобой человек, которого называют «ходячей медицинской энциклопедией».

Слова Адама навели Аню на мысль, как сообщить ему новость в деликатной форме.

— Я это знаю, Адам, — начала она. — Тем легче тебе будет разобраться в истории болезни, которая меня встревожила.

— Задавай любые вопросы, — дерзко предложил Адам. Он еще говорил в шутливом тоне.

Аня осторожно описала ему симптомы гипотетического пациента.

— Я понимаю, это не твоя область, но что бы ты посоветовал — с каким специалистом ему проконсультироваться?

— То, что ты описала, может быть последствием миниинфаркта. Небольшого удара, вызвавшего временную… забывчивость. По всей видимости, твоему больному надо сходить к невропатологу. А теперь объясни, к чему эти загадки.

Несмотря на невозмутимый тон, глаза Адама выдавали его тревогу.

С осторожностью солдата, передвигающегося по минному полю, Аня поведала ему о провалах в памяти, которые имели место после того первого случая на Фиджи. Незначительные эпизоды случались то тут, то там, и самое страшное было то, что они шли по нарастающей. А то, что произошло сегодня, уже можно было расценить как признак серьезных нарушений.

Адам слушал молча, потом надолго задумался. Наконец безжизненным голосом произнес:

— Я припоминаю… Осталось какое-то смутное ощущение, что я чего-то никак не мог вспомнить. — После паузы он признался: — Аня, мне страшно. Очень, очень страшно.

Она обхватила его за шею и крепко прижала к себе.

— Не волнуйся, любимый, мы первым же рейсом вылетим домой. В Гарварде — да, собственно, неважно, где — наверняка найдется специалист, который сможет тебе помочь.

Адам, будучи в совершенно ясном рассудке, подумал: «Откуда такая уверенность, Аня? Не забывай, тебя и саму легендарный Гарвард не вылечил».

Как ни странно, но после этого разговора у Ани стало немного легче на душе. Они объяснились и теперь могли снова делиться всеми тревогами, в том числе и по поводу болезни Адама — какой бы она ни была.

— Конечно, если ставить дифференциальный диагноз, — продолжал Адам, стараясь сохранить бесстрастный тон по отношению к самому себе, — нельзя исключать и такую вещь, как опухоль.

— Только не это! — в ужасе вскинулась Аня.

— Я бы не стал паниковать прежде времени, — продолжал он. — Эти механики по мозгам теперь владеют и хитроумным лазером. В одну минуту могут исправить поломку.

Аня была так напугана, что не стала говорить о том, что Адам упускает из виду множество других возможных вариантов.

Он снова нарушил молчание:

— А знаешь что? По зрелом размышлении я бы не стал из-за этого рваться домой. Во-первых, несмотря на все клятвы Гиппократа, наши ученые коллеги все же позволяют себе болтать на стороне, так что любая моя проблема тут же начнет обсуждаться за коктейлем. Здесь тоже есть крупные специалисты. Может, съездим в университетскую клинику и пороемся в Международном медсправочнике?

Она кивнула.

Как ни странно, оба умудрились уснуть и проспали до утра. Потом позавтракали в номере и отправились на поиски целителя.

Библиотекарша в университетской клинике сама неделю назад присутствовала на лекции Адама и сейчас обрадовалась, что Куперсмиты обратились к ней за помощью.

— Дай мне, — попросила Аня, усаживаясь за клавиатуру компьютера. Эти стандартные манипуляции действовали на нее успокаивающе, а ей крайне необходимо было занять себя каким-то полезным делом.

Несколько ударов по клавишам — и они набрели не просто на специалиста соответствующего профиля в Сиднее, а такого, кто находится всего несколькими этажами ниже.

— Хочешь, я спущусь и договорюсь о встрече? — вызвалась Аня.

— Нет, нет, — отказался Адам. — У меня такое чувство… как бы это сказать? — будто я голый. Меня здесь все знают. Ты же видела, как библиотекарша вокруг нас выплясывала.

— Адам, — мягко пожурила Аня, — ты хочешь, чтобы я поискала среди антарктических пингвинов? Австралия достаточно далеко от Бостона, и на том спасибо.

Поразмыслив, Адам ответил:

— Да, а Новая Зеландия еще дальше от избитых маршрутов. Может, поищешь там?

Аня пожала плечами и вернулась за компьютер.

Увидев на экране результат поиска, она сразу поняла, что этот вариант Адаму понравится. Высшая школа медицины университета Отаго, город Данидин, новозеландский остров Южный — едва ли туда была проложена дорожка медиками со всего света. И тем не менее тамошний медицинский факультет считался одним из лучших в мире.

Заведующий нейрохирургическим отделением Джеймс Муди имел прекрасную репутацию в международной медицине, а более детальный поиск позволил убедиться и в том, что его клиника оснащена самой современной аппаратурой, позволяющей обследовать различные участки мозга.

Аня не ошиблась. Адам сразу бросился записывать номера телефона и факса Муди.

Во время первого разговора новозеландский профессор энтузиазма не проявил, тем более что Аня пыталась выполнить весьма сложную задачу — не сказать лишнего и одновременно дать ему как можно больше информации. Он вслух удивился тому, что доктор Куперсмит не хочет обратиться за помощью к кому-нибудь из его именитых коллег в Австралии.

Но Аня проявила завидную настойчивость, и Муди уступил. Встреча была назначена через два дня.

Все эти два дня и Аня, и Адам жили как на иголках. Изменился и их распорядок дня. Оба решили, что Адаму стоит пока воздержаться от привычных пробежек на свежем воздухе и заменить их тренировками в тренажерном зале гостиницы.

Оба старались поддержать и успокоить друг друга, но в душе каждый трепетал при одной только мысли о возможном диагнозе.

Из Сиднея они перелетели в Окленд, там пересели на самолет до Данидина, где провели бессонную ночь у телевизора. С утра пораньше отправились в лабораторию сдать кровь на анализ и ровно в девять стояли в приемной у профессора.

Это был мужчина около пятидесяти, с продубленной солнцем кожей и густой шевелюрой седых волос. Он источал открытость и дружелюбие и совсем не походил на нейрохирурга.

Задав всего несколько вопросов, профессор предложил:

— Я понимаю, насколько вы оба обеспокоены, так что давайте оставим рассуждения и сразу перейдем к обследованиям.

Муди с пониманием отнесся к просьбе Куперсмитов о конфиденциальности. На обследовании присутствовал только лаборант-радиолог, которому помогал сам профессор. Он даже пригласил Аню смотреть вместе с ним на монитор, пока лаборант будет проводить свои манипуляции.

Перво-наперво Адаму ввели какую-то особую глюкозу — главный источник энергии, обеспечивающий работу мозга. Спустя несколько минут его уложили на стол, зафиксировали голову, и фантастический глаз аппарата принялся обследовать участки его мозга, передавая изображение на монитор.

Особое внимание Муди уделил лобным и затылочным долям. Аня переводила взгляд с экрана на лицо профессора, пытаясь понять, что он думает.

В какой-то момент Муди как будто поморщился. Или нахмурился? Или ей это показалось?

— Ну что, доктор, что вы там увидели? — спросил Адам, когда Аня с профессором вернулись в кабинет и стали помогать ему подняться.

— Зовите меня Джеймс, — попросил врач. — В любом случае нам будет удобнее говорить у меня в кабинете. Вы спускайтесь, а я пойду вперед и попрошу заварить нам кофе.

Адам взял Аню за руку.

— Теперь я знаю, что значит быть пациентом, — негромко сказал он. — Ты задаешь прямой вопрос, а тебя приглашают пить кофе.

— Ну что ж, — начал Муди. Фраза грозно повисла в воздухе.

Адам подался вперед и высказал свою догадку, надеясь таким образом облегчить профессору задачу:

— Опухоль, да?

— Нет, Адам, не опухоль, — ответил тот. — Я, во всяком случае, ее не вижу.

Внимательно ловя каждое слово профессора, Адам мысленно расценил последнее замечание как известную игру под простачка. Понимать надо было так: более крупный диагност, возможно, и разглядел бы опухоль.

— Но какие-то отклонения от нормы вы нашли? — нетерпеливо спросил Адам.

Даже Муди не нашел в себе сил произнести полностью диагноз. Он осилил лишь аббревиатуру:

— Боюсь, это похоже на БА.

— Нет! — крикнул Адам. — Только не Альцгеймер! Это же старческая болезнь, Муди. А мне всего сорок четыре. Разве опухоль не может быть причиной такого же… неадекватного поведения?

Профессор ответил не сразу.

В ужасе Аня нашла в себе силы спросить:

— Доктор, а вы не могли ошибиться?

— Конечно! — подхватил Адам. Ему никак не хотелось верить. — Мои провалы в памяти связаны с переутомлением. Память у меня работает как часы. Могу наизусть перечислить все симптомы БА, вы сами увидите, что ошибаетесь!

Аня с профессором переглянулись. Тот кивком дал понять, что не возражает против такого эксперимента.

Адам начал цитировать:

— «Биохимические отклонения, связанные с нейродегенеративным процессом, включают в себя изменение структурного состояния мембраны, фосфолипидного метаболизма и снижение нейропроводимости…»

— Дорогой, прошу тебя, — мягко остановила Аня, — память у тебя феноменальная, но томограф ведь не умеет врать.

— Да, но мы не можем быть уверены, что этот доктор правильно трактует его показания.

Муди не обиделся. Он крутнулся на кресле, снял с полки книгу, и она сама раскрылась на нужной странице.

Протянув увесистый том Адаму, профессор сказал:

— При всем моем уважении, доктор Куперсмит, я бы просил вас взглянуть на эти рисунки — после чего сделать собственные выводы.

На двух иллюстрациях в книге были показаны снимки, сделанные с помощью той же аппаратуры.

Муди пояснил:

— Левый рисунок — это снимок мозга здорового взрослого человека. Похоже на пиццу с помидорами и сыром, правда?

Адам не ответил. Он смотрел на вторую картинку, снимок мозга человека с болезнью Альцгеймера. Выражаясь примитивно, это было похоже на крошечные остатки той самой «пиццы» на тарелке голубого цвета.

После этого Муди протянул ему четыре цветных снимка.

— Вот то, что мы сняли сегодня.

Адам выхватил у него фотографии.

Аня заглянула ему через плечо и в ужасе зажала рот рукой. Доминирующий цвет был бирюзовый, с вкраплениями, похожими на чернильные кляксы.

Муди мягко произнес:

— Конечно, вам захочется проконсультироваться с кем-нибудь еще. Я бы только хотел обратить ваше внимание на два обстоятельства. Известны случаи — их немного, — когда болезнь Альцгеймера поражала и двадцатилетних. Тридцать, тридцать пять тоже теперь не считается из ряда вон выходящими случаями, а уж за сорок — и подавно.

Глядя на Адама, он закончил:

— Поверьте, доктор Куперсмит, с таким заслуженным человеком, как вы, я бы не стал гадать на кофейной гуще.

— Что… что вы мне теперь посоветуете? — беспомощно спросил Адам.

— Что я могу сказать такого, чего вы еще не знаете? — как можно мягче произнес врач. — Вы прекрасно понимаете, что этот процесс неостановим. Он развивается только в одном направлении, и чем моложе пациент, тем стремительнее.

Адам лишился дара речи. Он вцепился в подлокотники кресла так, что у него побелели костяшки пальцев. Наконец он собрался с силами и тихо спросил:

— Доктор Муди, сколько вы мне отводите времени?

Новозеландец покачал головой.

— Я не хочу строить догадки. Могу лишь посоветовать вам ехать домой и вверить себя заботам бостонского врача.

Аня поддержала:

— Думаю, это будет самое разумное.

— Дети у вас есть? — спросил врач.

— У Адама дочь четырнадцати лет от первого брака, — ответила Аня за мужа.

Муди сочувственно помотал головой.

— Могу себе представить, как вам будет тяжело, доктор Куперсмит. Вам обоим. Мне очень, очень жаль.

* * *

Долгий путь домой превратился для Ани в сплошные утешительные беседы. Она со счету сбилась, сколько раз Адам принимался ее утешать. Но однажды он сказал:

— Родная моя, это так несправедливо! Ну, почему это должно было случиться именно с тобой?

Она снова и снова убеждалась в правоте расхожего мнения, что нет человека более беспомощного, чем безнадежно больной медик.

49 Сэнди

Сэнди Рейвен чуть притормозил и въехал в ворота студии «XX век — Фокс». Охранник в очках летчика был все тот же, что и двадцать лет назад.

И, как и раньше, у него была фотографическая память на всех, кто когда-либо пересекал эти ворота. Он даже помнил первые визиты Сэнди, когда тот ходил здесь еще подростком, с широко открытыми от удивления глазами. Однако он был прекрасно осведомлен и о нынешнем статусе своих посетителей.

— Доброе утро, профессор Рейвен. Рад, что вы снова у нас.

— Доброе утро, Митч.

На сей раз охранник не открыл шлагбаум автоматически. Он подошел к машине с гостевой биркой в руке и осведомился:

— К кому приехали?

У Сэнди забилось сердце. Стараясь не выдать своего волнения, он небрежно произнес:

— Вы не могли бы позвонить в офис мисс Тауэр и спросить, не уделит ли она мне несколько минут?

Охранник крайне удивился, но виду не подал, и с подчеркнутой любезностью спросил:

— А вам назначена встреча, сэр?

— Не совсем. У меня к ней срочное дело. Но я готов подождать.

— Хорошо, профессор. Сейчас узнаю.

Он вернулся в будку и закрыл окно, чтобы Сэнди не слышал разговора. Тот внимательно следил за охранником, силясь по его позе и жестам угадать тон беседы. Ясно было только, что вначале старик был крайне смущен, а в конце испытал большое облегчение.

— Добро, профессор. У нее скоро просмотр отснятого материала, но она обещала принять вас до него. Дорогу знаете?

Сэнди был в подавленном состоянии, но этот вопрос чуть не вывел его из себя. «Ты что, спятил, Митч? — хотелось ему закричать. — У меня отец в этом кабинете провел полжизни!»

Он молча кивнул, а охранник продолжал как ни в чем не бывало:

— Вот и чудненько. А гостевая стоянка…

— Да знаю я! — раздраженно перебил Сэнди.

Он быстро поднял стекло и проехал к главному корпусу. На асфальте были отмечены места для машин начальства. Отец ставил там свою машину много лет, и все эти годы служители стоянки следили, чтобы краска не стерлась. Но сегодня — отчасти Сэнди был к этому готов — от имени отца не осталось и следа. На его месте значилось: «Ф. Ф. Коппола».

Разозлившись, Сэнди проследовал на гостевую парковку, вышел из машины и сердито хлопнул дверцей.

Потом прошел назад к главному зданию, минуя знакомые с детства декорации, которые теперь были похожи на города-призраки. То были свидетели времен, когда их с Рошель Таубман разделяло полмира. И он втайне ее боготворил.

Бегом преодолев лестницу на второй этаж, он на секунду остановился, чтобы пригладить волосы и поправить пиджак, после чего проследовал к двойным дверям с золотой табличкой:

«Ким Тауэр

Генеральный продюсер».

Сэнди взялся за ручку двери и, к своему смущению, почувствовал, что ладони у него взмокли. Оставалось надеяться, что она не станет пожимать ему руку.

Святилище охраняли два секретаря — женщина и мужчина. Парень был совсем молод и напоминал беззаботного курортника, женщина, лет тридцати с небольшим, имела строгий, элегантный вид.

— Добрый день, профессор Рейвен, — приветствовала она с понимающей улыбкой. — Меня зовут Элеонора, я секретарь мисс Тауэр. Как же вы на отца-то похожи! Фантастика! Мисс Тауэр сейчас говорит по телефону, как закончит, так сразу вас примет. Не угодно ли чашечку кофе?

— Нет, спасибо, — сухо ответил Сэнди.

— Тогда, может, чаю? Или воды?

Сэнди был так зол, что не хотел принимать никаких знаков внимания, исходящих из этого змеиного гнезда. Но он вдруг почувствовал, что очень устал, и согласился на кока-колу-лайт.

— С кофеином или без? — уточнила Элеонора.

Сэнди выбрал с кофеином, рассчитывая, что это поможет ему провести сражение длиной в полторы минуты. Это как максимум.

Вскоре раздался звонок селектора, и голос Рошель спросил, пришел ли Рейвен.

— Да, мисс Тауэр. Проводить?

— Нет, нет, — ответил голос. — Это же старый друг. Я сама к нему выйду.

Сэнди набрал воздуха, дверь кабинета распахнулась, и в приемную во всей своей красе выплыла Рошель Таубман.

Сэнди никогда не придавал большого значения женской моде. Весь его опыт в этой области сводился к тому, что он сообщал Джуди, хорошо ли она выглядит, либо, под усиленным давлением, объяснял, чем ему не нравится ее наряд.

Но из многочисленных интервью он знал, что Рошель одевается у модельеров, умеющих делать еще прекраснее и без того хорошие фигуры, а формам, безупречным от природы, придавать эффект атомной бомбы.

Рошель улыбалась.

— Сэнди, вот так сюрприз! Как я рада тебя видеть! Входи же.

К счастью, руки она не подала. Да и щеку для поцелуя не подставила — эти страхи мучили его всю ночь.

— Присаживайся. — Она показала на шикарные кресла, полукругом стоящие перед огромным столом с мраморной столешницей. — Бог ты мой… Я правда рада тебя видеть, — все еще улыбаясь, повторила она. — Чего-нибудь выпьешь?

— Нет, спасибо, — негромко отказался Сэнди. — Элеоора обо мне уже позаботилась.

Наступило молчание. Сэнди в упор смотрел на Рошель, ожидая, когда она проявит хоть малейший признак смущения. Или хоть каких-нибудь эмоций.

Наконец хозяйка кабинета произнесла:

— Что тебя привело к нам в Калифорнию?

«Вот так дела, — подумалось Сэнди. — О моем переходе сюда даже в газетах писали. Небось ничего, кроме „Варьете“, не читает».

— Вообще-то, я теперь живу здесь, — ответил он. — Работаю в Калифорнийском технологическом институте. Занят в новом проекте по генной инженерии.

— Генная инженерия? Наверное, очень интересная наука. Жаль, у меня совсем нет времени читать, но все, что связано с ДНК, меня просто восхищает.

— Ты знаешь про ДНК? — удивился Сэнди. В его голосе послышались снисходительные нотки.

— Самую малость. Мы пробовали сделать один фильм, помнится, название было «Двойная спираль». Но сценаристы не осилили.

Вторая пауза оказалась еще продолжительнее.

Рошель чувствовала, что ее чары, роскошный кабинет, многочисленные статуэтки Оскара на полках уже не впечатляют Сэнди.

Она благоразумно взяла инициативу на себя.

— Мне жаль, что с твоим отцом так получилось.

«Да как же так можно! — хотелось крикнуть Сэнди. — Сама его вышвырнула на улицу, а теперь говорит так, словно он попал в аварию».

— Мне тоже жаль, — нахмурился он. — Но наше с тобой огорчение — ничто в сравнении с тем, что чувствует человек, отдавший этой студии двадцать лет жизни.

— И потерявший почти двадцать миллионов казенных денег, — добавила она негромко, но с выражением.

— Рошель, я в это не верю! — возразил Сэнди. — Вначале он делал очень хорошие картины — и при скудном бюджете, позволь заметить.

— Вот что я тебе скажу, — заявила Рошель. — Сидни действительно когда-то был для студии ценным приобретением. Но когда это было! Сэнди, ты же ученый, тебе ли не знать, как все переменилось с тех пор, как мы были детьми.

Ее корректность окончательно взбесила Сэнди. Но он твердо решил тоже не повышать голоса.

— Прошу меня извинить, мисс Таубман, но насколько мне известно, кинематограф и наука — это разные вещи.

— В том-то и дело! — Она подалась вперед. — В кино самое важное — интуиция. По нашей статистике, большинство зрителей — это подростки. Разве можно требовать от шестидесятилетнего старика, чтобы он проникся современной молодежной культурой?

Разглагольствования Рошель его бесили. И одновременно он восхищался несгибаемостью и ловкостью, с какой она продолжала парировать его доводы.

— Если следовать твоей логике, Рошель, — возразил он, — то все педиатры должны быть маленькими детьми.

Она на минуту смешалась, потом решила прибегнуть к помощи юмора.

— Это очень умное замечание, Сэнди. Я именно это и имела в виду.

Она бросила взгляд на «Ролекс» и поднялась.

— Господи, мне уже давно пора быть в зале. Серджо терпеть не может ждать. Позвони мне как-нибудь, сходим пообедать.

Сэнди взорвался:

— Рошель!

В глазах ее мелькнуло торжество: она его переиграла. Умение сохранять невозмутимость в ответ на враждебность было не просто одной из ее сильных сторон — без этого навыка в Голливуде она бы вообще ничего не добилась.

— Да? — официальным тоном откликнулась она.

— Давай оставим в стороне его верность студии, все те годы, что он тут горбатился. Давай вспомним одну только вещь — твою собственную карьеру.

Она никак не отреагировала, предоставив ему возможность продолжить свою страстную тираду.

— Да если б не мой отец, ты бы и в этом кабинете сейчас не сидела!

Возможно, Рошель не привыкла выслушивать правду. Во всяком случае, она вдруг тоже потеряла самообладание.

— Ну, это только ты так думаешь, — со змеиной улыбочкой ответила она. — Я, например, считаю это большим преувеличением. Как бы то ни было, Сэнди, приятно было повидаться.

И она удалилась, оставив Сэнди наедине с его праведным гневом.

Как же можно было любить такое чудовище? — мелькнуло у него в голове.

50 Изабель

Есть научные открытия, на которые ученый наталкивается почти случайно.

Колумб, отправившийся на поиски нового пути в Индию, набрел на Америку. Сэр Александр Флеминг, оставив в лаборатории чашку с плесенным грибком, увидел, что за выходные тот попал на культуру стафилококка и остановил рост бактерий. Мир получил пенициллин, а его первооткрыватель — Нобелевскую премию.

Многие ученые рассказывают, что ответ на вопрос, не дававший им покоя на протяжении многих лет, приходил внезапно, когда его меньше всего ожидали, — на поле для гольфа, в душевой кабине и в еще более странных местах.

Изабель да Коста всю жизнь будет считать, что своим внезапным мозговым штурмом обязана какой-то своей ученой фее.

Шел третий год ее работы в Массачусетском технологическом. Однажды утром Изабель умылась, почистила зубы, заварила себе кофе, села за стол и, зажав в пальцах карандаш, погрузилась в размышления.

Чувствуя, что еще не вполне очнулась от сна, Изабель принялась машинально чертить что-то на бумаге — просто чтобы привести в порядок мысли. Потом рука неожиданно стала выводить цифры. Постепенно цифры выстроились в уравнения.

Продолжая работать, не сбавляя темпа, девушка почувствовала, что организму срочно требуются углеводы. Она прошлепала босыми ногами на кухню, достала из морозилки две вафли, поджарила их в тостере, полила кленовым сиропом и с этим высококалорийным завтраком вернулась за письменный стол.

Поглощая вафли, Изабель еще раз пробежала глазами свои записи. Почему-то у нее возникло ощущение, что она читает чужую работу. Она не могла поверить, что все построения, в абсолютно законченной форме, пришли к ней в едином порыве вдохновения, словно гениальная мелодия — композитору. Совершенная в своей красоте, как снежинка.

Она подумала: «Вполне может быть…»

Но неужели все так просто? Последовательность простых вычислений — и все само собой сложилось. Неужели никому до сих пор не пришла в голову такая очевидная идея?

Через четверть часа она уже была у кабинета своего наставника.

— Карл, у вас найдется для меня несколько минут?

— Конечно. — Он улыбнулся. — Ты сегодня рано… И так сияешь.

— Меня только что осенило. Не возражаете, если я вам вкратце изложу суть?

— Входи, располагайся.

Девушка быстро прошла к доске, достала яркий маркер и принялась писать первые формулы, от которых отталкивалась в своих построениях, параллельно делая пояснения и отмечая места, где она двигалась в новом направлении.

Закончив, Изабель спросила:

— Ну что, Карл? Что скажете?

— Если честно, даже трудно поверить. В физике всегда так: любая теория стремится к простейшему объяснению проблемы, и твоя гипотеза — классический тому пример. Она и изящна, и самодостаточна, и прекрасно согласуется с предшествующими теориями. Короче, теория великолепная.

— Спасибо. — Изабель сияла.

Прахт, однако, нахмурил лоб.

— Что такое, Карл? Что-то не так? — удивилась девушка.

— Я уже обдумываю следующий шаг. Резонанс, конечно, будет большой, уж больно теория красивая. Но сомневающихся наверняка появится достаточно. Не забывай, у Эйнштейна с теорией относительности тоже были противники. Помогло то, что ее подтвердило солнечное затмение 1919 года. А у тебя таких выкладок, которые можно было бы подтвердить эмпирическим путем, нет. Вот если б к твоей гипотезе да наглядное доказательство…

— Ну, мы вообще-то все тут не по практической части, — нимало не смутясь, ответила Изабель. — Но если вы не торопитесь, можно было бы обговорить кое-какие соображения.

— Изабель, для тебя у меня всегда есть время.

Зазвенел зуммер внутренней связи.

— Что такое, Альма?

Секретаршу опередил другой голос:

— Пап, что-то Айзы в кабинете нет. Не знаешь, где она?

Изабель чуть не подпрыгнула.

— Боже мой, это же Джерри! Он разве не летит в Англию?

— Ты там? — прокричал профессор в микрофон.

— Нет, уже здесь! — Юноша с улыбкой вошел в кабинет.

От радости Изабель кинулась Джерри на шею. Они поцеловались.

Не выпуская ее из объятий, Джерри бросил:

— Привет, пап. Не помешал?

— Все совсем наоборот. Это я тут, похоже, лишний. А ты разве не на Уимблдоне?

— Проложил себе маршрут через Бостон, чтобы повидаться с близкими мне людьми. До послезавтра я здесь.

— Отлично. А кстати, лихо ты с Беккером расправился.

— Спасибо. Но больше на такое не рассчитывайте. Мне просто повезло. Так вы что, трудитесь, что ли?

— Еще как трудимся! — поддакнул Прахт-старший. — Ты явился в исторический момент — Изабель только что выдала новую единую теорию поля.

Джерри был поражен.

— Разыгрываешь?

— Я когда-нибудь привирал насчет этой девушки?

— Нет, — признал сын. И повернулся к Изабель. — Айза, это фантастика. Поздравляю. Могу я пригласить тебя на ужин?

— Сейчас справлюсь у своего секретаря, может, у меня все вечера расписаны, — пошутила она. — Послушай, не погуляешь чуток, пока мы тут закончим свои дела?

— Ну, уж нет, — улыбнулся он. — Я тоже хочу послушать. Скорее всего, я ничего не пойму, но посидеть-то можно?

— Прекрасно, — согласился отец и предупредил: — Кое-что тебе покажется трудноватым для понимания, но я потом объясню.

Джерри расплылся.

— Не беспокойся, это сделает Айза.

Девушка вернулась к доске и еще раз проделала все вычисления — с небольшими уточнениями, которые по ходу дела приходили ей в голову. К концу доклада Джерри зааплодировал.

— Браво, браво! — воскликнул он. — Нобелевская обеспечена.

— А твой папа требует от меня большего, — в шутку пожаловалась она.

— Что еще тебе нужно, старый брюзга? — набросился на отца Джерри.

— Видишь ли, — беззлобно пояснил отец, — неплохо бы придумать практическое подтверждение.

— Да будет тебе! — возмутился Джерри. — Разве Вайнберг в семьдесят девятом не получил Нобелевскую за Единую теорию поля? Что-то я не припомню, чтоб ты что-то говорил об эмпирических доказательствах!

— Именно поэтому было бы замечательно, если бы их смогла представить Изабель. — Карл поучительно воздел указательный палец.

— Так. — Джерри повернулся к девушке: — Какие требуются исходные условия?

— Гигантский источник энергии — даже ускоритель на пятьсот миллиардов электрон-вольт, какой есть в Европейской лаборатории физики элементарных частиц в Женеве, будет слабоват.

Джерри подумал, и лицо его засветилось от возбуждения.

— А если сверхновая звезда? — предложил он. — При взрыве сверхновой образуется гигантское гравитационное поле и выделяется колоссальное количество энергии.

Он подошел к доске и быстро написал некоторые параметры, характеризующие ядро звезды сразу после взрыва.

— К счастью, меня обычно вышибают из соревнований на первых же этапах, — пошутил он. — У меня всегда оставалось время на чтение.

Изабель оживилась.

— А знаешь, звездочет, в этом что-то есть… — Она снова схватила маркер и стала быстро строить новые вычисления.

Прахт, с удовольствием наблюдавший сей оживленный диалог, решил вернуть молодежь с небес на землю.

— Все это чудесно, но боюсь, до взрыва следующей сверхновой мы не доживем.

— А и не надо! — ответил Джерри. — Один такой взрыв произошел в феврале 1987 года…

— …когда рванула голубая звезда Сандулик, — закончила за него Изабель.

— Точно! — обрадовался и Прахт-старший, а сын тем временем продолжал:

— В Чили астрономы ее обнаружили заблаговременно и исследовали, используя всю имеющуюся аппаратуру. Но самые современные данные были получены в Австралии. В Южном полушарии взрыв был вообще лучше виден. И знаешь, по чистой случайности там работает мой старый приятель по Астрономическому клубу. Я уговорю его переслать нам записи.

— А можно попросить, чтобы экспресс-почтой? — воскликнула Изабель, вся горя от нетерпения. — Я оплачу.

— Нет, нет, — замотал головой Джерри. — Это мой подарок. — Он снял трубку и улыбнулся отцу. — А звонок папа оплатит.

Поскольку в обсерватории всегда кто-нибудь да не спит, Джерри в считаные минуты выяснил, что у них действительно лежат многочисленные кассеты с пленкой, на которой запечатлено это событие. И они с радостью снимут для него копии.

— Это просто замечательно! — просияла Изабель. — Хочешь, мы с тобой вместе работу закончим?

— Ни за что! — отказался молодой человек. — Пока что все это было похоже на развлечение, а дальше придется пахать. Ты ведь знаешь, у меня аллергия на науку.

— Джерри! — добродушно погрозил пальцем Прахт-старший. — Если не перестанешь строить из себя эксцентрика, я открою Изабель твою страшную тайну.

— Нет, пап, не смей. Пожалуйста!

— А что такое? — спросила Изабель, не скрывая любопытства.

Пути назад не было. И Прахт-старший открыл великую тайну своего сына:

— Джерри на самом деле не ушел из старших классов.

— Нет, ушел! — в отчаянии прокричал сын.

Не обращая на него внимания, отец повернулся к Изабель:

— На самом деле его выгнали за поведение.

— Ну, вот видишь? — обрадовался Джерри.

— Но, учитывая его занятия в планетарии, баллов для аттестата у него было уже достаточно, и школа выдала ему документ об окончании в качестве прощального подарка.

— Это правда? — накинулась на приятеля Изабель.

Джерри смущенно развел руками.

— Ну, вроде того…

— Послушай, — предложил Карл, — может, вы здесь устроитесь поудобнее и ты сам все расскажешь? А я пока засяду за телефон, надо договориться о публикации.

Изабель опустилась в кресло и глубоко вздохнула:

— А надо ли, Карл? Может, это такая вызывающая теория, что ее побоятся напечатать?

— Ты права. Но даже если это так, много людей ждут не дождутся, чтобы напечатать все, что ты им предложишь. Поэтому нам сейчас надо выработать стратегию. Значит, так. Ты все изложишь кратко, с тем чтобы можно было отправить им твою статью в виде письма. Тогда до нее не доберется ни один рецензент. И ты опубликуешь свои данные, не вывалявшись в грязи. Это уже почти аксиома: самые крупные открытия в современной науке публиковались в самом сжатом виде.

— А нельзя подождать денек? — В голосе Изабель слышалась грусть.

— Двадцать четыре часа ничего не изменят, — ответил профессор. — Эта проблема ждала своего решения со времен Исаака Ньютона. Но ты меня удивила, Изабель, для тебя это так не свойственно. Что, страшновато?

— Нет, — ответила девушка. — Просто стоит нам объявить о новом открытии, как все начнется сызнова. Сумасшедший дом. Если честно, эту часть своей работы я прямо-таки ненавижу. Мне сама работа интересна, а не шумиха вокруг нее.

— Но, Айза, — сказал Джерри, — ты разве не понимаешь значения своего открытия?

— Вот-вот! — поддакнул отец. — В наши дни столько слышишь спекуляций о том, что произошло после Большого взрыва. Самая распространенная на сегодняшний день теория — что все раскалилось, и накопился огромный запас энергии. И что в этот изначальный момент все силы природы были едины и тесно взаимосвязаны. Твои вычисления как раз и служат доказательством этому. Просто поразительно! Настоящая сенсация! Ты лучше приготовься к самым ярким в своей жизни фотовспышкам.

51 Адам

Чарли Розенталь плакал.

За свои двадцать с лишним лет врачебной практики он только однажды терял самообладание — когда его сын упал с велосипеда и лежал в больнице без сознания.

— Адам, какой ужас! Мне так жаль! — всхлипывал он. — Ты мой лучший друг. А больше всего меня убивает, что я ничем не могу тебе помочь.

Адам положил руку ему на плечо.

— Успокойся, не надо так расстраиваться, — мягко сказал он. — Худшее еще впереди. Плакать потом будешь. А пока скажи, к какому мне специалисту обратиться?

— Я тут поспрашивал, все пришли к единому мнению, — надо идти к Уолтеру Хьюлету в Центральную больницу Массачусетса.

— А что в нем такого особенного? — устало поинтересовался Адам.

— Он будет лечить тебя не по учебникам. У него отец умер от Альцгеймера.

У Адама началась истерика. Он закричал:

— Ну, какой же ты врач, Розенталь? Ты разве не знаешь, что самое страшное в Альцгеймере — когда смерть не приходит?

— Хорошо, Адам, хорошо, — занервничал Чарли. — Просто… распад личности…

— …хуже, чем смерть, — закончил за него Адам.

Чарли набросился на него:

— Послушай, если не считать СПИДа, в медицине нет другой области, которая бы развивалась с такой интенсивностью. Это я тебе не для успокоения говорю!

— Я знаю, Чарли. Уже известно, что один из дефектных белков происходит из гена на 21-й хромосоме. Но мне это никак не поможет. Времени нет.

— Ну, вот что, старик, обсудить это лучше с Уолтером. Он ведет какие-то исследования по теме нейротрофического фактора клеток. Кто-то ведь должен был первым получить укол пенициллина и не умереть от инфекции. А кроме того, Хьюлет собирается совершить неслыханное и навестить тебя на дому.

Чарли положил руку отчаявшемуся другу на плечо, и они вдвоем перешли из уставленного книгами кабинета в гостиную, где их жены разговаривали, сидя у камина. Огонь из газовой горелки отбрасывал на стены зловещие тени.

Женщины поднялись навстречу мужьям, и в этот момент Адама охватил приступ безотчетной ярости.

— Что вы себе позволяете, а? — набросился он. — Врываетесь ко мне в дом, нарушаете семейный покой, терроризируете Аню?

Чарли сделал попытку его утихомирить.

— Успокойся, Адам. Вы с Джойс знакомы тысячу лет. Ты еще на нашей свадьбе свидетелем был.

Ответ Адама поразил друга, как удар молнии.

— Да кто ты такой? — завопил вдруг он. — Явился меня отравить?

Аня попыталась вернуть его к действительности.

— Дорогой, это наши старинные друзья, Розентали.

Теперь Адам накинулся на нее.

— Перестань врать! — рявкнул он. — Немедленно выстави их за дверь, пока я не позвонил в полицию.

В шоке Чарли повернулся к Ане:

— Лучше нам, пожалуй, уйти. Убедись, что он принял лекарство. Хьюлет приедет к девяти. Если что понадобится — звони.

— Отстань от моей жены! — прокричал Адам.

Розентали переглянулись с Аней. Та проводила их до двери.

Вернувшись, она застала Адама в странной позе: он сидел согнувшись, обхватив голову обеими руками.

— Что случилось? — спросила она.

— Голова. Просто раскалывается.

— Адам, не волнуйся, доктор скоро приедет.

— Какой доктор? — растерянно спросил Адам. — Мне ничего, кроме аспирина, не нужно.

— Ты посиди, я тебе таблетку принесу, — сказала Аня, с ужасом понимая, что ей страшно оставаться с ним наедине.

Она быстро вернулась со стаканом воды, двумя таблетками аспирина и маленькой желтой пилюлей, которая должна была успокоить больного, по крайней мере до приезда врача.

Больше всего Аню поразило то, что такой крупный специалист оказался весьма молодым человеком.

— Спасибо, что сами приехали, доктор.

— Это самое меньшее, что я могу для вас сделать, миссис Куперсмит. Ваш муж, конечно, не помнит, но, когда он заменил Макса Рудольфа на факультете, я был в числе его студентов. Лекции он читал потрясающе.

Да, вот именно, читал, подумала Аня. Придется привыкать к тому, что все уже в прошлом.

Они вошли в гостиную и застали Адама перед камином. Тот неотрывно смотрел на огонь. При звуке шагов он в недоумении поднял голову.

— Адам, познакомься, это Уолтер Хьюлет, — по возможности беззаботно произнесла Аня. — Он нейрохирург из Центральной больницы. По случайному совпадению он когда-то был твоим студентом.

— Неужели? — удивился Адам. Сейчас он говорил вполне нормально. — Я, по сути дела, вел всего один курс. Когда Макс умер. Стало быть, это было в семьдесят девятом? Я прав?

Хьюлет улыбнулся.

— Именно так. У вас прекрасная память, доктор Куперсмит.

— Кто-нибудь хочет кофе? — предложила Аня. Она надеялась, что атмосфера тривиального визита успокоит Адама.

— Я с удовольствием, — ответил молодой доктор и повернулся к хозяину и пациенту: — А вы, Адам?

— Осторожнее с кофеином! — предостерег он. — Он повышает холестерин.

Помолчав, он улыбнулся жене.

— Но мне это, кажется, не грозит, а? Принеси-ка и мне чашечку.

Хьюлет открыл портфель и достал большой конверт.

— С позволения вашей супруги я ознакомился с результатами обследования, которое вам провели в Новой Зеландии.

— В Новой Зеландии? — Адам был озадачен. — С чего бы это я потащился в Новую Зеландию?

— Так… — произнес Хьюлет. — Понимаю, вы устали и, по-видимому, подзабыли. Надеюсь, вы знаете, что я невропатолог, и, по моему мнению, у вас возникли кое-какие проблемы со здоровьем.

— Вот как? — с остекленевшим взором отозвался Адам.

Врач кивнул.

— Естественно, мы бы хотели сделать томографию у себя. Однако снимки, которые вы привезли с собой, подтверждают диагноз доктора Муди. — Молодой человек помолчал, после чего осторожно произнес: — Я считаю, у вас болезнь Альцгеймера.

Больной удивил всех своей реакцией.

Не отрывая глаз от огня, Адам ровным тоном объявил:

— Я того же мнения.

Все следующие дни он говорил как заведенный. Часы бодрствования превратились в нескончаемый диалог с женой. Ему столько надо было успеть рассказать! А времени оставалось непоправимо мало.

Интимные отношения тоже приобрели первостепенную важность. Между ними словно существовала невысказанная договоренность: каждое прикосновение мужа Аня воспринимала как доказательство того, что он осознает, что делает. И что пытается выразить.

В минуты молчания говорили руки. А когда разговор происходил вслух, то все слова меркли перед выразительностью интонаций.

И поцелуй длился вечность.

* * *

Нужно было поставить в известность близких. В первую очередь — Хедер. Поскольку разрушение личности при этом заболевании происходит стремительно, девочке предстояло лишиться отца раньше его физической смерти.

Тони они тоже собирались сказать.

Аня позвонила Лиз, та немедленно примчалась — чтобы «помочь привести дом в порядок».

Пожилая, но все еще энергичная женщина оказалась совершенно незаменимой помощницей для Ани, которой до сих пор не к кому было обратиться за поддержкой.

Именно Лиз настояла на том, чтобы самой сказать обо всем Хедер и Тони. Потом она рассказывала, как поразила ее их реакция. Тони неожиданно разразилась слезами. А Хедер не плакала — она была в шоке.

— Можно мне с ним увидеться? — попросила бывшая жена.

— Не знаю, — честно призналась Лиз. — Думаю, это Ане решать. Но Хедер он сам очень рвется увидеть.

Ласково глядя на свою крестницу, она спросила:

— Заехать за тобой завтра после уроков?

Девочка молча кивнула.

«Уважаемый профессор Куперсмит!

Для меня большая честь получить от вас приглашение к совместной работе. Тема представляется мне чрезвычайно интересной. Разделяю ваш мнение, что в психологическом плане момент для этого исследования выбран весьма удачно.

Меня крайне интересует проблема предотвращения дегенерации клетки — не в целях отсрочки смерти, а для продления жизни.

Этическая сторона проекта не вызывает сомнений, поскольку в случае успеха мы не просто сможем продлить людям жизнь, а замедлить весь процесс старения, так что восьмидесятилетняя мать не будет страдать ни старческим слабоумием, ни физическим бессилием, а сможет вести такую же полноценную жизнь, как нынешние пятидесятилетние.

Журналистам все это кажется недостижимым, но они забывают, что в середине девятнадцатого века средний американец доживал лишь до сорока пяти, а к концу нашего столетия продолжительность жизни составит вдвое больше.

В этом смысле продление детородного возраста у женщин будет вполне в духе нового биологического образа жизни.

Короче говоря, я с удовольствием обговорю с вами условия совместной работы.

Искренне ваш, Сэнди Рейвен, профессор генной инженерии».

Желая всеми способами продлить Адаму жизнь мозга, Аня прочла ему это письмо и даже обсудила с ним кое-какие детали.

— Он не на шутку заинтересовался, — объявила она с деланым оптимизмом. — Такое длинное и вдумчивое письмо!

— И что ты станешь делать? — с горечью спросил Адам. — Напишешь ему, что я скоро выйду в тираж?

Аня выдавила улыбку.

— Что-нибудь придумаю, — ласково сказала она.

Посидев с минуту молча, Адам сказал:

— Аннушка, свяжись с ним, и запускайте проект вдвоем. По крайней мере, работой будешь обеспечена…

У него дрогнул голос.

52 Изабель

Реймонд да Коста разбушевался не на шутку.

— Как ты могла со мной так поступить? Неужели я больше не заслуживаю того, чтобы узнать первым?

Никогда еще он так на нее не обижался. И не обрушивал на нее такую канонаду упреков.

— Пап, не сердись, — мягко произнесла Изабель. — Какой смысл было показывать тебе, если я сама не была уверена в своей правоте?

— Хочешь сказать, что я бы все равно ничего не понял!

Изабель оказалась в ловушке. Можно было, конечно, объяснить свои выкладки отцу в доступной ему форме. Но она не захотела, хотя теперь сама не понимала, почему так решила.

Реймонд вдруг сел, уронил голову на стол и зарыдал.

У Изабель сжалось от страха сердце. Возможно, движимая инстинктом самосохранения, она и впрямь обошлась с отцом неоправданно жестоко. Только бы с ним ничего не случилось!

— Пап, прости меня, я виновата. Теперь я понимаю, надо было сначала сказать тебе.

Изабель стояла рядом с отцом, и ей было до отчаяния ясно, что их прежним доверительным отношениям пришел конец.

В этот момент зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Да? — И после паузы: — Я ему сообщила. — Опять пауза. — Конечно, обрадовался. Хорошо, в восемь.

Она положила трубку. Реймонд поднял голову.

— Джерри Прахт? — прорычал он.

Изабель кивнула.

— Заехал по пути на Уимблдон. Пригласил меня на ужин.

— Пацан! Никаких у него шансов на Уимблдоне.

— Он недавно Беккера обыграл.

— У того был грипп. Он играл с температурой тридцать девять. В первом же туре твой Джерри вылетит.

Изабель не выдержала:

— Даже если он ни разу не попадет мячом в площадку, я все равно не стану любить его меньше!

Она посмотрела на отца.

— Пожалуйста, — взмолилась девушка, — я не хочу тебя обижать.

— Но это тебе прекрасно удается.

— Перестань! Пойдем лучше пробежимся немного, а я тебе расскажу, как у меня продвигаются дела с диссертацией.

Реймонд моментально размяк.

— Я бы с радостью, Изабель, — нежно произнес он, — но в последнее время меня все больше тянет говорить о науке сидя в кресле. Давай мы это сделаем потом, когда ты вернешься? За стаканчиком холодного чая?

— Конечно, папа, с удовольствием, — быстро согласилась дочь.

Она переоделась в спортивный костюм и подошла поцеловать отца.

— Только никаких глупостей, пока меня нет! — предостерегла она.

— Интересно, что ты называешь глупостями? — Реймонд старался держаться бодрячком.

— Ну, например, повторную уборку всего дома.

На пробежке Изабель ругала себя за то, что так обошлась с отцом. Он ей отдал столько лет! Можно было сделать все намного деликатнее.

Вернувшись, она, к своему облегчению, застала отца в прекрасном расположении духа. По крайней мерс — с виду. К ее приходу он приготовил большой кувшин холодного чая с веточками мяты.

Изабель быстро приняла душ, оделась, достала тетради и приготовилась к очередной презентации — второй за сегодняшний день.

Рей был заворожен гениальностью дочери. Ее гипотеза звучала не просто убедительно, было такое ощущение, что решение всегда лежало на поверхности, просто его никто не замечал.

Когда она закончила, отец встал и торжественно объявил:

— Это надо отметить.

— Спасибо, пап. Давай завтра…

— Я знал, что ты не подкачаешь. Поэтому, пока ты бегала, выскочил в магазин и накупил твоих любимых лакомств. Хочу накормить тебя самым фантастическим ужином.

— Пап, — мягко напомнила она, — мы с Джерри уходим.

— Для тебя это особый день! — словно не слыша, продолжал Реймонд.

От нее не укрылось, что вопреки привычке отец не употребляет слова «мы».

Было очевидно, что он полон решимости стоять до конца.

Нарочито размеренным тоном, каким говорят с раскапризничавшимся ребенком, желая его успокоить, Изабель объявила:

— Пап, я сейчас пойду переоденусь. Потом приедет Джерри, и мы с ним вместе уйдем.

Отец снова не обратил на ее слова никакого внимания и продолжал накрывать на стол.

— Пап, я же тебе сказала…

— Вы можете и здесь поужинать, — сказал тот. Голос у него чуть дрожал — Реймонд был на грани истерики. — Джерри хороший парень. Прекрасный. Угощения на всех хватит…

Изабель в упор посмотрела на отца. Раньше он всегда казался ей всезнающим и непогрешимым. Теперь перед ней стоял жалкий безумец. Ее охватила жалость. И, как ни странно, злость. Она вдруг поняла, как ей ненавистно затворничество, в каком она, по милости отца, жила все эти годы.

Зазвонил домофон, Изабель взяла трубку, послушала и коротко произнесла:

— Сейчас спущусь.

Потом опять повернулась к отцу — тот едва слышно выдохнул:

— Прошу тебя!..

Реймонд схватился за грудь и осел на колени.

— Пап, что с тобой? — в ужасе вскричала дочь.

— Не уходи сейчас. — Лицо Реймонда налилось кровью, он весь взмок.

Усилием воли сохраняя здравый рассудок, Изабель нажала кнопку домофона и попросила Джерри подняться.

Тот сразу оценил ситуацию.

— Айза, я все сделаю. Ты звони 911 и вызывай «Скорую».

— Не надо… — с трудом выдавил Реймонд. — Все будет… в порядке… Просто останьтесь…

Он потерял сознание и растянулся на полу.

У Изабель было жутковатое ощущение дежа-вю. Это уже было однажды.

Она помнила, как с отцом еще в Беркли случился удар и как она в страхе ждала приговора врачей. Только в теперешней ситуации была существенная разница — теперь рядом с ней был Джерри. С ним ей было не так страшно ждать известий.

— Со стороны сердца нарушений нет, — объявил старший ординатор в городском госпитале Кембриджа. — Не знаю, принимал ли он регулярно свои лекарства, но, судя по всему, он перенес сильный шок, из-за которого у него резко подскочило давление. Мы дали ему успокоительное. Поскольку он уже имел проблемы с сердцем, мы его пару дней подержим. Понаблюдаем.

Предполагалось, что до утра отец будет спать, и Изабель согласилась с Джерри, что надо перекусить. Но ее не оставляло чувство вины, аппетит пропал, и максимум, на что она согласилась, были пончики.

Джерри был очень мил. От него исходила сила и забота, он прямо-таки источал участие. Она и не думала, что сможет… любить его еще сильней. Но это было так.

Они сидели в кафе, и Джерри заговорил совсем на другую тему:

— А помнишь, много-много лет назад мы с тобой впервые отправились в настоящий ресторан?

— И?

— Я тогда страшно волновался, поскольку собирался сказать тебе кое-что важное. По крайней мере, мне тогда так казалось.

— Скажи теперь.

— Ну, с тех пор приоритеты несколько переменились, — ответил он. — Сейчас я пришел к выводу, что у нас с тобой нет будущего, пока мы общаемся только по телефону.

Изабель не поняла. Ей показалось, он решил расстаться.

— И… все? — растерянно произнесла она.

— Нет, не все. Мы с тобой должны жить в одном городе.

Девушка выдохнула.

— Об этом можно только мечтать, — прошептала она. — Только мечтать.

— А вот и нет. Ради тебя я решил отказаться от имиджа эксцентрика. Можешь себе представить, каким идиотом я себя чувствую? Меня перестанут называть «Прахт-недоучка».

— Тебя никто так больше не назовет, — поддакнула Изабель. — Тебя станут называть «Прахт, чемпион Уимблдона».

Джерри взглянул на нее с изумлением.

— Ты это серьезно? — негромко спросил он.

— В каком смысле?

— Ты правда веришь, что я сегодня сяду в самолет и брошу тебя, когда у тебя отец в реанимации?

— Джерри, не глупи. У меня есть друзья. Например, твой отец.

Он помотал головой и тихо сказал:

— Нет, Айза. Мы должны играть по правилам. Я претендую на роль твоего мужчины и буду рядом всегда, когда я тебе нужен.

— Но как же…

— Как же мячик на зеленом корте? Клубника? И все такое? Не думаю, что это все может иметь более важное значение, чем поддержать тебя в такую минуту. К тому же победа над Беккером была случайностью. Такие чудеса дважды не происходят.

Джерри отвез девушку домой. Когда она отпирала ключом дверь, он заметил, как она беспомощно хлопает глазами.

— Айза, пожалуйста, не пойми превратно, но мне кажется, будет лучше, если я сегодня останусь с тобой.

В первый момент Изабель не нашлась что ответить. Потом прошептала:

— Спасибо тебе.

И очень обрадовалась, что решилась на эти слова.

53 Сэнди

К сорока годам Сэнди понял, что ведет не одну жизнь, а две, причем никак не связанных между собой.

Для всех он был выдающимся специалистом Калифорнийского технологического института, под эгидой которого имел собственный институт, проводил семинары и вел аспирантов.

Эту публичную персону часто приглашали выступать на профессиональных конференциях и симпозиумах, и коллеги с нетерпением слушали его доклады о новейших открытиях в столь захватывающей области исследований.

Но эти появления на публике Сэнди не радовали. Отчасти причина крылась в том, что он чувствовал — и не без оснований, — что за его спиной все только и перешептываются о злополучном «массачусетском скандале», который он тщетно силился предать забвению.

На подобных мероприятиях всегда было множество женщин. Но Сэнди умудрялся выстоять перед любыми искушениями, которые, как нарочно, шли по нарастающей по мере его отказов. Ведь он был звездой первой величины. И по многим причинам женщины, начинающие научную карьеру, стремились познакомиться с ним поближе. Однако у Сэнди в душе была такая ледяная пустыня, что он перестал ощущать даже собственное одиночество.

Однажды он в отчаянии заставил себя завязать интрижку — надеясь, что к нему вернется интерес к романтическим отношениям.

Он провел выходные с обаятельной блондинкой из предместья Санта-Барбары.

Но дальше одного свидания дело не пошло. Сэнди испугался, что она может слишком близко подобраться к его душевным ранам.

Тем не менее в выходные отшельник превращался в охотника. Все свободное время Сэнди посвящал погоне за чужими открытиями. Не в плане их присвоения, а чтобы помочь нуждающимся в помощи.

Технократическая атмосфера северной Калифорнии, в особенности Силиконовой долины, породила своеобразный вид научной деятельности: множество молодых гениев с воодушевлением трудились в родительских гаражах, совершая новые чудеса на ниве биотехнологии.

Сэнди прислушивался к разговорам студентов и потом выслеживал новых гениев. Эти юные творцы проявляли самонадеянность, граничащую с безрассудством. Их ничто не останавливало, ничто не пугало, даже самые дерзновенные загадки. Больше того, это был бескорыстный энтузиазм, когда исследователя больше интересует сам процесс достижения конца радуги, нежели спрятанный рядом с ним горшок с золотыми монетами.

Родоначальниками этого типа ученых были уникумы наподобие легендарного доктора Херба Бойера, открывшего новую страницу истории со своей скромной компанией под названием «Генентех».

По крайней мере, скромной она была поначалу.

Как-то раз, это было в 1978 году, Бойер с коллегами, как всегда, трудились в небольшой лаборатории в доках Сан-Франциско. Их заслуга состояла в открытии технологии производства рекомбинантного «человеческого» инсулина — жизненно необходимого для углеводного обмена крови и особенно нужного диабетикам, чей организм не может выработать это вещество самостоятельно. Об этом так долго мечтали, что открытие даже никого не удивило. Хотя было весьма впечатляющим. Технология пошла нарасхват.

Двумя годами позже акции «Генентех» уже котировались на фондовом рынке. В первый же день торгов они взметнулись до восьмидесяти двух миллионов долларов. Чем не пример для подражания? Недостатка в подражателях не ощущалось. В человеческом организме не менее ста тысяч разных генов. Перед юными Колумбами открывались бесчисленные новые миры.

Сэнди был в восторге. Переходя от одного сарая к другому, он чувствовал себя целиком в своей стихии и восхищался научным потенциалом, кроющимся в молодом поколении. Порой он часами общался с восторженными подростками, заставляя их снова и снова хвастать своими достижениями, просматривая их записи и давая советы.

Ребята, в свою очередь, были польщены вниманием к своим занятиям со стороны столь именитого ученого. Иногда в барыше оказывался и Сэнди.

С одной стороны, он искал нового Херба Бойера. Если же взглянуть поглубже, то в каком-то смысле он искал себя. Ибо его интеллект был столь ненасытен, что любознательностью и жаждой нового он мало уступал этой ребятне.

К концу восьмидесятых оклад Сэнди в университете выражался в шестизначной цифре, плюс отчисления за многочисленные патенты. Поэтому выложить несколько тысяч долларов за половину акций компании, созданной для претворения научных дерзаний какого-нибудь неоперившегося птенца, было бы крайне удачной сделкой для обеих сторон.

Но в общении с доморощенной научной молодежью Сэнди проявлял большую осторожность. Он не хотел, чтобы новое поколение повторяло грехи прошлого.

И, несмотря ни на что, в глубине своей все еще чистой души он верил в профессиональную честность. Он мог бы легко потребовать свою долю почестей, но не имел никакого желания узурпировать чужую славу и множить свою за счет других. Ни за что на свете Сэнди не стал бы обижать человека так, как когда-то обидели его. Отчасти этим и объяснялось его глубокое чувство к талантливой молодежи — чувство заботливого отца.

Будучи с головой загруженным многочисленными собственными проектами, Сэнди пристально следил за успехами группы, которую называл не иначе как «мои ребятки». Они входили в узкий круг привилегированных лиц, имевших номер его домашнего телефона.

По сути, это была единственная сфера жизни профессора Рейвена, к которой было уместно применить определение «душевная привязанность».

Сэнди всегда особенно ревностно относился к работе крошечной фирмы под названием «Необиотика». Это было детище двух молодых ребят, девятнадцатилетнего Фрэнсиса и его «старшего» партнера Джеймса, двадцати одного года от роду. Парни изобрели такой простой и быстрый метод анализа на СПИД, что его можно было меньше чем за пять минут провести в кабинете у любого врача, без ведома посторонних, и получить абсолютно достоверный результат.

Когда выяснилось, что они первыми получат одобрение своего метода от контролирующих органов, Сэнди поручил ребят опытному адвокату, который договорился о первом выпуске акций их компании. Акции были выброшены на рынок по пять долларов за штуку. К тому моменту, как пришло разрешение ФДА, их цена возросла десятикратно.

Юные партнеры направили Сэнди по факсу восторженное послание. В нем было всего два слова: «Миллион благодарностей!» Где-то через час обычно робкий Фрэнсис, осмелев после первого в жизни бокала шампанского, позвонил, желая исправить ошибку.

— Наверное, надо было написать «миллиард»?

Сэнди, давно привычный к чекам с семизначными суммами, только улыбнулся и философически заметил:

— Это всего лишь деньги.

— Да, — восторженно согласился паренек. — Но ведь приятно, правда же?

— Пожалуй, — любезно поддакнул профессор. Он давно перестал понимать, почему материальные блага занимают столь незначительное место в его жизни.

И все равно он был искренне рад. За ребят.

— Ну, парень, у тебя просто нюх на молодые таланты, — заливался соловьем Рейвен-старший. — Успех к тебе так и липнет. Надо на выходные взять тебя с собой в Вегас.

— Не суетись, пап. Красотки по метр восемьдесят не в моем вкусе.

— Откуда ты знаешь? И вообще, я вовсе не это имел в виду, — возмутился Сидни. — Хватит тебе дома сидеть, Сэнди, с твоими-то деньгами… Не пора ли себя побаловать?

Чтобы ублажить отца, Сэнди всеми силами делал вид, что новообретенное богатство доставляет ему удовольствие. Он по собственной инициативе увеличил размер пересылаемых Джуди алиментов на ребенка и открыл для дочери впечатляющий трастовый фонд — о чем не стал говорить отцу.

А когда Оливия приезжала к нему на лето, он покупал ей билеты только в первом классе.

Но как же сам Сэнди?

По инерции он продолжал жить в той же квартире, в которую въехал, когда только перебрался в Калифорнию. Теперь ему явно требовалось больше места — хотя бы для того, чтобы было где разместить свои многочисленные призы и дипломы.

И он отправился в ближайшее агентство по недвижимости, ведавшее элитным жильем. Едва потенциальный клиент появился в дверях, как менеджер конторы, элегантная брюнетка лет тридцати пяти, моментально возбудилась и часто задышала.

Элейн — именно так она сразу же потребовала себя называть — не могла поверить в свое счастье — Сэнди казался самым что ни на есть реальным кандидатом в мужья — развод оформлен, ни от кого не зависит, дружелюбный и любезный. К тому же профессор. Однако все попытки Элейн «захомутать» завидного жениха не увенчались успехом. Сэнди оказался глух и к ее чарам.

Зато она подобрала для Сэнди настоящую жемчужину — поместье на семнадцати акрах земли в южном предместье Санта-Барбары, с роскошным, даже чересчур, домом в испанском стиле из двадцати четырех комнат. Придется, конечно, ездить на работу, но это неудобство с лихвой компенсировалось уединением.

Поместье понравилось Сэнди отчасти благодаря своей довольно древней истории: еще при испанцах здесь был монастырь. В любом случае перестройка требовалась большая (что объясняло и на удивление приемлемую цену — всего два с половиной миллиона), но Сэнди сразу влюбился в эту Землю. Отец тоже советовал купить — Рейвен-старший надеялся, что при таком количестве комнат жизнь сына поневоле станет более насыщенной.

Для приличия Сидни немного поломался, когда сын потребовал, чтобы он тоже перебрался в новое жилище — которое отец уже окрестил «имением Рейвенов».

— Без тебя — что за семья? — уговаривал сын.

Но разве мог Сидни Рейвен устоять перед таким искушением, как свой флигель, с отдельным бассейном и внутренним двориком для приема собственных гостей? Не говоря уже о кинозале на двадцать мест.

— Ого! — восторгался он. — Дело за небольшим — найти, что показывать.

Тут он повернулся к Сэнди и спросил:

— А ты, сынок?

— У меня тоже свой бассейн, — ответил тот.

— Да нет, я не о том. Когда ты начнешь тратиться на себя?

— А что, покупка дома не в счет?

— Это только начало, сынок. Знаешь, что делает девушка после того, как покупает себе черное платье? Она выбирает к нему бриллианты.

— Может, теннисный корт? — предложил Сэнди.

— Почему бы нет?

— Но мы с тобой не играем…

— А тренеры на что? Оливии это уж точно понравится.

— Да, — согласился Сэнди. — В ближайшие же дни приглашу архитектора, пусть составит смету.

— Отлично, — не унимался Сидни. — Тем самым ты решишь вопрос с развлечениями для дочери. А для себя? Есть что-нибудь такое, о чем ты всю жизнь мечтал, но не думал, что сможешь себе позволить?

Сэнди поразмыслил и сказал:

— Нобелевская премия.

— Не годится, она же не продается за деньги. Я, во всяком случае, надеюсь, что так. Подумай о каком-нибудь безумстве. О чем-то, чего ни у кого нет.

Желая угодить отцу, Сэнди стал судорожно перебирать в уме возможные варианты. Наконец, уже готовый сдаться, он неуверенно произнес:

— А что, если мне построить собственную лабораторию?

— Здесь, на участке?

— Да. Своего рода институт в миниатюре. Можно было бы прямо здесь и работать. Даже лаборантов пригласить, чтобы следили за экспериментами круглые сутки. Что скажешь?

Старик улыбнулся.

— Я бы, конечно, предпочел гарем, но, на худой конец, сойдет и лаборатория.

Больше времени ушло на оформление всевозможных согласований, чем на строительство в дальней части имения импозантного приземистого здания с намеком на испанский стиль, воздвигнутого американско-мексиканской сборной бригадой строителей и архитекторов. Со своей извечной подозрительностью, прежде чем начинать здесь серьезную работу, Сэнди предпринял все меры предосторожности и нанял целую команду охранников круглосуточно оберегать его научные секреты от чужого глаза.

Он даже провел сюда прямую телефонную линию от института, чтобы свести к минимуму пребывание в офисе.

Главным событием года для Сэнди всегда становились приезды дочери. Одновременно это были и самые печальные дни. Оливия так быстро выросла, что Сэнди жалел, что нельзя остановить время, чтобы дочка навсегда осталась забавной и трогательной малышкой.

Те немногие часы общения, которые им выпадали, Сэнди всегда использовал для ненавязчивого приобщения дочери к науке. Он придумал специальную игру — сочинять песни из самых глупых на слух научных слов. Так, чтобы поощрить занятия дочери физикой, Сэнди придумал песенку, которая начиналась строчкой: «Вот если б ты знала СУЗИ», — где «Сузи» было вовсе не девичьим именем, а сокращенным обозначением теории всеобщей симметрии законов природы.

Еще была песенка, в которой зашифровывались другие физические аксиомы. Они придумали свой зверинец из элементарных частиц, куда входили все известные науке компоненты атомного ядра. Это была «Алиса в Стране чудес», только в современном, более технологичном варианте.

Оливия от души хохотала над папиными рассказами в лицах о генах — правшах и левшах, о пальцах у вируса гриппа и приключениях ученых, пытающихся придумать для них перчатки.

— А тебе известно, дочь, что запахи апельсина и лимона различаются благодаря наличию право- и левосторонней формы одной и той же молекулы?

— Вообще-то да.

— Что ты говоришь?

— Ты мне сам в прошлом году об этом рассказывал.

Учение давало свои плоды.

— Пап, угадай, — воскликнула как-то Оливия, едва сойдя с трапа самолета. — Наш преподаватель естествознания уверяет, что у меня талант к химии. Ну как, гордишься мной?

— Я и раньше тобой гордился, радость моя, — ответил Сэнди и мысленно поздравил себя. Он не удержался от того, чтобы не прощупать почву, и добавил: — К тому же у тебя дедушка — нобелевский лауреат.

— Знаю, — фыркнула дочь. — Ты бы слышал, как он о тебе отзывается!

«Вряд ли бы мне это понравилось», — подумал Сэнди.

— Он говорит, что ты самый яркий ученый, которого ему доводилось встречать.

«Ого! — подумал Сэнди. — С этим мерзавцем не соскучишься».

В уголке своей домашней лаборатории Сэнди поставил специальный столик для дочери, которая — благодаря то ли его стараниям, то ли наследственности — поразительно рано стала проявлять тягу к науке. Ее интересовала и личная жизнь отца, хотя здесь ей пришлось проявить деликатность.

Однажды Оливия явилась в лабораторию к отцу с потрепанным киносценарием.

— Пап, тебе надо это прочитать. Именно прочитать!

— А что это?

— Это один из дедушкиных старых сценариев. Он попросил меня дать свою оценку, поскольку хочет его кому-то предложить. Ты помнишь «Фрэнки»?

— Еще бы! — ответил Сэнди. — Монстр из пробирки. Тогда это казалось преждевременным.

— Вот именно, — подхватила дочь. — Но там есть любовная линия.

— Правда?

У Оливии загорелись глаза.

— Если верить деду, в каждом приличном сценарии должна быть любовная линия. — Она помялась и добавила: — Даже у тебя.

Вот оно что. Сэнди только посмеялся про себя.

— То, как Фрэнки ищет себе жену, тебе должно понравиться, — продолжала девочка. — Он тоже создает ее в пробирке. Ну как, интересно?

— В некотором роде, — уклончиво ответил отец. — А почему ты думаешь, что мне надо последовать его примеру?

Оливия мечтательно улыбнулась.

— Потому что не похоже, чтобы ты нашел себе жену, как все обычные люди.

Сэнди был растроган. Дочь чувствовала, что он еще не оправился от предательства и болезненного развода, и считает, что он сможет взять себе в партнерши существо, которое сам и создаст.

Наукой была пропитана и вся школьная жизнь девочки. Оливия и ее ровесники знали, что такое ДНК, девочка была осведомлена о работе по расшифровке человеческого генома и гордилась тем, что свой вклад в этот грандиозный проект вносит и ее отец.

— Пап, скажи, вот вы расшифруете все гены человеческого организма, все сто тысяч — и что? Все болезни будут побеждены?

— Ну, до этого еще очень далеко. Карта местности — еще не средство передвижения. Вот в будущем веке, когда ты сама станешь профессором, сможешь окончательно избавить человечество от болезней.

Про себя Оливия решила, что именно так и поступит.

Выброшенный на свалку голливудских отходов, Сидни Рейвен тем не менее сохранил оптимизм и оставался в плену распространенного мифа о том, что одной удачной картины бывает достаточно, чтобы повернуть фортуну к себе лицом.

Сэнди, естественно, вызвался финансировать новый проект отца, но в старике взыграло самолюбие.

— Нет, сынок, — уперся он, — я, как Синатра, должен всего добиться сам.

Теперь в жизни отца и сына появилась одна общая черта — и тот и другой всеми силами старались доказать Рошель Таубман, что она их недооценила и тем самым совершила большую ошибку.

Поначалу Сидни никак не удавалось найти компанию, которая согласилась бы его взять, пусть даже без оклада, на условиях гипотетического процента с прибыли.

Но он был человек с опытом. В кинематографических кругах то, что он делал, считали халтурой, зато на телевидении ценился такой уровень драматургии достаточно высоко.

Один телебосс, начинавший мальчиком на побегушках в конторе у Сидни, разглядел в старике не до конца реализованные возможности.

Если телесериалу отпущен пятнадцатидневный график съемок, то он должен быть отснят именно в этот срок и ни часом больше. За Сидни Рейвеном закрепилась репутация надежного продюсера, который не рассуждает, а делает. И его давнишний помощник взял его на работу.

Когда молодой человек перегнулся через стол, чтобы пожать ему руку, старик так расчувствовался, что едва удержался на ногах. Потом, когда Сидни ехал домой, ему стоило больших усилий следить за дорогой — все его мысли были о только что подписанном контракте.

Автоматические ворота открылись, и Сидни проехал прямиком к сыну в лабораторию. Не утруждая себя стуком в дверь, он ворвался в святая святых Сэнди и с порога выпалил:

— Прекрасные новости, сынок, меня взяли снимать фильм!

Сын искренне обрадовался.

— Пап, это же замечательно!

Они обнялись, и от нахлынувших чувств оба прослезились.

Сидни будто заново родился. Он с жаром принялся за работу. И все чаще ужинал вместе с сыном, при каждом удобном случае переводя разговор на новейшие достижения медицины.

— Сынок, зрители обожают медицину. Им всегда болезни подавай — если, конечно, в последний момент больной чудесным образом излечивается. Вот почему мы собираем истории про больных СПИДом — как только медицина научится его лечить, мы их немедленно запустим в эфир, и недели не пройдет.

Отец пришел в невероятное возбуждение, когда Сэнди поведал ему реальную историю о женщине из ЮАР, которая выносила и родила собственных внуков. Он прочел об этом в каком-то журнале.

— Пап, ты можешь себе представить — женщина стала суррогатной матерью своих внуков?

У старика округлились глаза.

— Что, что? Ну-ка, поподробнее!

— Дело было в Южной Африке. Дочь почему-то не могла иметь детей, тогда врачи взяли у нее яйцеклетку, оплодотворили в пробирке и ввели матери. А через девять месяцев…

Бурное воображение старика позволило ему без труда закончить рассказ.

— Понял, понял. Этот ребенок — не просто дочь в квадрате, а еще и внучка — и собственная тетя!

От этой мысли оба залились громким хохотом.

— Ну что, годится? — подначивал Сэнди.

— Да. Настоящая бомба. — Старик подался вперед и заговорщицким тоном спросил: — Ты еще кому-то об этом рассказывал, сынок?

— Нет, никому. Но это было напечатано в…

— Это ты мне потом расскажешь. А сейчас пей свой кофе, а мне надо кое-кому позвонить.

Прошло минут пятнадцать, и сияющий Сидни появился в дверях.

— Дело сделано, сынок. Я все устроил. Отыскал Гордона Алперта и договорился, что мы снимем для них картину под названием «Мама родила мне дочь». Как тебе?

— Отлично. Просто класс.

— Это я тебя должен поблагодарить, сынок. С меня причитается.

— Забудь. Ты меня уже отблагодарил.

— Это ты о чем?

— Открой глаза, — пояснил Сэнди. — У нас с твоей картиной есть кое-что общее. Нас обоих произвел на свет Сидни Рейвен.

Старик просиял.

54 Изабель

То, что заняло в газете неполную колонку, сыграло колоссальную роль в жизни Изабель и Джерри.

Когда, сославшись на проблемы с суставом, Джерри Прахт снялся с Уимблдонского турнира, в кругах болельщиков раздались вздохи разочарования, неудовлетворенного любопытства и неоправданных надежд. Но панихиды не прозвучало.

В конце концов все понимали, что нынешний состав участников (а кроме него, их было 127) таков, что вряд ли ему удастся пробиться дальше четвертьфинала. С другой стороны, считавшийся до этого аутсайдером Михаэль Штих не только добрался до финала, но и победил Бориса Беккера, став чемпионом этого года.

— Вот видишь, Прахт, — подтрунивала Изабель, — на его месте вполне мог быть ты!

— Ты не поверишь, но я себя намного счастливее чувствую здесь. Рядом с тобой.

Она улыбнулась и очень серьезно ответила:

— Верю.

За одну ночь мир для них стал другим.

Изабель вся светилась от счастья, поглощенная своим юным чувством.

А в это время Реймонд лежал один, в безликой палате Кембриджской городской больницы. В противоположность тому, давнему случаю, на сей раз он не рвался домой. У него было время подумать. Он осознал, насколько неразумно и даже глупо вел себя. В глубине души он даже боялся, что дочь потеряна для него навсегда. Рей ясно понимал, что если ему и суждено играть какую-то роль в ее дальнейшей жизни, то уж точно далеко не главную.

Посреди ночи, ворочаясь от бессонницы и мрачных мыслей, Реймонд даже захотел позвонить Изабель и попросить прощения. Но ему не хватило духу. Оставалось только ждать утра, которое, он надеялся, прояснит его сомнения.

В обычных семьях девушки — ровесницы Изабель только-только начинают жить отдельно от родителей. А тем предстоят обычные родительские муки — расставание с птенцами, покидающими родное гнездо.

В случае с Реймондом да Коста проблемой было то, что никакого гнезда у него не было.

Официальный статус доктора был присвоен Изабель в конце июня. По этому поводу она получила два формальных уведомления, в каждом из которых подчеркивалось, что звание присваивается ей досрочно, с учетом ее выдающихся заслуг, хотя степень доктора философии ожидает ее лишь на следующий год, когда пройдет официальная церемония выпуска.

Помимо этого, Изабель получила приглашение немедленно поступить на должность преподавателя физики в Массачусетский технологический. Предполагалось, что после получения степени она автоматически станет доцентом. Первоначально ей предлагали оклад в размере 45 тысяч долларов в год.

Изабель понимала, что, как ни крути, а многолетняя игра в дочки-матери — вернее, в «дочки-папы» — должна закончиться.

Но как это сделать?

Из больницы отец вышел смирным и податливым, как воск. Но он все равно вернулся домой.

Как и прежде, Реймонд занимал себя домашними хлопотами — и даже продолжал прочитывать все научные журналы, отмечая для Изабель то, что могло ей пригодиться. Но в горничной Изабель, при ее юном возрасте, не нуждалась, а пока еще невысокий научный статус не позволял рассчитывать на собственного ассистента. Впрочем, отец на эту должность и не подходил. Тем не менее Реймонд всем своим поведением давал понять, что будет рад любой роли, какую она ему сама отведет в своей жизни.

Через два дня после звонка Джерри в Австралию Изабель получила посылку с пятью бобинами компьютерной пленки. Чтобы перегнать информацию на ее компьютер, Джерри привлек на помощь консультанта-программиста с физического факультета.

Сидя у нее в кабинете, пока шла загрузка данных, Джерри не переставал восхищаться:

— Нет, но как теперь все просто! Всю работу за нас делает электроника. Надеюсь, ты не против, что я тут у тебя расположился?

— Нет. — Она улыбнулась. — Мне приятно, что ты рядом.

Каждый день в половине восьмого они проводили «производственное совещание». Джерри докладывал о своих успехах в изучении австралийских записей. Разговор, однако, то и дело возвращался к Реймонду.

— Отец много раз предлагал ему вполне подходящие места, — говорил Джерри. — Например, лаборантом или учителем естествознания. Только твой отец и слышать об этом не хотел.

— Это было в другой жизни, — отвечала девушка. — Думаю, сейчас он бы за любую работу ухватился, лишь бы сохранить лицо. Знаешь, мне вдруг страшно захотелось иметь собственное жилье, и чтобы с видом на реку. Но не могу же я попросить его съехать! Если честно, у меня будет неспокойно на душе, если он станет жить один.

Разговор затянулся почти до обеденного перерыва.

— Если уж прямо говорить, то Реймонд — не твоя забота, — мягко увещевал ее Джерри.

— Знаю, — согласилась Изабель. — И все равно мне будет не по себе. А кроме того, есть еще вопрос денег, — продолжала она. — Понятия не имею, сколько у него на счету, но моей зарплаты на всех хватит. И еще осталось от итальянцев, без малого тридцать восемь тысяч. Может, перевести их ему на счет?

— В качестве платы за свободу это более чем достаточно.

— Ты правда так считаешь? — оживилась Изабель.

— Айза, мое мнение тут ни при чем. Главное — чтобы ты так считала.

В начале июля Карл Прахт объявил, что составленный Изабель короткий текст, именуемый в научных кругах «письмом», вполне годится для публикации. Он не мешкая перебросил материал по факсу редактору «Физического обозрения», и тот незамедлительно дал положительный ответ. Все решилось в течение часа — таков темп современной науки.

Через месяц материал вышел из печати и вызвал колоссальный резонанс по всему миру. Отважная «девушка на трапеции», как ее иногда называли журналисты, снова демонстрировала чудеса. На сей раз — на еще большей высоте и без всякой страховки.

Бывшая девочка-вундеркинд, а теперь уже взрослая девушка и доцент физики, изменилась во многих отношениях, но научной отваги не растеряла.

По сути дела, ее версия Единой теории поля означала максимальное приближение к решению этой универсальной загадки, на какое была способна современная мысль.

Изабель понимала, что параллельно с ней на поиски хотя бы минимального подтверждения ее теории сейчас кинутся радиоастрономы всего мира.

Первые несколько месяцев после выхода статьи прошли для Изабель как в тумане. Поутру она совершала пробежку, на обратном пути заскакивала на факультет и дожидалась утренней почты — вдруг какой-нибудь журнал опубликовал ответную статью?

Потом она встречалась с Джерри в лаборатории, и они обсуждали, как продвигается их кропотливая работа, ведь исследовать предстояло каждый сантиметр пленки! Напряжение все нарастало и временами достигало такой интенсивности, что Изабель оказывалась не в силах сосредоточиться на поисках доказательств, которые позволили бы заткнуть рот ее противникам.

Порой к середине дня она до того изматывалась, что ей необходимо было как-нибудь расслабиться. Тогда Изабель брала Джерри и тащила его в кинотеатр «Брэттл», где крутили бесконечные старые фильмы — просто чтобы убить время.

Зная о ее тревоге за отца и его здоровье, Джерри неизменно настаивал на том, чтобы ужинать всем вместе. И всякий раз молился, чтобы по телевизору опять показывали бейсбол — тогда им с Реем будет о чем поговорить.

Распрощавшись со своей возлюбленной и ее отцом, он возвращался в лабораторию и снова усаживался за компьютер.

Наконец появились первые отзывы, все хвалебные и все — теоретического свойства. После появления статьи Изабель физики всего мира, кто — нехотя, кто — с энтузиазмом, посчитали своим долгом оценить в печати совершенный ею прорыв. Однако никто так и не смог предложить никакого эмпирического способа, чтобы проверить правильность ее построений.

Джерри трудился как никогда усердно. Теннисные ракетки покрывались пылью в чулане, а он продолжал неустанный поиск — и все зря. Он настолько увлекся этой кропотливой работой, что Изабель порой пугалась и призывала его остановиться. По этому поводу она шутила: «Позволь мне остаться гением в теории».

— Ни за что! Вспомни Эйнштейна.

— Опять Эйнштейн? — театрально вздыхала Изабель. — Что вы все к нему прицепились?

— Послушай, Айза, потребовалось почти сорок лет, чтобы его теория относительности перешла из разряда голой математики в область реальной физики. Только когда открыли квазары, пульсары и черные дыры, его теория нашла блестящее подтверждение.

— Хорошо, хорошо, Джерри, предположим, ты прав. Хочешь и дальше биться головой о стену — изволь. Только при условии, что это твоя стена. Я просто не хочу, чтобы наша жизнь останавливалась до тех пор, пока мы не докажем правоту моей идеи, даже если это будет моя лучшая идея.

— И даже если на карту поставлена Нобелевская?

— В мире есть одна или две вещи чуточку поважнее Нобелевской, — возразила она.

— Неужели? — поддразнил Джерри. — Например?

— Например, родить от тебя одного или двух детей.

— А-а… — Джерри мечтательно закатил глаза. — Прекрасная мысль. Но поскольку мне, кажется, отводится некоторая роль в обоих проектах, позволь высказать свое мнение: я хочу, чтобы ты осуществила их оба.

Телефон зазвонил около четырех утра. Сонная Изабель взяла трубку.

— Айза! — возбужденно окликнул Джерри. — Есть новости. Хорошая и плохая.

— Ты о чем? — все еще в полудреме спросила она. — Ты где?

— Там же, где провожу каждую ночь вот уже лет сто. В нашем офисе, если угодно. Плохая новость — отсюда. Сегодня ночью, пока ты сладко спала, я закончил обработку последней австралийской пленки. И могу тебе с уверенностью сообщить, что они нам ровным счетом ничего не дают.

— Да… Вот это новость! А хорошая?

— Хорошая заключается в том, что до меня вдруг дошло, что они начали регистрацию взрыва слишком поздно. Короче, я сделал то, что надо было сделать давно. Туманно подписавшись «Прахт, Массачусетский технологический институт», я связался с обсерваторией Лас-Кампанас в Чили, где впервые был зафиксирован взрыв этой звезды. У них там есть пленки с записью данных начиная с первого часа взрыва. Я попросил их перегнать их мне по Интернету, от первой минуты записи. И уже успел их просмотреть. Угадай, что я нашел?

— Ты можешь не тянуть? У меня сейчас будет обморок.

— Был крошечный пик размером — не поверишь — в 4,0175 сантиметра, который спустя несколько часов трансформировался в шум. Но он был! С учетом скорости затухания первоначальная амплитуда была будь здоров! Больше того, никто из физиков-теоретиков, к которым обращались чилийцы, не смог объяснить, почему пик возник именно в этом месте. Но твоя теория все объясняет!

— Джерри! Даже не знаю, что сказать. Я стольким тебе обязана! Спасибо тебе, спасибо за все.

— Ты не поверишь, Айза, — пошутил он, — но я радуюсь даже больше твоего — ведь мне больше не придется портить глаза над этими экспрессионистскими пленками!

Изабель рассмеялась. И тут он поразил ее еще сильнее — хотя, казалось, куда уж больше? Он вдруг попросил:

— Послушай, дай мне поговорить с Реем. Он тоже заслужил поздравления.

Изабель бросила взгляд на спальню отца. У нее было большое искушение сообщить ему новость. Но отец все еще был на лекарствах, и она решила, что будить его опасно.

— Он спит. Пусть отдохнет, потом расскажем. А вот маме я прямо сейчас позвоню.

Джерри с ней согласился и распрощался, пообещав прийти завтра в восемь с пирожными.

Она тут же набрала номер мамы.

Телефон звонил целую вечность. Изабель решила, что мама крепко уснула и не сразу услышала телефон, но, к ее удивлению, подошел Питер.

— Привет! — беспечно поздоровалась она с братом. — Ты почему дома?

— Мы с Терри тут на хозяйстве, — ответил тот. Голос у Питера был странный. Какой-то подавленный. Даже после того, как сестра поделилась своей радостью, он ограничился поздравлениями, но не пустился, против обыкновения, в веселую трескотню.

Изабель почуяла неладное.

— А где мама? — в тревоге спросила она.

— Мне не велено тебе говорить, но она вылетела ночным рейсом в Бостон.

— Зачем? — удивилась Изабель. — Кто-нибудь из Беркли…

— Нет, к тебе это не имеет отношения, — оборвал Питер. — Тут… одна проблема возникла. Думаю, она лучше тебе сама расскажет.

— Ты меня пугаешь. Что у вас там происходит? — заволновалась Изабель.

— Послушай, я уже и так лишнего наговорил. Остальное услышишь от мамы. — Он нехотя продиктовал номер рейса и время прибытия. Оказалось, она прилетает уже через час.

— Питер, что-то серьезное, да?

Брат замялся и угрюмо произнес:

— Вроде того.

— Вопрос жизни и смерти?

После новой паузы Питер прошептал:

— Похоже на то. Не волнуйся раньше времени. Она тебе все расскажет.

Изабель положила трубку. Какой-то час назад она была на седьмом небе от счастья, а теперь места не находит от беспокойства.

Мама летит в Бостон с каким-то страшным известием. Чья-то жизнь в опасности. Но чья?

55 Сэнди

Сэнди с таким же рвением заводил дружбу с коллегами, с каким избегал романтических отношений. Живя на Западном побережье, он, естественно, имел больше всего связей в научном мире тихоокеанских стран.

Значительная доля исследований по проблемам старения проводилась в Японии — в университете Кейо в Токио и в Биологическом институте в Осаке. Это только две из лабораторий, с которыми Сэнди поддерживал постоянный контакт в работе над «генами бессмертия».

Но главным открытием в жизни Сэнди стала Кимико Ватанабэ.

Их объединяла не только страсть к науке, но и схожая история личных утрат. Муж Кимико, тоже ученый-генетик, умер в очень раннем возрасте от рака, оставив ее с двумя близнецами и достаточной пенсией, чтобы поставить мальчишек на ноги, но без всякой моральной поддержки. Он, однако, успел поделиться с нею таким количеством научных идей, что Кимико чувствовала себя в силах продолжить его исследования, если не считать того нюанса, что у нее не было не только ученой степени, но даже университетского диплома.

Вдохновляемая — по большей части из вежливости — бывшими коллегами мужа, Кимико разослала заявления о приеме в генетические лаборатории нескольких японских университетов. И отовсюду получила категорический отказ.

Однажды, копаясь в папках покойного мужа, она наткнулась на ксерокопию статьи из «Экспериментальной геронтологии» на тему синтетической теломеразы. Статье предшествовало посвящение доктору Акире Ватанабэ с самыми теплыми пожеланиями от автора, доктора Сэнди Рейвена из Калифорнийского технологического института.

Она припомнила рассказы мужа об увлекательных дискуссиях с одним своим коллегой по ту сторону океана. Кимико сама не понимала, что ее на это толкнуло, но она сделала безрассудный шаг.

Возможно, причина крылась в бытующем у ее соотечественников мнении об американцах — а калифорнийцах в особенности — как людях более раскованных, менее связанных условностями. Как бы то ни было, Кимико решила, что ничем не рискует, если напишет Сэнди Рейвену письмо и попросит о помощи.

Интуиция ее не подвела. Сэнди прочел письмо и моментально понял, что имеет дело с товарищем по несчастью. Он вылез из кожи вон, чтобы добиться приема Кимико на целевое обучение в Калифорнийский технологический на условиях годичного испытательного срока. Никаких гарантий последующего обучения, а тем более трудоустройства, конечно, никто не давал, но Кимико с радостью ухватилась и за эту возможность, собрала детей и двинулась в долгий путь, на котором океан был только первым шагом.

Понимая, что такой шанс выпадает раз в жизни, она работала как проклятая и к концу года получила полную стипендию для обучения в магистратуре.

До ее переезда в Пасадену они с Сэнди Рейвеном вели довольно оживленную переписку по факсу. Несколько раз он ей звонил, чтобы доложить о бронировании билетов или жилья. И даже помог на первых порах завязать контакты с местной японской диаспорой.

Однако, как ни удивительно, стоило Кимико приехать, как все личное общение между ними прекратилось. Все контакты между офисом профессора Рейвена и миссис Ватанабэ отныне шли через его секретаршу Морин.

Поначалу Кимико была слишком поглощена делом, чтобы придать этому обстоятельству какое-то значение. Но постепенно молчание профессора Рейвена стало таким нарочитым, что она начала опасаться, не обидела ли невзначай своего благодетеля.

Но даже если так, решила Кимико, сам факт, что она будет и дальше учиться в Калифорнии, можно считать достаточным поводом для выяснения отношений с Сэнди.

Морин, которая слышала голос Кимико только по телефону, успела проникнуться к ней большой симпатией. Голос у японки был мягкий, манеры учтивые. Именно такие мелочи порой и меняют ход истории.

— Не могли бы вы устроить мне личную встречу с профессором? — спросила как-то Кимико у секретарши Рейвена. — Я знаю, он очень занят, но я у него много времени не отниму.

Морин свое дело знала. График работы Сэнди являлся строго секретным. Только она знала, в какой день на этой неделе он будет в институте.

Кроме того, для пущей конспирации Сэнди то и дело менял свои планы. Его молниеносные визиты в лабораторию ограничивались летучками с персоналом, консультациями с дипломниками и прочими ненавистными ему административными обязанностями.

Секретарша имела четкие указания: «Не перегружай мою жизнь». Однако в данном конкретном случае что-то подсказало Морин, что небольшое неповиновение в конечном счете всем пойдет на пользу.

— Послушайте, Кимико, мой босс немного странный человек, и даже я не могу вам гарантировать, что он вас примет. Но почему бы не попытаться? Приходите во вторник, часам эдак к четырем.

— Утра? — учтиво уточнила Кимико.

— Хм-м… Он, конечно, странный, но не настолько. Дня, конечно. Короче, вы приходите, я постараюсь вам помочь.

Морин сама себе удивлялась.

Исполненная благодарности посетительница оказалась такой хорошенькой и миниатюрной, что ее легко можно было принять за старшекурсницу. Одета она была скромно, но элегантно — в зеленой юбке и гармонирующем с ней свитерке, украшенном строгой ниткой жемчуга. Черные глаза лучились жизнью.

Морин доложила Сэнди о приходе миссис Ватанабэ. Тот присвистнул.

— Ничего не получится. У меня встреча с деканом, — объявил он.

Кимико слышала разговор и скромно выразила готовность удалиться. Секретарша жестом велела ей остаться, а сама по громкой связи объявила:

— Да ладно тебе, Сэнди, встреча у тебя только в четыре тридцать. Выгляни на минутку, поздоровайся.

Сэнди что-то проворчал, но согласился. И моментально внутренне подобрался. Он нехотя вышел в приемную, имея в виду пожать руку молодой японке — и немедленно ее спровадить.

Он представлял себе миссис Ватанабэ измученной женщиной с кругами вокруг глаз, лишенной юмора, встревоженной и, скорее всего, ожесточившейся после жестоких ударов, нанесенных ей судьбой. Ему и в голову не приходило, что она может оказаться хорошенькой. И уж конечно, он не ожидал увидеть перед собой молодую, полную жизни женщину с безупречно гладкой, фарфоровой кожей.

Он протянул руку, она улыбнулась и с легким почтительным наклоном головы проговорила:

— Доктор Рейвен, я не могла не выразить вам благодарность за все, что вы для меня сделали.

Всегда замкнутый, Сэнди вдруг почувствовал себя легко и просто. Под лучезарным взглядом японки его внутренняя броня начала плавиться. И он приветливо сказал:

— У вас найдется время на чашечку кофе?

— А как же встреча с деканом? — насмешливо напомнила Морин.

Сэнди пропустил реплику мимо ушей и жестом пригласил изящную посетительницу в кабинет. Морин довольно усмехнулась.

Кимико на все лады выражала признательность своему благодетелю. Она верно рассчитала: лучше всего выразить свою благодарность тем, что похвалить высокий уровень обучения в технологическом институте и непременно продемонстрировать знакомство с трудами самого Сэнди.

На протяжении всего разговора Сэнди судорожно придумывал повод для новой встречи.

Ему стоило больших усилий соблюдать приличия и не таращиться на молодую женщину. В ее присутствии он чувствовал какую-то неловкость: какое милое лицо, какая восхитительная фигура… Почему, интересно, столько лет все женщины для него были одинаковы и скучны, как капуста брокколи, а сейчас он вдруг обратил внимание на изящную фигурку этой японочки? В глубине души Сэнди желал, чтобы Кимико поскорее удалилась и можно было вернуться к обычной уединенной жизни. Одновременно ему хотелось, чтобы она осталась подольше.

Кимико, однако, почтительно поднялась, поблагодарила за уделенное ей время и, снова поклонившись, двинулась к выходу.

— Нет, подождите… — пролепетал Сэнди и кнопкой вызвал секретаршу. — Вы еще и кофе не выпили… Морин, не принесешь нам две чашки кофе? И еще. Позвони декану, предупреди, что я задержусь.

Морин принялась хлопотать над угощением. Почему-то она мурлыкала себе под нос романтическую песенку.

Кимико тем временем тоже прислушивалась к себе. И слышала звон колокольчиков.

Первоначальное смущение прошло, и она теперь видела в профессоре Рейвене нечто большее, чем фигуру в белом лабораторном халате. Устремленный на нее взгляд этого умного, проницательного мужчины можно было истолковать только в одном смысле. И она чувствовала, как лицо ее заливает краска.

Сэнди же был совершенно пленен ее волевым характером. Разговор довольно быстро перешел с формального обсуждения учебы на то, что действительно составляло смысл ее жизни, — близнецов.

Кимико принялась рассказывать о Хируши и Кодзи — и вот уже Сэнди поведал ей об Оливии. О том, как он по ней скучает. Кимико была до глубины души тронута отцовской гордостью, с которой он говорил о своей дочери.

В свою очередь, Сэнди не мог не заметить, с каким удовольствием она говорит о своих мальчуганах.

— Я так рада, что они не ленивые. Жизнь у них довольно напряженная — после обеда они ходят еще и в японскую школу.

— Понимаю, — кивнул Сэнди. — Я слышал о высоком уровне вашей системы образования. Если честно, мне она даже показалась излишне суровой.

— Это наш образ жизни, — пояснила Кимико. — В нашем обществе человек или выплывает, или идет ко дну. Вам следует с ними познакомиться. Но вы, наверное, все время заняты…

— Нет, — быстро ответил Сэнди. — На самом деле как раз сейчас я совсем не занят. Когда вам будет удобно?

Если бы она предложила сегодня вечером, он бы с готовностью согласился. Но, соблюдая дипломатию, Кимико назвала будущую неделю.

Все последующие дни Сэнди увлеченно изучал книги по японской культуре и общественной жизни. Он решил произвести хорошее впечатление. Неуверенность в себе мешала догадаться, что он его уже произвел.

Больше всего в этой женщине ему импонировало то, что она не делала никакой тайны из своего семейного положения. Мальчики сидели за столом вместе со взрослыми, вежливо, но подробно отвечали на вопросы, когда к ним обращались. Квартирка была скромная, располагавшаяся недалеко от университетского городка.

Как только пробило восемь, ребята извинились и отправились к себе делать уроки.

— В котором часу они ложатся? — спросил Сэнди.

— Раньше двенадцати никак не выходит. Им же к двум школам готовиться!

— Но в выходные-то хоть высыпаются?

Она рассмеялась. Какой милый у нее ротик, подумал Сэнди.

— В субботу у них полный учебный день.

— И что, не ропщут?

— Нет. Они все прекрасно понимают. Для Японии это нормально.

— Дайте-ка я угадаю, в котором часу ложитесь вы. Не раньше трех, верно?

— Угадали, Сэнди. Но вы мне дали такой шанс, что я не могу вас подвести. Приходится трудиться.

— Пока вы меня не подводите. Знаете поговорку: «делу время, потехе час»? Так вот у вас, выходит, и часа на потеху не остается. Вы очень красивая женщина. Был бы я лет на десять моложе…

— Зачем? — Она посмотрела на него с нескрываемой симпатией. — Вы отнюдь не старик. И очень привлекательный мужчина.

«Не может быть, — подумал он. — Шутит, наверное. Разве такой женщине может понравиться такой истукан, как я?»

Однако они увлеклись разговором. Около полуночи Кимико извинилась и пошла пожелать мальчикам спокойной ночи. Сэнди понимал, что пора уходить. Тем не менее, когда Кимико вернулась, они проговорили еще почти час. И только потом Сэнди усилием воли заставил себя откланяться. Но назначил новую встречу.

— Как насчет воскресенья? — предложил он. — Мальчики заслужили небольшую передышку. Хотите, я вас всех свожу на студию «Юниверсал»?

— Ой, им бы очень поправилось, — согласилась Кимико.

— Глупо, конечно, но я подумал, вам это тоже будет интересно.

— Наверняка.

Пожары, наводнения, акулы-людоеды и прочие катастрофы — все это, в изобилии представленное на киностудии, так и подбивало малышей и их маму без конца бросаться друг другу в объятия. Немало объятий досталось и Сэнди.

Уже давно он высадил их у дома, а все еще ощущал на шее теплые детские руки, а особенно — руку Кимико в своей ладони, когда она неосознанно взялась за нее по дороге к машине.

— А как вы обычно проводите выходные? — спросила Кимико.

— Вы уже, наверное, поняли, что я веду весьма странный образ жизни. По выходным я езжу на охоту в Сан-Франциско.

— Что же в этом странного? — удивилась она.

— В Сан-Франциско-то? — усмехнулся Сэнди. — Это ведь несколько сот миль отсюда.

— Да, — согласилась Кимико. — Это и впрямь необычно. А там можно найти что-то особенное?

Сэнди с жаром поведал ей об обитателях Силиконовой долины и в особенности — о «гаражных» гениях.

Кимико понимающе кивала.

— Судя по всему, это тоже часть вашей работы, и немаловажная. Напрасно вы о нас хлопочете, у вас вон дел сколько.

— Тогда, может, съездите со мной, за компанию? — И быстро добавил: — С мальчиками, разумеется.

Кимико раздумывала недолго.

— Я должна поставить одно условие, иначе буду чувствовать себя связанной.

— Говорите.

— Мне придется дать им пропустить японскую школу, и тогда можно будет поехать в субботу. Иначе это нечестно по отношению к вам.

Не один день, а два? О таком подарке Сэнди не мог и мечтать.

Они выехали на рассвете и не спеша двинулись по прибрежному шоссе. Заехали в Монтерей и выпили по чашке кофе в кафе на пирсе. Потом Сэнди купил для ребят по кульку еды, чтобы кормить чаек.

Компания поселилась в роскошном номере люкс с тремя спальнями в отеле «Фор Сизонс Клифф» в Сан-Франциско, после чего дружно отправилась исследовать Силиконовую долину.

Теперь Кимико открылась новая сторона профессора Рейвена. Если со взрослыми, и даже с ней, он был робок и застенчив, то с молодыми учеными преображался в доброжелательного и щедрого крестного отца. Юные дарования его боготворили, а с ней и близнецами разговаривали на равных, как с коллегами, особенно после того, как понимали, что она тоже прекрасно смыслит в предмете разговора.

Вечером они оставили ребят ужинать в номере, а сами отправились во Французский зал отеля, украшенный хрустальными канделябрами. Кимико напомнила детям о задании из японской школы, которое было непременным условием пропуска занятий.

Она почти не ела, лишь из вежливости ковыряла вилкой в тарелке, и Сэнди мигом уловил причину.

— Кимико, — с серьезным видом объявил он, — как мы можем поддерживать дружеские отношения, если друг друга обманываем? Тебя что-то гложет, да?

Она нервно кивнула.

— И правильно, — продолжал он, — у меня точно такое же состояние. Не надо было оставлять детей одних.

Она снова кивнула.

Они быстро расплатились и вернулись в номер. Теперь уже все с аппетитом поели, после чего Сэнди расщедрился и заказал мороженое с вафлями на всю компанию.

Наконец мальчики легли спать, и Кимико с Сэнди остались одни. Одни на всем белом свете.

Сэнди знал, чего он хочет, но боялся неверным движением разрушить то драгоценное состояние, в каком они оба находились. Но раз она решилась на эту поездку, стало быть, понимает, что этот момент неизбежно настанет.

Он только не знал, как она это воспримет. Но тут Кимико пришла ему на помощь. Без лишних слов она прошла в ванную и через несколько минут появилась замотанная в полотенце. Выглядела она невероятно соблазнительно.

Она присела рядом с ним на диван.

— У тебя фигура, как у молоденькой девочки, — прошептал он.

Кимико улыбнулась и взяла его за руку.

— Тебе видней, Сэнди. — И добавила: — Мне очень неловко.

— Мне тоже, — признался он. — Но этим мои чувства не исчерпываются.

Кимико приложила палец к губам.

— Не надо, — остановила она. — Все правильно, Сэнди. Мы оба знаем, что собираемся сделать. — Поколебавшись, она закончила: — И мы оба этого хотим.

Так начался самый важный проект по программе омоложения, за который когда-либо принимался Сэнди Рейвен.

Его собственного омоложения.

Прошло два месяца. Сэнди нашел золотую жилу. В буквальном и переносном смысле. Он открыл группу генов, ускоряющих старение клеток кожи, и после серии испытаний нашел способ остановить этот процесс. Постоянно делать это, пожалуй, было нельзя, но пока все шло к тому, что процедуру можно повторять бессчетное число раз.

Желая избежать лишнего шума, Сэнди опубликовал статью с полученными результатами в одном малоизвестном журнале, но шустрые ребята из телеграфных агентств моментально перевели его научные выкладки на повседневный язык, и в мгновение ока имя Сэнди Рейвена стало известно каждой семье.

Именно тогда с ним впервые связалась редакция «Таймс» и вскоре напечатала большой очерк с фотографией на обложке.

Пресса разрекламировала Сэнди как человека, осуществившего мечту поколений — особенно в Голливуде: он открыл путь к вечной молодости.

Внезапно в его размеренную и удобную жизнь со всех сторон начали вторгаться чужаки. Звонки, факсимильные и почтовые сообщения — несколько энтузиастов даже нагрянули к нему в лабораторию. Того и гляди, доберутся до поместья.

Шумиха до такой степени докучала Сэнди, что они с отцом бежали на озеро Тахо, где сняли домик на фамилию Смит.

Первые несколько дней стали сплошной идиллией, они подолгу гуляли и дышали прозрачным горным воздухом.

В уютном, уединенном шале на озере Тахо отец и сын Рейвены со стороны наблюдали разгул страстей по поводу того, кто будет стричь купоны с научного открытия Сэнди. Это был настоящий карнавал алчности.

Когда «Корвакс» предложил предоплату в счет будущих отчислений в размере пятидесяти миллионов долларов и побил «Клэренс» и Ив Сен-Лорана, Сэнди не испытал радости — его охватила ярость.

— Пап, ты только подумай. Выбить из них миллион баксов на обустройство онкологической лаборатории совершенно немыслимо. Зато они не моргнув глазом вываливают пятьдесят миллионов за право делать старух чуточку моложе.

— Послушай, сынок, не надо пренебрежительно говорить о деньгах, — философски заметил Сидни. — Это единственная в мире субстанция, которой никогда не бывает много. Помнишь «Кошку на раскаленной крыше»? «Молодым без денег еще быть можно, но старым — никогда».

В этой глуши отец и сын много говорили по душам, засиживаясь порой до глубокой ночи.

— Вот что, сынок, ты хоть и великий ученый, но еще достаточно молодой, чтобы выслушать совет от отца.

— Конечно. И что же это за совет?

— Ну, во-первых, начнем с жизни, которую ты ведешь.

— А что тебе не нравится в моей жизни?

— Сам посмотри, — пожурил Сидни. — У тебя своя лаборатория, свои лаборанты, своя система охраны со всевозможными электронными штуками. Впервые вижу человека, который так озабочен проблемой усовершенствования жизни всего человечества и совершенно равнодушен к усовершенствованию самого себя. Послушай старика, никакие деньги мира не стоят нежных объятий и поцелуя любящей женщины. Я понятно изъясняюсь?

— Понятно, — улыбнулся сын.

— Сынок, уж кто, как не я, познал разочарование в слабом поле. Любовь — такая штука… Поопаснее русской рулетки. Потому что там в барабане не одна пуля, а пять. И все же всегда есть шанс вытащить счастливый билет.

Сэнди робко взглянул на отца и спросил:

— Ты все знаешь, да?

Сидни улыбнулся.

— Китаяночка. Угадал?

— С полушарием ты не ошибся. Только она из Японии. — Сэнди улыбнулся. — А как ты…

— Шерлок Холмс из меня никудышный, надо признать. Я просто обратил внимание, что у тебя на тумбочке появилась фотография женщины азиатского типа с двумя детьми. Она и в жизни такая симпатичная?

— Еще симпатичнее. — Лицо Сэнди выдавало его чувства. — Знаешь, мне с ней так хорошо. Со всеми троими.

— Да, стар я. Японского уже не осилить. А дети говорят по-английски?

— Лучше нас с тобой.

— Это хорошо, — обрадовался Сидни. — Мне это все больше начинает нравиться. Особенно мне нравится, с каким видом ты говоришь об этой…

— Кимико.

— Кимико Рейвен. — Старик словно пробовал на вкус. — Звучит необычно.

— Она и сама необычная, — заверил Сэнди.

Сидни Рейвен посмотрел на сына и увидел в его глазах проблески новой жизни.

— Она мне уже определенно нравится, — с энтузиазмом произнес он. — Она на тебя благотворно влияет.

Как только в Калифорнии было официально объявлено об открытии профессора Рейвена, в Кембридже, штат Массачусетс, репортерская орда осадила лабораторию Массачусетского технологического института. Им была нужна первокурсница Оливия Рейвен, которая как раз трудилась над лабораторной работой по физике.

Несколько дней ей удавалось прятаться, но теперь ее настигли. Со всех сторон девушку обступили люди с фотокамерами, жаждущие заснять в разных ракурсах дочь великого ученого за работой.

Рассерженная Оливия прокричала:

— Может, оставите меня в покое, стервятники?

На шум вышла ее научная руководительница — назойливость прессы ей и самой была не внове. Перед ее авторитетом репортеры не устояли, и дверь за ними тут же была заперта.

После этого преподавательница увела растерянную девушку к себе в кабинет, заварила ей чаю и принялась успокаивать.

— Оливия, то, что ты сейчас видела, можно назвать обратной стороной большой науки. Когда дело касается так называемых чудес науки, пресса как с цепи срывается.

— Думаю, вам это лучше других известно, доктор да Коста, — сказала Оливия.

Изабель кивнула.

— Если бы некоторые мои студенты с таким же рвением сидели в лаборатории, с каким эти шуты щелкают своими камерами, мы бы уже давно нашли средство от СПИДа. И пожалуйста, Оливия, называй меня просто Изабель. Мы с тобой почти ровесницы. А теперь, мне кажется, опасность миновала, и ты вполне можешь идти домой и закончить там свою работу.

Только оказавшись на улице, кто-то из самых дотошных журналистов вдруг сообразил:

— Черт! До меня только сейчас дошло: ведь та девица в белом халате — «юный Эйнштейн», помните? Кто-нибудь хоть щелкнул их вдвоем?

В ком-то веки победа осталась не на стороне прессы. Несмотря на огромное количество лазутчиков, журналистам так и не удалось найти Сэнди Рейвена. Искали везде, в Париже, Риме, даже в Токио. Но никому не пришло в голову рассматривать толпы туристов в буддистских храмах, синтоистских святилищах, традиционных японских жилищах и садах Киото, этого культурного центра древней страны.

А Сэнди находился как раз там. По частному приглашению одного из двадцати японских университетов.

Для журналистов это была большая потеря. Снимок для журнала «Пипл» мог получиться отменный: знаменитый американский ученый, очаровательная восточная женщина и мальчики-двойняшки.

И все четверо — неимоверно счастливые.

56 Изабель

Изабель да Коста кляла себя за то, что столько раз собиралась учиться вождению, но неизменно откладывала, считая это пустой тратой времени. Пришлось вызывать такси. Машина пришла быстро, но водитель так настойчиво позвонил в дверь, что разбудил отца.

Рей в растерянности прошаркал в гостиную и застал дочь уже в дверях.

— Ты уходишь? — сонным голосом спросил он.

Взволнованная Изабель попыталась побыстрей от него отделаться, чтобы не опоздать.

— Я… Я в аэропорт еду.

— Бежишь с Джерри, да? — почти серьезно спросил отец.

— Пап, не говори ерунды. Кстати, он в восемь часов придет. Передай ему, что я скоро вернусь. Как сложится.

Она выскочила из дома, оставив Рея строить догадки.

После бессонной ночи Мюриэл с трудом поверила своим глазам, когда увидела дочь в толпе встречающих.

— Как ты узнала? — спросила она, крепко ее обнимая. В голосе звучала тревога.

— Неважно. Ты мне почему не сообщила, что едешь? — набросилась на мать Изабель. Она с трудом удержалась, чтобы сразу не вывалить свою новость. Но сейчас это было не самое главное.

Захваченная врасплох, Мюриэл не знала, что придумать себе в оправдание.

— Ну, я же знаю, ты целый день на работе. Решила сделать тебе сюрприз и нагрянуть, как только запишусь.

— «Запишусь»? Куда? Что, черт возьми, происходит?

Мюриэл взяла дочь за руки и, глотая слезы, объявила:

— Эдмундо болен. Очень серьезно. — Она вздохнула. — Болезнь Гентингтона.

— Мам, какой ужас! И все равно надо было позвонить!

Мюриэл перебила ее:

— Здесь, в Центральной больнице Массачусетса, есть профессор, который придумал радикальное лечение. Но ФДА еще своего одобрения не дала. Я приехала просить его опробовать препарат на Эдмундо.

— Я пойду с тобой, — твердо заявила Изабель.

— Нет. Поверь мне, тебе лучше в это не встревать, — строго возразила мать.

— Ну вот что, мама, если ты так ставишь вопрос, я тебя вообще ни на минуту от себя не отпущу.

Мюриэл покорно качнула головой и вспомнила о приличиях:

— Спасибо, Изабель.

Поскольку время было еще раннее, они позавтракали в многолюдном кафе недалеко от клиники. Судя по всему, основную массу посетителей — с воспаленными глазами и в белых халатах — составляли врачи, освободившиеся с дежурства. Другие, бодренькие, только готовились к бою и сейчас обменивались новостями со своими коллегами. В центре дискуссии было то, что определяет жизнь бостонского врача, — кровяные клетки и бейсбольный клуб.

Словно не замечая нежелания матери обсуждать эту тему, Изабель обрушила на нее шквал вопросов.

— Мам, я ничего об этой болезни не знаю. Что это такое?

— Скажем так: это неврологическое заболевание, сродни бомбе замедленного действия. Постепенно все в организме приходит в негодность.

— И нет шансов на выздоровление?

— В ста процентах случаев прогноз неблагоприятный, — иносказательно ответила Мюриэл. — Лекарства пока не изобрели.

— Но ты же говоришь, у этого доктора что-то есть?

— Это генная методика. Пока что она положительно себя зарекомендовала на мышах. И еще каких-то животных. Дело за небольшим, — с горечью добавила она, — у них пока нет разрешения испытывать его на людях.

— А в порядке исключения? Можно на это надеяться?

— Видишь ли, иногда власти нарушают собственные правила «из сострадания». Остается молиться, чтобы этот доктор сумел это сострадание пробудить.

Профессор оказался высоким, широкоплечим мужчиной. Черные брови над его глазами были тронуты сединой.

— Доброе утро, миссис Циммер, — поздоровался он с заметным русским акцептом. — Я профессор Авилов. Входите, прошу вас.

Изабель тоже встала.

— Я ее дочь. Можно мне присутствовать?

— Дочь? — Доктор вдруг оживился. — Ну что ж, пожалуй…

— Нет! — категорически заявила Мюриэл. — Я не хочу, чтобы она в этом участвовала.

— Но, дорогая миссис Циммер, — подчеркнуто любезно произнес врач, — разве она уже в этом не участвует? Сама природа этого заболевания…

— Нет, ее отец не Эдмундо. Ее отец Реймонд да Коста, — объявила Мюриэл.

Русский профессор смерил Изабель внимательным взглядом. Его осенила догадка.

— Так вы знаменитая девушка-физик?

Изабель молча кивнула.

— Для меня большая честь с вами познакомиться, — почтительно изрек Авилов. — Восхищаюсь вашими достижениями.

Потом он опять повернулся к Мюриэл:

— Вот уж не знал, миссис Циммер. Думаю, то обстоятельство, что на вашей стороне, если можно так выразиться, столь уважаемая фигура, способно положительно повлиять на вашингтонских чиновников.

Он уставился на Мюриэл в ожидании ответа.

— Может быть, все-таки позволите доктору да Каста присутствовать при нашем разговоре?

Измученная и морально, и физически, Мюриэл все же уловила, что этот напыщенный индюк, единственный специалист, на чью помощь она могла сейчас рассчитывать, не успокоится, пока Изабель не пойдет с ними.

— Ну, хорошо, — вздохнула она.

Они прошли в просторный кабинет, стены которого украшали почетные дипломы на разных языках. Впечатление было такое, будто Авилов числится чуть не во всех академиях мира.

— Пожалуйста, дамы, присаживайтесь. — Галантным жестом он указал на диван, а сам сел за добротный массивный стол. В центре красовалась цветная фотография его светловолосой жены и троих детей, все — с улыбками, как на рекламе зубной пасты.

Авилов проследил за взглядом гостей и начал:

— Итак…

Ни одной из посетительниц и в голову не пришло, какой зловещий смысл таит в себе это короткое слово.

И светило начало свою лекцию, в которой чаще всего звучали слова: «как вам уже, конечно, известно».

— Как вам уже, конечно, известно, болезнь Гентингтона относится к числу наиболее тяжелых. Ни лечения, ни выздоровления, ни надежды. Ничего. До недавнего времени мы даже не знали, какой ген в организме человека в ней повинен.

С Мюриэл он говорил снисходительным тоном.

— Все это наверняка хорошо знакомо вашей дочери. Но если требуются какие-то пояснения, не стесняйтесь, спрашивайте.

— Пожалуйста, продолжайте, — смиренно попросила Мюриэл.

— Работа, которую в этой самой лаборатории провел мой прославленный коллега, профессор Гузелла, показала, что ген, ответственный за хорею Гентингтона, находится на четвертой хромосоме. Впервые в истории были применены маркеры для картирования конкретного гена. После столь многообещающего начала мы образовали целый коллектив специально для работы над этой проблемой. В него, кстати, вошли и коллеги доктора да Коста по технологическому институту. После упорных поисков мы выявили ген Гентингтона. Тут и мне посчастливилось сыграть свою роль. До этого момента я оставался в тени, а сейчас мне удалось довольно быстро клонировать преступный ген и путем использования рекомбинантной ДНК синтезировать протеин, который восстанавливает нормальную структуру четвертой хромосомы. Во всяком случае, в лабораторных условиях.

Он закончил свою обращенную к человечеству тираду и повернулся к Мюриэл.

— Полагаю, милая дама, именно это привело вас сюда.

— Совершенно верно, профессор, — как можно почтительнее произнесла Мюриэл, чувствуя, что путь к сердцу этого человека лежит через его тщеславие.

Авилов подпер подбородок рукой, изрек очередное: «Ну-с…» — и погрузился в размышления. Вскоре он опять заговорил:

— Вы, конечно, понимаете, миссис Циммер, что вы не первая, кто обращается ко мне с подобной просьбой. Болезнь Гентингтона — страшное заболевание, и я всем сердцем сочувствую несчастным, чьи страдания, возможно, я когда-нибудь смогу облегчить. Но представьте себе всю нелепость ситуации: я, бывший советский гражданин, и по эту сторону океана оказался заложником бюрократической волокиты. Прискорбно, но это так. Я не сомневаюсь, что мой реструктурированный ген так же хорошо себя проявит в человеческом организме, как в мышином. Но до сих пор все наши призывы к чиновникам, в чьей власти принять решение, оканчивались ничем.

Мюриэл уронила голову.

— И тем не менее, — неожиданно оживился Авилов, — в данном случае я вижу одно удачное стечение обстоятельств.

— Какое же, профессор? — наконец нарушила молчание Изабель.

Русский неожиданно ткнул в нее пальцем и произнес одно слово:

— Вы.

— Не понимаю, — удивилась Изабель.

— Вы, доктор да Коста, вероятно, не вполне осознаете собственное значение. Но в мире вас считают научным гигантом, а в США — национальной героиней. Я говорю об этом с гордостью, ибо причисляю к гражданам этой страны и себя. Если бы в Вашингтоне знали, что вы дочь Эдмундо Циммера, думаю, вопрос о выдаче разрешения рассматривался бы иначе. Так сказать, под новым углом зрения.

Мюриэл разрыдалась. Изабель обняла мать, а сама продолжала беседу:

— Но ведь это абсурд, профессор Авилов. Каким образом вопрос о его жизни или смерти можно увязывать со мной?

Мюриэл зарыдала в голос.

— Доктор да Коста, вы, конечно, знаете о генетическом аспекте этого заболевания? — произнес Авилов, поучительно воздев палец.

— Если честно, то нет.

— Что ж, тогда я вас вкратце просвещу. Болезнь Гентингтона имеет наследственный характер и передается по аутосомно-доминантному типу. Вероятность унаследовать заболевание — пятьдесят процентов. Окажись ученый вашего уровня в такой опасности, я уверен, нам бы дали зеленый свет для ускорения испытаний. То есть — для лечения вашего отца.

— Господи! — прошептала Изабель и повернулась к матери: — А Доротея и Франциско знают?

Та кивнула.

— Они оба проверились. Я их пыталась отговорить. У Франциско все в порядке, а вот Доротея теперь живет под дамокловым мечом.

— Ужас какой! — ахнула Изабель.

Авилов мысленно торжествовал: судьба сама привела к нему в кабинет двойную удачу — не только верный способ ускорить бюрократическое оформление испытаний, но и знаменитую на весь мир пациентку, чье имя прославит и его.

— Доктор да Коста, если наша методика получит одобрение, вы поможете не только своему отчиму и сводной сестре, но и бесчисленным несчастным, которых, возможно, удастся спасти.

Изабель схватила мать за плечи.

— Мам! — с жаром воскликнула она. — Я готова на это пойти. Иначе Эдмундо не спасти.

Тут Мюриэл взволнованно сжала руки дочери.

— Изабель, ты должна кое-что знать, — сказала она. — Это касается тебя настолько непосредственно, что ты себе даже не представляешь.

— Не понимаю…

— Дорогая, ты тоже в опасности. Это я виновата перед тобой. — Она опять расплакалась. — Не знаю, как и сказать.

Изабель встревожилась еще больше.

— Мам, умоляю, что еще такое?

— Вообще-то, Изабель, Эдмундо твой настоящий отец. Это правда.

В первый момент девушка решила, что неправильно поняла, и недоуменно уставилась на мать.

— Милая моя, постарайся понять. Мой брак разваливался на части, а Эдмундо был такой заботливый, такой нежный. Он меня по-настоящему любил… — Она замялась. — У нас был роман, и… — голос Мюриэл стал едва слышен, — появилась ты. А после того, как Рей на тебе помешался, я не нашла в себе сил ему признаться.

— Прекрати! Я больше не желаю ничего слышать!

Она отодвинулась, оставив мать в рыданиях.

— Если б ты только знала! Ведь я потому позволяла ему делать с тобой что ему вздумается, что все время чувствовала себя виноватой.

— Поверить не могу! Я тебе не верю, — только и повторяла Изабель.

Она была потрясена. Ее терзала внутренняя неуверенность, непонимание самой себя. Кто она на самом деле? В душе Изабель всегда считала себя дочерью Реймонда да Коста. Он значил для нее очень много. И вот…

Неожиданно напомнил о себе русский доктор.

— Дорогая доктор да Коста, вы можете не беспокоиться на этот счет. Как врач, я все сохраню в тайне.

— Вот что, профессор Авилов, — вдруг заявила Изабель. — Я передумала. Я не буду участвовать в этом чудовищном подлоге. Это аморально.

Профессор выпрямил спину. По лицу было видно, что он оскорблен.

— В любом случае теперь вам самой требуется пройти обследование.

— Мне плевать! — огрызнулась девушка.

— Изабель, ты разве не понимаешь, что находишься в опасности?

Та вдруг зарылась лицом в ладони.

— Вы принадлежите всему миру, вы обязаны это сделать, — вкрадчиво произнес Авилов. — Вы, без преувеличения, величайший физик наших дней, и у вас пятьдесят шансов из ста оказаться носителем гена хореи Гентингтона.

— Благодарю! — рявкнула Изабель. — Вы только что повесили надо мной дамоклов меч.

— Вовсе нет. — Профессор неуместно усмехнулся. — Могу взять у вас кровь на анализ, и через неделю будете знать свою судьбу. Тревога вполне может оказаться ложной.

Изабель продолжала стоять на месте и ничего не отвечала, но в глубине души понимала, что он прав.

И все же не проронила ни слова.

— Вот что мы сделаем, — предложил профессор. — Я сейчас уйду, а вы тут между собой разберитесь. — Ему вдруг захотелось покоя.

Изабель перевела взор на мать, на ее осунувшееся лицо было страшно смотреть.

— Думаете, я стану говорить с женщиной, которая только что поломала мне жизнь? И моему отцу тоже? Тому, что она сделала, нет прощения.

— Но если бы не было Эдмундо, — взмолилась мать, — то не было бы и тебя!

Изабель ожгла ее взглядом.

— Ждешь, что я скажу тебе «спасибо»? — крикнула она и бросилась вон.

57 Изабель

Жара стояла неимоверная, но Изабель упорно шла пешком по раскаленной улице.

То, что она только что испытала, сродни катарсису в греческой трагедии. В считаные секунды из обласканного судьбой человека она превратилась в прокаженного, а возможно, и обреченного на смерть.

Изабель шла медленно. Ей многое надо было обдумать.

Удивительно, но не неизвестность тревожила ее сейчас больше всего, хотя нельзя исключить, что настанет день, и она лицом к лицу столкнется с Ангелом Смерти. Больше всего ее беспокоила мысль о человеке, который, сколько она себя помнит, всегда ее любил, холил и берег. Что теперь с ним станет?

Как выяснилось, она ему даже не родная дочь.

Изабель понимала, что в каком-то смысле это уже не может иметь значения. Ведь любовь не передается с генами, а Реймонд столько лет окружал ее самой преданной любовью. И она отвечала ему привязанностью, о какой может мечтать любой биологический отец.

Как следует покопавшись в себе, Изабель приняла решение. Рей это заслужил, ведь он принес ей в жертву всю свою жизнь. И она дала себе страшную клятву: никогда, ни при каких обстоятельствах он не должен узнать о мамином предательстве.

Она вспомнила о Джерри, и ее пронзило одиночество.

Вот человек, с которым она действительно счастлива. Но как могут продолжаться их отношения? Теперь, когда она знает о своем страшном наследстве? Она не может портить ему жизнь.

Домой Изабель пришла вся мокрая от жары. Одежда вся вымокла от нота.

С порога она почувствовала что-то непривычное. Как будто дом вдруг опустел. Дверь отцовской спальни была закрыта. Может, решил спрятаться от жары и прилег?

Ощутив приступ жажды, Изабель прошла на кухню и достала из холодильника лимонад. Потом вернулась в гостиную, где было прохладнее всего, поскольку в такую погоду они не открывали ставни.

Девушка присела, сделала большой глоток и огляделась по сторонам. Как-то слишком чисто. И журналы, вечно разбросанные по всему дому, сложены аккуратной стопкой.

Взгляд скользнул по столу, который служил им обеденным и письменным одновременно, и уперся в желтый лист бумаги, вставленный между солонкой и перечницей.

Изабель похолодела и взяла листок в руки.

«Дорогая моя девочка,

ты была мне дивной, любящей дочерью, какой я, совершенная посредственность, наверное, и не заслуживаю. Ты — моя извечная отрада, дар, которым я безраздельно владел столько лет. Слишком много лет.

Я понял, что чересчур задержался в твоей жизни и мое место давно пора уступить твоим сверстникам — например, Джерри, которого я считаю прекрасным парнем.

Не скрою, то, что я сейчас делаю, дается мне с большой мукой, но я делаю это из любви к тебе.

Среди многих предложений, которые передавал мне Прахт (наверное, чтобы от меня избавиться, а?), вдруг открылась вакансия преподавателя физики в одной частной школе, где готовят к поступлению в престижные вузы.

Думаю, будучи твоим отцом, я не нуждаюсь в дальнейших рекомендациях. Сегодня я позвонил директору, и тот заочно согласился меня взять.

Как только устроюсь на новом месте, я с тобой свяжусь и сообщу адрес и телефон. (Не забывай, я хоть и решил оставить тебя в покое, но это не значит, что я решил прервать всякие контакты вообще.)

Отныне я буду взрослым отцом взрослых детей. Буду с нетерпением ждать Дня благодарения, Рождества, дней рождения и прочих праздников, когда мы сможем опять побыть вместе. И даже вместе поколдовать у плиты.

Возвращаю тебе то, что я до сих пор у тебя отнимал, — твою свободу.

Будь счастлива, доченька.

Твой любящий папа».

Изабель не знала, что сказать. Как больной под местной анестезией, она знала, что лишается куска плоти. И когда пройдет шок, ей будет очень больно.

Изабель обхватила голову руками. Весь ее мир вдруг оказался внутри какой-то гигантской центрифуги и завертелся с невероятной скоростью, а она никак не могла собраться с мыслями. Всегда бесстрашная, веселая и подтянутая, мисс да Коста вдруг сломалась и рассыпалась на куски.

Она забыла о времени, звонок испугал ее.

— Айза, я тебя так долго ждал, что булочки засохли. Ты что, с кем-то другим познакомилась? Что у тебя случилось?

Господи, какое счастье — слышать его голос!

— Джерри, я так рада, что ты позвонил.

— Да? А у меня сегодня сложилось другое мнение, — в шутку упрекнул он.

— Джерри, выслушай меня. Сегодня самый страшный день в моей жизни. Сказать, что я получила душевную травму, значит ничего не сказать. Ты мог бы приехать к ужину?

— Может, лучше куда-нибудь сходим для разнообразия? Туда, где мы будем одни?

Она помолчала и тихо сказала:

— Мы будем одни. Папы нет.

— Да что у вас там стряслось?

— Я все еще в шоке. Не уверена, что я правильно поняла, но у меня сложилось ощущение, что на него вдруг накатил комплекс вины. Короче, он пошел работать учителем в школу.

— Так-так… — Джерри стал искать, чем бы ее успокоить. — И что же ты так убиваешься? Может, это для вас обоих самый удачный выход?

— Ты не поверишь, но это еще не все. Случилось кое-что и пострашнее, — сказала Изабель. — Послушай, ты лучше приезжай, я тебе все расскажу при встрече. Между прочим, это не простое приглашение. Я в жизни ничего не готовила для гостей. Не возражаешь, если ужин будет простой? Кулинарка из меня никудышная. Спагетти с фрикадельками подойдет?

— Прекрасно. Буду в семь.

Все еще как в тумане, Изабель вышла в магазин и купила продукты для ужина. На всякий случай прихватила и кое-что из готового — вдруг стряпня не удастся.

Отпирая дверь, она услышала, как надрывается телефон. Побросав сумки, Изабель поспешила ответить.

— Изабель, прошу тебя, не бросай трубку. — Это была мама. — Нужно поговорить. Я поселилась в «Хайят-Ридженси». Не поужинаешь сегодня со мной?

— Прости, но у меня другие планы, — сухо ответила девушка.

— Конечно, конечно. Рей…

— Нет, мама, дело не в нем, — с нажимом ответила дочь. Ее злило, что все по-прежнему считают ее папенькиной дочкой.

— А когда сможешь? — беспомощно спросила Мюриэл. — Ты пойми, теперь, когда все всплыло, надо что-то решать.

— Послушай, сейчас я ничего не в состоянии решать. Я тебе утром перезвоню.

— Может, хоть позавтракаем вместе? Часиков в восемь?

— Хорошо, договорились, — махнула рукой Изабель. — Прости, мне некогда.

Не успев подумать, что наконец она может излить душу Джерри, Изабель вдруг осознала, что над ее будущим и самой жизнью нависла угроза.

Она любит Джерри, он любит ее. И она всегда надеялась, что со временем он сделает ей предложение.

Но не теперь. Не с этой страшной наследственностью.

Позвонили в дверь. Изабель сама удивилась, что мгновенно отринула мрачные мысли и радостно рассмеялась. Как же она ему рада!

Джерри принес бутылку томатного соуса и букет роз, но самое главное — при нем было его неизменное чувство юмора.

Изабель порывисто бросилась ему на шею.

Он улыбнулся.

— Сейчас выйду и снова войду — чтобы ты меня еще раз обняла.

— Не глупи, — пожурила она. — Лучше садись. Я тебя сейчас огорошу.

— А где Рей?

Она протянула ему записку и, пока тот читал, следила за его лицом. Джерри был явно растроган.

— Да, нелегко ему это далось. Все-таки он прекрасный мужик! Ты должна им очень гордиться.

Похвала в адрес отца, сочувствие, с каким она была высказана, произвели неожиданный эффект. Изабель разрыдалась.

— Айза, в чем дело?

— Я только что узнала, что он мне не отец.

— Как это?

Собравшись с силами, Изабель рассказала все. Что ее отец, оказывается, Эдмундо Циммер. А Рей, оказывается, нет.

— Знаешь что? — задумчиво резюмировал Джерри. — Тот факт, что он об этом даже не догадывается, придает его поступку еще больше благородства.

В тот момент Изабель не нашла в себе смелости признаться в тяжкой болезни Эдмундо. Возможно, ею двигал эгоизм — сегодня, как никогда, она не хотела оттолкнуть от себя Джерри этим страшным известием.

— Как ты думаешь, я сумасшедшая, что разозлилась на маму за то, что она меня родила? — спросила она.

— Хороший вопрос… — задумался Джерри. — По правде говоря, я ей за это благодарен. — Он взял ее руки и нежно стиснул в ладонях.

«Ты еще не знаешь самого страшного», — с горечью подумала Изабель.

К середине застолья — вероятно, под действием вина — оба расслабились и смогли наконец сменить тему. До этого разговор то и дело возвращался к родителям, наследственности, верности.

Было уже поздно. Обычно в это время Джерри откланивался.

Он встал, подошел к Изабель и обнял за плечи.

Они поцеловались. Потом он нежно произнес:

— Изабель, ты помнишь, когда твой папа заболел, я тут ночевал с тобой? Спал на диване.

— Конечно, помню.

— Если ты не против, я бы снова хотел остаться. Но на этот раз — в твоей постели.

Глаза их встретились. Без малейших колебаний или страха Изабель тихо ответила:

— Джерри, я тоже этого очень хочу.

58 Адам

В каком-то смысле болезнь Альцгеймера сродни мукам утопленника. Только-только потеряешь сознание — и тебя опять выталкивает вода, будто желая напомнить о страшной действительности. Это продолжается снова и снова. Всякий раз — как очередное напоминание о том, что ты еще жив. Пока жив.

Парадоксально, но больной сильнее страдает в начале заболевания, когда периоды ясного сознания еще довольно продолжительны. В конце болезни больше страдают окружающие. Они понимают, что если для жизни он еще не совсем потерян, то для них — навсегда.

Но даже когда свет еще не погас окончательно, приходится пройти через бесконечную череду унизительных ситуаций.

Когда у Адама стали отбирать водительские права, он устроил настоящий бой, хватаясь за этот призрачный символ самостоятельности.

Поскольку теперь на Аню легла огромная нагрузка по обеспечению безопасности Адама, она наняла сиделку — могучего темнокожего медбрата по имени Терри Уолтерс, с большим опытом ухода именно за такими больными.

Вдобавок к обширным навыкам, он еще обладал и завидным добродушием, и трудно было сказать, что больше привлекало в нем Аню, когда она его нанимала.

По мере развития болезни Адам все больше впадал в депрессию и сонливость, но Терри убедил его не отказываться от утренних пробежек, а сам неизменно шагал рядом, готовый в любой момент подхватить оступившегося пациента.

С появлением сиделки Ане стало намного легче вести те две жизни, которыми она теперь жила — свою и Адама. Она каждый день ходила в лабораторию, где собирала полученные в ходе экспериментов данные, с тем чтобы вечером дома попытаться свести их воедино. Коллегам она объясняла, что заведующий лабораторией схватил в поездке неведомый вирус и никак от него не оправится.

В минуты просветления Адам делал пометки на полях отчетов, и Аня ревностно следила, чтобы его замечания потом были учтены. Если же разум его находился в тумане, что теперь случалось все чаще, то она делала вид, что беседует с ним. Когда же в ответ на ее вопросы и замечания относительно работы Адам лишь упирался в нее бессмысленным стеклянным взором, она пыталась представить себе, что бы на это сказал или сделал прежний Адам, и потом передавала «его» мнение сослуживцам.

За то относительно недолгое время, что они прожили вместе, они научились думать как один человек — что давало Ане смелость вторгаться в сферы, к которым прежде она бы и подойти не осмелилась.

Не сказать правду Прескоту Мейсону она не могла. Тот был потрясен до глубины души. Наверное, за его лощеной внешностью на самом деле скрывался душевный и отзывчивый человек.

Он даже заявил, что на их месте продолжил бы начатые исследования, поскольку он глубоко верит в их успех.

Но, оставаясь прагматиком, Мейсон решил, что в новых трагических обстоятельствах сроки работ необходимо пересмотреть. До сих пор он сохранял сдержанность и особенно не напирал, будучи уверенным, что года за три, за четыре результат будет получен. Но после всего, что он сейчас узнал, стало ясно: надо поспешать.

В некоторых областях Аня была незаменима. В мире все шире применялось лечение бесплодия по методу Адама, его эффективность все больше подтверждалась, и со всех сторон раздавались просьбы об интервью. Естественно, подпускать к Адаму прессу, зная его состояние, было крайне опасно.

Нужные газеты Мейсон быстренько убедил, что по всем интересующим вопросам можно побеседовать с женой, чья роль в открытии профессора Куперсмита не ограничивалась скромным присутствием где-то в сторонке, а была вполне сопоставима с ролью ее мужа, поскольку они вместе осваивали эту терра инкогнита и творили историю медицины.

Аня никому не признавалась, но она с тоской ждала тех, раз от разу все более быстротечных, минут, когда Адам становился самим собой. Это было похоже на кратковременное, минут на пятнадцать, воссоединение с воскресшим. За это воссоединение приходилось платить огромную цену — вновь и вновь испытывать муку, видя, как близкий человек опять «умирает».

Прескот Мейсон трудился не покладая рук. Общаясь с выдающимися учеными по всей стране, в том числе нобелевскими лауреатами, Мейсон поверял им страшную тайну — что Адам Куперсмит умирает.

Конечно, говорил он, в свое время Адам бы наверняка получил Нобелевскую. Но, пожалуй, самое жестокое правило нобелевского регламента заключается в том, что премию могут присудить только ученому, который на момент голосования жив — а если, по жестокой иронии судьбы, новоиспеченный лауреат через секунду после счастливого известия умирает на радостях, то премия вручается его вдове.

К весне Мейсон существенно продвинулся в своих усилиях. Он добился того, что в Стокгольм по факсу или почтой ушли почти сорок «предложений» конгрессменов и без малого двадцать рекомендаций из научного мира.

Если не считать работы, Аня все время неотступно находилась при муже. Время от времени она сажала его в машину и везла в лабораторию, чтобы, растерянного и потерявшего ориентацию, быстро провести по коридорам, где он мог хотя бы ответить на приветствия коллег.

Раньше Адам терпеть не мог стеклянной стенки своего кабинета. Теперь она себя оправдывала — позволяла сотрудникам убедиться, что босс на месте, «на работе». Аня усаживала его за его необъятный стол и следила, чтобы в руках он все время держал книгу или журнал. Сотрудников она к нему, естественно, не подпускала.

Однако, привычные со всеми проблемами бежать к шефу, сослуживцы начали роптать, сочтя, что Аня узурпирует его власть. Она брала у них из рук отчеты и обещала, что непременно передаст профессору, он вечером посмотрит, а наутро они узнают его мнение.

С какой стати, думали все, она столько на себя берет?

Аня понимала, что ее недолюбливают. Но это ее не пугало. Это была лишь малая плата, главное, что пока ее план срабатывал.

При каждой возможности она бежала на рабочее место, откуда продолжала поглядывать в сторону Адама, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не прорвался к нему, минуя кордоны.

Время шло. Адама все чаще приходилось лишать атрибутов и радостей «взрослой» жизни. Поскольку Терри работал только несколько часов в день, то стали учащаться случаи, когда Адам в прострации шел в гараж и рвался куда-то ехать.

Прав у него давно не было — теперь пришлось отобрать и ключи. Поначалу Адам страшно злился и обижался. Потом, по мере того как сознание его все более затуманивалось, он практически перестал замечать посягательства на свою независимость.

В конце концов Ане ничего не осталось, как прибегнуть к самым сильным успокоительным. Теперь они приезжали в лабораторию в полночь, часа три-четыре Аня занималась делом, а Адам сидел у себя в кабинете, уставившись на экран электронной няньки — жена давно привезла сюда портативный телевизор.

В это время суток в лаборатории, как правило, почти никого не было. Аня выбирала момент, когда двое или трое полуночников выходили перекусить, надевала на Адама пальто и быстро вела в машину. Однако она понимала, что долго так продолжаться не может.

Состояние Адама ухудшалось. Однажды ей даже пришлось просить Терри задержаться и побыть с ним, пока она съездит по делам в лабораторию — уж слишком сильно Адам был возбужден.

Она ждала лифта, чтобы ехать домой, и тут ее окликнул Карло Пизани, венецианский любимец бостонских женщин, которого когда-то сам Адам и пригласил на работу.

— Приветствую, — ответила она. — Как продвигается работа?

— Вам ли не знать, — иронично ответил тот. — Вы же сами мне отзыв давали.

— Ну, — заволновалась Аня, — насколько я слышала, тема весьма увлекательная. Адам мне немного рассказал.

— Аня, я вас умоляю, — возмутился итальянец, — не надо меня за идиота держать. Не он вам, а вы ему «немного рассказали». — Он выдержал паузу и объявил: — Думаю, нам с вами есть о чем поговорить. — По его тону можно было понять, что он в курсе дела, но насколько — вот вопрос.

— Ну конечно, Карло, — смешалась она. — В любое удобное для вас время.

— Лучше сейчас, — настаивал итальянец.

— В такой час?

— Это уже давно пора обсудить. Я хочу знать, почему вы не поставили меня в известность.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — в панике ответила она.

— Мне вы могли бы довериться, — не унимался он. — Если бы вы это сделали, дело не зашло бы так далеко. Я уважаю вас как ученого. Мы могли бы вести совместный проект.

Она развела руками, не находя слов.

— Но поскольку вы никого в свою жизнь и близко не подпускаете, мне пришлось прибегнуть к крайним мерам. — С оттенком самодовольства итальянец продолжал: — Вчера я почти два часа прождал в туалете, в расчете, что он зайдет туда, перед тем как ехать домой. И он зашел.

Все еще силясь сохранить самообладание, Аня с невозмутимым видом спросила:

— Да? И что он вам сказал?

— А говорить и не нужно было. Его поведение говорило само за себя. — Пизани вдруг страстно воскликнул: — Когда я это увидел, я чуть не закричал. Блестящий, великолепный ученый — и настолько потерял связь с действительностью, что не мог попасть в писсуар.

— О боже… — Аня наконец перестала сдерживаться и закрыла лицо руками.

— Он очень болен, — почему-то заговорщицким тоном проговорил Пизани. — Нам с вами надо поговорить.

Аня лишь кивнула. В глазах ее стояли слезы. Она оплакивала не себя, а Адама.

— Это так срочно?

Чуть помявшись, Пизани пояснил:

— Там и другие люди очереди дожидаются.

— Не понимаю, о чем вы.

Карло не удержался и горделиво и многозначительно изрек:

— Стокгольм.

Это было подобно разряду молнии в миллион вольт. Аня онемела. Когда она наконец пришла в себя, то набросилась на итальянца:

— Вы! Вы шпион! Вас шведы подослали!

— Я бы назвал это помягче, Аня. — Он миролюбиво добавил: — Вам не кажется, что лучше продолжить этот разговор в кабинете профессора Куперсмита?

Ничего не оставалось, как согласиться.

Войдя в святая святых лаборатории, даже Пизани удивился количеству украшавших стены дипломов. Раньше он как-то мало обращал на них внимания, больше озабоченный мнением научного руководителя о своей работе.

Аня села за стол и спросила:

— Что собираетесь делать?

— Это будет зависеть от того, что вы мне сейчас скажете.

Аню терзали противоречивые чувства. Лгать будет сложно, если не сказать — невозможно, ведь Карло не просто учений, а медик. Надо рискнуть и воззвать к его жалости — если он на таковую способен.

— Вы правы, — прошептала она, — мой муж тяжело болен.

— Мы это уже знаем, — так же тихо ответил Пизани.

— И что же, — в тревоге продолжала она, — что по этому поводу думают в Стокгольме?

— Точно не знаю. Знаю, что им известно о его… деградации.

На какой-то миг Анины страхи уступили место гневу.

— А что комитету-то беспокоиться? По их идиотским правилам, даже тот, кто проходит в окончательный список, не имеет права на премию, если умирает до момента голосования. Как будто смерть может принизить чьи-то заслуги!

— Верно. Но в данном случае все может зависеть от причины смерти. Если бы, к примеру, речь шла о СПИДе, могли бы возникнуть серьезные проблемы.

— Не верю! — возмутилась Аня. — Каким образом это может повлиять на решение о присуждении Нобелевской?

— Ну, скажем так, — пояснил итальянец. — Если бы Адам вылечил сам себя, то ему бы дали премию, да еще и салют устроили. С другой стороны, если он умрет, в кое-каких кругах могут возникнуть сомнения в его моральном облике.

— Хотите сказать, даже если бы у него была гемофилия, полученная от больного в момент переливания крови?

— Это негативно повлияло бы на его имидж. Всегда найдутся циники, которые станут говорить, что переливание крови — лишь предлог, а причина кроется в чем-то нелицеприятном.

Аня не стала пускаться в долгие споры, а заговорила о том, как помочь мужу.

— Видите ли, Карло, заболевание Адама не имеет никакого отношения к ВИЧ-инфекции.

— Разумеется, — согласился тот. — Я бы сказал, все внешние признаки и симптомы указывают на опухоль мозга. Полагаю, ему делали томографию?

Аня кивнула. Пусть остается при своих выводах, решила она.

— Опухоль операбельна?

Она помотала головой.

— О боже! — простонал итальянец. — Такой молодой. Еще столько мог бы успеть!

— Давайте обойдемся без панегириков, — попросила Аня. — Он уже достаточно сделал, чтобы номинироваться на Нобелевскую.

— Согласен. Совершенно согласен.

— Так что вы напишете в своем отчете? Или как там вы с ними связываетесь…

— Я напишу: сейчас или никогда.

— Ты как здесь оказалась, солнышко?

Адам сидел в кровати, опершись на подушки. Терри его только что побрил и переодел в красивую пижаму.

— Меня Лиз подвезла, — ответила дочь. — Пап, да ты у меня красавец!

— И чувствую себя тоже прекрасно, — ответил Адам. — Надеюсь, ты же не веришь, что я действительно болен? Просто перелет из Австралии дался мне нелегко. Ты, кстати, наши открытки исправно получала?

— Да. Самые красивые были с Фиджи. Хорошо отдохнули-то?

— Так себе, — ответил Адам и с чувством прошептал: — Очень по тебе скучал, зайчик. Жаль, что ты с нами не поехала. Как в школе дела?

По лицу Хедер пробежала тень, она едва нашла в себе силы говорить так, чтобы он ее слышал.

— Пап, перестань меня жалеть. Я понимаю, мне не положено знать то, что происходит, но у меня все больше крепнет опасение, что на мой выпускной ты можешь и не прийти.

Адам опустил глаза.

— Хедер, мне очень жаль. — В его голосе звучала подлинная мука. — Мне очень, очень жаль. Страшно даже подумать… Ты в выпускной мантии, а я этого не увижу.

Дочь закрыла лицо руками.

— Черт! Зачем ты так говоришь?

Он беспомощно развел руками.

— А как еще скажешь?

Она посмотрела на него, охваченная нежностью.

— Папочка! — закричала она. — Не умирай! Пожалуйста, не умирай!

Она порывисто шагнула к кровати, опустила голову рядом с ним на подушку и безутешно зарыдала.

Потом вдруг что-то изменилось. Хедер взглянула на отца и увидела ледяной взгляд.

— Папа? С тобой все в порядке?

Адам смерил ее пристальным взором и в приступе раздражения закричал:

— Кто тебя сюда пустил? Тут тебе не Гарвард-сквер. Что тебе надо?

В мгновение ока рядом появилась Аня, она обняла девочку за плечи, но та в ужасе отпрянула.

— Что с ним такое? — ошеломленно повторяла она.

— Это болезнь так проявляется. Постарайся не расстраиваться. — Аня старалась говорить как можно мягче, чтобы девочка успокоилась, и мысленно кляла себя за то, что не прекратила встречу чуть раньше.

— Это значит, он больше меня узнавать не будет?

— Нет, — ответила Аня, стараясь придать своему голосу уверенность. — Может и так случиться, что, пока ты будешь пить чай, он успокоится и придет в норму.

Хедер с Аней сидели за столом, а солнце последними лучами касалось деревьев в саду. Девочка посмотрела на доброе, печальное лицо женщины и прошептала:

— И ты все время с этим живешь… Как ты это выдерживаешь?

Та опустила глаза и едва слышно проронила:

— Сама не знаю.

59 Изабель

Джерри Прахта разбудил негромкий плач. Он выбрался из постели, набросил на плечи пестрый халат Изабель и пошел в гостиную. Девушка сидела у окна, глядя на восход солнца, и, по-видимому, оплакивала новый день. Он подошел и ласково тронул ее за плечо.

— Айза, что случилось? — осторожно спросил он. — Ты это из-за того, что было ночью?

Она взяла его за руку.

— Что ты, Джерри, все было чудесно. Жаль, что это не может длиться вечно.

— Может.

— Нет! — не дала договорить Изабель. — И начиная с сегодняшнего дня я должна с этим примириться.

Она повернулась и посмотрела ему в глаза. И увидела, что он готов выслушать все.

— Послушай, вчера я тебе много страшного рассказала. Хотела, чтоб ты знал. Но самое худшее я утаила.

— Ну-ну, дальше, — мягко подтолкнул он. — Меня не испугаешь.

— Спорим? Тогда слушай.

И она поведала ему о своей страшной наследственности.

— Вот видишь, — закончила она с юмором висельника, — все думали, я супердевочка, а оказалась — прокаженная.

Он осторожно поднес палец к ее губам.

— Айза, не говори так, я не хочу. Для меня ты ничуть не изменилась, и я тебя люблю, как и прежде. Ты никогда не заставить меня уйти.

Она с жаром обхватила его за шею.

— На это я не рассчитываю, — прошептала она. — Достаточно будет, если ты останешься, пока сможешь это выносить.

— Я намерен сделать нечто большее, — продолжал Джерри. — Я хочу помочь! Давай разберемся по порядку. Первая — твоя мать.

— Ненавижу ее!

— В данный момент, — уточнил он. — Но факт остается фактом: она ждет тебя сегодня за завтраком, и я думаю, самое разумное будет отправить ее домой первым же самолетом.

— Это уж точно, — согласилась Изабель. — Только не знаю, смогу ли сдержаться и не наброситься на нее с кулаками.

— Айза, мы пойдем на встречу вместе. Потом я отвезу ее в аэропорт и прослежу, чтобы она села в самолет.

— Но что мне ей сказать? — взмолилась Изабель.

— А ты поменьше говори. Сама посуди: ты же не можешь изменить то, что она когда-то сделала. Только не забудь: тебе кое-что еще надо сделать.

— Ты говоришь о спасении Эдмундо?

— Какое мне дело до Эдмундо! Я о тебе беспокоюсь!

В первый момент Мюриэл рассердилась, что дочь пришла на встречу не одна. Но она быстро поняла, что этот молодой человек занимает в жизни Изабель очень важное место. Она припомнила, как в телефонных разговорах Изабель то и дело упоминала о каком-то «классном теннисисте». Почему-то в его присутствии она почувствовала себя спокойнее, несмотря на все страхи и сомнения, и жестом пригласила его за стол.

Мюриэл справедливо рассудила, что Изабель посвятила молодого человека во все детали, и теперь говорила вполне открыто.

— После вчерашнего разговора профессор Авилов раз десять мне звонил. Само собой, ему не терпится опробовать свой метод на Эдмундо. Но, насколько я поняла, за это ты должна согласиться на анализы.

Изабель растерянно помотала головой, а Джерри твердо ответил:

— Не уверен, что позволю Изабель пойти на это, миссис Циммер. Ведь если пробы окажутся положительными, ей придется жить дальше в постоянном страхе.

— Вы, мне кажется, не медик, — твердо возразила Мюриэл.

— Мам, он мой самый близкий друг, — выразительно вставила Изабель.

— Я уважаю ваши отношения, — дипломатично произнесла Мюриэл. — Но даже если бы Авилов не выдвигал это в качестве условия для лечения Эдмундо, неужели тебе самой не хочется знать?

Джерри вновь перехватил инициативу:

— Прошу прощения, но это вопрос чисто этический. Это вам не СПИД, где от положительного или отрицательного анализа может зависеть здоровье других людей. И я не вижу, чем она обязана мистеру Циммеру. И даже вам, если уж на то пошло. Не стоит требовать от нее каких-то жертв.

— Представьте себе, что у вас в семейном анамнезе есть болезнь Гентингтона, — не согласилась Мюриэл. — Разве вы не хотели бы знать правду?

— Нет, — парировал юноша. — Я бы вообще не хотел, чтоб об этом кто-либо знал. А меньше всего — моя страховая компания. Не побоюсь показаться ханжой, но, на мой взгляд, долгосрочные прогнозы на основании генетических проб только откроют ящик Пандоры. Медики уж точно начнут химичить.

— Весьма благородно с вашей стороны, молодой человек, — рассердилась Мюриэл. — Но вам-то терять нечего.

Джерри грозно поднялся.

— Совсем наоборот, миссис Циммер. У меня как раз поставлено на карту самое драгоценное, что у меня есть. — Он нежно обнял Изабель за плечи. — Я рискую потерять девушку, на которой собираюсь жениться.

При этих словах Изабель разом забыла о своей депрессии. Она с восторгом в глазах взяла Джерри за руку, а тот продолжал говорить, глядя прямо в глаза будущей теще.

— А сейчас, если вы не против, я бы отвез вас в аэропорт. Я взял на себя смелость забронировать вам билет до Сан-Диего. Я спущусь и подожду в машине, а вы тут пока закончите свои дела.

Он поцеловал Изабель и оставил мать с дочерью наедине.

Мюриэл сделала попытку растопить лед.

— Ну и характер у твоего молодого человека! Давно вы знакомы?

— Не твое дело! — огрызнулась Изабель.

— Представляю, как ты на меня сердишься.

— Не думаю, что это удачное слово, мама, — резко сказала девушка. — Ты предала папу, а он тебе верил.

— Но почему ты не хочешь взглянуть на это с другой стороны? — продолжала мать. — Эдмундо ведь не просто твой биологический отец — возможно, именно его генам ты обязана своими талантами.

— Перестань! — с горечью отрезала Изабель. — Надеюсь, ты не ждешь, что я скажу тебе спасибо?

— Все, чего я прошу, это капля понимания. Видит бог, я допустила ошибку, но я за нее наказана.

Внезапно в их разговор встрял чужой голос. Это был профессор Авилов собственной персоной, бодрый и напористый.

— Доброе утро, дамы. Могу я составить вам компанию?

Мюриэл подняла глаза и беспомощно ответила:

— Конечно.

Наблюдательный русский тут же приметил на столе третий прибор и поспешил поправиться:

— Или я мешаю важному разговору?

— Не беспокойтесь, профессор, — ядовито ответила Изабель, — моя мать не собирается больше ни с кем консультироваться. Ваши фанфары останутся при вас.

— Фанфары меня не интересуют, доктор да Коста. Я прежде всего врач и призван спасать больных.

— А заодно и приумножать свою популярность, — добавила Изабель.

— Мне кажется, вы несправедливы, — возмутился Авилов.

— По правде говоря, что вам кажется — меня не волнует.

Мюриэл не выдержала:

— Вы не могли бы прекратить эту перебранку? Речь идет о жизни человека!

Изабель хотела возразить, что в этой драме по меньшей мере две жертвы, но Авилов не дал ей сказать.

— Вы совершенно правы, миссис Циммер. Именно поэтому я и поспешил известить вас о своем решении. — Он выдержал картинную паузу, желая придать больше веса своим словам. — Я уже договорился о лечении маэстро Циммера по моей методике.

— Вот это новость! — обрадовалась Мюриэл.

— Конечно, никаких гарантий я вам дать не могу. Сегодня многие передовые методы лечения применяются в карибских клиниках. Оборудование там у них — по последнему слову техники. А разрешения на применение экспериментальных препаратов не требуется. Думаю, нам всем следует как можно скорее отправиться в Сент-Лусиа.

— Спасибо вам, доктор. Большое спасибо. — Мюриэл с трудом сдерживала слезы.

— Вот и чудесно, — объявил русский и резко встал. — Все заинтересованные стороны я буду держать в курсе. — Он не преминул добавить: — К ним, безусловно, относится и доктор да Коста.

— Не стоит утруждаться, доктор Авилов. И лучше всего, если я вообще больше никогда о вас не услышу.

Джерри Прахт знал, что по-настоящему успокоить Изабель можно только одним способом.

— Айза, давай поженимся прямо сейчас.

— Что?

— Ты меня слышала. Если хочешь, я даже готов просить благословения у твоего отца. То есть — Реймонда, разумеется.

— Ни за что не позволю тебе жениться на мне. В генетическом плане я — бомба замедленного действия.

— Но я же тебя люблю.

— Я тебя тоже. Именно поэтому ты не должен этого делать. У меня выбора нет, а у тебя — есть.

— В таком случае, — заявил он, — я передумал.

— Насчет чего?

— Насчет твоей генетической пробы. По крайней мере, тогда у меня будет пятьдесят шансов из ста, что ты скажешь мне «да».

— Если честно, это единственная причина, почему я готова согласиться. Во всем остальном я поддерживаю то, что ты говорил маме. С той минуты, как мне сказали, я спать не могу. Даже если результат окажется ужасный, по крайней мере, я буду знать. С другой стороны, если мы позволим это сделать Авилову, вряд ли он станет держать язык за зубами.

— Тут я согласен. Могут что угодно болтать о врачебной этике — когда дело касается знаменитостей, медики такие же трепливые, как все.

Изабель горестно вздохнула.

— Но не все еще потеряно, — заявил Джерри. — Это, может, и против правил, но я навел кое-какие справки и нашел одного человека, который не станет выдавать нашу тайну этому жирному русскому.

— Откуда такая уверенность?

— Это его бывшая жена. — Он подмигнул. — Сейчас она замужем за гарвардским профессором Адамом Куперсмитом, работает вместе с ним в иммунологии. А когда Авилов только начинал, именно она с рвением опричника помогала ему разрабатывать тест на Гентингтона. Насколько я слышал, она замечательный человек. Судя по всему, этот Авилов с ней обошелся по-свински.

— Вообще-то, другого от него и ждать нельзя.

Джерри не стал откладывать в долгий ящик, тут же позвонил доктору Куперсмит и назначил встречу.

Несмотря на мучившие ее мысли, Изабель невольно отметила необъяснимое сходство между собой и не потерявшей привлекательности русской докторшей.

Аня приняла их в своем кабинете в Гарвардской школе медицины, и все ее лицо, а в особенности глаза выражали сочувствие, на какое способен только человек, сам переживший трагедию.

Она безоговорочно приняла условие конфиденциальности и даже настояла на том, что сама произведет забор крови.

— Черт! — простонала Изабель. — Я уколов боюсь.

— Уколов все боятся. — Аня улыбнулась. — До того, как сдать экзамен на врача, я работала лаборанткой. С иглой обращаться умею, уж поверьте.

Она не только не хотела причинить пациентке боль, но и всячески старалась психологически ее поддержать. Взяв у девушки кровь, Аня пообещала:

— Как только что-то прояснится, я вам сразу позвоню.

— В любое время дня и ночи! — попросила та.

Аня понимающе кивнула.

— Не волнуйтесь. Мой муж научил меня и секунды лишней не держать больного в неведении.

— Хороший, наверное, человек ваш муж, — заметил Джерри.

— Да, очень хороший. — В ее голосе вдруг послышалась печаль. Делая вид, что ничего не произошло, она добавила: — Адам был бы рад с вами познакомиться. Может, как-нибудь поужинаем вместе.

— Было бы здорово, — обрадовалась Изабель. — Но сначала — анализ.

— Конечно, — согласилась Аня Куперсмит с грустной улыбкой. — Делу время, потехе — час.

За пару дней до этого пришло первое письмо от Рея. Оно было написано на фирменной бумаге частной школы Ковентри, с золотым тиснением, и пришло как нельзя вовремя.

В выходные они не стали сидеть, как привязанные, у телефона в ожидании звонка, а сели в машину и отправились с ним повидаться. Хотя им было что скрывать, поездка удалась на славу.

Пожалуй, самой приятной неожиданностью оказались явные признаки появления у Рея личной жизни. Он и сам не замечал, как часто в разговоре всплывало имя Шэрон. Эта незамужняя дама преподавала девочкам физкультуру.

— Она очень славная девушка. Вам непременно надо познакомиться. В следующий раз мы это устроим, — соловьем заливался Рей. Подтекст заключался в том, что он всегда рад их видеть у себя.

У молодых людей сложилось впечатление, что Реймонд решил изменить свою жизнь окончательно и бесповоротно. Кавалер дочери больше не вызывал в нем внутреннего протеста, напротив, он стал видеть в Джерри человека, так же, как и он сам, всей душой преданного Изабель. Прощаясь, он даже обнял юношу за плечи.

Вернувшись в Кембридж, они обнаружили на автоответчике сообщение с просьбой связаться с доктором Куперсмит по домашнему телефону.

— Я подумала, вам не терпится знать, поэтому сделала так, чтобы вашу пробу не откладывали в долгий ящик, — пояснила она. — Короче, я с огромной радостью сообщаю вам, что в хромосомном наборе Изабель доминантный ген Гентингтона не обнаружен. Повторяю: не обнаружен. Это значит, то впереди у вас долгая, творческая и, надеюсь, счастливая жизнь. В том числе и родительская.

Однако Аня пригласила молодых людей как-нибудь еще раз заехать, чтобы побеседовать детальнее.

При личной встрече она подробно объяснила им, что конкретно означают результаты анализа. Оказалось, Изабель и сама гарантирована от страшного недуга, и детям ее он передаться не может.

— Так что берегитесь других болезней! — сказала Аня. И снова по лицу ее скользнула горькая тень.

— Я выступаю за смерть от старости, — пошутил Джерри.

— Хорошая причина, — поддакнула Аня. — А кроме того, сейчас ведутся очень активные работы по борьбе со старением. Недалек день, когда средней продолжительностью жизни будут считаться сто лет.

Они шли по коридору, держась за руки. Изабель шепотом спросила:

— Не знаешь, сколько у Куперсмитов детей?

— У него дочь от первого брака. А есть ли общие дети — не знаю.

— Так я и думала, — сочувственно вздохнула Изабель. — Когда она заговорила о детях, у нее был такой печальный вид.

Она остановилась и с чувством произнесла:

— Джерри, спасибо тебе.

— За что? — удивился он.

— За то, что ты есть. И что готов быть со мной всегда.

60 Сэнди

Деньги сыграли решающую роль в судьбе Сэнди Рейвена только в 1994 году. В тот год журнал «Форбс» включил его в список четырехсот самых богатых людей Америки. Накануне выхода журнала в свет ему позвонил его адвокат Нэт Симмонс, которому посчастливилось полистать сигнальный экземпляр.

Реакция Сэнди его несколько озадачила.

— Черт побери, Нэт, а нельзя их остановить?

— Во-первых, это уже напечатано бог знает каким тиражом. Да и вообще — зачем? Чтобы попасть в этот дурацкий список, люди на убийство готовы пойти… Ну, на подлог, уж во всяком случае. Или ты боишься, что за твоими миллионами толпой ринутся женщины?

— Да, — усмехнулся Сэнди. — Что-то в этом роде.

— Ну, на этот счет можно не волноваться, — уверил Нэт.

— Как это?

— Да ведь это и без того происходит. Вот тебе мой совет: когда публика аплодирует, твое дело — поклониться. Спокойной ночи, Сэнди. Надеюсь, к утру твоя дурь пройдет.

Сэнди положил трубку и вышел во внутренний дворик, где вопреки запрету врачей нежился на калифорнийском солнышке отец. Сэнди небрежно сообщил ему новость.

— Сынок, это же замечательно! — обрадовался старик. — Кто бы мог подумать, что у такого простофили может быть сын-миллионер?

— Пап, прекрати, — оборвал его Сэнди. — В нашей семье если кто и понимает в бизнесе, так это ты. А мне просто повезло.

— Да, — согласился старик. — Как царю Мидасу.

— Позволь тебе напомнить, отец, — заметил Сэнди, — царь Мидас был очень несчастным человеком.

— Это оттого, — предположил Рейвен-старший, — что у него не было миссис Мидас.

Как всегда, «Лос-Анджелес таймс» на все лады перемывала косточки тем своим землякам, кто вошел в знаменитый список «Форбс».

Причисленный к пантеону богачей, Сэнди не успевал отвечать на телефонные звонки от восторженных доброжелателей — многих он успел давно забыть, если, конечно, когда-то вообще знал.

В конечном итоге верная Морин получила указание не соединять его с этими доброжелателями, чтобы хоть несколько часов в день шеф мог посвятить работе лаборатории.

Указание было нарушено только раз.

— Я помню, босс, что вы мне велели, но с этим человеком вы сами захотите поговорить.

Это определенно была не Кимико — та всегда звонила ему домой. И вообще они уже сегодня разговаривали. Поэтому Сэнди огрызнулся:

— Не могу себе представить, с кем я хотел бы поговорить. Если, конечно, это не из Стокгольма.

— А я могу, — многозначительно парировала Морин.

— Ну-ну?

— Ким Тауэр, — коротко ответила секретарша.

Сэнди оказался захваченным водоворотом чувств.

Предмет его детских воздыханий, принцесса, обернувшаяся драконом — а не наоборот, как положено в сказке. И едва не погубившая его отца. Объект его самого сильного любовного чувства и самой глубокой ненависти — чтобы не сойти с ума, он давно вычеркнул ее из своей памяти. Во всяком случае, попытался. И вот женщина, которая прежде отказывалась его замечать, а если и замечала, то лишь затем, чтобы в очередной раз унизить, звонит ему по собственной инициативе.

— Ладно, — сдался Сэнди. — Соедини.

У него мгновенно застучало в висках.

— Привет, лапуля, — промурлыкала Рошель. — Как себя чувствуешь, будучи у всех на устах?

— Не могу сказать. А как я себя должен чувствовать?

— Как петарда с ядерным зарядом, — подсказала она и быстро перешла к другой теме: — Как поживает Сидни? Я слышала, у него большой контракт с CBS? Передай ему от меня пламенный привет.

Сэнди был настолько ошеломлен, что даже не возмутился. Пожалуй, даже восхитился ее наглостью.

— Передам, — холодно пообещал он.

— Ни за что не угадаешь, зачем я звоню, — кокетливо сказала Рошель.

— Не может быть! — Сэнди даже не скрывал сарказма. — Студия решила снять обо мне фильм?

Она рассмеялась. Все тем же хрустальным смехом.

— Вообще-то, неплохая идея, — ответила она с типично голливудским лицемерием. — Из грязи да в князи — это всегда идет нарасхват. Послушай, может, встретимся, сходим куда-нибудь, вспомним старые добрые времена?

«Старые-добрые времена? — подумал Сэнди. — Что нам с ней вспоминать? — Однако Рошель уже удалось раздуть былое пламя, и, сам не зная почему, Сэнди решил: — А, чем черт не шутит…»

— Было бы неплохо.

— Сегодня вечером в «Бель-Эр» — устроит? Сегодня пятница, можно посидеть подольше.

— Согласен. Надеюсь, после стольких лет ты еще сможешь меня узнать.

— Ах ты, лапочка! — ответила она. — Да в последнее время твои фотографии в прессе мелькают чаще моих. Я, между прочим, ни разу не красовалась на обложке «Тайм». Увидимся. Кстати, я угощаю. Чао!

— Как думаешь, что ей нужно? — спросил Сэнди у отца.

— Деньги, конечно, — ответил старик. — Будь готов к тому, что она начнет торговать своим роскошным телом.

— Что? — Цинизм отца заставил Сэнди растеряться.

За годы их знакомства он много раз мечтал обладать этой женщиной. Однако время произвело с так называемой Ким Тауэр столь невероятную метаморфозу, что теперь сексуальный контакт с ней представлялся Сэнди не более реальным, чем с какой-нибудь богиней, изображенной на греческой амфоре.

Он приехал пораньше, но Рошель его опередила и уже сидела за столиком в углу, откуда был виден весь зал.

В данный момент она была блондинкой и даже издалека выглядела как суперзвезда, которой она, может быть, и стала бы, будь хоть чуточку поталантливее.

И тем не менее всем своим видом она олицетворяла успех, чему особенно способствовал блеск бриллиантового колье С подвеской в форме египетского символа вечной жизни — Анкха. Как драгоценный дорожный знак, он приковывал взоры всех, кто на нее смотрел, а именно — к ложбинке на ее роскошной груди.

На сей раз Рошель подставила ему для поцелуя обе щеки. Как раз в этот момент к ним подошел сомелье с бутылкой шампанского. Они сели, и Рошель провозгласила тост в честь Сэнди.

— За величайшую звезду из всех, кого я знаю, — объявила она с улыбкой.

— Преувеличиваешь, — скромно ответил Сэнди.

— А знаешь, Сэнди, я всегда знала, что ты прославишься, — продолжала она. — Даже когда мы еще ходили в школу, ты был такой умный, что я уже тогда решила: ты или Нобелевскую получишь, или станешь президентом.

На это Сэнди только и мог, что буркнуть:

— И в том, и в другом случае от нас ничего не зависит.

— Перестань, Сэнди, — пожурила она. — Если уж Шведская академия уважила такую белую ворону, как Кэри Мюллис, то ты со своими мозгами уж точно заслужил Нобелевскую! Невзирая на все твои богатства.

Он в который раз подивился широте ее познаний. Было такое впечатление, будто Рошель заглатывает информацию не жуя. В любом случае голова у нее была как компьютерная база данных. И в этой базе данных значился даже такой колоритный персонаж, как лауреат Нобелевской премии по химии 1993 года.

Рошель смотрела на своего однокашника такими глазами, словно видела его впервые. Сэнди тем временем мысленно восторгался искусством пластического хирурга. Ни одного шрама, хотя ее сделали моложе лет на двадцать.

А Рошель беззастенчиво лгала, восхищаясь тем, как хорошо он выглядит.

— Сэнди, ты ничуть не изменился. Небось своей магической формулой пользуешься?

Сэнди смущенно потрогал макушку, словно желая закрыть лысину, и подумал: «Ага, вон оно в чем дело. Решила заполучить „Фонтан вечной молодости“. Неужели и впрямь думает, что я дам ей бесплатные образцы?»

— Рошель, — сказал он нарочито льстивым тоном, — как профессионал, могу тебя заверить, что хорошие гены в сто раз лучше всякой медицины. А у тебя с генами полный порядок. У меня такое впечатление, что ты никогда не состаришься.

— Да что ты? — Она улыбнулась. — Ты правда так думаешь?

В душе у Сэнди что-то вспыхнуло. Линия обороны явно ослабевала. Он был так ослеплен этой красотой, что на время забыл, как безжалостно Рошель обошлась когда-то с его отцом. Нет, решил он, несмотря ни на что, он хочет обладать сю.

— У меня идея, — Рошель наклонилась к нему. — Поехали потом ко мне? Выпьем кофе. Ты ведь у меня еще не был?

— Можно сказать, что был. Читал в журнале «Лайф» разворот о тебе. Домик ничего себе.

— Это еще что! А вид какой! — с воодушевлением проговорила она. — Только сначала все-таки давай поговорим о деле.

— Согласен. — Ему и в самом деле было любопытно — с чего бы это вдруг Рошель вспомнила о его существовании?

— Тебе наверняка известно, что на посту генерального продюсера я многого добилась. Совет директоров получил от меня неплохие подарки к Рождеству и Дню независимости.

— Да уж, интуиции тебе всегда было не занимать, — прокомментировал Сэнди, все еще не догадываясь, куда она клонит.

— Мне, разумеется, платят хорошую зарплату, — продолжала Рошель. — Но ты же понимаешь, зарплата есть зарплата. Чувствуешь себя наемным работником, и все. — По ее тону можно было подумать, что она работает дворником. — Настоящие деньги достаются хозяевам студии.

Я уже давно жду удобного случая, чтобы сделать решающий шаг. И сейчас этот час пришел. Мне стало известно, что наш главный акционер Джордж Константин испытывает финансовые затруднения и планирует сбросить существенную долю компании.

— Это действительно твой шанс, — порадовался за нее Сэнди. — Надо подсуетиться.

— Подсуетиться? С чем? — Она беспомощно развела руками. — В нашей стране банки женщин не жалуют, даже с моим послужным списком. Для них я остаюсь девицей без царя в голове, у которой было несколько удачных проектов, не более того. Вот будь у меня половой член, они бы меня считали статуей из чистого золота. А так — не могу никого убедить дать мне кредит на выкуп контрольного пакета.

Ага, смекнул Сэнди, значит, денежек захотелось.

— Я этих финансовых тонкостей не знаю, — солгал он. — Не просветишь?

— Глупыш, — снисходительно проворковала она. — у тебя что, нет своих банкиров и финансовых менеджеров? Выкуп контрольного пакета за счет кредита — это то, с помощью чего богатые делаются еще богаче. А с твоим обеспечением ты легко можешь добыть в банке средства на выкуп у Константина всей компании. — Она помолчала, многозначительно поглядывая на Сэнди. — Естественно, мы с тобой заключим договор. Право на льготный выкуп и все такое. Это само собой разумеется. Мы же друзья? Так ведь?

— Так, — согласился Сэнди подозрительно бесстрастным тоном.

— Ну, и?

Сэнди не ответил, а, потирая щеку, изобразил глубокую задумчивость.

— Это надо обдумать. Утро вечера мудренее.

— Согласна. У тебя шофер? — спросила она, опять ловко меняя тему.

— Нет, я сам приехал.

— «Роллс-Ройс»?

— «Шевроле».

— Ты оригинал, Сэнди. Восхищаюсь людьми, умеющими жить по средствам и даже скромнее. — Рошель одарила его ослепительной улыбкой. — У меня «Ламборджини». Отсюда до моего дома домчит меньше чем за пять минут. Интересует?

— Рошель, — ответил он, — ты меня всегда интересовала.

«Но только не в том смысле, как ты себе представляешь».

В городе, где за превышение скорости налагается фантастический штраф, она лихо промчалась вниз по бульвару Сансет и на Бенедикт-каньон точно вписалась в поворот, сразу за которым виднелись кованые ворота. Они открывались автоматически по нажатию кнопки на приборной панели.

Сэнди невольно восхищался символическим значением происходящего.

Он примерно так себе и представлял дом Рошель — похожий на шикарные декорации к фильму о жизни богатых. Помимо открытого бассейна, посреди гигантской гостиной красовался еще один, поменьше.

И никакой прислуги в поле зрения.

— Идем же, лапочка, — нежно проворковала она. — Я покажу тебе, какую большую чашку кофе я способна сделать всего из нескольких ложечек «Нескафе».

Он проследовал за ней в просторное помещение, оборудованию которого могла позавидовать кухня гостиничного ресторана, где они только что ужинали. Все сверкало — стекло, металл, встроенное освещение, всевозможная техника для приготовления пищи на любой вкус.

— Ты ведь однажды был женат, — небрежно бросила она.

— Да, — кивнул Сэнди. — Мне это не понравилось. Точнее говоря, это не понравилось ей. Но я ее не виню. У меня растет замечательная дочка.

— Правда? — всплеснула руками Рошель. — Ты мне должен о ней рассказать. — И поспешила добавить: — Как-нибудь потом. А пока… будем эгоистами.

— В каком смысле? — уточнил Сэнди.

— Как насчет поплавать нагишом? — предложила она с бесстыжей похотью в голосе. Не дав ему ответить, она ловким движением расстегнула платье и перешагнула через него.

Казалось бы, сколько лет прошло, как он видел снимки Рошель в «Плейбое», но вид одноклассницы в костюме Евы все еще повергал его в смущение. Сэнди почему-то не отпускала мысль, что он подглядывает за той Рошель Таубман — молоденькой и неиспорченной. Да была ли она когда-нибудь неиспорченной? За той Рошель, которой он с готовностью делал домашнюю работу и которую мечтал когда-нибудь соблазнить. Неважно, благодаря чему — аэробике, генам или пластической операции, — но тело у Рошель по-прежнему было прекрасное.

— Иди сюда, малыш, — с придыханием позвала она. — Чего ты ждешь?

— Не знаю, Рошель, — негромко ответил Сэнди. — Пожалуй, я — пас.

Она уставилась на него круглыми от удивления глазами.

— В чем дело, Сэнди? Боишься сплоховать? Ты ведь мужик!

Поддразнив, она лишь придала ему решимости. Сэнди поднялся.

— Нет, Рошель, — отрезал он. — Боюсь, все совсем наоборот. Я-то мужик, да вот ты для меня — не женщина.

— Что?! — в негодовании взвизгнула она. — Я всегда знала, что у тебя кишка тонка. Вонючий маленький евнух. Иди к дьяволу!

В этот миг Сэнди впервые почувствовал себя свободным.

— Благодарю за чудесный ужин, — сказал он.

— Ты что, не слышал? — в ярости прокричала она. — Я сказала — убирайся к дьяволу! Проваливай.

С неподдельным безразличием он посмотрел на нее и ответил:

— Знаешь, что самое смешное? Как раз у дьявола в плену я был всю жизнь, да только сейчас это понял.

Теперь Сэнди знал, чем занять выходные, и сразу из дома Рошель направился в аэропорт. Прямо из машины по телефону забронировал место.

Еще он позвонил Кимико и объяснил, что у него срочное дело в Нью-Йорке и он постарается вернуться завтра к вечеру.

— У тебя все в порядке?

— Когда вернусь, будет в порядке, — ответил он.

— Встретить тебя в аэропорту?

— Да, буду очень рад.

Наступил понедельник. Первая встреча у Ким Тауэр была назначена за пределами студии, поэтому к конторе она подъехала только ближе к одиннадцати. Обычно одного появления в поле зрения ее красного «Ламборгини» было достаточно, чтобы охранник учтиво открывал шлагбаум и она, не нажимая на тормоз, могла проследовать внутрь.

Сегодня почему-то шлагбаум остался на месте.

— В чем дело? — покричала она в притворном негодовании. — Пульт потерял? Открывай.

— Здравствуйте, мисс Тауэр, — смущенно о ответил офицер. — Как поживаете?

Ни терпением, ни чувством юмора Ким никогда не отличалась. Она не удостоила «служку» ответом, а коротко рявкнула:

— Открывай, Митч. Пошевеливайся!

Страж ворот не двинулся с места. Он втайне наслаждался моментом. Такая роль была ему не впервой, но он впервые исполнял ее по отношению к столь высокопоставленной персоне.

— Мисс Тауэр, даже не знаю, как сказать… — Помявшись, он закончил: — Вас нет у меня в списке.

— Что?!

Тот кивнул.

— Вы же знаете, списки нам каждое утро дают новые. Судя по всему, вы здесь больше не работаете.

Натура у Ким была вспыльчивая. Но тут кто угодно взорвался бы.

— Послушай, ты, даю тебе ровно десять секунд, чтобы забыть о своих дурацких шуточках и впустить меня. Иначе можешь считать себя уволенным.

Охранник стоял намертво. В его голосе даже зазвучали торжественные нотки.

— При всем моем уважении, мэм, вы загородили проезд. Боюсь, мне придется просить вас убрать машину.

— Ну, все! — рявкнула она и нагнулась в салон за телефоном. — Прямо сейчас звоню Джорджу Константину, и посмотрим, кто из нас первым освободит проезд.

Ким быстро дозвонилась. Поздоровавшись, магнат невозмутимо выслушал обрушившийся на него поток брани.

Потом набрал в легкие побольше воздуха и душевно произнес:

— Послушай, детка, тебе ли не знать, как работает эта система. Это же вращающаяся дверь — сегодня ты внутри, завтра — снаружи. Боюсь, ты теперь снаружи. Но в знак моей бесконечной признательности прими дельный совет: будь я на твоем месте, я бы немедленно воспользовался передышкой до официального сообщения и улетел в Париж. Накупи себе платьев… Ну, что там тебя больше всего радует в жизни? Тебе нет нужды присутствовать при публичной порке. — Он положил трубку.

Линия была мертва. Как отныне и положение Ким Тауэр в Голливуде.

Митч смотрел на нее не отрываясь. Лицо его выражало удовлетворение оттого, что его главенство в данной ситуации восстановлено. Однако Ким не могла уехать, не задав ему последний вопрос на сто миллионов долларов.

— А кстати, — с деланой любезностью проговорила она, — не скажешь ли, кто здесь с сегодняшнего дня командует производством?

— О, — церемонно ответил охранник, — вы, должно быть, имеете в виду мистера Рейвена?

— Кого?

— Мистера Сидни Рейвена, мэм, — ответил тот. — Всего хорошего.

61 Изабель

Одни больницы появляются по необходимости, другие — из филантропии, третьи — от отчаяния.

Большинство стран с развитой медициной упорно запрещают применять экспериментальные препараты для лечения людей до официального разрешения, однако безнадежно больные люди ждать не хотят. Отчаявшись пробить стену бюрократии от здравоохранения в родной стране, они отправляются в какую-нибудь из специализированных клиник, недавно открывшихся на крошечных Карибских островах, прежде славившихся лишь своими пляжами и ромовым пуншем.

Многие медики, принадлежащие к истеблишменту, считают ведущуюся там работу бессердечным паразитированием на человеческом горе. В ряде случаев эти обвинения оправданны. Но случаются и чудеса исцеления. Многие больные, сыграв роль морских свинок под колышущимися на ветру пальмами, теперь живут и здравствуют.

Спору нет, значительная доля «чудодейственных» лекарств, предлагаемых в карибских учреждениях, под стать печально знаменитому летрилу, противоопухолевому препарату из абрикосовых косточек, придуманному двумя калифорнийскими врачами — его эффект сводился в основном к тщетным ожиданиям и впечатляющим счетам.

Сомнительные достоинства этого лекарства, однако, не сократили потока пациентов, разочаровавшихся в традиционных методах лечения.

В других случаях — так было, например, при Рейгане и Буше — на островах разрешались методики лечения, которые строгое американское законодательство запрещало — к примеру, использование в лечебных целях зародышевых тканей, полученных в результате аборта. Это дало нейрохирургам возможность испытать радикальные методы лечения и существенно продвинуть вперед изучение таких страшных недугов, как болезнь Паркинсона и даже Альцгеймера.

Не афишируя своего присутствия, эмиссары всех международных фармацевтических корпораций регулярно наведываются в эти учреждения, причем даже крупные университеты закрывают глаза на спонтанные поездки на Карибы своих именитых профессоров, которые те обычно называют «рабочим отпуском».

И вот Дмитрий Авилов стоит на взлетной полосе аэропорта Сент-Лусиа, среди буйства красок тропического рая, с его бушующими вулканами и цветущими долинами.

Крошечный островок в группе Малых Антильских привлек бывшего советского ученого ультрасовременным оборудованием клиники Святой Елены.

Непохожий на себя, в спортивного вида рубашке с короткими рукавами и распахнутым воротом, Авилов всматривался в безоблачное небо, дожидаясь появления самолета с семейством Циммер на борту, которое летело из Буэнос-Айреса с пересадкой в Каракасе.

Авилов был в напряжении. Перед пациентами он держался уверенно, но в глубине души его одолевали сомнения в эффективности генной терапии, которую он готовился применить.

Один из привлекательных моментов экспериментального метода лечения в столь отдаленном месте — возможность буквально похоронить свои промахи. Тем не менее нет никакой гарантии, что никто не узнает о его неудаче. С другой стороны, в случае успеха он сумеет привлечь внимание прессы к крошечному островку — свидетелю его научных достижений.

Послышалось урчание маленького самолетика. Машина показалась на горизонте, сделала круг над полем и изящно порхнула на полосу. Пилот бойко соскочил на землю и поспешил открыть дверь пассажирского салона. Темнокожая медсестра в синем форменном костюме проворно спустилась по трапу с небольшим саквояжем в руках.

Она обвела пристальным взглядом людей, выстроившихся перед зданием аэропорта, и направилась к белому микроавтобусу. Дожидавшиеся в прохладе кондиционера санитары вышли из машины, поднялись в самолет и вывели оттуда Эдмундо Циммера. Пепельно-серое лицо прославленного маэстро уже несло на себе печать близкой смерти. Его положили на носилки и унесли в фургон.

Другие пассажиры — Мюриэл, дети Эдмундо, Франциско и Доротея, — проследовали за санитарами, пытаясь прикрыться ладонями от палящего карибского солнца.

Местные власти строго следили за выполнением всех таможенных формальностей невзирая на лица. Даже знаменитому профессору Авилову не удалось договориться о послаблении для своего больного.

Наконец микроавтобус увез больного, его жену и русского врача, а дети поехали следом на такси.

Когда все опять были в сборе — уже в вестибюле клиники Святой Елены, — Авилов объявил:

— Не вижу смысла откладывать. Основная процедура уже проведена на клетках его костного мозга, которые я брал при пункции. От нас требуется лишь ввести больному рекомбинантные клетки и заставить их трансформировать смертоносный ген. Думаю, мы это можем сделать прямо сейчас.

— Я согласна, — ответила Мюриэл и вопросительно взглянула на детей Эдмундо. Те тоже кивнули.

— В таком случае, — продолжал Авилов, — я позабочусь, чтобы больного отвезли в палату и начали переливание. Поскольку результаты появятся лишь спустя какое-то время, вам всем предлагаю поехать в отель и отдохнуть с дороги.

— Я хочу остаться с ним, — возразила Мюриэл.

— Я тоже, — хором ответили сын и дочь.

— Как пожелаете, — не стал спорить Авилов. — Только учтите: к нему буду допускать по одному.

Как и предвидел профессор, в течение нескольких дней никаких изменений не происходило. Авилов на время вернулся в Бостон, где его ждали дела и другие больные. Родные маэстро Циммера поочередно то дежурили в госпитале, то загорали на пляже.

В этом далеком от большого мира райском уголке совершенно нечем было заняться. Даже газеты сюда приходили с трехдневным опозданием. У себя в номере Мюриэл нашла буклет с краткой историей острова. В числе главных достопримечательностей этого места называлось кладбище семнадцатого века, на котором покоятся представители переселенцев. Если верить брошюрке, среди похороненных на этом кладбище значился человек с экзотическим именем Уриэль да Коста. Мюриэл предложила съездить туда.

— Может, это наш родственник? — предположил Франциско.

— Сомневаюсь. Но хотя бы время убьем.

Удовольствие получилось двойственным.

Франциско переводил надписи на надгробьях, испанские и португальские. Что самое удивительное — посреди замшелых, потускневших от времени камней им попались три явно свежих надгробья.

Вглядевшись поближе, они с изумлением обнаружили, что захоронения датируются последними пятью годами. И покойники были не испанцы и не португальцы. Надпись на одной плите гласила: «Мэри Донован, 1935–1989».

Франциско без слов угадал мысль Мюриэл и решительным шагом направился к смотрителю. На вопрос о том, кто эти люди, старик сначала пожал плечами, а потом прошамкал несколько слов.

Увидев, в каком состоянии вернулся юноша, Мюриэл в тревоге спросила:

— Что он сказал?

Франциско передразнил старческое дребезжание и французский акцент.

— Очень болели. Потом померли. Я хоронил.

— А ты не спросил, отчего они умерли?

— Говорит, это пациенты клиники.

Оба не на шутку встревожились и разволновались, но решили пока Доротее ничего не говорить. Когда Авилов прибыл из Бостона на чартере, они ждали его в аэропорту, чтобы поговорить без свидетелей.

Их подозрительность профессор воспринял с видом оскорбленной добродетели.

— Я не хотел бы обсуждать такие вопросы прилюдно. Разреши те сначала доставить в больницу этот важный генетический материал, а потом мы все обсудим.

Позже, за дверями профессорского кабинета, Франциско не выдержал.

— Почему вы нам ничего не сказали о своих неудачах? — набросился он на врача.

— Потому что у меня их нет, — ледяным тоном ответил Авилов. — Не забывайте, на этом острове есть и другие клиники, и другие доктора.

Мюриэл смерила его пытливым взором.

— А Мэри Донован не ваша пациентка?

Русский неловко поерзал.

— Считаю ваш вопрос неэтичным, — неразборчиво пробормотал он.

— Не трудитесь, — ответила Мюриэл. — Вы уже на него ответили.

Внезапно Авилов запаниковал.

— Миссис Циммер, вы не понимаете, — торопливо заговорил он. — Эта женщина попала ко мне практически при смерти. Было уже слишком поздно. Но лечение ей никак не повредило…

— Если бы вы сообщили мне об этом в Бостоне, у меня было бы к вам больше доверия.

— А вы бы тогда согласились сюда поехать?

— Не знаю. — Мюриэл покачала головой. — Но лишний раз бы все взвесила.

— Вы Доротее сказали? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил брат девушки. — Пока нет.

— Тогда дайте мне хотя бы неделю отсрочки. Ее ретровирус я подержу в холоде, а вы тем временем увидите, как пойдут дела у Эдмундо.

Мюриэл гадала, скольких еще таких двуногих морских свинок он «лечил» здесь? И много ли таких Мэри Донован на других райских островах? Конечно, пока русский не опубликовал своих результатов в печати, рано судить. Но почему-то интуиция подсказывала Мюриэл, что в этой публикации положительный эффект терапии будет преувеличен, а случаи, когда лечению подвергались больные на запущенной стадии, таинственным образом ускользнут из его памяти.

Хватило и пяти дней, чтобы понять: у Доротеи есть надежда. Успех Авилова подтверждал ту истину, что даже дьявол порой творит чудеса.

Чем бы ни руководствовался Авилов в своих исследованиях, ученый он был высочайшего класса. С каждым днем делалось все очевиднее: Эдмундо войдет в историю медицины как первый больной, страдающий хореей Гентингтона на стадии ремиссии.

Это было выдающееся достижение.

Пожалуй, на уровне Нобелевской премии.

63 Адам

За каждой Нобелевской премией — не просто лабораторный журнал, а целая сага. Эпопея самопожертвования, страданий, разочарований. И очень, очень редко — неподдельной радости.

Изабель да Коста опровергала традиционные представления: превращаясь в легенду, она все больше приближалась к нормальной человеческой жизни.

Можно возразить, что, учитывая характер ее открытия, а также полученное в юном возрасте признание Итальянской академии, нечего было и сомневаться, что Нобелевская достанется ей. И у Шведской академии не было никаких причин с этим тянуть.

Выдвинутая Изабель гипотеза ставила заключительный аккорд в эйнштейновских представлениях об устройстве Вселенной, и никто в Королевской академии не колебался относительно присуждения ей премии. Голосование прошло практически единодушно — только один человек высказал сомнения, связанные с ее юным возрастом. Его тут же заставили умолкнуть.

Как выразился один из старейшин: «Мы судим об ученом не по его метрическому свидетельству. Хоть раз в жизни прислушаемся к словам Альфреда Нобеля и наградим человека за его научные достижения, а не за его личные качества».

Совещание не продолжалось и сорока минут. Победа Изабель была обеспечена.

Все причастные к влиятельным кругам Стокгольма знали, что на этот раз самая ожесточенная борьба развернется за премию в области физиологии и медицины. В этой категории процедура приобрела совершенно особенный характер.

Несмотря на все лоббистские усилия, рекомендации признанных авторитетов и даже на детальное рассмотрение обстоятельств частной жизни претендентов, список номинантов на Нобелевскую премию считается лишь предварительным и ничего не гарантирует. Его смысл в том, чтобы из огромного числа кандидатов оставить пятерых, из которых комитет и сделает свой окончательный выбор.

Сам комитет — его называют Ассамблеей — состоит из пятидесяти шведских докторов всех специальностей, облеченных правом отклонить хоть все представленные кандидатуры и взамен выдвинуть своего кандидата.

Конечно, некоторые претенденты усматривали в этом шанс для себя.

Эту странность, естественно, использовали и люди, проталкивавшие по поручению Прескота Мейсона кандидатуру Адама Куперсмита.

Дмитрий Авилов проделал подготовительную работу со всем тщанием и дальновидностью. Еще в стенах советской академии он мостил себе путь к личной славе, ежегодно наезжая в Швецию. Здесь у него был давний и пылкий роман с доктором Хельгой Янсон, микробиологом из университета Уппсала, которая хранила о нем столь нежные воспоминания, что готова была ради Авилова идти на баррикады, даже если бы он вовсе не прошел в финальный список.

Помимо мощной поддержки на местном уровне, в пользу Авилова говорил и удачно выбранный момент для публикации.

Адама Куперсмита никто из комитета лично не знал, однако фармацевтическая компания успешно разнесла весть о его тяжелой болезни.

В души членов комитета удалось заронить сочувствие к выдающемуся ученому, обреченному на столь безвременную кончину. Имелось и еще одно соображение, которое невозможно было проигнорировать. Присуждение премии Адаму Куперсмиту будет означать признание заслуг и Макса Рудольфа, волею судеб лишенного справедливых почестей.

Конечно, помимо Авилова и Куперсмита, в финальном списке стояли еще три фамилии. Кроме того, по традиции на заседании комитета непременно объявится какой-нибудь местный юнец по имени, к примеру, Гуннар Хилберт и выдвинет сам себя, придав собранию налет водевиля. Такое происходило из года в год.

По всем меркам, лоббисты развернулись на полную мощь. На ранних стадиях мимолетно мелькало и имя Сэнди Рейвена. Но по негласной договоренности было решено, что он уже получил свою долю признания и наград.

Неожиданно, когда вопрос, казалось, был уже решен, попросил слова один из старейших членов комитета, почтенный Ларс Фредриксен. И все пошло кувырком.

— Достопочтимые коллеги, при всем человеколюбии, мы не можем допустить, чтобы Нобелевская премия превратилась в подобие Оскара — который особенно славится тем, что дается не тем актерам, кто талантлив, а тем, кто тяжело болен. Я убежден, что ученый не имеет права поступаться принципами, руководствуясь состраданием или тем более завистью.

Он обвел взором присутствующих. Его внушительный вид и веские доводы произвели должный эффект.

— Если болезнь Куперсмита говорит в его пользу, тогда почему богатство Рейвена — наоборот? — продолжал Фредриксен. — В конечном счете, по масштабам научных достижений…

Неожиданно перед ним возник помощник, отчаянными жестами привлекающий к себе его внимание. Старик заметил юношу, тот протянул ему листок бумаги. Фредриксен пробежал записку глазами.

— Господин председатель, по данному вопросу у меня еще есть что сказать, но по некоторым соображениям я прошу вас о пятнадцатиминутном перерыве.

В знак уважения к оратору просьбу удовлетворили и объявили пятнадцатиминутный перерыв.

Заслуженный врач ринулся к телефону.

— Это Фредриксен… — начал он.

— Да, Ларс, рад тебя слышать. Надеюсь, не опоздал?

— Вообще-то, если бы вы позвонили еще через час, я бы уже мог доложить хорошие новости.

— И какие же?

— Что премия присуждена вашему протеже. Я как раз выступал с трибуны. Думаю, премия практически у нас в кармане.

— Ну, слава богу! Слава богу, что только «практически».

— Что это значит, сэр?

— Это долгая история, Ларс. И запутанная. В двух словах — я поставил на другую лошадку. Если мы сейчас переиграем, как думаешь, у Адама Куперсмита будут шансы?

Швед растерялся.

— Но если я верно понял данные мне инструкции, вы хотели, чтобы именно Куперсмита я отсек. Поверьте, было нелегко, этому парню все сочувствуют.

— Вот и хорошо. Значит, ты сейчас пойдешь в зал и сыграешь на этой симпатии.

— Сэр, вы мне позволите высказаться откровенно?

— Разумеется. Что за вопрос.

— По правде говоря, если бы с самого начала я был волен выражать свое собственное мнение, я бы давно поддержал Куперсмита.

— Рад это слышать, Фредриксен. Будь здоров.

Том Хартнелл повесил трубку и немного посидел, задумчиво глядя на пруд своего вирджинского имения.

Это был один из самых трудных разговоров в его жизни. Ему пришлось отказаться от зарока, который все эти годы придавал ему сил. От возмездия Адаму Куперсмиту.

Повернувшись к дочери, он спросил:

— Ты именно этого хотела, радость моя?

Тони нагнула голову и тихо сказала:

— Да, папа.

— И это — после всего, что он с тобой сделал?

— Всему есть предел, папа, — ответила Антония Нильсон. — Адам достаточно страдал. Пусть хоть перед смертью порадуется. Он это заслужил.

Отец не удержался от усмешки.

— Шкипер, если бы люди всегда получали то, что заслуживают, я бы уже давно был не у дел.

Она поднялась. На прощание отец с дочерью нежно обнялись, и она поспешила в аэропорт.

Жизнь Адама давно сузилась до размеров одной комнаты на первом этаже, где теперь помещалась его кровать. Два верхних этажа стояли без мебели, словно подчеркивая никчемность его земной славы.

Часы в доме Куперсмитов на Брэтл-стрит только что пробили четыре утра. Аня тихонько разговаривала с Чарли Розенталем. Она давно забыла, что такое полноценный ночной сон, но от снотворного упорно отказывалась, боясь, что забудется, а Адам возьмет да и придет в себя.

— Мне показалось, его состояние стабильно, — заметил Чарли — не так с уверенностью, как с надеждой. — Я почти уверен, что он меня узнал.

— Узнал, узнал, — подтвердила Аня, желая развеять опасения Чарли, что он больше не может выразить сочувствия лучшему другу.

Чтобы лишний раз подкрепить свои слова, она поделилась с ним сокровенным.

— Знаешь, что самое удивительное? У нас с ним еще на прошлой неделе было подобие близости.

— Да. Это — необъяснимая особенность этого заболевания. Все системы организма незаметно приходят в негодность, а половая сфера еще долго сохраняет свою функцию.

— И знаешь, — хриплым голосом продолжала Аня, — мне совершенно неважно, узнает он меня или нет. Важно, что я знаю: это он. Пусть мы больше с ним никогда не сможем поговорить — пока я вижу его, пока могу заглянуть ему в глаза, даже если они смотрят мимо, мне этого достаточно. Ты понимаешь, о чем я?

Чарли кивнул.

— Очень хорошо понимаю. Это похоже на матерей с больными детишками. Сколько их через мои руки прошло! Им неважно, что малыш ничего не понимает…

Чарли осекся. Он вдруг вспомнил, что перед ним женщина, на которую свалилось сразу два непоправимых горя — безнадежно больной муж и неизлечимое бесплодие.

Аня поняла, что его смутило. Но сейчас у ее материнского инстинкта появилась отдушина.

— Ты прав, — кротко произнесла она. — Адам в каком-то смысле стал мне как ребенок. И пока я могу дарить ему свою любовь — все остальное не имеет значения.

Зазвонил телефон.

— Кто еще в такое время? — вслух подивилась Аня.

— Может, меня вызывают? — извиняющимся тоном предположил Чарли. — Я подойду.

Он прошел к телефону, ответил и тут же протянул трубку ей:

— Аня, я ошибся. В такое время кому-то ты понадобилась.

Она двигалась не торопясь. Ее мало что интересовало, помимо того, что происходило в стенах этой комнаты. И ей было безразлично, кто ее разыскивает из далекого далека.

— Миссис Куперсмит? Точнее — доктор Куперсмит? Это профессор Нильс Бергстром из Каролинского мединститута в Швеции. Извините, если я вас разбудил.

— Ничего страшного, — безразличным тоном произнесла Аня. — Я все равно не спала.

— Полагаю, вы догадываетесь, зачем я звоню? — мягко продолжал доктор.

— Пожалуй, догадываюсь, — прошептала Аня, не уверенная, что у нее хватит душевных сил поблагодарить этого человека за его добрый жест.

— Мне доставляет глубокое удовлетворение сообщить вам — строго конфиденциально, — что сегодня в полдень, то есть через два часа, в Стокгольме будет объявлен лауреат Нобелевской премии в области медицины. И академия намерена воздать должное изобретению препарата «МР-Альфа», впервые опубликованному в журнале «Нью-Ингланд джорнел» вами и вашим мужем с его группой.

Профессор Бергстром еще что-то говорил, по для Ани это уже был простой речевой поток, не проникающий в сознание.

Она еще раз поблагодарила звонившего и повесила трубку.

По лицу ее градом катились слезы. Она посмотрела на старинного друга.

— Адаму дали Нобелевскую премию.

Чарли так обрадовался, что моментально забыл о страшной болезни друга. Он вскочил с кресла и закричал:

— Фантастика! Шампанское в доме есть?

— Есть, — неуверенно ответила Аня. — Но мне кажется, нехорошо праздновать, пока Адам не знает. Ну… пока мы ему не сказали.

Радость Чарли мигом потухла.

— Ты права, — согласился он. — Мы вот что сделаем. Я пробуду у тебя, пока он не придет в сознание. Если ты не против, Аня, я бы очень хотел разделить с ним этот счастливый миг. Для меня это так много значит!

— Конечно. — Она покивала. Они вошли к Адаму и стали смотреть на него. Лицо его — без морщин и по-прежнему красивое — несло печать умиротворения.

— Может, разбудить? — предложил Чарли.

— Я тоже подумала. Давай попробуем, — согласилась Аня. Осторожно тронув мужа, она окликнула: — Адам!

Больной медленно открыл глаза. Уставился на жену и ничего не сказал. Потом перевел взгляд на Чарли. И снова на жену.

— Аня, — едва слышно проронил он. — Как ты, родная?

Аня с Чарли переглянулись.

— Он в сознании. Можно ему сказать. Через полчаса уже, наверное, и не вспомнит, но хоть сейчас поймет.

Она взяла мужа за руку.

— Адам, у нас для тебя чудесная новость, — начала она. — Тебе дали Нобелевскую премию. Официально объявят только через два часа, но уже известно, что выбрали тебя.

Он недоверчиво посмотрел на нее и помотал головой.

— Нет, нет, ты не то говоришь.

— Адам!

— Ты не то говоришь! — повторил он с выражением. — Не меня выбрали, а нас. Без тебя я бы…

Тут у него в мозгу случилось короткое замыкание. Глаза подернулись дымкой, он умолк и опять погрузился в свой мир.

— Он понял! — твердил Чарли. — Понял! Он был в совершенно ясном сознании, когда ты с ним говорила. Ты согласна?

Аня кивнула. И они вдвоем уложили больного на подушку.

Настало утро. Аня готовила Чарли яичницу, чтобы затем отправить его на работу, и тут опять зазвонил телефон. Звонил Прескот Мейсон.

— Слышали? — торжествующим тоном спросил он.

— Да, — тихонько ответила Аня.

— Великолепные новости, а? — Мейсон ликовал, как группа поддержки на стадионе, явно ожидая благодарности.

— Да, да, — согласилась Аня. — Вы проделали огромную работу.

— Послушай, Аня, — с чувством произнес Мейсон, — я не собираюсь скрывать, что мы лоббировали. Но незаслуженно Нобелевскую не дают. — Он сделал паузу и осторожно произнес: — А теперь самое тяжелое. Для тебя.

— Что такое? — не поняла она.

— Адам, ясное дело, с прессой встретиться не сможет. Придется убедить их, что он временно вышел из строя. Ты ведь сможешь ответить на вопросы, а?

Сердце у нее упало.

— А нужно?

— Послушай, душа моя, — не отставал Мейсон, — это нужно не для нас с тобой — для него! Если будешь об этом помнить, то справишься.

Она развела руками.

— А как же церемония? Подумать страшно, что с ним будет к декабрю.

— Аня, будь мужественна, — нежно произнес Мейсон. — Давай не загадывать так далеко.

Она положила трубку и оглянулась на Чарли.

— Я слышал, — сказал он. — У него голос, как иерихонская труба. Послушай, Аня, не знаю, чем мне тебе помочь… Я сейчас поеду, проведу обход и сразу вернусь. В такой момент ты не должна оставаться одна.

— Спасибо, Чарли, — грустно проговорила она.

— Ага. — Он развернулся и быстро вышел из дома.

Оказавшись на улице, Чарли облегченно вздохнул. «И откуда у нее только силы берутся?» — подумал он.

Оставшись одна, Аня немедленно позвонила Лиз Рудольф, по праву считая ее причастной к этой высокой награде. Лиз расплакалась.

Она оплакивала Макса… Адама… Себя.

— Лиз, я бы хотела, когда явятся журналисты, чтобы вы были со мной. Не для того, чтобы помочь мне выпутаться. Я хочу, чтобы вы были здесь, как живое напоминание о том, что эта премия принадлежит и Максу тоже.

Через несколько минут появился Терри Уолтерс. Аня так захлопоталась, что уже почти час не заглядывала к мужу.

Сначала из комнаты Адама раздался изумленный вопль Терри:

— Черт бы меня побрал!

Потом — топот его больших ног, устремившихся на кухню.

— Его нет. Вашего мужа нет!

— Как это?

— Постель пуста. В туалете тоже нет. Его нигде нет. Что могло случиться?

Аня похолодела от ужаса. В начале его болезни случались эпизоды, когда Адам, как лунатик, вставал с постели и бродил по заднему двору. В последнее время его состояние вообще не позволяло ему ходить. А из окна кухни она видела, что в саду его тоже нет.

Они с Терри мыслили синхронно. Рванулись в гараж — и с ужасом обнаружили, что худшие опасения оправдались.

Одна из машин исчезла.

Болезнь Альцгеймера медленно, но неумолимо лишила Адама Куперсмита всех его способностей. В минуты просветления он вспоминал свою прежнюю жизнь и приходил в глубокое уныние. Он не осмеливался сказать Ане, что уже давно принял решение: он не позволит недугу лишить его человеческого достоинства.

Несомненно, было и неврологическое объяснение внезапному — и, безусловно, мимолетному — возвращению к нему сознания. И хотя ученые пока так и не знают, где именно в организме расположено то, что мы называем волей, все признают ее существование и уважают ее неисповедимую мощь.

Вся жизнь Адама Куперсмита была сплошным покорением природы. В юном возрасте это выражалось в мастерских прыжках в воду. Он научил свое тело подчиняться мысли и производить движения удивительной красоты.

Огромная внутренняя сила предопределила характер его научной деятельности, которую Адам посвятил исправлению ошибок природы. И присужденная ему премия была наглядным свидетельством его огромного успеха.

Помимо этого, сообщение из Стокгольма возбудило нервный импульс, стимулировавший такой физический подъем, какого от него уже вряд ли можно было ожидать.

Адам понял: если действовать, то сейчас. Он сел в постели, машинальными движениями натянул одежду, кроссовки — чего не делал без посторонней помощи уже несколько месяцев. Ключи от машины были неосторожно оставлены на столике в коридоре. Он взял связку и вышел.

Дверь гаража тоже оказалась не заперта, так что единственным произведенным им шумом стало легкое урчание «Форда Темпо» в тот момент, когда он задом подавал из гаража.

Адам ехал в лабораторию и внимательно следил за дорожными знаками. Прилежно останавливался на светофорах. Не превышал разрешенной скорости.

Он поднялся в лифте на восьмой этаж, рассчитывая нанести последний визит в свою лабораторию. Но стоило ему заметить за столами и приборами нескольких полуночников, как он развернулся и направился к пожарному выходу.

Адам уверенно и не спеша поднялся по пожарной лестнице на крышу.

Он прекрасно осознавал, где находится и зачем он здесь.

Ему не было страшно.

Адам медленно подошел к краю крыши и какое-то время прямо и горделиво стоял над городом, любуясь им в первых утренних лучах солнца.

Потом, припоминая, как в юности совершал полет над бассейном, он оттолкнулся и прыгнул.

Эпилог Из четырех враждующих стихий Создав людей, природа в них вложила Тревожный и неукротимый дух: Он постигает стройный ход созвездий И дивную гармонию вселенной, Пылает ненасытной жаждой знанья, Мятется, как далекий рой планет; Он нам велит идти, искать, стремиться, Пока мы не достигнем тайной цели — Единственного полного блаженства: Земной короны на своем челе!

Кристофер Марлоу[4]

Вечером десятого декабря именитые представители светской и научной элиты собрались в Большой аудитории Концертного зала Стокгольма на кульминационное мероприятие праздничной недели — торжественную церемонию вручения Нобелевской премии за прошедший год.

В отличие от большинства театральных постановок на этом «представлении» публика располагалась по обе стороны рампы. Ибо к зрителям следовало причислить и восседающих на сцене в несколько рядов полторы сотни членов шведских научных академий, во фраках с белыми галстуками.

Эти черно-белые ряды имели лишь отдельные вкрапления цветных пятен — наглядное свидетельство того, сколь малое место заняли женщины в истории Нобелевской премии.

Ровно в четыре тридцать расположившийся на небольшом возвышении за академиками Стокгольмский филармонический оркестр получил сигнал от своего дирижера Никласа Виллена и заиграл шведский государственный гимн. Публика поднялась, и с правой стороны на сцену вышел Его Королевское Величество Карл Шестнадцатый Густав в строгом черном фраке в сопровождении королевы Сильвии — ослепительной в своем красном платье, с сияющей диадемой на каштановых волосах.

Ровно через минуту — регламент фонда расписан с точностью швейцарских часов — под звуки Венгерского марша Берлиоза (не откуда-нибудь, а из «Проклятия Фауста») торжественным шагом на сцену прошествовали новые лауреаты, почтительно склоняя головы перед ярко освещенным бюстом Альфреда Нобеля, изобретателя динамита и незримого председательствующего на сегодняшней церемонии.

Они заняли отведенные им кресла, обитые красным бархатом, напротив королевской четы.

Со скромной черной кафедры, украшенной большой золоченой копией медали, вручаемой вместе с Нобелевской премией, председатель фонда произнес небольшую вступительную речь.

После этого премии были вручены в той последовательности, какую оговорил в своем завещании сам Альфред Нобель.

Первыми шли физики.

Представляя Изабель да Коста, профессор Гуннар Нильсон позволил себе несколько хвалебных слов. Он поставил ее в один ряд с Галилео Галилеем и Эйнштейном. Не преминул порадовать аудиторию и сообщением о ее юном возрасте:

— Побит рекорд сэра Вильяма Брэгга, получившего премию в возрасте двадцати пяти лет и долгое время остававшегося самым юным из нобелевских лауреатов.

Королевская чета, немедленно поддержанная всей аудиторией, поднялась и устроила юной лауреатке овацию.

Изабель, неотразимая в темно-синем атласном платье, дополненном ниткой жемчуга, уже не производила впечатления скороспелого вундеркинда. Девочка с темными кудряшками превратилась в красивую женщину, державшуюся с большим достоинством.

Все ждали, что Изабель произнесет свою благодарственную речь на шведском языке. Но она произнесла по-шведски только приветственную фразу: «Ваше Величество, господа члены академии, благодарю вас за оказанную мне честь».

Дальше она, четко размеренными фразами, выразила признательность «своему отцу, Реймонду да Коста, без чьей безграничной преданности и самопожертвования я не стояла бы сегодня на этой сцене; своему жениху Джерри Прахту за его моральную и эмоциональную поддержку и заботу». Джерри взял с Изабель слово, что она не обмолвится о его «научном» участии в ее исследовании.

Двое мужчин, которых Изабель особо выделила в своем выступлении, сидели сейчас рядышком в зале, каждый — растроганный до глубины души. Рей, обещавший дочери не лить слезы, сдерживался с трудом, особенно когда Джерри заботливо шепнул: «Поздравляю, отец».

От новых лауреатов требуется прочесть лекцию. Время они выбирают сами. Изабель свое выступление назначила на следующий день после официальных торжеств, не желая, чтобы оно вызвало излишний резонанс.

Вопреки многочисленным циничным предсказаниям, что, едва сойдя с кафедры Нобелевского комитета, она «отключит мозги и примется рожать детей», Изабель намеревалась использовать эту высокую трибуну для того, чтобы поставить под сомнение «окончательный» характер своих выводов.

Она решила повернуть вопрос в иную плоскость: ее теория — это не конец всей физики и не ответ на все ее загадки. Если не найдется равного оппонента, она готова сама заняться критическим разбором собственной гипотезы. И Изабель объявила:

— Теория, за которую вы присудили мне эту высокую награду, не имеет подтверждения в научной практике на данном этапе освоения мира. Ибо подлинное единство сил природы можно наблюдать лишь при таких высоких температурах, какие не в состоянии воспроизвести ни одна лаборатория. Они не регистрируются даже в момент взрыва сверхновой звезды.

Эти силы были едины на заре мира. Они могут объединиться снова, когда огромные силы гравитации приведут к концу Вселенной. Таким образом, ответ будет всегда лежать за пределами нашего опыта и нашего понимания.

Изабель решила оставить поле открытым для дальнейших научных изысканий. И эффектно подвела черту:

— У природы и бога всегда будет в запасе достаточно тайн, перед которыми будут меркнуть все идеи всех физиков земли.

По традиции сами торжества проходят довольно спокойно. Все переживания, связанные с голосованием, остались позади, в октябре, когда, собственно, и принимаются решения.

На сей раз все было несколько иначе, по крайней мере, в стане медиков и физиологов. Когда настал момент для вручения премии в этой области, зал охватило необычайное волнение.

Зрители взволнованно ждали. Репортеры приготовились записывать.

Когда профессор Бергстром позвонил Ане Куперсмит два месяца назад и сообщил о присуждении Нобелевской ее мужу, он не счел необходимым упомянуть, что комитет решил присудить премию двоим кандидатам. Для него было важно сообщить, что Адам удостоен высокой награды, и он это сделал.

Необъяснимым образом лишившись поддержки своего самого верного покровителя Ларса Фредриксена, Сэнди Рейвен быстро оказался в аутсайдерах. И хотя кандидатуру Адама теперь поддерживали все, Хельга Янсон умудрилась убедить докторов Шведской академии, что они просто обязаны отметить и огромные достижения в исследовании мутации клеток, открывающие путь к победе над страшными недугами. Впрочем, именно так можно было охарактеризовать и открытие Адама Куперсмита, а не только Дмитрия Авилова, за которого хлопотала госпожа Янсон.

Объявляя о присуждении премии сразу двум представителям медицинской науки, председательствующий и помыслить не мог, что жена доктора Куперсмита когда-то была замужем за русским профессором.

Зато пресса быстро пронюхала о столь пикантном нюансе. В ходе дальнейшего поиска всплыло и то обстоятельство, что расставание с первым мужем прошло у миссис Куперсмит далеко не мирно. И действительно, за все годы после развода Аня с Дмитрием не общались ни разу — ни лично, ни даже по телефону.

Когда об этом стало известно сверхчувствительным работникам оргкомитета, они так разволновались, что разнесли вручение двух премий во времени, чтобы не доставлять лишних страданий вдове. На приемах Ане удавалось избегать общения с Дмитрием, тем более что ее ни на миг не оставляли одну Розентали, Лиз и Хедер. Даже на сцене их с Авиловым посадили подальше друг от друга.

Но когда имена лауреатов объявит Его Величество Карл Шестнадцатый Густав, выходить им волей-неволей придется вместе.

Появления на сцене бывших супругов с повышенным возбуждением ждал весь зал.

И вот Анну Куперсмит и Дмитрия Авилова приглашают подняться и получить награду из рук Его Величества. Зал ахнул от их внешнего несходства — изящная маленькая птичка и неуклюжий медведь.

Король вручил почетные знаки — сначала Ане, как представительнице лауреата, не дожившего до этой счастливой минуты, затем — Авилову. Настал момент обоим произнести слова благодарности.

Даже в этот торжественный момент Авилов не упустил случая кольнуть Аню за то, что она тут. У него имелись для этого свои потаенные приемы: посторонние люди не поняли подспудного смысла его, внешне безобидных проявлений нежной привязанности к жене и детям.

— Многим людям я хотел бы выразить сейчас свою признательность. Но особенно — моей замечательной жене и обожаемым детям. Ведь мы, ученые, работаем для них, для их счастливого будущего. Без них наша жизнь лишилась бы всякого смысла.

Аня была готова к пакостям со стороны своего бывшего, но не ожидала, что ее это так заденет. Не сама реплика, а то, что Дмитрий и в этот возвышенный момент не удержится от уколов в ее адрес.

Слово дали ей. Аня выражала благодарность и одновременно сожаление.

— Для меня это миг огромной радости и большого горя. Признание заслуг моего мужа, а значит, и его предшественника и учителя Макса Рудольфа, означает не просто признание большого научного труда, но и проявление огромного человеческого сострадания.

Научный прогресс сродни эстафетному огню у древних греков, и самым наглядным тому подтверждением служит тот факел, который когда-то Макс Рудольф передал Адаму Куперсмиту и маленькую толику которого сейчас держу перед вами я. И когда я принимаю из ваших рук их награду, огонь их эстафеты озаряет своим лучом и эту величественную сцену.

Она встретилась глазами с Лиз — та была растрогана до слез. Хедер, расчувствовавшись, обняла крестную за плечи.

Обычно ученые, которым выпадает разделить награду, произносят несколько слов в знак уважения к заслугам друг друга. Но то, что испытывали друг к другу Авилов и его бывшая жена, дружбой назвать никак было нельзя. Так и вышло, что, стоя вдвоем на середине сцены, они улыбались королю и публике, но только не друг другу.

За церемонией следовал шикарный банкет на тысячу триста гостей в Голубом зале Стокгольмской ратуши.

За ужином Аню и Дмитрия снова дипломатично рассадили подальше. После изысканного десерта и выспренних тостов гости переместились в Золотой зал, где оркестр уже готовился исполнять танцевальную музыку.

Именно в этот момент Авилов предпринял последнюю попытку заставить Аню признать его победителем.

Едва оркестр тронул струны, он подошел к бывшей жене и с почтительным поклоном произнес:

— Могу я пригласить вас на танец, Анна Александровна?

Аня спокойно улыбнулась, но в глубине души она торжествовала.

— Боюсь, мне это не рекомендовано, — вежливо отказалась она. — Врач не велит.

Аня показала взглядом на сидящего слева доктора.

— Приветствую вас, Дмитрий, — откликнулся Чарли Розенталь. — Как вечер — нравится? Вы ведь тоже герой дня.

— Благодарю, доктор Розенталь, — проворчал Авилов. — Могу я поинтересоваться, что вас привело в Стокгольм?

— Я здесь в своем профессиональном качестве, — пояснил Чарли. — Доктор Куперсмит — моя пациентка. Аня, можно ему сказать? — спросил он.

Та кивнула.

— Дело вот в чем, — продолжал Чарли свои разъяснения. — Аня беременна.

Авилов разинул рот.

— Как? Это невозможно.

— Ошибаетесь, — возразил Розенталь. — Очень даже возможно. Идиопатическое восстановление функции яичников описано в литературе. Я вам дам ссылки. А доказательство — перед вами.

Авилов засуетился.

— Ну да, конечно, — выпалил он. — То есть… — Он взял себя в руки и выдавил улыбку. — Вы, должно быть, очень счастливы, доктор Куперсмит, — проговорил он.

— Угадали, товарищ Авилов, — ответила Аня, намеренно обращаясь к нему на старый, советский манер.

Известие произвело на Авилова вполне ожидаемый эффект. Его гордость была уязвлена. После стольких лет он почувствовал, что должен дать какое-то объяснение своему фиаско как мужчины — так Авилов воспринял то, что произошло с его бывшей женой.

— Ну что ж, доктор Розенталь, — объявил он, — еще один триумф медицины.

— Нет, — поправила Аня, — это обыкновенное чудо.

Церемония вручения Нобелевских премий — это концерт со множеством солистов. И финальный его аккорд звучит уже не под сводами Золотого зала.

Ибо на следующее утро новоиспеченные лауреаты, которые все до единого живут в знаменитом «Гранд-отеле», пробуждаются под пение герольдов, возвещающих о начале праздника Святой Лючии — шведского Фестиваля огней.

Для каждого нобелевского лауреата, который, разбуженный шумом, подошел к окну, этот момент был исполнен особой значимости.

Дмитрий Авилов упивался своей победой и предвкушал многочисленные поздравления и зависть коллег.

Для Ани, в которой уже теплилась новая жизнь, происходящее было лишним напоминанием о том, что ее Адам не просто присутствовал рядом с ней в Стокгольме, но и останется с ней навеки.

Изабель и Джерри, обняв друг друга за плечи, смотрели на певчих.

— Красиво, правда? — прошептала она.

— Айза, вся эта поездка была очень красивой. Но праздник закончился. Теперь надо заняться действительно важными вещами.

— Например?

— Друг другом.

И это была высшая награда.