Потапов Федор Дмитриевич.

Русский, родился в Москве, 29 лет, холост.

Образование высшее, инженер-строитель.

Последнее место работы: повар геопартии, оз. Таймыр.

Философ-романтик, практик экстремальных загородных нагрузок.

Сейчас: лежит, отдыхает.

Лежу себе, отдыхаю. В небо смотрю. Думаю.

Я по знаку зодиака — Близнец. Продвинутый. Поясню.

В мистику знаков зодиака я не верю, я верю в штамп зодиака. Поставили на тебя с раннего детства печать — будешь ей следовать, куда ты денешься. Если годами дуть в уши, что ты… такой… и вот такой… Что тебе, согласно знаку, свойственно вот это… Как тут устоять, постепенно таковым и становишься. Это не мистика, это NLP[1] в чистом виде. Так вот. Моя «продвинутость» в данном случае означает умение не сомневаться лишний раз в мелочах, предаваясь этим мукам лишь в критических ситуациях. Последнее я считаю полезным делом: немало людей свернули себе шею, пытаясь тупо таранить стену непреодолимых, во всяком случае с первого взгляда, обстоятельств. Человеку нормальному вообще свойственно сомневаться, некоторые прислушиваются к этой норме, а об упрямых мы сейчас говорить не будем за их недолгоживучестью.

Сейчас мне очень нужно время для раздумий.

Поэтому через полчаса не встал, а устроился поудобней, да так, чтобы не видеть лишнего: и уже увиденного вполне достаточно. Лежа на спине, я поерзал по земле в поисках совмещения природных земных выпуклостей и собственных анатомических ямок, нашел, как мне показалось, оптимум — так пойдет, теперь можно еще полежать.

Взвесим все еще раз, а там уже видно будет.

Встанем, отряхнемся — тогда и осмотримся цепко, и в проблему вглядимся пристальнее. Тут такой нюанс. Если ты вынужденно оказался на краю пропасти, суетиться не стоит: за тебя уже подсуетились. Замри, подумай, сделай осторожно.

И еще. Мне страшно. Очень.

Никогда не верьте описаниям первых минут жизни «попаданцев» в новый мир, если в тексте на заднем фоне нет ясно обозначенной подложки из липкого въедливого страха, а то и ужаса. Я не очень вас удивлю, если сообщу: оказывается, первый, самый гадкий страх вызван не предстоящими открытиями, а резкой, обвальной потерей всего привычного, старого-доброго!

«Это что же выходит? Это значит, если именно так вышло, что я ничего из своей прошлой жизни никогда больше не увижу? Согласен, жизнь моя не была образцовой, да и итоги не столь радужные, как хотелось родителям, но это моя жизнь! Это мои итоги! Были…»

И вот это самое страшное слово «были» моментально сжимает твое сердце тисками, сосуды сужаются — руки немеют от плеч до запястий, потом пульс подскакивает, дыхание учащается — так, что все тело дергается. Хорошо бы крикнуть, думается тебе, но если ты не полный дебил, то орать не будешь, потому что понимаешь — кричать нельзя: не буди лихо, не зови новых напастей. Ты еще ничего про них не знаешь. Затаись, замри!

Однако, осознавая воспаленными мозгами еще и эту проблему — неизбежность узнавания Новой Среды, — ты вновь подставляешь трясущееся тело под липкий холодный душ.

Потом приходит понимание, что, вполне вероятно, тебе придется кардинально изменить способ жизни. Кто знает, как этот мир относится к убийству ближнего? Что в норме у местных? Кем ты должен быть или стать, чтобы выжить? Это в тексте легко — десять слов набил, и герой уже с мечом в руках, ниче, машет. Двадцать набил — вот он и с луком, готов всадить стрелу в человека. И чего он у себя во дворе в последний веселый раз не махал и не всаживал, когда его гопа прессовала, непонятно. Алло, попаданец! Тебе придется стать другим! Или сдохнешь.

И вот тогда накатывает вновь.

Страх слабеет этапами, снижая интенсивность, но все едино прессуя по полной. Вот представьте себе, что вы — всего-то! — прилетели из Москвы в деревню к родственникам, ну, например, под Омск. Одна страна, одни люди. Ан нет. И страна, как быстро выясняется, не совсем одна, и люди — не совсем одинаковы… А уж образ жизни, динамика, житейские нормы и правила…

А тут — радикальный пендель. Как оно покажется?

Я все это уже испытал.

Сейчас лежу вот, отдыхаю. В себя прихожу, точнее, почти пришел.

Ну что же, давай еще раз проверимся.

Итак, это не Таймыр. Конечно, может, это и конец июля, но точно не на северном Таймыре, авторитетно заявляю. Нет там деревьев. Кустики — и те в огромную редкость. Даже ягеля почти нет, поэтому местные нганасаны никогда сюда, в район озера Таймыр, не заходят: оленю на перегонах кормиться нечем. Дикий, правда, заходит вдоль рек… Промысловики называют его кратко, без всякой романтики: ДСО — дикий северный олень.

Вот лишайников там много.

А здесь деревья — эге-гей какие! Мало того, я их узнал.

Два больших ближних — это чинары. Платаны, если по-сочински. Все, кто был хоть раз в жизни в Сочи, на «Платанке», эти «лысые» деревья запомнили на всю жизнь. Но мне чинара запомнилась, прежде всего, во время полной ярких впечатлений поездки в Туркмению, когда я работал у газовиков. В Туркмении видел рекордный платан, местные говорят, что ему тысяча лет, называется Семь Братьев. Где-то на высоте в два человеческих роста основной пятидесятиметровый ствол, в окружности метров под тридцать, распадается на семь стволов. Как тут не запомнить.

Хорошо, а если это все-таки Земля? Злая шутка коллег.

Могу ли я допустить, что Караганов меня споил, потом прыгнул с бездыханным телом в вездеход, довез до площадки подскока, вызвал или перехватил пролетающую над нами вертушку, которой и переправил меня в Хатангу? Предварительно напихав в мой карман большую кучу денег; невменяемому Феде хватило финресурса, чтобы беспрерывно зависать до самого прилета в Адлер, а там — до последующей «белочки со стажем» и потери пульса в заповедном лесу с платанами? Или это слишком… хм… смелое суждение? Нет, не смелое — идиотическое.

Тогда что же случилось? Почему я здесь кулем валяюсь? В незнакомой южной местности и шибко не в своем часовом поясе? Ну, не инопланетяне же меня похитили?!

Конечно, можно самому себе заявить, что всего этого просто не может быть. Типа: «В моей жизни и в текущий момент окружающее меня пространство просто не может существовать!» Да… Не оригинально. У властей Римской империи в отношении христиан была умилительная по своей незатейливости и честности формула: «Вас не должно существовать!» — так что ничего нового тобой в мировую историю не привнесено. Так и топчешься на уровне развития общественной мысли образца второго века от Рождества Христова.

Может быть, я сплю? Убейтесь об стены, предполагающие такое. Если вы так и не научились осознавать и различать сон и явь, то вы давно мертвы. У любого человека сны бывают — провальные и чуткие, ясные и мутные — разные. Такие бывают? Не бывает таких.

Тогда допустим, что это и есть настоящее чудо! Ну как в Библии. Может, это библейское чудо? Туда в текст ничего нельзя добавить, а? Про меня? Обидно просто так в чуде участвовать, без документальной фиксации. А что? Библия является сборником легенд, притч и сказок, соединенных одной темой, — и со вполне благородной в принципе целью: научить общество жить правильно. Правильно, как минимум, с точки зрения создателей, «продолжателей» и хранителей Писания. Подумал. Нет, не влезть мне в канонические книги. Туда вообще что-либо за последнюю тысячу лет добавили? Чудес за тысячу лет не случилось? Не влезу.

А если порассуждать о галлюциногенных экспериментах или криминальном воздействии на себя, любимого? Хм… Какой может быть в арктических тундрах и пустынях криминал, кроме пьяной драки на зимовье? Не абсента же, излишне забористого, я набулькался: нет в тундре абсента. Есть мухоморы, но от них эффект слабый, на такие перелеты не хватит. Мало того, мечтать о столь ярких и реалистичных картинках, в сочетании с полным моделированием всех ощущений, может только книжник. Или человек, ни разу не пыхнувший, не вдувший и не прибитый колесом.

Ну не фантастика же приключилась с Федей!

Как-то не кошерно. Не очень люблю я современных фантастов, в большинстве — детское. Мне не нравятся книжки, повествующие о ни разу не нужных и на родной-то нашей Земле «переносцах» в прошлое или попаданцах в мир эльфов. Редко цепляет.

Выводы?

Первым делом сразу бритву в руки — и… просто отсеки лишнее, так говорят фантасты, потрепанного Вильгельма Оккамушку[2] привлекают. Конечно, просто. И у Шерлока Холмса все очень просто, вот только повторить никто не может. А оккамовский этот штамп мне со времен «Лезвия бритвы» надоел. Тогда бери, Федя, любой другой ножик. Вон на поясе висит, родненький. Отсекай сам, без Вильгельма. Я вытянул руку вдоль левой ноги.

Точно, ножны на месте.

Все, Потапов, аллес, перелет Хатанга-Адлер на «арбузе» или «боинге» окончательно отменяется, САБ[3] не пропустит.

Приподнял голову и посмотрел на ноги. Да, ножик на своем месте. Кованый, массивный, из углеродки, я купил его на прошлогоднем московском «Клинке» у одного не очень известного мастера, пока вполне себя оправдывает.

Штаны тоже на месте.

Штаны у меня уникальные. Есть такая американская фирма «5.11». Модная. Всяк, относящий себя к любителям короткоствола, просто обязан их иметь, это любимая одежда российских практических стрелков. Вообще-то фирма производит снаряжение для охранных компаний и спецслужб, специфика покроя и деталировки соответствующая. Но у нас в стране это некий маркер практиков. Сразу скажу, я таковым не числюсь, просто друзья есть прибитые. В общем, пользовал я одно время такие штанишки, брал в общем заказе, когда братва оптом приобретала, — так дешевле. И простые «юзал», и полусинтетические Taclite Pro Pants. Особо хороши у фирмы сами выкройки — штаны просто удобно сидят, карманы эргономичные. Однако скоро при повседневной полевой работе недостатки выявились, и теперь на мне клон. «Пиратка». Пошили их в Хатанге, главной транзитной точке арктических экспедиций. Есть там такая Зинаида, всю жизнь исправляет ошибки производителей. Распустила старые на выкройки и сшила новые, оставив практически все, в том числе и дополнительный щелевой карман на правой штанине, да добавила на задние карманы клапана. Главное, что я поменял, — сам материал. Всем хороши фирменные, но продуваются они на раз и промокают, как джинсы. Клон пошит из материала экспериментального варианта палатки КАПШ, пострадавшей от пожара. Теперь им сносу нет, правда, внешний вид не такой нарядный.

Понятно, что в городах я в такой одежде не хожу. А вот в тундру хожу. Вот и пошел я с ружьем ранним утречком, чтобы пару куличков быстренько взять, для бульончика.

У всякой дичи есть свой привкус дичины, особый. Олений привкус мне не очень нравится, поэтому стараюсь мясо вымачивать, мариновать — для кулинарии крепкие привкусы вообще нежелательны, мы их и сами горазды создавать. Поэтому бросить в олений бульон для аромата пару куличков — интересный путь, благородная добавка. И лучку, жаренного до слабого «золота».

В этот день я планировал запечь в большой чудо-сковородке порцию тефтелей из оленины с рисом, а на первое сделать почти бешбармак, такой, пожиже. Естественно, тоже из оленины. Оленина у нас — по всему меню… Я храню ее прямо на воздухе. Если с самого начала большие куски мяса правильно обработать и вывесить в тени и на слабом ветерке, то мясо быстро покрывается черной корочкой, под которой хранится очень долго, не портится. Однако чтобы разнообразить вкусовую гамму мясного меню из одной лишь оленины — надоела она всем, что тут скрывать, — экспедиционному повару приходится постоянно идти на хитрость, проявлять изобретательность.

Вот в штанах и лежу под платанами. Значит, действительно перенос?

Небо чистое. Ни облачка, ни самолета.

Никто не пролетел над одиноким Федей. Ночи нужно дождаться — посмотрим, как тут со спутниками… Ладно, в передней полусфере я уже все изучил, будем потихоньку осматриваться дальше, ведь самое интересное — у меня за спиной. Там — изба.

Ноги вроде держат, а что чуть потрясывает, так это от страха, это нормально. Держись, Федя, еще не факт, что лучшее впереди.

Поясная сумка, куда я планировал складывать добытое, — «куликовка» — на месте, висит на поясе, сбоку слева. Встал я, выпрямился, куртку отряхнул от хвои и листьев — обыкновенная у меня куртка, без легенд, зеленая «колумбийская» двуслойка. Карманов на ней много, ценный фактор.

Ладонь зацепила твердое. Ага! Складной бинокль «Никон», лежит в нагрудном кармане — за то их и люблю, малышей, звезд с неба не… различают, но зато всегда при тебе. В другом кармане — мини-радиоприемник «сонька», с хорошими батарейками и куском проволоки она ловит китайцев, ночью особенно хорошо. Почему именно китайцев, я до сих пор понять не могу. Батарейки новые, проволочка смотана, лежит вместе с гаджетом. Включил, проверил все доступные диапазоны — ни хрена не нашел. Ну, другого и не ожидалось. Я выключил приемник и сунул его в суму: пусть лежит до лучших времен… или навсегда. Как срастется.

Кепка с ушами куда-то делась — вот это плохо, я к ней привык. На часы посмотрел — семь утра. Здесь же не семь утра, здесь день. Я посмотрел на небо: солнце почти в зените. Нужно будет точный полдень определить и примерное время выставить — прикинем, где находимся, если планета — земной аналог. Если не так, то часы смело можно выкидывать или оставлять как цацку для подарков агрессивным аборигенам с кукри[4] в руках.

Жаль, фонарика нет, но зачем он нужен в тундре полярным летом? Красная газовая зажигалка. Барган, он же варган. Это такой маленький музыкальный инструмент из металла, его в зубах зажимают, все слышали столь примечательный звенящий звук. Огниво старинное в мешочке с трутом и кремнем из куска пирита, в Новорыбном выменял, для коллекции. Маленький бутылек с репудином,[5] знающие люди еще из старых запасов пользуют, экономно. В сумке — тканевый мешок, в нем хранится моя курительная трубка и воровской такой кисет с «табаком», дикая смесь молдавского самосада и австрийского ароматического, очень забористая и насыщающая. Более трех раз в день я не курю, но при выходе в тундру, по долгим и не очень делам, всегда беру с собой, иначе потери неизбежны, мужики могут и отсыпать, у них сигареты на исходе. Из трех наших активных куряк двое бросают, сами просили — мол, не буди, Федя, лихо, не вводи людей в блуд.

Патронташ на месте, восемь патронов 12-го калибра в одном магазине, дробь-«тройка». А вот «сайга» исчезла в неизвестном направлении. Для начала я ружье и поискал, как же без ружья. Стараясь не отвлекаться на преждевременное разглядывание избы, я тщательно обыскал все в радиусе десяти метров перед собой, не больше. Без всякого напряжения представил себе, как некий Писатель-фантаст — чисто живорез по виду, — гипертрофированно огромный, со свирепым, небритым и усталым от недосыпу лицом, держит меня, маленького, за шкирку над темным и страшным лесом. Еще и рукой покачивает, автор, мать его… — вверх-вниз, вверх-вниз, отчего я, как на резинке, прыгаю в воздухе детской игрушкой. Так вот отчего у меня голова кружится!

Потом бездушно отпускает, я — шмяк на землю, прямо на поляну возле избы в центре.

He-а, дальше десяти метров при таких способах заброса «сайга» никак не отлетит. О том, что вследствие такого обращения садиста-писателя со своим перспективным главным героем должна отлететь и моя незаменимая голова, я как-то не подумал — не захотелось мне такого представлять.

Нет нигде моей «саежки», крякнула и улетела. А точнее, и не прилетала. Если это перенос, то я в этот момент в руках ее не держал — могу я такое предположить? И зачем мне теперь те барнаульские патроны? Припрячем их до поры, хоть подорваться можно будет, если что.

Лады, этот пункт выполнен с отрицательным результатом: оружие не нашлось.

Теперь местность.

После безуспешных поисков утраченного «в полете» «ствола» я терпеливо обошел всю поляну по кругу. Результат примечательный: к таинственной бревенчатой избе не ведет ни одна тропка, тем более — проезжая дорога. Вкруг стоит стеной смешанный лес, девственный подлесок под кронами. Выходит, Писатель меня скинул не на верную погибель, а на заботливо, как ему, идиоту, подумалось, подготовленное место, поначалу запулив сюда избенку, к которой невозможно ни пройти, ни проехать.

Живи, Федя, радуйся! Птички поют, птичек много. Чирикают они мирно, ничем не встревожены. Где-то стучит дятел — приятно сознавать, что ты не один такой. По краю зеленой поляны течет ручеек, небольшой, возле дома тихий. Скинув куртку, я вдоволь напился, вода чистая, холодная. Посидел немного, вслушиваясь в организм, — ничего вроде. В кармане куртки есть несколько конфеток, однако энтузиазма это воспоминание не вызвало: нет аппетита, не отошел еще.

Я немного углубился вслед за игривым потоком в непролазные заросли акации — и вскоре обнаружил, что ручей уже метрах в двадцати от поляны начинает скакать ступенчатыми водопадиками, постепенно сваливаясь куда-то вниз. Значит, я нахожусь на возвышенности. Или же на краю огромного лесного ущелья. Акация, елки-палки! И елки есть, но по виду — ну никак не таежные. Это какая-то очень и очень южная «тайга». Нет, это точно не карагановские штучки и не проявления боковых воздействий гипотетического коктейля «киргизские шишки под абсент».

Все гораздо хуже…

В избе никого нет, я в этом более чем уверен. Недаром же битых двадцать минут лежал и слушал. А вы думали, я только мысленно болтал сам с собой, ничем другим не занимался? Нет, и разглядывал, и прислушивался. Ждал. Там тихо — и я притих. Там звякнет — и мы забегаем. Полезно послушать неизвестное.

Пустой дом.

Изба рублена «в лапу». Сложная и аккуратная работа. «В лапу» углы получаются немного холоднее, чем при рубке «в чашку», но зато их легче обшивать с наружной стороны, а еще менее критична «сбежесть» — диаметральное расхождение бревна между комлем и вершиной. Редкий способ при строительстве лесных изб, чаще всего бревна соединяют с остатком — «в обло», или «в чашку», реже — без остатка, «в лапу». Именно так, «в лапу», рубили свои дома первые русские промысловики Таймыра, почему — исследователи до сих пор спорят. Позже они перешли на «остатний» способ, при угловой рубке «чашкой» вверх бревенчатые дома служат не меньше века, а то и больше. Особенно если сделаны из долговечного дерева, например из лиственницы. Здесь использована не лиственница — не вижу я в округе лиственниц, — елка. Ели на «писательском полигоне» растут солидные, но непривычные. Тоже ничего.

По длинным стенам хижины — по небольшому окошку, в одно бревно высотой, вытянутых. Окна закрыты мутными стеклами. На чердаке видны еще более мелкие слуховые оконца. Труба… Труба высокая, каменная, не наша. Дверь открывается наружу, значит, прочная, медведь не сломит, росомаха не сгрызет. В тайге и тундре сплошь и рядом ставят двери «для свободного доступа», там, где сделать действительно прочную конструкцию не позволяют возможности и обстоятельства. Пусть уж Хозяин зайдет, спокойно проверит, убедится, что ни хрена съедобного тут нет, и спокойно же уйдет, навалив кучу в центре комнаты, но ничего не сломав от нетерпения и злости. Здесь дверь — крепостная, ее и танком не свернешь, металла висит — как на главных воротах цитадели. Что тут… Внешний засов с вынимающейся пластиной, зверь не вытащит, внутрь никак не проникнет, а человеку открыть — раз плюнуть. Засов закрыт.

Я вытащил тяжелую пластину: возьму ее с собой.

Закрыл рукой глаза, с минуту постоял так, на слухе, потом решительно зашел внутрь. Так и есть, пластину можно вставить в аналогичный засов с внутренней стороны.

Запахов нет. Вообще никаких не чувствую, лишь легкая затхлость. Помещение до моего визита определенно не обживалось человеком, я у избы — первый мужчина.

Комната, как и ожидалось, всего одна. В центре — каменный камин с толстой дубовой полкой. Возле камина красуются вполне цивильные каминные причиндалы, больше присущие какому-либо австрийскому или швейцарскому шале, нежели одинокой избе, дьявол знает в какой дыре расположенной. Потолок поддерживают почерневшие от копоти толстые опорные балки. Над столом на длинной цепи, прикрепленной к одной из балок, висит небольшой светильник, старый, похоже, масляный.

Круглое зеркальце со старой амальгамой висит сбоку от двери. Посмотрел на себя. Бледно-голубые глаза, отчего мой взгляд, как считают некоторые, порой безжизнен, с чем я в корне не согласен. По-моему, очень приветливый взгляд. Сейчас слегка растерянный. Длинные светлые волосы, уже спутанные, нужно применять расческу — она лежит в кармане, алюминиевая. Все окружающие меня мужики — частью лысые, частью бритые, остальные коротко стрижены. И поэтому я хожу по миру конкретно волосатый, стадность во мне совершенно не развита. Хотя, если честно, постоянно хочется постричься накоротко, так удобней и проще. Кепки вот нет… Нужна либо повязка, либо бандана, а где взять — пока не придумал.

По другую сторону двери в стену вбиты пять больших кованых граненых гвоздей. Годится. Я повесил на один из них куртку, надолго. Даже если отстегнуть и надеть лишь внутреннюю, легкую, все едино будет жарко — на улице стоит полдень южного лета. Остался в легкой темно-серой хлопчатой рубашке. Закатал рукава: так вполне комфортно.

Возле одного оконца стоит стол-козел, рядом лавка, широкая, длинная. Я присел на секундочку — устойчивая. Еще одна, точно такая же, у противоположного окна. Возле дальней от двери боковой стены — большой комод с дверцами, выдвижных ящиков нет. На нем еще один светильник, настольный.

Под потолком по всему периметру избы прибиты широкие деревянные полки, что там есть ценного и есть ли вообще пригодное, мне пока не видно — темно. Разглядел в углу какие-то банки или коробки. Уже обнадеживает. Там будем смотреть в последнюю очередь: обожаю сюрпризы. На каминной полке нашелся небольшой чайник, медный, старинный, рядом с ним медные же кружки, две штуки. На столе — две миски ручной работы, со следами чекана и выколотки, раритет, сейчас такие разве что на Ближнем Востоке делают, и нормальная стальная ложка-«столовка». Ложка всего одна, из чего можно предположить, что напарника мне Писатель-фантаст скидывать пока не собирается, разве что сам найду такового на свою волосатую голову. Прямо скажу, пока в соседях мне никто не нужен — ни хороший, ни плохой. Самому бы с траблами разобраться. Хотя прекрасная незнакомка никогда не помешает, а сейчас даже и помогла бы — расслабиться.

Сбоку от камина на стене висит средней величины сковорода с длинной ручкой и небольшой котелок, рядом маленькая поварешка на деревянной ручке. Все из меди.

На дощатом полу — пустое чистое ведро и большущая корзина из тонкой проволоки, надо полагать, для складирования и хранения дров. Дорогая вещь, штучная, и, главное, непонятно — зачем она в данной ситуации нужна? И чего это вы тут цивильные такие? Вязанками нельзя, что ли, неприлично будет — на чистенькие половицы дрова скинуть? Не положено нормами «красивого попаданства»? Внутри камина установлена кованая жаровня на четырех ножках. Вытащил я ее и поставил на пол рядом.

Сколько же во мне терпения — аж гордиться и хвастаться хочется!

Все в комнате осматриваю, старательно делая вид, что не замечаю самого главного — одинокого листа бумаги на темной столешнице… Но делать нечего: невозможно с таким сильным магнитом вдумчиво исследовать помещение. Осматривать, конечно, можно, вот вдумчиво — никак.

А вот сейчас вы меня оцените по достоинству!

Поймете, что такое есть обстоятельность, и представите, насколько сложно человеку сугубо урбанизированному, родившемуся на Овчинниковской набережной, в двух шагах от станции метро «Новокузнецкая», обрести сугубо таежное свойство. Это школа. Тут недостаточно одних лишь поучений старожильцев. А вот поживете пару раз, как я, битый месяц, ожидая никак не прилетающего вертолета с оказией примерно в такой же избе, но без шикарного антуража, — оно само и проявится. Постепенно. Всю жизнь борюсь с «близнецом», стараясь всадить в себя часть «тельцовости».

Я встал, взял пустое ведро и вышел во двор.

Уже спокойно черпнул чистой родниковой воды, занес ведро в дом, потом прямо на границе леса набрал сухих веток потолще. Коры древесной взял, притащил два небольших пенька, старые комли, из земли вышли еще при падении деревьев, один приподнял, по другому треснул от души — вот вам и обломки вполне приемлемой для топки толщины. Правда, все равно сгорят как порох: трухи много. И ничего, дрова больше для дыма, для уюта. И для маркера — «тут я живу», «место занято». Любой хищный зверь, даже самый суровый, на дым не сунется без особой нужды и причины. Набрал молодых плодов шиповника, кое-как выбрал чагу — попробуем, — цвета липового, побегов березовых, полевых цветочков.

Вернулся в дом, развел огонь в камине, после чего вышел на улицу, посмотрел, как начинает подниматься дым над трубой. Поставил чайник на жаровню. Запер дверь.

Все, хорош тянуть кота.

Взял в руки лист бумаги, примерно с А4, перевернул его.

И повис.

В лист бумаги когда-то заворачивали бомбу и забыли ее вытащить.

Текст в столбик, жирными русскими буквами. Стиль написания — словно пациент дурдома дорвался до пишущих принадлежностей, выплеснул на бумагу свои представления о мире. Все слова знакомые, но смысл уловить непросто, авторы документа постарались на славу, чтобы усложнить мне жизнь.

По-моему, самое время покурить.

Я не трубочный гурман, у меня и трубки бриаровой нет. А вот небольшая вересковая есть, старенькая, мне ее один топограф подарил по выходе на пенсию. И курю я не для удовольствия гедонистического, а по причине банального удобства — пачка не помнется, не промокнет в кашу, соблазнов на раскурку куда как меньше, чем с сигаретами в кармане, лишний раз никто не стрельнет. На скорую руку не пыхнешь. Сплошные плюсы.

Курил я неторопливо, редкими слабыми затяжками, пускал в потолок синий витой дымок. Стараясь поддерживать наконец-то установившееся спокойствие, посильно размышлял о только что открывшихся обстоятельствах. И возможных неприятностях, связанных с ними. Отца, конечно, жалко… До слез. Он в Москве живет — я планировал в начале отпуска заехать к нему, а потом уж двинуть куда-нибудь на моря. Девушки у меня нет, перед сезоном порвал все связи. Ну, в Хатанге есть. Зинка, но это не в счет. Хотя и ее терять не хочется — классная она баба, надежная. Работу? Не, тут проще. Работа и работа. А вот зарплату за сезон — еще как жалко! Где тут касса? Заплатите по ставке, сволочи писательские!

Интересный документ. Многообещающий.

Понятно одно: Писатели без всякого согласия с моей стороны уже подрядили меня на какое-то мутное дело. Нет, «писатели» — термин не совсем подходящий. Тут, как я посмотрю, не пишут, тут сразу — за шкирку и в омут. Пусть будут еще и Кукольники… Кстати, в документе нигде не сказано, что я непременно должен выполнять непонятную пока миссию, санкции за отказ Кукольниками не обозначены, так что варианты у меня есть! И кто они, эти Кукольники? Зеленые черти из тарелки вертикального взлета или новые божества? Какие такие божества… Те, что на карикатурном облаке сидят? И какой религии? С религиями после такого узнавания вообще сложно. Хватит, давай о текущем, земном. А что, Федя, ты все еще считаешь, что стоит думать о земном? Может быть, ты все еще думаешь, что на Земле находишься? Даже после получения столь примечательного мобилизационного предписания?

Кипяток давно поспел, и я принялся экспериментировать с заваркой. Чагу выкинул сразу — негодная, а остальное пошло в дело. Выждал время, нацедил себе в кружку, отхлебнул. Файн.[6] Поехали.

Раз за разом я перечитывал подкинутую Кукловодами бумагу, постепенно обрастая догадками и предположениями одно смелее другого. Первые строчки столбца хоть и частично, но расшифровываются — это те самые условия места, в которое меня закинули. Реальной пользы от такого понимания немного, если у тебя нет таблицы всех возможных значений. Некоторые записи откровенно настораживают, и к ним нужно будет возвращаться в поисках зацепок. Однако что толку напрасно гадать о правильном представлении понятия «селективный кластер», если так мало исходных данных? Селективный… То есть там кого-то или чего-то отбирали, фильтровали, отсеивали. Избранные? Может быть, и так. Ну, и зачем они, такие богоизбранные, нужны? И кому?

Кстати! А что мне лично за какое-то там навязанное «спасение» положено? Медаль из рук Президента в Екатерининском зале, куча денег, «Шкода-Суперб» в подарок или возвращение на берег пустынной тундровой речки?.. Почему не обозначили профит, начальники? Я два года назад уже работал в МЧС, ушел — и ни разу о том не жалею. В реале эта структура — совсем не то, что вы видите по телевизору. Закостенелый монстр, бездонная бочка, финансовая яма.

В принципе что-то понять можно, неясна лишь основная задача. Это вопрос номер два.

А вопрос номер один прост, как пифагоровы штаны: хочу ли я быть этим самым Спасателем? С какого перепугу я должен кого-то спасать, если и сам тут, как потерпевший, на птичьих правах, без снаряги и еды?

Пока не знаю… Сейчас я хочу вдумчиво и с наслаждением осмотреть амбары, прикинуть свои шансы, познакомиться с миром, причем очень осторожно, а там видно будет. До момента очередного прояснения ситуации никаких активных действий в духе следования столь романтическим инструкциям с моей стороны предприниматься не будет. Первые три дня, а то и поболее, вообще никуда соваться не буду. Впереди неизбежная многодневная акклиматизация, я ее уже начал чувствовать. Мутит сильно. Про акклиматизацию я все знаю, постоянно с этим сталкиваюсь. Лучшего места для адаптации и перенастройки организма на другой климат, чем эта изба на поляне, и придумать трудно.

А вот теперь о закромах! Первым делом я полез в комод — и не ошибся: ништячное оказалось место.

На верхней полке лежал пистолет.

Как говорил Бернард Шоу, «даже почтенные джентльмены испытывают непреодолимую страсть к игрушечным пистолетикам». А что ж тогда говорить о пистолетах больших? Большущих. С полки на меня грозно смотрел «Маузер К-96» с кобурой-прикладом из крепкого дуба, обшитой кожей, с карманчиками и инструментом, с портупеей через плечо и патронами во многих картонных пачках. Почему-то я первым делом принялся считать забавные бутылкообразные патроны, сразу вытащил на белый свет коробку, поставил на стол.

Маузеровские пистолетные патроны 7,63 мм были укупорены в картонные пачки по 50 штук и уложены в большой короб. Взял одну пачку в руки — тяжелая, зараза! На крышке картонной пачки — этикетка следующего содержания:

«50 Originalpatronen zur Mauserselbstladepistole Wr 403 kal 7,63, Deutsche Waffen Munitionsfabriken A.G., Berlin-Borsigwalde „DWM“. Erosionssicher quecksilber und rostfrei».

Перевести несложно… «Пятьдесят специальных патронов для самозарядного пистолета маузер. Wr 403 kal 7,63 мм — тип 403, калибр 7,63 мм. Акционерное общество германских заводов оружия и боеприпасов Берлин-Борзигвальд…» «Erosionssicher quecksilber und rostfrei» — подумал и перевел как «не подверженные эрозии и нержавеющие».

Всего имелось двенадцать пачек по пятьдесят патронов — шестьсот штук. Много это или мало? Мои знакомые «тактики», завидев столь малый боекомплект, хором заорали бы: «Мало, мало, давай тыщи!» Я не знаю. Я вообще не знаю, нужно ли, и как часто, в этом мире стрелять. И по ком. Знаю, что и этот вес, если придется тащить на себе (а как еще?), потянет на больше чем шесть килограммов.

Вот что интересно, все патроны — я вытащил пару блестящих «маслят», посмотрел, — как и сами пачки, абсолютно новые, свежие, ни за что не скажешь, что выпущены в начале прошлого века! И о чем это может говорить? И почему мне дали именно старые? Наверняка же выпускаются новые, на Западе, по-моему, вообще все патроны мира до сих пор выпускаются, так или иначе.

Да и вообще… Пистолет, конечно, авторитетный, с крепкой историей, мощный, но все же устаревший. Где «глоки»? Я еще раз взял в руки «регламент», просмотрел вновь и сразу зацепился глазами за строчку:

Не с этим ли связан выбор столь старой модели? Что, если Кукловоды таким образом искусственно ограничивают степень вооруженности имеющегося населения?

Кстати, а население тут с ниточками, или и местное имеется? Что-то неохота мне с эльфами встречаться, это смажет картину — не хочу разочаровываться в Писателе Сценария. Да и гемор лишний. Однако бумага никак не указывает на наличие в этом мире «магий», «артефактов» и прочих «упростителей сюжета».

Тут такой нюанс: по всему выходит, что, кроме Спасателей, таковое оружие никто иметь не может, скорее всего, на всех мыслимых Спасателей — одна и именно эта модель пистолета. Иначе что это за «идентификатор»!

К пистолету прилагалась инструкция по эксплуатации — странная, старая, чуть ли не южноафриканская, несколько топорно переведенная на русский язык и дополненная таблицами характеристик, результатами испытаний и рекомендациями.

Для начала всем уважаемым покупателям полуавтоматического маузера любезно сообщалось: «Вблизи дульного отверстия пистолет пробивает еловое дерево в 26–28 см, а также листовую сталь в 3 мм. Живая лошадь, в левую сторону груди которой выстрелили с расстояния 40–50 метров, была убита наповал. Пуля проникла на 43,5 см, причем частью пробила, а частью раздробила много встретившихся на ее пути костей, не обнаружив ни малейшего изменения своей формы». По точным же техническим данным «Маузер К-96» калибра 7,63 мм с длиной ствола 140 мм на 50 метрах пробивал сосновое бревно толщиной 225 мм, а с 200 метров — 145 мм. Убойная машинка, говорил мне текст. Вот и хорошо, будет что почитать перед сном.

Я собрал маузер воедино с кобурой, зарядил, приложился. Не могу сказать, что это удобно. Была у меня одно время браунинговская мелкашка — производители взяли пистоль, удлинили ствол и приклеили к нему деревянный приклад. Так вот там примерно то же самое. Опять детскость.

Значит, договорились, это и есть то самое «эксклюзивное оружие-идентификатор», полученное Спасателем согласно «вводной донор-акции». Выходит, так. Или я тороплюсь? Тороплюсь.

Хм… А нижняя полка? Федя, кто за тебя там будет смотреть? Вася?

На нижней полке таилось…

Что там говорил держатель ниточек Бернард Шоу?

В открытой черной кобуре лежал маленький револьвер. S&W Model 60 LS, «Chiefs Special Stainless Lady Smith». Хромированный, но не ярко блестящий, а сатинированный, чтобы зайчиков не пускать. Двухдюймовый ствол, пять камор в барабане. Компактный вариант, целиком выполненный из нержавеющей стали — хорошо, уход упрощается. Калибр — «.38 Special». Популярная штукенция, кинематографическая. В кино герои-сотрудники полиции вытаскивают такой «План-Б» чуть ли не из носка. Модель вполне традиционной конструкции, с ударно-спусковым механизмом двойного действия, барабан откидывается влево.

Этот ствол я знаю хорошо. Отлично знаю. У меня такой есть. Был… И не травматик, а нормальный. Не спрашивайте, зачем и где взял, там их уже нет. Дорого отдал, признаю. С другой стороны, пока мужчина играет в дорогие игрушки, он не стареет.

Неужели Кукловоды револьвер вычислили?

Патронов, с моей точки зрения, более чем достаточно. Только подумал — и тут же услышал вдали негодующий рев друзей-«тактиков»: «Мало, мало! Тыщу-тыщу!» Двенадцать пачек по 50 штук в каждой. Итого — еще более шести килограммов на спину. Интересно, почему именно по двенадцать в обоих случаях? Десять логичней было бы. Нет, обманываюсь. Привычней.

Прикинув, я сразу нацепил маленькую кобуру со «Смитом» на ремень, с правой стороны. На штаны не стал, хоть на заднем кармане для таких целей имеется специальная стропа: не нравится такой способ. Маузер постоянно таскать — возненавидишь любое оружие в принципе. А судя по тому, как мне преподносят этот новообретенный прекрасный мир Кукловоды, без ствола здесь никак нельзя. Легкий небольшой револьвер в постоянной носке — разумный компромисс. Вскрыл одну пачку, забил пять «маслят» в каморы барабана, еще пяток кинул в карман.

Небольшая металлическая фляжка круглой формы с маслицем, потряс — полная. Несколько пустых холщовых мешков средней величины, кусок хлопчатой ткани зеленого цвета — похоже, бандана все же выкраивается.

Теперь я при оружии. Решено: завтра же устрою на поляне стрельбы, расставлю в ряд мишени — и будем учиться, вспоминая уроки спецов. Или сегодня? Мутит все сильней и сильней. Голова кружится, одышка. Слишком резкий бросок из одного климата в другой. Давай завтра.

Так, что дальше, господа организаторы? Или вот это и есть все, по мнению Кукольников, необходимое местному Спасателю, — стволов накидали и типа откупились? А где умклайдет, где боевые и обучающие артефакты с хитромудрыми рунами, исцеляющие талисманы с «вечной батарейкой», где желтоватые свитки заклинаний и синие искрящиеся жидкости в пробирках, твердокаменные накопители маны? Вы никак обдурить меня хотите, думаете, я в Обливион не играл.

Ладно, засчитываем и этот арсенал, но где гладкоствольное оружие, господа фантасты?

Я что вам, с пистолетами на птицу буду охотиться? Вы вообще представляете себе, что такое ходовая охота в тайге? В поисках так необходимой мне ружбайки я честно перерыл весь сундук, еще раз обыскал невеликую комнатку — нет ружья.

Кинули. И вот это очень плохо.

Похоже, Спасателям тут особой форы, как и привилегий, не предусмотрено.

Плохо понимаю, как из этого карлика или революционного монстра бить птицу влет. Единственная надежда на то, что они тут еще не пуганы и высидят на ветках необходимое для скрадывания и прицеливания время. И тем не менее… А медведь? А волк? Тут такой нюанс: я хорошо себе представляю, что такое пуля двенадцатого калибра в упор, каково ее останавливающее действие, — никакой медведь не выдержит удара. А эти «пестики»? Одно дело — в кино бизонов валить, другое — в реальной жизни остаться один на один с крупным хищником. Правда, грамотная маркетинговая фраза из руководства: «…Живая лошадь, в левую сторону груди которой выстрелили с расстояния 40–50 метров, была убита наповал. Пуля проникла на 43,5 см, причем частью пробила, а частью раздробила много встретившихся на ее пути костей…» — несколько обнадеживала, но не успокаивала.

Решительно, сегодня же, если к вечеру хоть чуть поправлюсь, необходимо устроить на поляне грандиозную пальбу.

А пока обыскиваем дом дальше.

Я подвинул стол к стене, забрался на него и осмотрел широкие потолочные полки. Проклятье, да они практически пусты, только в дальнем углу — банки и два бутыля. Хотя первый и последний найденный мной инструмент очень ценен. Небольшой яркий топорик «фискарс», они по всему миру по древесине тюкают, все мировые маты слышали. Очень полезная вещь. И пластиковый чехол имеется. Потащил стол через всю комнату, вскарабкался. Ого! Льняной мешок с мукой, немного, килограмма на три. Так, а что у нас в банках? В первой была гречка, тоже килограмма три. Во второй — соль крупного помола, ее с килограмм будет. В третьей хранился кусковой сахар, серый, твердый, как гранит. Такого в столицах не увидишь, а вот в отдаленных поселках — запросто. В некоторых семьях до сих пор пользуют бабушкины щипцы для колки кусков. Его вприкуску употребляют. В самой маленькой закручивающейся жестянке хранился черный чай без опознавательных знаков. За-апах!

Живем!

В стеклянном бутыле, примерно литровом, тяжело плещется растительное масло, понюхал — не подсолнечное. Мутное, нефильтрованное. Оливковое?

С комнатой покончено, остался чердак.

На чердак ведет массивная приставная лестница. Осторожно полез — голова кружится, — поднял и откинул дощатую крышку. Ну что ты будешь делать! Чердак тоже пуст. Лишь толстый слой опилок под ногами, ботинок тонет. Значит, холода и снега тут бывают. Напротив дальнего слухового окна стоит реальный такой табурет. В первом порыве хотел было спустить красавца вниз, учитывая дефицит мебели, но почти сразу же решил оставить тут: наблюдать удобно. Сел себе на чердаке — и смотри на приближающегося неприятеля или ходячий обед.

Обернулся… вот! Не все месторождения найдены!

По сторонам от ближнего слухового висели: с одной стороны — плащ-палатка, с другой — рюкзак из плотного зеленого брезента. Я его узнал — у моего отца до сих пор такой в кладовке висит: «абалаковский», то есть конструкции знаменитых братьев Абалаковых. В те дальние советские времена, как мне рассказывал папка, было всего два вида более-менее пригодных для поля туристических рюкзаков: «яровский» — дуст, и «абалаковский» — гут. Так мой папка говорит. «Яровский» рюкзак — с двумя шнуровками по бокам, позволяющими регулировать объем. Лямки крепятся в верхней части рюкзака при помощи репшнура, проходящего через люверсы горловины. Изготавливался из тонкого брезента. Хорош для походов в тайге, тундре, зимой. «Абалаковский» рюкзак изначально разрабатывался для альпинистов и горных туристов. Шился он из толстого брезента и имел два узких брезентовых ремня с замками, охватывавших весь рюкзак. В месте крепления лямок к рюкзаку в верхней части вшивалось стальное кольцо для подъема и спуска рюкзака на веревке. «Яровский» и «абалак» использовались до появления станковых рюкзаков и синтетических «колбас». Первые «абалаковские» были пошиты вскоре после ВОВ.

И что у вас, ребята, в рюкзаках? Пусто. И ладно, уже есть чем набить.

Рюкзак — это очень хорошо, ведь тащить нажитое мне не в чем…

Если уж ты решил что-то делать, то делай это на совесть, капитально и с полной отдачей. Ну а если не можешь — лучше не делай вовсе. Золотое правило, я ему последовал.

Практически ничего не делал.

Три дня валялся пластом на широкой лавке. Ну не все время, конечно, — свой дом в глухом лесу есть хозяйство сложное, многотрудное, требующее постоянного приложения сил. Воду набрать, печь, то есть камин, натопить, еду приготовить…

Акклиматизация проходила очень тяжело.

Когда ты едешь в отпуск, то этапами проходишь порты отправки и пересадки, ждешь вылетов, сидишь по нелетной погоде. Как всегда у нас в стране, все дороги ведут в Москву, без такого визита просто никуда не попадешь, там главный хаб, «наше летное все», яти его. Редко я летал прямыми рейсами в Сочи, всегда бывали дни передышки, передержки себя, любимого, в умеренном климате. Даже несколько дней в Норильске, отведенные самому себе для «зависа», облегчают акклиматизацию, если ты летишь с самого севера полуострова. Но сейчас меня перекинули нагло, грубо, рывком — из климата Арктики в нечто горно-сочинское. Даже юношеский организм такого бесцеремонного обращения не выдерживает, что уж говорить о человеке взрослом.

Косулю я стрелил. С первого маузеровского выстрела. И после этого пистолет мне решительно понравился, мощное оружие. Веский аргумент, хорошее подспорье.

Хвастаться особо нечем, дистанция плевая. Разве что… все сделал достаточно тихо, чтобы не спугнуть дичь. Дам совет: если есть возможность и умение — копытному стреляйте в шею. По корпусу — подожмется от удара и прыгнет. А где один прыжок-рывок, там и второй-третий. Ходи потом, добирай по кровям… При попадании в шею зверь не прыгает, он, как правило, крутанется в шоке. Скорее всего, на месте же и ляжет. Для милитаристов: тут как с часовым. Режьте шею — никуда не побежит, шеей же и озаботится. Я сам, к счастью, часовым горло не перехватывал, однако так и поступлю, коснись что. Да… Уже задумывался и над такими перспективами. Столько пушек натолкали мне за пазуху, что очевидность намерений гадского Писателя столкнуть меня лбом с агрессивной человеческой средой сомнения не вызывает. Вот и думал… Как смогу? Чем смогу? Насколько быстро смогу? Человека убивать мне не приходилось. Не бандитствовал, не воевал. Пожалуй, я один из немногих попаданцев — не сисадминов и ролевиков, — кто не шастал в «горке» по рубежам и не валил нехороших по обеим сторонам Главного Кавказского хребта. Но я, как мне кажется, придумал ход!

В случае нужды попробую отнестись к зарезаемому или застреляемому человеку как к охотничьей добыче. Хорошо бы, чтобы получилось.

А на что мне еще опереться прикажете? В охотничьем деле у меня давно выветрились любые комплексы, особенно после сезона, проведенного в составе заготовительной охотбригады, — «на отстреле», как говорят на Севере. Оленьи стада мы били на переправах — такова практика, скупо и точно расходуя «гладкие» патроны, выстрелом с моторки, в упор по плывущему через реку беспомощному зверю. После чего туши вязанками — олень не тонет в воде, мех у него полый, держит животное на плаву — перли на берег, к базе-площадке, на разделку. Там туши цепляли на крючки специального транспортера и тянули к разделочным столам.

Вот и я вкалывал, как поначалу все новички, на этом самом посту — «на дерьме». Нормальное обзывание адской работы, да? Скажу я вам… это не работа, это «песня дерьмодава». Умение вынимать бутор неповрежденным, как ни старайся, к тебе приходит не сразу — и нанюхаешься, и насмотришься. Надо сказать, расклады я понял быстро, быстро же научился, проявил себя, а потом и закрепил.

И отправился работать капитаном артельной самоходной баржи — пятнадцатиметрового суденышка местного производства, маленького речного трудяги. Возил туши в поселок, где их складировали в огромных подземных холодильниках. Дали мне бинокль, рацию, рукописную лоцию, исправленную раз пятьдесят аж с сороковых годов, когда она и рисовалась в первый раз, показали управление, вставили в задницу нотаций — и в путь. И пошел! Нормально так откатался два месяца.

После этого любая возня с убиенными живыми существами меня пугает не больше, чем Дед Мороз в синем халате.

Но с косулей пришлось повозиться.

Во-первых, она большая. Я до сей поры косуль не бил, но не в девятнадцатом веке живем, на экране видел не раз — местные косули существенно больше. Вторая проблема — куда девать отходы, бутор и костяк? По-хорошему, для этого нужно соорудить глубокую яму, а потом ее засыпать. Оставлять гниющие отходы на свежем воздухе нельзя: и самого вонища задушит при смене ветра, и хищный зверь неизбежно подтянется, начнет исследовать местность кругами, выискивая попутное. А я уже представил размеры последних, если тут такие косули бегают. И не только косули! Зайчика видел. Стрелять не стал, мясо уже есть, а по азарту я дичь не бью. Взрослый заяц, достойный противник в рукопашной. Так что хищники нам тут не нужны.

И шкура косули мне не нужна, валандаться прадедовскими аборигенными способами с возюканьем по мездре смесью толченых мозгов с зольной водой у меня не было не малейшего желания, как и гробить на скоблении единственный нож в отсутствие бруска. Так что прости уж, Робинсон Крейцнер, в одежной моде я тебя не поддержу, обойдемся без шкур, как-нибудь в своем похожу.

Поэтому решил я всю требуху просто сжечь: дров тут навалом. Вонища тоже будет еще какая — но другая, не гнилостная. Горелый мясной запах говорит: «Тут какой-то чудак либо спалил дом, либо очень богат, чтобы жечь съестное. Но это — человек, со всеми его чудацкими железными огнеплюющими штуками». Запах же тухлятины всегда говорит хищникам лишь одно — иди и смело жри!

Забеловал я зверя, а потом прямо на шкуре и развалил.

Топора пожалел, поэтому кости бил обухом, оставляя себе только самую вкусную «мозговку», остальное — в костер, один хрен не успею все переработать, пока не начнет портиться. Вытащил лишь серо-белые жилы спинного хребта, измазал их зольной кашей и положил в прохладце — пусть откиснут, пригодятся.

Жарко тут, жаль, холодец не сладится.

И мой любимый фокус с ответхранением на открытом воздухе тут не прокатит — это вам не тундра. Там воздух и почва практически стерильны, ни одна бацилла не летает. Да и с мухами небогато. Здесь же с этими падлами все в порядке — синие, жирные. Материк… Так что наварим-ка мы крепкого бульона, который придется постоянно кипятить, чтобы не превращать единственный котелок в чашку Петри. Часть костей прокоптим на горячую, а все путное мясо, что не поедет в желудок свежеобжаренным или вареным, — закоптим-зажарим тонкими полосками вместе с костями на повышенной температуре. Такой запас долго храниться может. Про хаш слышали? Кочевники в древности так и делали: прокоптят кости — и в мешок их, потом вываривают до изумления. Консервы такие. О нормальном копчении, сразу скажу, забудь, книжный попаданец, — ты себе просто не представляешь, что это такое и сколько оно — нормально-достаточное — длится… Делай, как я, слушай опытных людей.

Знаете, какой самый лучший нож для выживания?

Сто раз высмеянный в байках и анекдотах «викс», а конкретно — Victorinox Work Champ. Тут, по мнению многих, я должен торопливо заерзать: типа, не, ребята, я с вами! Я только имел в виду, что сурьезный ножик — впереди всех, а уж этот впридачу!

Не буду. Ибо сейчас все обстоит ровно наоборот. Я с легкостью променяю свой поясной на «чампа», жаль, никто не предлагает.

А все дело в том, что поясной нож — охотничий, туристический или этнический — всегда есть лишь часть какой-либо системы жизнеобеспечения. А у меня ее просто нет, никакой. Первые два типа из перечисленных ножей подразумевают систему дискретно-полевую, с базированием в городе: поохотился, потуриствовал ты тройку дней — и в люлю, в тепло и комфорт ванных комнат, стерильных квартир. Там и поправишься, а до того времени — потерпишь. Последний же тип, этнический — часть системы национальной, в которой задействован целый комплекс; что не сделаешь ножом, то сделаешь другим инструментом, либо и делать ничего не нужно, вопросы по-другому решаются… Хорошо знакомую и даже привычную мне этническую северную систему я тут выстроить не могу — несоответствие среды. В город на передышку вернуться — нет вариантов.

А один поясной системы жизнеобеспечения не создает.

Дайте «викс», старшенький в линейке, Писатели! Никак без него.

Посадил ты занозу, да не одну. Как их вытаскивать? Вострым булатным лезвием руку пластать? Все пальцы в заусенцах, кожа трескается — сказывается акклиматизация, переключение на другие группы природных витаминов. А ведь я из «поля» в «поле» прыгнул! Как же несладко придется тем, что прямо из городской хаты сюда выпали. С еще белыми нежными ручками… В любимом «чампе» ножнички — отменные, заусенцы убирают успешно. Пинцетик с точеными краями, занозу цепляет уверенно.

Руки беречь надо. Про ноги часто вспоминают в иллюстрированных книжках, про руки — тишина. Писатели все такие.

Пила — зверь, я ею десятисантиметровую березку аккуратненько перепилю быстрей, чем вы любым ножиком малого или среднего размера срубите.

Вот если бы у меня избенка инструментом была укомплектована… Не укомплектована.

В «чампе» часовая отверточка есть. А у меня нет, не могу найденные часики вскрыть. Найду что-то техногенное — так ни открутить, ни отрезать: нет отверток, пилы по металлу и кусачек. Шила тоже нет, разве что гвоздь варварски вытянуть из стены гостеприимной хижины… При этом я отлично понимаю: вот сделаю «виксом» то, что мне надо, и тут же успокоюсь, пойду анекдоты про него сочинять, — так уж человек устроен.

Добытый ствол я почистил.

Гильзы спрятал в рюкзак — кто знает, что там дальше будет с припасом. Раскислять засохший застарелый нагар, кроме как любимой зольной водичкой, мне нечем. Потом маслицем протер, подумал. Надо бы проверить пушку. А как ее проверишь без расхода патронов? Последних — всего двадцать штук в погребах. Решил я потратить два пулевых: дробь сберегу. Пули Бреннеке, убойные, хоть на медведя. А я их в воздух…

Отдача приличная, руку толкает будь здоров, но терпимо, ожидал худшего. Дальше пятнадцати метров стрелять не рекомендуется. Выхватывается, после тренировки, гладко, легко. Дурь ситуации заключается в том, что мне приходится таскать все три ствола, точнее — три недоствола. Хотя жаловаться мне грех, кто его знает — может быть и так, что в этом мире огнестрел вообще в жутком дефиците, и я на фоне остальных — реально вооружен до зубов.

Семь вечера, уже темнеет.

В ночное я взял маленький рюкзачок, трофейный — модный девайс для куршевелей, серо-черного цвета с ядовито-желтой надписью «Salomon». Внутрь положил патроны, немного еды, флягу, наполненную еще горячим чаем, и основную куртку: вдруг похолодает. Остальное распихал по карманам и вышел на улицу. Дверь закрыл на засов. Нет у меня замка, поставлю примитивную «секретку»-индикатор. Двери закрываются как влитые, ни щелочки, петли не проседают, толкать-колотить не надо. Сделано образцово, как и все в этом чудном доме, — ох и нравится он мне!

Просеку прошел быстро. Вообще все расстояния мне теперь кажутся плевыми: сказывается узнавание местности. Моя теперь местность. Хорошее это ощущение, хозяйское, его и зверь, и человек почувствует, только меру, Федя, знай, не зазнавайся. Как я заметил еще днем, возвращаясь назад, на просеку все-таки есть возможность проезда. Траектория хитрая — в виде знака, похожего на цифру «5», где верхняя перекладина — грунтовая дорога. С трассы ничего не видно, въезд надежно скрыт кустами.

На дороге никого.

Никакого движения не наблюдается — похоже, не очень-то любят здешние люди вечерами дефилировать по магистрали, где ездят стреляющие машины охотников за «дошираком». Тем не менее я немного постоял на «своей» стороне, послушал. Перешнуровал ботинки, подтянул все на себе да и полез по уже знакомому маршруту.

Погода поставленной задаче наблюдения и изучения способствует, небо чистое, ветер если и есть, то на высоте, внизу — тишь. Звезды уже начинают поочередно проявляться в темнеющей синеве, голоса птиц стихают. В ясную погоду вечерние панорамы на короткое время становятся особо контрастными, но не пошло-сочными, а такими… пряными — оранжевый закатный оттенок придает местности романтический, открыточный вид. Отличное время для рекламной фотосессии. В мирное время. Здесь и сейчас для меня время не мирное, тревожное.

На этот раз я решил особо тщательно осмотреть площадку на предмет былых посещений и склоны — на предмет удобства подъема; вполне вероятно, что на вершине сидеть придется долго. Да еще в темноте, так что сюрпризы мне не нужны. Ни в виде злонамеренного лазутчика, ни в виде дикого зверя. Кто его знает, может, тут и барсы есть. Как выяснилось, доступный для восхождения склон всего один, по нему и поднимался. Очень хорошо: не придется крутить головой и в темноте вниз заглядывать по всем сторонам. Следов праздного пребывания людей я не обнаружил, никто не разжигал на вершине костра, не вытоптал тропинок или площадок отдыха. Не развит туризм в этом мире, не развит.

Но люди тут все-таки бывали, и забирались они на гору со специальным интересом.

С обратной стороны самой крайней к восточному склону сосны висела длинная медная проволока в темно-синей оболочке. Нижний конец ее был заботливо обмотан вокруг дерева, чтобы не болтался под ветром, верхний закреплен на самой вершине дерева. Не поленился кто-то, вскарабкался по почти голому стволу — непростое это занятие, скажу вам. Я смогу подняться по такому дереву, но нужен специальный ремень, да и обувку желательно бы другую, лучше с триконями. А вот в обхват, по-обезьяньи, как это делают юркие таежные мальчишки, не по силам — вес уже не тот… Смелые ребята тут работали, даже безбашенные. Сама сосна — метров пятнадцать ввысь, так она еще и над обрывом нависает. Жутковато. Но выбор мне понятен — ствол, годный для подъема.

Назначение подвешенной проволоки сомнений не вызывало — здесь кто-то проводил сеансы радиосвязи, что вполне здраво: на этой горке самое удобное для подобной задачи место в округе. Хорошая находка. От жадности я сперва захотел сдернуть столь полезный предмет, но передумал. Воспользуюсь случаем, послушаю ночью эфир. Сейчас, стоя на вершине, светиться не стоит — уж слишком буду заметен, особенно при перемещениях.

Выбрав ровное и гладкое место в самом центре поляны-вершины, я положил на землю основную куртку, вытащенную из «сала», а потом и сам рюкзачок. Сел — нормально. А если лечь? Ой, как же хорошо… рюкзачок под голову… Вот так меня ниоткуда не видно. Ну так и полежим с наслаждением, послушаем, посмотрим в небеса, вдруг все-таки пролетит надо мной долгожданный летательный аппарат. Или хотя бы НЛО захудалое.

Кстати, насчет «послушаем»!

Я вытащил радиоприемник «соньку», прикрутил к ней свою проволочку, растянул ее в сторону. Если кто не знает, для ловли ближних FM-станций с любимой музычкой найденную проволочку, если уж вы ее колхозным образом прикрутили к штатной антенне, лучше тянуть параллельно земле, а не забрасывать, подпрыгивая Тарзаном, на ветку. После чего побродить с одним концом, отыскивая сильный сигнал. Ну воткнул я «соньку», попробовал-поманеврировал — один тихий шелест в эфире, нет поблизости FM’ok. Поэтому попробуем ночью и на средних волнах. Там разные чудеса случаются.

Сигналы диапазона средних волн распространяются в дневное и ночное время поверхностной волной, ночью — еще и волной ионосферной. Эти волны, будучи отражены, возвращаются к Земле на удалении от передающей станции в 80—1600 километров. В реале дальность может превышать и несколько тысяч километров из-за многократных отражений от земли и ионосферы. На средних проявляются и нелинейные свойства ионосферы. В 1924 году, когда начала работу первая мощная радиостанция в городе Горьком, ныне Нижнем Новгороде, оказалось, что передачи этой станции прослушиваются даже тогда, когда радиоприемник настроен на рабочую частоту другой средневолновой станции, причем частота горьковской станции не попадала в полосу пропускания радиоприемника! В этом случае сигнал менее мощной средневолновой станции являлся промодулированным сигналом горьковской.

Так что ночью есть шансы, буду пробовать пробивать эфир. Сначала полюбуюсь ночными окрестностями своих владений, а потом тактично воспользуюсь столь любезно предоставленным мне «оборудованием».

Наметив такой стройный план, я успокоился, вновь прилег и незаметно уснул. Вырубился в прохладе, как в анабиоз рухнул…

Проснувшись паническим рывком, я сразу же окунулся в озноб липкого страха.

Нормальный ты конспиратор, Потапов! Замочил на боевом посту! Тебе знамя от избы доверили, паспорт дали, а ты… Сердце бешено колотилось, и даже звенящая ночная тишина не могла унять этих гулких ударов в груди. Как же это я? Вот так и просвистели чапаевскую дивизию! А если бы кто-нибудь влез, пока ты щеки мял? Понемногу успокаиваясь, я сел. Фу-ты… Вот уж действительно пронесло…

В темноте южной ночи я стоял на вершине одинокой горы, возвышающейся над долиной, по которой змеилась таинственная грунтовая дорога, а надо мной в прозрачном небе медленно кружили звезды. Там, где скатилось за ломаный горизонт солнце, еле угадывались вершины темных гор. Темные земли и звездная высь. Простор и препоны, звезды и тернии, восторг и страх.

В числе тех, кто, будь такая возможность, мог бы считать мои эмоции и мысли в этот момент, наверняка нашлись бы постигшие и прочувствовавшие — из числа стоявших на вершинах. Снисходительно улыбнувшись, они подумали бы: «Вот и еще один по-настоящему очарован Вселенной, мы-то давно прикоснулись к вечному».

Но они ошибутся.

Ибо, увы, никогда не смогут, даже стоя на самых дальних и неприступных земных пиках, понять, что это такое — в одиночестве плыть на темной скале по волнам ночного нового мира, где все вокруг тебя — неведомое, все — непознанное. Страшное, пугающее… и манящее до изумления: «Почему я не боюсь этого мира, что со мной? Откуда взялись эта смелость, эта решимость и готовность к действию?» А это древнее… В вас проснулся мужчина древнего мира, которому племя доверило не просто стеречь границы, а найти новые угодья.

…Нет, ребята, вам не удастся познать это чувство — на Земле подобные эмоции последними испытали, пожалуй, покорители Дикого Запада, первооткрыватели сибирских просторов и первые же казачьи патрули кавказских предгорий. Опасность есть, но она еще не видна и не ясна. Красота завораживает и пугает. Ты одновременно ищешь одиночества и помощи — протянутой руки далеких от тебя друзей.

Это и есть фронтир.

Когда вы стоите на одинокой скале и смотрите на границы, которые обязаны расширить, отодвинуть. Вот что такое фронтир, а вовсе не то, что вы два года назад прочитали в скучном сетевом словаре…

Я уже собрался переходить на другую сторону площадки, как ночную тишь разорвал жуткий протяжный вой, идущий со стороны западного леса, — оттуда наведываются разбойники-негры. Волчий? Громко-то как! Жуть… Тундровые волки, полярные, воют редко. Нет им времени тосковать, их, вот уж точно, в бескрайней тундре ноги кормят. Волки. Или… что похуже? Вот только собаки Баскервилей нам не хватало.

Брр… Нехорошие там места, туда мы гулять не хотим. Но ведь дорога-то по нехорошим местам проложена, значит, по ней ездят и ходят те редкие Красные Шапочки, за счет которых негрильские гопники и девонширские собаки имеют свой регулярный пирожок и горшочек с маслицем.

Блокпост с КПП — рубленый двухэтажный блокгауз, уже знакомые окна-щели, лишь крупней калибр бревен, а покрой писательский. Неужели Кукловоды и заставу на дороге загодя поставили? Да быть такого не может. Или может? Красноватые породистые лесины, сруб «в лапу». Второй этаж больше и шире, нависает над первым. Дорога проходит слева от здания, если смотреть со стороны подъезда к посту, но перед блоком раздваивается, огибая этого монстра. За зданием сарай или гараж. Там у них БТР не стоит ли?

Из центральной — размером побольше — бойницы второго этажа, что смотрит на дорогу, торчит ствол пулемета. Ясный мой свет, что-то этот ствол очень уж смахивает на немецкий МГ-42, ятиямать! Да нет, вроде чем-то отличается… Не знаю, не эксперт, тем более на таком расстоянии. В любом случае, серьезное оружие у местных ребят имеется, набегающим негритосам не позавидуешь. Неужели тут живут немцы? Немецкий этот самый… кластер! Селективный. А ведь я по-немецки — того, ни бум-бум. Разве что обязательное кинематографическое, не буду перечислять, сами прекрасно эту подборку знаете. И что? Нормально будет, если я сейчас постовым «хенде хох!»[12] вывалю? Или ситуационно более подходит «нихт шиссен»?[13] Как и многие русские люди, про Германию мы знаем немало, кроме языка.

А удачное они место выбрали для легального гоп-стопа.

Лесок-то, оказывается, единственный проход в долинку, где стоит поселок. Справа от КПП горки, слева — небольшое озерцо, и опять горки…

Грунтовка возле блока ровненькая, ладненькая, ни камушка. Все чисто, аккуратно, возле блокгауза — клумба с лютиками-одуванчиками. Скамеечка, урна, из пенька сделанная, ну фантазеры! Точно, тут «фошисты» засели, больше некому.

Полосатая стрела шлагбаума опущена. Возле часового у шлагбаума стенкой сложена небольшая баррикада из мешков с песком, чтобы при шухере сразу упасть в укрытие. Еще одно подобное сооружение — напротив входа в блокгауз.

Проход на территорию идет через первый этаж здания — там наверняка находится что-то типа досмотрового пункта. Возле шлагбаума стоит часовой, в камуфле типа бундесовского, одно время он шибко был популярен у нашего молодняка. В руках — странного вида автоматик, чем-то похожий на наш ППШ, но с коробчатым магазином, горизонтально прилепленным с левой стороны. Смотрит на мою бибику весьма зверски. А мне к ним подходить… что-то говорить.

У Маленького Джона как-то легко получалось — проникал, врал, шкодил. Вот и вспомнился мне Гершензон, с детства помню эту балладу. Правда, там Джон к шерифу в слуги нанялся. Может, мне опыт лесного английского бандита перенять надо? Чем я отличаюсь? Только комплекцией.

На крыше закреплен штырь антенны, прожектор таращится в мою сторону, на стенах два фонаря под плоскими тарелками отражателей. Так… А что это там виднеется? Что за флажок такой, белый крест на красном поле, как на вожделенных «виксах»?

Поздравляю, Федя, ты на швейцарской границе. Во дела.

И что я знаю о Швейцарии? Мы с ними воевали или как? Папка говорил, что раньше всех заставляли зубрить, намертво, все даты и все факты. Теперь на фига? Есть Сеть, там данные — заходи и становись умным. Комп закрыл — опять тупень. Оказывается, я тот еще историк.

Знаю, что она, Швейцария, многокантонна, официальных языков там несколько: немецкий, французский, итальянский и какой-то замшелый романский. Что еще? Часы, фондю, безе, разведенные пиндосами на раскрытие банковской тайны легендарные банки, традиционный типа нейтралитет. Женевское озеро знаю, да. В основном благодаря знаменитой песне Deep Purple «Smoke on the Water»: «We all came out to Montreaux, on the lake Geneva shoreline…»

Еще там есть жители. Раньше они бегали по Европе с алебардами, а теперь у каждого дома хранится автомат, и этот факт есть один из любимых аргументов в сетевых пулько-драчках. Вроде все? Нет!

И в оконцовку: они делают замечательные ножики «ворк чамп».

— А сам вертолет-то где? — настойчиво повторил я, переключаясь и поворачивая направо.

Вертолетная площадка швейцарцев находится за Замком Берн, у реки, неподалеку от НПЗ. Это нарядный такой прямоугольник с гаревыми дорожками посреди короткой травы, белый круг на площадке, ветровой конус, подъездная дорога, стоянка для пары машин. К площадке прилагается небольшой ангар, слева от него стоит что-то типа бытовки. Самый настоящий вертодром в миниатюре. В очень миниатюрной миниатюре, игрушечный. Первый раз я его увидел, когда приехал на заправку НПЗ с целью отоваривания накопленных фуелов. Две новенькие двадцатилитровые алюминиевые канистры надлежало наполнить соляркой — я решил запасаться топливом, в рамках подготовки к возможному дальнему пробегу-прорыву. Отличное там обслуживание, между прочим. Быстро, четко, вежливо. Симпатичная девушка в визуальном бонусе.

— Вертолет? Ха-ха… Этот вопрос интересует Берн больше многих других вопросов, дорогой мой Тео, — хитро, даже с гордостью сказал конопатый Ули Маурер, сорокалетний шкипер швейцарского мотобота «Клевер». — Никто не знает, где он. А если и знает, то не скажет.

Шкипера я на машине подвожу к причалу, и это даже не жест, «типа мне по пути», а честная дружеская услуга.

На самом же деле умысел все-таки есть, как и приятельство, — выписываю политически выгодный крюк, Ули — второй человек в анклаве, с которым я могу относительно спокойно потрепать языком. Вроде дружбана. В кабаке мы познакомились — страшный он человек, пьет как наш: на норвежских газовых промыслах работал, в Северном море. А когда ему надоело морозить свой крючковатый нос, Ули купил на честно заработанные деньги каботажное суденышко в «том еще» Базеле. Единственный настоящий капитан анклава свиссов, ему Замок и вручил водоплавающее «приданое» — стоявший возле причала пароходик, приятный довесок к замку селектов от заботливого Писателя.

На Рейне он — «альфа».

Ну, мы и вмазали крепко… Песни пели, он про толстую Марту, я про паровоз. С тех пор и корешим.

— Ули, считай, что меня это тоже заинтересовало, — не вытерпел я.

— Да не было его тут, когда люди появились! — Ули всегда старается держать марку протертого с хреном речного волка, немногословен, порой в морду дать хочется. Хорошо, что выбранная роль ему не удается: шкипер легко срывается на естественное.

— Как так не было?

— Не было, и все. Одна площадка: вначале мы подумали, что сюда сядут американцы.

— Почему американцы?

— А кто еще? — искренне удивился шкипер. — Американцы. Они всех спасают, всегда так было.

Вот она, Матрица, яти его в душу.

— Вертолет прилетел гораздо позже, — наконец пояснил Молчаливый Ули. — Селекты очень сильно обрадовались, особенно наш канцлер. Так обрадовались, что пилоту выделили отдельный дом в Давосе. Но он там не жил, и правильно сделал, скажу я тебе, дружище Тео.

Тео — это я. Тут я Теодоро, мама родная…

Давос — крошечная уютная деревенька в зеленых предгорьях к северу от Базеля, там всего полдюжины домов. Люди в новом Давосе живут состоятельные, состоявшиеся. Местные сельскохозяйственные «Чубайсы». И они без всяких экономических форумов и горнолыжников прекрасно там себя чувствуют — здесь вообще сборищ не любят.

Да, Давос в этом мире — это действительно весомый дар.

— И откуда он взялся?

— Откуда-то из-за Рейна…

Вертолетчика звали Жан. Жан Ренггли.

Как следует из его правдивого или не очень рассказа, он очнулся на большой поляне с маленьким бразильским вертолетом под тентом, в глухом лесу за рекой. Вот так, кому дом с трубой, а кому вертушку с запасом топлива. Это кто к чему приспособлен. Что бы я делал с вертолетом? Посидел пилот, погоревал, скоренько стрескал бортовой сухпай и решился на подвиг. Заправил, проверился и поднял машину в воздух.

— На запад полетел, — рассказывал Ули. — Куда же еще лететь. Хотя…

Он странно посмотрел на меня.

— Проклятье, ну что за гребаный мир! Тут русские на западе, мы — на востоке, а по сибирской тайге вокруг Швейцарии бегают неуправляемые негры!

«Негры» — это у них нормально.

В общем, приветили тут авиатора Жана по полной, от всей души.

— Селекты надеялись с его помощью наладить авиаразведку, особенно к северу и востоку от Берна…

Сам шкипер, между прочим, точно такой же селект, как и жители Замка, о которых он тут разглагольствует. Но Ули всегда, в любых разговорах дистанцируется от соотечественников и живет не в Замке, а у реки, в небольшом домике возле причала — этого одинокому шкиперу хватает. Свои «элитные» собратья для Ули — «мазута сухопутная», никакого родства душ не наблюдается. Впрочем, и к базельцам у шкипера отношение не лучше. Господина Маурера интересует только река Рейн, по ней он готов ходить месяцами, но капитана постоянно обламывают — не дают ему топлива на дальние рейсы. А чего иного ожидать? Для селектов дизельное топливо — ценнейший платежный ресурс, и сжигать его в камерах судового «катерпиллера» правители кластера не хотят. Пока у них не появится конкретная цель, что вряд ли, «виксам» и так кучеряво.

— А получилось, что это чертов Жан обманул их всех, хитрец! — Ули, похоже, радовался неудаче своих командиров. Или тому, что остался без транспортного конкурента. — Взял и улетел. Как Питер Пэн.

— И никто не смог его раскусить?

— Тео, давай сразу к судну! У меня там сегодня на вахте стоит этот идиот Никлаус… Ох… Так про авиатора! Он странный был, замкнутый…

Уж кто бы говорил.

Они тут все замкнутые.

Знаете, почему у швейцарцев радиостанции не вещают?

Боятся притока новых поселенцев. Не хотят саморекламы. Вот и слушают тут «Радио Россия». Русское радио, типа «все будет хорошо». Где-то они правы: неграм из округи только открой ворота — тут же станет не протолкнуться от веселых африканских ребят. Короче, для кого попало ворота у швейцарцев не распахнуты, и тут у них расовый вопрос главенствует. Потому меня в первый раз на КПП и не грохнули с ходу из пулемета, что белый облик зарулил. Таких они принимают, свои «лосты» закончились.

А шкипер все продолжал рваный рассказ:

— Он сразу что-то задумал — я понял сразу, что парень с подвохом. Правда, никому не говорил, старины Ули это дерьмо не касается.

Мог и не пояснять. Тут ничто и никого не касается.

— Он с военными сделал всего два полета вдоль реки, на юг и на север. А потом пришел утром один, завел геликоптер и улетел, как Нильс с гусями.

Гуси здесь взрослые, на реке их постоянно видно — раза в полтора больше наших, жаль, надо мной такие монстры не летают. На местном гусе действительно улететь можно.

— Пока эти идиоты в Замке сообразили, пока выслали свой спецназ… Проклятье, Никлаус, почему ты вовремя не перетянул швартов, как положено! У тебя лишние зубы?

«Альфа», Ули…

Очень мне интересно — куда это Жан полетел? В такой технике я ничего не смыслю. На сколько километров полета у него хватает емкости топливных баков? Что за машина была? Знаю только, что бразильская, двухместная. Значит, запасное топливо он наверняка с собой взял, вместо пассажира. А почему не остался здесь, чем не устроил пилота швейцарский анклав? Впрочем, догадки у меня имеются.

При ближайшем рассмотрении вся эта швейцарская пастораль быстро разбивается на кучу острых осколков от пивных русских бутылок. Не так тут все просто и не так все гладко.

Даже в Базеле — сплошной визуальный обман.

Ну, вот возьмем четыре городских кабака. Казалось бы — куда им столько «жорных точек»? А вы попробуйте зайти в вальяжный «Тиффинс». Нет, зайти у вас получится, это без проблем. А вот пообедать — вряд ли. Цены в ресторане таковы, что восемьдесят процентов базельцев никогда там не бывали. Секрет прост — заведение, как мне объяснила Моника, сделано для обслуживания селектов из Берна, к вечеру они приезжают на машинах — погудеть достойно. Понятно, что ценами они если и парятся, то не особо. Не так, как честные горожане. Вторая категория клиентов ресторана — надутые давосские семьи.

«ZIC ZAC» на поверку оказался вовсе не рестораном — это ширпотребная городская кафешка, где сидят и дуют кофеек. Еда в кафе примитивная — фаст-фуд, но людей там всегда много, в основном это молодежь и в основном вечером. Возьмут на карточку кофе и на две — слабенький коктейль и сидят допоздна. Это заведение работает на обороте. Там вполне уютно, вечером прикольно, но там не пообедаешь.

Горнолыжно-куршевельский «Белый Слон» очень неплох в плане обеденного меню, невелик размером и продолговат ожиданиями заказанного. Степенное заведение, солидное. Часто в «Слоне» столоваться не будешь, впрочем, у кого какой кошелек, как всегда. Мне вот не по карману.

А «Балтазар», принадлежащий моей партнерше фрау Амманн, не подумайте страшного, — самое то. И цены у хозяйки демократичные, и еда крепкая, вкусная. Зашел — поел от пуза и с удовольствием.

Курить, кстати, можно везде. Только в трех курят редко и культурно, а в «ZIC ZAC» — мощно, и травушкой-муравушкой попахивает, это не грех. Суммарно всех сидячих мест в ресторациях Базеля столько, что их вполне можно заместить одной нашей столовкой.

Но заведений столько, сколько есть, и тут все дело в расслоении общества.

В Швейцарии оно просто чудовищное.

На первом месте стоит элита Замка, суперселекты. Это головка анклава, высшее управляющее звено и королевская семья. Крепкая такая авторитарная банда. Я никогда не питал иллюзий относительно глянцевого покрытия европейских сообществ — слишком уж мало времени прошло в историческом масштабе со времен оных. Как оказалось, память предков жива и управленческие наработки средневековой Европы не забыты. Решили, что таковая структура будет наиболее жизнеспособной, и сделали копию. Наверное, это как-то связано с каналом поставки.

Все остальные селекты — второй слой социального пирога. Слой преимущественно военный. Практически все мужчины Замка, так или иначе, связаны со службой. Северный и Южный КПП охраняют гвардейцы, посменно, они же осуществляют охрану периметра Замка. Моторизованный патруль гренадеров — всего одна машина с пулеметом — большую часть времени курсирует между Северным КПП и Локарно, последним и самым дальним поселком анклава. Там живут всего три семьи.

Гораздо реже патруль ездит через КПП «Юг», это у них засчитывается как боевые выезды повышенной опасности и оплачивается отдельно. А я там катаюсь почти каждый день… Меня уже познакомили с ребятами из патруля, мы в меру квасанули у Моники, и вот они уже предлагают мне поучаствовать в очередном «африканском сафари», вскоре намечающемся. Понимаю, вторая машина в таком деле не помешает.

Ударная сила «виксов» — маневренное подразделение под названием «Tigris», по слухам, это что-то элитное, наподобие российской группы «Альфа». Опергруппа быстрого реагирования. Не знаю, насколько уж они там элитны, с учетом того, что ни в каких конфликтах они ни разу не участвовали, как ворчливо сообщил мне гвардейский фельдфебель Рольф Бютикер, начальник поста «Юг» — второй мой «корешок».

И гвардейцы, и гренадеры, отлично ладящие между собой, с «тиграми» находятся в острой контре, прямо по Дюма, называют их «Плюшевым Легионом» и маменькиными сынками. Но снаряжение, как я понял, у «тигров» самое лучшее, как и оклад со льготами. В любом случае это — резерв Ставки, последний довод короля Артура Эшлиманна.

Следующие по рангу — буржуа Базеля и Давоса. Их очень немного.

Потом идут «проклятые частные собственники» городка. Таковых вполне хватает, и именно они составляют костяк анклава, нижне-средний слой. Небогаты, но уперты, трудолюбивы, крепки характером и целями. Много работают. Ссориться с ними никто не хочет и не будет. Все при оружии, правда, убогом, у некоторых есть автомобили, что поплоше.

Да! Чтобы не забыть, сообщу сразу же. В местной табели о рангах я как бы принадлежу именно к этому слою, хоть и не мелкий буржуа. До появления моей скромной персоны рейнджеров в швейцарском анклаве было трое, но все поочередно сгинули в дебрях Плохого Леса. Нормальная перспективка, а?

Рейнджер им нужен как для решения всяких мутных дел, так и для работы по заказу. Ну и для охоты — ведь в других секторах зверье действительно выбили напрочь. Так что вакантное место очередного «сумасшедшего с обрезом» было свободно, когда я мелким чертом выпрыгнул из табакерки Писателя. Можно сказать, что какая-никакая «пайцза»[15] у Феди имеется.

Вольные пахари города Базеля — предпоследняя категория табели о рангах. За ними сельское хозяйство и сфера обслуживания. Однако наличие столь естественной категории не может объяснить относительно высокого уровня процветания швейцарского анклава, маловато будет. Несмотря на многочисленность общины, имеющееся количество простых работников не смогло бы создать всех благ, необходимых для сладкой жизнедеятельности. И вот тут на сцену выходит самая низшая каста жителей конституционной монархии Швейцария.

Это рабы.

Сами «виксы» предпочитают официально их так не называть, да и в быту, в праздных семейных разговорах не употребляют именно этого, единственно верного слова. Их называют «рабочие». Там, где грунтовая дорога к КПП «Север», раздваиваясь после ответвления на Давос, уходит на запад долины, находится самый настоящий концлагерь, точнее — трудовой лагерь. Без всяких исправительных функций. Больше всего это похоже на зону. Сколько там сидит и работает людей, я сказать не могу. Два длинных рубленых барака. Это может служить жильем и для сорока человек, и для двухсот сорока. Напрямую я не спрашивал, тема эта не то чтобы табуированная, но… неприличная, что ли. Не любят они такого педалировать. Думаю, бараки неполные, строили с запасом, пожадничали. Большое количество потребовало бы другой инфраструктуры: столовой, БУРа,[16] комендатуры, как в «нормальном» лагере. Здесь же лишь хибара караулки.

Движения в зоне не увидел: все на переработке сельхозпродукции или тяжелых работах. Механизации у «виксов» почти никакой, один тракторочек бегает. Все вручную.

Интересно, женщины и дети африканцев там тоже сидят? Никогда не думал, что своими глазами увижу такое наяву. Странно, но я не могу сказать, что как-то люто возмутился и затаил зловещее в первую же секунду после увиденного. Наверное, я уже понял, что в новом мире человечеству придется многое переживать заново… а теперь и уверен: в данных условиях рациональные европейцы быстрей всех придут к скотским социальным экспериментам — «гитлеры» проснутся у них, а не у нас, уже в силу рациональности затрат и любви к экономической математике.

Знаю, что поначалу демократические швейцарцы впихнули за периметр сдвоенной «колючки» целиком весь монокластер мозамбикцев. Попробовали — видать, понравилось, и тогда они придумали, точнее, возродили, схему.

Я попытался поговорить на эту тему с фельдфебелем.

Рольф Бютикер оказался вполне готов к разговору. Понятно, почему — в начале славных дел они тут не раз терли этот гнилой вопрос, вяло или не очень спорили о рабстве и о расизме, пытались и находили себе оправдания, подводили философскую базу. Ну и подвели, как я вижу. Понятно же, как все это происходило: сначала постепенные разговоры о «резко изменившейся реальности», о «смене приоритетов». Потом о том, что на некоторые сообщества нормы этики и демократии распространяться в новом мире не могут. Далее идет «у нас нет другого выхода, нужно так или загнемся»…

А потом, всегда можно обозвать рабов просто пленными, заключенными, при необходимости — политзаключенными. Не задаром же их кормить, пусть арбайтен.[17]

Всеобщий плохой английский — он и спаситель, и помеха. Тем не менее я понял все, долго потом думал и сам для себя философию швейцарцев изложил. Это было… ну прям «Эмиль, или О воспитании». Книга, которой папка мучил меня в юности. Бедный Руссо.

Итак…

Воспитывать африканцев — вредный утопический вброс. Африканцев не смогли воспитать ни капиталисты, ни коммунисты, ни все религии мира, ни весь опыт и история эволюции человеческого рода, не смогла воспитать местечковая пенитенциарная система и собственная семья со своим кругом общения — африканец каким был, таким и останется и спустя стопицот лет… Кто тут предлагает опять воспитывать, образовывать, кормить-поить и оглаживать по-своему состоявшихся людей? Потому только страх и жадность — сакральное «кнут и пряник», деньги и наказание. И всё и сразу и все понимают. Что же касается использования, обучения и воспитания рабов, то это совершенно не должно интересовать кого-либо, кроме владельца, постоянного или временного, арендующего рабочую силу. Ибо именно он должен отвечать по полной линейке перед цивилизованным сообществом, ради которого рабство и затеяно, — от «ай-яй-яй» до посадки на кичу с чириком в зубах, да с полной компенсацией всего, чего должно. Обеспечил Базель и Берн продукцией? Молодец. Сбежали от тебя негры и примочили кого? Плохой. Всем остальным жителям анклава лезть туда не надо, как и лишний раз думать о проблеме, которой нет. В конце концов, лучше всего живут именно те негры, что были вывезены в США — вон даже президент страны был из их числа…

Я слушал старого вояку и понимал, что они еще что-то держат в голове, какую-то моральную дорожку отхода типа: «И мы их когда-нибудь отпустим, вот только выучим, соструним да спасем от дикости».

Но были и вот такие, весьма здравые суждения:

«…Нам необходимо свято помнить следующий императив: анклав Швейцария есть жилая и политическая территория, обустроенная и обжитая гражданами и только для граждан Швейцарии. И все остальные самоходные предметы, от собак до автомобилей, имеют право на обитание в анклаве ровно до той степени, пока они не мешают и тем более не угрожают гражданам. Анклав не обязан подстраивать своих граждан под них, справедливо лишь обратное. В анклаве все, кроме граждан, не имеют никаких прав — только обязанности и ограничения».

Клетку надо пополнять.

Одной из целей рейда патруля в мою сторону, как мне сообщил Рольф, и является пополнение клетки. Отловленных африканцев опять используют на плантациях — ничто не пропало в истории человечества, всякий опыт оказался востребован синусоидально. Зона, как и положено, обнесена периметром с «запреткой», стоят вышки с прожекторами и вертухаями. Именно эта безответная дармовая рабочая сила и обеспечивает материальную устойчивость этого милого анклава. Поэтому я не горю желанием участвовать в такой облаве, да и… Джип — он всем нужен. «Френдли файр»[18] в спину — и все дела, Федина машина свободна.

Знают ли западные африканские племена и группы про такие фокусы соседей-европеоидов? Думаю, что знают. Но поделать ничего не могут — обороны Замка и анклава им не пробить.

Вот так тут и живут.

Стратегия «виксов» простая — избирательный изоляционизм.

Конечно, было бы очень интересно поговорить на эту тему с людьми понимающими, знающими по теме на порядок больше меня, но такое общение не для только что заявившихся, как Федя на джипе, приехавший из ниоткуда. А знаю я мало. Выпытываю инфу по крохам, боюсь контрразведки или «особого отдела генштаба» Замка. Хотя ни разу никто не упомянул о наличии в структуре управления анклавом подобных служб, сомневаться, что кто-то подобные функции у селектов выполняет, не приходится. Есть тут свой Берия, не может его не быть. Раз уж лагерь наличествует.

Разведывательные данные добываю из частных разговоров ни о чем, выслушивания бытовых жалоб и сопроводительных пояснений к просьбам и заказам. Стараюсь никак не выказывать своих интересов.

Монархия не собирается расширять территорию — они уже достигли такого уровня, когда посчитали рациональным захлопнуться под створками. С неграми, как это ни странно, существует некий паритет. В обыденное время они друг друга мочат и пленят, сами понимаете, практически односторонне, но периодически устраивают сборища-торжища. И тогда организованный караван африканцев приезжает в анклав с накопленными, наработанными и награбленными товарами, и на поляне между Берном и Базелем разворачивается огромная ярмарка. Мало того, зачастую африканцам «помогают» — скидками и отсрочками платежа. Однако есть и непримиримые — именно эти и болтаются возле границы, в зоне Плохого Леса, очень мутной и опасной территории полного безвластия и беспредела. Таких тут называют «команчами». Похоже, я команча и грохнул на горке.

Говорят, что напротив нас, где-то посредине между Волгой и Рейном, есть селективный кластер Эфиопия, но сами они ни разу тут не проявлялись и на ярмарку не приезжали. Что настораживает многих базельцев.

Фактически анклав «виксов» откупился от всех. Два раза в год скупая у диких и не очень африканцев взаимно награбленное, в обмен на внешне поставленные блага, он становится отчаянно нужен неграм. От своих граждан Берн откупается надежной охраной и организованным правопорядком, минимальнейшим допуском к корыту и, что самое главное, стабильностью и ламинарностью жизни. И никто, кроме тех, что уже прижились под боком, королю, как и его подданным, больше не нужен…

— Алло, Тео! О чем задумался? О бабах? — криком из рубки прервал мои размышления шкипер, уже давший втык команде и готовящий судно к отплытию.

— О вечном, Ули! — постарался я улыбнуться.

— Значит, о бабах. К черту это вечное, поднимайся на борт! — жизнерадостно завопил Маурер, в очередной раз срываясь с роли.

Неожиданное предложение.

— На борт? Вообще-то у меня дела…

Я с сомнением посмотрел на две туши молодых, но не по-земному крупных кабанчиков, которых так и не успел закинуть хозяйке «Балтазара». Удачно у меня выходит с кабанами. Неподалеку от своей базы я нашел большую дубовую рощу, граничащую с огромной поляной, — троп кабаньих немеряно. Сначала организовывал засидки, потом мне это унылое сидение на ветках надоело, и я принялся браконьерить. Теперь ставлю на тропах самострелы из «безумно-максовых» обрезов — отлично выходит. Найденные патроны с картечью отменны, свалят с близкой дистанции хоть носорога. Дабы не отпугивать от рощи этот источник колбасного производства анклава, между охотами делаю перерыв: пусть кабаньи тейпы успокоятся.

Задние сиденья у Руби я снял и закинул на чердак — за ненадобностью. Но вообще-то машину хочу поменять: слишком уж маленькая для моих целей. Нужен нормальный пикап, способный вместить пару лосей. Предложения по обмену уже есть, но я пока думаю, присматриваюсь.

Легковых машин в анклаве хватает. Оказывается, каждый монокластер при забросе на планету снабжается этаким первичным «складом», немаленьким и не бедным. Огнестрельного оружия в ассортименте нет, а в остальном — вполне подходит для начала групповой робинзонады: и продукты, и шмотки на все сезоны, и приличный инструмент имеется. В каждом таком складе — по две, а то и по три машины, самых разных видов и типов. Свои дары базельцы, естественно, перевезли при переезде.

А вот африканцам, особенно команчам, подходит далеко не все.

И тогда они притаскивают ненужную технику к швейцарцам, для обмена. И далеко не обязательно самосвал или трактор. Любой достаточно прожорливый автомобиль бандам просто неинтересен. Взамен «виксы» снабжают поставщиков техники патронами и топливом. Вот уж действительно неисповедимы пути бизнеса. Теперь представьте себе коммерческую значимость этих полугодовых ярмарок — и вам станут понятны масштабы этого странного симбиоза. Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что главари некоторых банд поставляют Берну и рабов.

Кстати, пока лишь предварительно, тут требуется уточнение. Оказывается, в тайге встречаются некие Rohstoffvorrate, или RV, ничейные склады в больших и маленьких специфических, обратите внимание, срубах. Уж кто найдет… Там всякий ништяк бывает — и продукты, и сырье, и многое другое. По слухам, даже оружие можно найти. Отличное занятие для команчей: какой ресурс для обмена!

Вот бы и мне… Да.

Так что делать-то?

— Дела подождут, никто их за тебя все равно не сделает. Сегодня я совершаю первый пробный пробег после ремонта двигателя, — решительно отмел мои возражения мудрый Ули. — Давай сюда! Брось свой чертов джип, не угонят! Посмотришь на реку — ты же еще не ходил по Рейну?

Не ходил. Я вообще мало где был в этой стороне зоны влияния анклава.

А что, действительно интересно! И полезно. Я поддерживаю отношения со шкипером не только ради шкурной цели. Но она — главная.

Нет, и ежу понятно, что капитану не дадут топлива, достаточного для плавания к далекому океану. Но чем черт не шутит. Вдруг он так же взбрыкнет, как прощально взмахнувший пропеллером авиатор Жан? Вертолетчик стопудово наметил план, имея какую-то информацию: не наобум же полетел, чтобы опять приземлиться в тайге. Есть ли такая наметка у Маурера, я не знаю, но и исключать не могу. Надумает, а тут и я — опа, напарник не нужен? Ибо удрать отсюда по реке — самый реальный путь. Доплыть до океана, а там — берегом на запад, в поисках устья Волги. Вполне может быть, что Рейн ниже по течению начинает постепенно меандрировать на закат, так что устья двух рек могут оказаться ближе, нежели по прямой отсюда до Волги. Замок Россия, судя по всему, мной услышанному от людей, находится южнее нас и километрах в пятистах к западу. Конечно, в пути меня могут подстерегать неприятные варианты вроде расположения анклавов на разных островах либо разделения их глубоким узким заливом, вытянутым с севера на юг…

Сухопутного пути в одиночку через Плохой Лес, горы и ареал африканского беспределья я пока и рассматривать не хочу — столь он непредсказуем и опасен. Дорога вроде есть, да толку от нее, в моем случае, немного.

Рекой же, кроме как путешествие на «Клевере», вариантов не просматривается. Теоретически можно втихушку сколотить плот и начать авантюрный сплав по Рейну — и такой вариант я тоже держу в голове. Однако процент ожидаемой удачи миссии резко упадет.

Поэтому и принял предложение шкипера.

Поставил машину у причала, захватил оружие и по красивеньким сходням со стойками и навесными перильцами перебрался на борт белого пароходика, напоминающего какое-то рыболовное судно. Скошенная высокая рубка вынесена вперед, на корме — две мощные лебедки. И пулемет «солотурн» на турели. В новых реалиях чисто мирного судна на реке быть не может — все, так или иначе, готовятся к встрече с неприятностями.

Традиционный короткий гудок.

Толчок привального бруса — поехали!

Двигатель осторожно забасил свое вечное «гум-гум-гум», выбросил клубы синего дыма и затарахтел громче, преодолевая инерцию судна. Отчаливал шкипер мастерски, осторожно, но уверенно. И сразу начал разворот на север, ставя судно против течения.

Мимо нас медленно поплыли берега.

Даже в этом мире Рейн весь какой-то европейский. Уверенный в себе, но пикниковый, рекламный, приглашающий построить дачу и эллинг с дорогим катером, — не успеваешь отмечать подходящие места. Это широкая водная артерия. В районе Замка ширина русла — метров семьсот, но шкипер «Клевера» утверждает, что к югу есть места, где Рейн разливается до километра, а то и больше.

В районе Берна спокойная река по обе стороны оконтурена волнистой полосой смешанного леса, никакой тайги, что окружает мою избушку, тут не наблюдается. Деревья невысокие, плюшевые — детсадовские дети такие рисуют с маленькими облачками игрушечных крон. Несколько оттенков зеленого почти не разбавлены темными прожилками ельников, а вот лиственных пород много. Как я понял, напротив Замка равнинная тайга начинается за рекой, дальше к востоку. Кто там живет, кто у анклава в восточных соседях, швейцарцы не знают. Они вообще не любопытны, я так и не нашел каких-либо признаков деятельности внешней разведки, работы разведгрупп или хотя бы дальних рейдов охотников. Берн игнорирует левый берег реки, заботясь об одном: как бы оттуда кто не нагрянул в незваные гости. Левый берег обследован всего лишь на три километра в глубину — посчитали, что этого достаточно.

— Ули, а кроме «Клевера», кто ходит по реке?

— Из крупных судов?

Ну конечно, мотобот шкипера — судно крупное. Крупнее нет.

— Да, таких, как твое.

— Только мой «Клевер» и «Меконг». На нем капитаном работает отличный парень из Лаоса, хоть и мусульманин, — я вас непременно познакомлю, — протягивая мне чашечку с ароматно пахнувшим кофе, пообещал Маурер. — Мелочь вроде катеров и мотолодок я не считаю. У нас таких четыре штуки, у индусов гораздо больше… А простых лодок у них не счесть.

Что такое хорошее годное утро в представлении почти системного холостяка, которому Главное Табло вскоре покажет цифры 3:0? Ну вспомните, кто из таких в люди вышел. Правильно… Стринги на спинке кровати, остальные шмотки веером по полу, на столе — эхо праздника, голова пополам, во рту — стоянка бронетехники. В туалет хочется смерть как, но вставать лень, а рядом сопит сильфида — красивая, как сама Жизнь, или профура, три зуба, один глаз, утром это не очень существенно. А на полке — о чудо! Бутыль початая. И до фига в ней имеется. Утром пить грех, сам знаю. Но ведь это если обычным утром, а если годным? Так что к черту правила, вот только… добраться бы.

Лень, кайф и головная боль — замечательный коктейль, наслаждайся им, чувак, пока на табло цифры не побежали.

Сильфида рядом со мной особая — никак не элементальный воздушный дух женского пола с радужными полупрозрачными крылышками. Ни кротости тебе, ни эфемерности, ни блондинистости. Но девка мне нравится. И ничуть не худющая, нормальненько все, есть за что зацепится взгляду и руке. Честно говоря, боялся, что она окажется голодной агрессоршей с маленькими крепкими мышцами бешеной обезьянки, знаю я таких, упаси боже, — поначалу весело, но вскоре начинает просто пугать. Мужику тоже нежности хочется, хоть изредка.

Хороший секс у нас вышел, слаженный, запоминающийся.

Меня сильфида тоже похвалила, и тоже с оглядками на нежелаемое: мол, не мачо ты ни фига, Федя, а больше похож на бегущего от Королевской конной полиции северного бандита. Ну и зашибись, что так, достали черноусые хвастуны с соплями в душе. Да и перчик, говорит, гут, от ветра не гнется…

И как же такое утро не может быть годным?

После таких самодовольных мыслей пора и вставать. Но только медленно, чтобы свинец в голове не расплескать. Опа, только подумал про «вставать» — и что-то опять расхотелось с лежанки спрыгивать! Перченый же ты, Федя, парень! Вот ведь природа, гениальная мать наша — свинец свинцом, а конец концом.

Нет, другое естество все-таки побеждает, в туалет надо, перчик говорит, что его жмет. Лучше всего — да и стильно, кстати, — в такой сцене распахнуть дверь пинком, сделать пару шагов на природу и отлить от души, щурясь, как сытый котейка, от солнечного света. И сказать: «А-а-а-а!»

Но тут такой фокус не проходит. Не, можно, конечно. Но — статистически — влипнешь, так что лучше и не привыкать. Да и отливать возле двери…

Ох ты, твою бога-племя! Больно-то как! Я запрыгал на одной ноге, схватившись рукой за отбитый большой палец с вросшим ногтем.

Что ж ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься?

Что там такое-то? Мляут… Ленкин ствол на полу лежит! Пустой, нечищеный. А… Это же мы вчера по иноземным космонавтам из «беретты» стреляли, демонстрировали присутствие в лесу нового прайда. От… разгильдяи! Вслушался в себя, оценил плеск свинцового зеркала и уточнил этот вывод словами: «…добавил он без всякой злобы».

Ритуал выхода из бревенчатого «звездолета-переносчика» неизменен — чердак, слуховые, зал, окна, слушаем… еще раз слушаем. Тихо? Ну тогда выходим, ствол при себе. Зашел я за дом, пометил, что положено, и еще краше жизнь показалась, век бы так.

Обошел поляну, посмотрел на маркеры. Все спокойно.

Если умеешь сжиться с лесом — ты у черта за пазухой. Я умею, лет пять как уже. Что-то объяснить смогу, научить — нет. Это надо пожить-побродить с эвенками, сомату, энцами лесными, юкагирами. Хотя принципы нехитрые. Знаете, как мы сюда ехали? Прокатился, остановился, бинокль к носу. Вон веточка лежит, тут три камушка в рядок. Все цело, нетронуто, чужой машины не было. А здесь я ветку за ветку зацепил — не выпрямились. Тут гнездо сойки, беспокойная она, но ко мне уже чутку привыкла. К вам — вряд ли… Нет-нет, в этом месте вы так просто не пройдете, этот сук нужно или приподнять, или опустить. С чего это вы будете замечать, что край на колышек опирается? А здесь листок подвешен на уровне головы.

Картинка. Общая картина местности. Так ее запоминаешь, чтобы одним взглядом оценить, сразу, надежно. Ничего сложного, если каждый день тут ходишь. Только не ленись. Я не ленюсь — собак у меня нет, систем слежения тоже.

Картинка сейчас не тревожная.

Сигнализация брелока молчала, не вякнула, никто ночью Руби не пинал, дверцу с преступными намерениями не дергал.

И пальбы со стороны просеки не было. Я же свои «хаудахи» на сторожок поставил, растяжками. Оба самострела — возле джипа, на одной стороне просеки, под углами. Нарвется зверь или человек излишне любопытный — в него свинцом вмажет. Второй отскочит от струи картечи — там и нарвется на второй самострел. Несколько раз ставил один и на полянке, почти перед входной дверью, есть там кустики удобные. Но снял предусмотрительно. Вдруг Федя с подругой надумают по полянке голыми бегать в ночи, подкидывая к звездам ромашковые венки и распевая «All You Need Is Love». А тут растяжечка… Хабась, картечиной по перчику! Брр… Снял я, короче, проволочку. Тут с похмела о ружье на полу родного дома запинаешься, глаза ни хрена не видят, что уж говорить о препонах уличных, застрелишься к чертовой матери. Сначала подумал что-то гуманитарное о «мирных пейзанах», «снегурочках» с пирожками и маслицем, случайно попавших под выстрел, но плюнул. Не до мифических пейзан, а «снегурочки» пусть не лезут, уже есть…

Вот ведь какой осторожный стал, любо-дорого посмотреть. А ночью мы скакали за дверь без всяких там осмотров, хихикая, прикрывали друг друга незаряженной «береттой».

В избе тоже тихо, спит еще Ленчик, простыня в стороне, тугая попа наверх, на спине над ней татушечка, партаков у девки хватает: «Off The Pig!», это старый хиппианский лозунг — «Выключи свинью!»; под «свиньей» подразумевается американский пулемет М60, символ Вьетнамской войны. Ну да, чувиха она, чувиха. Хотя хиппачка из Ленки получилась странная — не в меру резкая, воинственная.

Так и представляю, как она с корешами в Давосе — том, настоящем, где «Чубайсы» всему миру оценки дают, — встанет на проезде перед шлагбаумом, джинсики спускает, «ливайсы» пятьсот первые, и надпись предъявляет. Ну и что, что мелко? Агенты на «цифру» снимают, потом разглядят. Показали попку? Щелк! И хватит, протест окончен, с чувством выполненного долга можно двигать в ближайший молодежный кабак.

А теперь спит этакой сильфидой. Спокойно, не вздрагивая от моих хождений по комнате. Значит, вписка прошла успешно.

Гляди-ка, проснулась!

Ленни сладко потянулась, вытянулась в струнку, оглядела гнездо. Ни толики тревоги на лице, перевернулась, привстала, повернулась боком, точно обнаженная Маха, и романтично выдала:

— Ты тут куришь, Dude?

Ни с «добрым утром», ни хрена похожего на замену.

A Dude — это я. Чувак, значится, что в переводе с языка ромашек означает «чОткий пацан». А сильфиду мне разрешено иногда называть Zicke, а еще реже — Luder. «Стервочка», это у нее самокритика такая.

Куришь… Да, спиртное — это яд, убийца нейронов памяти. Я ухмыльнулся, показал рукой на пустую консервную банку с окурками: вчера дули в две трубы.

— А… Кофе дашь хлебнуть или мне варить? — с надеждой спросила девушка.

Ого, она готова варить, доннерветтер![20] Точно, хорошая девка.

Но варить ничего не надо. Камин даже не запален, даром я, что ли, китайским термосом разжился? Тут электрочайников нет, а многотопливную еще не купил. Налил сильфиде чашечку ароматного пробуждающего напитка, радушно принес в постелю. Хорошо так улыбнулась мне Zicke, ничего от зануды не проглядывается. Ну да, позднее утро на дворе, выспавшиеся дети всегда утром веселые да бодрые.

Вскочив с постели, Ленни, ничуть не стесняясь, голышом пронеслась по комнате, собирая одежду, выскочила на улицу. Хорошо, что к ручью с гигиеническими целями бегать не надо, холодная там водица; я давно уже купил и подвесил пластиковую туристическую мойку с душевой насадкой.

Потом мы сели за накрытый вчерашними объедками стол, позавтракали. С винцом, но в меру — скоро воздух поляны и легкая секс-гимнастика после завтрака сделают свое дело, голова перестанет потрескивать. Конечно, разбавленный самогоном морс вином назвать сложно, но вкус неплох, яда в напитке умеренное количество. Ели медленно, без особой охоты, ибо всю ночь накидывались калорийным.

— Ну что, рейнджер, в путь собираться будем? — неожиданно поинтересовалась Ленни, запивая бутерброд холодным вчерашним чаем.

— Куда это? — изумился я. О чем она? Зачем вообще куда-то выходить, разрушая такую идиллию.

— Как куда? — возмущенно вскинула бровки ведьма.

Ленни привстала, посмотрела на меня пристальней: не пьян ли?

— В Плохой Лес.

Как быстро даже у выспавшейся сильфиды меняется настроение. Швейцарцы, хрен ли, у них под высокотехнологичным лаком — шершавый диковатый нрав детей гор. Я от таких ментовских приемчиков поперхнулся, закашлялся, сотрясаясь от энергичных шлепков по спине.

— Фуф… Какого черта мы там забыли? — спросил я и затейливо выругался матом: все равно не поймет.

— Стоп, Dude, ты что же, не помнишь, что мне обещал? — наклонив голову набок, Zicke нехорошим взглядом посмотрела на предателя.

И тут я вспомнил. Ну конечно!

Мы же вчера, кроме прочего забавного, еще и наполеоновские планы строили — как нам прорваться в Россию. Я собой был просто горд — так умело и красочно расписывал Zicke все мыслимые ништяки и прелести российского анклава, будто уже побывал там, все оценил и теперь работаю заграничным вербовщиком за звонкий, свободно конвертируемый гульден. Честно говоря, врал я просто так, ну знаете, как оно бывает, нужно же впечатление производить. Вот и произвел. Обещал… Мало ли чего мужик девушке не пообещает, чтобы растопить упрямство. Не учел я того факта, что Ленни Кальми-Ре спит и видит, куда бы ей срулить с этого швейцарского болота. Может, она и права в устремлении. Кто ее тут поймет? Кому она вперлась со своими внутренними и внешними протестами да жаждой действий? Нарвется на местную «сигуранцу» рано или поздно, и все дела, вручат кайло.

Короче, теперь мы того, «солидаритет», объединились в банду с функциями группы прорыва. Только вот неясно, в мотобанду или в благородный пиратский отряд? Что лучше, что рациональней и проще? Какой путь выбрать…

Вот и наметили план.

Черт, да как же это у меня из головы вылетело? А все травка. Я вообще не торчок-плановик. Анашка, гаш — все не то, не нравится мне такой приход, дурной он… и тупой. Кстати, и пивной не нравится. А вот винца или крепенького — со всем нашим уважением, тут Федя в строю. Но ради поддержания экзотики встречи дунул за компанию. Да хорошо так, вдумчиво. Потом еще и накинулся «винцом»… и все, слетела оперативка, улетучились планы. Вот уж зло и яд, не пейте, дети, и не курите — вообще ничего.

— А-а-а… — промычал я. — Нужно ли так торопиться? У нас и здесь много интересных дел найдется. Дело молодое.

— Стоп еще раз. При чем здесь дело для молодых? Давай так. У вас, русских, может, это и нормально, — отрезала Ленни — ой, ой, уже и злится помаленьку. — Но я привыкла воплощать договор так, как условились. Это нормально! А?

Экая фифа. Типа купец — слову венец. А у нас — оголец, слову капец.

— Нормально, нормально, — нехотя согласился я. — Не ори, Zicke. В понятиях мы… Хорош прессовать. Ты права, убирай со стола, мой посуду, а я начну сборы.

Надо же мне было как-то отомстить настырной девчонке. Хотя… сам-то нашелся тут матерый мужик.

Сильфида, сбитая на обличительном полуслове, обреченно сбросила пар, взглянула на маленькую — не успел еще накопить — горку посуды, вся как-то по-бабьи оттаяла, помягчела, превращаясь из злого чернявого сержанта в нормальную домашнюю женщину, по-обычному вздохнула и начала собирать со стола.

Вот и отлично, подумал я, подтягивая к себе рюкзаки.

— Ленни, ответь мне на вопрос, — вспомнил я.

— Слушаю, милый, — безмятежно промурлыкала сильфида от горки с посудой.

М-да, быстро не привыкнуть.

— Мне бы прицеп к джипу… Я обратился в мастерскую, ну знаешь, что в Базеле, за лавкой Франелли, а мне говорят, что задача эта сложная и очень дорогая. Как так? Предлагал им остатки сожженной машины притащить, там есть что взять для такой поделки. Ни в какую! Или за адское. Как вообще получилось, что в швейцарском анклаве практически нет мастеров, кустарей, конкуренции мастерских? Что такое произошло? Для всего мира Швейцария — символ качества точной механики, работы с металлом. А тут одна сфера обслуживания и мелкий ремонт.

Ленни неспешно вытерла руки куском недавно купленной фланелевой простыни, которую я изрезал на полотенца.

— Да ты полон мифов о моей родине, рейнджер! Мастера там, наверное, остались, но лишь в мелких частных предприятиях небольших поселков.

— Ага. А «викториноксы» как же, а часики? А вооружение?

— Два года назад я была на экскурсии в городке Ибах, это в кантоне Швиц, нас водили по фабрике. Там работает около девятисот человек. Большинство заняты на… как это… контроле выпуска. На упаковке, в логистике, рекламе, управлении. Там почти все автоматизировано. Даже если считать занятых на изготовлении ножиков мастерами, то это очень мало для всей Швейцарии. Каждый год ходят слухи, что скоро производство частично передадут китайцам, а в Ибахе будут просто собирать.

— Ну есть производства и кроме ножевых.

— Думаю, процент таких не больше, чем в любой другой стране Европы.

— Но качество!

— Качество — это традиция, она сильна.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что почти все швейцарцы сидят в Замке Берн, — досадливо сказала Ленни, вновь принимаясь за работу и всем своим видом показывая мне, что разговаривать можно и не отвлекаясь от главного дела. — Ну-ка, скажи, сколько ты видел швейцарцев на улицах Базеля?

— Да мне почем знать! Как я их отличу? — возмутился я. — У вас в Европе так все перемешалось, что и крючковатый нос или раскосые глаза не помогут опознанию.

— В Базеле кого только нет, но наиболее активны австрийцы и итальянцы, — поучительно поведала сильфида. — Андоррцы и лихтенштейнцы, например, малоактивны, мальтийцы держатся несколько особняком, как венгры и греки. А вот швейцарцев, поздних, тех, кто попал сюда вне Замка, всего четырнадцать человек. Велика ли вероятность найти среди них работника из Ибаха? Да и вообще «мастера»?

Ну, подруга, если из такой логики исходить, то большинство мировых «мастеров» сидят в русском анклаве, у нас до сих пор, за что ни возьмись, все на коленке делано. Тут я начал вспоминать, часто ли слышал о швейцарских кузнецах-мастерах, изготавливающих кустарные дорогие высококачественные ножи. Вот немцы один за другим из памяти выглядывают… Не потому ли жители Базеля так часто спрашивают новичков, видел ли кто из них поблизости германские стяги?

— А в самом Замке мастера работают?

Не может такого быть, чтобы Берн закрылся тупо для складирования ништяков. Не верю я в повальную людскую тупость, тем более тупость «виксов». Наверняка они учитывают самые разные варианты развития «новомировых» событий, как-то и к чему-то готовятся. И выкатят из ворот Замка, в определенный момент, саморучно склепанный танк «Железный Капут», с тремя сотнями лезвий и штопором на башне.

— Никто этого не знает, мой милый Тео. Ты хоть раз видел густой дым над флюгерами? Но подвалы там есть, они очень большие и просторные, так мне рассказывали. Все может быть… И мастерские, и производства. Кстати, у Берна есть свои мастерские, за лагерем. Там чинят сельхозтехнику, но ни тебе, ни мне туда не попасть. Ну все, закончила! Сходи, рейнджер, мусор выкинь.

Ленчик медленно и аккуратно сложила полотенце вчетверо, а потом небрежно кинула его на каминную полку, откель оно тут же свалилось в зольную пыль на полу.

Ясно. Фиг мне, а не прицеп. Надо самому добывать или менять машину, потому что катер бросать не хочется, — это здесь дорога есть, а вот что будет дальше… И вообще реки в этом мире — наиболее доступные и безопасные артерии, их, как грунтовку, не перекроешь — сомневаюсь, чтобы тут уже появились сомалийские пираты.

На север мы не пойдем. И смысла нет, и некуда.

Дорога на север перекрыта, почти сразу за Локарно. Причем непонятно, швейцарцы это сделали или соседствующий селективный кластер северян. Это Страшная Государственная Тайна. Как-то раз я попытался расспросить об этом северном соседе своего корифана фельдфебеля, но получил дружеский совет больше никогда этой темой не интересоваться, особенно в разговорах с людьми посторонними. Если, конечно, не захочу плотно и сугубо приватно познакомиться с помощником директора официального представительства Берна в Базеле господином Отто Бахманном.

Вот так я узнал, кто тут у нас «цветок душистый прерий, Лаврентий Палыч Берий».

Сталкивался я с ним пару раз — душевный, милейший человек, сухонький, невысокий, неприметный, как из КГБ вышел. Что же я сразу-то не сообразил?

Короче, север заколочен.

Следующий возможный путь эвакуации из этого болота — по грунтовке через Плохой Лес, со всеми известными и неведомыми опасностями, команчами, хищниками и еще неизвестно чем. Почти наверняка дорога выведет нас к анклаву Эфиопия, информации о котором чуть больше, чем о северянах. Но эфиопские назгулы нам попадутся, это точно. Логично предположить продолжение дороги на запад, вплоть до выхода к Волге. Вот там нам бы и понадобился катер моей подруги. Скинуть в воду — и по течению вниз, искать русских.

Есть вариант аналогичный, с широтным пересечением всего пространства от Рейна до Волги, но уже южнее, начав его от Шанхая, далее через Нью-Дели и непонятно что к западу. В таком случае необходимо сплавиться по реке, а дальше искать автотранспорт, ибо на катер моего Руби не поставишь.

Ну и последний. Оставляем джип тут навеки, методом продажи или обмена на что бы то ни было годное, грузимся в катерок и плывем себе вниз по Рейну, относясь к топливу как к крошечному золотому запасу, влекомые почти исключительно течением и парой весел в моих мускулистых неутомимых руках. В Шанхае заправляемся бензином под горло, за адские деньги, и катим к устью, где начинаем непредсказуемый путь вдоль побережья — до устья Волги. Ну а там — или SOS-режим, или маслаем веслами до Замка Россия, потому что топливо к тому времени гарантированно закончится.

Вот такие наши выборы, такие варианты, такие круизы. Невелик тут туристический прайс, да? В каждом есть особенности, нюансы.

В самом первом варианте есть шанс, надежно спрятав джип в правильно выбранной «захоронке», в какой-то далекой перспективе вернуться к нему с новыми силами, средствами и отрядами. Для справедливого забора бибики в хозяйское стойло. Наверняка автотранспорт представляет немалую ценность и для моих соотечественников. Во всяком случае, шансы вернуть технику будут. В оставшихся двух вариантах подобная возможность отсутствует начисто, джип мы безнадежно теряем.

Во всех случаях нам понадобится запас топлива. Деньги не проблема, я действительно становлюсь завидным женихом. Орел! Да еще рукастый, добычливый, того и гляди сдохнет в полях, оставив женушке целую кучу наследства-приданого, позволяющего ей надеяться на вливание в высшие слои… В общем, топливо купим. А вот складировать и ховать его нужно осторожно, не спеша, как и покупать, впрочем. Если осуществлять речные варианты, то нам потребуется взять в катер не менее двухсот литров топлива, а это десять канистр. Их еще купить надо, что также привлечет внимание. Маскировать речные закупки можно липовыми походами по реке. Отплыли недалеко, канистры укрыли, отдыхаем во всех позах. Все придется делать осторожно, с оглядкой. Теперь уж я про товарища Отто Бахманна не забуду…

Это все мы вчера обсуждали, пока еще были трезвые и разумные, потом я рассказал анекдот, пошли хи-хи, а дальше уже началась сплошная завиральность, разврат и цирк со стрельбами.

В рамках этого гениального плана мы забились сегодня прокатиться в сторону дальнего леса, разведать места, оглядеться и в идеале взять языка, ни много ни мало. Сегодня я уже не особенно уверен в своих свойствах волкодава-скорохвата, но придется выполнять. В конце концов, другого выхода у нас нет, местные вояки сами толком ничего не знают, их набеговая активность заканчивается тридцатикилометровой зоной, дальше они не суются и ничего толкового рассказать не могут.

А и ладно, забились так забились.

Я побросал в рюкзаки продовольственный припас, патроны, отправил подругу к ручью за свежей водой. Сколько мы прокатаемся, не ясно, поэтому куртки берем с собой, как и фонари. Нельзя исключать и элемент удачной охоты, не упущу — это теперь мой заработок, да и нормальная свежая еда — значит, берем большие пластиковые мешки для мусора. Топлива… Да, тоже с запасом! Куда там кривая вывезет, вдруг с ходу натолкнемся на развилку или столь ценные сведения, что рванем достаточно далеко.

Все, собрались, дом закрыли на мощный висячий замок — двинули к машине, там еще одно дело, с ним и вернусь к дому. Я впереди, сильфида в десяти метрах позади. Вскоре я вообще остановил ее, посадил на землю.

Иду тихо. Очень тихо — это искусство, вы так не сможете, вас не учили. В наше время — можно смело сказать — уже почти никого этому не учат. Да и в Эвенкии, Якутии и на Таймыре скоро некому будет учить, судя по тому, как быстро, вслед за шаманами, исчезают настоящие лесные охотники. Я еще успел захватить краем, старики эвенкийские учили, шаман-кето из Келлога, потом энцы. Ну и практика, практика… Живите в лесу, тайге, лесотундре — многому научитесь. Знаете, в чем основной секрет тихой ходьбы по чащобам, если откинуть все мифы о «бесшумных генетически» индейцах, медведях и книжных супербойцах сил спецназа?

В скорости. Медленно все делайте. Очень. Вот и все.

Там, где обычный человек пройдет двадцать метров за пятнадцать секунд, а осторожный за минуту, вы должны проходить за десять минут, а при необходимости — хоть за час. Запомните, что прямых расстояний тут нет, порой придется делать почти полный круг, мотаться змейкой, возвращаться на место. Встали, осмотрелись — очень внимательно. Есть подозрение, что вон та ветка дрогнет, а этот сучок треснет? Просто обходим ее, не нужно трогать, не нужно пытаться бесшумно отогнуть, переступить, просто ищем другой путь. Он всегда есть. Всегда. Особенно если помнить, что мы еще и ползать умеем.

Правда, тут есть некий психологический трабл — современный человек не хочет опускаться на землю и даже в случае опасности падает медленно, неохотно, инстинктивно стараясь сберечь тело и одежду — свою городскую кожу, без которой он зябнет, чешется, покрывается струпьями и бегающими мурашками.

В армии эта дурь вышибается быстро, умный сержант сразу сообщает молодому мотострелковому взводу, что одежду они будут стирать практически каждый день, даже если не ползали по полигонам. Так чего ее жалеть? Начинаешь относиться к одежде правильно — как к защитному слою, и не более. А вот если купил шмотье задорого, обмусолил и похвастался на форумах всеми кармашками да тренчиками, мембранами и виндстопами, то порой начинается затык — ты слишком много думаешь об этом барахле, парень! Начинай с простого, учись не жалеть тряпки, падай смело, вжимайся плотно, гладь землицу грудью — тебя ведь тоже из глины слепили! А потом уж и на дорогое да качественное переходи. Если тебе по баблу не в уровень такая одежда — лучше и не начинай, постоянно будешь ее щадить.

Хитрость волка или медведя не в том, что они умеют тихо перемещаться по «хрустняку»: они просто умеют ждать и выбирать. Вот и выскакивают как черти из табакерки, генерируя рассказы выживших о незаметно подкравшихся. То же самое относится к куперовским индейцам, «вдруг» оказывающимся рядом. К хищникам вообще стоит присмотреться. Ведь именно поэтому они замирают от звука, а не бегут. И стоят, ждут, принимают решение, как идти к добыче дальше. А вот искусственно спугнутый тигр прет по тайге как танк, за двести метров услышишь — куда только вся «генетическая тишина» пропадает. Впрочем, безмятежно бредущий хищник, не охотящийся в данный момент, точно так же шумен, как и человек, — услышите.

Мастерство в действительной скрытности передвижения имеют лишь лесные кошки. Не знаю, как там с африканскими — львами всякими, — не был, не видел, а вот посмотрите, как ступает по таежному подлеску наш родной уссурийский тигр… Ха-ха! Ну в смысле в видеозаписи гляньте.

Эта большая кошка ставит ногу образцово. Опускает лапу и, как только произойдет первый «сенсор», сразу же притормаживает конечность, одновременно совершая легкое ощупывающее движение — лапой из стороны в сторону, иногда успевает даже чуть обхватить ветку. За этот миг зверь успевает понять и услышать по вибрациям дерева, сломается она или нет, хрустнет или просто тихо ляжет. Все на автомате! И только после этого переносит вес. Ни люди, ни медведи и волки, вообще никто так не сможет, — нам обувь мешает, а у медведя да волка стопа не та… Кошка же, даже домашняя… это страшный зверь — идеально эволюционировавший хищник, у которого все заточено для идеального же убийства — от кончика усов до хвоста.

А как тигр идет! Вроде вниз и по сторонам не смотрит, только на цель, но всю среду видит. Шаг, через минуту — второй. Лапу поднимет и ждет, думает, караулит движение жертвы, вплоть до мигания. Раз — поставил. И вдруг сразу три шага назад, и в сторону пошел! Значит, решил именно так траекторию подхода выстроить, и причины того, что пришлось кисе не по нраву, неискушенному человеку не увидеть.

Попробуйте, потренируйтесь — и вы удивитесь, через некоторое время обнаружив, что смогли подойти к оленю на расстояние даже не уверенного выстрела из самого простого деревянного лука таежного аборигена, а на точный и мощный бросок копья. Причем в шею. Кроме того, такое медленное и занудное движение по сложным зигзагам там, где можно быстро пробежать, как ни странно, единственно подходит тем же «лостам» — ты тратишь минимум калорий, добывая в итоге охоты и поиска калорий больше, чем потратил в беготне и сжигании в трясунах выделившегося адреналина.

Этим искусством владеют опытные охотники-лучники, жаль, у нас такая охота почему-то запрещена.

Я это умею, а не занимаюсь этой геморятиной тут по одной простой причине — и это опять время. Очень уж долог такой способ охоты, и если есть возможность валить зверя с сорока-пятидесяти метров — вали. Промысел таким образом организовать невозможно, это только для пропитания. Или для спорта.

У машины спокойно. Сняв обрезы, Ленчика я оставил сторожить джип, ведьмочка только сейчас ворчать начала, до этого момента вела себя образцово, тихо и послушно, а сам — к дому, уже спокойно и быстро. Пистоли всегда со мной, а вот один обрез я оставлю, пусть, дружок, хату сторожит, и на этот раз — возле двери, в тех самых кустиках. У самой земли укроем, уж очень хорошая позиция там создана, с любовью делал, старый желчный Мотюмяку[21] наверняка похвалил бы.

Ох ты ж, чуть не забыл, а вам пригодится. Скотч с собой таскайте! Широкий. И никаких фирменных, рифленых или армированных — обычный китайский дешняк. Он гладкий, годный. И самострел примотаете, и заплатку-«блок» на деревце наложите — спусковой шнур хорошо скользить будет, сторожок ваш сработает гладко, на малейшем усилии, не цапанет за шершавое. Про скольжение и заплатки почти всегда забывают, потом удивляются, почему заслон не сработал. Да и вообще скотч в лесу — как Пушкин, «наше все». Шалаш построите, быстро и на пустом месте.

За рулем Ленни — она и поведет нашего верного мула.

Оказалось, что машину девушка водит гораздо лучше меня. И джипингом увлекалась, и дрифтом, и гонялась, да и практики реально-ездовой у нее куда как больше, я же по полгода в тайге сижу, в разных местах нашей бывшей необъятной.

Себе забрал «беретту», ей отдал «хадсон».

К дороге я вышел один.

Пуста дорога. Трасса, как по-хиппански называет ее Ленчик. Посмотрел на контрольные камешки — и сразу напрягся. Атас, братва, есть подвижки, кто-то проехал, причем со стороны блокпоста. Присев возле камушков, я дал сильфиде команду на остановку машины и запрет выезда из кустов нашей сводной диверсионной группы.

И тут же не послушалась, вот зараза! Хлопнула дверью, выскочила прямо на дорогу и бегом ко мне!

— Стой! Назад! — заорал я свирепо. Орать можно — не в тишине дело, а в дисциплине. — Садись, быстро!

Осмотрев все внимательно, я подошел к ней, сел на корточки рядом.

— Значит, так… Слушай меня внимательно, госпожа Кальми-Ре, — сказал я обыденно, словно и не вскипала во мне свирепая злость. — Я вот думаю, зачем мне это надо, а? Не успели мы начать рейд, а ты уже показываешь свою самостоятельность.

Сидит, голова внизу — то ли что рассматривает на штанах, то ли повинная такая.

— Давай разберемся на берегу. Главный тут я, мужик. Может быть, у вас, в вашем многогранном западном мире, бывает и по-другому, но тут командует мужчина, потому что у нас, русских, дела обстоят именно так. И на все твои эмансипе-факторы мне положить с прибором, хоть ты и не поймешь фразы.

— А что ужасного я сделала? — спросила она и тут же подняла стриженую голову. — Почему ты поднял панику?

— Я скажу тебе, почему поднял. Но потом, когда будет время и место. А сейчас ты должна просто выполнить то, о чем мы договаривались: сидеть в кустах и ждать моего решения, — все так же тихо сказал я. И тут же рявкнул: — Почему не сделала? Почему выскочила? А если нужно срочно удирать? А где твоя пушка?

Нет ответа, опять опустила голову. Может, хватит?

Не хватит, еще добавлю. Лучше я сейчас, чем команчи потом.

Встав и повернувшись к дороге, я огляделся кругом, нарочито пристально вглядываясь в дальние дали, а потом резко обернулся к ней, делая испуганные глаза.

— Что? — вспыхнула она, не отрывая глаз от моего лица.

— Что это такое там? Кто возле машины? — с натуральным удивлением воскликнул я, тыча трясущимся пальцем в чащобу.

Ленни резко развернулась на мысочках, но не удержалась и упала на землю, быстро поползла за куст. А вот это молодец.

Смотрит на джип, возле которого никого нет.

— Поняла? — вновь заорал я. — Ты дитя лучших вояк планеты, как про ваших бойцов говорят! Так где твоя башка, где дисциплина? Поняла, я спрашиваю?

— Поняла, — всхлипнула сильфида и вдруг заревела в голос.

Как принято писать в таких случаях, «он не ожидал такого» — потому что герой тупой. Я не тупой — ожидал, а вот выдержать не выдержал. Жалко же! Присел рядом, стал гладить по голове, по ежику.

— Ну-ну хватит… Это опасный мир, это опасный лес, очень, поверь мне, я неплохо его изучил. Мы просто обязаны работать слаженно, надежно. Только представь, какой долгий и трудный путь у нас впереди. Всякое будет.

И поцеловал ее в щеку.

Ленни села на траву, в последний раз шмыгнула носом, достала из черных джинсов платок и вытерла покрасневший нос.

— Ладно, конец истории… Ты прав, рейнджер.

Она через силу улыбнулась, встала, отряхнула штанины от серо-коричневой пыли и сказала, улыбаясь уже широко:

— Но я тебе отомщу за этот обман, Hombre![22]

И отомстит ведь, с нее станется.

— Ладно, показывай, что у тебя тут.

— Авто со стороны поста, камешек смотри куда отлетел, — показал я.

— Ты все камни на дороге запоминаешь?

— Придумай другое средство.

— Так и что мы сейчас делать будем?

— С Рольфом для начала связываться.

Я вытащил рацию, отключил автосканирование. После покупки второго аккумулятора возможности мониторинга ближнего эфира расширились. Набрал частоту блокпоста, покликал руководство. Рольф Бютикер оказался рядом.

— Алло, Рольф, здесь рейнджер.

— Что у тебя, Тео?

— Я стою на трассе, вижу на дороге следы автомобиля со стороны блокпоста — скажешь, кто?

— А что такое?

— Ничего, контроль территории шерифом.

— Мотопатруль гренадеров ушел на задание, три часа назад, — подумав несколько секунд, ответил он.

— ROGER. Одна машина?

— Легкий патруль. Одна машина без пулемета, в экипаже двое патрульных. А ты где находишься?

— Выехал на трассу, поедем с Ленни в сторону Плохого Леса.

— Похоже, Тео, у вас есть запасные головы!

— Должны же быть смельчаки в анклаве! Не всем сидеть взаперти… OUT!

— Ха-ха! AMF!

Грубиян… AMF — это что-то типа «Прощай, мозгогреб», от Adios, Mother Fucker. Хороший мужик Рольф, но нам в нашей глобальной проблеме не помощник — слишком уж близко к «сигуранце» стоит. Поэтому Рольфа мы в свои планы посвящать не намерены. Мы вообще никого к себе не примкнем.

Патруль гренадеров ездит на трехдверном гелендвагене, который на той Земле перестали выпускать, напоследок присвоив название ВАЗ Final Edition. Причем читать надо не «ваз», а «бэ-а-три»: германские маркетологи начудили. А машинка классная.

— Поехали не торопясь.

Погода сегодня отличная — самая лучшая для таких мероприятий. Пасмурно, но дождика пока не было и не предвидится. Не холодно и не жарко, бликов не будет, мелких контрастных теней — наблюдение удобное, металл кузова не греется до одури…

Пока выезжали, связывались и принимали решение, голова у меня совсем перестала болеть, организм ожил, встрепенулся — уже ничто не напоминает о вчерашних излишествах. Я посмотрел на несколько напряженную подругу, чуть склонившуюся к рулю и внимательно осматривающую дорогу впереди.

— Ты как?

— О чем ты?

— Может, я поведу?

— Все нормально, Dude, — сверкнула глазами Ленни, — смотри за своими любимыми камушками, если тебя девушка, рядом сидящая, не интересует.

Что к чему…

Сначала мы замахнулись неслабо — решил проехать до сотни километров на запад, это примерно полпути до Эфиопии, чуть меньше. Уже известно, что селективные кластеры разбросаны по такой сетке, правда, без особой точности — наверное, дислокация еще и от местности зависит. Должна быть селективка, а там большое озеро на карте Писателя. Тогда он трет репу и говорит: «Ну, что же, сам карту составлял, сам и расхлебывать буду», — и переносит кластер куда подальше.

Вскоре я понял, что насчет «сотни» мы погорячились. Патруль Берна дальше сорока километров не катается — неспроста же… Да, хорошо пьяными ночами в обнимку с девой мечтать о подвигах. Конечно, заманчиво было бы тихо подкатить к замку эфиопов на расстояние уверенного наблюдения в бинокль. Только какие есть шансы, что у них на блоке КПП «Восток» не стоит чернокожий «Ралифа Бу Тикера» с пулеметом наперевес? Селективный кластер обязан контролировать свою территорию, как и проезд через нее. Кроме того, можно догадаться — чем ближе к замку эфиопов, или что там у них, тем больше народу. Знаю, что Аддис-Абеба хорошо укреплена, территорию держит крепко, своим спуску не дает. А вот как там нынче к белым путешественникам относятся?

Сомнительный вариант, но проверить его мы должны. Основная цель поездки такова: посмотреть, нет ли где ответвления, объездной дороги.

Проехали место добычи первых моих ништяков, мимо проплыл обугленный остов джипа.

— Стоп! Давай назад, медленно.

Ленни вздрогнула, но исправно обернулась назад, молча начала сдавать задом.

— Хорош. Пойдем глянем. Стволы всегда с собой.

— Чувак, не будь занудой!

Да. К сгоревшей машине подъезжали, ковырялись, даже что-то выдрали.

— Про это место ты рассказывал?

— Про это…

— Плохое тут место, поехали дальше.

— Думаешь, будут хорошие?

Плохой Лес тянется среди невысоких горных отрогов километров на двадцать пять, потом, по рассказам, местность переходит в равнину, покрытую небольшими лесами и перелесками. Самое опасное место, в моем понимании, начинается именно сейчас. Я перехватил полуавтомат, проверил, насколько удобно лежит заранее собранный в карабин маузер. А револьвер?

— Стой!

— Да что такое опять! — взвилась сильфида, нажимая на тормоз. Руби послушно встал колом.

— Держи револьвер.

Я протянул ей «смит» с кобурой. Может, он и идентификатор, может быть, часть важной миссии, но оставить Zicke с одним никак не женским «хадсоном» я не могу. Девушка послушно взяла оружие, вышла из машины, нацепила на ремень. Повернула левое зеркало бокового обзора, привстала на носочках, оценила результат.

— «Хадсон» тоже пусть рядом будет, под рукой, — попросил я. — Все, больше пугать не буду, едем дальше.

Вскоре дорога пошла в гору. Перевал?

Черт, как плохо, что ни у кого нет карт местности. Впрочем, какие-то схемы наверняка есть у «сигуранцы», но остальным от этого не легче.

Грунтовка пошла петлять с подъемами и спусками средь нагромождения скал и высоких сосен. Темно, как вечером. Если в долине Берна местность почти курортная, южно-приморская, то здесь пейзаж больше всего напоминает Скандинавские предгорья, Карелию. Красиво вокруг, а ехать очень и очень неуютно — имея злой умысел… ставь тут засаду на засаде, опасные места и участки, пригодные для такой цели, измучишься проверять. Тем не менее я периодически останавливался и изучал детали: вдруг что-то промелькнет тревожное, насторожит.

Но насторожило не «что-то», спрятанное за мшистым камнем, а нагло стоящее на самом видном месте. Не поленились ведь.

Одинокую сосенку возле дороги неизвестные ваятели укоротили, тщательно обрубили ветки и на получившийся столб прибили табличку с надписью на английском «Смерть белым!».

— Интересно, почему патруль ее не сдергивает?

— Ссориться не хотят, — уверенно сказала Ленни.

Следующее открытие ждало нас уже на перевале. Невысокий перевал, метров двести от уровня «сгоревший джип». Прямо на вершине грунтовка выходила на овальную, относительно чистую и ровную площадку, пересекала ее и опускалась в долину. А сбоку на площадке в строю высоких хвойных деревьев виднелся узкий проезд. Ответвление!

Мы с Ленчиком лишь переглянулись и, не рассуждая и не споря, покатили туда.

Не широка дорожка, джип еле проходит, ветки и трава шелестят по бортам. С километр проехали — еще одна полянка. И массивный длинный сруб на ней. Знакомой серии, но нежилой.

— Rohstoffvorräte, — коротко бросила девушка, выходя из машины.

Да ты что! Тот самый RV, про которые люди с завистью и вожделением рассказывают всякие слухи? Я тоже выскочил и пошел следом, не забывая оглядываться.

— Стой, жди меня! Не входить!

Я обошел здание кругом, прислушался.

Пустой складишок, обобрали давно кладовочку, что неудивительно — уж больно легок тут доступ к запасам, чуть ли не на видном месте стоит.

— Откуда знаешь, что это RV?

— Уже находила такую штуку, на реке.

Вот это да! Впрочем, можно было догадаться, нечто подобное мне в голову приходило. Откуда у нее такой мотор? Этот «подвесник» бешеных денег стоит.

— Что ты так на меня смотришь, чувак? Не завидуй, там почти ничего не оставалось, кто-то до меня успел распотрошить. Но и оставшегося хватило.

Повесть о том, как Ленни попала в анклав, для меня до сих пор остается нечитаной тайной: не хочет сильфида говорить на эту тему. Лишь сказала вчера: «Про историю моих приключений книжку можно написать, будет хит».

Зашли в темный и мрачный дом — действительно пусто, все выгребли, что было. А что было? И не догадаешься… Что же сам сруб-то не перевезли? Ведь перетаскивали же попаданцы из монокластеров имущество в Базель, разбирали и перевозили срубы, строили из них другое, более комфортное жилье.

— Далеко, — словно прочитала мои мысли девушка. — И страшно. Знаешь… Они ведь даже своих похищенных не выручают. Редко, но иногда команчи захватывают в плен жителей Базеля: не все же готовы годами дома сидеть. Боятся.

Да уже и не сомневаюсь. Только дело тут не в страхе, как думает Ленни, а в тривиальной рациональности. На Дикий Лес сфера влияния Берна не распространяется, а риск потерять людей в таких операциях очень велик. В итоге умная и расчетливая математика побеждает наивную романтическую солидарность. Да и сплочения особого нет, «Базельский коктейль» никак не связан крахмалом некой швейцарской идеи. И что из этого получится в дальнейшем — бог его знает.

Посмотрели мы, покрутились, чувствуя, как на обоих накатывает уныние и тоска, и покатили подальше от этого места. Хотели там заморить червячка — больно виды-панорамы шикарные открываются с перевала, — но передумали. И правильно: если негативная эмоция мешает вкусной еде — сначала убей эмоцию, сними причины. А то испортишь хороший обед.

Километра три средней степени крутизны серпантина — и дорога начала выпрямляться, спускаясь в огромную равнину. Нормально едем! Пока никаких команчей, никаких неприятностей. Может, действительно на «сотку» махнуть… По мере удаления от мрачной вершины настроение мое улучшалось. Ага, вот и место уютное, удобное. Сейчас остановимся, перекусим — вообще хорошо станет.

И только я так подумал, как суровая действительность поставила мечтателя на место: вдалеке раздалось эхо выстрелов.

Из «гладких» лупят и из нарезного оружия! Патруль по ком-то работает. Кто же еще.

— Гоним, Ленчик, там патруль кого-то обезвреживает! Посмотрим.

Опять погнали, в очередной раз не успев перекусить.

А эта девчонка действительно умеет гонять! Что же тогда она вытворяет на байке? Я схватился за ручку, стараясь не влепиться головой о стойку. Один поворот, прямой участок, другой поворот — мимо проносятся каменюки, деревья, осыпи и полянки.

Стоп, машина!

Ленни остановилась сама, хорошо, не рывком, — но я один хрен стукнулся. Вот тебе и на. Это не патруль гвардейцев кого-то зачищает, это кто-то шибко наглый довольно успешно зачищает швейцарский патруль! Команчи тут, нарвались вы, ребята.

Позиция у парней более чем плохая.

В небольшой лощине стоят, под лесистым склоном, а из него по гренадерам ведут огонь минимум трое человек, из которых один — точно с карабином или винтовкой. Засели за сто пятьдесят метров, на кромке леса, повыше патрульных, камешки удобные, темные деревья за спиной. Один выжидает, выцеливает, двое для психа временами символически колотят по воздуху выстрелами из ружей — типа мы же тоже в банде…

Мертвая тема, не выберется парень.

«Парень», потому что он уже один. Гренадер-водитель завалился набок, рука на земле, в бинокль видна лужа крови. И нет дорожки отхода. До ближайшего убежища метров сорок, не добежать. А за тонким металлом, даже мерседесовским, долго прятаться невозможно. Это в кино полицейские, ховаясь за дверцами авто, долго палят по аналогично укрытым бандосам. Тут кинокамеры нет, и «карабинер» рано или поздно свою цель достанет. Или братва с флангов подожмет.

У последнего воюющего гренадера — тот самый пистолет-пулемет «Штейр-Солотурн» S1-100, какой там у него эффектив? Сто метров?

По ту сторону джипа на земле валяется в пыли карабин водителя, но его никак не достать.

Ну что, Спасатель, будем помогать?

Вслушался в себя — будем, вошел в роль, тут иначе не проживешь. А бытовать «базельским овощем» я не намерен.

— Слушай меня внимательно, Ленчик, — торопливо сказал я девушке, вслед за мной выбравшейся из надежно укрытой за скалой машины.

Опять глазки горят, боевая девка.

— Будь тут и ни шагу дальше. Парню не обозначайся, по тебе пальнет обязательно, ему сейчас не до анализа.

Я огляделся, подыскивая ей подходящую позицию.

— Вот тут, на скалу, по ступенькам, и смотри в эти щели. Выше не ходи, проявишься. Я пошел наверх, с фланга. За мной не смотри, твоя основная задача — помочь парню, если начнут заходить по бокам. Если что пойдет не так, прыгай в машину и уходи! Резко! За меня не беспокойся, догоню!

Она рванулась ко мне…

— Что они мне в лесу сделают, — поднял я ладонь, резко пресекая протест Ленни, зашептал дальше: — Беру рацию, с постом отсюда не свяжешься, гора мешает, это потом, а в случае отхода мне пригодится… Стрелять пока не надо — услышат, начнут отходить. А мне карабин нужен! До смерти нужен! Все, некогда!

Я чмокнул ее, куда уж достал: неуклюже, в щеку.

И свалил.

К лесу шел боком — где ползком между камней, где на четырех костях, — пару раз подшиб коленку — нет у меня наколенников, елки! К деревьям вышел быстро и удачно. Что тут имеем? Пока мне плохо видно участников дуэли, частично закрыты — и команчи, и «геленд». А вот наш верный мул отсюда отлично просматривается. Спрятавшись за дерево, я успокаивающе махнул Zicke, все о’кей, мол.

К врагу я подходил из леса, углубившись в заросли метров на семьдесят.

Ну, здравствуйте, башибузуки, Федя пришел.

Так, полянку я выбрал… Дерево? А вон дуб здоровенный, необхватный, почти по центру. Отлично, его и используем. И кто тут у нас бандитствует, таблички мирным белым обывателям рисует? Что тут думать, опять негры. Знали бы настоящие команчи, кто их легендарным именем прикрывается… в каждой черной заднице было бы по три томагавка — антеннками.

С карабином, судя по всему, звеньевой. И еще двое, с «хаудахами», эти на спецэффектах. А позиция у них хороша — повезло гренадеру, что стрелок у команчей никакой. Я бы давно его из-за машины выковырял.

Ба-бах! Ба-бах!

В ответ подозрительно коротко огрызнулся «Солотурн», патрончики того, близится момент «тю-тю». Ну револьвер у бойца точно есть: у всех висят.

Это «хаудахи» бьют — под горку навесиком, картечью. Толку никакого, а по нервам давит — откуда ошалевшему бойцу наверняка знать, что там за стволы. Да и подавлен он изрядно. О! Звеньевой перезарядился.

Пора мне. Я тщательно прицелился, вложившись в уже хорошо знакомый, привычный приклад.

Гэнц! — громко тявкнул мой верный маузер. Звеньевой резко дернулся, даже спину выгнул, высоко, поднял голову, будто стараясь что-то рассмотреть вдали. И начал заваливаться набок. Все, звеньевой… прощайте, пионерские костры, прощай, интернациональный «Артек».

Осознал уже? Ну падай дальше.

А я побежал.

И рванул! Низко пригнувшись, сразу уходя в кустах вдаль и вправо.

Ба-бах! Ба-бах!

Кусты зашелестели. Картечь у них, какая там дуэль. Картечь свою цель в конусе всегда находит. А Федя не скорострел — не умею я вот так пятью выстрелами моментально пять банок сшибать на пятидесяти метрах, — это к «тактикам». Не учили меня этому, меня другому учили.

Бежал к дубу, но, пока они с матами и воплями перли напрямки через густой кустарник, ломая ноги, резко свернул и упал в кусты, метрах в десяти левее огромного дерева, вжался, заерзал, забирая землю под себя, вжимаясь, как скат. Изготовил маузер.

Бандюки вывалились на поляну одновременно — злые, азартные. Хорошо, что у меня не «винт» и не автомат. Безобидно вышло. Какой-то чудак шмальнул из «пестика» пахану под мышку — и нарезал с места событий: догнать да вальнуть гада, чего ждать! Срочно, пока с двух сторон не зажали.

Негры начали осторожный, как им казалось, обход широченного дуба с двух сторон. Ну и обходили бы среди деревьев, чего жметесь-то к дереву? А если там медведь — успеете отпрыгнуть? Не, они вообще тут на охоту ходят? Смотрят только на дуб. Где же я еще могу быть, раз такое дерево на поляне…

Давай, черненький, давай — тебя жду, когда за дерево зайдешь.

Есть, дальний скрылся.

Гэнц! — вновь тявкнул мой задорный «немец».

Ближний — минус; вались, вались, что ты за шею схватился, засыпай.

Оставшийся резво отскочил на прежнюю позицию, «хаудах» от дуба не отводит, даже с расстояния видно, как трясется. Но понимает, что уже и убежать не получится: нет обратной дороги. На секунду во мне проснулось дурное хулиганское желание что-то киношно крикнуть, форс подать. Нельзя дурить, меня там карабин ждет, еще упрет кто. Кто упрет, о чем ты, Федя? Не знаю кто — но страшно. Языка попробовать? Ну на фиг. Я уже все решил: мне он не нужен, дуэлить и рисковать не хочу.

Потому…

Гэнц! — бабахнул маузер. Во так, noch einmal,[23] и хватит тебе на сегодня, отдыхай, машинка.

Времени на вдумчивый обыск у меня особо-то и нет — там внизу люди в беде, в Базель гнать надо. Быстро обшмонав карманы и вытащив у второго пачечку кредов, я схватил два обреза, кое-что по мелочам и полетел к карабину — что там меня ждет?

Осторожно глянул вниз, Ленни высовывается, уже из-за «геленда» — обозначилась — и машет рукой.

— Щас! — заорал я. — Спускаюсь!

Главный бандит лежал среди камней. Остывает чувак.

Хорошо попал, по месту. Теперь быстренько смотрим трофеи.

О, боги! Карабин «Mauser 98k», точнее, «Karabiner 98k», образца 1937 года. Нет, ну какой же это Плохой Лес? Эта зашибательский лес.

А-а-а! Я сглотнул слюну. Пожарьте его до золотистой корочки!

Семь полных обойм, пять пачек и россыпь, на вид штук двадцать патронов.

Предводитель команчей в жизни не был особо богатым человеком, но креды у него водились, как и фуелы, в количестве десяти штук. Китайский живорез, той же страны бинокль, их заберу. Записная книжка, уже третья «болталка туриста» — надо же, с внутренней связью группа. Ладно, бежим вниз.

— Ленни, иду!

Возле «геленда» суета, спасать осталось только одного человека, Франца, напарник выжившего гренадера действительно мертв. У Франца ранение в руку и в ногу, чуть не дожали его команчи. Аптечка у швейцарцев хорошая — все экстренное есть, нам бы такую. Чмокнув боевую подругу, я, на секунду прижав девушку к себе, успокаивающе погладил по голове. Похоже, не ошибся.

Пока Ленни колола воину противошоковый комплект и обезболивающее, я подгонял Руби и брал на буксир недвижимый джип патруля. Работать было неудобно, но заряженный маузер как повесил на себя, так уже снять и не смог. Как ребенок с игрушкой, честное слово.

На гору трудяга Руби втащил покалеченного германского собрата без фанатизма, но уверенно. Машина патруля бита крепко, рацию главарь первым делом расколотил. Еще бы. С такой дистанции, да с маузером… можно новую надпись на панели написать, будь предводитель стрелком. В общем, у Франца Нойнера сегодня еще один день рождения.

С перевала рация схватила блокпост.

— Что у тебя там, русский партизан?

Зря веселишься, командир.

— CONTACT. Твой патруль попал в беду, огневой контакт с противником.

— Где?

— Почти сразу за перевалом, на краю Плохого Леса.

— ROGER.[24] Что с ними, рейнджер?

— COCKADAU,[25] один. Застрелен. Франц ранен, везем на базу. OVER.[26]

— Как это случилось?

— После, Рольф, после… Мы с Ленни вовремя подоспели, отбили твоих парней. Высылай встречу с медиком.

— Проклятье! На посту ни одной машины!

— Так ищи. Мы едем. OUT.[27]

Я ехал за рулем «геленда», накидав на сиденье тряпок и с внутренней дрожью: в красках представлял, как же нам повезло, что патруль проехал первым.

Короче, не нравится мне этот маршрут.

Категорически не нравится. И ситуация не нравится.

Трезво размышляя, мы влипли в историю. Теперь, конечно, знаменитым рейнджерам, спасшим патруль гренадеров короля от полного разгрома, торжественно пожмут руку, глядишь, даже подкинут какой-нибудь ништячок, вручат значок «Юный друг пограничника» и удостоверение с тисненой золотом надписью «Сигуранца. Внештатный сотрудник», а улыбчивый господин Отто Бахманн возьмет такого удалого русского на особый список. Пришел незнамо откуда с оригинальным оружием и машиной. Со стороны нехорошей, команчистой, куда лишь отдельные патрули изредка ездят, — люди нормальные там не ходят. А он живет! Где-то в лесу. Один! Русский, а в ассоциации с регулярными радиопередачами русского анклава — русский агент, внедряющийся, пользуясь свисским либерализмом, в подотчетную зону.

Что потом? Потом под видом остро необходимой прививки вколят мне в мышцу какую-нибудь радиометку и пикающий маячок, чтобы «руссише партизанен» не сбег, часом, к своим. Навесят хвостов, подсадят «новых знакомых».

Оно мне надо?

Все. Завтра, нет, послезавтра… Опять нет, не успеем.

Короче, по готовности уходим по реке на Шанхай, в разведрейс, посмотрим, как там обстановка, сколько в этом южном анклаве стоит подобное авто и торчат ли в земле таблички с надписями «Смерть белым».

Валить тебе пора, Федя.

Двери «Балтазара» периодически открываются и закрываются — двое мальчишек таскают внутрь коробки и мешки. Фрау Амманн затеяла ремонт служебного входа.

Открывается дверь — и в зал влетает душноватый запах летнего курортного городка, века, пожалуй, девятнадцатого: в чистом воздухе нет привкуса автомобильных выхлопов. Закрывается — на темные обеденные столы опять наступают запахи кухни, свежих булочек с чесноком, готовые противни уже стоят на стеллажах, близится время обеда.

Пастораль вроде бы. Но тревожно. Все и вся вокруг притихло, как перед бурей. То и дело вижу, как люди шепчутся о чем-то там, где еще недавно громко разговаривали и смеялись. На улицах стало меньше людей и машин. Даже лица изменились, хотя и это можно отнести к проявлениям моей паранойи.

Скоро обед — в таверну придут постоянные клиенты. Но я хитрый, обедаю раньше.

Рядом со мной, напротив, сидит Франц Нойнер, благодарный патрульный, почти друг и уж точно приятель. К столу прислонена трость: хромать ему еще не меньше двух недель. Левая рука почти не беспокоит, хотя он постоянно ее ощупывает. Франц привез ствол, и мы, после осмотра и моего искреннего восхищения, решили пообедать. Естественно, в «Балтазаре»: и Монике хорошо, и нам вкусно. Хотя объективности ради в Базеле весь общепит не халтурен. Гренадер заказал себе жареную курочку, медом мазанную, — категорически не люблю: корочка не столько жареная, сколько карамелизированная, не тот вкус. А Францу нравится.

— Спецслужба есть, значит, ей чем-то надо заниматься, — подтвердил он, тщательно прожевав кусок ножки: щадит желудок.

— А тут я, — невесело подсказал Федя.

— Ну не только ты, — успокоил меня типа корифан. — Но, с их точки зрения, одинокий русский очевидно подозрителен.

— Ох, как же мне все это не нравится… — Я посмотрел, куда бы пристроить глиняную крышечку в капельках пара и жира, снятую с небольшой супной чашки с двумя ручками. Положил прямо на салфетку. Суп-пюре с шампиньонами, сухарики отдельно. Я, когда первый раз сухарики увидел, сразу кинулся возмущаться: они их просто сушили! Научил жарить на противне с оливковым маслом, заправленным укропом, — последний отлично подчеркивает вкус грибов. Сейчас все правильно, научились, иноверцы.

— Не стоит преувеличивать опасность, никакого ареста, чего ты, как я думаю, опасаешься, нет и быть не может. — Патрульный пренебрежительно махнул рукой. — Экономически ты анклаву полезен, обеспечиваешь приток пищевых ресурсов, у нас таких чудаков мало, практически нет. Только на реке и остались.

Есть такие. Одного видел, про троих Ленни рассказывала.

— Не успел еще познакомиться.

— Они тут редко бывают.

— Ненормальному всегда приятно оказаться в компании, — усмехнулся я. — Хоть какой.

— Брось, Тео! Посмотри рационально. Русский парень уничтожает бандитов, рискует своей головой…

— Ага. Все думают, долго ли продержится… Вот подстрелят его команчи, и все решится само собой.

— Ну-ну перестань! Этого никто не желает, — совершенно искренне заявил Франц. — Особенно хозяева ресторанов, наш бизнес, к этому мнению прислушивается даже Берн.

— Но это не индульгенция.

— Нет, конечно. Наши так рассудят: присматривать за русским рейнджером стоит, но не очень пристально: ты же не северянин…

Я сделал вид, что не услышал этой важной оговорки. Важнейшей. «Северянин» — что опять имеется в виду? Житель таинственного селективного кластера, отрезанного от Берна, или некий пришелец с севера, например, приплывший по реке? А они вообще приплывают? Ну да, Ленни ведь принесло течением. Фраза построена так, что эти «северяне» могут болтаться тут абсолютно свободно. Ну нет, уже ясно, что не совсем и свободно. Проходят через посты? Как бы в гости. Еще одна «табуировочка».

Опять открылась дверь, стуча сандалетами, внутрь прошмыгнул мальчишка с коробкой. Что характерно, дверь кирпичом парни не подпирают — не хотят устраивать сквозняк, берегут здоровье клиента. И пружины не снимают. И двери беззвучные, не хлопают. Европа. Уютная летняя Европа. Здесь многие в шлепках-сандалетах ходят, как на курорте, не парятся во всех смыслах. А я что-то весь глухой, как летчик-испытатель, не привык раздеваться. На Рейне даже пляж есть песчаный, оборудованный — там по выходным есть на кого посмотреть. Федя же чего-то стесняется, трусов своих в цветочек, что ли? Эх, надо будет купальные шорты приобресть…

Пока пацан протискивался, в заведение прошмыгнула симпатичная кошечка — сейчас персонал зашумит в скоротечной облаве.

Франц тем временем продолжал:

— Тебе нужно просто немного потерпеть, пойми и их. Вдруг русский коммунист начнет собирать информацию о Замке, проявлять интерес к организации и вооружению армейских структур, начнет плести в Базеле интриги, займется вербовкой. Согласись, они не могут такого пропустить.

— Да что тут у вас шпионить! — возмутился я: посмотрим, что он скажет, как проявится. — Вся армия на виду, вооружение понятно, структура тоже.

— Ты так думаешь? — хитро посмотрел на меня Франц Нойнер, опять проговорился. — Впрочем, таких разговоров лучше и не начинать. Обходи острые углы, Тео, и все будет нормально. Посмотрят в спину и отстанут. Хотя ты прав, проявление боевых качеств чужаком — повод к усилению внимания.

То-то и оно.

С другой стороны, никакого прессинга или ограничений сверх общепринятых я на себе пока не ощущаю. Качественную сканирующую радиостанцию мне продали, в канал-заказах не ограничили, в награде — молодцы — не обидели, шарахаюсь я по всем доступным местам, а «запреток» по относительной площади тут мало.

Что я хочу свалить — так нет тому подтверждений, как нет и поводов так думать. Планов типа не скрываю, рассказываю всем о предстоящих поездках. Ценность Феди как носителя уникальной информации, судя по всему, пока не определена. Информации о Спасателях в обыденных разговорах анклава нет, ни разу не слышал, хотя пару раз осторожно подводил собеседников к этой теме. Ну а уж если бы они знали, что Федя — Спасатель, то контролировали бы жестко, скорее всего, уже сидел бы в комфортабельной камере, может, даже с телевизором и видом на Рейн, — до момента использования. Впрочем, могут просто подозревать. С неясностями.

Однако если заинтересованные лица во главе с Отто Бахманном почувствуют готовность к «свалу», сигуранца вполне может под любым предлогом воспрепятствовать подвижкам. Информацию русским, или кому там, тащит, оружие у него уже нехилое, джип не из худших, лодочка кавайная. Зачем упускать ништяки?

Я не гражданин анклава, хоть заяву на получения гражданства, для успокоения и отвлечения, подал. Тезис: «Пока полезен, не трогают. Станет ясно, что полезность иссякла, — в лагерь, за колючку, к африканцам, вкалывать во славу короля» — сомнителен: базельцев в лагерь не кидают, новеньких белых тоже: предупредили бы, уже есть кому.

Ладно, будем посмотреть.

— Франц, все забываю спросить, — решился я. — А что вы вообще там делали?

Не отвечает Франц, думает.

К столу неслышно подошла Дебора, маленькая пухленькая официанточка, очень милая и аппетитная. Если у Феди есть постоянная подруга, это еще не значит, что Федя импотент: на женское реагирую нормально. Профессионально улыбнулась сразу обоим, поставила на стол мое второе — жареные колбаски. Даром, что ли, я кабанов Монике таскаю в промышленных объемах. Колбаски хороши, кабанятина классная получается, особенно после того как я подсказал Монике кое-что по правильному вымачиванию, маринованию и выдержке мяса.

Наконец камрад разродился.

— Мы ждали одного человека, служебный контакт, — неохотно признался гренадер. — Извини, большего сказать не могу, закрытая информация.

— Нет проблем, Франц, нет проблем.

У них везде закрытая информация. Вот чувствую я, что идет какая-то тревожная движуха, а какая, определить не могу — не дают. Кругом запрет.

Все, дальше никаких разговоров, рот занят, только думы…

Награждали меня в Представительстве.

Со мной пошли Рольф и Франц, типа представители и поручители. Ленни, сославшись на головную боль, на награждение не пошла: у нее идиосинкразия на любого чиновника. Когда я извинился за даму, селекты понятливо покивали — знаем, мол… хорошо, Федя, что ты эту «чуму» в приличное место не привел.

Красивые и правильные слова говорил лично директор официального представительства Берна в Базеле, господин Вильям Грубе. Его скромный улыбчивый помощник Отто Бахманн стоял рядом, за длинным столом с белой скатертью. Оба потрясли мне руку, вполне радушно, казалось бы, и глаза-то — до-обрые-э… Или я параноик? Грамоты Теодору не дали, жмоты швейцарские, а жаль — повесил бы в избе, в рамочке, над камином. Наградного значка селекты тоже пожидились вручить. Зато фуелов отсыпали в избытке — пять бочек можно топливом набить. Кредами селекты публично как бы брезгуют, хотя в ресторане ими расплачиваются охотно, самолично видел в «Тиффинсе». Так что кредов мне не откатили. А жаль: самая удобная и ходовая валюта, жизненная.

А вот квоты…

Два квота у меня были, три дали за скальпы команчей и еще десять — за доблесть русскую, во славу Руси. Итого пятнадцать квотов, а это тридцать килограммов живого полезного веса канальной поставки! Целый капитал, как сказал Рольф.

Бери, Федя, ни в чем себе не отказывай. Я и не отказывал.

По совету друзей откладывать не стал — и прямо там же направился в отдел заказов. Очень мне было интересно, как это выглядит, как происходит заказ. Все оказалось прозаично — у ребят колоссальная информационная база, а запросы ни разу не оригинальны: поперечные флейты и собачьи нарты заказывают редко.

Первым делом я набрал оптики. В жизни ничего подобного не имел, кое-что видел у наиболее состоятельных друзей, о прочем только слышал или читал. Честно скажу, чертовски сложно понять, осознать и привыкнуть к тому, что стоимость заказываемого не имеет ни малейшего значения — ну не бывает так! Фантастика! Только и только вес.

Отдельно меня предупредили, что «сдачи» в этой процедуре не бывает, и мне стоит заранее назвать позицию, которую «досыплют» после поставки основного груза. Выбрал патроны к карабину, решив, что пистолет лишний раз выпячивать не стоит: все же опасаюсь.

Для начала выбрал тепловизор — «FLIR Scout» TS32r Pro, видел такой у одного олигарха, на овцебыков, идиот, прилетал с ним охотиться. А те стоят неподвижно, их за многие версты и так видно. Ох, ладно… Декларативно прибор пробивает на 1280 метров, по факту практической пользы — метров до семисот, в тайге еще меньше. Дикая вещь! Матрица 320x240, объектив 65 мм, запись на видео, SD, USB, все дела. Их взял две штуки — себе и Ленни. На старой Земле такой девайс в магазинах стоит за 400 тысяч рубликов. Аж страшно в руки брать.

Потом решил взять хороший прицел на маузер. Гулять так гулять, как иначе — и я полез в «крутой раздел». Взял, правда, не самый дорогой в линейке фирмы, а тот, о каком отзывы слышал: SWAROVSKI Z6i 1,7-10x42 SR, 4A-300-I с подсветкой точки. Стоит он… лучше бы вообще не знать таких цифр. С кронштейнами мне ребята посоветовали не морочиться — после подберем, мол.

Вообще-то я стреляю с открытого — так учили, так и научили. Стреляю по старинке, патронов много не беру и много не трачу. Тут такой нюанс. Эвенки не жгут патроны пачками ради тренировки: нет такой возможности, да и цели. Детей учат сначала стрельбе из лука, ставят мышцы, глазомер, наблюдательность и особую философию стрельбы. Спокойную. Дадут пять патронов, посмотрят старики на твой результат, покачают головой — и ходишь потом как оплеванный, неуч непутевый. Поэтому, ребята, очень стараешься. Очень. Учишься дыханием работать, пальчиком, телом, без выстрела неделями целишься, наводишь. Нет патронов в избытке — дорого очень! А зверя добывать надо. Поэтому у коренных таежных охотников огромное чувство ответственности за каждую выпущенную пулю. Мажешь — переживаешь искренне, очень остро, даже если и никто не видит. Огромное значение придается тренировке зрения, развитию зоркости. Например, сидишь на холме и смотришь в бесконечность, сеансами минут по тридцать, расслабляешь глазные яблоки, чтобы глаза встали параллельно.

А особое значение — анализу всего сводного потока данных, для принятия решения на выстрел. Часто думай, редко стреляй. В итоге — неплохо стреляю, хотя на все соревнования и науки мне класть с баобаба вниз, — беру зверя, да и ладно, патронов трачу минимум.

Однако нынче прицел нужен, тут мне предстоит далеко не всегда знакомая охота в чащобах — на реке и в долинах и по-иному может сложиться. А с открытым дальше 500 метров — начинается обыкновенное шаманство, у всех, даже самых лучших, кого я знаю по всей енисейской тайге.

Потом решил взять еще и прицел ночного видения.

Западные я ни разу в деле не пробовал, поэтому мудрить не стал и выбрал наш, Dedal-470-DA3, в той жизни никогда бы себе такого не купил, жаба задушит. А это самый дешевый девайс из заказа, об остальных ценах лучше и не думать… Ну и на закуску — японский коллиматорный прицел HAKKO BED-40, легкий, после монтажа его не нужно «живаком» пристреливать, можно в тишине, особенность у него такая.

Дальномеров заказал две штуки, выбрал Leupold RX-1000i, из последних, легкий, очень компактный. И воды не боится. Ну и бинокль хороший, Canon 10x42 L IS WP с оптическим стабилизатором изображения.

В общем, набрал, как типичный нищий, дорвавшийся до халявного кошелька, по-дилетантски — что по памяти и невнимательно выслушанным отзывам в компанейских разговорах, а что тупо по уровню цены. Надеюсь, что процент ошибки будет невелик.

Потом принялся за одежду: размеры все выписаны. Кое-что и в местном магазинчике есть, но весьма средненькое, ширпотребное — нет тут приличных охотников, одни «дачники». Взял двусторонние костюмы расцветки Realtree Hardwoods, Advantage Timber — рисунок как раз для охотников на копытных, предпочитающих охоту скрадыванием, а не пальбу из засидки, — там и примитивный дубок пойдет, если умеешь лежать неподвижно. Для моего способа передвижения и охоты расцветка, в общем. Вариант интересный, не зимне-летний, как это известно многим, а летне-осенний, обалденная штука. Присовокупил кепочки из этой же линейки, легкие краги и сапоги. Себе взял высокие, шнурованные, хотел купить на «днюху», да цена остановила, 18 тысяч, куда это годится. А обувь хороша. Я в таких «прокатных» в озеро как-то заходил, со спиннингом. Полчаса стоял — не промокли, сплошная технология, все дышит. Ленни взял ботинки пониже — дама все-таки.

Так что в бегах мы с Zicke будем насквозь элегантные.

Прикинули итог по суммарному весу с менеджером, уверенной в себе женщиной в годах, — остаток имеется. Приписал еще и по две пары футболок из той же серии — на обоих, с длинными и короткими рукавами. В комплекте — шорты и легкие трекинговые кроссовки. Лето, жарко.

А и хватит, сказал я себе, закругляемся, тетенька. Только патронами довесьте честно, мироеды!

Забирать сокровище я пришел через день. Перетащил пакеты и коробки в машину, сложил назад, сел — руки трясутся. Я до этого прикинул — так весь этот невеликий груз стоит как квартира в Подмосковье. Вот что такое квоты.

Сразу встал вопрос об установке прицелов на карабин. Я и отправился в сопровождении мужиков в местный оружейный магазин, где уже набрал патронов для маузера: там же и мастерская разместилась. Пришли, обозначили проблему, и тут приветливый хозяин заведения Джузеппе, родом с Сицилии, сразу начал выносить мне мозг «страшными трудностями». И кольца ему надо, и с кронштейном сложности, да и не поставить его просто так, и вообще — стоит бы карабин отстрелять, прежде чем… да мало ли чего… Говорю — мол, отстреляли уже, не со склада, не волнуйся. Машина знатная, выпуска тридцать девятого года, никаких таких штампованных коробок, с ложем из цельнодеревянной заготовки, это потом уже повалили из клееной фанеры шлепать. Нет, не уймется, юлит чего-то.

Рольф с Францем отошли в сторону, о чем-то пошептались, потом меня отозвали на улицу, где Франц и говорит:

— Пойдем-ка отсюда, дружище Тео, пусть этот итальяшка дальше тут киснет без дела. Давай ствол, три прицела, отвезу все это в Берн, там наши мастера сделают, как надо, я позабочусь. Не положено вообще-то, но мы ведь друзья!

Я, конечно, офигел от такого поворота событий, ствол с прицелами отдал.

А еще через два дня Франц привозит карабин.

Мама дорогая!

Я просто не узнал своего трофейного ствола. Они, ни много ни мало, поставили на легендарного немецкого «старичка» американское карбоновое ложе зверской прочности и отменного современного дизайна, шина из алюминия. Стилистика — «Скаут» от Штейр-Манлихер. Интегрированная длинная планка «вивера-пикаттини», усиление дюралем. Такая вещь надежно решает больной вопрос по эксплуатации этих карабинов с прицелом, о сложности установки которого и ныл ленивый сицилиец. Щека на гребне приклада, затыльник удобный, шершавенький. И никаких торчащих сбоку кронштейнов.

Сила. Штука. Слов «снайпер», «снайперская» я стараюсь избегать. Старик Мотюмяку называл такие винтовки самобытно — «длинная рука»: достает, мол. Поехали мы с Францем на стрельбище, у Джузеппе мне что-то пристреливать маузер расхотелось, а здесь у каждого КПП свое есть, на задворках. Двинули к Рольфу, пристреляли, посидели, потрепались, тут и голод подкатил.

Теперь обедаем в «Балтазаре», продолжая и заканчивая ветки старых и новых бесед.

«Северяне»… Не дает мне покоя эта тема. Или все-таки «северяне» — это этническое? Например, шведы или норвеги. И тех, и других я в уме не могу впустить в понятие «селективный кластер», не объяснив сам себе, чем таким они выделились среди греков, итальянцев и прочих? Супердержавы, что ль? Да хрен там. Историческая роль? Ну тут с греками и римлянами фигу кто потягается. А ведь им селективку не дали. Мутная история. И Ленни ничего толкового не говорит, хотя про «северян» не просто слышала, Zicke с ними сталкивалась, когда сплавлялась в Берн на ворованной лодочке. Но говорить на эту тему отказывается — не хочет и вспоминать. Два раза я пытался выведать, в первый чуть по лбу не получил. Потом-таки выяснил, что определитель им присвоить и Ленни не может. Слышала, говорит, видала, контактировала. Все. Кто такие и откуда — непонятно.

Через полчаса, заполировав обед стаканом сока и выпив чашечку кофе, я поехал за покупками, а потом и на заправку — это у меня уже такая добрая традиция. Могу с закрытыми глазами, все камни по дороге сосчитаны. У самого складывается впечатление, что еще пара-тройка канистр — и нас можно будет принимать в ОПЕК.

На Банхофштрассе тихо.

Машин нет, лишь серая «Тойота-Ками» стоит неподалеку — хозяин, видать, по магазинам ходит. И народу не видно: кто на фермах, кто в частном бизнесе, но большинство — в Замке, обслуга-прислуга. Селекты сами себя содержать не хотят, нанимают базельцев. Контракт жесткий, запрещающий разглашать любые сведения о месте работы. Проболтаешься — вылетишь. Платят обслуге хорошо, поэтому базельцы своим местом у корыта дорожат: без работы тут смерть, никакой «социалки», кроме школы, я так и не заметил. Вчера зашли к зубному: Ленни — сделать профилактику перед дорогой, я — диагностировать проблемный зуб: начал болеть. Нас предупредили, что лечение дорогое, встанет в копеечку. Но зубник сам свалил на больничный — вроде завтра выходит.

Дети в школе, правда, двое прогульщиков меж домов бегают, стараясь не выскочить на главную улицу городка. Что-то сломали уже, поди.

Затариваюсь я в лавке Франелли — магазинчик понравился с первого раза, теперь Федя в лавке постоянный клиент, имею хороший дисконт. Прикупил сангигиены в ассортименте — дорого, но удобно, зачем в дикость скатываться, если гульден водится, — провианта всякого, по мелочам к снаряжению: накопилась нехватка. Замечу, даже в этом мире деньги тратятся легко и быстро, почти как на старой Земле. То нужно, другое — глядишь, а кошелек-то пустеет. Человек моментально привыкает к хорошему. Заглянув в список необходимого, не поленился, повычеркивал… опа, а еще надо батареек-аккумуляторов запасти, в том числе и к новой оптике. Немного потрепался с хозяином, передал его малым деткам пару молодых куропаток. Близняшки-годовасики, и диетическое молодое куропачье мясо им в тему.

— Карлито, скажи, я что, действительно похож на какого-то там «северянина»? — неожиданно спросил я с самым невинным видом. — Почему второй раз за эти дни слышу?

— А на кого еще? Сам не видел, но так они и выглядят, — невозмутимо проворчал хозяин, помогая мне упаковывать покупки. — Только ты лучше эту тему обходи стороной. У нас ее не любят.

Елки, а что вообще у вас тут любят?

Тихушники.

«Клевер» — малый рыболовный мотобот, почти настоящий траулер. Правда, рыбку на нем ни разу не ловили, у судна стояночная судьба, несвойственная и ненормальная роль разъездной «калоши», на которой никто не ездит. Обидно. Возможности у пароходика есть — он в море выходить может.

А вот причаливать на реках — способен далеко не везде: осадка приличная. Скоро по левому борту покажется место нашей «ресурсной захоронки», но всем уже понятно: судя по эхолоту, к берегу пристать не удастся — мелко.

— Ну так доставайте тогда тепловизор, будем проверять, — решительно и азартно заявил Ули. — Ленни, золотце, прекращай курить, неси прибор.

Свежая мысль. Самому интересно стало: сможет ли тепловизор изловить «жука»?

А вероятность такого казуса, при имеющихся раскладах и в свете открывшихся обстоятельств, есть. Могли, могли ухари из Замка напихать в предметы нашего снаряжения подслушивающих устройств. Я же только на следующий день приходил, теоретически время для такого шпионского маневра у Отто было. Правда, мне не известна схема общего заказа, что тайно происходит за стенами цитадели, но сути это не меняет, есть опасение. А уж в кастомизированную винтовку… что там за мастера работали — бог ведает. Я в который раз поднял ствол и внимательно осмотрел ложе: не… ну как в этот монолитный армированный карбон что-то впихать? А что будет с сигналом? И так-то крошечный, такие «жучки» годны разве что в Шанхае за мной следить. Радиопрозрачность карбона хуже стекла и дерева, дальность потеряется однозначно. А больше-то и некуда, карабин — штука динамичная. Кстати, а как «жучок» себя почувствует при отдаче? Ну-ну… Но проверить стоит.

— Спасибо, Ленни. — Взяв в руки «подзорку», шкипер несколько неуверенно повертел изделие в руках, после чего протянул мне: — Давай! И куртки со штанами снимайте.

— А если «маячок» в сам тепловизор вставили? Или в дальномер, например? — неожиданно прозрел я, уже открывая футляр.

— Проклятье! — Маурер был в замешательстве. — И что теперь делать?

Я тоже задумался.

Zicke невозмутимо положила куртку и брюки на палубу, оставшись в футболке и стрингах, чпокнула новой банкой пива — нормально снабжаются некоторые селекты, даже такое могут себе позволить.

— Чуваки! Вы что, тупые? Тепловизора у нас два!

Горестно усмехнулась, словно крутой импресарио при виде своей бездарной труппы, и спокойно пошла по палубе, на ходу поправляя бретельку и чуть виляя попкой.

— Я слишком стар для этого дерьма… — задумчиво сказал Ули, глядя сильфиде вслед.

Врет, старый хрыч. Это у него успокоительное такое, вместо брома.

Потенциально шпионоемкие предметы мы сложили в ряд, на мелко вибрирующем металле невысокой надстройки машинного отделения белого цвета. Металл меня порадовал — такие же, как у нас, многократно закрашенные потеки и пупыри. Вот только краска хорошая, яркая, не выцветает и не облупляется… Или я что-то не то сказал? А, плевать! Интересен сам факт — он разрушает навязанные нам комплексы — мол, они-де да у них-де… Нормально все у них — как у нас. На хрена каждый раз до блеска старую снимать?

— Давай, давай, — нетерпеливо прошептал капитан. Азартен ты, господин Ули, нельзя тебя на бега пускать.

Я приложился к окуляру, осмотрел поверхности. Вроде ничего не заметно… Отдельно еще раз обследовал карабин — точно, ничего там нет, никакой работающей электроники, полное отсутствие точек тепловой активности. Модель обеспечивает температурную градацию в сотые градуса, на таком расстоянии покажет все. Для проверки включил проверяемые приборы — ого, сразу пошли пятна. «Маячок» работает только на включенных девайсах? Не верится: маленький чужой аккумулятор под такое дело задействовать опасно — быстро сядет, пользователь насторожится. Да и толку? Часто ли их включают? И уж более чем сомнительно, что я буду мотаться с ними по Шанхаю.

— Извини меня, дорогой Ули. Ты уже в годах, и тебе простительно… — Ленни опять подошла к нам, похоже, с воспитательными целями.

— Тео, может, нам лучше сразу выкинуть ее за борт? — не дал ей договорить шкипер.

— Пригодится еще. — Я свирепо скрипнул зубами. — Есть методы…

Но девчонка ничуть не испугалась и продолжила:

— Тебе простительно… Но вот этот чувак в последние полчаса постоянно заставляет меня думать: а с тем ли я связалась? Зарождавшийся в прошлые дни интеллект русского стремительно испаряется. — Она сделала паузу и весело крикнула: — Ваш гребаный шпионский «жучок» стоит прямо на пароходе! А вот эти поручни, — Ленни хлопнула по леерам, — и есть антенна. Так что начинайте искать своим приборчиком, ха-ха!

Мы со шкипером безнадежно переглянулись. Как тут искать зловредное, как обыскать такую громадину? Тепловизор? Да тут все греется!

— Может, поставить «Клевер» у берега, заглушить и остудить? — На несколько секунд мне показалось, что предложение вполне гениальное.

Как-то странно посмотрел на меня Ули! Как-то уж очень «по-леннински».

Не понимаю.

— Да… В чем-то эта негодная девчонка права, — наконец сказал он. — Ты что, Тео! Ну подумай сам!

Все равно не понимаю.

— Брысь, чертовка! — заорал шкипер, заметив, что Zicke опять пытается приблизиться к нам с ехидной рожей. — Клянусь чем угодно, сейчас я сброшу тебя на канате в Рейн!

Вы думаете, приятно вот так стоять долбнем? А что делать?

— Да и черт с ним, с этим «жучком», пусть стоит, если есть! — наконец пояснил Маурер. — Что он им покажет? Что «Клевер» идет вниз по Рейну? Так мы и не скрываемся. Что он стоит у шанхайского причала? Это очевидно. А дальше они нас уже не достанут.

И что вы злорадствуете? У каждого человека есть минуты провала в глупое, разве с вами такого не бывает? Да не поверю.

Пусть стоит. Если есть, конечно.

«Клевер» идет, постепенно все сильней прижимаясь к левому берегу, я в рубке высматриваю нужное место в бинокль, шкипер больше смотрит на мониторы радара и эхолота.

Караванчик решили не организовывать — пустой катер мотает за кормой из стороны в сторону. Да и разгружать его все равно нужно, не везти же ценный груз на веревочке. А потому мы «Гугля» втащили. Сначала хотели схитрить и затянуть его сразу с двигателем, но после первой же попытки от этого хитромудрого хода отказались: тяжеленный «эвинруд» пришлось снимать с транца и втаскивать на палубу, особо закрепляя у рубки, стоймя, чтобы не сливать масло, — это же не двухтактник без масляной системы. Сам катер на борт втянули споро, судовой лебедкой, по кормовому желобу, закрепили сразу за барабаном, снова навесили двигатель — сбросить на оттяжке будет несложно.

Мотобот сбавил скорость, потом еще.

— Это место? — бросил Ули.

— Точно, здесь! — Заметив приметную группу сосен, спрятавшуюся в береговом овраге, я уже больше не сомневался, показал рукой на небольшую бухту. — Вот прямо тут мы и заходили.

Слушайте, ну тут действительно мелко! Он что, канал-промоину ищет?

Я выскочил на левый борт, глянул: под медленно плывущим бортом неплохо просматриваются бороздки глинистой отмели, спаси и сохрани — если влипнуть в этот «пластилин» с разгона, замучаешься судно сдергивать.

— Может, хватит?

— Не мешай, — жестко приказал Маурер. В такие минуты он собран, бесцеремонен и строг, может и в глаз заехать.

В рубку неслышно зашла Ленни, в руках поднос с двумя чашечками кофе.

Zicke в белом поварском переднике, не узнать. Глядя на кроткую речную гризетку, и не подумаешь, что за стервочка может скрываться за этой показной благостью. На «Клевере» имеется уютный стерильный камбуз с никелированной посудой, оснащенный по последнему слову кухонной техники, и крошечная кают-компания на шесть человек. Комфортный кораблик. Поставила сильфида подносик, сделала самый настоящий книксен — и так же неслышно исчезла. Залюбуешься! Послушная, тихая. Аж выпить хочется.

Шкипер остановил судно, вышел сам, что-то посмотрел, вернулся и по-кошачьи, осторожно пошел вдоль берега. Что он там выгадывает, неужели хочет-таки пристать?

Ули опять остановился, по внутренней связи позвал Никлауса, тот выслушал приказ и вскоре встал на носу с длинным мерным шестом — легкой семиметровой полосатой палкой. Ход «Клевера» столь мал, что из-за попутного течения реки не заметен вовсе. И вновь стоп! Похоже, нашел канал.

Заворчав двигателем, «Клевер» почти на месте развернулся к берегу и медленно пополз, но не к песчаному пляжу, где мы с Ленни и высаживались, а правее него, к небольшому обрыву. Ну кудесник! Взревел двигатель, задним ходом гася инерцию, мотобот легко тукнулся носом в берег, выкатился на метр и встал, чуть подрабатывая винтами. Ювелирно! Пока я аплодировал, Никлаус уже был на берегу и швартовал судно к крепкой высокой ели.

Прибыли.

— Идите втроем, я останусь на «Клевере».

— Ули, ты просто волшебник!

— Высший класс! — рядом со мной восхищенно констатировала Ленни.

— Я знаю. Вот и представь, каково мне было стоять неделями на приколе…

Так. Пора в путь, к тайнику.

Действовать нам надо быстро, по времени, согласно вновь утвержденному плану. Но сначала нужно разобраться с оружием, а его у нас не густо. У экипажа его просто нет — ни единого ствола. Одно гладкое ружье и карабин остались в сейфе подсобки, на причале. Есть наглухо зачехленный пулемет «Штейр-Солотурн» S2-200 на кормовой турели и целых три коробчатых магазина к нему, емкостью по 25 патронов каждый. Патронов… страшно сказать, что сто штук, но это так. Не готовились воевать речники.

Тут такое дело, что стволы должны быть у каждого. Благодаря доводам шкипера и здравым размышлениям все твердо уверены, что проклятый «берий» выплыл и, вполне возможно, бодрой трусцой направляется к Берну, где поднимет звонкий кипеш.

На эту тему мы в достаточной мере пофантазировали еще в первые полчаса после «встречи на Рейне». Когда Ленни усомнилась в выживальческих способностях Отто, Маурер невесело заявил:

— Обязательно выплывет. Ты, дорогая, упрямо и очень успешно игнорируешь светское общество, поэтому и не знаешь, что Отто Бахманн — пловец из лучших в анклаве, что не раз и доказывал нашим дамам в воскресных пляжных развлечениях.

— Я сразу вам предложила вернуться и завершить дело, — ничуть не смущаясь, тут же сказала Zicke. — Шлепнуть, и убрать одну проблему. Даже оружия не надо было применять, пока не доплыл.

— Как-то не по-хиппиански это, — заметил я, — людей на воде топить.

— Какой же это человек? Это Силы Зла. Князь Тьмы.

Вот такой качественный отмаз — великая разрушительная сила фэнтези-культуры: внушила себе, что ты на какое-то время утонченная эльфийка, а перед тобой изначально не человек, а некий архетипический образ-вредонос вроде Черного Властелина, — и мочи его с легким сердцем. Порой мне кажется, что моя подруга вовсе не сильфида, а колдунья, принимающая по ночам ванны из крови юных девственниц.

Потом мы с фантазией поизгалялись на тему открывающихся в случае поимки негодяя возможностей. Можно было бы устроить радиодурку.

Примерно так: укрывшийся в моторном отсеке Никлаус по радио истерично докладывает в «гадюшник за стенами», что Бешеный Тео со своей бабой захватил мотобот, героическая попытка тарана не удалась, но вывести из строя двигатель моторист успел. Бедняга Маурер был ранен, закрывая собой от русской пули Отто Бахманна. А тот рухнул в Рейн; где он и жив ли — неизвестно, высылайте МЧС. Сейчас русский псих и его баба зверски пытают Ули, очередь за Никлаусом, Тео зверски силен, переборку вынесет легко. Что делать: сдаваться или топить корабль? «…Этот русский уже пилит мушку и кричит: „Hell No, We Won’t Go!“ — бедняга Ули вопит от ужаса под переливы балалайки. — Они все обкурены, проклятая баба усыпана кокаином!.. Что это! Они приближаются с пустой бутылкой и машинным маслом, ну и рожи у этих громил! Нет! Нет! Raus! А-а-а-а!!!»

Но это все прикола ради.

Свободной лодки, по словам Ули, на причале нет, все в разъездах. Одна рыбацкая моторка подойдет часа через полтора, если владелец сохранил привычки. Только тогда и станет возможна погоня. Если Отто обсыхает на берегу, его заметят, уж безопасник постарается, попрыгает-помашет. Неплохо зная Бахманна, шкипер уверяет, что тот не бросится в погоню и под пулемет соваться не станет. Нет достаточного количества топлива, нет подготовки операции. Вернется и начнет все сначала. Но то, что проклятый шеф службы безопасности селектов от нас не отстанет, несомненно, никто против такого вывода не возразил. А вот диверсантов по следам отправить может! Тихо, аккуратно, чтобы повредить корабль.

Если так, то он подходит к Берну — чего там идти-то. От места падения до анклава он легко доберется часа за два максимум.

— Посадит гвардейцев, опытных и доверенных, не более двух, с учетом веса горючего и необходимых параметров маневренности. Сам Отто наверняка не поедет — слишком мал шанс на удачу, — начнет готовить шанхайскую операцию.

В общем, нажили мы врагов. Тем более важна обеспеченность оружием. Что же, будем делить. Я собрал все стволы и раскидал их так: «беретту» оставляем на судне, пусть полуавтомат постоянно висит в рубке. «Хаудахи» экипажу, как личное носимое оружие. Ну а мы с Ленни остаемся с уже привычным «нарезняком», револьвер у сильфиды прижился. А вообще-то нужно срочно добывать стволы. И патроны, особенно к пулемету. Интересно, можно ли их будет купить в Шанхае? Ули ответить не может — не интересовался. Зато он твердо знает другое: сухопутной дороги на Шанхай не существует. Вольный город живет автономно и по большому счету плевать хотел на всех в округе. Индусы без него никак, весь местный ресурс обеспечивают именно шанхайцы, а у Нью-Дели выхода к реке нет, лишь озеро. Они как бы заперты посреди магистрали, между Шанхаем и азиатской вольницей на западе. А репутация швейцарцев сейчас идет им во вред: про концлагерь знают все, никакой дружбы нет, лишь вполне в западном стиле взаимовыгодные торговые отношения группировок. Маурер уверен, что перехватить «Клевер» селектам Берна будет непросто: просто так за них никто не впишется, нужны весомые личные контакты — кто же в этом мире поверит эфиру?

Выбравшись на косогор, мы втроем зашагали по знакомой местности. До полянки отсюда идти две минуты.

Ого! Кто у нас тут?

Волк. В конце «нашей» поляны спокойно стоял огромный волчище и внимательно смотрел на пришельцев. Один? Вряд ли. Я прострелил тепловизором лес — точно, есть еще трое, чуть поменьше размером, стоят группой, за кустами, ждут.

— Стреляй! — напряженно и напуганно прошипел за спиной Никлаус.

Засиделся ты на берегу, парень. В леса тебе ходить надо, по грибы.

Ленни ведет себя адекватней — отступила в сторону, достала «смит», но не подняла, ждет команды, молодчина.

Хорош зверюга! Ох и красив же он, убийца! Встретиться с таким одному и без оружия — кислей нет ситуации. Хотя и тогда у вас будет шанс. Чем и как — не столь важно. Нож, палка, камень… не это главное, не о том надо думать, не к тому готовиться. Скажу лишь вот что. Я не раз дрался с большими псами, получал по полной и убивал их. Сталкивался со стаями диких собак в лесотундре, полярному волку глядел в глазки, четыре года назад с рогатиной медведя караулил, идиот.

Плюньте на все приемы, плюньте на все хитрости…

Раз уж так сладилось, а зверь свиреп и силен, то все просто — вы должны драться, как сам дьявол, и вам в этот момент должно быть все равно, умрете вы или нет. Ни один хищник не имеет мотивации к бою более сильной, чем человек, решивший выжить и убить врага. Если вы действительно готовы биться с таким девизом в сердце, то он сдастся, уйдет, и, как правило, еще до боя. Всегда чувствует. Собственно, мы потому только и состоялись как люди, что смогли в свое время загнать дикие эти стаи на задворки дальних оврагов.

Но здесь не тот случай, нас никто не скрадывал, не ждал — здесь просто встреча.

— Стреляй же, чего ты ждешь! — уже более громко заголосил рулевой-моторист.

— Тео, что делаем? — наконец-то спросила и Ленни. — Стреляем?

Что ж они такие нервные?

— Зачем стрелять-то? — искренне удивился я, и не думая прикладываться. — Постояли, посмотрели, никто никому не мешает, добычи у них тут нет, бензин с патронами им не нужен, делить нечего… Зайдите-ка оба за меня и присядьте. Ниже.

Мы еще раз посмотрели друг на друга, оценили.

Нормально. Нерукопожатные, но взаимоуважаемые звери.

— Эгей, серый! — заорал я во все дурное горло, поднимая карабин над головой, стволом вверх. — Мы пришли! Я не стану стрелять, расходимся! Забирай своих парней и уходите, ничего не делим, остаемся при своих!

Волчара поджался, потом чуть повернул корпус, вслушиваясь в мои вопли.

— Давай, серый, вали! Лес большой, всем хватит хороших мест. Здесь — мое!

Ну и все. Прошла еще пара секунд размышлений, после которых волк повернулся и медленно побрел к кустам, где стояла братва, — солидно, по понятиям, не оглядываясь. Возле высохшего карагача он остановился, глянул на меня, рыкнул и растворился в зарослях.

Мы что тут, избу будем ставить…

Собираемся забирать территорию всерьез и надолго?

Нет, лишь заберем законное — и свалим восвояси, пусть волчарки тут и дальше хозяйничают, хотя и они здесь сидеть не будут: волка ноги кормят, весь день в обходе угодий. И чего палить? Зачем кровя без мотива? Всегда можно договориться, если зверь не отморожен, а в нормальном охотничьем ходе. Отморозки и у них есть, но их видно. Говорю же, не тот случай.

— Что замерли, компаньоны мои? Пошли, что ли, тайник вскрывать… Ленни, за тобой контроль спины «тепловиком».

Доверяй, но проверяй, иначе в лесу уважать не будут. Да… ведь не только эти красавцы тут бродят. Рассказывали мне гвардейцы КПП «Юг» про чудо-юдо местных лесов, что местного медведя запросто валит, — вот уж действительно отморозок. Пока не встречал. Возле тайника — два незаметных круга тонкой полосы жгучего перца: Федя, жадина, постарался. Вот и зачем сюда волкам ходить? Потом мучиться будут.

Скоро схрон был пуст, мы выгребли все, а заховано было немало. Кроме топлива для катера, тут хранились почти все патроны, кроме тех, что уже в поклаже, запас консервов, контейнеры с сыпучими. Эх, жаль, что не все я взял-купил, не затарился, как планировал. Что поделать, принимаем и это, раз такой экстренный побег случился.

Таскать канистры и контейнеры половину пути пришлось ребятам — там уже и я включился, а пока сидел с винтом среди луговых цветов и контролировал окрестности, стараясь успевать смотреть еще и на землю: в этом климате ползучим и кусучим живется привольно. Никлаус от этой роли сразу открестился. Хороший он парень, мастеровитый, но человек сугубо водный. Одинокий, не имеющий детей и друзей, кроме членов экипажа, австриец ничем не был привязан к Базелю, где снимал небольшую квартирку. Поэтому на предложение шкипера он согласился, не размышляя.

С Гансом так не получилось бы: у мужика в Базеле жена и трое детей. Но за него шкипер переживает особо, уверяя, что Ганс, имей такую возможность, с превеликой радостью снялся бы вместе с нами.

Задним ходом шкипер двигался еще более осторожно: если влипнуть в глину винтами — все, конец комфортному путешествию. Наконец «Клевер» вышел на глубину и бодро покатился по течению на юг. Часы показывали, что возможная погоня вот-вот стартует, пора рвать когти, выходить на стрежень и готовиться к отражению возможной атаки.

Ну, не могу я вспомнить Киплинга, не выплескивается из головы мудрое.

Нет, конечно, можно что-то уныло брякнуть о «бремени белого человека» или в миллиардный раз пнуть на выход несчастную сентенцию про «восток есть восток», — не греет. А вот большего не знаю, я все как-то в сторону знакомства с практиками Маугли… А сказать-то хочется! Ибо традиция. Приехал очередной белый чел, встал на рейде его белый же пароход, чел вышел на палубу, вытер непременные капельки пота шейным платком со следами утреннего кефира, оглядел экзотику, тягостно вздохнул и изрек то самое мудрое, что у меня никак не генерируется. Ах да! Чуть не забыл. Колониальный пробковый шлем, засиженный с подветренной стороны тропическими мухами, он непременно держит под мышкой, а прохладный бриз шевелит его светло-русые кудри.

Да и черт с ними, и с Киплингом, и с мудрым. Но вечная омолаживающая романтика, делающая из унылого и нудного мужика неугомонного мальчишку, остается, никуда она не делась.

И корабль на рейде встал, и белый человек стоит на палубе — это я, значит. И мне отчаянно хочется романтичного, того самого, восточного. На старой Земле не пришлось побывать, так хоть здесь познакомлюсь.

Одно из первых ярких впечатлений любого нового места — запахи.

Ноздри безуспешно ловят запахи двух типов: прелого дерева и пряных приправ, работает книжная матрица. Сказано же читателю в экспедиционных отчетах, описаниях путешественников и дневниках первооткрывателей экзотических берегов, что так и будет, только высунь нос за порог каюты. Но ожидаемых запахов нет. Ни тех, ни других. А вот отработкой пахнет. Старым машинным маслом. То ли «Меконг» масло менял, то ли с берега тянет — там этого добра хватает.

Одинокие бочки частников стоят по всей полосе серого пляжа.

Бочки в этом мире с молодой, неразвитой и еще не накопленной материальной культурой — большой дефицит, поэтому они подписаны и хранятся в «загончиках», квадратных ограждениях из старательно сплетенных прутьев.

Есть пластиковые и железные, красивые и не очень, новые и очень старые, ржавые, мятые, как после ледохода. Их много, десятки, наиболее некондиционные стоят вне загородок — наверное, на такую тару мало кто позарится. Но именно эти бочки меня и заинтересовали. Откуда они тут? Вряд ли кто-то будет заказывать «канальной» поставкой старые бочки в столь ужасном состоянии. Вывод один: их нашли тут, уже в этой реальности, на этой Земле. И где же это такие места имеются, в которых рядами стоят пустые и не очень старинные бочки? Я видел бочки, найденные в RV — Rohstoffvorrate, «ничейных складах», на базельском причале стоят несколько штук, и даже планировал себе такую, двухсотлитровую, приобрести, поставить за избой как хранилище топлива. «Канальные» бочки могут не блестеть, как яичко, но уж ржавых там точно не будет, нормальные придут, со «склада».

Я вспомнил фрагмент текста из «Паспорта Спасателя»:

Средняя! А это значит, она, эта самая «плотность», в округе есть; не густо, но встречается. И это не плотность людского заселения окрестностей — тут что-то другое, что, может быть, больше относится к особенностям рельефа местности. Три проржавевших трактора. Или, например, тупо закинутый на «Платформу-5» кусок земной поверхности, вместе с мехмастерской или старым складом ГСМ. А там — подобная тара в комплекте к заросшей бурьяном территории. Не будет красивых и нужных вещей, не будет непросроченных консервов, будет другое. Старое, ржавое, но… Именно на таком объекте «техногенной плотности» может лежать то, чего никогда не получить по каналу, ни за что не найти в RV. Тем интересней становится для меня этот вопрос…

Меня легонько хлопнули по плечу.

— Тео, ты что-то в последнее время часто задумываешься, — промурлыкала Zicke, засовывая конфетный фантик мне в руку.

Самой лень выбрасывать, а в реку нельзя: Маурер приучил. Вот и сует. Что за привычка такая!

— Смотришь, как роденовский Мыслитель, — уверен, что тебе это идет, рейнджер?

— Да какой я теперь рейнджер… Разве что бывший. Скажи уж лучше — буканьер, так будет точнее. И актуальней.

— Рейнджеры бывшими не бывают, — избито и скучно ответила Ленни. — Ну каковы впечатления, чувак? На что похоже? Я в первый раз тоже впечатлилась.

Повернул к ней голову:

— Не пойму, так ты была тут или нет? То одно говоришь, то другое.

— Была, была… Только в Базеле не распространялась. Так на что похоже?

Я еще раз окинул береговую панораму.

— Ну… В северных городах России, тех, что стоят на берегах больших рек, есть подобные уголки. Там у многих горожан в собственности имеются моторные лодки, их хранят в специальных сейфах, самодельных. Строят примитивные причалы, кладут на землю сходни-трапики, чтобы удобней было таскать подвесные моторы. Потом рядом ставят вспомогательный сарайчик, следующий шаг — жаровня для барбекю в уик-энд, у нас такую называют «мангал». Некоторые оборудуют бани-сауны, многие начинают строить небольшое жилье. Туалетов, кстати, там нет, народ метит углы соседских сейфов.

— Фи! — тут же сморщила носик сильфида.

— Кругом грязь. Скапливающийся мусор никто не вывозит, — безжалостно продолжал я. — В лучшем случае его совершенно неэкологично сжигают, стараясь подгадывать такое направление ветра, чтобы основной диоксин несло в Европу. Все делается по-пиратски, хаотично выстраиваются ряды, возникают улочки и тропинки. Вскоре власти просто не знают, что им теперь со всем этим делать, и традиционно не делают ничего. Вот подобные места у нас и называют «шанхаями».

— Ужас, — прошептала Ленни, брезгливо потрясывая ушками.

— А у вас на Женевском озере что, как-то по-другому? — прикинулся я дурачком.

— Что ты такое говоришь, чувак! Там стоят аккуратные частные и платные причалы, закрытые зоны, оборудованные марины со всем необходимым, клубы.

Всегда приятно позлить европейского обывателя.

— Вот видишь, как у вас все скучно! Сама теперь смотри, чья система оказалась жизнеспособней. Сколько лодок в Берне? И сколько здесь…

Лодок просто немеряно. По меркам этого мира, конечно.

Моторок в поле зрения штук пятнадцать, а деревянные — весельные и парусные — даже считать не буду, лень. Хотя чисто весельных в Шанхае, похоже, нет: если парусов не видно на берегу, значит, они сложены и спрятаны в сейфах. А ведь еще сколько-то единиц сейчас ходит по реке! Лодки самых разных типов: ялики, корабельные шлюпки, есть узкие и длинные, словно таежные «ветки», джонки, сампаны и каяки-переростки, попадаются даже легкие маленькие долбленки. Моторные же лодки — в большинстве своем надувные, стеклопластиковых и алюминиевых мало, чувствуется дефицит. «Надувнушки» самые разные — от дешевых китайских «лопни и умри» до RIB-лодок с жестким накладным днищем. Увидел и знакомые мне серьезные лодки Zodiac Heavy Duty Mark VI HD, грузоподъемностью за четыре тонны и с «ямаховскими» подвесными моторами под сотню сил. Эти стояли наособицу, не просто у причала и не просто на замках с цепями — возле двух «красавиц» постоянно дежурит, помахивая струганой палкой, смуглявый мальчишка тайской внешности со свистком на груди. Один раз к нему подошел мужик с обрезом через плечо, что-то коротко спросил, кивнул и ушел за бараки. Персональная система сигнализации — не иначе, это транспорт местных вождей… Или бандитов, таковых, как я понял из рассказов шкипера, в Шанхае более чем хватает. Обыкновенные речные пираты в этой зоне Рейна тоже есть, но в Шанхае они не тусят, тут их на кол садят, в буквальном смысле слова, Маурер обещал мне показать столь специфичное лобное место.

Заодно следят и за нами. Еще в пути мы четко осознали, что никто нас просто так из Шанхая не выпустит, — думать иначе было бы верхом наивности. Плата за проезд не может быть выражена стандартными деньгами — не те в этом вопросе масштабы и соотношения результатов сторон. Ясно, что в качестве платы потребуют чего-то иного.

«Клевер» в принципе не смог бы пройти мимо — нас уже знали-ждали, сто пудов — ни крадучись, ни подныривая. Остановили бы полюбасу. Оставить корабль и пойти в Шанхай на лодке? Ни малейшего смысла — зачем? Прикинуться тайцем на этих улочках не получится, а с ходу потерять доверие такой яркой дурью — запросто. Спрятался, чудак… и «корапь» спрятал, вон он, в кустах стоит…

Я не особо боялся, что шанхайцы заберут себе мотобот, — это явная и неизбежная война с Берном. Те уже не просто упрутся для погони — отмобилизуются по полной. И всего один «эрликон», доставленный на противоположный берег полукилометрового Рейна, с двух километров развалит весь этот Шанхай на молекулы, первым делом раскатав дома вождей. Так я тогда опрометчиво подумал. Зря переживал, вскоре и сам понял.

Однако, как бы ни благостно для нас до поры складывалась ситуация, списывать в эйфории «виксов» я не собирался. Ох, чую, будет тут тебе, Федя, большая игра… Так что какие-то стволы наверняка нацелены.

Оружие я здесь увидел двух типов: знакомые короткие хадсоновские «хаудахи» — интересно, кто у кого подсмотрел, уж не общаются ли местные с команчами? — и револьверы, отсюда не вижу какой марки. Длинноствольное нарезное, так же как и в Швейцарии, редкость: Кураторы ограничивают народ в стремлении убивать друг друга издалека и с повышенной эффективностью. Но Мустафа уверяет, что у тех, кто страдает особо и готов к тратам, имеются и винтовки, и даже пистолеты-пулеметы.

Река за моей спиной — все тот же старина Рейн, шанхайцы называют водную магистраль ровно так, им не жалко. А чего им жалеть, если прямо напротив города в Рейн впадает бессмертный Великий Ганг!

Вот такой тут перекресток. Водный Т-образный.

Мне говорили, что численность Шанхая превышает численность всего швейцарского анклава, — это не так. Она превышает число базельцев и «викс»-селектов раза в полтора-два как минимум, и это только с первого взгляда; скорее всего — людей здесь еще больше. Уникальный естественный аккумулятор выживших и освоившихся.

К этому природному перекрестку до поры приплывали по Рейну сплавляющиеся лосты, пока «виксы» совершенно по-скотски не перекрыли артерию. Так в том числе здесь появились и швейцарцы, которые тоже есть в Шанхае. Здесь тормозились те, кто вышел к реке и пошел по берегам, вниз по течению — в поисках людей.

После того как мы вчера прибыли в Шанхай и пришвартовались бортом к «Меконгу», стоявшему у собственного дебаркадера, состоялась вечерняя встреча с капитаном этой широкой и плоской посудины, Мустафой, продлившаяся под вкусную еду и легкие возлияния до глубокой ночи. В неторопливой беседе мы узнали много нового. Как быстро выяснилось, в сонном Базеле никто ничего толкового про Шанхай не знает. Селекты, точнее, головка кластера какую-то информацию, естественно, имеет, а вот всем остальным жителям это просто до феньки — какое дело развитым и продвинутым европейцам до форм и способов организации варварских, в их представлении, народов и племен! Ничего удивительного. Помнится, в старом мире даже президент США путал страны и народы, а уж образ штампованный России с «балалаистыми медведями под водку» заучивался западниками намертво еще в начальных классах.

Новость первая: Шанхай — не индийский анклав, он полностью автономен.

И все те монокластеры, про которые скупо и невнятно рассказывала новичку памятка, данная мне на КПП любезным Рольфом, никакого отношения к Нью-Дели не имеют. Видать, Берну удобней и политически выгодней именно так представлять Шанхай гостям и подданным: не самостоятельной политической и административной единицей, а мелким грязным «отстойником», не заслуживающим большого внимания у приличного человека, — а нечего туда соваться! Тем более драпать на всех парах.

Впрочем, как я понял, и рядовым жителям Шанхая на все глобальные знания и особенности геополитического окружения своего анклава глубоко плевать, они знают лишь своего вождя, соседей по территории и местные проблемы.

Я вчера специально выписал в записную книжку генезис объединившихся в союз шанхайских монокластеров:

— Садись! — шепотом помогая жесту, я отдал команду.

На этот раз «гориллы» сели сразу.

Двигаются ребята — загляденье! Резкие, быстрые.

Жаль, гарнитурами они тут не пользуются, но винить некого. Вообще техническое оснащение шанхайских бандосов слабое, сказывается неизбежная и пока непоправимая узость ручейка. Народу, что у шанхайцев, что у филиппинцев, очень много, даже самый легкий комплект очевидно необходимого в таких делах «хай-тека» складывается в килограммы, а их, лишних, у вождей просто нет. А люди есть: рядом всегда много открытых ртов. Стволы, ножи, одежда — должное имеется, но даже рации в группировке, как мне пояснили, есть далеко не у каждого. Говорят, что круче всех оснащены назгулы Святого, ну ему своих снабдить сам Яхве велит.

Не могу я пока надежно выбить лишнее-вбитое. SAS, едренть. Их, понимаете ли, резво перебегать учат. Под огнем и без, от укрытия к укрытию. Наверное, на войнушках это дело нужное. А вот в наших «индейских делах» — вредное.

— Джай, парни, идите сюда, — устало позвал я учеников.

Все трое быстро собрались вокруг. Слушают очень внимательно. Я, честно скажу, ни разу не ориенталист, но впечатление под кепкой сложилось цельное: приняв решение, гуркхи и индус учатся моментально, впитывают услышанное как губка, а уж о приснопамятной лени и речи быть не может.

— Откройте широко глаза и смотрите прямо перед собой. Так, хорошо… Теперь поднесите снизу указательный палец левой руки к левому же глазу, с самого края, на пороге видимости. Молодцы. Теперь покачайте кончиком пальца вверх-вниз. Нет! Смотрите только прямо! Отлично. Боковым зрением отмечайте движение объекта: краем глаза видите слабое движение вверх-вниз, причем даже сложно понять точное направление этого движения. Запомнили впечатление? А теперь покачайте кончиком пальца горизонтально, чтобы он чуть «выпрыгивал» в край обзора… Чувствуете разницу?

Слушатели усердно закивали.

— Так какого же черта вы перебегаете как подорванные?! — типа заорал я.

Молчат.

— Если я смотрю на дальний лес и хотя бы самым краем бокового зрения принимаю горизонтальное движение, то сразу же настораживаюсь и перевожу взгляд туда! А вот вертикальное — большой вопрос, чаще всего мозг не поднимает тревогу, дает лишь легкую «непонятку»: ветка, что ли, упала?

— А в бою? — возразил Джай.

— Да вы в своем «бою» делайте что хотите, чему вас учили, то и творите. Только до этого «боя» вам еще нужно дойти, и дойти скрытно. Поняли?

Опять знаки согласия.

И чего говорят, что педагогам работать сложно?

— Опустились за стволом дерева на землю, прижались к земле, поползли к намеченному месту. Там ждете, слушаете, медленно поднимаетесь.

— Но ведь это очень долго, — усомнился Биш. — Время потеряем.

Не в кайф молодым горячим гуркхам ужами ползать.

— Потеряем? А куда так торопишься? К девке в тайский район? Так тебе до нее нужно добраться с неотстреленным членом, мой юный друг. Ползите, ползите. Нацепляли на себя секир, теперь ползать им неудобно, — проворчал я.

Двое гуркхов немногим моложе меня, но я, как и положено мудрому преподу, чувствую себя глубоко уставшим саксаул… тьфу ты, аксакалом.

«Гориллы» давно уже перекинули свои кукри на задницу, но я все равно недоволен. Постоянно цепляют ветки — те колышутся.

— На четвереньках давай, горец! Это нормально! Если уж тебя обнаружили в кустах и надо сваливать быстро, то уходи на четвереньках — есть шанс, что примут за возню зверя.

На четырех костях у них еще хуже получается — вот тут уж чертовы кукри цепляют ветки серьезно.

— Стоп! Не годится. Слушать внимательно! У нас, в тайге, даже городская жительница знает: пришла в лес — сними серьги. Серьги! Только так бабы уши на кустах рвут! А у вас за спиной торчит кривой кусок железа размером с лопату, ветки сами цепляются, посмотри, видишь оторванные листья за ножнами? Прячьте их на хрен под куртки, ближе к цели достанете. Вы ж не горцы или казаки терские, в зубы не зажмете… Куда, на! Это только в книгах кинжалы голяком в зубах таскают! В ножнах, долбожуды! А… Не та конструкция! Что ж, вашим прадедам лучше думать надо было, к черкесам нашим родненьким на стажировку мотнуться, что ли. Кукри-мукри… Жертвы кинематографа.

Лучше камы в лесах для бойца ничего нету. Ножны сделаны продуманно, их и во рту зажать легко, они же и оружие для левой руки — отбойник, да и кончик острый. А ползешь — всегда можно легким кинжалом, особенно с клинком лезгинского типа, поднять впереди веточку, глянуть, что там впереди. Не высовываясь.

Слушаются. Федя в авторитете.

Я им до того фокусы показывал. Пострелял сперва чуток — прониклись. Потом показал старое-доброе: упражнение с монетой на ладони. Джай выставил ладонь кверху, я положил на нее родной русский рубль, что в кармане завалялся, аж слеза лезет… Его задача — всего лишь зажать ладонь. Моя — успеть выхватить у него монету. Для усложнения свою ладонь я располагаю под его, приходится сначала выводить руку вверх, переворачивать и только тогда хватать у бедного Джая последний рупь.

Пять из пяти, салаги. У всех трех выиграл. Парни очень сильно меня зауважали, зашептались. Афанасий Никитин, скорее всего, так же делал. Ох и пойдут легенды по Гангу-речке про резкого, но удивительно простого и улыбчивого русского Федора… И буду я, как Юрий Гагарин… Аж замечталось что-то.

— Зад ниже! Зверь так не ходит, у него голова вверх-вниз работает: понюхал тропу — посмотрел вперед.

Не, этому быстро не научишь. Ладно, нам хотя бы азы.

— Встали, друг за другом прямо на этот дуб идем! Не высовываться, успеете еще посмотреть, не вываливайте силуэт вбок. Вы же уже посмотрели на объект, оценили, пока дойдете до дерева, наблюдатель ничего кардинального не предпримет, он вас еще не снял… А там осмотритесь.

У меня нет ни малейшего желания влипнуть в переплет из-за горячности молодых оболтусов, желающих побыстрей помахать мечами.

— Садись! Теперь ждем, не шевелимся. Не меньше восьми минут.

— Зачем так долго, учитель? — Джай самый взрослый, он чаще всех вопросы и задает. И тоже торопится.

Перед решающим сражением северные народы Енисея всегда высылали вперед разведчика. У всех народов обнаружение и убийство такого Главного Разведчика являлось символом будущей победы — его кровью мазали полозья военных нарт перед битвой. В последней эпохальной битве под озером Туручедо, зафиксированной исторически, разведчику сводного отряда самоедов удалось ускользнуть, что ненцы, противники самоедов, посчитали шибко дурным знаком… И проиграли решающее сражение, определившее судьбу земель, по площади равных трем территориям Франции.

Так что мне было у кого поучиться, остались еще старики.

— Если наблюдатель что-то заподозрил вдали, он вскинет бинокль и будет пялиться в подозрительное место. Но не больше пяти-шести минут. Почувствовал тревогу — непременно станет осматривать и другие участки. Если же что-то просто привлекло внимание, без оценок, то большей длительности ему «в одну точку» не выдержать, это только в книжках так глядят в оптику, часами. Понятно?

— Поняли, учитель.

— А потому если вы за первые минуты шевельнетесь, то он вас сразу срубит и рев поднимет на все стойбище. Выждете дольше — он уберет взгляд, двинетесь дальше.

Казалось бы, прописные истины. Только вот очень мало кто такую простую практику использует. Ибо от природы люди оторваны, Властелины, че там…

По-первости гуркхи все старались украсить себя ветками, сучками и кусками пней. Забираясь на дерево, они настойчиво пытались сесть на сук, явно видимый противнику в профиле, а не на тот, единственно нужный, что спрятан за стволом. Ужас… Еще они большие любители бегать, пригнувшись, а это — визуальный паспорт-идентификатор явного врага. Кто еще будет перемещаться в такой вражьей ракообразной позе?

Тренировались мы в специальном безопасном месте, задолго до подхода к объекту остановившись на подходящем бережку, где я определил «тактическое поле».

— Встали все. Направление — на воображаемый объект. Пошли колонной, вбок не вываливаться, наблюдатель если уж и заметит, то только один силуэт, а не кучу.

— И одной пулей в нас врежет, издалека проткнув всех сразу, — не выдержал Биш. Это характер. Его брат, Хар, вообще молчит.

— Какой такой пулей… Много тут у вас стрелков водится, способных с семисот метров первой же пулей вообще попасть в цель? Он видит один силуэт: идет человек по лесу, приближается. Что ему делать? Нужно разбираться, что там за странник вдали гуляет. А вот если увидит цепь… Простые люди почему-то цепями по лесам не ходят. Даже если вы присели и притаились, это для наблюдателя еще не повод начинать пальбу. Будут следить или вышлют группу — появляются возможности и шансы. А по цепи сразу врежут. Остальные подключатся на автомате. Так что вперед, на подходе расползетесь…

Потом мы начали разбираться с «пулей». То, что становится понятным простому мотострелку после первых же ночных стрельб на полигоне и первого же полевого выхода с учениями, парням, прошедшим у своего главаря SAS-обучение, почему-то было неведомо. Я зарядил карабин трассерами.

— Смотрите, до одинокого дерева восемьсот двадцать метров.

Ба-бах! Ба-бах!

— Видите, сколько времени летит пуля? Далеко не мгновенно, вполне можно успеть. Просто упади после вспышки, сразу же. Только не бегать в стороны! Вероятность бокового сноса пули всегда куда выше ошибки по высоте точки прицеливания. Пыхнуло — падай.

Сначала не поверили.

Я опять принялся за рассказы.

У тунгусов, по мере освоения основных стрелковых упражнений и в сочетании с постоянной охотничьей практикой, мальчиков начинали учить особым умениям. Стрелок-тренер располагался в сотне метров от ученика и выпускал тупую деревянную стрелу. Поначалу ученику нужно было просто уклоняться, потом — отбивать снаряд в сторону, а после — ловить стрелу в полете. Постепенно дистанция выстрела сокращалась, а самые умелые и ловкие достигали таких высот, что в них было невозможно попасть с двадцати метров. Практиковалось и дуэльное упражнение типа стрельбы через костер, когда соперники сидели по разные стороны жаркого костра, пламя и горячий воздух искажали силуэт противника. Тренировка велась тупыми стрелами, через костер же, а сидячее положение обучаемых исключало возможность их эффективного маневрирования — стрелы противника нужно было отбивать или ловить.

— Зачем вы заранее забиваете в голову вредную мысль, что сами не сможете научиться подобному? Просто поймите, что у баллистики на все есть свое время, и никакого мгновенного волшебства…

Ладно, еще полчаса, и можно будет выдвигаться к настоящему объекту. Ребята умелые, физика у парней зверская, работать могут часами.

Не скрою, я и подглядывал, выбирал годное и ценное. С удовольствием наблюдал за работой кисти, когда Биш рубил своим кукри ствол деревца, — позавидовал, когда увидел, как братья с разбега запрыгивают на большой вяз. Многое они умеют, но…

Есть и еще одна большая проблема, с которой, как уже стало ясно, мне нипочем не справиться. Гуркхам непременно нужно столкнуться с филиппинцами в рукопашной, хоть на каком этапе, хоть самую малость — бзик у них такой и старые счеты, сравнение клинков, у кого длинней.

Напрасно я убеждал вставших на преступный путь огольцов, что все решала и решает по сей день «длинная рука», рассказывал им про копья и луки, современные «томагавки» и удары авиации. Описывал групповой лучный бой северных и таежных народов, где никто не собирался в лобовую кидаться друг на друга и устраивать свалку. Малочисленные народы Севера отлично понимали, что все решает оружие дальнего боя — луки и копья. Мечи, секиры, боевые топоры и ножи вообще никогда и ни у кого не были оружием определяющим, тем более на Севере. Сказывался и дефицит железа. Большинство имеющихся мечей у простых воинов были изготовлены из бедренных костей лося.

Правда, практиковалось метание боевого топора, что нашло отражение в современных «северных спортивных дисциплинах» — на празднике День оленевода, например, можно понаблюдать. Вполне естественно, что в реальном бою никто не собирался швырять в противника настоящие сверхдефицитные железные топоры — бойцы использовали особым образом обточенные куски дерева, отчасти напоминающие бумеранг, аналоги мы видим у североамериканских индейцев в прототипах томагавков.

Ближний же бой — всегда редчайшее исключение.

Бесполезно, им нужны свежие уши, отрезанные у еще живого противника.

Спор у них старый: что в резне круче — кукри или баронг, наш противник, лихие мусульманские ребятки с Северного Борнео, такие ножики-мачете очень любят. Баронг — штука интересная, пробовал я как-то таким поработать. В общем-то это разновидность мачете с тяжелым и широким листовидным клинком в одно лезвие, хотя тут бывают исключения, обычно чуть больше сорока сантиметров в длину. Гарда у баронга отсутствует напрочь, а вот навершие у ножика характерное — выраженный «клюв», отличный фиксатор кисти при рубящих ударах.

В общем, ожидаются обоюдные молодецкие понты. А мне надо думать, как их уберечь.

Интересно, а что я бы предпочел в таком раскладе, спроси меня тот же Джай?

Пальму я предпочел бы, короткий вариант.

Оружие китайского генезиса, короткое ножевидное копье с длинным и широким лезвием занимает почетное место в комплексе вооружения всех северных народов. В Сибирь его привнесли тунгусы, у которых оно называлось onneptun.

Дикая вещь. Некоторые современники первых русских поселенцев называли пальму «большим охотничьим ножом» и отмечали, что рукоять имеет длину до полутора аршин и ширину в «хороших два пальца». Это универсальный инструмент — если бы нам пришлось продираться пехом, а не на катере, пароходе и джипе, непременно заказал бы себе в дорогу такой девайс. Древко при ходьбе служит опорой. Пальма обычно и применялась-то в дороге как своеобразное мачете — тунгусы всегда были самыми непоседливыми и любопытными из всех племен, всегда в пути. Ну и как средство обороны от хищника годится, секущий удар страшен, да… если пуль оказалось недостаточно. Наиболее умелые и опытные аборигены не боятся с пальмой выходить против самого свирепого медведя, хотя остальные — поспокойней и порассудительней — предпочитали рогатину с перекладиной. Честно говоря, исход такого поединка бывает разным: иногда смельчаку его отвага стоит жизни. При переселениях семьи и кочевьях всего рода работа пальмы заключалась в расчистке пути для передового верхового оленя. Глава семьи, следуя впереди, держал пальму одной рукой, зажимая древко под мышкой, и рубил ветки прямо перед головой оленя. Пальма — оружие секущего и колющего типа и изначально задумывалось как оружие войны. Очевидно, что постоянная практика работы с ним помогала северным охотникам и в боевых условиях.

Короткий вариант, с древком всего в пятьдесят сантиметров длины, удобен для всего, кроме «поколки», охоты на воде.

С такой штукой можно и подраться. А вот нож…

Меня тунгусы так учили: носимый поясной нож никогда не занимал весомого положения в боевом комплексе северян, это просто рабочий инструмент. В бою, конечно, и про него не забывали, одна из описанных современниками забав лесных тунгусов состояла в поединках на специально делаемых для этой цели деревянных охотничьих ножах.

Но фанатизма не было. Не было и никакого «фехтования» с кинематографическими ухищрениями, атака с ножом происходила проще и грубее — как и должно быть. Стремительный подход и один выверенный удар. И здесь интересна легенда начала прошлого века о введении в оборот слова «нганасан», согласно которой один из казачьих предводителей бесцеремонно спросил у представителя народа, мол, «кто такие?». Тот ответил что-то резкое на родном языке. Тогда урядник подвытащил саблю, чтобы плашмя, как он привык, перетянуть инородца меж плеч, для острастки. Но таймырский охотник, прекрасно поняв жест, тут же выхватил поясной нож и с криком «нганасан!», что можно перевести как «я — мужчина!», воткнул его в грудь казака. Так якобы боевой клич гордого воина, которого не так-то просто запугать, и прижился как название. Легенда мало соотносится с современными научными представлениями, однако отлично показывает тактику применения оружия последнего шанса.

На хрен бы мне уповать на последние шансы?

Лучше уж я с маузерами — два верных дружка не подведут.

В специально подобранном лесочке я учил их всякому-разному с самого раннего утра. Может, у «диверсионных военных» это как-то называется, типа «диверсионное слаживание», не знаю, не из их числа. Не знаю даже, есть ли у них вообще такая дисциплина.

Я не военный — обыкновенный лесной убийца.

Потомок Чингачгука.

Хотя для кого-то, может, Федя — простой русский «лаоваи»…

И все-таки я природный аферист. Они в России есть.

Только Интернету верить не стоит, нас очень мало. Те, кого это удивит, ответьте на простой вопрос: много ли вы знаете людей, высаживавшихся с вертолета в сердце дикого плато Путорана, нанимавшихся в полевые экспедиции района арктических пустынь озера Таймыр или в одиночку сплавлявшихся по Индигирке? А уж те памятные гонки с медведями на Сухой Тунгуске… Я, конечно, понимаю, что Судьбу нельзя долго тягать за усы, ибо чревато. Здесь очень важно вовремя уйти на пенсию, а в череде приключений устраивать периоды релаксаций и отказа от активной беготни — «перерывы». Собственно, мой последний полевой сезон и был запланирован таковым, думал, посижу себе в экспедиционных поварах, взглядом Махатмы отчужденно оглядывая дали, философствуя в пустом лагере, пока остальные режут габбро-диабазом ладони, ломают молотки о друзы и бьют коленки на курумниках.

Сами видите, что из этого получилось: забрили в Спасатели — отсиделся, называется.

Как вычислили, спрашивается? Как я оказался в прямых кандидатах? Уж не те ли две статьи в «Красноярском рабочем» послужили поводом для помещения меня в писательскую картотеку? Приезжал как-то в Хатангу молодой да перспективный журналец, искал горячих сердец и дурных голов…

Отбор у Кураторов есть и картотека есть. Точно. Вот критерии не совсем понятны.

С Россией просто — я и сам могу подсказать, кого хапать, только спроси, наберутся ребята.

А вот, например, с англичанами как? Нет, конечно же и у бриттов найдутся тренированные… в командировках. По системе SAS, ага. Вопрос — нужна ли тут та система? Или же повседневный опыт дикого горного бирманца полезней будет? Пока что я вижу, как мне повезло: воспитанный в молодости простыми и искренними людьми дикого мира, я вполне комфортно себя чувствую и в мире новом — а он дикий: и отношения в нем простые, и звери умные. И долго еще таковым останется. А диверсионно-цивилизованный SAS, нацеленный на войну… не знаю. Тут просто жить надо. По древним законам. И хорошо, если ты ими уже пропитан, на всю толщу жизненного опыта.

Однако же полезная газета «Красноярский рабочий», успевающая, кроме прочего, следить и за придурками, разбросанными по диким местам огромного края, на Пикадилли, вблизи очередного земного офиса Писателей, как я подозреваю, не распространена, поэтому необходимые данные «английские Писатели» возьмут из секретных списков SAS’ов.

Хотя на уединенном островке Северного моря сидит себе и скучает в своем плановом «перерыве» какой-нибудь бес, а не парень, такой же, как Федя, только на хрен никому не интересный: не напишет про него «Таймс». И потому он не попаданец. В английских попаданцах окажется идеологически выдержанный комсомолец из SAS. И что-то я ему не завидую, братва. Как бы не сгорел «спец» в дикой среде без привычной войны.

Шанхай становится настоящим Шанхаем только в дождь.

Почему-то именно долгий летний ливень проявляет те неопределимые запросто восточные полутона, которые и заставляют вас восхищенно шептать: «Да-да, это оно». Откуда у меня это знание или предположение? Не из старых ли голливудских фильмов той натуралистичной поры, когда слово «компьютер» было еще неведомо режиссерам, и все натурные съемки проводились там, где им и должно быть по сценарию. Писано в либретто: «остров тропический, пальмово-кокосовый» — значит, туда и ехали, всей труппой мюзикла. А не плелись в гулкий зал с зелеными стенами. Я потому те старые фильмы и люблю, даже коллекционировал — именно тогда мир планеты Земля был зафиксирован таким, каким мы его уже не застали: чистые океаны и леса, самобытные города и народы.

Вот это я и имею в виду.

И ливень эту аутентичность проявляет и закрепляет.

Я сижу на подоконнике гостиничного номера и смотрю на мокрый Шанхай, слушаю, как маленькие разномастные крыши этого удивительного города под ударами тяжелых литых капель разговаривают друг с другом. Плетеные и крытые, фанерные и черепичные, крыши из длинных листьев и аляпистые крыши из заплаток пластика и шифера — у каждой свой голос, своя история, свой рассказ. Наверное, это единственный шанс крыш лаосского квартала пообщаться не только друг с другом, но и с дальней «родней» из других кварталов — ведь многие из них видят лишь небо.

Люди тоже изменились — надели шляпы. Разом исчезли тюрбаны и тряпичные повязки, сегодня в моде вьетнамское.

Zicke сладко спит послеобеденным сном, что неудивительно после такой трапезы. Натянула клетчатое покрывало на голову, только косички торчат, у нее теперь новый прикол и новый имидж — Пеппи Длинныйчулок. В общем-то недалеко отпрыгнула. Крепко спит, хорошо мы поели, плотно. Я все больше на мясо налегал. Русский, значит, имею северные корни. А северные лао едят мясо. Сильфида же напала на салат с обжаренными в масле раковыми шейками, очень вкусный, кстати. Салат такого размера, что оснащение его раками потребовало, наверное, целого ведра этих членистоногих, причем уже отваренных до должной красноты. Местные мальчишки ловят их в искусственных запрудах Брахмапутры, невеликой речки, севернее Шанхая впадающей в Рейн. Речка эта вытекает из больших озер в районе Нью-Дели и спокойно змеится вдоль желтого тракта, соединяющего столицы. Вода в ней чистая и теплая.

Изредка я прямо с подоконника общаюсь с радостными мокрыми детьми, кричу им разнообразно-иностранное, уж что память вытолкнет:

— Бонджорно, бамбини!

— Аллоха, бача!

Орут что-то на разных языках, отвечают.

Им интересно посмотреть на полуголого белого, праздно сидящего на подоконнике.

Все дети здесь веселые и жизнерадостные, в любых ситуациях. Детям в принципе это свойственно. Но шанхайских с базельскими не сравнить: у местных малоросликов сердца наружу. Вот один из пацанчиков на бегу остановился, что-то весело прокричал мне и точно в окно закинул самый настоящий банан! Маленький, зелененький, но банан! Я ведь на базаре не присматривался к продуктовым рядам — сказывается холостяцкое восприятие жизни. Оказывается, растут.

Федя, растерявшись на секунду после подарка, метнулся в комнату и отдарился швейцарскими платежными карточками: их в кошельке еще много, и они практически уже не нужны, все нужное куплено и собрано. А лишний раз жадничать в этом новом мире не хочется.

Один из таких карапетов сидит внизу, под полосатым матерчатым, тяжелым от влаги козырьком — это Пармеш, племянник хозяйки, он тут охранник. Я симпатичного сопливого пацана девятилетней выдержки кличу ностальгически — Пельмеш, — ниче, откликается. Пельмеш старательно караулит «автостоянку» гостиницы. Обычно на ней припаркованы китайские велосипеды завсегдатаев таверны, но ныне красуется объект поинтересней.

Стоянка, по местным меркам, просто огромная — пять метров на полтора; она огорожена плетеным забором, низкая калитка забрана в полосатые столбики. Эта повсеместная «миниатюризация серьезного» в шанхайской городской среде нравится мне больше всего. Вот понимаете, как бывает: игрушечное, но настоящее. Ну не прелесть ли!

Так вот, главный сегодня на стоянке — мой мотоцикл.

Субедар квадроцикла мне не отдал. Честно извинялся, в рамках своего статуса, скупо пояснял — в рамках дозволенного: для них квадроцикл то же самое, что БМП-3. Вот зарез, как нужны анклаву! Вопрос национальной обороны. А и ладно.

Тем более что нам предложили на выбор два «ямаховских» мотика:

1. Внедорожный байк XT1200Z;

2. Круизер XV1900A Midnight Star.

Я посоветовался с сильфидой, как человеком опытным, вопрос знающим не понаслышке, — себя же к заядлым мотоциклистам не отнесу.

— Мощный?

— Что ты, Тео, как черный носорог.

— А по проходимости?

— Мы же не будем, я надеюсь, продираться через кочковатые дебри?

— Не планируется.

— А во всех остальных случаях этот пройдет. Еще как! А уж на ровной лесной дороге…

И мы выбрали «Полуночную Звезду».

Черно-серебристый круизный мотоцикл классического стиля, почти как в «Беспечном ездоке», созданный для передачи красоты эры открытых дорог, с впечатляющим крутящим моментом, управляемостью и комфортом. У машины плавное управление, шикарная подвеска, комфортабельные седла. Радикальная обтекаемая форма корпуса этого железного коня, толстые легкосплавные колеса, отведенные назад рукоятки руля и блестящие поверхности двигателя…

На «Полуночной Звезде» стоит двухцилиндровый V-образный двигатель воздушного охлаждения, четырехклапанный и четырехтактный в сочетании с множеством техновшеств, не совсем нужных в этом мире.

Ух! Полная победа формы над функциональностью. И запасное колесо в придачу.

В конце концов, он был просто красив.

Байкеры говорят так: «Бог создал вначале круизеры и только потом — все другие мотоциклы». Не поспоришь. Этот хромированный монстр — явная альфа.

А с альфой оно как-то всегда спокойней…

Минут двадцать назад Пельмеш, заметив, что на черный лак сверху капает, быстро вылез из своего убежища, цепляясь пальцами, мгновенно вскарабкался по стене, поднявшись чуть выше тента, и острыми деревянными иглами опытно приколол поверху кусок полиэтилена.

Собственно, мотоцикл — это вторая причина, по которой мы с Ленни все еще торчим в гостинице, а не плывем под грустные хоровые песни к синему морю, влекомые ленивыми водами старины Рейна. Я жду заказ: скоро должны притащить навесные багажники и специальные кенгурятники, подогнанные под этот супербайк. Согласен, грошовый повод, тут можно было не торопиться и не суетиться.

В успокоение скажу, что первая причина куда как существенней.

Мы ждали Джая.

Индус должен был привести и познакомить меня с тем самым человеком, который и поедет с нами в Россию. Вроде как выступая официальным солидарным представителем сразу двух анклавов — Нью-Дели и Шанхая. Он и познакомил. Сам с собой. Ввалился к нам ранним утром, веселый, полный энергичных замыслов и умыслов, и от порога, явно ожидая бурной реакции, сразу выдал главное. Встал в позу Ленина на броневике и начал сугубо казенно:

— Господа, смею заявить, что решениями глубокоуважаемых Старших именно моя скромная персона выбрана в качестве полномочного представителя двух анклавов в столь долгом и трудном путешествии на запад и исполнителя представительских функций в конечной точке столь знаменательного маршрута.

Заметив, что интерес у публики какой-то вялый, Джай решил перевести нудное на простое и радостно рявкнул:

— Что за чертовщина! Хэллоу, странники, проснитесь, я еду с вами!

В ответ моя подруга нетактично зевнула и просто спросила:

— Кофе кто-то будет? Пока горячий.

Убедившись, что я тоже не возбудился, Джай покачал головой, прошел в комнату и бросил на кровать два черных шлема. Крутые, наверное.

— Держите, юные самоубийцы, и впредь берегите головы. Когда я вчера увидел, как вы с непокрытыми головами рванули со скоростью ракеты в сторону Дели, то подумал, что больше мы не увидимся.

Было такое дело, катались — нужно же мотоцикл испытать.

Да и на соседнюю столицу хотелось посмотреть: когда еще доведется, если доведется вообще, — хотя бы мельком, раз времени нет на тщательный осмотр.

По желтой грунтовой дороге Ленни вела круизер уверенно и быстро — несмотря на неровности, меньше восьмидесяти километров в час мы не выжимали. Потому и доехали быстро, пару раз обогнав два стареньких пикапа, по привычке двигавшихся посредине дороги. Быстро оставили позади невеликую промзону анклава и стрельбище, где давеча под руководством Джая осваивали новое оружие группы: «глок» и «томпсон». Вдоль всей дороги — маленькие и побольше поля, тут и там, самые разнообразные. Между ними прямо возле трассы стоят жилые домики, какие-то аграрии живут поближе к хозяйству. Вскоре впереди показалась цель поездки.

На широкой травянистой равнине высоченная остроконечная башня Храма Нью-Дели действительно видна за многие и многие километры, и она действительно покрыта сусальным золотом, хотя сами индусы горделиво говорят о многих «золотых листах» — им так хочется, и пусть так и будет. Сияет башня так, что никакого прожектора не надо: при любом свете блестит на всю округу. Конечно же поначалу это и был главный ориентир для ближайших монокластеров, сигнал сбора. Внутрь крепости попасть невозможно, и здесь нужен временный пропуск, зараза, заказать который мы уже не успевали, — пришлось довольствоваться обходом цитадели и посещением поселка перед ней.

Медленно, с парой остановок, прокатившись по единственной улице, мы направились домой.

И уже на обратном пути чуть не убились, на полной скорости налетев на кочку. Что было бы, вылети кто из нас головой вперед, и представлять не хочется.

Хорошо, что Джай принес шлемы.

Вот он какой заботливый, как его не послать… В смысле, с нами.

Мы с Ленни почему-то так и думали, о чем любезно сообщили индусу.

А кого же еще? За время своего пребывания в анклаве я более или менее познакомился с кадровым потенциалом окрестных земель — надо признать, это идеальный кадр. Хотя Джай порой бывает мутен, как желтоватые воды теплого Ганга. Многозадачная и многослойная личность. Поэтому я сразу пошутил, добавив перчику:

— Отлично, Джай, вот теперь уж точно наше авантюрное путешествие смело можно будет назвать совместной операцией четырех разведслужб.

А че, похоже!

Посудите сами.

Ленни Кальми-Ре — вполне очевидный для любого шпионофоба разведчик коварной израильской службы внешней разведки Моссад, сложным, даже экстремальным способом введенный в швейцарский анклав без определенных оперативных целей, функционирующий в статусе законсервированного до поры наблюдателя. При изменении ситуации взявшего на себя функции агента из чего-то типа Управления политических акций и связи с иностранными спецслужбами.

Ули Маурер, и тут вам долго лоб морщить не придется, — неудачно спрятанный агент бетоннолобых спецслужб Берна — офицер разведывательной службы NDB, в виде чрезмерно яркой и излишне заманчивой автонаживки месяцами болтающийся у причала в ожидании лохов педальных, желающих открыть такому душке… хм… душу.

Джай Бодсингх, крепко повоевавший в былом и нынешнем мирах индус-убийца, каким-то образом оказавшийся в составе гуркхской группировки, хотя официально в сообществе гуркхов не состоит. Выходец из внешней разведки Индии RAW. Вероятный двойной агент Нью-Дели и Шанхая либо агент «по договоренности», учитывая, что между двумя мощными анклавами действительно существует некий союз, широко пока не афишируемый. Этот союз заметен вполне материально, например, некоторые огромные поля, расположенные вдоль связывающей города дороги, не разделяются на «твое-мое». Так что…

И в заключение меморандума более подробно о себе, любимом, как о центре притяжения всей этой геополитической суеты.

Итак, Потапов Федор Дмитриевич, русский, г. Москва.

Холостяк, которому недавно стукнуло 29 лет, дипломированный инженер-строитель, почему-то работающий то поваром геологических партий, то топографом, то охотником-промысловиком. Человек с несколько нестандартной подготовкой, больше похожей на экстремально-специальную, — очевидный агент КГБ анклава Россия. Пришел в Базель неведомо откуда, но, что характерно, с западной стороны, вполне может быть, расстояние от русских земель преодолел своим ходом. А ведь я такое действительно могу сделать — при острой необходимости, очень уж долго это и муторно. Ищет возможных врагов и союзников. Спер большую часть флота и теперь тикает домой с кучей разведсведений.

А если серьезно, то ничего из вышеперечисленного меня не парит.

Маурер… На самом деле в «шпионскость» шкипера я ни на йоту не верю — нельзя периодически так напиваться по «подходящему» поводу и оставаться Штирлицем, это выше всех человеческих сил. Насчет остальных поручиться не готов. Джай восточен, сильфида умна. Так что Ленни пусть себе, на здоровье, будет Мата Хари, меньше любить я ее не стану.

Да… пусть все они будут хоть трижды шпионы! Мне им выболтать нечего. Лишь бы люди были хорошие. А люди подобрались хорошие, мешать возможному шпионству не стану.

И они мои друзья.

Первый сюрприз: ниже по течению никто не собирается излишне баловать восточной почтительностью далеких швейцарцев, как и всех европейцев в целом, — могучую реку, после слияния потоков привольно раскинувшую свое русло на равнине, тут все называют Гангом. Великим Гангом. И никак иначе. О чем нам и сообщил первый же встреченный владелец рыбацкой джонки.

Заранее я об этом не задумывался, и в голову не пришло уточнять у местных: Рейн и Рейн. Ан нет, не отдали. И правильно сделали, нечего.

Поэтому, потратив на обмен мнениями всего минуту, штурман нанес на путевую карту-лоцию новую легенду гидронима.

Поначалу нас часто пытались тормозить и озадачивать.

Тот самый неопределимого возраста вьетнамец на джонке, сообщивший нам некоторые ценные сведения о водной обстановке ниже по течению, для остановки мотобота даже выкинул заранее заготовленный белый флаг — вот как дело поставлено у опытных людей. Подлетел лихо под парусом и сразу же после обмена информацией в переводе индуса попросил нас принять и выполнить небольшой заказ.

— Мы не будем возвращаться в Шанхай, по крайней мере, в ближайшее время, — сообщил рыбаку капитан.

— А куда же вы направляетесь? — ничуть не смутившись, тут же поинтересовался азиат.

— В Россию, — самостоятельно ответил Джай.

— Ого! В таком случае примите «русский» заказ! — обрадовался потенциальный клиент.

Я, если честно, растерялся.

— А что бы он хотел получить? — с интересом спросила Ленни.

Джай перевел, вьетнамец задумался всего на секунду.

— Автомат Калашникова! — радостно выпалил он.

— Ты хочешь быть хитрее старой обезьяны? — ехидно поинтересовался переводчик.

Поняв, что попытался сгоряча отхватить лишнего, рыбак опять задумался и почти тут же выдал новый запрос:

— Тогда знаменитые русские сапоги!

Все посмотрели на меня.

— ??? — вот все, что я смог ответить.

— Мой дед рассказывал нам, своим неразумным внукам, какие хорошие сапоги можно было купить у русских ракетчиков, — мечтательно пояснил вьетнамец. — Старший брат еще донашивал.

И я еще раз зауважал предков. Круты же мы были…

А у Маурера по-коммерчески азартно заблестели швейцарские глаза — капусту можно тут хорошую рубить, собирая заказы по берегам.

Интересно, что сейчас в Новой России с сапогами? Тачают?

Вскоре нас еще пару раз остановили с подобным предложением.

Оживает и копится рынок спроса на Ганге.

Холм на левом берегу просто отменный: образцовый, канонический.

И похож он на курган — вместилище памяти былых цивилизаций. Одинокая лысая горка посреди саванны. Бережок крутой, но не обрывистый, не осыплется, такой и река в половодье не подрежет. Вид с вершины замечательный — век бы тут стоять да любоваться пейзажем: ширь бескрайняя.

Хорошая досталась Кольке земля, мягкая, ласковая. Легко копать было.

Никлаус прожил минут сорок, показав себя настоящим бойцом, держался до последнего. Ничего мы не могли сделать, ничего. Не живут с такими ранами. Сперва нам показалось, что обойдется, вытащим, и крови-то немного было… Атакующая гаруда левой лапой промахнулась, уже позже подхватила парня, зацепив прочную джинсовую куртку, но правая взяла жертву крепко, сразу пробив грудную клетку со спины, — кровь пошла в легкие. Сомневаюсь, что и спец помог бы в такой ситуации. Тут нужна медицина взрослая, такой и в Шанхае нет, разве что в Нью-Дели нечто подобное имеется, как я слышал.

После недолгих споров мы сошлись на простом деревянном кресте. Швейцарцы привыкли к многоконфессиональности своих кантонов, а индус, живший и воевавший в тех краях, где человека и похоронить-то порой сложно — не разберешь сразу, какой обряд надобен, — отнесся к вялым спорам философски, заявив, что любой обряд хорошо, если люди к нему сердце прикладывают. Крест мы сделали добрый, никаких молодых березок поперечинами, вытащили из трюма прочный дубовый брус, собрали аккуратно, скрепив его коваными шанхайскими гвоздями с широкой шляпкой.

После чего Ленни оформила табличку.

Мне было странно видеть на ней классический немецкий — отвык. Речь наших жителей Новой Швейцарии, когда они быстро обмениваются мнениями на родном языке, всегда навевает на меня, учившего обычный немецкий язык, тихий ужас. Швейцарский немецкий — разговорный кондовый Swiss Deutsch, для многих похожий на дикую смесь арабского, идиша и иврита, существует только в устном виде и, как я понял, не располагает ни единым написанным на нем документом, книгой или учебником.

— Наверное, хорошо, что у него не было семьи, — сказала она, вытирая руки.

— Может, наоборот? — тихо возразил я. — Хорошие люди должны оставлять после себя живой след на земле.

Потом прочитали над могилой молитвы, каждый свою — кто какие знал.

Джай принес пучок длинных ароматических палочек, зажег и прошел три раза вокруг могилы. Странный получился обряд, но искренний… Я прихватил водку со стаканами, а вот черного хлеба не нашлось. Вмазали за легкий путь на небеса, после чего индус затянул на короткой продольной флейте заунывную мелодию — Песню Ветра над Большой Рекой, то, что нужно.

Шкипер в который раз смахнул слезу, а Ленни, как и положено женщине, нормально так, по-человечески заплакала в голос, и именно в этот момент всем нам стало легче…

А вообще-то мы давно уже огрубели в этом мире, привыкли к такой жесткой яви: нет отныне над нами привычного кокона безопасности, который предоставляет тебе замшелое и косное государство, как ни проклинай его всуе в той, старой реальности, — это достояние все мы надолго потеряли. Здесь же внутренняя готовность к своей смерти либо потере друзей такова, что шока не было.

Была потеря, но не было отчаяния.

И была горячая, то есть глупая, злость.

Мне хотелось снять с борта злосчастный пулемет, обвешаться всем мыслимым оружием, карателем пройтись по равнине, уничтожая все живое, после чего чисто на ярости, на пальцевых зацепах подняться на высокую слоистую скалу и тяжелой абордажной саблей кукри раскромсать гнезда чудовищ вместе с дьяволятами, если они там есть. Была злость на себя: почему сразу не поверил своей интуиции, когда усомнился в качестве огневой позиции пулеметчика? Почему не добыл крепкие бронежилеты, хорошие, надежно защищающие тело со всех сторон, — ведь есть же такие!

По соседству с могилой Никлауса стояла маленькая пагода — там тоже захоронение, но ни надписи, ни таблички не было. Кто тут похоронен, как погиб человек? Настоящий погост получается.

Хорошая тут высота, подходящая. И правильный разрыв в горном хребте есть. Я вытащил из кармана радиоприемник, включил, выставил самую маленькую громкость — все равно, кроме меня, никто ничего не поймет, — подкрутил верньер настройки и вскоре поймал «Радио Россия». Как хорошо слышать пусть далекую, но русскую речь. Застал самый край новостей — жаль, они редко бывают, в основном музыка. Понимаю, людей в этом мире мало, штатов не хватает, все делается на энтузиазме… Никакой стратегической информации наши не дают, это естественно. Опять соревнования прошли, на это раз лучников. Какой-то детский центр заработал. Новые прививки для всего населения анклава… Открыли регулярное сообщение по реке между Берлином и Россией… Путевки какие-то на маршрут выходного дня — обалдеть! У них уже и путевки есть! Включи магнит попуще, Родина, притяни ты нашу скорлупку, чего тебе стоит с такой энергетикой.

Мамочки мои, когда уж доплывем…

Индус играл и тихо пел, Ленни все еще всхлипывала, шкипер понемногу подливал свежее в маленькие стеклянные стаканчики — мы сидели на краю холма, смотрели вдаль и накоротко вспоминали события последних дней, инстинктивно выискивая в былом приметы, знаки, сигнализирующие о том, что случится вскоре.

И тут шкипер неожиданно встал и пронзительно прочитал «Реквием» Стивенсона:

Удивительной силы вещь.

Внизу текла Великая река, завершая огромный поворот и вновь выравниваясь перед последним броском к океану.

Нас стало меньше. Мы стали слабей.

Стали ли мы умней?

Легендарных больших белых акул, про которых на Ганге рассказывает каждый второй рыбак, мы начали высматривать с первой минуты пребывания в морях. Но пока не повезло. Или повезло, кто знает, каковы реальные размеры этих «рыбок». Достаточно вспомнить проклятых гаруд. А вот простые акулы встречались, средненькие такие, метров на пять. В последнее время подобная шла по левому борту, любопытствовала, кто же это сюда нагрянул.

Давно не видно ее, кстати.

— Ули, ушла что-то наша сопровождающая…

— Ты про акулу? А… Кстати, что-то Zicke долго чай готовит, здесь бы пригодилась.

И это так, сейчас дел будет много.

Поразительно.

Эту бухту увидеть просто невозможно — хоть с моря смотри, хоть вплотную подходи. Редчайший ландшафтный случай, обусловленный геологией. Это даже не бухта, а фьорд, крошечный рукав, выгнутый вдоль побережья. Счастливцу нужно плыть, буквально облизывая берега бортом, вот тогда его заметишь, тут и совершится открытие.

Скалы встали словно челюсти, будто специально выставлены часовыми Тайны, зловеще похожие на природный замыкатель-сторожок: дай такому команду — схлопнется. Бинокулярности зрения не хватает, чтобы различить мизерный разрыв устья, пролив всего-то метров двадцать шириной. Высокие деревья на скальных нагромождениях острого вогнутого мыса сливаются с собратьями материковского берега. В общем, идеальный морской схрон, вот тут и должны прятаться пираты от фрегатов королевского флота.

— Командор, решение! — громко спросил шкипер, не отрывая одного глаза от берега, другого — от эхолота. Это я образно, но порой кажется, что Ули и так может.

С некоторых пор капитан называет меня именно так, Командором Экспедиции. Экспедиция в его понимании началась только после Шанхая, когда закончились реверансы, макли и шашни. И началось настоящее Плавание — с эпохальными битвами и настоящими открытиями.

— Входим, — коротко ответил я, прекрасно осознавая, что Маурер может в самый последний момент командорское решение и отменить. Глянет, увидит что-то тревожное — и тут же передумает. «Альфа» ить…

— Алекс, на нос, стоять с правого борта, смотреть глубины сбоку! Куда, не дослушав! Шесты возьмите с палубы!

— Йес, мастер! — Неумело, но энергично отдав честь, молодой цыганенок вихрем вылетел из рубки.

Хотя не такой уж и молодой, тут все относительно. Если вспомнить старинный фильм из отцовской коллекции «Неуловимые мстители», так там сверстник и отчасти соплеменник Сашки воевал и диверсантил все три серии вполне взросло… Бадхи — а именно так самоназываются морские цыгане из Бангладеш — выделили нам «самого толкового из молодых со знанием английского». Это в здешних местах редкая категория.

Саджал Чандра Дас, просто Санджа.

Я его зову Сашкой, Сашком, все остальные — Алексом. Умненькому и понятливому Сандже переделка нравится, в его представлении это некий новый уровень, прорыв, несомненная прокачка.

— Тоже пойду, пожалуй, кто знает, что и кто нас тут ждет, — заявил Джай и, переступая и протискиваясь, направился к корме, пулемет из рундука вытаскивать.

Того пулемета, что хранится в рубке, индус не тронул: ствол типа штатный.

На палубе лежат «Зодиаки». Надувные борта мы сдули, закрепив лодки на жестком киле. Тяжелые мощные двигатели сняли, в том числе и с «Гугля», и стоймя поставили в трюме — четырехтактники лучше набок не валить. Вот так перед выходом из устья Маурер решил понизить центр масс. Наверное, правильно сделал, ему виднее. Кстати, теперь «Гугль» опять с мотором на транце, шкипер убедился в надежности судна и сам предложил привести катер в полную боевую. А вот мотоцикл скучает во чреве.

Когда «Клевер» нетерпеливо вымахнул из правого рукава на простор, шкипер довольно быстро переложил курс вправо же, к западу, выводя судно из пресных вод Ганга в настоящее море, пока никак и никем не названное. И вскоре полированные винты мотобота восторженно встретили соленую морскую воду — мне даже представилось, что «Клевер» в этот момент восхищенно вздохнул и самовольно, но вполне оправданно изменил свой статус, как бы заявив всем: «Я — морской бродяга!»

Прогремел ревун, и мы начали морскую часть нашего путешествия.

Сашка сразу показал себя «водным человеком» — это его стихия. Ни хрена он не понимает в мотоботах, как и в другой судовой технике, за исключением моторок, но освоится парень быстро, это уже понятно. Впитывает цыганенок на лету; выполняя команды и распоряжения, он носится по палубе, как молодой кот, почти никогда не пользуясь руками для сохранения равновесия. А простая судовая работа ему в принципе не в новинку — посмотрел я, как он показывал Мауреру свои умения вязать узлы… И еще успевает нам что-то рассказывать, делиться знаниями и впечатлениями.

Иные сведения и байки удивительны.

Оказывается, вся община бадхов до сих пор переживает, что не может вести рыбного промысла привычными методами: ведь у себя на родине они, наряду с традиционными способами, используют в промысле и уникальные средства рыбной ловли — ручных, специально обученных выдр.

Старшие понимают, что при такой плотности ихтиофауны подобная экзотика им уже вряд ли когда-нибудь пригодится, тут и примитивным бреднем можно таскать чуть ли не тонны рыбы, но грустят — потеря традиции, умноженная на ностальгию.

— Входим, — теперь уже шкипер озвучил свое решение, замедляя ход.

— А я уже тут! — отчиталась Ленни, выставляя чай на боковой столик, бодрая, волосы мокрые, еще успела и душ принять.

Везет нам, волнения практически нет, приветливо нас океан встретил. Хотя Ули заявляет, что мотобот вполне мореходен и средние штормы ему нипочем.

Ах, какое место, идеальное для пряток!

Я глянул на монитор эхолота: устойчивая двадцатка, сюда океанские суда заводить можно, скальная щель. И добрая рыбка наверняка заходит.

Мотобот практически ползет.

— Смотрим следы, — сказал я в гарнитуру и вышел на палубу вместе с Ленни.

Теперь мы уже всегда с серьезным оружием, никаких одних «пестиков», ученые.

Оружием разжились, но не особо жирно, да кое-что оставили бадхам. На «Зодиаки» они и не претендовали — куда им такая техника. Муни мне сразу сказал:

— На топливе община разорится, нет смысла. Да и показывать такие трофеи нельзя: сразу у швейцарцев в черный список попадем, а в Шанхае у разных людей лишний интерес появится. Вот от оружия, уважаемый Тео, не откажемся, если поделитесь.

Мы поделились.

Не надо жадничать. Больше, чем лось, как рот ни разевай, не съешь.

Бойцов было четверо, а не трое, как я считал. Получается, что или кто-то из них был умелым, либо же сам Отто Бахманн решил управлять одной из лодок, — опять недооценка противника. Большой черный кольт убиенного безопасника забрал себе Джай. Патронов к нему немного, но индус доволен. Все четыре револьвера гвардейцев — шестизарядные «Шмидт» М1882 — мы отдали старосте. Винтовку Шмидта-Рубина с оптикой тоже отдал — посмотрел, приладился, вскинул… и отдал. У меня есть, а больше никому такая в экипаже не в масть. Если проводить аналогии с другими анклавами, с винтовками в России проблем нет, а вот «автоматика» точно в цене. Да и второй пулемет MG-30 нам точно не помешает. Из пяти пистолетов-пулеметов S1-100 три оставили хозяевам, теперь мини-анклав способен к отражению атак серьезного противника. Союзники как-никак.

Союзники, если не сказать больше. Прикинув ночью резоны, Муни поутру объявил мне о новой грани дипломатической миссии: теперь я не только везу приветы кавээнщикам из Манилы и диппакеты из Шанхая и Дели, но и записку от старосты цыганской общины к лидерам России с просьбой о покровительстве.

— Видишь ли, Тео… Молодежь еще не понимает, а мне уже хорошо видно: спокойные времена на Ганге подходят к концу, — с проникновенной грустью напутствовал меня старый Мунирудзаман. — Большие пароходы начали ходить мимо, большие люди начали плавать в низовьях — как ты. Вскоре крупные анклавы скажут нам: «Эти земли нам понравились, не сесть ли вам на свои лодки, не отправиться ли еще дальше?» И что тогда делать несчастным цыганам? Разве послушает нас Шанхай? А мы не хотим больше кочевать, зачем это, если вокруг столько отличной земли… Кроме того, мне кажется, что русским будет интересно иметь на Ганге надежную базу. Я ведь с утра провел совет общины: все хотят присоединиться к России… Ты не против, Тео?

Кто я такой, чтобы решать вопросы присоединений?

Но свою точку зрения высказал, как единственный русский человек в округе:

— Тео не против, Муни. Не знаю, что там скажут вожди русского анклава, но думаю, что они тем более увидят свои выгоды.

— Я помню русских по Вьетнаму, одно время подрабатывал в Камрани, — закивал вождь. — И уверен, что предложение им понравится. Так что не потеряй записку, парень.

Даже руки по этому поводу пожали.

В общем, обшмонав трупы и получив ништяки, цыгане остались полностью довольными и к кадровому доукомплектованию экипажа «Клевера» подошли со всем тщанием: Сашкой мы не нарадуемся. Поболтать любит, но и это у него получается делать с пользой.

Самой интересной информацией был рассказ нового матроса о некоем большом острове к югу от устья Ганга — я уже отмечал его на глобусе, но до рассказа Сашки беспредметно: остров и остров, мало ли таких. Ни филиппинцы, ни цыгане там не были — слишком далеко. А вот оттуда люди появлялись! Месяца три назад, по рассказам филиппинцев, неподалеку от устья рыбаки обнаружили лодку с двумя людьми. Достоверно здесь только это, дальше идет разнобой. Филиппинцы утверждают, что оба члена экипажа небольшой шлюпки были ранены и, как следовало из повествования несчастных, гонимы и преследуемы. Начали разбираться да разъяснять — а это англичане! Или ирландцы, кто их тут различит.

Однако взрослые мужики из цыганской общины, видевшие воочию пришельцев на борту увозившего их в Манилу «Лусона» в состоянии повышенной бодрости и веселья, сильно сомневаются в правдивости версии филиппинцев.

Вполне может быть, что это никакие не раненые инсургенты или политбеженцы, а обыкновенные посланники. Вот только непонятно, почему британцы, если они действительно обосновались на том острове, не воспользовались нормальным кораблем — ведь наверняка и им было дадено Писателями пригодное для морских рейсов судно.

Вот такие тут дела творятся: таинственные британцы, хитромудрые филиппинцы…

Глаз да глаз!

Вход оказался сложней, чем предполагал шкипер: узкий рукав в форме буквы «С» слабой кривизны не давал обзора; что таится за пологим поворотом — не видно. Почти сразу «Клевер» словно в плен попал: высокие скалы и густая гребенка хвойных деревьев зловеще затемняли протоку. Так дело не пойдет…

Быстро повернувшись к рубке, я поднял над головой скрещенные руки, дублируя команду по рации:

— Шкипер, стоп!

Алертный по высшему разряду Маурер тут же переключил двигатели на слабый реверс, мотобот почти сразу остановился.

— Что там случилось, черт побери?

Zicke тоже смотрела вопросительно, а вот Джай не спрашивал — он уже понял.

— Ули, ты можешь прижаться к правому берегу, где поудобней? Я выскочу.

Капитан недовольно кивнул.

Не нравится ему, когда в тревожных случаях экипаж разделяется.

Поочередно подрабатывая винтами, Маурер бережно прижал мотобот к большому плоскому камню почти вровень с палубой. Но не коснулся.

— Один иду, — строго пояснил я, в большей степени адресуя этот факт Ленчику, — а вы тут смотрите и слушайте.

Тихо стукнул пальцем по гарнитуре, Джай кивнул — слышу, мол, хорошо.

И спрыгнул на берег. Пусть постоят.

Никаких следов пребывания в оазисе человека мы пока не заметили. Сложность в том, что следов, даже если они и имеются, много быть не может. Этот мир небогат мусором, у людей давно уже выработалась привычка к сбережению рухляди. Почти ничто не выкидывается. Перерабатывается и повторно используется в том или ином виде вся тара, все старые тряпки. А уж металл, будь то даже простая консервная банка…

Но опытный и внимательный глаз нужное все равно отметит.

У меня глаз именно такой, и помощники ему сейчас абсолютно не нужны — лишь отвлекать станут своими предположениями, советами и брызгами адреналина.

Zicke надулась, но промолчала.

— Ленни, заберись на рубку, там повыше, — придумал я занятие подруге. — И флаг подтяни.

Самодельный российский триколор — Флаг Командора — висит на нормальной высоте, но мне нужно ее отвлечь, ибо если сильфида заупрямится, на борту ее никто не удержит, ломанется следом. Да и польза может быть — ведь там действительно повыше, следовательно, и обзор лучше. А она маленькая, легкая, надеюсь, ничего не свернет.

Все вроде?

Ну, пошли, Федя.

Я не хочу быть Спасателем.

Сначала меня такая участь забавляла, потом прельщала, даже гордился: ну как же, эмчээсовец планетарного масштаба, Избранный. В процессе путешествия постепенно начал осознавать — не хочу. Сейчас осознаю это с особой остротой. И в прошлой-то жизни меня не тянуло к оседлой жизни. Сами подумайте, что я имел на старте: перспективно-емкая Москва, правильные друзья и круг общения, известные в определенных кругах родители и их обширные связи, — да у меня с рождения имелись все нужные ходы и верные рычаги, позволяющие начать успешную жизнь не самого последнего столичного обывателя!

Засел бы Федя в какой-нибудь именитой сырьевой корпорации, для начала в должности трейдера, с окладом в тройку тысяч баксов и бонусами в полтора десятка таковых, торговал бы «газиками» на Европу, катался бы в престижные и бестолковые командировки. Дальше — больше, вот я уже и начальник отдела, а потом и дивизиона — там размеры валящегося бабла уже и счесть трудно. Оброс бы привилегированными акциями, став значимым миноритарием, ударился бы скупать недвижимость на Родине и подальше, с перспективой превращения в нормального такого рантье…

Дальше по накатанной. Можно остаться в России, забежав за тын Красивой Жизни. Можно удрать, потратить всю жизнь на переезд. А что? Женитьба на американке, глупой, но симпатичной, — ведь именно такие результаты восприятия нужного дает правильный аутотренинг, девки с кислой рожей и занудными богатыми родаками, потом неизбежный переезд в США. И погнали…

Непременная ежедневная писанина в русских социальных сетях на русском же языке и бывшим соотечественникам адресованная: на все актуальные темы, че уж услышу. В основном напишется изобличающе-политическое: как хреново оставшимся в тухлой Рашке и как рьяно я зашибисею в Великой Пиндосии или Британии. А уж детям моим какая лафа будет.

Обратиться полностью будет невозможно, это правда. Не писать каждый день по-русски не получится, душа просит, не смогу без этого, хотя публично в том и не признаюсь. Родня иноземная — унылая свинина, ни хрена им не надо, ничто их не интересует, тот же социальный планктон, что и раньше. Власть на поверку ничуть не белее старой, давно привычной. А степень осознания собственной мизерной социальной и культурной валентности странному обществу себялюбов стремится к абсолютному максимуму с истерикой в конце. Порой взвыть хочется.

Однако все идет по плану — ты ж влился, ура! Волноваться не о чем — не ты сам, так твои дети научатся менять мир в соответствии с растущим объемом желудка. «Потребляя — изменяй!» И вот уже появляется потрясающая трудоспособность, определенная устоявшейся привычкой жрать все больше и больше. Отпрыски пойдут еще дальше — они уже научаются не просто отращивать защечные мешки, но и массировать их складками планету так, что весь мировой ништяк течет прямо в пасть — к тебе.

Все это называется страшно — «успешность».

Идиотическое слово вбивали в меня с первых классов элитной школы, с первых олимпиад и первых же ученических докладов. Успешность давай! Мне почему-то такая перспектива никогда не нравилась. Скучна эта «успешность», нечего будет сказать самому себе в самый последний миг, натягивая на глаза гробовую крышку. Ну жрал… Ну пузо трескалось… Больше биологической нормы не смог, облом. И это все?

Наверное, я когда-то понял, что есть всего два статуса, за которые стоит биться по-серьезному: статус «реально жрущих все новое» и статус «реально открывающих новое». Первых даже в рамках «золотого миллиарда» весьма и весьма немного, всего-то с десяток тысяч, вы их видели в мечтательном авантюрном кино «Казино Ройяль» — они рубеж познали и на нем стоят мертво, никому не отдадут. Жизнь в борьбе провели.

Безбашенных путешественников и авантюристов примерно столько же, никак не больше. Они тоже познали и познают. Ипостаси чем-то похожи, кстати.

Есть и вообще уникальные случаи, когда две эти сущности сливаются воедино, — лично знаю одного такого человека, миллионера-авантюриста. Но это столь редкий случай, что Федя на такие вероятности не претендует.

Не подумайте, я не агитирую, меня ни капли не интересует, что лично вы выбрали, к чему тяготеете и подо что подводите базу. Только про себя. Вышло так, что к окончанию высшей школы я уже выбрал способ жизни. Не буду рассказывать и перечислять постулаты, описывать, как я к этому шел, что терял, где побывал, что там видел и что испытал.

Достаточно одной поверки — меня тоже выбрали.

Курирующие проект Писатели.

А почему? Да потому что моя оценка собственного предназначения оказалась верной. Правильная оценка. Может быть, самая главная в моей короткой жизни. Нет, я конечно же такое доверие свыше оценил и объективно с ним согласен. Вот только путь, после высокой оценки нарисованный мне в виде дорожной карты, меня никак не устраивает. Ошиблись вы немного, Писатели, подождать бы вам нужно было, пока Федя устанет в пути, постареет, обзаведется теплым клетчатым пледом, обрюзгшим догом и дюжиной высокоэнергичных внуков, украденными ножницами отрезающих тяжелые кисти, — прям с фиолетовых штор темного кабинета, выдержанного в викторианском стиле…

А он еще не устал и образа жизни менять не намерен.

Вот как после всего этого мне сидеть сиднем в каком-то замшелом замке, обрастая жирком в амплуа тривиального Главснабженца? И еще: мне почему-то кажется, что Писатели несколько умней, чем это представляется поначалу. Не вложили ли они в сам термин «Спасатель» более широкие задачи и достаточно многослойные смыслы?

Как знать.

Нейро-лингвистическое программирование — направление в психотерапии и практической психологии, которого не признает официальная психология.

Вильгельм Оккам — философ, схоласт начала XIVв.

Служба авиационной безопасности.

Национальная форма ножа у непальских гуркхов.

Диметилфталат (репудин) — надо понимать, средство от комаров.

Fine — отлично, классно (англ.).

Президент Международного союза боевого карате.

Группа «Бумбокс». «Вахтеры».

Тот же источник.

Валерий Сюткин. «Ночной связной».

Валерий Сюткин. «Ночной связной».

Руки вверх! (нем.).

Не стрелять (нем.).

Не понимать! Пожалуйста, друг, говорите по-английски (нем.).

Нечто типа верительной бирки.

Барак усиленного режима.

Работают (нем.).

Дружественный огонь (англ.).

Высшая школа (англ.).

Дословно: грозовая погода (нем.). А используется как «черт возьми», одно из немногих литературно дозволенных ругательств.

Известный нганасанский художник (1939 — 6 августа 2002 г.).

Малый, человек, чувак (англ.), однако это сильно транспонированное с испанского слово, означающее совсем иное — стойкость, терпение.

Еще разок (нем.).

Вас понял (сленг американской армии).

Труп (сленг американской армии).

Конец связи (сленг американской армии).

Выход, ухожу из связи (сленговые армейские фразы и слова).

Шанхай-сити.

Круговая порука (ит.).

Жаном-Клодом Ван Даммом.

Показатель твердости стали.

Группа специальных операций, подразделение филиппинского Спецназа.

Банда, якобы держащая сейчас Манилу.

Шифратором.

Спецназ.

Российский университет дружбы народов, бывший Институт дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

Перекаты.

Бомбардировщик Королевских ВВС.

Пер. Дм. Коваленина.

Марк Твен.

Тревога! (англ.).

Порядок есть порядок (нем.).

Порядок есть половина жизни (дословно, нем.).