Среда, день?

Думаю, пока еще среда, но не уверен.

На часах у меня 2.13. Это тоже не обязательно правда.

Я собираюсь записывать все, что помню, чтобы, если ничего не получится, хотя бы остался отчет. Ведь никто, кроме меня, не знает, что произошло.

Правда, я и сам кучи всего не знаю. Потому что, когда меня нет поблизости, что-то все равно происходит. И когда я сплю. И когда думаю о другом. Если бы я знал, что обо всем придется писать, был бы внимательнее. Все равно буду стараться.

Я — Генри Гоббс, Повелитель Мичора, и, если бы мне об этом сказали неделю назад, я бы долго смеялся. Неделю назад этот дневник был всего-навсего тетрадкой для черновиков за прошлый семестр, и все считали, будто я ее потерял.

Все началось в пятницу на позапрошлой неделе. Вот только что тетрадка лежала у меня на столе — и нет ее. Когда я сказал об этом мистеру Томасу, нашему учителю, он закрыл глаза и произнес речь:

— Генри, «тетрадь пропала» не говорят. Ты изъясняешься на межгалактическом английском, на языке Шекспира и Мильтона, не говоря уже о Берте Троппере, певце нашего родного Омикрона. Изволь относиться к этому языку с уважением. Что случилось с твоей тетрадью для черновиков? Дематериализовалась, оставив по себе клуб дыма? Съедена случайным роем моли? Или, может быть, растаяла прямо у тебя на глазах, как сон, как утренний туман? Сомневаюсь. Предметы не пропадают сами по себе. Они теряются. Иными словами, ты их теряешь.

А вот и нет. Предметы прогадают сами по себе, и люди тоже. Раз — и нет их. Я-то знал, что прав, но не сказал. И теперь об этом жалею.

И о многом другом тоже. Я жалею, что не попрощался с мамой и бабушкой и с Роло тоже. Роло мой брат, и он меня не любит. Он кричит на меня из-за того, что я беру его вещи, а если не кричит, то рычит. «Нам, крысорожий, вдвоем на Омикроне тесно». Это он так меня называет — крысорожий. Роло пятнадцать лет — мама говорит, сложный возраст. Еще она говорит, что я должен уважать его собственность и вообще зачем я взял его лосьон для бритья?

А я им велосипед чистил.

Роло, если ты это когда-нибудь прочитаешь, прости меня. Да, я брал твой лосьон для бритья, и насос, и анорак, но я по тебе скучаю. И по Артуру и Гонзо тоже. Даже по мистеру Томасу.

— Не говори, что твоя тетрадь пропала, когда это не так, — сказал он в ту пятницу, открыв глаза и наградив меня своим фирменным взглядом, полным невыразимой муки. Была литература, и мистер Томас устал, так как пытался объяснить Гонзо, что такое сонет. — Генри, ты ее потерял. Посмотри в бюро находок.

Я пошел посмотреть, но там ничего не было. То есть не тетрадки, а бюро находок. После литературы мы с Артуром и Гонзо собрались и вместе все обыскали. А значит, мне надо было сказать мистеру Томасу, что бюро находок тоже пропало. И я заранее знал, что ему это не понравится.

Так оно и было. Он взял «Сонеты Берта Троппера» и стукнул себя по голове. Обычно стукает он не себя, а Гонзо.

— Бюро находок никуда не пропало. На самом деле ты хочешь сказать, что не нашел его. А не нашел ты его, потому что сегодня оно закрыто. Генри, у всех вселенских тайн есть рациональное объяснение. Поищи бюро находок в пять минут третьего во вторник.

Наверное, у меня сделался удивленный вид.

— Ты что, даже не знаешь, когда открыто бюро находок? Почему? ПОЧЕМУ? Ты что, никогда не слушаешь объявлений на общем собрании?

После этого я сидел тихо до самого звонка, когда мистер Томас отпустил нас по домам.

Бюро находок заведует мисс Симкинс, учительница рисования. И точно — во вторник она выставила в вестибюле сундучок с находками. И моей тетрадки там, конечно, не было. А как она могла там оказаться? Но даже тогда мистер Томас мне не поверил. Сказал поискать дома. Я не стал тратить на это время, и на следующий день мистер Томас сдался и выдал мне новую тетрадку.

А потом — и вот тут-то и начинается самое интересное, — в следующий вторник, а это, я практически уверен, было вчера, — тетрадка объявилась у меня в шкафчике. И не с утра, когда я искал там конспект по физике (он тоже потерялся), а сразу после обеда, когда я вернулся взять жвачку, которую забыл в кармане куртки. Открываю шкафчик — а она там. Сразу в глаза бросилась из-за обложки. Сами посмотрите. Теперь понятно? Ярко-красная. Не пропустишь.

Когда я ее увидел, то удивился, но при этом и не удивился тоже. Обычно вещи пропадают так: исчезли и не нашлись. Но иногда что-то все-таки находится. Только на самом деле это только кажется, будто что-то нашлось: возвращается не совсем то что пропало. Вот, например, были у меня штаны от физкультурной формы. Прошлой зимой они исчезли с пола моей комнаты, а через две недели нашлись на верхней полке того шкафа в прихожей, где мама держит летом наши теплые куртки. Я сразу понял, что дело нечисто, потому что сам никогда ничего туда не убираю. А когда я в следующий раз надел эти штаны, то нашел в левом кармане желтый стеклянный шарик.

Не мой. Я его видел впервые в жизни. И все остальные тоже видели его в первый раз.

Вот об этом я и говорю: о знамениях.

Я бы сразу заглянул в тетрадку, но боялся, что мистер Томас увидит и скажет:

— Ага! Так я и знал, тетрадь никуда не пропала, сам знаешь, это просто принципиально невозможно, тебе придется за нее заплатить, как за рюкзак, который ты потерял в прошлом году, не понимаю, как человек может потерять рюкзак в разгар контрольной по математике, но тебе это удалось, что ты теперь потеряешь, может, целую школу?

Только что хотел написать, что про рюкзак скоро станет понятно, но может быть, и не станет. Мне лично не стало.

В общем, я сунул старую тетрадку обратно в шкафчик и пошел на урок.

По вторникам после большой перемены у нас три рисования у мисс Симкинс. Она раздала бумагу и специально затупленные карандаши, которые нельзя использовать в военных целях, и сказала:

— Гонзо, если ты сломаешь карандаш, тебе придется за него заплатить. Более того, рисовать будешь собственной кровью. Так-то. Сегодня, мальчики, хотите или нет, вам придется находить красоту в обыденных предметах. Задание — нарисовать натюрморт в стиле Фрэнка Гроппа, чьи работы вы на той неделе видели в Омикронском музее искусств. Достаньте все, что у вас в карманах. Живописно разложите на партах. И нарисуйте. Фрэнк Гропп сумел сделать из этого шедевры, вот и вы сумеете. Начали.

Ни за что не поверю, что Фрэнку Гроппу приходилось рисовать натюрморт, состоящий из пластинки жвачки, двух оберток от шоколадок, согнутой монетки, комка какой-то замазки и записки без даты от его мамы, где говорится…

Знаете, по-моему, если человек может увидеть красоту во всем этом, то он гений, причем готов спорить, что ему удается быть гением исключительно поскольку рядом с ним нет Гонзо, который постоянно перекладывает его вещи, и Артура, который крадет его жвачку. Я был вне себя уже задолго до того, как мисс Симкинс подошла и заметила записку.

— О, да в тебе все-таки дремлет художник, Генри, — издевательским тоном сказала она. — Творческий путь самого Фрэнка Гроппа начинался именно так. То ли подделка драгоценностей, то ли фальшивые деньги — точно не помню. В Омикронской тюрьме висит одна из его ранних работ — «Ключи и наручники на столе. Вид через решетку». При случае обязательно посмотри.

И она сунула мою записку в карман, а значит, мне, во-первых, стало практически нечего рисовать, а во-вторых, к среде нужно было сделать другую записку, чтобы промотать физкультуру. Потом мисс Симкинс огляделась и спросила:

— А где Гонзо?

Его не было.

Никто не удивился. Гонзо очень часто нет. Это мистер Томас называет «независимым характером» — на родительском собрании — и несколько иначе на уроке математики, когда он думает, будто его никто не слышит.

Артур сказал, что Гонзо пошел попить водички. Мог и пойти, А мог просто заскучать и улизнуть. Когда рисование кончилось, а Гонзо так и не появился, я решил, что именно так он и поступил.

Я рассовал остатки натюрморта по карманам и пошел домой — прямо в лапы дикому зверю. Это я про Роло — он иногда бывает сущий зверь. Вобьет себе что-то в голову — и его не разубедишь, как ни старайся. На сей раз он закатил скандал из-за того, что я без спросу позаимствовал кое-какие его книги, но вообще вывести его из себя могло что угодно — лосьон для бритья, насос, анорак. Если у него что-то пропадает, он сразу считает, что виноват я.

Ну да, я и правда все это взял, но как же презумпция невиновности?!

Вот, скажем, книги — хороший пример. Если Роло нашел их у меня под кроватью, это совсем не значит, что именно я их туда и положил. Это мог сделать кто угодно. И вообще, какое он имеет право рыться у меня под кроватью?

— Понимаешь, у меня там кое-что спрятано, ну, секретное, — пытался я ему втолковать, следя, чтобы между нами все время был стол.

— В основном мое! — проревел он, перепрыгивая столешницу. Но я тоже шустрый. И сумел держаться от него на нужной дистанции, пока мама не пришла и не наладила мирный процесс.

— Генри, — сказала она, когда Роло наконец вышел из комнаты, гулко топая. — Почему ты все время берешь вещи брата? Может быть, ты мне хочешь этим что-то сказать? Я должна что-то понять, да?

— Нет, — ответил я. — Честно.

Хорошо, что я успел это сказать, прежде чем ушел наверх заглянуть в старую тетрадку для черновиков. Вот только что это была правда. А через несколько минут все совершенно изменится.

Через несколько минут я прочитаю запись на последней странице черновика. Знамение. Красными буквами, неровными, мелкими, но четкими, кто-то написал:

Я пишу, согнувшись в три погибели в крошечном шкафу под лестницей в заброшенном доме, где даже сесть не на что, кроме скатанного в рулон ковра. Тетрадь я положил на пустую картонную коробку, которая все время шатается, а сидеть на рулоне мне низко. И даже словечком не с кем перемолвиться, кроме паука размером с Филиппон. Пауков я не люблю, но этот ничего, вполне.

Он так давно умер, что превратился практически в ископаемое.

Я, как и многие мои предшественники, сижу здесь потому, что хочу спрятаться. Сейчас меня ищет куча народу, и мне бы хотелось, чтобы те, с пистолетами, меня не нашли.

В дверце я оставил щелочку, чтобы было хоть капельку светло. Надеюсь, что если сюда придут, я успею закрыться. А потом буду сидеть очень тихо и постараюсь не чихать.

Я не первый Повелитель Мичора. Это я знаю, потому что некоторые из них нацарапали на дверце этого шкафа свои имена — имена и еще всякое разное…

Стивен Т. расписался дважды. Значит, он не сидел здесь всю жизнь, а сбежал, но через шестнадцать лет вернулся. Жалко, что он еще чего-нибудь не написал, особенно как ему это удалось — конечно не возвращение, а побег.

На полу лежит ржавый гвоздь. Подпишусь-ка тоже…

Вот что я написал. Времени ушла уйма, зато я приписал свой телефон, так что если побываете здесь после меня, можете позвонить, когда вернетесь домой.

Мичор мне никакой не дом. И не станет домом, сколько бы я тут ни пробыл.

Наверное, вы считаете, что я должен был кому-то рассказать, как только получил первое послание.

А что я должен был рассказать? Я тогда даже не знал, что такое этот «теркон». Город? Существо? Планета? А может, «привет» по-инопланетянски? Так что какой был бы прок, если бы я кому-то рассказал?

У меня было время подумать о первой фразе в послании: будущее уже свершилось… Тогда я ничего не понял, но сейчас, кажется, понимаю. Это значит, что есть вещи, которые невозможно предотвратить. И они все равно произойдут — хорошие или плохие, неважно. Если ты о них знаешь, Зто не значит, что ты можешь что-то изменить.

Правда, знать о них все равно полезно. Если бы я знал, что исчезну, то был бы со всеми гораздо добрее, и тогда все заметили бы, что я пропал, и стали бы меня искать. И еще я сделал бы себе бутербродов в дорогу. А так у меня только две шоколадки и жвачка. Поэтому я не уверен, что Тарг был прав.

Это он написал мне в тетрадку про теркон, только пока что мне нельзя вам про это говорить, потому что сам я про Тарга узнал гораздо позже. Если бы у меня была резинка, я бы стер его имя или написал бы вместо него «хххх». Но резинки у меня нет, так что ладно.

В общем, когда я получил послание, то первым делом помчался на посадочную станцию, потому что там последние полгода работает мой друг капитан. Начальник станции — папа Артура, но на самом деле он только огородничает, а капитан помогает ему выращивать овощи. Капитан, пока я его не выручил, был звездолетчиком, и всю жизнь мотался из одного конца галактики в другой. После той истории со мной работать звездолетчиком ему больше нельзя, но он этому только рад. Ему нравится огородничать. Он говорит, что Омикрон ему тоже нравится. Раньше я думал, что это он из вежливости, но теперь, когда я уже не там, я вижу, что вообще-то Омикрон действительно неплохое местечко.

Я хотел поговорить с капитаном, потому что он располагает всякими секретными сведениями — при какой температуре закипает вода на Филиппоне и как не врезаться в метеорит, когда летишь со скоростью миллион Миль в минуту. Если уж кто-то и знает, что такое теркон и что это значит, решил я, то это капитан.

Он оказался там, где всегда бывает в это время: стоял, опершись на вилы папы Артура, и смотрел, как в земле извивается червяк. Наверное, в космосе на червяков не очень-то посмотришь. И начинаешь по ним скучать. Как я по Роло.

Смотреть на червяка капитану было так интересно, что сначала он меня не услышал.

— Теркон? — переспросил он. — Что-что, Генри?

А потом чихнул — так сильно, что нога у него соскочила с вил и примяла молодую морковку. Чихнул он не от насморка, а от удивления.

Только я собрался сказать «Будьте здоровы!», как он зажал мне рот рукой.

— Ш-ш-ш! — прошипел он испуганным голосом. Я тогда не понял, чего он испугался, но теперь прекрасно понимаю. — Сам-знаешь-чего не бывает! Нет такого слова! Кто тебе про него сказал?

Должен сказать, что капитану я никогда не вру. Объяснить, в чем дело, подробно я не могу, это тайна, но когда-то мы оба были инопланетянами. А это очень сплачивает. Вот я и сказал ему правду: что это слово было написано на бумаге. Ну, почти всю правду.

Капитан вытащил из кармана платок и долго разворачивал его и сморкался в самую середину. Потом у него ушло вдвое больше времени на то, чтобы сложив платок и убрать его обратно. Когда люди так поступают, это не обязательно значит, что у них насморк. Иногда они так размышляют. Или и то и другое. Если бы я был повнимательнее, то знал бы точно.

Как следует поразмыслив, капитан сказал:

— Сам-знаешь-что, Генри, это такой минерал. Нам был дан приказ искать этот минерал, куда бы мы ни летели. Я, конечно, ничего не нашел. И никто не находил.

Я, конечно, спросил почему: почему ему приказали искать этот камень и почему никто его не нашел? Капитан снова вытащил платок.

— Понимаешь, это очень редкая порода, — ответил он, проделав с платком все то же самое еще раз. — Такая редкая, что во всей известной вселенной ее нашли лишь на одной-единственной планете. А около пятидесяти лет назад эта планета исчезла.

— Исчезла?

— Во время Первой Галактической, — ответил капитан, внезапно впав в меланхолию, потому что Первая Галактическая — это страшная война, которая разыгралась между Мегой и Филиппоном и захватила всю Галактику. Целые планеты гибли. Второй Галактической пока не было, по крайней мере, я надеюсь, что не было.

Нет, сейчас я про это думать не буду.

— А как она называлась? — спросил я.

— Об этом мы говорить не станем, — сказал капитан. — Продолжать беседу об этой планете или сам-знаешь-о-чем было бы неразумно.

— Почему?

Если бы он мне объяснил, все было бы гораздо лучше, но ему не дали. Именно в этот момент примчался Артур и сообщил, что его маме звонила мама Гонзо и сказала, что Гонзо пропал.