Зорин уверенно поднимался по тихим, ласковым улочкам — все ближе к огромному, буйно поросшему холму. Вот он уже и наверху. Вот, подчиняясь чьей-то воле, свернул влево, на боковую дорожку, и та вывела его к крутому обрыву. Перед самым обрывом, в двух шагах от старого, доживающего свой век вяза, выросла из земли стройная каменная стела. Черный обелиск, устремленный ввысь. Ровная полированная поверхность, темная гладь. Лишь на самом верху, ближе к небу, — несколько ровных белых букв. То ли слишком они высоко, то ли слезятся глаза от нарастающего ветра, но прочесть начертанное слово не удается. Хотя Зорин знает, что прочесть его совершенно необходимо, что слово это — очень важное, и в нем, может быть, заключен потаенный смысл всей его, Зоринской, жизни.

Зорин никогда не был склонен к мистике, не трепетал перед непознанным. Почему же сейчас все сильней и все тревожней стучит сердце? Почему из смутных омутов души поднимается жгучее ожидание чего-то главного, о чем мечталось в детстве, а может, еще раньше: в других, прежних жизнях?

В этот миг твердыня холма под Зоринскими ногами возмущенно вздрагивает и резко опадает куда-то в сторону и вниз. А мрачная, цвета ночи скрижаль многотонно обрушивается на Зорина.

«Землетрясение. И какое мощное! Таких не бывает…» — еще успевает пронестись в голове.

Пробудившись в поту, с жалобно трепыхающимся пульсом, Зорин еще минут пять приходил в себя. Медленно, по миллиметру он выбирался из-под спуда тяжкого сна — словно из-под громады рухнувшей стелы.

Полгода один и тот же сон повторялся из ночи в ночь и с непонятным упорством уводил Зорина по цветущим солнечным улочкам к исполинскому черному камню на краю обрыва.

Откуда взялось все это? Его мало волновали глобальные тайны бытия. Гораздо больше терзало его собственное бытие — бытие крепкого технаря, двадцать лет оттрубившего в мощной оборонной фирме. Фирма именовалась Центральным конструкторским бюро «Аметист» и некогда победно выдавала на-гора новые типы боевых подводных кораблей, а ныне пускала пузыри и пыталась ваять то океанские яхты для «новых русских», то стиральные машины, то черт те что еще.

И вместе с ней пускал пузыри Денис Зорин — опытный инженер-конструктор, который все больше походил на бомжа. Поношенные брючата, пиджак-долгожитель с аккуратными кожаными нашлепками на локтях… Нашлепки, впрочем, тоже уже лоснились и сверкали, как стальные налокотники у средневекового рыцаря.

Обе дамы сердца этого скорбного рыцаря ощущали себя столь же бесприютно. Жена Лиля больше года сидела без работы. Да и здоровьишко Лилино стало крепко сдавать, дом напрочь пропитался назойливыми запахами многочисленных лекарств. Дочь Алена заканчивала школу, а дальше — сплошной туман. Мечтала в Финансово-экономический, но шансы поступить на бесплатное обучение были более чем призрачны. Об учебе же на коммерческом отделении не могло быть и речи: от тамошних расценок у папы пупок развяжется.

Словом, все было обыденно, мерзко и беспросветно. И тут…

И тут в его жизнь ворвалась какая-то несусветная чертовщина. Сперва тот навязчивый ночной кошмар, раздавливающий его из ночи в ночь, словно бы насылаемый кем-то свыше. А теперь вот еще и этот сюрприз из почтового ящика!

…Нынешнее утро поначалу ничем не отличалось от череды прочих. Ровно в семь Зорин уже переминался подле плиты, варганя себе ненавистный геркулес. Потом в кухню, протирая заспанные очи, вплыла Алена — живое напоминание, что через пару месяцев — вручение школьного аттестата и выпускной бал. Но откуда же взять деньги, хотя бы на бальное платье?

Затем тихим привидением заглянула жена Лиля. Эта — уже не напоминание, а прямой укор. При ее дикой астме, помноженной на гипотонию, аритмию и тахикардию, настоящий муж давно бы уже отправил супругу в приличный санаторий. И снова Зорину прямо в лицо гнусно скалился и издевательски подмигивал тот же мерзкий вопросец: где раздобыть проклятые деньги?

Пытаясь малодушно сбежать от тягостных дум, Зорин включил висевшее возле плиты радио. Но сволочной ящик словно бы подслушал его мысли и сочным баритоном загудел: «Кто честной бедности своей стыдится и все прочее…».

В итоге, наскоро проглотив тарелку безвкусного геркулеса, Зорин позорно ретировался. С облегчением захлопнув за собой дверь квартиры и прыгая по лестничным ступенькам, нервно повторял про себя: «Откуда деньжишки? Из банка, вестимо! Откуда деньжишки? Из банка, вестимо…»

На первом этаже притормозил перед ящиком для писем. Отомкнул ключом фанерную дверцу, но вместо бесплатной газеты объявлений или квитанции от Петроэнергосбыта растерянно выгреб из пыльных недр изящный, ослепительно белый конверт. Злобно скривился: «Почтальонша, чмошница, ящик перепутала!»

Но на глянцево-отсвечивающем прямоугольнике горело золотое тиснение: «Господину Зорину Д. В.».

Господином Зорина в его инженерской жизни называли всего единожды. Тогда его вызвали повесткой в районную налоговую инспекцию, и замотанная инспекторша тусклым голосом внушала, что господин Зорин обязан подавать декларацию о доходах, какие бы гроши и сколь бы нерегулярно он ни получал в своем богом забытом ЦКБ. А все — только лишь потому, что кандидат технических наук Зорин тиснул в отраслевом журнале научную статейку, за которую получил вполне смехотворный гонорар!

И вот теперь второе напоминание о том, что он — господин (да еще исполненное золотом по изысканному глянцу), не сулило Зорину совсем уже ничего хорошего. Почему — он и сам не мог себе объяснить. Ибо понимал, что милиция, прокуратура, а равно прочие контролирующие, надзирающие и карающие органы не оформляют свои повестки столь элегантным образом. Рэкетиры же не оформляют их вовсе, отдавая предпочтение исключительно личному общению с клиентом.

Впрочем, в списке клиентов для рэкета Зорин мог бы претендовать лишь на второе от конца место. Ибо на трассе суровой жизненной гонки сумел обойти только тихого бомжа, нашедшего приют в подвале их шестиэтажки и получившего от юных аборигенов кличку «Гундос-паровоз».

Короче, Зорин так и не понял, отчего при виде нежданного почтового отправления у него вдруг пробежал холодок меж лопаток и бешено заколотилось сердце: «Ну вот, началось!» Что началось? Почему началось? Где? И откуда это тревожное предощущение?

Зорин тряхнул тяжко набухшей головой, отгоняя «все эти чмошные хиромантии», и рванул конверт с чувством, с каким, наверное, рвут чеку из последней гранаты в смыкающемся окружении врагов.

Из глянцевого кокона вылупилась изящная открыточка и золотыми буквами оповестила: «Многоуважаемый господин Зорин! Агентство «Утренняя звезда» имеет честь пригласить вас на спектакль-антрепризу «Горе от ума». В антрепризе занята труппа артистов московских театров под управлением народного артиста РФ Олега Меньшикова. Спектакль состоится на сцене Санкт-Петербургского Большого драматического театра имени Г. А. Товстоногова 25 мая сего года. Начало в 19.30».

Тут же оказался и билет: третий ряд в партере. Больше в конверте ничего не было.

Название «Утренняя звезда» не говорило ему ровным счетом ничего. «С неба звездочка упала — прямо к милому в штаны!», — не к месту вспомнилась дурацкая частушка. Кому же столь приспичило, чтобы он, Денис Зорин, всенепременно посетил спектакль-антрепризу, припал истосковавшейся душой к бессмертному творению классика? Откуда таинственным меценатам вообще известен сам факт существования господина Зорина?

Вопросов было много, но Зорин благоразумно решил не забивать ими голову. Членораздельных ответов все равно не было.

На работу многоуважаемый господин Зорин, как всегда, тащился в переполненном, трещавшем по швам троллейбусе. Впрессованный в угол салона, он сквозь замызганное стекло хмуро наблюдал, как, обгоняя их гроб на колесах, мимо пролетали веселые, удачливые «форды», «вольво» и всякие прочие «тойоты». Зорин тупо провожал безнадежным взглядом эти изящно-обтекаемые порождения какой-то инопланетной реальности, люто их ненавидя и еще больше презирая себя.

Где же, Денис, твои моря-океаны? Обмелели, ушли в землю, превратились в комариные болота. Где твои легкокрылые корабли?

А ведь было время — сходили они со стапелей, подрагивая от нетерпения большим своим телом, — стройные, мощные, грозные. Еще не совсем те, о которых мечталось Денису, но уже на подходе к тем. Обжигала их борт разбиваемая на счастье бутылка шампанского, а потом — и первая в их жизни волна. Инженер-конструктор Денис Зорин самолично участвовал в их рождении и спуске на воду. И пело сердце, когда уходили они вдаль от заводских верфей.

Зорин искренне поклонялся кораблям, считал их прекраснейшим творением человеческого духа. Такое восторженное, почти религиозное преклонение сидело в нем еще с самых сопливых лет. И имело сугубо личную подоплеку.

Своего отца Зорин не знал. Однажды в третьем классе второгодник Витька Иванилов позвал Дениса:

— Ну-ка ты, выблядок, подь сюда!

Денис Зорин уже понимал, что такое выблядок. И потому бросился с кулаками на обидчика. Но Иванилов был старше и сильней. Одной левой он отбросил от себя щупленького недомерка, и тот на глазах у всего класса гулко распластался на полу.

Вечером того же дня, пылая щеками и пряча глаза в сторону, он спросил:

— Ма, а где мой папка?

Та вздрогнула, как-то испуганно глянула на сына, а потом прижала к себе и рассказала, что папка его был крупным и очень засекреченным ученым, лауреатом и орденоносцем, который создавал самые передовые корабли для советского военного флота и сам проводил их испытания.

— И вот с одного такого испытания он не вернулся, — закончила мать свою немудрящую повесть. — Потонул его линкор, а вместе с ним — и твой папка.

— Потонул? — переспросил потрясенный пацан. — Выходит, наш папка сделал плохой линкор?

— Нет, линкор был на славу, — утешила мать. — Это враги диверсию устроили. Чтобы и корабль наш, самый передовой в мире, уничтожить, и такого крупного ученого убить.

Маленький Денис свято уверовал в эту детективную историю. А в глубине души надеялся: не утонул батя! Спасся он, на каких-нибудь плавучих обломках добрался до ближнего острова и живет там, как Робинзон Крузо. Живет и мастерит из тамошних деревьев новое судно. И в одно прекрасное утро, бородатый и загорелый, на своей самодельной шхуне причалит к ленинградскому пирсу. И прямо с пирса придет к Денису в школу. А Денис на глазах у всего класса подойдет к дураку и двоечнику Витьке Иванилову, изо всей силы врежет ему в ухо и скажет:

— Сам ты — выблядок! Вот мой папка!

Потом он перестал ждать отца. Но себе поклялся: вырасту — и тоже буду строить лучшие в мире корабли!

А годы спустя, когда Зорин уже и впрямь конструировал свои субмарины, к нему неожиданно заявился гость — какой-то там троюродный дядя Гриша, прикативший из солнечного Бердянска. Свалившийся на голову родственничек самым первым делом затарился бронебойным портвейном «Солнцедар», тут же, не делая пауз, упился в полную сиську и с тех пор уже «не просыхал». На четвертый день своего культурного посещения Северной Пальмиры бердянский пришелец и выдал Зорину нехитрую семейную тайну:

— Папаша твой счетоводом был. На счетах, будем говорить, щелкал: дебит, кредит и ажур. А для полного ажура еще и Клавке, мамаше твоей, брюхо нащелкал. Вот она пока тебя в своем-то нутре таскала, он, будем говорить, и сделал ноги: смылся к родной сеструхе в город Минск — орденоносную столицу героической Белорусской ССР. И от всяких алиментов отрекся: никакой, мол, Клавдии Зориной ведать не ведаю! Вот такой, будем говорить, у него дебит с кредитом получился!

Дядька прервался, хряпнул полстакана портвешку и, презрев закуску, продолжил:

— Только в Минске он недолго счетоводничал. Нагрянули ревизоры, всякие там КРУ да ОБХСС, и споймали его на каких-то там шахер-махерах. И пошел наш счетовод лес таежный валить не то под Интой, не то под Ухтой. В бассейне, будем говорить, северной реки Печоры…

Назавтра же утром Зорин сгреб еще непохмеленного дядьку, отвез на вокзал и запихнул в плацкартный вагон. Шмякнул на столик фугасную бутыль «Солнцедара» и, пожелав упиться до белой горячки, навсегда выслал семейного Нестора-летописца из своей жизни.

Впрочем, к тому времени легенда об отце-судостроителе уже потускнела и не играла существенной роли: Зорин и без того был преданнейшим жрецом всего морского и корабельного.

— На деревянных кораблях плавали железные люди! — любил он повторять услышанную где-то сентенцию, ощущая свою полнейшую причастность ко всем парусникам, океанам и портовым кабакам планеты. А осерчав на кого-то, грозно бурчал:

— Ну, чмошник, берегись! Повешу на верхнем форбрамселе!

«Брамсели» и «трюмсели» то и дело слетали с его уст, за что Зорин в конце концов заработал прозвище «Шкипер», коим гордился, как орденом.

Однажды, прилично надравшись в гостях, он уединился на кухне с хозяйской таксой Кучумаем и битый час читал ей лекцию о систематике парусов.

— …А помимо верхних, задних и косых есть еще, Кучумаюшко, и летучие паруса, — втолковывал Зорин затихшей псине. — Это лисели, бом-брамсели, трюмсели и все косые верхние паруса, которые поднимаются между мачтами и не составляют постоянной парусности судов. Реи этих парусов, понимаешь ли, Кучумай, не имеют ни бейфутов, придерживающих их у мачт, ни брасов и топенантов. Так же, как косые не имеют лееров и штагов.

Кучумай преданно смотрел на своего просветителя…

Вообще-то Зорин выглядел не по возрасту молодо. Длинный и худощавый, немного сутулый, он напоминал нескладного мальчишку. Мальчишечьими были серые глаза и улыбка. Молодости прибавляла и неизменно короткая стрижка с постоянно торчащим на темечке петушиным хохолком, умять, прилизать который оказывалось ну никак невозможно.

Сейчас этот мальчишка, минуя стадию зрелости, все больше превращался в старичка, согбенного под гнетом иссушающих житейских проблем. И от былой Зоринской фанаберии не осталось даже следа. Хотя бы авансец урвать у нищей своей конторы!

День на работе пролетел в беспокойных гаданиях относительно загадочного приглашения на спектакль.

— «Утренняя звезда», антреприза, имеет честь… Полная хреновина! — ворчал растревоженный Зорин. — Хреновина и бред собачий!

Еще лет десять назад он и голову ломать бы не стал: «Понятное дело — враги вербуют!» Сегодня этот вариант не проходил. Кого здесь вербовать, чего вызнавать?..

Что же остается? Шутка, розыгрыш друзей? Опять не сходится: «Друзья у тебя, Зорин, такие же нищие чмошники, как и ты. С какой такой радости и на какие шиши станут они заказывать фирменные конверты с золотым тиснением, да еще раскошеливаться на дорогущий билет в театр?!»

В общем, напрашивался все тот же фундаментальный вывод: хреновина и бред собачий.

Так и не найдя ответа, Зорин решил рискнуть: будь что будет! И после работы двинул в Большой драматический. Заезжать домой не потребовалось: единственный костюм (рабочий, он же — выходной) был на нем.

Прежде чем покинуть стены «Аметиста», Зорин позвонил жене — предупредить, что вернется поздно.

— Согласно закону Авогадро! — присовокупил он шутливым тоном любимую присказку. Шутка осталась не принятой: на том конце провода повисло гробовое молчание.

Впрочем, операция «Театр» на первых же шагах разочаровала Зорина самым категорическим образом. Никто не пытался его перехватить и завербовать, до Большого драматического он добрался вполне благополучно.

Громкие имена столичных звезд, занятых в антрепризе, вызвали немалый ажиотаж. Дыша дорогущими парфюмами и разноголосо вереща мобильниками, к БДТ деловито слетался финансовый, чиновный и прочий бомонд, считавший долгом отметиться на престижной тусовке. В этом ослепительном окружении старший инженер Денис Викторович Зорин ощущал себя осколком кирпича, по нечаянности оправленным в шикарный платиновый перстень.

Конфузясь, он протянул гардеробщице свой обшарпанный макинтош (крик моды 70-х годов, бессмертное творение фабрики имени Володарского):

— Извините, у меня тут вешалочка оборвалась…

Миниатюрная седенькая гардеробщица, вопреки ожиданиям, не стала браниться. Совсем наоборот — принимая морщинистой лапкой замызганное чудо питерского швейпрома, улыбнулась ласково:

— Ну что вы, mon chere[1]! Право же, не беспокойтесь, je vous en prie[2]!

И, протянув ему жестяную бирку, доверительно, как о чем-то крайне существенном, сообщила:

— Ваш номер — тринадцатый. Bon chance![3]

Изысканная распорядительница номерков и перламутровых театральных биноклей словно бы посвятила его в кавалеры строжайше засекреченного Ордена тамплиеров. Зорин невольно оглядел выданную ему бирку: может, и впрямь какая-то особенная?

Бирка оказалась самой прозаической: полустершаяся уже цифра «13» да две неглубокие царапины крест-накрест. Ну а в остальном — номерок как номерок, ничего особенного. Но ласковая жрица театральной вешалки взирала на него с непонятным энтузиазмом, гордостью и каким-то даже благоговением. От нее веяло муаровыми ламбрекенами, Парижем эпохи первых фиакров и ностальгической фиалкой, засушенной между страницами стихотворного томика Альфреда де Мюссе. Зорин и окрестил ее мысленно «Фиалкой Монмартра».

Сбоку от гардероба почему-то громоздилось старинное кресло, обитое сиреневым бархатом. Утонув в кресельных недрах, подремывал крохотный старичок. У него было личико доброго гнома, который по ночам приходит в детские сны и рассказывает волшебные сказки про храбрых королевичей и заколдованных принцесс. Старичок улыбался. Ему снилось что-то светлое и ласковое.

Наконец Зорин прошествовал в зал. «Ладно! Займу-ка свое место — глядишь, там все и откроется!»

Соседкой слева оказалась полнообъемная дама, отмеченная черноватыми усиками. Она нервно обмахивалась газетой «Голос метростроителя», обозревая партер, бельэтаж и галерку с чрезвычайно недовольным видом.

Справа от Зорина расположились двое «новых русских». Судя по могучим загривкам и живописной лексике, еще не так давно эти двое достойно представляли питерскую «братву». Но потом, видимо, «приподнялись», завели собственный бизнес — и теперь вот соответствуют новому имиджу.

На своего плюгавого соседа джентльмены с бычьими загривками не реагировали никак. Весь первый акт они вполне громогласно обменивались впечатлениями от грибоедовского шедевра и награждали действующих лиц собственными характеристиками. Характеристики из их уст выходили самобытные: Молчалин — лох малохольный, Чацкий живет по понятиям.

Коммуникабельные соседи оживленно общались то друг с другом, то с многочисленными телефонными абонентами. Мобильники обоих театралов заливались напропалую.

Финальный монолог Чацкого причудливо вплетался в громогласные откровения, разносящиеся из третьего ряда. Звучала эта перекличка поколений достаточно колоритно:

— Слепец! Я в ком искал награду всех трудов!..

— Ну а ты чо? Сварганил траст-сертификат?

— А вы! о боже мой! кого себе избрали?..

— А Дрисливый? На что пошел? Ах, на лизинг?!

— Высокий идеал московских всех мужей…

— Куда Дрисливый умотался? В Монте-Карлу? Ну как же: Монте-Карла — и без Дрисливого!

— Все гонят! Все клянут! Мучителей толпа…

— Ну, Дрисливый, ваще! Клал, грит, я на ваш депозитарий? Во дает в натуре!

— Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету…

— Щас я ему брякну в Карлу. У него роуминг работает? Ну, это нам — ништяк, это — как два пальца обоссать!

На такой вот оптимистичной ноте в эту коллективную декламацию напоследок прорвался Чацкий. Возопив вполне истерично «Карету мне, карету!», он опрометью бросился со сцены, подальше от общительного зрителя из третьего ряда.

…Когда отзвучали аплодисменты и народ потянулся к выходу, Зорин решил не спешить. Вот сейчас в стремительно пустеющем зале к нему и подойдет, наконец, посланец от неведомой «Звезды»! Но минут через десять, окинув взором безнадежно пустой партер, Денис встал и побрел к той самой вешалке, с которой, как известно, театр начинается. Равно и кончается коей.

«Фиалки Монмартра» на месте не оказалось. Вместо хрупкого парижского цветка по ту сторону барьера произрастал хмурый детинушка: лоб размером с воробьиный чих, челюсть лопатой, над крохотными глазками нависают надбровья, каждое — с вагонную ось. И это неандертальское чело было отмечено печатью страдания, об истоках которого легко было догадаться, взглянув на сизый, в прожилках, нос.

Едва дождавшись протянутого номерка, неопохмеленный мученик чуть не швырнул в Зорина одиноко висевшей одежкой. На косматой пятерне, свирепо мелькнувшей перед его носом, Зорин разобрал раскоряченные лиловые буквы: «Беатриче».

На божественного Данте обладатель наколки явно не тянул, и Зорин почел за лучшее побыстрей удалиться.

А удалившись, изумленно уставился уже на свои собственные руки. Ибо они сжимали не прорезиненного ветерана родной «Володарки», а невесомый и чертовски элегантный плащ, к тому же освященный фирменной этикеткой от Пьера Кардена. Этакий сгусток парижского тумана, материализованная мечта модника и эстета. Из рукава небрежно свисало нарядное шелковое кашне темно-синего цвета.

И, окончательно добивая Зорина, вся эта элегантнейшая туманность благоухала неуловимо-тонким и явно нездешним ароматом.

На ватных ногах Зорин двинулся назад:

— Товарищ!.. То есть господин… То есть…

Он замялся, не зная, какое обращение более уместно в данном случае. «Товарищ» попахивает райкомом КПСС, тоталитаризмом и пятилеткой в четыре года. На «господина» же этот красавец, согласно закону Авогадро, явно не тянет. Так и не найдя выхода, Зорин решил обойтись без ненужных формальностей:

— Простите! То, что вы мне выдали, это не мое…

Забарьерный страдалец помрачнел еще больше:

— «Не мое»! А чье же еще, доцент ты зачуханный? Очки напяль, коли свои тряпки от чужих отличить не могешь! Все нормальные зрители свои польта уж полчаса как разобрали. Одно твое вот шмутье и осталось.

Но Зорин решительно не мог присвоить себе шмутье от Кардена:

— Послушайте! Я вам правду говорю — это не моя одежда!

И, как нормальный российский интеллигент, вместо того, чтобы решительно нажать на противную сторону, начал униженно оправдываться:

— Мою-то выбрасывать впору, а эта стоит бог знает сколько…

Детинушка небрежно прервал его дивертисменты:

— Слушай, интеллигент нюханный, ты цифры знаешь? Учили тебя арихметике в первом классе? Или ты в школу не ходил, сразу доцентом заделался?

Зорин потряс головой, как трясут неисправным будильником:

— Цифры? При чем тут цифры? Послушайте, я же вам уже объяснил…

— И слушать не жалаю! У тебя номерок был какой? Тринадцатый! — Он значительно вознес к небу указующий перст, ознаменованный могучим черноземным ногтем. И с непостижимой логикой заключил: — Во! Тринадцатый! Так что вот тебе и пожалуйста! Сам понимать должон!

Но тут же опомнился, снова впал в презрительный сплин:

— Ступай вон к администратору — он тебе мозги твои доцентские мигом вправит! Да не забудь, ворона, с порога сразу и скажи: так, мол, и так, номер мой — тринадцатый!

«Чего этот чмошник так прицепился к тринадцатому-то номеру? Суеверный, что ли?» — размышлял тоскливо Зорин, отмеряя свой крестный путь к неведомому администратору. Тут же припомнилась и «Фиалка Монмартра»: а ведь она тоже про тринадцатый все толковала! Чуть не поздравляла — как нобелевского лауреата! Они тут что, умом все тронулись? Сейчас еще поглядим, что за администратора мне судьба в подарочек припасла! Ну и вляпался ты, Зорин! Согласно закону Авогадро…

И со всей решимостью он постучал в полированную дверь, обремененную строгой табличкой «Администраторъ» (на конце слова почему-то прилепился старорежимный твердый знак — современник графа Бенкендорфа, кровавого самодура Аракчеева и ныне реабилитированного Петра Аркадьевича Столыпина). Из-за двери тут же отозвались:

— Да-да! Входите, Денис Викторович!

Последняя фраза ударила Зорина, как током. Ничего себе компашка тут собралась: гардеробщик — каббалист какой-то, «Администраторъ» — и вовсе ясновидящий! Полный дурдом!

Сердце невесть отчего рвалось и трепыхалось заполошно, а всего Зорина переполняла какая-то леденящая жуть. Но отступать было некуда: за спиной его поджидал свирепый неандерталец. И незадачливый театрал с отчаянием самоубийцы, рванув дверь на себя, шагнул в кабинет.

Шагнул — и сразу уверился: сейчас, вот прямо тут же все проблемы и недоразумения будут разрешены — быстро, четко и ко всеобщему удовольствию. Потому что перед Зориным восседал в малахитово-зеленой жилетке и взирал на него со сдержанным интересом Основательный Мужчина с аккуратно подстриженной, старорежимной бородкой.

Руки, покоившиеся на пустом столе, были большими и, по-видимому, очень сильными. Эти могучие лапищи, огромная лобастая башка, вся крупногабаритность фигуры делали их обладателя невероятно похожим на медведя. От Администратора исходили волны глубинной мощи, веяло почти осязаемым ароматом едва ли не сверхъестественной власти над людьми и событиями. Но вместе с тем что-то неуловимое нарушало эту гармонию внешней и внутренней мощи.

Человек, сидящий за столом, прервал его сумбурные, не относящиеся к делу, размышления:

— Проходите, Денис Викторович, присаживайтесь! Вот сюда, в кресло: здесь вам будет удобней. А я уж заждался! Думаю: что же вы, батенька мой, все не идете и не идете?

Тут мысли в бедной Зоринской голове понеслись вскачь.

— Простите, а разве мы знакомы?

Его величественный собеседник позволил себе слегка улыбнуться:

— Не напрягайте память! Наше знакомство — не обоюдно. Я вас знаю, вы меня — нет.

— Откуда же… — начал было Зорин.

— Не знать вас, батенька вы мой, было бы позорно для меня как петербуржца. К тому же не далее как вчера я с удовольствием пронаблюдал все ваше вечернее выступление по телевидению! Неплохо, честное слово совсем неплохо!

Выступление? Вчерашнее? Но вчера он весь вечер, как проклятый, подтягивал по тригонометрии одного великовозрастного балбеса (очередная халтура, позволяющая хоть как-то свести концы с концами)!

А может, все это ему снится? И полупьяный гардеробщик, и этот странноватый Администратор, и вообще весь нынешний визит в театр?

Зорин со всей возможной пристальностью осмотрелся вокруг. Кабинет был под стать своему хозяину: солидный, с высоким лепным потолком и голландской изразцовой печью подле двери. Письменный стол, раскинувшийся перед Администратором, был огромен, как хоккейное поле, и абсолютно пуст. Слева от стола распирался от собственной значимости циклопических размеров сейф — этакий бронтозавр секретного делопроизводства. На сейфе высился бюст из белого мрамора. Привинченная к его основанию медная табличка знакомила с героем изваяния: «Игнатий Лойола, основатель и первый генерал Ордена иезуитов».

И со всей этой бьющей в глаза монументальностью ну никак не вязалась выдранная из старого «Огонька» и пришпиленная к стене репродукция — «Иван Грозный убивает своего сына». Репродукция была мятая, надорванная с одного бока, а в самом видном месте, аккурат над челом державного детоубийцы, красовалось масляное пятно. Похоже, прежде чем эта «огоньковская» картинка украсила кабинет, в нее заворачивали бутерброды с ветчиной.

Нет, черт подери, вся эта фантасмагория ему не снилась!

А может, он сошел с ума и вчера на самом деле выступал по телевидению? Допустим. Но не слетело же с катушек телевизионное начальство — выпускать в эфир этакого матроса с разбитого корыта, отставной козы барабанщика!

— А что, по телевизору уже проводят конкурсы неудачников? — кисло пошутил Зорин.

— Нет, уважаемый Денис Викторович! По телевизору уже показывают встречу с главным редактором одной из ведущих наших газет — «Огни Петербурга» — господином Зориным.

Тут несчастный Зорин лишился языка и лишь безумно выпучил глаза. Видя его изумление, собеседник усилил нажим:

— Да-да, и не думайте отрекаться, батенька вы мой! К тому же общеизвестно, что вы — еще и совладелец сей авторитетной газеты. И паче того хозяин пары вполне успешных коммерческих фирм. Так что насчет неудачников — не гневите бога! Ваше инкогнито раскрыто, пытаться сохранять его далее — смешно.

— Я? Главный редактор? Хозяин фирм? — Зорин прижал руки к груди. — Да это какой-то бред! Нелепое, дикое недоразумение! Никакой я вам не владелец и не совладелец! Я — инженер-судостроитель, сотрудник конструкторского бюро!

— Ха-ха-ха! — раскатился басовитым смехом Администратор. — Ясны горы: вы — так, кукиш марципановый! Ну ладно, пошутили — и будет. И положите, наконец, ваши причиндалы на тот вон стул. Что вы в них вцепились мертвой хваткой?

Только сейчас Зорин заметил, что и впрямь судорожно прижимает к себе злополучный парижский плащ.

— Я, собственно, за этим к вам и пришел. Видите ли, одежда эта — вовсе не моя, тут еще одно недоразумение!

— Ну, конечно! — наклонил лобастую башку Администратор. — И одежда — не ваша, и сами вы — судостроитель, а не главный редактор и бизнесмен.

Была в лице Администратора одна особенность: левую бровь рассекал широкий вертикальный шрам. Он ее делал постоянно приподнятой — словно человек чему-то однажды изумился, да так и остался жить с удивленно приподнятой бровью. Но не эта неправильность была в его облике главной: казалось, она только отвлекает внимание, прячет за собой другой, более значительный дефект. Какой именно, Зорин не мог сообразить и оттого необъяснимо мучился и в течение всего разговора не в силах был сосредоточиться.

К тому же он вдруг ощутил, что в помещении явственно пахнет гарью. Казалось, запах этот исходит от самого Администратора. Зорин беспокойно завертел головой:

— У вас тут ничего не горит?

— Не волнуйтесь, все в порядке! Рядом со мной никогда ничего не горит, — непонятно успокоил его Администратор. — Итак, на чем мы остановились? Ах да, еще одно недоразумение! Не слишком ли много недоразумений для одного вечера, Денис Викторович?

Видя, что ему положительно не верят, Зорин в досаде махнул рукой — той самой, которая нервно комкала плащ. От резкого жеста легкие серые крылья взметнулись в стороны, и откуда-то из внутреннего кармана вылетела, стукнулась об пол маленькая бордовая книжечка.

— Кажется, у вас что-то упало? — холодно поинтересовался Администратор. — Похоже на служебное удостоверение. Вы интереса ради в него загляните! Тогда все и определится, наконец: и чей это плащ, и кто вы такой на самом деле.

Зорин покорно поднял книжечку, трясущимися руками раскрыл ее. С цветной фотокарточки (три на четыре) молодцевато взирал… Денис Зорин собственной персоной! Лаконичный, освященный фиолетовой печатью текст гласил, что обладатель сего удостоверения Зорин Денис Викторович является генеральным директором — главным редактором ОАО «Редакция газеты «Огни Петербурга»» и что документ действителен до конца текущего года.

Он молчал, тупо переводя взгляд со своей фотофизиономии на Администратора и обратно. Наконец, вновь обретя мыслительный дар, сунул руку в карман брюк и достал оттуда пропуск в ЦКБ «Аметист»:

— Но вот же мое удостоверение! Вот, нате, убедитесь, что я не самозванец и у меня не поехала крыша!

Хозяин кабинета, легко приподняв свое мощное тело, перехватил из Зоринских рук обе крохотные книжечки. На одной его широкой ладони вальяжно разлеглось нарядное удостоверение «Огней Петербурга», на другой стыдливо приткнулся затертый, с обнажившимся по углам картоном «Аметистовский» пропуск.

Администратор покачал на ладонях ту и другую книжечку, словно бы определяя их весомость, и глянул Зорину в глаза — изучающе и как будто печально:

— Ну что ж, батенька вы мой! Крыша у вас, ясны горы, не поехала. Только вам-то от этого немногим легче. Потому как сейчас вам предстоит самое тяжелое на свете — сделать выбор.

Тут из намеренно затянутой паузы родилась, тревожно зазвенела пронзительная тишина. Зорин не понял даже, а кожей, кончиками волос ощутил: вот сейчас, сию минуту он услышит нечто совсем уже сумасшедшее и чрезвычайно важное, способное перевернуть вверх тормашками всю его жизнь.

Новая тирада Администратора подтвердила эту догадку:

— Одно удостоверение — ваше, и другое — тоже ваше. Вот и выбирайте, кем бы вы желали продолжить свои дни? Профессиональным неудачником, влачащим унизительное существование и постепенно вгоняющим в гроб себя и своих домашних? Или же успешным деятелем, входящим в элиту этого столичного города, богатым и удачливым?

Администратор продолжал смотреть Зорину в глаза — пристально, в упор:

— Итак? Последнее слово, разумеется, за вами. Никто и ничего вам, батенька мой, не навязывает. Не желаете распоряжаться крупнейшей газетой Петербурга и владеть парочкой вполне аппетитных фирм? Вам не нравится носить костюмы от Версаче, ездить на «Мерседесе» с персональным шофером, а отпуск проводить на ласковых песках Лазурного Берега? Вольному воля! Забирайтесь тогда снова в свою прорезиненную хламиду и ступайте в родные пенаты. Да не забудьте там объясниться с женой и дочкой: почему вы не в силах одну отправить на курорт, а другой оплатить приличное образование!

Родные пенаты… До него внезапно долетели отвратительные миазмы их облезлого, изгаженного подъезда, донеслось мрачное эхо тесного, как карцер, двора-«колодца». Это эхо каждый вечер добивало его, многократно усиливая сальные шутки местной блатоты, пьяные матюги или звериное рычание очередной драки.

Зорин зачарованно смотрел на разверстые перед ним ладони судьбы. На одной — тяжко лежал приговор, обрекающий на пожизненную каторгу. А на другой плыла сквозь сумерки вечереющего кабинета книжечка цвета спелой черешни — пропуск в безоблачное завтра. В тот ослепительный рай, о котором он даже не мечтал, а просто слышал что-то краем уха, видел мельком на экране телевизора. В ту инопланетную жизнь, где подле белоснежных столиков под раскидистыми пальмами плещется ласковый прибой, где жизнь заполнена VIP-залами международных аэропортов и прохладными коктейль-холлами и, как песня, звучат малопонятные слова: трансакционный депозит, бонусный дивиденд, биржевой пул…

— Что же вы, всем так судьбы счастливые раздаете? — попытался за иронией спрятать свою растерянность Зорин.

Но Администратор не принял насмешливого тона и ответил подчеркнуто сухо:

— Мы — не Армия Спасения и никому ничего не «раздаем». Мы… — он на секунду замешкался, подбирая подходящее слово, — выправляем жизненные диспропорции, корректируем траектории судьбы. Не хочу сейчас вдаваться в подробности, о них вам еще расскажут. Есть у нас один профессор — большой, знаете ли, популяризатор и эрудит! Но это — потом. А пока я все еще жду вашего решения!

Мысли лихорадочно проносились в несчастной Зоринской голове. Проносились, сталкивались друг с другом и отлетали к обочине, — как гоночные машины на обезумевшем автодроме. Казалось бы, чего тут раздумывать? Хватай скорей редакторский мандат, а с ним вместе — новую, блистательную жизнь! Но какую плату потребует этот «выправитель диспропорций» за уик-энды на золотых пляжах Сен-Тропеза?

Тот, словно видя своего собеседника насквозь, понимающе улыбнулся:

— Что? Опасаетесь бесплатного сыра, который только в мышеловке? Успокойтесь, ничего с вас не взыщу взамен! Так, разве что сущую пустяковину — статейку какую-нито в вашей газете тиснуть, ну или прочие такие же кукиши марципановые. Конечно, мы с вами сейчас заключаем сделку, только особенную. И особенность ее состоит в том, что платить вы будете не «Утренней звезде», а только самому себе.

— Как это — себе? — не понял Зорин.

— За все, батенька вы мой, приходится платить, — констатировал со вздохом Администратор. — Неужели житье-битье еще не научило вас этому? Мы каждый день и каждый час оплачиваем долги по жизни. А «чековая книжка» — это наши нервы, переживания, совесть. Душа наша, одним словом. Вот и подумайте, за что вам имеет смысл раскошеливаться: за нынешнее прозябание или за яркую и достойную жизнь?

Ответ был очевиден. И тем не менее что-то в самом Зорине, какая-то его нутряная суть кричала осатанело, из последних сил: «Брось чертов Карденов плащ и беги, беги не оглядываясь!»

Видя, что его гость разрывается в противоположных направлениях, Администратор понимающе прикрыл тяжелые веки:

— Мой вам совет — не мучьте себя. Такой фантастический вариант выпадает только раз в жизни, и то — одному из миллионов. Поэтому, батенька, берите-ка ВАШ парижский плащ и ВАШЕ редакционное удостоверение и ступайте с миром. А месяц спустя приходите снова. И если вас к тому времени загрызет ностальгия по своему конструкторскому бюро и подъезду-крысятнику, мы переиграем все обратно.

Помолчал и добавил:

— В любом случае жду вас у себя ровно через месяц. Считайте, что вы пока — в испытательном полете. А впридачу к редакторскому удостоверению получите-ка свой номерок. Тринадцатый!

Администратор выдвинул нижний ящик письменного стола и достал оттуда блеклую жестяную бирку. Зорин глянул на нее — и меж лопаток побежали мурашки: та самая! Серая, с цифрой «13» и процарапанным скабрезным крестиком. Но ведь у него на глазах неандертальский гардеробщик повесил этот номерок на крючок вешалки! И забежать сюда вперед Зорина, передать бирку Администратору ну никак не мог.

Администратор вышел из-за стола, деликатно, но мощно подхватил гостя под локоток и поставил на ноги:

— Вам, батенька мой, пора. Ваше авто — перед театром. «Мерседес» темно-вишневого цвета, водителя зовут Славик.

И звонко хлопнул себя по лбу:

— Да, кстати! Я ведь совсем забыл представиться. Петр Аввакумович Чичеванов, к вашим услугам.

С этими словами Администратор всунул Зорину в безвольные пальцы визитную карточку и решительно препроводил его к дверям.

Очутившись за порогом, Зорин ошалело глянул на визитку, зажатую в мокром от пота кулаке. На глянцево посверкивающей бумаге значилось: «Чичеванов Петр Аввакумович, старший администратор Агентства «Утренняя звезда»».

Зорин стоял посреди пустого театрального вестибюля. Надевать на себя изящное детище Пьера Кардена почему-то безумно не хотелось. В голове непрерывно вертелось: «Не по Сеньке шапка!» Казалось, как только он накинет на шею невесомое кашне, а руки всунет в рукава божественного плаща, так сразу же набегут соглядатаи, соберется толпа и его, Зорина, схватят, освищут, обвинят в жульничестве и самозванстве.

Впрочем, хватать и улюлюкать вроде некому. Вестибюль был абсолютно безлюден. Зорин вздохнул и, ощущая себя смертником, взбирающимся на эшафот, натянул на плечи плащ. Тут душа словно бы оборвалась куда-то вниз, в бездонную и мрачную пропасть. И померещилось Зорину, что прикинул он на себя не чужое одеяние, а чужую жизнь — дорогую, нарядную, со сверкающей фирменной этикеткой.

Пошатываясь, вышел он на улицу. Ветерок с Фонтанки охолонул горячее лицо. На мостовой, подле тротуарного бордюра, темнел обтекаемый силуэт иномарки. Это и впрямь оказался темно-вишневый «Мерседес». Зорин все еще медлил: подойти — не подойти? Но дверца со стороны водителя стремительно распахнулась — и вот уже симпатичный парень с короткой стрижкой сам подлетел навстречу:

— Денис Викторович! Я уж все сканворды перещелкал, покуда вас ждал! Чего это вы так задержались? Сами же давали вводную — после спектакля успеть домой пораньше. Переодеться в смокинг — и на вечерний коктейль в британское консульство.

На ватных ногах Зорин доковылял до «Мерседеса». Неловко пролез в распахнутую дверь, тяжко плюхнулся на мягкое, сказочно удобное сидение, рядом с улыбчивым Славиком.

А тот недоуменно потянул носом:

— А чего от вас гарью несет? Не пожар ли, случаем, приключился?

— Нет. Не пожар приключился, — ответил туманно Зорин, вспоминая с недоумением, как нарастал этот запах гари по ходу их беседы с Администратором.

Но вспоминать было тяжело. В голове, разрывая ее на тысячу острых, больно царапающих фрагментов, вертелся дьявольский калейдоскоп, в котором Пьер Карден баюкал спящего Гномика в уютном бархатном кресле, вишневый «Мерседес» катил прямо в прибой, пенящийся под пальмами Сен-Тропеза, а черный смокинг в ужасе отгонял от себя пустым рукавом старого прорезиненного уродца — дефективного сына фабрики имени Володарского. И надо всем этим, словно озаренная рассветом чайка, парила, распластав картонные крылья, красная книжечка главного редактора «Огней Петербурга».

— Выбирайте судьбу, батенька мой! — властно прозвучал откуда-то голос Администратора. — Платить будете только самому себе!

— Выбирайте судьбу, mon chere[4]! — проворковала нежно «Фиалка Монмартра». — Ваш номер — тринадцатый, ma felicitation[5], голубчик…

— Выбирай судьбу, козел! — орали «братки»-бизнесмены, оторвавшись от своих мобильников.

Чтобы прийти в себя, Зорин даже потряс головой. И тут неожиданно он понял, какая же затаенная в Администраторе странность не давала ему покоя. Глаза! Ну конечно, они! На голове медведя своей отдельной жизнью жили глаза больной собаки. Администратор улыбался или вовсе уже хохотал, громко и заразительно, а глаза сочились болью. Нет, в его взгляде не было беспокойства. В нем была предрешенность.

Машина между тем летела через вечерний город. «Да! А куда же мы едем?» — очнувшись, подскочил на сидении Зорин. Петербург Достоевского вместе с гнусным Зоринским «колодцем» остался в стороне, а «Мерседес» бодро катил навстречу кварталам радостным, зеленым и престижным. Но напрягаться уже не было сил, и новоявленный редактор устало откинулся на спинку. Он решил помалкивать и больше полагаться на судьбу, которую только что выбрал из рук непостижимого Администратора.

Славик лихо припарковался подле благородного особняка, в высоких венецианских окнах которого отражались дубы и клены Таврического сада.

«Так! Ну и что теперь? В какой подъезд прикажете топать, на какой этаж, в какую, черт побери, квартиру? И как я в нее, хотелось бы знать, попаду, не имея ключей?» — мелькнуло молнией в кромешных сумерках Зоринского сознания. Но услужливый Славик тут же разрешил все вопросы. Дождавшись, пока шеф покинет салон, верный оруженосец прихватил из багажника большую картонную коробку и стремительно двинулся вперед. Открыл входной замок и, пропустив начальника в распахнутую дверь парадной, а затем — и в просторную кабину лифта, сам нажал на кнопку четвертого этажа.

Покинув сверкающие недра лифта, проворный адъютант вытащил из кармана увесистую связку ключей и ловко отпер бронированную дверь, обшитую полированным дубом.

В бесконечной, убегающей вдаль прихожей царили ароматы духов и натурального дерева. Тут из какой-то дальней двери на шум выплыла Лиля. Да-да, его жена Лиля! Хотя… Это была она — и не она. Куда девались болезненная худоба, серая кожа, вечные круги, залегшие под глазами? И что за непотребно-коротюсенький халат она на себя напялила?

Лиля походя равнодушно чмокнула его в щеку (чего не делала лет этак двадцать!) и тут же переключилась на увесистую коробку, которую неутомимый Славик куда-то целенаправленно волок:

— А это что за поклажа?

Из необозримых просторов квартиры донесся приглушенный голос Зоринского адъютанта:

— Фрукты, Лилия Михайловна! Абрикосы, персики и прочий виноград! Денису Викторовичу сегодня прислали. Дары земли из солнечной Аджарии!

Горделиво улыбаясь, Славик вновь возник в коридоре, отразился в бесчисленных зеркалах и распахнул дверь на лестничную площадку:

— Денис Викторович, я до киоска быстренько доскочу — подкуплю новые сканворды. И через пять минут — как штык, у подъезда! — доложил он, прежде чем раствориться за дверью.

Денис потерянно застыл посреди обступающего со всех сторон благолепия. По стенам — коллекция ощетинившихся ритуальных масок, луков, стрел и каких-то еще томагавков. Кинжалы в золотых и серебряных ножнах скрестились на пятнистой шкуре гепарда, свирепо обхватившей очередную дверь… Не дом, а музей, тут и сам себя экспонатом почувствуешь!

Впрочем, последнего ему не позволила жена Лиля. Она вновь материализовалась посреди коридора:

— Ну? И долго ты тут намерен торчать, как памятник? Тоже мне — статуя Командора!

— Статуя Командора как раз не торчала, — машинально поправил Денис. — Она ходила.

— Ну вот и ты ходи! — наставила его благоверная на путь истинный. — Да поживей! Смокинг я тебе уже отутюжила. Он и рубашка — в гостиной на диване.

«Знать бы еще, где эта гостиная! — простонал про себя Зорин. — Вон их сколько, дверей, в коридор проклятущий выходит! По квартирке-то впору на мотоцикле шустрить. А то пехом до сортира можно и не поспеть: оплошаешь по дороге!»

А супруге малодушно заявил:

— Знаешь, что-то я сегодня не в форме. И голова болит. Не надо никакого смокинга: мне бы сейчас на боковую завалиться! Согласно закону Авогадро.

— Да какая там голова?! — возмутилась жена Лиля. — Какая, к богу в рай, боковая?! Тебе же надо к британскому консулу на прием! Брутально!

И, сочтя, что время аргументов истекло, скомандовала железным голосом комбата:

— А ну — переодеваться немедленно!

И тут появилось новое действующее лицо. А скорее даже — действующая морда: наглый бультерьер какой-то линялой масти, словно его долго кипятили в стиральном порошке, а потом еще вымачивали и отбеливали. Развинченной походочкой старой портовой шлюхи зверюга прошествовал к нервно замершему Зорину, ощерился и зарычал утробно.

— Беня, фу! Свои, свои! — властно прикрикнула Лиля.

Нехотя подчиняясь хозяйкиной воле, хамский Беня развернулся и неспешно покинул поле несостоявшейся брани.

Зорин выдохнул застрявший где-то под гортанью воздух и постарался не думать о людоедском звере.

— А где Ленуся? — осведомился он, вдевая тощую волосатую ногу в сверкающую брючину, которая норовила свернуться штопором.

— Пошла к подружке попрощаться. Забыл, что ли, ей улетать через неделю!

Тут мать семейства вздохнула:

— А я вот все думаю. Ну чего нам отправлять ее в этот дурацкий Принстон? Оно, конечно, брутально: Принстон — он и в Африке Принстон. Только уж больно далеко! Пристроил бы ты ее, что ли, в Йельский университет, а? Все-таки — Европа, а не черт знает где за океаном…

Зорин не знал, как пристраивают в Йельский университет. Поэтому он на всякий случай промямлил:

— Да нет, в Принстон все же лучше. Сама же говоришь: Принстон — он и в Африке Принстон!

— Да, кстати, друг любезный! — неожиданно переключилась супруга. — Надеюсь, ты не запамятовал, что завтра сам улетаешь?

— Куда еще? — содрогнулся друг любезный, не прекращая позиционной войны с самозакручивающейся брючиной.

— Ну конечно же! Забыл! Так я и знала! — радостно констатировала Лиля. — Совсем умом ополовинел! Сам же на прошлой неделе рассказывал: культурная миссия, какой-то там гуманитарный симпозиум, на высоком международном уровне! В Куала-Лумпуре.

— В Коала — чего? — переспросил ошеломленный супруг.

— В Куала — того! — отрезала жена.

— Исключается! — неожиданно взбунтовался Зорин. — Никаких Куала-Лумпуров, никаких Коала-Шампуров! Да я и не знаю даже, в какой это стране? На каком материке? На какой, черт возьми, планете?

На какое-то мгновение Лиля смолкла, изумленно созерцая вольнодумствующего мужа. А тот, не встречая сопротивления, развивал «бунт на корабле»:

— Лично я лечу на Марс! Там на днях открыли филиал ЦКБ «Аметист», и меня туда командируют проектировать для марсианцев атомные подлодки. Согласно закону Авогадро!

— Марсианцам не нужны подлодки: у них нет морей! — дезавуировала его заявление супруга. — А тебе только подводные лодки и проектировать! Уж у тебя-то они точно под водой окажутся, раз и навсегда. Ты же синуса от косинуса не отличишь, гуманитарий несчастный! В общем, так, марсианец командировочный: про Куала-Лумпур я тебя предупредила. Притаранишь мне оттуда что-нибудь экзотичное.

«Змею бы тебе гремучую притаранить! Анаконду! Сколопендра членистоногого!» — от души посулил (разумеется — про себя) любящий муж. Но тут в мозгах у него опять образовался калейдоскоп. Членистоногие анаконды посреди пересохших марсианских морей клепали атомную субмарину для консула Великобритании, аккредитованного при Йельском университете. Зоринская благоверная, согласно закону Авогадро, летела белоснежным авиалайнером в Куала-Лумпур — поступать там в Принстон, на факультет гремучих змей. А потом, прямо у трапа самолета, какой-то мерзопакостный сколопендр в профессорской мантии сразу же и притаранил ей диплом бакалавра:

— Вот вам, досточтимая госпожа Зорина, наше экзотичное, наше куала-лумпурское.

И, почесав полосатое темя левым усиком, присовокупил:

— Бакалавр — он и в Африке бакалавр! Брутально!

Тут калейдоскоп закружился еще быстрей. И когда какая-то гремучая гадина, обряженная в коротюсенький шелковый халат, начала обвивать Зорина, требуя, чтобы он сделал ей татуировку «Беатриче», измочаленный Лилин муж грохнулся без чувств на дорогой ковер ручной работы.

Из Куала-Лумпура на родные невские берега Зорин вернулся вымотанным вконец. Программа гуманитарного визита временами напоминала бред шизофреника. Вот «доктор Зорин» торжественно открывает Конгресс друзей стоклеточных шашек, вот он выступает с докладом о контрацептивах грядущего столетия, вот обсуждает проблемы борьбы с русской мафией на Малых Антильских островах…

Ну а что творилось в перерывах между всеми этими докладами, брифингами, семинарами!

Темпераментная аргентинка, ухватив его за отворот пиджака, требует незамедлительно создать в России мужское крыло Всемирной лиги феминисток.

— Si, signora![6] — улыбается дипломатичный синьор Зорин. — Мужчины-феминисты — это то, чего ждет от нас завтрашний день цивилизации! Вот вам моя визитная карточка. По возвращении в Петербург буду с нетерпением ждать вашего звонка! Привет от меня всем аргентинским феминистам!

Стареющий хиппи, тряся крашеными патлами, негодует:

— До коих пор ваше правительство будет изнурять русский народ запретом на однополые браки? Это же духовный геноцид, сегрегация по половому признаку!

— Certainly! This problem is very important![7] — Зорин трагически сводит брови к переносице. — Русский народ воистину изнывает в ярме сексуальных запретов. Давайте созвонимся, чтобы обсудить этот актуальнейший вопрос не на ходу. Оставляю вам, мой однополый друг, свою визитную карточку. Стальным бастионом встанем на пути у половой сегрегации!

Отвязавшись от перезрелого хиппи, Зорин попадает в объятия плешивого очкарика, который его тут же включает в комиссию по пропаганде сонетов Микеланджело. Зорин, не глядя, сует ему глянцевую визитку:

— Звони, приятель! Микеланджело — моя слабость!

Особенно доставал Зорина один рехнутый гений из Нидерландов. Гений самым крамольным образом нарушал благочиние окружающих его строгих костюмов и белоснежных сорочек с неброскими галстуками. Он носился по кулуарам заседаний в бесформенной хламиде — чем-то среднем между безгрешной толстовкой и тогой пресыщенного римского патриция, наперсника разврата.

И носился вполне бессистемно, пока не прознал, что в симпозиуме участвует посланец России. А прознав, мертвой хваткой вцепился в несчастного «московита». Голландец требовал, ни много, ни мало, организовать ему часовой доклад на президиуме Российской Академии наук.

За каким чертом ему приспичило потревожить самые академичные умы далекой Московии, пламенный хламидоносец тут же и разъяснил, неукротимо размахивая руками на манер ветряных мельниц своей изумительной родины. Программа лингвистического анализа, которую он самолично составил и прокрутил на своем компьютере, выдала суперсенсацию: оказывается, «Слово о полку Игореве» и «Песнь о Гайавате» созданы одним и тем же сказителем! И теперь автор компьютерной сенсации не мог ни есть, ни пить, покуда этим своим открытием не осчастливит потомков Игоревой рати.

— И к черту этого американского Лонгфелло! — орал гений, вдохновенно брызжа слюной в лицо потрясенному Зорину, коего преследовал с упорством маньяка. Ради такого дела он связался с Амстердамом и срочно затребовал персонального нидерландско-русского переводчика. Оторванный от родных тюльпанов толмач оказался огненно-рыжим и чрезвычайно похожим на длинного тощего глиста. А завершал эту грандиозную картину фундаментальный писяк, пламенеющий на правом глазу.

От непосильной натуги несчастный переводчик потел и краснел (писяк вовсе уже полыхал, как заря над вигвамом Гайаваты!) и все же не поспевал за полетом мысли филологического ниспровергателя. При этом рыжий горемыка, не сведущий в фольклоре русичей, именовал эпос безвестного летописца не иначе, как «Сага об армии принца Ингвара». Да и вообще о русском языке этот нестандартный полиглот имел довольно приблизительные представления. По крайней мере, перелопаченные им страстные монологи голландского толстовца звучали совсем уже диковато.

К концу своего пребывания в Куала-Лумпуре Зорин откровенно избегал революционера от словесности, готового обуть Игореву дружину в индейские мокасины. Но тот с неистовством фанатика отлавливал уважаемого господина русского редактора даже в общественном туалете.

— Это не делает сомнения, что все два произведения сделаны в идентичности, — устами феноменального своего переводчика внушал он соотечественнику «принца Ингвара», застигнутому врасплох над небесно-голубым писсуаром. — Все два имеют своим жанром героическую сагу. И все два делают удивляющий по своей экспрессии образец лирической литературы…

Ни водопадные аккорды унитазов, ни остолбенелость переводчика, напряженно застывшего между огнедышащим просветителем и уныло журчащим доктором Зориным, не способны были отвлечь рехнувшегося голландца от его академической лекции:

— Все два произведения имеют в себе интеграцию фольклорной и книжной традиции. «Сага о Гайавате» сделалась на фундаменте индейских саг. «Сага об армии принца Ингвара» — воинская сага, родившаяся в родстве от ваших русских саг. Все два делают рассказ о борьбе этносов за суверенитет, о делании оружейного сопротивления захватчикам, делающим у них интервенцию…

«Русские саги! Принц Ингвар! Делание оружейного сопротивления! В задницу бы тебя засунуть вместе с твоими гениальными открытиями, сыр ты голландский!» — кипел про себя прищученный «доктор Зорин».

Там-то, над писсуаром цвета куала-лумпурского неба, Зорин торжественно поклялся не есть, не спать и не чистить зубы, пока не организует «летучему голландцу» вожделенного доклада перед учеными мужами Российской Академии:

— Позвоните мне в Петербург. Вот моя визитная карточка!

И выскочил из сияющего кафелем сортира.

…Зорин рассеянно спускался по самолетному трапу на родную питерскую землю. И вот уже через семь минут неутомимый Славик подхватил у него из рук объемистый кожаный кейс и лихо распахнул дверцу «Мерседеса».

Помимо прочего, в кейсе пребывала мумия карликового крокодильчика, ощерившегося зубастой доисторической пастью. Душевный подарок для подруги жизни: «Тебе, любимая!».

Прямо из аэропорта — в редакцию. А там все — от худосочной секретарши Венеры и до вальяжного первого зама Викентия Викентьевича Заметельского — встретили Зорина так, словно он не впервые перешагнул редакционный порог, а давным-давно был организатором и вдохновителем всех побед этого коллектива. (Впрочем, Зорин не слишком удивлялся. Ведь и жена Лиля, казалось, уже сто лет пребывала замужем за шефом и совладельцем крупной петербургской газеты.)

…И полетели дни разудалой, нескончаемой каруселью. Зорина еще спасало, что во главе его собственных фирм — крупного рекламного агентства и торговой компании «Интим» — были поставлены опытные менеджеры. Эти зубры неплохо тащили свой воз, и вмешательства главного босса тут не требовалось. Что же до акций, которые господин главный редактор еще на заре приватизации приобрел по дешевке и в немалом количестве, то ими теперь занимался его доверенный брокер: что-то прикупал, что-то удачно сбрасывал. Согласно закону Авогадро!

Так что Зорин мог сосредоточить все свое внимание на кипучей редакторско-общественной деятельности.

Планерки, летучки, заседания редколлегии. Выступление перед депутатами Законодательного собрания. Заседание в Клубе главных редакторов. Председательство в жюри на конкурсе «Мисс Балтика-99». Переговоры с «Роспечатью» по поводу расширения продажи в розницу. Прием шеф-редактора «Вашингтон пост». Участие во Всемирном банковском конгрессе. Вызволение заведующего отделом литературы и искусства из медицинского вытрезвителя. Встреча с губернатором. Почетное судейство на парусной регате…

Денис Зорин не просто жил чужой жизнью. Он хлестал ее стаканами, пил, как пьют неразведенный спирт: обжигаясь, не разбирая вкуса, лишь бы забыться. Он топил себя в горячечной суете, в сумасшедшем потоке дел, забот и развлечений — чтобы забыться, загнать себя до бесчувствия, до полной отключки, чтобы некогда было испугаться.

Но страшно было все время.

Казалось бы, все — элементарно. Кем быть лучше: богатым или бедным? Безвестным неудачником или баловнем судьбы? Но, оказывается, для жизни нашей несуразной такая арифметика годится не всегда. Вот и в его, Зоринском, уравнении откуда-то вылезла вдруг целая прорва неизвестных! Даже дочь и жена, при всей их внешней похожести на себя прежних, были совсем не его Аленой и Лилей. Он скрипя зубами терпел жену, едва узнавал дочку и всей душой ненавидел вынырнувшего из исторического небытия хамского бультерьера Беню.

Новая «козырная» судьба не радовала, а только терзала душу. Зорину все чаще вспоминалась читанная недавно статья — «Человек меняет лицо». Витторио Риканелли, рядовой сицилийский мафиозо, согласился дать показания против босса своего клана. В итоге босс получил пожизненное заключение, а Витторио Риканелли превратился в Федерико Перуччи: чтобы спасти бывшего свидетеля обвинения от длинных рук мафии, итальянские спецслужбы перевезли его на север, в Болонью, дали ему новое имя, новые документы и новую внешность. Пластическая операция прошла без осложнений. Но со своим обновленным обликом — хотя и вполне симпатичным — Витторио так и не сумел сжиться. Бывшему мафиозо все казалось, будто каждое утро в зеркале отражается другой человек. И вот в один прекрасный вечер хлебнул он виски «Джонни Уокер», залез на подоконник и сиганул с девятого этажа. Дома на столе оставил записку: «Не могу больше жить раздвоенным. Прощайте, и да хранит вас Дева Мария!»

Он так и не сумел стать Федерико Перуччи, человеком с другим лицом.

А вот Денису Зорину проделали операцию почище: до неузнаваемости изменили не лицо, а саму жизнь. И пускай она теперь сверкала и переливалась, будто алмазное колье, но блеск этот не грел душу. Кто бы знал, как тягостно заниматься чужим делом, поддерживать дружбу с чужими приятелями, принимать почести и приглашения, предназначенные другому! Каждый день и каждую минуту Зорин чувствовал себя самозванцем на троне и все ждал: когда же, наконец, его разоблачат?

…Сегодня ему вдруг припомнился давний сон про каменную стелу с таинственными письменами. Зорина как током ударило: «Господи! А ведь он приходил из ночи в ночь — в аккурат перед моим вызовом к Администратору! А как я побывал в «Утренней звезде» — так этот сон ни разу больше не привиделся!»

Так вот что означало увиденное им на вершине холма! Стела, нацеленная в небо, — это его новая судьба, мощный старт наверх, к звездам! Впрочем, насчет «наверх, к звездам!» — это он себя уговаривал. А сердцем, всем своим содрогающимся нутром ощущал: наверх, к эшафоту!

Но есть же, черт побери, выход! Администратор ведь еще не запер за ним дверь в прежнее житье! Желаешь — ступай обратно в свой двор-колодец. И хлебай из него вонь, матерщину, бессмысленность и беспросветность существования.

Как волк, обложенный флажками, Зорин метался между «страшно» и «жутко». И потому, несмотря ни на что, обеими руками держался за нынешнее свое бытие. Но малодушно оставлял себе лазейку назад — «на всякий пожарный». Когда же истек месяц, отведенный ему для окончательного решения, Зорин принял Соломоново решение: к Администратору не ходить, точек над «и» не ставить.

«Не пойду — и все тут!» — думал он сердито.

Но не пойти ему не удалось.

На редакторском столе распластались сверстанные полосы завтрашнего номера. Подобно коршуну-стервятнику, сладострастно терзающему плоть ягненка, Зорин впился в статью о проблемах обслуживания населения. Красным начальственным фломастером вписывал он строки, дышащие гневом и болью за человечество: «На всем обширном фронте оказываемых нам услуг, пожалуй, наиболее провальный участок — это работа водопроводчиков. Впечатление такое, что переход российской экономики на рыночные рельсы ни в малой степени не затронул эту категорию работников городского хозяйства. Во всяком случае, водопроводчики продолжают обслуживать нас вполне «по-социалистически»…».

Но тут кровью пишущее перо замерло в редакторской руке. Священный акт отмщения презренной водопроводной касте оказался прерван: дверь в кабинет осторожно отворилась, и на пороге возникла секретарша Венера.

Божественное имя досталось этому существу по непонятной прихоти провидения. Чернявая, с заостренной лисьей мордочкой и хитрыми, вечно настороженными глазками, она мало напоминала свою древнеримскую тезку. А если к такой, прямо скажем, неказистой физиономии прибавить еще патологическую худобу и очень уж кривенькие ножки… Зато, словно бы насмехаясь, природа выдала ей непомерно пышную грудь, казавшуюся нарочито прилепленной к мосластому, угловатому тельцу.

В общем, Венера была далеко не Венерой. Зато вся редакция именовала Зоринскую приемную «венерическим предбанником».

Итак, секретарша возникла на пороге, и главный редактор не без гадливости скользнул взглядом по ярко-оранжевым колготкам (на память пришел старый анекдот: «Дэвушка! Гдэ ты купила такие тощие и такие кривые чулки?»). Радары хитреньких Венериных глазок моментально запеленговали нацеленность редакторского взора. Секретарша деланно зарделась, улыбаясь, впрочем, весьма двусмысленно.

«Святые угодники! Да что она себе вообразила, эта плюгавица разнесчастная?! — ужаснулся Зорин. — Сама — страшнее ядерной войны, а туда же!»

Увидев, как посуровел шеф, Венера тотчас нацепила деловую маску:

— Денис Викторович, к вам рвется Закорчевская. Кричит, что это срочно.

Но тут, отодвинув массивным плечом худосочную Венеру, в кабинет ворвалась распаленная Амалия Егоровна Закорчевская — заведующая рекламной службой. Она пламенела ярко-красным платьем, как, впрочем, и всей своей квазиэнергичной натурой:

— Денис Викторович, честное слово, я его зарежу, этого недоумка! Искромсаю редакционными ножницами — и пускай меня потом в тюрьму упекают! Хоть на тыщу лет!

— Ну, не так темпераментно, Амалия Егоровна! Мы же с вами все-таки не под знойным небом Аргентины, — улыбнулся Зорин. — Что там у вас стряслось?

— Да душу измочалил, честное слово! Паразит такой! Урод! Кочерыжка обгрызенная! — продолжала исходить нездешними страстями огнедышащая Амалия. — Припер, понимаете, какую-то хреновину и требует, чтобы мы ее срочно разместили. Да за такое объявление меня в сумасшедший дом упрячут! На Пряжку! Я ему, оглоеду, толкую, чтобы он сочинение свое кретинское в нормальный вид привел. А он нудится, — тут Закорчевская, безбожно шепелявя, передразнила кого-то незримого: — «Вы, гражданка, объявленьице это главному редактору шнещите, гражданину Жорину. Уж он найдет, как объявленьицем нашим рашпорядитьщя!».

На этом месте Амалия сбавила тон и повела дипломатично очами:

— Вот я и решила: дай загляну к вам, Денис Викторович. А ну как этот паразит (извиняюсь, конечно!) — ваш родственник или знакомый!

— Ну разумеется, родственник! — «успокоил» ее Зорин. — Братик-дегенератик.

И распорядился:

— Давайте-ка сюда этот опус для психушки! Посмотрим: что за жанр такой интересный?

Амалия проворно подсунула ему одинокий листок, клочковато выдранный из школьной тетради в клетку и заполненный скачущим детским почерком. Зорин прочел: «Организация выдаст прорезиненный макинтош б/у 1962 года выпуска (изготовитель — Швейная фабрика им. Володарского, г. Ленинград) в обмен на плащ 2002 года выпуска (изготовитель — фирма «Пьер Карден», г. Париж). Обращаться к Администратору по телефону: 595-81-39. Агентство «Утренняя звезда»».

В желудке у Зорина сделалось тяжело и зябко, словно он проглотил громадную медузу, впитавшую в себя весь холод океанических глубин.

— Ну как? Не слабо? — победно глянула на шефа Мисс Реклама. — Это какие же кретины станут вам презентовать Кардена взамен допотопного дерьма родной Володарки?

— Мне презентовать? — пробормотал потерянно Зорин. — Почему — мне?

— Ну, не вам лично. Про вас — это я так, для примера, — пояснила Амалия. И заговорщицки улыбнулась: — Вам, Денис Викторович, это ни к чему. У вас и так плащик — закачаешься!

Тут Зорин поперхнулся и начал суетливо перекладывать бумаги с места на место, порождая на столе еще больший беспорядок. Наконец, выдавил из себя:

— Вы, Амалия Егоровна, вот чего. Вы это объявление мне оставьте. И пригласите-ка сюда вашего оглоеда: я сам с ним разберусь.

Амалия не заставила повторять дважды и стремительной кометой прочертила огненно-алую траекторию за порог кабинета.

Не успел Зорин собраться с разбегающимися мыслями, как дверь отворилась вновь, и перед ним возник Гномик. Да-да, тот самый, из театра! Повелитель волшебных сказок, путешественник по Стране детских снов, который так сладко дремал подле театрального гардероба, умостившись в бархатном кресле.

Гномик заговорил. Голос у него оказался тихим и немного печальным:

— Ждравштвуйте, гражданин редактор! Добрый вам вечер! Я к вам, шишки-коврижки, ш поклоном от Петра Аввакумовича, гражданина Админиштратора.

Зоринский страх тут же улетучился, тяжкая ледяная медуза в желудке растаяла без следа. От негромкого, ласкового голоска в казенном кабинете вдруг стало по-домашнему уютно. Зорину даже почудилось: вот сейчас он изорвет все эти кретинские заметки в мелкие клочья, усядется на ковер, обнимет, как в детстве, колени, а тихий голос с милой шепелявостью будет рассказывать ему про Златовласку и про три волоска Деда-Всеведа…

Но Гномик умолк, выжидающе взирая на Зорина грустными своими глазами. И вместо того, чтобы плюхнуться блаженно на ковер, главный редактор спросил:

— В какое время лучше всего звонить Петру Аввакумовичу? Утром, вечером?

— А не надо ему жвонить, шишки-коврижки, — отсоветовал благожелательный старичок. — Петр Аввакумович так мне и шкажал: «Ты, мол, как только гражданин редактор тебя примет, шражу ему и передай: я его шам отыщу, когда надо будет. Пушкай, мол, только жнает, что аудиенция ему уже нажначена». Такая вот дишпожиция!

— Значит, Администратор был уверен, что я непременно вас приму? — с уколом уязвленного самолюбия поинтересовался главный редактор.

— Уверен, уверен, — успокаивающе покивал головкой ласковый гость. — Он вщегда абшолютно уверен!

По Зоринским устам ядовитой змейкой скользнула недобрая улыбка: «Все просчитал! Безошибочно! И дергает меня, как кукловод — безмозглую марионетку! Согласно закону Авогадро!»

Гномик, между тем, поднялся из кресла и направился к двери:

— До швидания, гражданин редактор. Желаю вам вщего хорошего!

— Постойте-ка! — окликнул его Зорин, и, неожиданно для себя, спросил: — А как вас зовут?

— Пифагор.

— Как?! — изумился редактор.

Голосок повторил приглушенным эхом:

— Пифагор.

И пояснил:

— Папаша мой математиком был, шишки-коврижки. И чрежвычайно почитал выдающегощя древнегречешкого ученого Пифагора, автора жнаменитой теоремы…

Развел крохотными ручками: что уж тут поделаешь? Такой вот папаша достался, шишки-коврижки! И тихо исчез в дверном проеме.

Зорин потерянно сидел в кабинете, и на него с молчаливой угрозой из углов наползала тьма.

Для редактора ежедневной газеты пятница — день особенно суматошный: надо успеть подготовить сразу два номера — на субботу и воскресенье. Вот и сегодня планерка растянулась на час с лишним, и Зорин только сейчас выпроводил последнего члена редколлегии. Облегченно вздохнул, потянулся, откинувшись в кресле…

Блаженство мига оказалось нарушено настырным звяканьем телефона. На тумбе, по правую руку от редакторского стола, громоздились четыре разномастных аппарата связи, и у всех у них голоса были отчего-то очень неприятные. Но этот, крайний справа, оказался наделен особенно мерзким звонком: наглым, чванливо квакающим и притом еще слегка привизгивающим, словно в истерике.

Зорин с ненавистью скосил глаза на мерзко орущую пластмассовую гадину: вот бы взять молоток — и… Нет, нельзя! Этот аппарат — самый неприкосновенный: приватный телефон редактора для особо доверенных людей. Хозяин кабинета вздохнул и злобно сорвал трубку:

— Слушаю! Зорин!

Мембрана разразилась радостно-бодрым тенорком:

— Привет желтой прессе! Почем нынче опиум для народа?

Тенорок принадлежал Зоринскому приятелю, депутату Законодательного собрания и владельцу целой сети питерских ресторанов, пивных и разномастных кафешек Вольдемару Мышонкину, которого в их тесной компании именовали исключительно Мошонкиным.

Мошонкин, между тем, разливался соловьем:

— Слушай, Заря Коммунизма, завтра после обеда время не забивай. Намечаю операцию «С легким паром!». Ровно в три нас ожидают апартаменты с двумя бассейнами, душем Шарко и прочими гигиеническими усладами! Шикарный оздоровительный центр для VIP-персон, только на днях открылся! Ну, все, привет, я поскакал на заседание — жопу просиживать. Целуй фикус, поливай маму!

На сей раз Мошонкин превзошел себя. Он притаранил огромный веник из свежесорванной крапивы и тут же героически отхлестал им себя по всем возможным местам.

Глядя на самоистязающегося Мошонкина, компания помирала со смеху:

— Вольдемарчик! Это тебе что, бабу заменяет? Ну и где кайфа больше? С крапивой-то, поди, приятней выходит?

— Ага! Крапива презентов из него не тянет, муж к ней из командировки не заявится прежде времени, и с крапивой у Вольдемара не бывает осечек!

— Раздолбай! — отбивался Мошонкин от людоедствующих приятелей. — Что вы понимаете, скобари несчастные! Знаете, какая от этого польза? Все нервные окончания активизируются!

— Во-во! — катались по полу раздолбаи и скобари. — Вот ты главное свое окончание и активизируешь! А то оно у тебя и впрямь очень нервное стало! Ну все, теперь бабам полная и окончательная погибель придет от нашего Мошонкина!

Помимо крапивного веника Вольдемар приволок с собой еще какого-то кадра — неизъяснимо мрачного, косматого и жутко неотесанного. Начал было его представлять честной компании, но кадр перебил сладкоголосого Мошонкина и хрипло буркнул:

— Кличьте меня Гришаней!

После чего раздвинул публику первобытно-мохнатым плечом и, прихватив бутыль «Смирновской», удалился в парную.

— Вольдемарчик, на какой помойке ты откопал этот бриллиант яхонтовый? — конспиративным шепотом поинтересовался Зорин.

Но тот заговорщицки подмигнул и с непонятной гордостью кивнул в сторону парилки:

— Видали? Монстр! Динозавр! У него за Уралом — целая империя: тюменская нефть, якутские алмазы, да еще лес и целлюлоза где-то в Прибайкалье.

— Да какая нефть, какие алмазы? — возмутился Зорин. — Алмазами, чай, не с Мухосранском торгуют. Ты только представь этого питекантропа в Амстердаме! Как он с тамошними ювелирами балакать будет, когда по-русски и то двух слов не свяжет? Это даже не сельпо, это тайга дремучая!

— Да, тайга, — согласился Мошонкин. — Только в этой «тайге» такие миллионы крутятся! А насчет переговоров с фирмачами — не боись: у него для этого целый штат юристов да переводчиков.

Зауральский император Гришаня, между тем, не отлипал от бутылки. Но при этом как будто бы и не пьянел, только становился все более мрачным. За весь вечер он не произнес более ни слова.

Тем сильней был поражен Зорин, когда угрюмый сибиряк подсел к нему, потеющему на верхнем полке в гордом одиночестве (остальная публика уже сконцентрировалась вокруг обильного стола). Подсел — и разверз суровые уста:

— Слышь, редактор. У меня к тебе базар есть, надо бы перетереть!

— Ну, перетирай, коли надо! — согласился заинтригованный редактор.

— Да вишь, дело я одно удумал, а концов никак не сыщу. Подсобишь мне их сыскать — я те за это отстегну соответно. Не бзди — не обижу!

— Ну? И что за дело такое? — поинтересовался Зорин, лениво обмахиваясь веником.

Тут его странноватый собеседник набычился:

— Только это — меж нами! Чтобы — полный кучум, чтоб — ни одна холера! Заметано?

— Заметано, — подтвердил торжественно Зорин.

— Ну, гляди, леший красноплеший! Если где ляпнешь — будешь потом у меня пятый угол искать! — совсем уже насупился Гришаня.

И перешел к делу:

— Стал быть, так. Удумал я гальстрит приватизировать!

«Ну вот, допился до чертиков!» — констатировал про себя Зорин. Но, блюдя приличия, откликнулся:

— Гастрит? Тут удумывай, не удумывай, а с годами все равно что-нибудь такое «приватизируешь». Не гастрит, так язву двенадцатиперстной или камешек в почке…

— Да ты про чо мне тут языком ватлашь? Я те не про гастрит толкую, а про гальстрит! Течение такое в море! Сильно теплое!

— Гольфстрим, что ли? — продрался Зорин, наконец, к истине сквозь мутную Гришанину лексику.

— Ну! — подтвердил покровительственно зауральский магнат. — Я ж те и грю: гальстрит!

— Так ты что же, его и собрался приватизировать?! — Тут Зорин даже слегка охрип.

— Ну! — удостоверил вновь Гришаня. — Только тут уже международные завязки выходят. Мои юристы-онанисты бормочут не понять чо, мудрят мозгу. Не знам, мол, с какого боку подходить. Ну, я им разобъяснил малехо: «Я к вам, оглоеды, не с бока, а с жопы подойду. И ежа в ее запихаю! Иголками наружу!» Привыкли, вишь, парить яйца, бабки грести за холщовый мех!

— Так он же огромный, Гольфстрим-то! — растерялся Зорин. — Это ж, наверное, десятки квадратных километров!

— Хрен ли там десятки! — оскорбился Гришаня. — А сотни не хошь?

И, сведя от усердия глаза к переносице, процитировал вызубренное, видать, из энциклопедического словаря:

— Гальстрит — система теплых течений в северной части Атлетического океана. Простиратся на десять тыщь кэмэ. От берегов полуострова Флорида до островов Шпиг Бергин и Новая Земля. Скорость — от 6-10 кэмэ в час во Флоридском проливе до 3–4 кэмэ в час в районе Большой Ньюфан… Ньюфанленд… твою мать! Ньюфанлендской банки. (Во, бля, банку закрутили — язык сломашь!). Тенпература поверхностных вод соответно от 24–28 до 10–20 градусов по Цезию…

Сочтя, что уже достаточно, Гришаня облегченно передохнул:

— Ну и так дальше!

— Ну вот, — резюмировал Зорин. — Сам видишь, какие масштабы! Такую гигантскую акваторию никакие Рокфеллеры с Онассисами купить не смогут: пупок развяжется! А ты и подавно грыжу наживешь на этом «бизнесе»!

— Ну ты дурной, бля буду! — изумился сибирский Онассис. — Да на хрена ж мне всю эту историю с географией покупать? Сотни-то кэмэ под бастрык! Тут по-умному надо: застолбить за собой крохотуленький участочек, откуда этот самый гальстрит вытекат. И дело в шляпе! На моем участке он родился, стал быть, и дальше он — опять же мой!

— Да на кой тебе Гольфстрим этот самый сдался?! — возопил Зорин. — Что ты с ним делать-то будешь? В кадке солить, как белые грузди?

— О! В том-то и конпот: зачем! — кивнул со значением Гришаня. — А за тем за самым! Там дальше-то чо сказано? «Оказыват влияние на климат Европы»! Понял, нет? А теперь, стал быть, я — хозяин этого самого влияния! Мой гальстрит, он во что выливатся, а? Выливатся он, редактор, в ихние европейские курорты, в селедку норвежскую, в голландские там тюльпаны.

Гришаня перевел дух и звонко сглотнул, словно о чем-то аппетитном помыслил:

— Я нарочно по карте глядел: ихний Стогольм не южней нашего Магадана будет! Магадан-то — что твое эскимо, только без шоколада. И навигация там — с гулькин хрен. А в Стогольм пароходы круглый год шастают, и вокруг него все поля пашеничкой засажены! А все потому, что этих норвегов гальстрит мой обогреват не хуже печки!

— Шведов, — поправил Зорин.

— Чо? — не понял приватизатор Гольфстрима.

— Шведов, говорю, а не норвежцев. Стокгольм — столица Швеции.

— А, ну и хрен с ними! Шведы, норвеги — мне без разницы, — интернационально махнул рукой Гришаня. — Вот пускай теперь все они отстегиват мне мою долю! С каждого центнера пашеницы, с каждого проплыващего парохода, с каждого тюльпана! Будем, редактор, жить в деньгах! Я им не стану их Европу сраную обогревать за холщовый мех! Грабью грабить никого не буду, но и жить за дурочку — тож не согласный. Чо я им, с Максимцем, чо ли?

Ну от такой наглости Зорин только крякнул. Однако собеседник хмуро пожирал его колючими глазками, явно ожидая совета. Зорин только и нашелся, что спросить:

— Слушай, а как твой бизнес вообще-то? Позволяет?

Гришаня истолковал его сомнения по-своему, улыбнулся поощрительно:

— Не бзди, редактор, не потонем! Ты на мои бабки не гляди, я тебе не модна пенка с кислых щей. Гришаня — парень простой, с ним можно по-свойски!

И доверительно понизил голос:

— Я ведь знашь кем был-то, когда Горбач свою перестройку учубучил? Мы с пацанами по базарам деньгу в наперсток сшибали. У меня пальцы знашь какие ловкие? Я этот шарик так катал — ни одна собака ухватить не могла!

Хмурый Гришанин лик неожиданно разгладился, просветлел ностальгической улыбкой:

— Ну а потом опостылел мне лохотрон. Всю жисть, чо ли, как Савраска без узды? Пора те, думаю, Григорий, в первачи выбиваться! Ну, я тогда бабок уже подкопил малехо. Вот на их и затеял свой первый бизнес. Знашь, какой?

Гришаня улыбнулся еще щедрей и огласил победно:

— Мой первый бизнес сортирным был!

— Это как? — не понял Зорин.

— А так! Подался я в Нижневартовск и в ихнем аэропорте приватизировал сортир. Ну и загнул там свою цену за вход. Мое право: тут я себе — сам пан, сам помещик! Кому не нравится, тот не пользуйся. Вот все эти пассажиры, встречащие, там, провожащие, и не пищали даж. Кому по-всамделишному приспичило, тот на цену уже не глядел — выкладал мошну, не ватлая. И таким вот макаром годка через полтора я, почитай, все общественные сортиры в том Нижневартовске под себя подгреб.

Он ухмыльнулся:

— Ежли я те скажу, сколь я бабок из тех сортиров выжимал, не поверишь! Бля буду!

Зорин и впрямь не знал, сколько можно выжимать из городских сортиров. А Гришаня покровительственно похлопал его по плечу — не журись, редактор! И продолжил свою одиссею:

— Так что я, почитай, на дерьме поднялся! Это потом уже пошло-поехало: лес-кругляшок, да целлюлоза, да всякие там скважины-хуяжины. Так что давай, редактор, вопрос решать! Сам теперь вишь: Гришаня — это тебе не Маланья с ящиком! Не люблю я вошкаться да вошкаться, чтоб — ни в горсть, ни в сноп. Вот и насчет гальстрита так же: с кем надо — договоримся, кому надо — подбросим вольную копейку, и — вперед! Сам понимашь: от тайги до Британских морей Красная армия всех сильней! Ты мне только подсоби концы сыскать: на кого выйти надо, чтобы гальстрит этот долбаный приватизировать?

— Слушай, — нашелся, наконец, Зорин. — А чего ты сразу за Гольфстрим ухватился? Ты бы, чем через океаны сразу прыгать, для разминки приватизировал, скажем, нашу Волгу! Вот так же откупил бы километр-другой в ее истоке — и взял бы за яйца всех ее пользователей, от Валдайской возвышенности и до самого Каспия! Согласно закону Авогадро!

— Дык я уж об том мараковал! — вздохнул Гришаня. — Не велика, чай, хитрость — Волгу приватизировать. Так не дадут же!

— Что, чиновники не позволят? — уточнил Зорин.

— Да какие, в жопу, чиновники! — с тихой тоской отозвался таежный Рокфеллер. — Нашенский чиновник все дозволит, ежли ему отстегнешь соответно. За хорошие бабки он те хошь Кремль отпишет с Мазалеем! Не-а, тут, редактор, другое.

Гришаня пригорюнился:

— Ты глянь окрест: голимый беспредел, организованна преступность и мафия! Харкнуть, бля, некуда: в киллера попадешь! Развелось этой шпаны до полчерта. Они разве дадут честному бизнесмену приподняться? Да меня за эту Волгу пришьют в два счета! Чик — и Митькой звали!

И подвел черту:

— Чем с нашими беспредельщиками базар перетирать, я уж лучше гальстритом займусь! Там — цивилизация, все чин чинарем… Ладно, чо нам тут колоколить без пути! У тебя, видать, Максим варит, вот ты, редактор, и прикинь хрен к носу, как мне это обтяпать за милую малину. А я те завтра брякну на работу. Эхма, выпить да не крякнуть!

И, не оглядываясь, проследовал к пиршественному столу.

Зорин перебрался на нижний полок, почесал задумчиво подмышкой. А чем черт не шутит в бредовое наше время! Что, ребята-европейцы и братцы-американцы? Живете — в ус не дуете? НАТО свое расширяете, системы противоракетные разворачиваете, боретесь за демократию и прочую политкорректность? А не угодно ли вам такого вот Гришаню? Пока вы в бирюльки свои играетесь, этот чалдон по-тихому не то что Гольфстрим, а весь ваш Старый Свет вкупе с Новым приватизирует! Накроет вас своим зачуханным наперстком — и будете вы кататься под его ловкими пальцами, как тот игральный кубик!

Ох и прихватит же ваш цивилизованный желудок от этого сибирского пирожка с хреном! И окажетесь вы все, как в Нижневартовском аэропорту — перед приватизированным сортиром…

Банное застолье завершилось уже поздним вечером. Когда компания вывалилась из «люкса», Зорин отстал от своих: шнурок на его итальянском туфле никак не желал завязываться на двойной бантик. Зорин самокритично попенял себе: «Не наваливайся так на коньячишко! Тогда и руки слушаться будут».

После нескольких мучительных попыток он все же одержал победу над непокорным шнурком и полетел догонять свою гвардию. Вот и сияющий зеркалами гардероб для верхней одежды. Но к нему отчего-то выстроилась небольшая очередь из свежепропаренных VIP-персон (среди лета на город вдруг обрушились холода. Обычное, впрочем, дело для Питера!). Чертыхаясь в душе, отвыкший уже от очередей Зорин пристроился в хвосте. Глянул вперед и ахнул: за барьером красовался страдалец-неандерталец с испитым носом. Ну тот самый, из Большого драматического, с буколической наколкой «Беатриче» на багровой лапище. Он был облачен в прежний грязновато-синий халат, но на сей раз отчего-то увенчанный золотыми аксельбантами. На здоровенных кулаках трещали по швам белейшие шелковые перчатки.

В данный момент к барьеру приник американчик — седенький, румяненький, аккуратненький. Он восхищенно излагал неандертальцу:

— Рашен банья из вери гуд! Карош банья! Вери карош!

Неандерталец вышколенно улыбался растроганному штатнику:

— Don't worry. I understand English. I'm always at your service. Please come back. We'll be happy to see you here again.[8]

Всучив, наконец, словоохотливому янки его пальто, многоликий гардеробщик переключился на обжигающе-смуглого латиноса:

— Dispénseme, Señor! Un momento! Aquí está su chaqueta. Adiós! Recuerdos a su país maravilloso![9]

Оказавшись лицом к лицу с Зориным, неандертальский полиглот хищно осклабился. Стянув с себя белоснежную перчатку, чтоб ненароком не испачкать, он гадливо, двумя пальцами принял с вешалки и швырнул на барьер… старый Зоринский макинтош! В полнейшем изумлении Зорин воззрился на блудное детище Леншвейпрома. Видя его замешательство, носитель золотых аксельбантов рявкнул:

— Что, доцент? Опять не твое? Забирай по-скорому свою хламиду и ступай к Администратору! Он тебе разъяснит, что — твое, а что — нет!

Зорин покорно поволокся за угол, в указанном направлении. Тут же не к месту всплыло: когда неандерталец сейчас стащил перчатку, на лапище у него синело отчего-то уже не «Беатриче», а «Лаура». Впрочем, может, это была другая рука?

С таким вот сумбуром в голове Зорин толкнул дверь, освященную знакомой табличкой «Администраторъ».

Банный кабинет Администратора отличался от театрального самым решительным образом. Он оказался тесным, куцым, с низким подвесным потолком. Единственное исключение составлял все тот же доисторический сейф-бронтозавр. И по-прежнему его увенчивал солидный беломраморный бюст. Правда, теперешнее изваяние принадлежало какой-то властительной даме. Зорин автоматически бросил взгляд на табличку: «Лукреция Борджиа, герцогиня Феррары».

Тут же наличествовало и еще одно произведение искусства: обшарпанную стенку облагораживала «Огоньковская» репродукция известного полотна «Утро стрелецкой казни». А в полуметре от мятежных стрельцов, толпящихся вкруг эшафота, красовался выцветший вымпел: «Коллективу-победителю социалистического соревнования за III квартал 1972 года среди предприятий Банно-прачечного треста Ленгоркоммунхоза».

Под историческим вымпелом восседал все в той же зеленой плюшевой жилетке Администратор. Он холодно глянул на Зорина и без слов мотнул головой — проходи, садись! Минуты две он все так же молча изучал гостя. Зорин от этой пытки ерзал на жестком стуле с расшатанными ножками и терзал нервными пальцами свой несчастный макинтош.

В сегодняшнем кабинете, как и в тот раз, сильно пахло остывающим пепелищем. Нынче Зорин мог уже поклясться, что аромат гари исходит от самого хозяина.

Наконец Администратор разомкнул жесткие губы:

— Ну что? Убежал, спрятался? Так себя ведут нашкодившие пацаны, кукиши марципановые, а не руководители солидных газет. В нашу первую встречу я допустил ошибку, эта судьба решительно не по вам. Ваш номер больше не тринадцатый. Верните гардеробную бирку и ступайте в свое конструкторское бюро! Наша сделка аннулирована. Вам возвращается первоначальная судьба, и дальнейшему обмену она не подлежит.

Ледяной тон Администратора, нарастающий аромат пожарища, нелепый алый вымпел горкоммунхоза, приговоренные смутьяны-стрельцы и беломраморная дщерь поганой семейки Борджиа — политических интриганов, кровосмесителей и убийц… От всего этого голова шла кругом. Зорин плохо соображал, что за нотации читает ему обладатель зеленой жилетки, и только продолжал нервически ерзать на угрожающе нестойком стуле.

Между тем Администратор повторил стальным голосом:

— Номерок попрошу на стол!

Наконец до Зорина дошло, чего от него хотят, и он принялся лихорадочно копаться по карманам в поисках проклятого номерка. Но тот, как назло, все не попадался.

— Он у вас во внутреннем кармашке кейса! — равнодушно подсказал Администратор.

Чертова бирка и впрямь оказалась там! Мокрой от пота рукой Зорин протянул ее Администратору, жалко пролепетал:

— Петр Аввакумович, а может быть?..

— Не может! — отрезал тот. И, не принимая номерок рукою, коротко кивнул лобастой башкой: на стол клади!

Зорин подчинился безмолвному приказу. И, сразу сделавшись маленьким и пришибленным, попятился к дверям. Пробормотал убито «до свиданья» и, не удостоившись ответа, взялся за ручку, потянул дверь на себя.

— Вернитесь! — в последнее мгновение скомандовал Администратор.

На ватных ногах Зорин возвратился, замер посреди кабинета в ожидании дальнейших указаний. Лукреция Борджиа со своего несгораемого постамента взирала на него взглядом потомственной отравительницы. Стрельцы, напротив, глядели сочувственно, с пониманием момента.

— Садитесь! — велел Чичеванов. И после долгой паузы вынес вердикт: — Черт с вами, считайте, вы прощены. Но учтите: еще одно своеволие — и прощайте навсегда!

Зорин преданно поедал его глазами и только кивал головой, заранее согласный на все, что ему ни предпишет Администратор.

— Держите! — тот небрежно кинул на столешницу драгоценный номерок.

Зорин подскочил, вцепился в жестяную бирку мертвой хваткой. Больше всего на свете он обожал сейчас этот куцый металлический кружок с цифрой «13» и двумя перекрещенными царапинами.

Администратор смотрел с нескрываемой брезгливостью:

— Ступайте к гардеробщику! Скажите, что я велел вернуть вам новый плащ.

Зорин суетливо откланивался — успокоенный и обессиленный.

— Простите, Петр Аввакумович, — встрепенулся он на самом пороге, несколько уже осмелев. — Можно один вопрос не по существу?

Администратор кивнул, обратив на него выжидающий взор.

И снова, как и в первую их встречу, странное ощущение пронизало Зорина. Голос Администратора звучал уверенно и властно, и в силах этого человека было карать и миловать. А глаза излучали почти ощутимую боль. Боль обреченного. Вот так же стоит дуб-исполин: могуч, раскидист в кроне, стволом неохватен. А внутри сердцевина вся сгнила, и в трухе копошатся мыши да плодится прочая мелкая нечисть. И ни одна птица не совьет себе гнезда на этом больном дереве, ни одна белка не поселится в его дупле. В ходе общения с Администратором у Зорина все упрочивалось тягостное впечатление, что имеешь дело со смертельно больным человеком. И что болезнь эта — не тела, а души.

Между тем хозяин кабинета ожидал его «вопроса не по существу». И Зорин спохватился:

— Я вот о чем спросить хотел. Этот старичок, Пифагором себя кличет. Почему он всех называет — гражданин, гражданка?

— Что, батенька мой, заинтересовал вас наш Пиф-Паф? — впервые за этот вечер на устах Администратора обозначилась улыбка.

— А почему — Пиф-Паф? — удивился Зорин, немало подбодренный тем, что снова сделался «батенькой».

— А потому, — разъяснил Администратор, — что он не только Пифагор, а еще и Пифагор Пафнутьевич. Вот вам и Пиф-Паф! Но это даже — во-вторых. А во-первых — потому, что в свое время очень он уважал делать это самое пиф-паф.

— В каком смысле? — опешил редактор.

— А в самом прямом! Поставить человека к стенке и в упор разнести ему затылок к чертовой матери. По приговору «тройки», который сам же и клепал — безошибочно руководствуясь революционным своим правосознанием. Вот тогда-то этот кукиш марципановый и привык ко всем подследственным и приговоренным обращаться гражданин да гражданка.

— Но мы-то с вами, вроде, не подследственные? — скорей спросил, чем утвердил Зорин.

— Что там мы! Для него вся Вселенная — подследственная! — махнул рукой Чичеванов. — Старикан аж локти себе искусал, что Вселенную поставить к стенке не может. Рад бы, ясны горы, да кишка тонка!

И заключил:

— Редкая сволочь этот наш Пифагор! И такое удовольствие он от каждого расстрела получал! Хлебом не корми, а дай душу человеческую на небо спровадить.

Зорин все никак не мог переварить: этот добрый старикашка, хранитель детских снов, оказывается, закоренелый садист и палач? И Зорин решился робко уточнить:

— Тот самый Пифагор? Седенький, маленького росточка? У него еще папа математиком был…

— Был папа математиком, — согласился Администратор. — Был математиком, а стал зэком. Потому что сыночек родной, отрок ненаглядный, в органы настучал. Мол, папаша-профессор, будучи злобным представителем враждебного эксплуататорского класса, сколачивает у себя в университете подполье из недобитых белогвардейцев и троцкистов. Ну а года три спустя сыночек и сам уже напялил форму НКВД — что вы думаете? — не пожалел усилий: отыскал папашу-«белогвардейца» в лагере под Бодайбо.

— Что, совесть заговорила? — уточнил Зорин.

Администратор улыбнулся его наивности:

— Можете не рисовать полотно «Возвращение блудного сына»! Найдя за решеткой любимого папу, сыночек сел за стол, накатал скоренько приговор и тут же самолично привел его в исполнение.

— Как? — ужаснулся Зорин. — Родного отца?!

— Его самого! Да-да, не ахайте! Наш седенький, тихонький Пифагорчик — это гибрид Павлика Морозова, Малюты Скуратова и Иуды Искариота.

— И такое чудовище вы держите у себя в «Утренней звезде»? — спросил, все еще не решаясь поверить, Зорин.

Администратор охотно подтвердил:

— Таких-то мы в первую очередь и держим!

— Ну, если этот ласковый тихоня — такой нелюдь, то представляю, что за чудовище — ваш гардеробщик! — поежился Зорин. — Этот, поди, людей не расстреливает, а живьем глотает!

— Аполлинарий-то? — вновь усмехнулся Администратор. — Ну что вы, батенька мой! Этот мухи не обидит! Мечтатель, романтик, поэт. Кстати, рекомендую: блестящий переводчик. Во всяком случае сонеты Петрарки и баллады Гартмана фон Ауэ (был, знаете ли, такой немецкий миннезингер!) лучше нашего Аполлинария никто не перевел. На досуге не поленитесь, полистайте его «Песни о крестовых походах». Это вам не кукиш марципановый!

Администратор глянул на часы:

— Ну ладно, не все — в один присест. Вас ждут, господин главный редактор!

Зорин доплелся до Аполлинария, почитателя средневековых миннезингеров. Доложил: Администратор распорядился вернуть новый плащ. Согласно закону Авогадро.

Отвалив вниз многотонную челюсть, виртуоз пленительных канцон изобразил впечатляющую улыбку:

— Амнистия, значит? Ладно, доцент, шут с тобой: забирай свой плащик. А эту хламиду оставь, ровесника мамонтов!

Уже через пару минут Зорин расслабленно опустился на сиденье своего «Мерседеса».

— Ну что, Денис Викторович? Как вам новая банька? — поинтересовался Славик, откладывая в сторону полуотгаданный сканворд.

Зорин взглянул на его, как на психа:

— Что? Банька? Какая еще банька?.. Ах, да, действительно банька!

Он вздохнул:

— Знаешь, Славик, банька эта чуть совсем меня не угробила! До сих пор бросает то в жар, то в холод…

— Это хорошо! — улыбнулся Славик. — Температурные контрасты — самая польза для организма!

Но Зорин уже не слышал этих слов. Он провалился в тяжкий, как похмелье, сон. И сразу же в сновидение забрел тихий старикашка Пифагор Пафнутьевич. На нем красовались высокая, с загнутым концом шапка тирольского гнома, хромовые сапоги и гимнастерка с нашивками энкавэдэшника.

Пиф-Паф уселся за казенный, покрытый зеленым сукном, стол, включил настольную лампу и направил ее в глаза Зорину. Ласково улыбнулся и голубиным голосочком поведал:

— Я вам, гражданин редактор, щейчаш рашшкажу шкажочку про любовь к трем апельщинам. А потом ваш рашштреляю. Как шпиена и шаботажника. Вот только приговорчик надлежаще оформлю, шишки-коврижки!

И заскрипел пером, прилежно склонив голову набок.

Зорин вальяжно развалился в редакторском кресле и со скукой втолковывал редактору отдела новостей:

— Стефан Ардальонович, вы же сами — король репортажа! Вам ли объяснять, что репортер — это не специальность, это — диагноз! Этим надо жить, болеть, дышать. А ваша Артемьева — лентяйка. Да к тому же безграмотная! Почему я должен ей втолковывать, что «играть значение» — это не по-русски?

Стефан Ардальонович Погудин вписал свое имя в анналы родной редакции лет этак двадцать назад, еще будучи начинающим репортером. Всеобщую известность он снискал тем, что невинную заметку про детский кукольный спектакль озаглавил таким вот чудным образом: «Добрый Лев и бал бабочек». Под этим названием заметка и вышла в свет. А после начался дикий скандал. Телефон в редакторской приемной раскалился от возмущенных звонков пенсионеров и другой читательской общественности. Общественность требовала не допустить, чтобы печатный орган областного комитета родной коммунистической партии был превращен в пресловутые Содом и Гоморру. А дело в том, что безобидный, вроде бы, заголовок становился невозможно возмутительным и крайне неприличным, стоило только произнести его вслух.

Надо ли говорить, что с той поры и поныне бедного Стефана вся редакция называла не иначе, как Добрым Львом?

И вот сейчас Добрый Лев покаянно выслушивал очередное «му-му» из уст Главного. Но поскольку он и впрямь был добрым, то не хотел увольнять бездарную журналистку Артемьеву. А потому вздохнул ненатурально и задал риторический вопрос:

— Что же мне теперь, расстрелять ее, поссыкуху маринованную?

(В вербальном общении, да и в манерах Добрый Лев отличался крайней отвязанностью стиля. Этим он смахивал на пионера, вступающего в тернистую пору полового созревания.)

— Ага! — кровожадно обрадовался Зорин. — Повесьте ее! На верхнем фор-брамселе!

— На чем верхнем? — растерялся Ардальоныч, не ожидавший от босса такого людоедства.

Но выбор места для казни полуграмотной борзописицы пришлось отложить: в кабинет заглянула секретарша Венера. Она выжидающе замерла на пороге, переминаясь на тощих, рахитичных ножках.

Зорин в очередной раз подивился: «И как это костлявое недоразумение таскает столь могучую грудь? Еще переломится — под этаким-то грузом!» Дальше пытливая редакторская мысль устремилась по новому направлению: «Неужели у такой вот каракатицы тоже есть мужик, и он ее, малахольную, трахает?» Зорин представил свою худосочную секретаршу, выделывающую в постели пылкие антраша, и аж скривился от гадливости. Но тут же опомнился, бросил деловито:

— Да, Венера? Что у вас?

— Денис Викторович, вам звонят из Амстердама! Говорят — согласно предварительной договоренности с вами.

— Ну, раз говорят и согласно закону Авогадро… — пробурчал Зорин. И, сняв трубку, энергично отозвался:

— Yes! I'm Zorin![10]

Вопреки ожиданиям, с того конца зажурчала русская (хотя и диковато выстроенная) речь:

— Здравствуйте, уважаемый господин Зорин! Я есть переводчик доктора Ван-Гуттена. Он сейчас есть вместе со мной и делает вам уважаемый привет.

— Благодарю. И доктору… Ван-Боттену мое глубокое почтение!

— Доктор Ван-Гуттен делает вам вопрос — на каком этапе есть реализация предложения, которое доктор Ван-Гуттен вам был иметь честь сделать?

Тут Зорин почувствовал себя затруднительно. Ибо никакого доктора Ван-Боттена, равно как и доктора Ван-Гуттена, не помнил, хоть убей. И по этой самой причине на просьбу сообщить об «этапе реализации» (вот же, чмошник, излагает!) ответил:

— Прошу прощения, но в данный момент на меня навалилось сразу столько проблем! Не могли бы вы напомнить о сути предложения, сделанного доктором Ван-Бриттеном?

На том конце минуты три шло оживленное обсуждение, после чего в трубке снова прорезался невозмутимый голос переводчика:

— Доктор Ван-Гуттен делал встречу с вами в симпозиуме на Куала-Лумпуре. Доктор Ван-Гуттен сделал предложение иметь честь сделать доклад применительно к вашей уважаемой Академии наук и доложить об открытии, которое он был иметь честь сделать.

— Так! — помрачнел Зорин. — Имею я честь узнать, в чем состоит суть открытия, которое он имел честь сделать?

— Доктор Ван-Гуттен сделал лингвистический анализ. И на фундаменте сделанного им анализа он сделал вывод, что «Сагу о Гайавате» сделал не мистер Лонгфелло, а ваш компатриот, который несколько ранее сделал «Сагу об армии принца Ингвара».

Гайавата! Армия принца Ингвара! Тут Зорина прошиб холодный пот, а перед взором всплыли огненный писяк рыжего толмача, куала-лумпурский нужник и голубой писсуар, над которым витийствовал неистовый голландский оракул. «Ну, конечно! Я же сунул ему визитную карточку и отбоярился какой-то вежливой мутью!» Но этот извращенец, похоже, принял брошенную впопыхах фразу за некое обязательство — и теперь наседал на легкомысленного доктора Зорина, как половецкая конница — на посеченных Игоревых ратников.

Зорин срочно отмобилизовал все свои дипломатические способности:

— Ах, да, разумеется! Я вас прошу передать уважаемому доктору Ван-Биттнеру, что его любезное предложение я имел честь довести до сведения президиума Российской Академии наук. Но наши ученые мужи, видимо, слишком заняты текущими делами и потому до сих пор не удосужились рассмотреть данный вопрос. Рутина, знаете ли, и бессмертный наш русский бюрократизм… Что ж, я со своей стороны готов лишний раз напомнить господам академикам о лестном предложении уважаемого доктора Ван-Хаттена!

Еще пару минут обе высокие стороны рассыпались во взаимных заверениях и пожеланиях. Наконец Зорин шмякнул разгоряченную трубку на рычаги и откинулся в кресле:

— Уф-ф!

Но вздохнул он, как выяснилось, преждевременно. Ибо тотчас в дверях снова нарисовалась кривоногая чучелка Венера. Шеф глянул на нее страдальчески:

— Ну? Кто там еще по мою грешную душу?

Венера затараторила почти виновато:

— Денис Викторович, тут звонят из какого-то агентства «Утренняя звезда» и требуют вас лично. Говорят — вы в курсе…

Развалившийся в кресле редактор непроизвольно выпрямился и попытался сесть по стойке «смирно»:

— Да-да, разумеется! Переключите телефон на меня!

И, обращаясь к Доброму Льву:

— Стефан Ардальонович, разговор окончен. Еще один «перл» вашей подопечной — и она вылетает из редакции мелкой пташечкой! Все, привет!

И схватился вспотевшей рукой за трубку «общего» телефона:

— Слушаю! Зорин.

— И правильно делаешь, Зорин! Меня всегда слушать надобно, — пророкотал в трубке насмешливый бас.

Зорин поежился. Он не мог не узнать звероподобного Аполлинария, искусного переводчика нежных, как весна, сонетов Петрарки.

— Послушайте, Аполлинарий, а что это вы мне постоянно тыкаете? Отныне будьте добры — на вы и по имени-отчеству! И в следующий раз звоните мне по номеру 115-03-84, этот телефон прямой, сугубо для своих.

— А я, Зорин, для тебя не свой, — отрезал щеголеватый динозавр. — А тыкаю тебе — потому как не уважаю. Усек, доцент? А теперь с тобой будет говорить шеф!

В трубке щелкнуло, и спокойный голос Чичеванова произнес:

— Добрый день, Денис Викторович. Там ваш сотрудник Бабуринский накропал статью, в которой устраивает публичную порку почтенному депутату Гайдышеву.

Зорин про себя матюкнулся, изумляясь такой осведомленности собеседника. А тот продолжал:

— Так вот, батенька мой. Статью эту ни в коем случае не публикуйте. И предупредите своего кукиша марципанового, что Гайдышев — фигура неприкосновенная. А вот доброе слово замолвить за этого депутата, авторитет его поднять в широких избирательских массах — не помешало бы!

— Но ведь он же ворюга, взяточник и сволочь! — возмутился Зорин. — Да на нем клейма некуда ставить!

— Вот и не ставьте, — парировал Администратор. — Да, ясны горы, он — сволочь. Но он — НАША сволочь. И номер у него, чтоб вы знали, тоже тринадцатый. Так что прошу, батенька мой, любить и жаловать. И создавать господину Гайдышеву имидж, соответствующий его номеру.

— И много еще в вашем гардеробе тринадцатых номерков? — позволил себе ироничное «вольтерьянство» оскорбленный приказным тоном редактор.

— А у нас только тринадцатые и есть! — успокоили его с того конца провода. — И их гораздо больше, чем вы можете себе вообразить.

Из трубки потекли частые гудки отбоя.

Непреложный закон отечественной журналистики гласит: во всех редакциях, существующих на необъятных просторах бывшего Советского Союза, сотрудники пили, пьют и будут пить непосредственно на рабочих местах. Пьют — отодвинув компьютер на самый край стола, расставив бутылки на каком-нибудь пресс-релизе, а бутерброды с колбасой (и в этом заключается особый шик!) — на недописанном шедевре, еще не оскверненном прикосновением руки выпускающего редактора.

Это — неофициальные пьянки, так называемые междусобойчики. Но есть еще и общередакционные — производимые вполне легально и благопристойно именуемые мероприятием.

В данный момент весь редакционный коллектив «Огней Петербурга», от курьера Петюнчика и до нетленных бронтозавров из редколлегии, с высокой степенью энтузиазма предавался означенному мероприятию. Отмечали торжественное событие: на их голову нежданно свалилось первое место во Всероссийском смотре региональных газет.

Праздник общередакционной радости только начался, а потому все протекало чинно. Произносились соответствующие моменту спичи, и длинный, как плохой очерк, стол заседаний украшали только лишь целомудренные бутылки белого сухого. Водка и прочие алкогольные излишества конспиративно таились по портфелям до той благословенной поры, когда Главный и его замы покинут свою непутевую паству.

Сидя во главе стола (патриарх, отец родной и кто там еще!), Зорин благожелательно обозревал лица своих — еще трезвых — сотрудников. И неожиданно налетел взглядом на лицо, абсолютно ему незнакомое.

В дальнем конце стола, почти на самом углу, сидела и спокойно взирала на все происходящее женщина лет тридцати — тридцати пяти. Огненно-черные волосы, черные брови, строгое черное платье и черный браслет на узком запястье. Острый Зоринский глаз через весь стол углядел также черные удлиненные капли серег в ушах и черные глаза незнакомки. Лицо и руки женщины отливали темной бронзой.

Ее нельзя было назвать красивой: тяжеловатое книзу лицо, явственно обозначенные скулы, хищно заостренный нос. И все же… Она была неожиданна и неуместна здесь — среди пестрой и нездорово оживленной братии. Она была царственна, холодна и отстраненна. Языческая богиня, выточенная из черного нефрита.

Зорину показалось — там, на другом конце стола, раздвинув суетливые пиршественные ряды, родился сгусток галактической ночи. Или вспыхнуло черное пламя, пугающее и манящее. Неизвестно отчего Зорин почувствовал себя мотыльком, обреченным сгореть в этом пламени.

И тут женщина встретилась с ним глазами — на миг, не больше. Скользнула взглядом, как по стеллажу с газетными подшивками, и тотчас равнодушно отвернулась. Кто же она, черт побери, такая? Оператор компьютерного набора? Рекламный агент? Зорин склонился к сидящему рядом редактору отдела новостей, шепнул на ухо:

— Стефан Ардальонович, а что это за пиковая дама? В конце стола, крайняя справа. Да не высматривайте вы так откровенно, можно же — деликатно, исподволь!

— А, вон та? Это Нюша, уборщица! — дожевывая банан, сообщил набитым ртом Добрый Лев.

— Да какая, к черту, Нюша-уборщица?! — взъярился Главный. — Я вас спрашиваю про ту брюнетку в черном!

— Вот и я про нее же, — спокойно ответствовал Лев, целеустремленно потянувшись к вазе и заграбастав оттуда самый крупный апельсин. Ухватив вожделенный цитрус в пухлую лапу, пояснил: — Она и есть наша уборщица. Нюша, Аня, Анюта.

И чтобы окончательно развеять все сомнения, присовокупил:

— Вот чтоб я сдох!

Эта черная молния, эта надменная царица ночи — их редакционная уборщица, распорядительница швабры и полового ведра? И все, вплоть до юного курьера Петюнчика, зовут ее — Нюша?! Это надо было как-то переварить!

— И давно она у нас работает?

— Да не так, чтобы очень. Года два, наверное, шустрит с метелкой. А может, три, — протянул флегматично командующий новостным фронтом, подливая в свой фужер золотистого «Гурджаани».

— А что же я ее до сих пор ни разу не видел? — спросил Зорин.

— Блюдет субординацию! — сообщил Погудин. — В редакторский кабинет заходит только после того, как вы его освободите. Наша техничка чтит главный солдатский принцип: держаться подальше от начальственного пригляда!

— Тут у вас нестыковочка получается! Я когда уезжаю, еще ни разу не встречал в приемной эту… — Зорин замялся: язык не желал называть женщину, сотканную из галактической ночи, уборщицей, — Нюшу!

— А она не в приемной, она в подсобке своей ждет.

— Как же она в этой своей подсобке узнает, что я уехал? — не уставал развивать свой фонтанирующий интерес Главный. (Ему было уже наплевать на то, что столь углубленная заинтересованность какой-то там техничкой выходит за рамки приличий.)

— Может, сквозь стены видит своими черными телескопами! — скривился в усмешке бессердечный Лев. — Лично я бы этому не удивился. Она вообще не от мира сего. Я и зову ее не Аня, а АЯ — аномальное явление.

Лев отхлебнул из фужера, вытер толстые губы салфеткой:

— А вообще черт ее знает, кто она такая! Держится — царица царицей. Не то — Нефертити, не то — Аэлита. А на поверку оказалась обычной воровкой!

— Как воровкой?! — поперхнулся Зорин.

— Так и воровкой! — снова усмехнулся циничный, как все репортеры, Погудин. — Заметельский ее прямо за руку схватил, когда она у него из стола тибрила!..

Тут Главный прервал Львиное повествование:

— Вот что, Стефан Ардальонович. Я сейчас, согласно закону Авогадро, скажу народу завершающий спич — и мы с вами перекочуем в мой кабинет. И, кстати, фирменный коньячок, презент из солнечного Еревана, продегустируем. Не откажетесь от пары рюмок?

Созывая всеобщее внимание, Зорин постучал ножом по бутылке шампанского, затем поднялся и произнес какие-то обязательные и пустые слова. При этом все головы дисциплинированными подсолнухами повернулись к нему — Верховному Светилу, центру редакционного мироздания. Все, кроме одной гордо посаженной головы, увенчанной облаком обжигающе-черных волос.

Когда Главный в сопровождении Доброго Льва покидал зал заседаний, расконвоированные участники курултая заметно оживились, загудели громче и вольнодумней. Самые нетерпеливые уже приняли положение «на старт»: присогнувшись боком, правая рука — под стол, поближе к «стратегическим запасам».

Через три минуты Зорин и Погудин утонули в мягких креслах, разделенных низким журнальным столиком. На темную полированную столешницу хозяин со стуком выставил обещанную бутылку «Ахтамара» и две хрустальные стопки. Наполнил хрусталь густой ароматной жидкостью и поднял свою стопку, призывая гостя причаститься.

Сам не пригубил, как обычно, а хватанул до дна. И, едва переждав приятный ожог, спросил нетерпеливо:

— Так что там за история вышла с нашим Заметельским?

— Да Заметеля в сортир отлучился — не то отлить, не то воды в чайник набрать. Возвращается к себе, а там — картина «Не ждали»: Ее Величество Анюта Лучезарная в стол к нему забралась и уже хронометр из ящика тырит.

Викентий Викентьевич Заметельский (он же — Заметеля, он же — просто Зам) был замом Главного, человек «четвертого сорта»: прожженный, мелочный, склочный. К тому же — патологический бабник. По редакционным коридорам ходили новеллы, притчи и анекдоты о том, как Заметеля норовил поближе к вечеру заманить к себе в кабинет какую-нибудь подчиненную бабенку или студентку-практиканточку.

О Заметелином же хронометре слава разлетелась по всему Дому Прессы: изумительный морской прибор в серебряном корпусе — немагнитный, влагонепроницаемый, точнейший и надежнейший. Ко всем своим прочим достоинствам это маленькое механическое чудо в конце каждого часа играло «Правь, Британия!» и дважды в сутки — «Боже, храни Королеву».

Сам Заметельский небрежно пояснял, что «часики» ему подарил «знакомый лорд Адмиралтейства». А злые языки поговаривали, что Зам выиграл этот бесподобный хронометр в карты у лейтенантика флота Ее Королевского Величества, прибывшего с дружественным визитом на невские берега и невесть как затесавшегося в теплую компанию Заметелиных приятелей. Утверждалось также, что выиграл — нагло смухлевав (благо, юный посланец Альбиона вусмерть накачался родным шотландским виски).

И вот оказалось, что Нюша-Аня-Анюта — женщина, сотканная из ночи, — самым мелкоуголовным образом покусилась на этот раритет.

— А Заметеля-то, кобель драный, — хихикнул Добрый Лев, — уже давно на техничку нашу слюни пускал! А тут — случай такой козырный! Ну вот он и решил попользоваться: завалил ее прямо на стол — мол, теперь-то ты, птичка-бабочка, брыкаться не станешь! Да не на ту напал. Она ему коготками своими всю мордуленцию так разукрасила — любо-дорого! Заметеля даже ширинку застегнуть позабыл: на третьей космической из кабинета вылетел, весь в кровище, скатился вниз и — прямым ходом в травмпункт. И — вот же гнида какая! — настоял ведь, чтобы травматологи выдали ему бюллетень — «в связи с производственной травмой»!

Погудин (как и вся редакция) не любил Зама. И потому о Заметелином конфузе повествовал с особенным удовольствием, облизываясь и смакуя:

— Ну, в «контору» Заметеля заявился только через три дня. Морда распухшая, глазки — как жирки в колбаске…

Это явление Заметели народу было у Зорина на памяти. Боевой заместитель тогда пояснил, что попал в дорожно-транспортное происшествие, спасая зазевавшегося малыша из-под колес очумелого «Доджа».

Тут Главный разлил оставшееся в бутылке по стопарям и улыбнулся:

— Значит, так и не сладил Заметельский с нашей уборщицей?

Лев только махнул пухлой лапой:

— Где ему, дрючку малохольному! Вкруг нее уж все донжуаны и бонвиваны нашего Дома Прессы крутились-выдрючивались, как могли. Да все — мимо. Она любого Алена Делона держит на дистанции вытянутой руки. Говорю же — ненормальная девка, с Луны свалилась!

— Ну что ж, тогда дернем по последней! За Новый год! — повеселевшим голосом предложил Главный. — А то мне еще посидеть-поработать надо…

Лев резво ускакал догуливать в гуще народных масс, и Зорин остался один, приятно разморенный коньяком, уютным креслом и приглушенным светом настольной лампы. Но не прошло и минуты, как в дверь постучали. «Добрый Лев снова приперся!» — ворчливо помыслил Зорин. И зло гаркнул:

— Входи уж, коль пришел!

Дверь отворилась, и в комнату шагнула женщина в черном. Та самая.

Она стояла на пороге, держа правую руку за спиной, и молча, в упор смотрела на него. Казалось, это она — хозяйка кабинета, взирающая на самозванца, невесть как проникшего сюда и застигнутого ею врасплох. А «самозванец» и впрямь был именно застигнут. И чувствовал себя растерянным и беспомощным — хоть голыми руками бери!

Он и мечтал, чтобы его взяли эти изящные смуглые руки. Взяли — и уже не отпускали. А еще он боялся, что возникшее перед ним видение сейчас растает — темная дымка в полутемной комнате. Но дымка не растаяла, а разомкнула губы и спросила глубоким грудным голосом с легкой хрипотцой:

— Вы меня ждали?

Зоринское сердце оборвалось в пропасть, и тут же взмыло в поднебесье. Он хотел крикнуть ей «да», хотел сказать, что, конечно же, ждал. И не только сегодня, а всю свою жизнь ждал, только не знал этого до нынешнего вечера. Но Зорин не смог выдавить ни звука, а только судорожно дернул головой. И тотчас ужаснулся: вдруг она сочтет его пьяным или — того хуже — слабоумным, не способным членораздельно произнести двух слов!

Но женщина поняла его. Едва заметно прикрыла на миг жгучие свои глазищи. А потом…

А потом, не произнося более ни слова, вынула из-за спины руку со связкой запасных ключей, выбрала один и заперла им дверь.

Неслышно ступая, подошла к его креслу, склонила свое лицо к Зоринскому — и он задохнулся от враз нахлынувшего жара и от пугающей близости огромных глаз, уже почти слившихся с его глазами. Голова его закружилась и полетела неизвестно куда, а сердце превратилось в набухшую тополиную почку, которая вот-вот лопнет и проклюнется нежно-зеленым листком.

И еще он успел подумать, что ему, Денису Зорину, только сейчас предстоит родиться. Он родится в этой женщине, в бездонных обвалах ее глаз, во всем ее туманном и таком земном естестве, родится — мужчиной: сильным, достойным, свободным от мерзости и страха.

Это было самой последней, улетающей уже мыслью.

…Они лежали на ковре и не знали — умерли они или впрямь родились вновь. Зорин смотрел на ослепительно нагую женщину, разметавшую нескончаемые пряди рядом с его пылающей головой. Волосы ее и кожа источали горьковатый аромат незнакомых трав. На правом бедре у нее темнела метка: большое родимое пятно, похожее на силуэт сидящей птицы. Словно крылатая странница, притомившись в дальнем перелете, присела отдохнуть на бронзовом бедре этой колдуньи, да так и осталась там навсегда.

Осторожной ладонью Зорин накрыл маленькую воздушную путешественницу: не дай бог, и вправду улетит за моря и унесет с собой женщину, которая только что горячо целовала его и выкрикивала гортанные слова на чужом, непонятном языке. Под Зоринской рукой судорожно билась пульсирующая жилка («словно и впрямь птицу поймал!» — подумалось ему).

Они лежали молча. И тут вдруг женщина разорвала эту гнетущую тишь. Негромко, абсолютно ровным голосом сказала, глядя ввысь невидящими глазами:

— Я тебя не люблю.

— Что? — растерялся он.

— Я не хочу начинать нашу встречу с вранья. Я не люблю тебя. И не знаю, полюблю ли когда-нибудь по-настоящему.

Внутри Зорина образовался космический вакуум: вот и упорхнула волшебная жар-птица — прямо из-под его руки!

— Зачем же ты пришла ко мне?

Медленно, словно силясь нащупать что-то, она провела по его плечу своей ладонью, горячей и неожиданно сильной:

— Потому что жалею тебя.

Зорин выдавил из себя жалкую, выпрашивающую улыбку:

— У нас на Руси когда женщина говорит «жалею», это значит — «люблю»!

Но снизошедшая до него нефритовая богиня отстраненно качнула головой:

— Это у вас на Руси. А там, откуда я родом, женщины не любят того, кто заслуживает жалости.

Видя, что Зорин смолк убито, она продолжила:

— Ты не переживай! Может, я еще и полюблю тебя когда-нибудь. Ведь позвало же меня к тебе сегодня!

— Позвало?! — встрепенулся он с надеждой.

И эта странная женщина пояснила:

— Да, позвало. Во мне постоянно живет Голос. Он то советует мне, то приказывает. И я его слушаюсь. И сегодня он мне сказал: «Ступай к нему. Он ждет тебя, он в тебе нуждается». А еще — я увидела, какой ты одинокий. Как потерявший себя мальчишка — гордый, заброшенный и очень несчастливый… Длинный, нескладный мальчишка с хохолком на голове!

Легкими пальцами она пробежала по его волосам — и у Зорина опять отлегло от сердца. Он снова был самым счастливым и самым сумасшедшим, и где-то необозримо высоко над ними снова взрывались звезды и рождались галактики.

А потом она, уже одетая и причесанная, заварила ему кофе — очень крепкий и душистый. И они сидели за журнальным столиком и в призрачном свете настольной лампы тихо прикладывались губами к белоснежным крохотным чашечкам. Неожиданно для себя Зорин спросил:

— Слушай, а зачем ты хотела украсть хронометр у этого кретина?

Ее глаза полыхнули вулканической яростью:

— Он не кретин. Он — грязная игуана! Знаешь, скольким людям он причинил боль? И все — безнаказанно. Нет уж, пускай-ка он сам испытает, что такое больно! По-настоящему, по самый Галапагос! А хронометр — единственное, из-за чего этот жирный боров удавится. Вот я и решила ударить по самому больному.

— Ну а без глаз почему Заметельского чуть не оставила? Он что, приставал к тебе?

— Приставал! — повторила она насмешливо. — От его «приставаний» уж сколько женщин на аборты набегалось! А сколько по-тихому уволилось из редакции? Зато теперь эта тварь как увидит меня в коридоре, так прыгает в первую же попавшуюся дверь.

…Они сидели в круге слабого, приглушенного света, и тьма, обступавшая со всех сторон, казалась им крепостью, ограждающей от остального мира. Время текло мимо них, его крохотные капли падали в бездонный колодец вечности где-то там, за этими крепостными стенами. И люди рождались с первым криком и умирали с последним стоном, писали диссертации и доносы, сплетничали, сочиняли поэмы, насиловали и подавали милостыню — там, за стенами. Делались карьеры, разыгрывались викторины, объявлялись войны — там. А здесь все было вечно и нетленно. Потому что напротив Зорина сидела и помешивала кофе ложечкой эта женщина.

Больше всего на свете Зорин любил эту женщину. Хотя так толком и не знал ни ее саму, ни даже как ее зовут.

— Как твое имя? Анна?

— Анабелла. Анабелла Мария Кончита.

— Ты что, испанка?

Даже в полутьме было видно, как помрачнело ее лицо. Взгляд сделался холодным и колким:

— Во мне течет и испанская кровь, но я — не испанка!

Она умолкла, достала тоненькую и очень длинную сигарету ядовито-черного цвета, в полной тишине раскурила ее. Какое-то время помолчала еще, потом — решилась:

— Хорошо, я расскажу тебе! Хотя, наверное, лучше бы этого не делать…

То, что он услышал, было фантастичней фантастики. Но Зорин чувствовал: все это — правда, до последнего слова.

В жилах Анабеллы кипела горячая кровь ацтеков. Далекая, в десятом колене, прабабка Анабеллы была дочерью вождя одного из ацтекских племен науа и знаменитой колдуньей, много преуспевшей в темной науке ведьмовства. Но однажды к их берегу причалили испанские галеоны. Кортес и его люди перебили мужчин науа, сожгли истекающего кровью вождя племени, а его дочь схватили и бросили связанную в яму.

— Эти игуаны по очереди насиловали ее два дня. Но она не умерла. А тут подоспели воины из соседнего племени и отбили ее у испанцев. И те грязные скоты, что надругались над нею, вскоре начали умирать. Не от стрелы и не от яда. Они просто умирали по одному, заходясь в жутких конвульсиях, и всякий раз — на рассвете. Новый рассвет — новый погибший мерзавец. Моя прапрабабка была сильной колдуньей! Она не оставила в живых ни одного из своих обидчиков. А потом родила мальчика. Это был мой прапрадед, и в нем текла чертова испанская кровь. И во мне тоже живет проклятье этой крови…

Когда прабабка умирала, вокруг ее ложа собрались все люди их племени. И она сказала: «Не плачьте! Я вернусь к своему народу спустя шесть тысяч лун. Я возвращусь маленькой девочкой, которая будет пахнуть, как пахнет наш горный сурдаран. И еще она будет отмечена особым родимым пятном на правом бедре: красная сойка, сложившая крылья. Девочка не будет помнить про меня, но я войду в нее своим умением видеть сквозь годы и охранять свой народ от пришельцев и насильников».

Через шесть тысяч лун родилась Анабелла, и племя признало в ней свою предводительницу. Но время шло, и маленький чертенок незаметно вырос в стройную юную чертовку. И когда Анабелла собралась в далекий Мехико, племя отпустило ее после тягостных споров и увещеваний.

— И что было потом? — спросил Зорин.

— А потом я быстро, за два года прошла всю школьную программу и поступила в медицинский колледж. В колледже я встретила своего будущего мужа и на пару с ним объездила половину Вест-Индии: Ямайку, Кубу, Боливию…

— У тебя есть муж? — дрогнувшим голосом спросил Зорин.

— У меня был муж, — поправила она бесстрастно. — И я его любила, как никого и никогда. Его убили. Да ты наверняка про него слышал. Таких мужчин эта планета больше уже не рождает. Его звали Эрнесто Гевара Линч де ла Серна.

Ее голос звучал тихо и монотонно, но напряжение в комнате все нарастало:

— Скоро его знал весь мир. Знал под именем Че Гевары. Когда они пнули Батисту под жирную задницу, Фидель назначил моего Эрнесто министром революционного правительства. Но тот в своем министерском кресле помирал от скуки. Он собрал небольшой отряд из преданных людей и отправился в боливийские джунгли — утверждать социальную справедливость автоматом Калашникова. Потом в газетах сообщалось, что вместе с «команданте Че» воевала его подруга, которая носила русское имя Таня, хотя была сербско-немецкого происхождения. Насчет происхождения газетчики наврали, а в остальном — правда. Таня — моя партизанская кличка…

…Гевару убили на рассвете 8 октября 1967 года. В то дождливое, пропитанное болотными испарениями утро его отряд был окружен и уничтожен. А ясновидящая Таня не смогла предупредить мужа о рейде карателей: за день до этого ее свалил внезапный приступ лихорадки. Мечущуюся в бреду Анабеллу партизаны оставили в хижине у своего связника из местных крестьян. Это ее и спасло: ее — единственную.

Через пару недель верные люди переправили Анабеллу в Гавану. А еще месяц спустя она спустилась по трапу в международном аэропорту Шереметьево.

«Кубинку» упрятали неподалеку от Ташкента, в санатории работников Минсредмаша. Под крышей этого заведения располагался исследовательский центр, находившийся под патронажем одного из самых закрытых и таинственных департаментов Комитета государственной безопасности СССР. Департамент этот среди посвященных носил прозвище «Чертова мельница»: здесь изучались всевозможные оккультные знания и паранормальные явления, громогласно отрицавшиеся официальной советской наукой.

В живописном ущелье, упрятанном под сенью чинар, пребывало около полусотни колдунов и астрологов, экстрасенсов и шаманов, ясновидящих и прорицателей. А персонал (высококлассные ученые, все как один — «под погонами») исследовал их способности, пытался моделировать их воздействие на человеческую психику и на «иные объекты материальной и нематериальной природы».

«Кубинка» для новоявленных хозяев оказалась сущим кладом. Правнучка старой колдуньи и колдунья сама, она могла убивать на расстоянии, даже не видя своих жертв. Еще в Боливии Анабелла настигала заклятых врагов за надежными стенами армейских казарм, в железобетонных бункерах подземных командных пунктов, в тщательно охраняемых служебных кабинетах и изысканных гостиных. Настигала — и поражала своими ненавистью, мыслью и волей, слившимися в незримую всесокрушающую молнию — флюиды смерти.

А сейчас, в исследовательском центре КГБ, здешние спецы с нескрываемым интересом изучали это черноокое супероружие, поражающее наверняка и не оставляющее ни малейших следов.

Здесь, в Советском Союзе, в стальных объятиях «большого брата», Анабелла ощутила себя пумой, брошенной в клетку. Но вне этой неволи ее поджидали Интерпол и ЦРУ, для которых разделаться с «террористкой номер два» было делом чести. Так что из двух клеток она выбрала более просторную. И за этот относительный простор Анабелла платила лояльностью. Тоже — относительной.

Новенькая рассказывала обо всех нюансах своего страшного дарования, но заниматься «практической отработкой», то есть убивать, отказывалась наотрез. «Синьора Смерть», как прозвали ее в отряде Гевары, больше не верила в торжество мировой справедливости, ей вдруг расхотелось стереть всех подлецов с лика этой планеты.

В самый острый момент объяснения с начальником Центра полковником Скурбеевым она сказала, опасно сверкнув антрацитовыми глазами:

— А принуждать меня, полковник, не советую. Уж вы-то знаете, ЧТО я могу сотворить с вами и вашими дерьмовыми шестерками. Так что давайте строить отношения на основе суверенитета и взаимного уважения сторон! Кажется, так пишут в советских газетах?

Высокие договаривающиеся стороны заключили негласный пакт о ненападении. Анабелла сотрудничала с КГБ исключительно как «эксперт по пси-эффектам» — ни на йоту не заступая за сугубо теоретические рамки. Так прошло без малого двадцать два года.

Но вот колосс советской империи развалился на дымящиеся, кровоточащие фрагменты, полковник Скурбеев перешел в Главное управление охраны, а КГБ увяз в трясине перманентного реформирования и усекновения. Анабелла поняла, что более удачного момента ей не представится, и эксперт по пси-эффектам навсегда исчез из жизни российских спецслужб.

Первым делом она сменила документы: из Анабеллы Марии Кончиты Хименес превратилась в Анну Дмитриевну Смирнову. Следующим шагом госпожа Смирнова перебралась в Питер, где от возможного пригляда спряталась за убогой должностью уборщицы…

— …Восемь лет просидела я в этой подсобке тихой мышкой, Нюшей-уборщицей, — подвела она невеселый итог, сидя в кресле напротив Зорина и допивая остывший кофе. — А сегодня увидела тебя — и вспомнила, что я Анабелла Мария Кончита Санчес. С чего бы вдруг? И знаешь, что интересно? Я ведь на эти ваши дерьмовые пьянки-посиделки — ни ногой. А нынче какая-то сила подняла меня и притащила сюда. И оказывается — не зря притащила! — засмеялась женщина.

А у него от всей этой фантасмагории голова шла кругом почище, чем от коньяка «Ахтамар». Ацтекская богиня отмщения. Синьора Смерть. Эксперт по пси-эффектам. Техничка Нюша… Переварить все это не так-то просто. Зорин все же произвел робкую попытку и возмутился:

— Чего это ты мне тут вкручиваешь? Какая Боливия, какой Че Гевара? Если его убили в шестьдесят седьмом, то его жене сейчас, самое малое, под пятьдесят лет. Она бы тебе едва не в мамаши годилась!

— Да что ты, глупый, понимаешь? — расхохоталась она. — Я не себе в мамаши, а тебе в бабушки гожусь! Просто у колдуний свой, особый возраст. По нормальным человеческим масштабам ей бы впору уже на кладбище квартирку присматривать, а она — все еще ягодка. Вот какие мы, ведьмы! — сверкнула шалыми глазищами.

…У них сегодня была поразительная, ни на что не похожая ночь. Они говорили, говорили, говорили и никак не могли наговориться. Это было как наваждение. Наконец Зорин поднялся, подошел к окну и раздернул плотные шторы. Фонари вдоль Фонтанки уже погасли, над градом Петровым наливалось багрянцем небо нового дня.

Зорин покачал головой: «Несуразная штука — жизнь! Единственную свою по-настоящему любимую женщину повстречал на паршивой редакционной пьянке, первую с ней ночь провел в казенном кабинете!» Впрочем, разве это хоть что-то меняло для его сказочного счастья?

Анабелла гибко выгнула спину, потянулась с грацией расслабленной пантеры:

— Прошу простить нерадивую уборщицу, господин главный редактор, но сегодня ваш кабинет останется неприбранным. И виноваты в этом вы сами: трудились в нем дольше обычного!

Она поднялась из кресла, подошла к Зорину и плавно забросила руки ему на шею. Прижалась и шепнула в самое ухо:

— И знаешь что, мой поработитель? Не будем исключать, что я тебя сегодня обманула…

— Когда? — растерялся Зорин.

— Когда сказала, что не люблю тебя!

Как всегда в первое воскресенье месяца, сегодня они играли в футбол под крышей Зимнего стадиона: сборная Дома Прессы «Стальные перья» — против сборной питерских театров «Лицедеи». Команду журналистов возглавлял Зорин. Нынче игра у него не клеилась. То ли был не в форме, то ли просто день такой выпал: День Большой Непрухи. Да еще этот новенький — бородач из команды «Лицедеев». Прилепился к Зорину и блокирует на каждом шагу, прямо повязал по рукам и ногам, чмошник несчастный. Капитан «Стальных перьев» исходил тихой яростью: так бы и дернул этого козлодоя за бородку его пижонскую!

На последних минутах матча Зорин опять захватил мяч. Чтобы оторваться от навязчивого Козлодоя, сделал резкий рывок — и рухнул, пронзенный острой болью в ступне. Связка на левом голеностопе оказалась основательно растянута. Ну все одно к одному! Побелев лицом, Зорин скрипел зубами — не столько от боли, сколько от обиды.

…Когда он, хромая, проковылял из дверей стадиона на вечереющую площадь, чей-то веселый голос сбоку окликнул:

— Господин Зорин!

Зорин повел головой и увидел «своего» Козлодоя. Светлая замшевая куртка, бежевые брюки, ненавязчивый запах французского парфюма, на шее под канареечной рубашкой повязан кокетливый шелковый шарфик. Плейбой, самовлюбленный пижон, элегантный баловень судьбы!

Он шагнул к Зорину, улыбнулся:

— Денис Викторович, куда же вы? Я ведь специально здесь топчусь: вас поджидаю.

— Меня? — поднял Зорин брови. — Зачем же?

— Да вот — хочу повиниться, что сегодня на поле брани опекал вас со всем возможным тщанием, — совсем не повинно рассмеялся собеседник. — Рискуя показаться излишне навязчивым! Такой вот кафешантан…

И посерьезнел:

— Как нога? Не очень?

Зорин стоически пожал плечами: терпимо!

— Позвольте хотя бы отчасти смягчить ваши телесные страдания: подбросить до дому на моем «Ситроене»! — несколько театрально объявил навязчивый комильфо.

«Что такое? Этот чмошник и после матча не собирается от меня отцепляться? — с раздражением подумал предводитель «Стальных перьев». — А впрочем…»

Если честно, то козлодоевское предложение пришлось как нельзя кстати. Славик-сканворд сегодня получил «увольнительную на берег» и прожигал свою молодую жизнь вдали от поверженного шефа.

— Ну, если это вас не очень затруднит… — принял Зорин протянутую руку помощи.

— Кстати! Позвольте представиться! — спохватился плейбой. — Шереметев Фабиан Адрианович.

— В каком же театре играете, Фабиан Адрианович? — поинтересовался Зорин.

— Грешен! — с показным раскаянием склонил смиренную главу Козлодой-Фабиан. — Грешен, но каюсь чистосердечно и взываю к вашему великодушию! Самозванцем и авантюристом обрел я сегодня достойные цвета команды актеров, сам будучи далек и от подмостков, и, равно, от кулис!

Козлодой вздохнул и отрекомендовался:

— Профессор Санкт-Петербургского государственного университета, заведующий кафедрой небесной механики. Друзья-артисты позвали — и не нашел в себе сил ответить отказом.

— Небесная механика? — подивился Зорин. — Странноватое сочетание! Это как же? Разбираете пружинки в той игрушке, что гоняет нас по звездному зодиаку?

— Ну, игрушка-то гоняет и нас, и солнце, и сам зодиак, и всякие прочие Е-, S- и Ir-галактики, — поправил его Козлодой. И вдруг, дурашливо выпучив глаза, зачастил шутовским речитативом. — Велико поле колыбанское, много на нем скота астраханского, один пастух, как ягодка!

Но сбросил шутовскую маску столь же внезапно, как и надел. И снова предстал профессором и комильфо:

— А у небесной механики задача поскромней: нам бы разобраться внутри родимой Солнечной системы! Дальний космос — штука, конечно, волнующая кровь. Но поверьте, Денис Викторович: нам, небесным механикам, тоже забот хватает! Задача трех тел, составление эфемерид, давление излучения и прочий кафешантан. Впрочем, кажется, я увлекаю вас в не очень-то проходимые дебри.

И неожиданно прибавил:

— Увлек, как девушку — в кусты! Хе-хе-хе! — рассыпался мелким бесом этот благовоспитанный сноб, в секунду обернувшийся похабником и скоморохом.

Зорин в ответ глуповато хихикнул и захлопал глазами: он не знал, как реагировать на такие прибабахи. Между тем составитель неведомых Зорину эфемерид уже подвел хромающего центрфорварда к изящной иномарке, распахнул дверцу:

— Прошу покорнейше располагаться!

Ерника и шута снова сменил записной петербургский аристократ.

В салоне было уютно, пахло хорошим мужским одеколоном. Профессор включил зажигание и неожиданно предложил:

— А знаете, есть идея! Не закатиться ли нам в одну вполне презентабельную ресторацию? Натешимся роскошью человеческого общения и разопьем бутылочку «Брюта» — за скорейшее поправление вашей поврежденной конечности. Должен же я искупить свою вину!

Идея пришлась Зорину по душе. Очень уж не хотелось возвращаться в пустую, гулкую, как пещера, квартиру, в которой прописались одиночество и тоска.

Вот уже два месяца, как господин главный редактор вел холостяцкую жизнь. Лиля (при его горячем содействии) перебралась «на время» в Принстон — поближе к любимой доченьке Ленусе. (Разумеется, с собой она прихватила и ненаглядного красавца Беню.) Все Зоринские контакты с женой и дочкой отныне сводились к однообразному бартеру. Любящий муж и отец единожды в месяц перечислял на Лилин счет приличную сумму, а трепетная подруга жизни еженедельно отсылала ему письма, раздражавшие Зорина тупым самодовольством. В каждый конверт непременно вкладывалась очередная порция цветных фотографий: Лиля с Беней перед Белым домом, Лиля и Беня возле Библиотеки Конгресса; Лиля, Беня и статуя Свободы; Лиля, Беня и Ниагарский водопад…

Дочь Алена и вовсе превратилась в абстрактный персонаж, который время от времени приписывал к Лилиному посланию пару торопливых строчек: «Hello, dear папочка! Как дела? У меня все o'key. Целую, Алена. Bye-bye!».

— Ну, o'key — значит o'key! — бормотал сквозь зубы dear папочка, отправляя письмо в помойное ведро.

И вот теперь предложение Фабиана относительно «презентабельной ресторации» показалось соломенному вдовцу вполне заманчивым. Впрочем, для видимости Зорин слегка посопротивлялся:

— Ну что вы, в самом деле, «моя вина, моя вина»! Плюньте, разотрите и не берите в голову! Да и какой может быть «Брют»? Вы же за рулем!

— Ничего! — бесшабашно мотнул головой эксперт по ближнему космосу. — За бокал-другой шампанского родное ГАИ меня не расстреляет! Итак, решено: едем! Я угощаю, и возражения по сему поводу не принимаются! Dixi![11]

И тут же, мгновенно изменив благородной латыни, этот диковатый оборотень пропел фальшивым козлетоном:

— Ах, вы, Сашки, канашки мои, разменяйте бумажки мои!

При этом заговорщицки подмигнул не знающему, куда себя деть, Зорину.

«А не голубой ли он? — мелькнуло во взбаламученной голове редактора. — Сейчас еще начнет хватать за коленки, астроном хренов! Согласно закону Авогадро!»

Но костлявые Зоринские коленки ничуть не волновали небесного механика, который разливался соловьем, не смолкая ни на минуту. Зорин же, пользуясь моментом, искоса разглядывал своего неожиданного и такого странного знакомца.

Сейчас, в непосредственной близости, тот смотрелся куда старше, чем на футбольном поле. Нет, этому плейбою никак не меньше полтинника! Просто его молодили раскованность в движениях, а также короткая стрижка. Но при ближайшем рассмотрении даже «ежик» утратил свою моложавость. Скорей всего, его хозяин стригся коротко с тайной целью — скрыть явственную плешивость, делавшую его похожим на сатира.

Схожесть с сатиром усугублялась еще и тем, что в Козлодоевском взоре посверкивала некая, что ли, глумливость, она же поминутно врывалась и в его разговор. Учтивая, интеллигентная речь книжника — и тут же ерничество, похабные прибаутки, пересыпаемые сухим неприятным смешком.

Эти внезапные перескоки с высокого штиля на нелепое и словно бы хмельное кривляние коробили, порождали ощущение необъяснимой постыдности всего происходящего. Вообразите такую картину: звучит четырехголосный хорал — сплетаются альты, дисканты, тенора, взмывают к высоким готическим сводам. И парит на фреске белоснежная голубица, и божественны очи пречистой мадонны, и прозрачны голоса певчих: «Аве, Мария…». И вдруг в это ангельское пение невесть откуда врывается матерная частушка — пьяненькая, паскудная, в два притопа — три прихлопа.

Казалось, в телесной оболочке Фабиана уместились, непонятно как уживаясь друг с другом, две противоположные сущности. Вот потомственный питерский профессор — умница, мыслитель, интеллигент бог знает в каком колене — ведет неспешный монолог, слегка ироничный и интересный необычайно. А вот, как черт из табакерки, выскакивает наружу скабрезный ерошник, отпихивая профессора засморканным рукавом: «А ну, отскечь отседа, глиста в корсете!». И нет уже никакого профессора, а есть плешивый плут и шаромыжник, и несет он без зазрения совести полнейшую ересь и околесицу, кривляясь и юродствуя.

В Зоринской душе этот театр масок порождал существенный дискомфорт. Включился-было Зорин в такую тональность беседы: подхихикнул и даже подмигнул резвящемуся шуту. Глядь — а мигает-то он уже не юродивому ерыжке, а рафинированному снобу, и тот с изумлением и холодной отстраненностью взирает на непристойные Зоринские подмиги.

Самое нелепое заключалось в том, что от этой постоянной нестыковки ерзал и тушевался именно Зорин. Сам же «виновник торжества» чувствовал себя вполне в своей тарелке.

Но как бы то ни было, вот уже добрую четверть часа они сидели за уютным столиком, накрытым на две персоны. В светильниках по стенам неярко горели свечи, из другого конца пустоватого зала доносились звуки полузабытой боссановы. Помимо обещанного «Брюта» на столе красовались белый сухой мартини и сладковатый коньяк «Реми Мартен».

Фабиан оказался замечательным собеседником. Остроты, каламбуры, афоризмы били из него фонтаном. Он мыслил неожиданно, парадоксально и убийственно-точно. И все это подперчивалось элегантным цинизмом. Цинизмом на уровне искусства.

— Жизнь? А что есть жизнь? Так, надоевший преферанс. И игроки смертельно устали друг от друга, и веки слипаются, и во рту прогоркло от выкуренных без счета сигарет. Но зачем-то надо доиграть партию, до конца спалить эту ночь. И руки механически тасуют колоду, и воспаленные глаза с отвращением вглядываются в сданные тебе карты, и отрешенно звучат постылые слова: «мизер», «бомба», «вист»… И смутное ощущение ненужности всего происходящего, и позднее сожаление, что ночь уже прошла, и другой не будет, а выигравших, как всегда, нет…

Все это произносилось просто, без малейшей высокопарности и претензий на роль оракула.

— Поверьте, дорогой центрфорвард, — внушал Фабиан. — В жизни нет ничего дороже этой вот зубочистки! И жалеть не о чем, и шагаешь налегке.

Настроение Зорина явно шло в гору, он был рад, что обрел столь интересное знакомство. Фабиан же тем временем, взламывая хрустящую корочку цыпленка, витийствовал:

— Как же все мы обожаем играть в говорящих попугаев! Бездумно повторяем навязанные нам шаблоны: ах, цивилизация! ах, прогресс! А чем это, позвольте спросить, мы такие цивилизованные и в чем состоит наш хваленый прогресс? В том, что сварганили космический корабль, слепили синхрофазотрон и сбацали нейтронную бомбу? Да уж — венец созидания, ничего не скажешь!

И вдруг хихикнул:

— Каков Дема, таково у него и дома, какова Аксинья, такова и ботвинья! — прыснул в кулак, звякнул бубенцом и снова уступил место профессору — философическому эквилибристу и виртуозу парадоксов:

— Нет, дорогой друг! Подлинные цивилизации на этой планете отцвели и сгинули за тысячелетия до нас. Цивилизация лемурийцев, цивилизация атлантов… Именно тогда возводились уникальные пирамиды — аккумуляторы космической энергии и каменные ключи к тайнам тонкого мира. Истинные целители, а не нынешние коновалы излечивали недужных современников, отринув варварские скальпель и трепанатор, не отравляя организм антибиотиками и всяким иным кафешантаном. И заметьте: человечество прекрасно развивалось, не ведая, как плавится сталь и вулканизируется резина, не раздирая чрево планеты и не хапая ненасытно нефть, уголь и прочие там руды! Так что все наши Асуанские и Саяно-Шушенские плотины, все космические челноки и пересадки сердца — это не прогресс, а деградация. Агония человечества, забредшего в тупик.

Тут Фабиан прервал собственную филиппику, хекнул ухарски:

— Утки — в дудки, тараканы — в барабаны!

И закончил тихо и брезгливо:

— Символ нашей эпохи — дипломированный дикарь.

— А как же знаменитые философы, мудрецы, золотые умы человечества? — сопротивлялся Зорин.

Профессор парировал играючи:

— Достопочтенный Денис Викторович! Позвольте вам заметить: подлинные мудрецы не бывают знаменитыми. Золотой ум старается не светиться на солнце, предпочитает оставаться в тени. Мы все плывем на Корабле Дураков, и умных у нас бросают за борт!

Фабиан приблизил плешивую башку к Зорину:

— Дорогой центрфорвард! Признаюсь вам в главном своем недостатке: я — умен! Это не прощается врагами, а друзей у меня нет.

Последняя фраза была произнесена с тихой грустью. Но печального философа снова сменил многогрешный сатир:

— Мне гусь не брат, свинья не сестра, утка не тетка! Хе-хе-хе!

Зорин внимал ему с удовольствием, не забывая, впрочем, поглощать поджаристое, натертое чесноком и усыпанное специями мясо. А профессор вдохновенно развивал свой экспромт:

— Бедное, наивное человечество! Тешится стандартным набором софизмов и почитает себя умудренным многими познаниями. Вслед за хитромудрым Конфуцием посмеивается: «Кто там ищет черную кошку в темной комнате, где кошкой даже и не пахнет?». А само слепо мыкается по собственному обиталищу, не ведая, что за монстры расплодились тут на каждом углу. Пернатые жабы, пауки с крысиными головами, летучие мыши размером с доброго быка. А бабочки-упыри? А пятиметровых пиявок не угодно ли?

— Да вы, я вижу, не чужды мистицизма? — улыбнулся Зорин.

— А что такое — мистика? — возразил Фабиан. — То, что вы, глубокоуважаемый Денис Викторович, именуете мистицизмом, постоянно пребывает в самых моих прозаических буднях. Да и в ваших, кстати, тоже!

— Вот как? — Зорин воздел брови. — В моих буднях? Ну а если бы я вас попросил привести хотя бы один пример моего «будничного мистицизма»? Для иллюстрации, так сказать!

— Что ж, извольте! — поднял брошенную перчатку космический профессор. — Не будем ходить далеко, возьмем сегодняшний наш матч.

— Так! Еще интересней! — Зорин все больше входил во вкус этой неожиданной игры. — В чем же вы там усмотрели мистику? В том, что я себе ногу набок сковырнул не без вашей помощи?

— Отнюдь! В данном случае меня не нога, а майка ваша интересует. Майку вы, достопочтенный центрфорвард, изволили надеть с девятым номером…

Тут Фабиан с легкой полуулыбкой выдержал эффектную паузу. И завершил победно:

— А на деле-то ваш номер — тринадцатый!

Только что подцепленная маслина сорвалась с Зоринской вилки, тяжко плюхнулась в бокал с нарзаном. Флер и обаяние беседы моментально улетучились, как и приятный хмель из головы вмиг протрезвевшего редактора. Зорин застыл с подъятой вилкой, нелепо раскрыв рот и вперив остолбенелый взор в таинственного собеседника. А тот улыбался, как ни в чем не бывало:

— Ну-ну, Денис Викторович, дорогой! Что это на вас столбняк напал? Я только выполнил собственное ваше пожелание. А вы ведете себя так, словно вас отправили в нокдаун!

— Нокдаун? — пробормотал Зорин, потихоньку приходя в себя. — Ну нет, тут нокаутом попахивает! Согласно закону Авогадро.

— Да полноте, право слово! Расквасились, ровно красна девица! — бросил недовольно профессор. — Ну, ведомо мне про ваш тринадцатый номер. Ибо сам я обладаю таким же точно. Только вы — пока еще новичок, а я, можно сказать, ветеран нашего гардероба. Так что вы радоваться должны. Как-никак, соратника встретили! Кафешантан!

— Да какого там, к шутам, соратника! — махнул рукою Зорин. — Я же до сих пор ничего и не понял. Хоть вы-то мне растолкуйте! Что за «Утренняя звезда» такая с ее чертовыми гардеробщиками и тринадцатыми номерками?

— «Утренняя звезда» есть мощнейшая и древнейшая транснациональная компания, названная по имени своего основоположника и бессменного хозяина.

— По имени хозяина? — переспросил Зорин. — Не странное ли имечко для человека?

— Ну что вы, дорогой Денис Викторович! Окститесь! — скривил губы «ветеран гардероба». — Наш с вами большой босс — вовсе даже не человек. А имен этих у него — что у собаки блох. (Да простит мне Хозяин столь фривольное сравнение!) Он и Утренняя Звезда, и Творящий Свет, и Денница, и Иблис, и Люцифер. Ну а чтобы вам стало совсем уже понятно, он — Сатана. А мы с вами, почтенный господин Зорин, до гроба преданные сатанисты.

Пламя настенных свечей померкло в Зоринских очах. Сатанинское пламя! В сатанинском фужере согревался сатанинский мартини.

Зорин помертвел лицом: он, Денис Зорин, — сатанист?!

Но долго пребывать в этом состоянии ему не позволил Фабиан:

— Милейший, вы уже и вовсе впали в кому! Будьте добры держать себя в руках! Вы все-таки мужчина, а ведете себя, как божья невеста, которую пьяный пономарь обесчестил перед алтарем! Оттрахал после светлого, хе-хе-хе, причастия!

Зорин молчал. Слова не шли на ум. А Фабиан, между тем, наращивал боевой напор:

— Хорош, нечего сказать! Еще не знает толком, кто такие сатанисты, а уже нос воротит и едва не в обморок валится! Тоже мне, девочка-целочка после седьмого аборта!

— Ну и кто же такие сатанисты? — подал голос Зорин. — Бойскауты? Тимур и его команда?

— Оставьте вы своих Тимуров в покое! Вот начитался советской беллетристики, не к ночи будь помянута! Да, сатанист, не ангел с крылышками. Но и не Гитлер напополам с Мамаем! Это самый обычный человек, только не позволяющий на ногу себе наступать. К вашему сведению, у нас тоже свои заповеди имеются, свои каноны и табу. И среди них, между прочим, такие: не причини вреда ребенку, не тронь зверя и птицу, если только не ради пропитания охоту затеял. И не вторгайся в дела других людей, пока эти другие не вторгаются в твой дом. Ну а уж коли вторгаются — тогда уничтожь их и живи в мире и покое, и полный кафешантан. Если тебя ударили по щеке, то воздай десятикратно.

— И это — все? — переспросил Зорин. — Весь кодекс сатаниста?

— Представьте себе! В общих чертах — почти весь. Ни вам кровавых пиршеств, ни разнузданных оргий. Уразумейте одну элементарную вещь: сатанисты — не злодеи и не садисты. Не надо представлять нас монстрами, которые таблетку аспирина запивают кровью невинного младенца. Мы — просто гордые люди, которые желают себе счастья не на том, а на этом свете. Нам подавай не рай на небесах, а свободу, знание и власть на земле!

Фабиан говорил тихо, но яростно, от ироничной небрежности не осталось и следа:

— Мы — не тупое быдло, которое униженно тянет свое ярмо в ожидании потустороннего рая. Мы не считаем грехом, когда утверждаем свое «я», когда любим женщину, когда уничтожаем врага, вставшего у нас на пути. У сатанистов за грех почитаются глупость, чувство стадности, отсутствие широты взглядов и эстетического начала.

Зорин изумленно слушал лекцию, которую ему читал вдохновенный механик небесных сфер.

— Так что сатанист — это прежде всего большое «Я». Вот, например, какой у нас самый главный праздник? Думаете, Вальпургиева ночь? Или Хэллоуин? Ничуть не бывало! Самый главный праздник для любого сатаниста — это день его собственного рождения!

— Выходит, главный праздник у каждого свой? А как же весь ваш орден?

— А наш, как вам было угодно выразиться, орден состоит из индивидуальностей и только поощряет неповторимость каждого своего члена. Разве сам факт своего появления на свет для вас важен менее, нежели рождение какого-то там Иисуса, который вам — не папаша и даже не троюродный дядя?

При всей шокирующей непривычности того, что он сейчас выслушивал, Зорин находил доводы Фабиана убедительными.

— Чем ярче пылает ваше «Я», чем решительней оно не походит на другие «Я» — тем лучше для нашей религии. Так что вы уж, любезный Денис Викторович, не путайте сатанистов с римскими цезарями эпохи упадка! Мы голодных львов на гладиаторов не натравливаем, не распинаем своих идейных оппонентов, не сажаем христиан на кол.

— А чем же вы занимаетесь? Старушек через дорогу переводите?

— Напрасно иронизируете, милостивый государь! Можем и старушку перевести, если она попросит. И душу из нее, заметьте, за это не потянем. У нас не секта изуверов и не банда растлителей. Мы — приверженцы новой религии, у нас — свой бог. Вы полагаете, что Господь — един, и вас не приводит в дрожь, что мусульмане именуют его Аллахом, а иудаисты — Иеговой? Так почему же вы корчитесь от ужаса, заслышав божественное имя Сатаны? Нелепое предубеждение, произрастающее из вашего невежества и из тех небылиц, которыми вас потчевали с детства! Да и кто потчевал-то? Попы, толстозадые педерасты, которые — не для Иисуса, а ради хлеба куса! Аминь, аминь, а головой — в овин! — похабно подморгнул Фабиан.

— Но ведь я в сатанисты не подписывался! — пытался отстоять свое Зорин. — Никаких договоров с Администратором не заключал! Что же, выходит, я уже и душу ему запродал?

— Ну вот, опять — двадцать пять! Расквохтался: «не подписывался», «душу запродал»! Да вы, голубчик, закоснели в бабушкиных предрассудках! Это, знаете ли, только в «Фаусте» у Гёте — договор с дьяволом!

Небесный механик пригубил мартини:

— Да, действительно, жил в шестнадцатом столетии некий Иоганн Фауст, изрядный врачеватель и славный алхимик. Но не призывал он демона Мефистофеля, не заключал с ним никаких контрактов. Это все не более чем средневековая легенда. И родилась она потому только, что тогдашняя чернь боялась ученых, ненавидела их (как, впрочем, и сегодняшняя).

Фабиан покривился:

— И уж поверьте на слово: «Утренней звезде» не требуется ни договоров, ни подписей ваших кровавых, ни огненных пентаграмм! А то на вас лица уже нет. — Профессор хмыкнул: — Пошла душа по рукам — у черта будет!

— Но меня никто не предупреждал, что я становлюсь сатанистом! — вновь рыпнулся «потерявший лицо» Зорин. — Это, в конце концов, нечестно!

— А перепрыгнуть с жизненной помойки в кресло с золотыми подлокотниками — честно? — спросил вкрадчиво профессор. — Палец о палец не ударив и ничем не рискуя! Это как? А?

Зорин потупил взор. А Фабиан безжалостно добивал его:

— Скажите, вас кто-нибудь принуждал обменивать свою судьбу? Руки вам выламывал, иголки под ногти загонял? Нет! Господин Зорин сами этого возжелали! Надоело мотаться бездарно по задворкам жизни! А теперь чего ж рыдать по утраченной непорочности? Так, уважаемый, не бывает! Вы — как та девственница, которая не прочь подработать в портовом борделе. Чтоб и капитал приобрести, и невинность соблюсти! И на хрен сесть, и рыбку съесть? Ловок, ох, ловок! Кому скоромно, а нам на здоровье!

— Извольте, я готов обратно! — выпятил челюсть Зорин. — На жизненную, как было сказано, помойку!

— Вы-то, может, и готовы! — недобро сверкнул глазом Фабиан. — Да поздно. Ваше место на помойке уже занято другим бедолагой. Вакансия закрыта!

— Как — занято? — опешил Зорин. — Да кому оно нужно-то?

— Вашу судьбу мы передали другому — дабы не нарушать Всемирного закона сохранения зла. Это лишь на первый месяц вам давался испытательный срок: тогда вы еще могли отыграть назад. А сейчас макинтош ваш архаичный донашивает совсем иной страдалец. И вы теперь — наш до конца!

У Зорина по спине побежал холодок:

— Откуда же для меня сыскалась новая судьба? Выходит, прежде она тоже принадлежала кому-то другому?

— Правильно мыслите! — кивнул Фабиан. — Принадлежала. Но он не оправдал нашего доверия. И пришлось его… наказать. Так что неизжитая судьба вашего предшественника осталась бесхозной. Вот ее-то мы вам и преподнесли на блюдечке. Вы у нас давно в картотеке числитесь.

— И что же такого выдающегося в моем послужном списке? — спросил совсем уже сбитый с толку Зорин.

— Да так, — пожал плечами Фабиан. — Штрихи. Помните, например, своего однокурсника Игоря Анисимова? Вы с ним вместе в аспирантуру поступали, а вакансия-то на кафедре оказалась всего одна. Вот вы соперника и отодвинули плечом. Он, кстати, так и не узнал, кто тогда стукнул на него в органы.

— Кстати, Игоря вашего уже нет, — добавил Фабиан, отрезая себе кусок мяса. — Слабак он оказался. Когда его после вашей анонимки вышибли из института, он начал топить тоску-печаль в водочке. И допился! Глотнул горькую напоследок, записку написал слезливую до тошноты, вытянул из порток ремень и на нем повесился. Прямо в своей кочегарке. И умоляю, увольте от покаянных сцен, угрызений совести и прочего кафешантана! Вы дрались! Дрались за место под солнцем. Только не вздумайте воображать себя убийцей: на это вы не способны. Во всяком случае — пока.

Профессор взглянул на Зорина оценивающе, покачал головой:

— Была, была у вас жажда побеждать! Ну а потом заплутался в трех соснах, стал врастать в шкуру хронического неудачника. Вот тогда-то мы и сочли необходимым вмешаться и реанимировать в вас высокое сатанинское начало. Ну а дурь и сопли изжить мы вам поможем. Поверьте, у вас есть все, чтобы стать настоящим сатанистом!

Он отпил глоток мартини и ровным голосом поставил точку:

— И вы им станете! Или нам придется поступить с вами так же, как с вашим предшественником — тем, чей плащ от Кардена вы сейчас носите.

— Послушайте, Фабиан Адрианович! — голос Зорина звучал жалобно. — Я хочу оставаться самым обыкновенным человеком. Отпустите вы мою душу с богом! На кой я, такая размазня, вам сдался?

— Господин Зорин, мы с вами пошли уже по второму кругу! Не унижайтесь напрасно: фирма вас все равно не отпустит. И не потому, что вы — такой уж незаменимый, а потому, что вы — уже НАШ. Я вам разъяснял ровно десять минут назад: «Утренняя звезда» — не кафешантан, из нее не увольняются, не выходят в отставку. Из «Утренней звезды» может быть только одна отставка — в крематорий!

Фабиан поднялся из-за стола:

— Пожалуй, на сегодня хватит. Скажем спасибо сей славной ресторации и пойдемте, я вас подброшу до ваших апартаментов.

И ухмыльнулся напоследок:

— Побегунчики бегут, покатунчики катят, рогатиков везут хохлатиков колоть!

Войдя в квартиру, Зорин прямым ходом проковылял к домашнему бару, выгреб все его содержимое, без разбору…

Назавтра он подкинул письмецо под нужную дверь…

…Уже впадая в забытье, господин главный редактор успел подумать последнее: «А Фабиан и впрямь — большой молодец! Если он — сатанист, то и я не отказался бы стать таким же! Завтра же надо позвонить ему, встретиться…»

Царское Село сгорало в осеннем пожаре. Тихие дворники элегично шуршали метлами, сметая с дорожек желтые, бордовые, фиолетовые листья. Тут и там светились рыжие холмики палой листвы — холодные костры сентября.

Впрочем, справедливо ли этих молчаливых рыцарей метлы называть прозаическим именем — дворники? Нет, нет и нет! Это — служители! Служители багряных аллей, осени и Пушкина. Не города Пушкина, административной единицы Петербурга, а того кучерявого лицеиста, что носился дьяволенком по этим самым дорожкам или, забившись в беседку над прудом, выплескивал из себя первые поэтические строки…

Такие вот мысли навевала на Зорина эта их с Анабеллой вылазка в золотую осень бывшего Царского Села.

Добредя до конца очередной аллеи, они свернули на боковую дорожку. И тут все оборвалось. Очарование дивного вечера сдуло, как ветром. Потому что в этом удаленном уголке вершилось действо совсем иного рода.

Посреди дорожки на небольшом каменном возвышении застыла античная ваза, вытесанная из красного карельского гранита. А рядом с ней на постамент взгромоздился красномордый детина. Под одобрительные реплики приятелей он картинно расстегнул ширинку и принялся справлять нужду в узкое горлышко благородной греческой амфоры.

Появление нежданных свидетелей только раззадорило «писающего мальчика». Он огладил Анабеллу сальным взглядом и продолжил свое священнодействие, ухмыляясь ей в лицо.

Анабелла остановилась в двух шагах от резвящейся кампании и громко, отчетливо произнесла:

— А я думала, в этот парк не пускают свиней!

В аллее сделалось тихо. Детина грузно соскочил с пьедестала и, на ходу застегивая брюки, направился к ней:

— А ну, сучка, повтори! Что ты там вякнула?

Его джинсовая куртка лопалась под напором накачанной в спортзалах плоти. Ленивым жестом он протянул к Анабелле растопыренную розовую пятерню. Но тут выскочил вперед Зорин и что есть силы врезал в лоснящуюся ряху.

Джинсовый едва покачнулся и перевел сумрачный взор на раздухарившегося плюгавца. Остальные «шкафы» молча обступали их со всех сторон.

Суетясь и нервничая, Зорин снова подпрыгнул к главному герою, но через пару секунд обнаружил себя сидящим на собственном заду посреди дорожки. Голова гудела, как Царь-колокол.

Между тем недобро молчащий круг все тесней смыкался вокруг Анабеллы.

Кровь отлила от ее лица, и на неестественно белом лице черным пламенем полыхали глаза. В какой-то момент они вспыхнули совсем пронзительно, сфокусировались на джинсовом детине — и тот внезапно остановился в начатом было движении. Его физиономия, только что напоминавшая красный свиной окорок, вдруг посерела, скукожилась, перекосилась на сторону. Детина закатил глаза и, охнув, осел наземь.

Анабелла сместила прицел огнедышащих глаз на следующего качка — и тот подкошенно рухнул. За ним то же самое проделал третий, потом — четвертый, пятый… Они падали без вскрика, один за другим.

Шестой, последний участник столь забавно начинавшейся комедии подхватился и сиганул вдоль дорожки — подальше от поверженных приятелей и от этой бешеной бабы. Но на очередном прыжке ноги его подогнулись бессильно, и он свалился тяжелым кулем, расплескав крохотную голубую лужицу.

Позабыв про раскалывающуюся голову, Зорин вскочил на ноги:

— Что? Что такое? Ты их убила?

— Нет, — процедила Анабелла, обозревая валяющиеся вокруг нее туши. — Не убила.

И резко встряхнулась:

— Пошли отсюда! Иначе я и впрямь прикончу этих вонючих игуан!

Они уходили молча, и вечереющая аллея провожала их тишиной.

Ощупывая языком то место, где совсем недавно красовались два вполне здоровых зуба, Зорин сидел на садовой скамейке и прижимал к себе трясущуюся крупной дрожью Анабеллу:

— Ну что ты, девочка? Ну, успокойся! Все уже позади…

— Нет, диабло побери! — резко отстранилась она. — Все было бы позади, если б я действительно вытряхнула из этих дерьмовых скотов их паршивые душонки!

Зорин удивленно взглянул на нее — клокочущую, словно грозовая туча:

— Тебе так нужны их жизни?

— Таким свиньям не место на земле! Сегодня я им подарила их поганую жизнь, а завтра они будут точно так же пакостить направо и налево, превращать всю землю в сортир. Загадят все вокруг — по самый Галапагос! Одно слово — свиньи!

— Если бы не твое ведьмовство, эти свиньи сейчас обернулись бы волками! — хмыкнул Зорин.

— Волк — смелый и благородный зверь! — возразила Анабелла. — А эти поганцы если в кого и обернутся, так разве что в шакалов.

И тут ей вспомнился медведь. Тот самый, из ее детства.

…Пробуждаясь каждое утро, юная Анабелла вновь убеждалась, что никакая она не охранительница и не предводительница, а самая обыкновенная девчонка. И ее изводило острое чувство вины — будто бы она обманывала людей своего племени.

Так было до одного теплого вечера, когда жара уже отступила, и женщины с детьми собрались на берегу речки. Малышня носилась взад-вперед, пряталась и догоняла друг друга. И тут из кустов вылетел огромный, кем-то разъяренный медведь.

Зверь пролетел мимо неуклюжего, большеголового карапуза. По пути, не глядя, махнул лапой — и разорвал маленькое тельце пополам. А затем ринулся прямо в людскую гущу. Люди обреченно застыли: убегать, прятаться было поздно. Но вдруг навстречу несущемуся медведю шагнула тоненькая, хрупкая фигурка.

Анабелла и сама не знала, какая сила вынесла ее вперед и что ей теперь делать. Но, превозмогая дикий, рвущийся из сердца страх, девочка сделала еще один шаг вперед, к взбелененному чудовищу. И замерла, вперив в него взор отчаяния и словно бы пытаясь горящими своими глазами остановить стремительно летящую махину.

Медведя отделяло от девочки не более двух шагов, уже косая тень его лобастой башки накрыла босые Анабеллины ступни. И тут зверь как будто с маху налетел на незримую стену. Он замер на миг, затем поднялся на задние лапы и взревел совсем уже дико. Но в реве этом звучала не ярость, а какая-то человеческая растерянность и обида. Запрокинув голову ввысь, бурый исполин, казалось, жаловался выцветшему небу на горькую свою судьбу. А потом рухнул на чахлую траву, дернулся всей тушей и испустил дух.

С того дня в Анабелле пробудились диковинные дарования. Взглядом своих антрацитовых глаз она могла на расстоянии сорока шагов поджечь дерево: столетняя секвойя вспыхивала, как спичка. Анабелле ничего не стоило как-то по-особому глянуть на летящего в небе кондора — и тот камнем обрушивался вниз и разбивался оземь.

И другая разительная перемена произошла с ней. Новая Анабелла не сомневалась: мир безжалостен и свиреп, как разъяренный медведь. В этом мире можно выжить, только если ты вооружен мощными клыками или ружьем. И ранить врага нельзя: разить нужно только наповал.

Постепенно девочка превратилась в девушку, и переполнявшая ее ненависть уже не вмещалась внутри. Эта всепоглощающая страсть звала за пределы родных плоскогорий — объять своей Любовью-Ненавистью весь земной шар и навсегда избавить его от страданий одних и от подлости других…

…Леса мексиканских нагорий растаяли. Перед ней были ровные аллеи Пушкинского парка. Анабеллу все еще колотила крупная дрожь.

— Ну, Беллочка! Ну, хватит! — бормотал Зорин растерянно. — Ну, забудь об этих чмошниках!

Она извлекла из сумочки зажигалку и свои неизменные черные сигаретки. Затянулась жадно и спросила:

— Если я забуду этих паршивых игуан, как же я смогу ненавидеть их дальше?

— А разве это обязательно — ненавидеть? Ненависть — не лучшее из человеческих чувств.

— Нет — лучшее! — утвердила она. — Душа без ненависти мертва для любви! Только любить мы можем одного-двух человек, а ненавидеть — сотни и тысячи.

— Откуда такая арифметика? — не согласился Зорин. — А если, положим, я люблю все человечество — всех на свете поэтов, учителей, детей и стариков, просто хороших людей?

— Ну, конечно! — зло засмеялась она. — «Возлюби ближнего»! Гнилая мораль ваших дерьмовых христиан!

— А чем тебе не угодили христиане?

Она с яростью скомкала недокуренную сигарету, швырнула под ноги:

— Угодили! По самый Галапагос! Эти вонючие подонки изнасиловали мою родину, уничтожили культуру моего народа. И все это — благословясь перед поганым своим распятием!

— Ну, понятно! — протянул тоскливо Зорин. — Сейчас ты мне припомнишь еще костры инквизиции…

— Тебе — не припомню, мой поработитель! — улыбнулась, оттаивая, Анабелла. — Ты у нас сегодня и так — пострадавший, тебя лелеять надо. Вставай, мученик мой христианский, поедем в город!

Зорин вздохнул, поднимаясь на ноги, а она глянула на него — и зашлась в хохоте.

За перепадами ее настроения невозможно было поспеть! Он затравленно глянул исподлобья:

— Ну? Что опять не слава богу?

— Знаешь, — пояснила переменчивая, как ветер, дама сердца, давясь от смеха, — сейчас, без зубов, ты стал очень героическим. И я тебя люблю еще больше, чем прежде!

И сразу посерьезнела:

— У тебя соплеменник есть?

— Есть, целая куча! — заверил недоуменно Зорин.

Но Анабелла отнеслась к его заявлению скептически:

— Знаю я твою кучу! Все — грязные. Как у поросенка! На, держи мой!

И протянула кружевной платок.

(Русский язык Анабелла освоила с потрясающей скоростью, хотя и не без огрехов. Слово «соплеменник» у нее намертво ассоциировалось с понятием «сопли менять», то бишь — с носовым платком. Она постоянно путала «диссидента» с «дезодорантом», «организм» — с «оргазмом», а вместо «маразм» упорно говорила «эразм». Хотя про Эразма Роттердамского слыхом не слыхивала.)

Зорин покорно взял голубой, пахнущий лавандой «соплеменник» и приложил к размозженной губе.

На выходе из парка им преградила дорогу пожилая цыганка. Возникла перед Зориным, насквозь просветила его знающими, повидавшими на веку глазами:

— Не спеши, красавец! Жизнь свою все равно не перегонишь! Дай-ка я погадаю — про судьбу твою расскажу. Что было, что будет, чем душа успокоится…

Сил сопротивляться уже не было. Чтобы поскорей отцепиться от настырной бабы, Зорин покорно протянул ей ладонь. Цыганка засмеялась:

— Что же сразу руку даешь? Ты сперва денежку дай. Мне на денежку гадать надо!

Тут приключилась досадная заминка. Зорин полез за «денежкой», но в наличии, как назло, оказались только пятисотрублевые банкноты. Отвалить этой чмошнице полтыщи — глупо. Требовать с нее сдачи — еще глупей. Зорин бестолково топтался на месте и чуть не носом залезал в проклятый бумажник, ощущая себя полным идиотом.

Цыганка кивнула Анабелле сочувственно:

— Скупой же у тебя хозяин, красавица!

Тут, на свое счастье, Зорин обнаружил какой-то завалявшийся доллар. С облегчением ухватил зеленую бумажку, сунул цыганке:

— На, держи! И давай поскорее, я спешу!

— Ишь, нетерпеливый! — усмехнулась гадалка. — Ладно, показывай руку!

Уставилась на его ладонь, и улыбка сползла со смуглого лица. Женщина вдруг как-то закаменела. А потом резко отпустила Зоринскую руку. Не отпустила даже, отбросила, словно это была не ладонь человеческая, а шипящий аспид. Из недр цветастого своего одеяния извлекла измятый доллар и сунула ошарашенному Зорину:

— Забирай свои деньги! И ступай, куда шел!

Зорину стало не по себе, вдоль спины пробежали липкие мурашки. Но он взял себя в руки и попытался перевести все в шутку:

— Эй, красавица! А как же судьба? Ты ж обещала — «про судьбу расскажу»!

Но та уже быстро шагала прочь. Не оборачиваясь, через плечо, бросила:

— Нет у тебя судьбы!

Нежданно-негаданно октябрь заблудился в календаре и не по срокам разродился самым настоящим бабьим летом. Это был праздник синего неба, желтой листвы и золотых летучих паутинок. Паутинки — золотые струны, и нежаркое, по-осеннему умудренное солнце играет на них едва слышную мелодию. Недолгая музыка бабьего лета.

Сегодня Зорин и Анабелла слушают эту мелодию, сегодня они причастны к этому празднику, они — гости у золотых паутинок, желтеющих березовых крон и жухлой, пахнущей осенью травы. Они — гости у славного Зоринского знакомца Сан Сеича.

Сан Сеич — добрый леший, обитающий в просторной бревенчатой избе с огромным, одуряюще пахучим сеновалом, на самом берегу изумительного озера. И вся эта сказка с озерами, островами, беломощным корабельным бором, ласковым березняком и мрачным ведьминым чернолесьем именуется лесной кордон, а Сан Сеич — его хозяин, смотритель, царь и бог. Одним словом — лесник.

Официальная цель приезда — отправиться завтра поутру на дальний берег озера и пособирать там белый боровой гриб да нарезать под елками черных груздей. На самом же деле Зорин наезжает сюда время от времени, чтобы отойти душой среди этой красоты и незамутненности, подле всепонимающего и чистого сердцем Сан Сеича.

Сегодня Зорин впервые нарушил им же самим установленную традицию. К Сан Сеичу он всегда наведывался исключительно в одиночку. Сколько уж раз тот же Вольдемар Мышонкин, да и другие друзья-приятели теребили Зорина:

— Ты когда нас, наконец, свозишь к своему старичку-лесовичку? Мы тоже хотим рыжиков на зиму напластать да с ружьишком побаловаться!

Но Зорин упорно уходил в сторону от этих грубых посягательств. Сан Сеич был его единоличным достоянием, и делить эту привилегию с кем-либо еще Зорин не желал категорически. Согласно закону Авогадро. Ибо самым ценным в регулярных Зоринских наездах были те неспешные беседы, которые он вел с Сан Сеичем и которые не терпят суетных компаний.

А вот нынче он приехал сюда с Анабеллой. Если честно, то в глубине души Зорин побаивался: вдруг явление ацтекской богини разрушит гармонию его отношений с повелителем коряг Сан Сеичем?

Но Анабелла на удивление легко и естественно вошла в этот ольхово-рябиновый мир. Сан Сеич — сероглазый и русоволосый, неспешный в движениях и несуетный в помыслах, тесаный из русской березы лесной божок — радостно, как родную душу, принял эту черноокую ведьму мексиканских нагорий. Они говорили, молчали и смеялись так, словно бы знали друг друга добрую половину жизни.

Сан Сеич назначил подъем на шесть ноль-ноль. Но уже давно перевалило за полночь, а этим троим все не хотелось прерывать теплое таинство затянувшейся вечери.

Вкруг них вершилась идиллия лесной жизни, которой было так легко обмануться. По стенам висели вяленые венички багульника и зверобоя, на столе сладковатая жареная кабанятина соседствовала с северным виноградом — моченой клюквой, а крепкий настой на березовых почках заедали царским грибом — рыжиком.

Но Зорин знал: за стенкой, увешанной белеными рушниками и уставленной деревянными плошками, затаилась и ждет своего часа совсем иная вселенная.

Там, в тесноватом кабинете Сан Сеича, со стены взирает Сикстинская мадонна Рафаэля, которую хозяин кабинета самолично выжег на широкой сосновой доске. («Не поверишь, Викторыч: я же с ней беседы веду! — признавался ему старшина моховиков. — Сяду вечерком — и рассказываю о житье-бытье, мыслями делюсь, сомнениями всякими. И знаешь, она ведь меня понимает. Вот честное лесничье слово!»)

Напротив италийской мадонны массивные стеллажи ощетинились тусклыми книжными корешками. В тех разномастных шеренгах теснятся не только учебник по дендрологии, атлас дикорастущих трав и Красная книга СССР. Там Иван Бунин соседствует с Абу Ибн-Синой, Серафим Саровский — с Бернардом Шоу. А рядом с книжными полками присоседились зачехленный микроскоп и маленькая химическая лаборатория. Так и соседствуют эти две галактики, разделенные тонкой дощатой перегородкой.

Разговор за столом, между тем, тек ровно и весело.

— У нас в лесном хозяйстве все членораздельно! — посмеивался Сан Сеич, подкладывая Анабелле хрустких рыжиков. — Что ни начальник — то дуб, что ни подчиненный — то пень, что ни бумага — то липа.

Анабелла хохотала от души. Отпив ядреной медовухи, прищурилась лукаво:

— А вы что же, Александр Алексеевич: с детства в лесу росли? Как Маугли?

— Да нет, — улыбнулся хозяин. — С детства этот Маугли ходил в музыкальную школу — терзал нещадно скрипку. Рос в Ленинграде, в профессорской семье. В роду сплошь медики, математики, минералога. Умницы и светила!

— Сан Сеич у нас и сам — профессор, — вставил гордо Зорин. — Полжизни в стенах Горного проработал. Крупнейший, между прочим, отечественный петрограф. Согласно закону Авогадро!

— Да ладно тебе, Денис Викторыч, — отмахнулся хозяин. — «Профессор»! «Крупнейший»! Что ты, право слово?

— Как же вы камням своим изменили? — изумилась Анабелла. — Кто вас забросил в эту глушь лесную? По самый Галапагос!

И спохватилась:

— Ох, простите! Вот ведь эразм какой: я, наверное, не в свои дела полезла!

— Не извиняйтесь! — улыбнулся блудный сын профессорского рода. — Это у меня не ссылка и никто меня силком сюда не выпихивал. Скорей, наоборот: в прежней моей жизни семейные каноны принуждали «держать марку». А меня с самых, извините, сопливых лет тянуло плюнуть на городской асфальт, исхоженный досточтимыми предками, и перебраться к рекам да озерам. Вот так сорок с лишним лет и прожил ваш покорный слуга не своею жизнью в угоду чьим-то взглядам и предрассудкам.

— А потом все-таки плюнул к чертовой матери? — засмеялась звонко Анабелла.

И хозяин по-мальчишечьи озорно подтвердил:

— Плюнул! Со смаком, членораздельно! Попрощался с родной кафедрой, выставил там ящик коньяку, а затем собрал манатки — и кинулся в ноги лесному начальству: «Возьмите хоть рабочим, хоть обходчиком!».

Тут Зорина словно под дых вдарило: «А ведь Сан Сеич тоже поменял свою судьбу на другую! Как и я!».

Подумал — и осекся: «Да нет — не как я! Он-то новую судьбу по бревнышку сложил своими руками, а я из чужих получил, по чмошному тринадцатому номерку — вместе с чужой одежкой, чужой квартирой и (чего уж там!) чужими женой и дочкой. Вот и выходит: он, Сан Сеич, в новой своей судьбе — хозяин, а я — так, жилец на птичьих правах!»

Праздник, царивший в душе, оказался убит начисто. Зорина вдруг захлестнула волна удушающей злобы. Он сейчас люто и тяжко ненавидел веселого лесника-петрографа, его старинную библиотеку, его «Сикстинскую мадонну», с которой тот (извращенец поганый!) беседует по вечерам. Топором бы эту деву непорочную, деревяшку дурацкую! На мелкие щепки, и — в печку, спалить к чертовой матери! А лучше — всю эту домину подпалить с четырех сторон! Согласно закону Авогадро!

С радостной мстительностью Зорин представил, как полыхают, корежась переплетами, все эти Платоны с Ибн-Синами. Как белоснежные рушники враз занимаются огнем и рассыпаются в прах. Как винтовочными выстрелами лопаются банки с маслятками да капусткой…

Зорин отвечал что-то на бросаемые ему реплики и даже тыкал вилкой наугад во всякие там соленья-маринады. Но ароматная медовуха, только что дарившая ему радость, сейчас казалась приторной и вонючей, а вкусные рыжики — скользкими, мерзопакостными головастиками.

Больше всего его бесило, что любимая женщина хохочет и взахлеб болтает с этим болотным профессором, а на него, Зорина, и не смотрит даже. Его подмывало хрястнуть тарелкой об пол и крикнуть: «Прекрати гоготать, как дура набитая! Что ты вцепилась в этого замшелого пня? Я твой мужчина! Я, а не он! И смеяться будешь только моим шуткам! Ясно тебе, проблядь нерусская?!».

Но вместо этого Зорин потянулся к бутылке «Сибирской», налил себе стопку и молча, никого не приглашая в компанию, хлобыстнул до дна. Поймав недоуменные взгляды сотрапезников, улыбнулся через силу:

— Хороший же у тебя стол, Сеич! И дом у тебя хороший! И жизнь у тебя, прямо скажем, замечательная! Согласно закону Авогадро!

И, чтобы не брякнуть совсем уже лишнего, забросил в рот пару осклизлых груздей.

Анабелла глянула на него пристально, словно не узнавая. И вдруг спохватилась:

— Вот диабло побери! Засиделись мы как! Вы, Александр Алексеевич, опасный собеседник, с вами забудешь и про время, и про все на свете! Замечательный вечер! Спасибо вам за него.

— Какой там вечер? Ночь уже глубокая! — пробурчал сварливо Зорин.

И снова на него глянули с удивлением. И снова ничего не сказали.

Так, при всеобщем молчании, отодвинули лавки и встали из-за стола.

Когда они вышли на порог, гостей оглушило пронзительной свежестью пробуждающегося утра. Яично-желтый месяц острыми рожками нацелился на своего двойника, поселившегося среди черной глади озера, словно хотел забодать самозваного братца. Когда на воду набегала рябь, казалось, что этот озерный братец, насмешник и бузотер, подмигивает чванливому небесному двойнику и пьяненько ухмыляется.

Анабелла тоже слегка захмелела от ядреных Сан Сеичевых настоек, и мужчины помогли ей взобраться на просторный сеновал. Сеновал одуряюще, до головокружения пахнул клевером и медом, росой на траве и стрекотом кузнечиков. А теперь к родным запахам русского севера прибавился явственный аромат сурдарана, горькой травы мексиканских нагорий.

Сан Сеич подстелил гостье неохватный овчинный тулуп и таким же теплым кожухом укрыл сверху. Анабелла потерлась щекой о ласковую овчину, счастливо улыбнулась и провалилась в сон. А мужчины спустились вниз, уселись на лавочке подле мостков и долго молчали, слушая плеск озерной волны.

Первым нарушил молчание Сан Сеич:

— Давно собираюсь тебе сказать, Денис Викторыч, сильно ты изменился за последние полгода. Какой-то совсем другой стал!

— Другой — хороший или другой — плохой? — усмехаясь, уточнил Зорин.

— Хороший или плохой — не скажу: не мне судить, — откликнулся хозяин, — а только словно бы незнакомый. Иной раз гляжу — и не узнаю. Будто и не ты это вовсе. Членораздельно!

Зорин предпочел промолчать. Он и сам для себя был как будто незнакомый. Даже внешне за последние месяцы он преобразился решительно. Исчезли куда-то сутулость и худощавость. Вместо них появилась властная осанка значительного человека, и никакие джемпера не могли скрыть все явственней обозначающийся животик. Зорин больше не походил на мальчишку-переростка: сегодня это был матерый мужик — хозяин жизни, снисходительный и вальяжный. И знаменитый Зоринский хохолок, который никакими силами не удавалось ни примять, ни прилизать, вдруг сам обвис, растворился в безупречно ровной шевелюре.

Но главное было не во внешности. Новый Зорин — «Зорин № 2», господин главный редактор — надежно оккупировал его душу. Эта новая сущность растворила в себе былого судостроителя, нищего «Аметистовского» ландскнехта.

Теперь в нынешней своей судьбе Зорин уже не испытывал дискомфорта. Наоборот, входил во вкус распахнувшейся перед ним чужой жизни. Кожей, кончиками волос он ощущал окружающую его ауру Большой Удачи и уже привычно воспринимал себя как масштабного деятеля, как человека, отмеченного маркой «VIP» — «особо важная персона». Он все реже вспоминал о своих непостроенных кораблях и все чаще — об акциях, дивидендах и прочих атрибутах своего нового существования.

Вот почему сейчас, на берегу сонного озера, он промолчал, изобразил рассеянность и легкую прострацию. А через пару минут сладко потянулся, зевнул:

— Ладно, повелитель коряг! Лично я — на боковую: придавлю комарика, согласно закону Авогадро. Спокойной ночи!

Ровно в шесть выбритый и пахнущий одеколоном Сан Сеич «протрубил» обещанный подъем. Зорин, непроспавшийся и помятый, пытался протестовать, бурчал что-то про «первых петухов». Но его, смеясь, растормошили и заставили спуститься к столу.

Они выпили душистого травяного чая, закусили пирогом с капустой — и вот уже хозяин везет их на своей моторке сквозь пронизанные солнцем туманы, мимо заросших кустарником островов, к дальнему — «самому грибному» — берегу.

А потом было веселое ауканье по лесным увалам, и упругий, пружинящий мох под ногой, и сводный оркестр краснопузых барабанщиков-дятлов. Бабье лето, щедрое и безоглядное, дарило гостей своими сокровищами. Золотилась сосновая кора, золотились невесомые лесные паутинки, золотились в корзинах срезанные лисички и моховики. И кукушка, затаившаяся в ближнем урочище, пророчила им долгую и наверняка прекрасную жизнь.

Но вот, проделав обратный путь, их лодка доверчиво ткнулась носом в травянистый берег. Все были веселы, немного усталы и голодны, как стая весенних волков. Не терпелось поскорей плюхнуться на широкую лавку и припасть к изумительным яствам гостеприимного лешего.

Но не дойдя нескольких шагов до порога, Анабелла неожиданно подломилась в ногах и рухнула поперек тропинки. Зорин испуганно ринулся к ней, а из опрокинутой корзины ему под ноги весело выкатывались мохнатые волнушки и пузатые боровички.

Обескровленное лицо женщины казалось белой маской смерти. Глаза страшно закатились ко лбу и не видели сейчас ни склонившегося Зорина, ни высоких березовых вершин, ни запутавшегося в них краснобокого солнца.

— Чего застыл, Викторыч? Заноси ее скоренько в дом! — распорядился Сан Сеич, распахивая перед Зориным дверь.

Анабеллу уложили в постель, укрыли ватным одеялом.

— Пульс слабый, но ровный, — констатировал Сан Сеич, бережно отпуская бледное запястье. — Пойду пошустрю в аптечке какое-нибудь снадобье.

— И я пошукаю! — подхватился Зорин. — Если такое с ней уже случалось, то, может, она держит лекарство при себе!

Он схватил изящную сумочку, дернул застежку, вытряхнул все содержимое на стол. И замер, как от удара.

На сосновой столешнице, между нежно-розовой пудреницей и синим носовым платком, лежал гардеробный номерок. На тусклой жести темнели цифры: 13.

Через четверть часа она пришла в себя. Огляделась вокруг, припоминая:

— Какого диабло? Чего это я тут валяюсь, как дохлая игуана?

Когда Сан Сеич рассказал ей, что стряслось, Анабелла виновато улыбнулась:

— Вот же чертова баба: всех волноваться заставила! По самый Галапагос! Не берите в голову: ничего страшного. Так, отголоски давней тропической лихорадки. Налетит вот так — и тут же улетучится.

Она потянулась, хрустнула застоявшимся суставом:

— Я еще поваляюсь минут пятнадцать — и будем собираться в дорогу.

— Никаких «в дорогу»! — на правах хозяина распорядился Сан Сеич. — Без обеда не отпущу! Да и отдохнуть вам еще не мешало бы.

…Через два часа Зорин, сжав зубы, вертел баранку своего «жигуленка», отчаянно бултыхающегося по ухабам раздолбанной грунтовки. Анабелла сидела рядом — смолила свои черные сигаретки и чему-то расслабленно улыбалась.

Наконец она обратила внимание на закаменевшее лицо рулевого:

— Что случилось, мой поработитель? Я тебя расстроила?

«Поработитель» разомкнул губы:

— И сильней, чем ты можешь себе представить.

— Да ладно, какого диабло? Ничего страшного не случилось. Забудь, все уже позади! — беззаботно потерлась она головой о его небритую щеку.

— С этим, может, и ничего страшного, — процедил Зорин, вперив немигающий взор в дорогу. Он не мог сжиться с этой мыслью: его любимая, его женщина с красной птицей на бедре оказалась выкормышем того же сатанинского гадюшника!

— А с чем страшно? — спросила она, отстраняясь.

— А с номерком, который ты трогательно таскаешь в сумочке. Твой номер — тринадцатый, да?

Она выщелкнула из пачки новую сигарету. Размяла в нервных пальцах, прикурила от зажигалки. И только после этого отозвалась:

— Да, дорогой поработитель: мой номер — тринадцатый.

Она холодно взглянула на застывшего рядом мужчину:

— И твой, судя по всему, — тоже.

Невесело усмехнулась:

— Вот ведь эразм! Уж про тебя-то и помыслить не могла!

После затянувшегося молчания Зорин спросил:

— А тебя на что купили? Тоже осчастливили новой судьбой? Лакированной-полированной?

— Ага! — отозвалась Анабелла. — Осчастливили! Судьбой уборщицы Нюши!

— Тогда какого же черта? — не понял Зорин. — Чего ради ты влезла в эти игры?

— Да ни ради чего! — отрезала женщина. — Почему, диабло тебя возьми, непременно ради чего-то, в обмен на какие-то дерьмовые благодеяния? Я свой номерок сама вытребовала.

И хохотнула недобро:

— Я — идейная чертовка! У меня Диабло в крови сидит, а боженька с его вонючими заповедями — в печенках, по самый Галапагос!

Она махнула рукой в заоконную даль:

— Ты оглянись вокруг! Что там? Грязь, дерьмо, боль и кровь. И — клетки, клетки, клетки! Весь мир — одна сплошная неволя. Такой создал нашу землю добрый господь. А злой Диабло дает мне силы ломать эти сволочные клетки и творить справедливость в этом несправедливом мире. Диабло был первым революционером! И мой Эрнесто был немножечко таким же Диабло…

Зорин молчал, безнадежно вцепившись в баранку.

— Ну что ж, — Анабелла выпустила вперед длинную струю дыма. — Выходит, мы с тобой, дорогой поработитель, — одного поля ягоды!

— Волчьи ягоды с чертова пустыря! — уточнил дорогой поработитель, не отрывая глаз от бесконечных колдобин унылой, как осенняя простуда, трассы.

В приемной его задержала секретарша Венера:

— Денис Викторович, тут письмо, вам лично. Из Нидерландов.

— Давайте его сюда! — буркнул Зорин.

И проследовал в свой кабинет.

Глянул на конверт, увенчанный тремя крохотными марками. И выругался сквозь зубы: опять этот долбаный Гайавата из полка Игорева! Продолжая сдержанно чертыхаться, разорвал конверт.

Доктор Ван-Гуттен оказался настолько предупредителен, что оригинал письма сопроводил русским переводом:

Первые же строки возродили в Зоринском воображении незабвенный образ рыжего толмача с писяком на глазу.

— Делатель великий! — проворчал многоуважаемый доктор Зорин. — Чем тебя самого-то делали, переводчик хренов?

Тут Зорин матюкнулся еще раз («Мать твоя нидерландка! Ну как же «уважаемая русская литературоведения» продержится дальше, если ты, блин филологический, не сделаешь ей «большое обогащение»?!») и призвал верную оруженосицу:

— Венера, набросайте ответ этому голландскому сыру. Многоуважаемый и так далее. Был счастлив получить от вас и тому подобное. Ваше пожелание я довел до сведения президиума Российской Академии наук. Вопрос о вашем докладе на общем собрании Академии в настоящее время проходит официальное рассмотрение. О результатах вы будете уведомлены секретариатом Академии. С глубоким уважением, доктор Зорин.

Редактор перевел дух:

— В ближайший час я занят! Никого не впускайте, ни с кем не соединяйте!

И с привычной смесью отвращения и любопытства скользнул глазами по заостренным Венериным коленкам.

Когда это мосластое несчастье убралось в приемную, Зорин вытащил из бара начатую бутылку коньяка и бокал. Плеснул до краев. Выпил. Снова плеснул и снова выпил. За собственное здоровье и долголетие.

Кстати о здоровье: что-то сердчишко стало все чаще напоминать о себе какой-то гнетущей тяжестью. «Хромает моторчик!» — мрачно сообщил себе Зорин и выпил по третьей. В последнее время он все чаще прикладывался к благословенному напитку. И не только на банкетах и междусобойчиках, но и на пару с самим собой.

Вот ведь интересно! Когда его терзали муки душевные от перемены судьбы, тогда он не запивался. Зато сейчас, когда страх улетучился, уступая место расслабленности и довольству… Правда, рядом с довольством этим невесть откуда проклевывалась некая смутная тревожность. Она тихо ныла, как ноет застуженный зуб. Коньячком он и глушил эту зеленую тоску-тревогу. Все чаще и чаще.

Зорин принялся наполнять бокал по четвертой, и тут дверь распахнулась. «Сменю секретаршу! — чертыхнулся Зорин про себя. — Вот ведь сучка кривоногая! Велел же не беспокоить!» Но на пороге возник, радостно улыбаясь, гномик Пиф-Пафыч:

— Что, гражданин редактор, шпиртным балуетещь на рабочем меште? Нехорошо, шишки-коврижки, шовщем нехорошо!

«И этот хмырь шепелявый, сталинский сморчок будет мне замечания делать?!» Зорин набрал побольше воздуха и рявкнул:

— Не твоего ума дело! Ты, Пифагоровы штаны, почему без доклада ко мне вперся? А ну — пшел вон!

Но грозный редакторский рык не произвел на Пифагора ровно никакого впечатления. Все так же сияя улыбкой, тот просеменил через кабинет и плюхнулся в кресло напротив Зорина:

— А ты мне, гражданин Жорин, не тычь. Я ш тобой гущей не паш, шишки-коврижки. А то я тебе так тыкну — заикатьщя штанешь.

Зорина как водой из проруби охолонуло. Особенно его впечатлило, что все это говорилось голосом тихим и ласковым. А Гномик прибавил:

— Холуев швоих редакционных по ранжиру выштраивай, коли так пришпичило. А я для тебя — предштавитель «Утренней жвежды». А твой номер — тринадцатый. Яшно тебе, шишки-коврижки? Такая вот дишпожиция.

Зорин примирительно бормотнул:

— Ладно, Пафнутьич, чего там! Не бери худого в голову! Ты чем лекции мне читать, скажи толком: чего пришел-то?

— Вот это другое дело! — похвалил Пафнутьич. — Теперь у наш ш тобой начнетщя ражговор душевный, шишки-коврижки. Я еще ш молодых лет любил душевные ражговоры ражговаривать!

«Как же, слышали! — усмехнулся про себя Зорин. — Лампу — в глаза, наган — на стол. Очень задушевно!» А Гномик ровным своим голосочком постановил:

— Ты бы, кштати, по шлучаю вштречи нашей второй-то фужер поштавил да предложил коньячку гоштю дорогому!

Костеря в душе гостя дорогого, Зорин притаранил из загашника новую бутылку и еще один бокал, хмуро наполнил его янтарной жидкостью. («До чего докатился! Уже с этой сволочью распиваю!») И заставил себя улыбнуться:

— Ну, со свиданьицем! Будь здоров!

Выпил, крякнул, глянул на Пиф-Пафыча потеплевшим взором:

— Так с чем пожаловал, Пафнутьич? Не коньяк же со мной распивать сюда добирался?

— Не коньяк, не коньяк! — покивал согласно Пиф-Пафыч. — Гадошть, вще-таки, этот ваш коньяк! Да и водка тоже — гадошть, и больше ничего. Можно же ж купить такие хорошие вина! Шладкие! Кагор, например, или, там, мадерочку. Тоже очень шлавное вино! А вы вщякой фигней пробавляетещь… Ну да ладно, пей, что желаешь, на ждоровье. Я не по этому делу пришел.

Он вынул из-за пазухи, бросил на столик несколько фотографий. На каждой был запечатлен один и тот же человек: Зоринский приятель Вольдемар Мышонкин.

— Мышонкин Вольдемар Кужьмич, 1952 года рождения, депутат Жаконодательного шобрания Шанкт-Петербурга, генеральный директор ЖАО «Шатурналий», владелец щети жаведений общештвенного питания, кличка — Мошонкин, — прокомментировал Гномик. — И твой, Жорин, большой друг-товарищ, шишки-коврижки. Увы!

«Какой я тебе Жорин, козел ты вонючий?!» — возмутился про себя Зорин. А вслух произнес:

— Да, он самый. А какое он к тебе имеет отношение и почему — увы?

— А потому увы, мил человек, что надлежит этого Мышонкина-Мошонкина шамым шрочным макаром подкощить под корень. Шкомпрометировать как политика, перешшорить ш другими депутатами и ш губернатором, натравить на его рештораны шанэпиднаджор, КРУ, УБЭП, ОМОН, шкинхедов и кого только можно. И любыми путями привешти его к шкорейшему банкротштву.

— Чем же Мошонкин так плох, чтобы его — под корень? — осведомился Зорин.

— А ничем не плох. Только нам, шишки-коврижки, он не нужен. Мешто нам нужно рашчиштить. Для нашего человечка. А жапевалой в этой кампании штанешь ты шо швоей гажеткой.

— Это кто же так решил? — нахмурился Зорин.

— А шам не догадываешьщя? «Утренняя жвежда» и порешила.

— Знаешь, Гном Гномыч, ты для меня — не «Утренняя звезда». Вот пускай Аввакумыч лично мне распоряжение отдаст — тогда я исполнять и стану. А ты мне — не указ!

— Ты, Жорин, вот чего, шишки-коврижки. Ты мне тут не фордыбачь! Много чешти, ежли гражданин Админиштратор шамолично будет тебя по вщякому поводу ижвещать. И я для тебя, малохольного, шамая что ни ешть «Утренняя жвежда»! А будешь иж щебя вольнодумца корчить, я тебя к ногтю-то прижму. Или жахотел обратно в макинтош швой драный облачитьщя?

— В макинтош обратно не получится! — засмеялся Зорин, припомнив Фабианову лекцию. — Мой макинтош уже на другом мужике болтается!

— Это ты прав, — согласился Пифагор. — Это ты абшолютно шправедливо жаметил. Обратно у тебя уже не получитщя. Так ведь мы тебя не нажад, а вперед подпихнем. Вперед копытами, шишки-коврижки! Такая вот дишпожиция!

Зорин молчал раздавленно, вертя в пальцах пустой бокал. А Гномик нацедил себе коньяку и меленькими глоточками высосал все до капли. Покрутил недовольно головой («И как вы эту гадошть пьете, шишки-коврижки?») и снизошел, наконец, до Зорина:

— В общем, так. Шлушай и запишывай. План дейштвий — шледующий…

Зорин покорно водил ручкой по бумажному листу. Внутри кипела холодная ярость: «Вот так, дружочек! Теперь ты — натуральный Жорин! А еще — Жапевала!».

Через пять дней, развалясь за редакторским столом и прихлебывая приятственно коньячок, Зорин разглядывал свежий номер. А точней — огромный «подвал» под кричащим заголовком «Депутат в законе». И тут заквакал, истерично подвизгивая, один из четырех телефонных аппаратов — тот, что для своих. Из трубки донесся звенящий, как струна, голос Мошонкина:

— Слушай, Заря Коммунизма, что за хреновина у тебя творится? Твои писаки совсем оборзели! Они что, уже не считают нужным согласовывать такие куски со своим Главным?

Зорин ждал этого звонка и был к нему готов:

— Успокойся, Вольдемар! У нас в редакции полный ажур. С главным редактором здесь согласуют каждый чих. Согласно закону Авогадро.

Мышонкин совсем задохнулся:

— Так ты чего, знал про эту блевотину? И пропустил ее в печать?

— Ты поразительно догадлив. Именно так: знал и пропустил. И, знаешь, давай покороче: у меня тут совещание! — Зорин обвел взглядом пустующий кабинет.

— Зорин, да ты соображаешь, чего лепишь? Ты что, уже до чертиков коньяком опился?

— Ну, вот что, господин Мышонкин! Выслушивать ваши эмоциональные всплески не имею ни времени, ни желания. Если вам есть что возразить по существу публикации, то обращайтесь к моим адвокатам. А меня прошу более не отвлекать. И телефончик этот, кстати говоря, забудьте: он у меня — только для близких друзей. Так что большой привет!

Зорин опустил на рычаг еще что-то верещавшую трубку, потянулся к недопитому бокалу и опорожнил его. Жаль, конечно, терять Вольдемарчика. Какие он баньки организовывал, какие закатывал «коллективные забеги»! Редактор, не глядя, ткнул пальцем в кнопку «Скртр»:

— Венера, загляните ко мне!

Секретарша на несуразных своих ножках подплыла к столу. Грудь ее при этом полновесно колыхалась. Последнее обстоятельство шаловливый Зоринский глаз отметил не без приятности.

С шефом Венера держалась безукоризненно. Все указания выполняла скрупулезно. Замечания в свой адрес выслушивала с молчаливой покорностью. Но глаза!

В ее глазах постоянно жила какая-то усмешечка. Казалось — хозяйка этих глаз знает про него, Зорина, нечто такое, что известно только двоим: ей и ему. И это нечто — не вполне пристойного свойства. Нагловато посмеивающиеся глазки, соединяясь с показной покорностью, порождали атмосферу неприкрытой двусмысленности в их отношениях. Это бесило Зорина, но в то же время и щекотало нервы. А еще больше его заводило, что это несчастье худосочное держится так, будто она — супермодель на подиуме. И это, черт подери, действовало! Согласно закону Авогадро!

Вот и сейчас — то ли под воздействием коньяка, то ли от близости Венеры, застывшей подле него с блокнотиком в руках, — в Зоринской душе нарастало некое приятное беспокойство. Стараясь не выказывать его, ровным голосом редактор распорядился:

— Венерочка! Если мне будет звонить господин Мышонкин, не соединяйте. Меня для него нет! Все, ступайте.

И обволакивающим взором проводил ее до порога.

Тяжело, как чугунную гантель, Зорин положил на стол только что сверстанную полосу завтрашнего номера — вот и еще одна загубленная душа на твоей совести! Но тут же злобно ощерился: «Да что ты за мазохист такой! Ведь не ты же Вольдемарчика до ручки довел, а все эти УБЭПы да ОМОНы наши доблестные. Согласно закону Авогадро! Так что хватит дергаться: расслабься и получи удовольствие!»

Но расслабиться не удавалось, сердце надсадно ухало, придавленное тяжким гнетом. На ватных ногах Зорин доплелся до бара, извлек заветную бутылку и бухнул сразу полстакана. Выпил, прислушался к себе. Кажется, маленько отпустило… Убрал бутылку и тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Им, Анисимову с Вольдемаром, хорошо: они — вне страданий и мерзости! А Денису Зорину тут отдуваться за всех!

Набережная Фонтанки блестела под мелким, сеющим дождиком. Черное естество запертой в камне реки казалось тяжким и зловещим — словно темный зверь ворочается в норе, готовый протянуть когтистую лапу через парапет навстречу редким в этот поздний час прохожим.

Таким припозднившимся путником оказалась и Анабелла. Только к одиннадцати вечера убрала она редакционные хоромы, переоделась и вышла в промозглую питерскую морось.

Поежилась от ветра, щелкнула, раскрывая, зонтиком. И тут чья-то рука сзади властно подхватила ее под локоть:

— Добрый вечер, Таня!

Ее как молнией пронзило. И причиной была не эта вынырнувшая ниоткуда рука, а уже позабытая боливийская кличка. Анабелла дернула локтем, стремительно обернулась:

— Какого диабло?!

И осеклась. Перед ней стоял, невозмутимо уставясь черными глазами-щелками, полковник Скурбеев, бывший ее шеф в исследовательском центре КГБ! Холодный циник, зачинатель научных направлений и злостный нарушитель международных конвенций. Душегуб, гений, богдыхан.

Исчезли куда-то унылые берега Фонтанки, и в лицо Анабелле пахнуло раскаленное ташкентское лето, чуть смягченное прохладой горного ущелья, в котором притаился исследовательский центр КГБ…

…Та чертова мельница перемалывала в своих жерновах эффект биолокации и секреты человеческой ауры, телекинез и телепортацию, антигравитацию и связь с тонкими мирами… Странноватые обитатели Центра, наплевав на освященные Марксом мировоззренческие каноны и на все три беспартийных закона Ньютона, левитировали в добром полуметре над землей, напропалую общались с душами умерших, вызывали демонов, конструировали ретрансляторы космической энергии и биогенераторы дистанционного психологического воздействия…

Хорошенькая мексиканская чертовка произвела впечатление на многих здешних «феноменов». Особенно обхаживал ее Жора Габриелян — маг и экстрасенс, всегда взбудораженный и веселый.

— А ты знаешь, кем были по национальности Адам и Ева? — вещал он вдохновенно, посверкивая на Анабеллу жгучими сливовидными очами. — Армянами! А Ной, спаситель всей жизни на Земле? Тоже, между прочим, армянин! Думаешь, он просто так причалил свой ковчег именно к Арарату, а не к какой-нибудь Джомолунгме? Настоящий армянин, где бы его судьба ни носила, рано или поздно обязательно возвращается на родину!

Присутствовавший при этом монологе каббалист из Витебска Додик, носивший незатейливую фамилию Рабинович, хмыкал под нос и скептически улыбался. (Уж он-то достоверно знал, кем по национальности были Адам и Ева!)

Но Жора, полыхающий оптимизмом и неугасимым кавказским темпераментом, не замечал кислых иудейских усмешек:

— А по статистике ЮНЕСКО у какого народа самый высокий коэффициент интеллекта?

— Никак, у армян? — не выдержал такого хамства сын великого еврейского народа.

— Правильно, Давидик, у армян! — победно цокнул языком Жора. И похвалил: — Смотри-ка! Еврей, а соображает!

— Ну и где ты эту статистику откопал? — желчно поинтересовался Додик-Давидик, проигнорировав последнюю, вполне хамскую, на его взгляд, фразу. — Что-то я про такое впервые слышу…

— Верно говоришь, дорогой, впервые слышишь! — ничуть не смутился Жора. — Это же закрытый документ! Чтобы дружбу народов не нарушить! Мне один знакомый референт зачитывал. Из наших! Там черным по белому написано: самая интеллектуально развитая и исторически перспективная нация на земле — армяне!

Но, бросив взгляд на прекрасную Анабеллу, по-рыцарски добавил:

— И мексиканцы…

Первые два месяца у Анабеллы голова шла кругом от пестрого паноптикума всех этих демонологов и экспертов по телепортации, чернокнижников, алхимиков и прочего оккультного люда.

Иные достижения здешних чудотворцев выглядели и вовсе как курьез. Так, героем местного фольклора сделался один ведьмак, доставленный в ташкентские урочища из глухих тамбовских чащоб. Этот товарищ тамбовского волка уверял, будто бы своей ворожбой учинил сокрушительную политическую диверсию, а именно: за девять тысяч верст навел на премьер-министра одной чрезвычайно недружественной к нам страны самый натуральный понос. И расстройство премьерского желудка, согласно заверениям тамбовского умельца, сыграло воистину историческую роль. Ибо оплошавший государственный муж вынужден был отменить свое разгромное выступление на сессии ООН, а в итоге международное сообщество приняло резолюцию, желательную для социалистического лагеря и прогрессивного человечества в целом.

— А ентот пример-министр у меня цельный день, почитай, в сортире проваландался. Докладал, стало быть, собственному горшку! — повествовал тамбовский умелец. И резюмировал с афористичностью, достойной Лафонтена: — А все потому: сидишь в говне — так не чирикай!

Впрочем, местное общественное мнение склонно было историю с «наведенным засранством» рассматривать как плод фантазии тамбовского мистика, некий эзотерический фольклор.

Вообще же странноватые способности здешних колдунов-ведунов, помноженные на интеллект и технические возможности комитетских ученых, приносили совсем не фольклорные результаты. То, что в миру почиталось за сущий бред, бабушкины сказки и зловредное шарлатанство, тут самым тщательным образом выверялось с помощью уникальной аппаратуры, фиксировалось и моделировалось на мощнейших супер-компьютерах. Адская кухня, в котлах которой булькал, круто завариваясь, очень даже ядовитый супчик!

И надо всей этой дьявольской кухней возвышалась фигура шеф-повара: начальника Центра полковника Скурбеева. Намжил Банзарович Скурбеев (кличка — «Скарабей»), профессор и доктор наук, дважды лауреат Ленинской премии (разумеется — по закрытому списку), являлся одним из зачинателей таких уникальных научных направлений, как нейролингвистическое программирование и компьютерная психотехнология.

Дитя бурятских гор, с младых ногтей он освоил темное искусство забайкальских шаманов совмещать ритмы бубна с импульсами головного мозга. А потом, уже в зрелые годы, Скарабей описал этот магический ритуал в двенадцати лаконичных формулах. Из непорочных и по-своему изящных формул вскоре родился целый класс новейшего пси-оружия, которое самим фактом своего существования категорически нарушало все и всяческие международные конвенции. С легкой Скарабеевой руки этот проект был поименован «Бурятский шаман».

Скарабеем его прозвали не только за фамилию Скурбеев, которая Намжилу досталась от отчима.

— Скарабей — мудрейший из всех земных тварей! — пояснял Анабелле Жора Габриелян. — Всю свою жизнь шарик навозный с места на место перекатывает — и при таком занятии чуть не тыщу лет у египетских жрецов повелителем солнца почитался. Вот и наш Скарабей — тоже: вечно шарики из дерьма лепит, а понтов столько, будто впрямь солнце по небу гоняет!

…И вот сейчас этот шаманящий полковник снова возник перед Анабеллой, родившись из серой пелены питерского дождя. Узкие раскосые глаза, круглое лицо «тазиком». Литая приземистая фигура и кривые ноги всадника. Чингисхан, да и только! Когда этот восточный властелин размыкал надменные губы, казалось, сейчас он поднимет орду в дальний поход или, на худой конец, потребует чашу ледяного кумыса. Но, ломая рамки жанра, Чингисхан начинал говорить о материях, понятных не всякому Нобелевскому лауреату, и речь его всегда была безупречна, как у потомственного петербургского профессора. Да и не мудрено: образованию, полученному этим ханом, могло позавидовать большинство питерской профессуры.

А Скарабей, между тем, не скрывая усмешки, подивился:

— Что же вы так вздрогнули, Таня? Вроде, всегда считались не робкого десятка!

И, не дождавшись ответа, продолжил уже серьезно:

— А я вас, знаете ли, часа полтора как дожидаюсь! Памятуя о взрывчатом вашем нраве, решил мальчиков своих не подсылать: еще испепелите их сгоряча! Вот, сам из Белокаменной к вам пожаловал. Есть разговор. Садитесь в мою машину и поехали!

— Куда? — еле слышно проронила женщина.

— В одно тихое местечко, где никто не помешает нашей доверительной беседе.

И поторопил:

— Ну, давайте же! Долго мы тут будем киснуть под дождем, искатели бронхита?

Анабелла покорно проследовала к припаркованной тут же черной «Волге», устроилась на заднем сиденье. Скарабей плюхнулся рядом:

— Давай, Паша! — бросил, не глядя, водителю, молчаливой глыбой застывшему за рулем.

— Первым делом — протокольный вопрос. Как прикажете вас называть? Таней? Марией Кончитой Анабеллой? Или Анной Дмитриевной Смирновой?

— А вас? — откликнулась Анабелла. — Товарищем полковником? Или, может, уже господином генерал-полковником?

Скарабей предпочел не заметить ее ироничного тона:

— По званию я нынче — генерал-лейтенант, но лучше зовите меня Намжил Банзарович.

— И где же вы, товарищ генерал-лейтенант, теперь служите?

— Да вот, сражаюсь под знаменами одной серьезной спецслужбы, — склонил голову учтивый Чингисхан. — Впрочем, знамена остаются теми же самыми, и я по-прежнему отстаиваю интересы государства. Я, знаете ли, убежденный государственник и даже державник…

Планерка уже закончилась, а Зорин все вертел в руках фотографию, разглядывая волевое, всей стране известное лицо:

— И траурную рамку дайте пожирнее. Чтоб это был не некролог, а конфетка! Согласно закону Авогадро! Не каждый день такие шишкари играют в ящик!

Вернул фото Заметельскому и зябко передернул плечами:

— А казалось бы, на таком бугае — пахать и пахать! И нате, пожалуйста: инфаркт миокарда, венки и марш Шопена. Что-то совсем уж короток век наш мужицкий стал!

Тут он бросил взгляд на притворно-траурную физиономию своего зама и осекся («Перед кем бисер мечу?!»). Резко поднялся и, уже выходя из зала заседаний, распорядился:

— Так что, Викентий Викентьевич, проследите лично! Сами понимаете…

А через сорок минут он страдал, отсиживая зад уже на другом совещании — в своей собственной фирме «Ортодокс».

— …Объективная обстановка и превалирующие тенденции общеизвестны: скачок индекса Доу-Джонса, падение мировых цен на нефть, дальнейшая девальвация рубля. В соответствии с ними мы внесли в финансовую стратегию фирмы следующие коррективы… — монотонно бубнил голос Короеда.

Такую кличку своему исполнительному директору Зорин присвоил за крайнюю его въедливость. Короед был сущим кладом: работал, как вол, никогда не ошибался, был педантичен до безобразия и точен, как солнечные часы.

А тот продолжал долбить свое, словно дятел — сухую осину:

— В соответствии с условной нормой досрочных платежей по закладным на ценные бумаги, а также принимая во внимание наши обязательства как пользователя по договору коммерческой концессии…

И вдруг Зорин словно бы уплыл из этого кабинета с финской офисной мебелью и оказался на берегу далекого озера, примостившимся на деревянной лавочке. А рядом с ним сидел повелитель коряг Сан Сеич. Смотрел на Зорина ясными своими глазами и говорил:

— Сильно ты изменился, Денис Викторыч! Какой-то совсем другой стал!

Не пенял, не укорял, а просто констатировал как факт.

Прав старый лесной пень! Эта же мысль нет-нет, да и прорывалась к Зорину сквозь сытое довольство, бередила, вселяла неясную тревогу. Да что там — изменился? Переродился! От и до! И дело тут не в должности, известности и капиталах. Эти приятности хотя и нравились чрезвычайно, но оставались только внешним обрамлением. А соль-то заключалась в глубинном, нутряном.

Пылилась в углу выцветшая иконка, бедная и простая, как полевая ромашка. И вот сняли ее с покосившейся полки, оправили в золотой, сапфирами изукрашенный оклад и перевесили из недужной хибарки в барские палаты. И не о том его, Зоринская, тревога, что оклад у иконки — другой, а о том, что иконка-то сама уже и не иконка вовсе. Исчезли с крашеной доски и нимб святой, и глаза всепрощающие…

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. И вновь оказался в удобном кресле посреди директорского кабинета.

С каждым днем Зорин испытывал нарастающую потребность вновь повидаться с профессором-искусителем. Наконец не выдержал и накрутил номер:

— Фабиан Адрианович? Приветствует Зорин Денис Викторович.

— И я вас ответно приветствую, Зорин Денис Викторович, — откликнулась трубка. — Как ваше ничего?

— Спасибо! Мое ничего — хорошо, — в тон ему ответил Зорин. — Вот решил возобновить наше знакомство. Как насчет встретиться и посидеть в той же ресторации?

— Идея недурственна. Только тут одна закавыка, — вздохнула трубка. — Вы будете смеяться, но я пошел по вашим стопам.

— То есть? — не понял Зорин.

— То есть в прошлый раз вы растянули голеностоп, а нынче я себе порвал связку на ноге. Тягал свое железо, и в толчке не рассчитал сил. Такой вот кафешантан…

— А вы что же, штангой балуетесь?

— Именно что балуюсь: так, для себя.

— Значит, искомая встреча отменяется?

— Ну отчего же? Если вы готовы тряхнуть своим пионерским прошлым и, как убежденный тимуровец, навестить занемогшего товарища…

— Всегда готов! — отозвался повеселевший Зорин. — Диктуйте адрес вашей берлоги!

К несказанному Зоринскому изумлению, Фабиан Великолепный коротал век в убогой «хрущобе», где занимал однокомнатную малогабаритку.

Да, не такими представлял себе Зорин хоромы своего элегантного знакомца! Он попал в жилище аскета. У дальней стены чернели разнокалиберные гантели и внушительная штанга — виновница нынешней хромоты своего укротителя. Перед окном, занимая почти треть комнаты, громоздился письменный стол — старинный, из мореного дуба.

Вся боковая стена была заставлена высокими книжными шкафами. Зорин скользнул по полкам любопытствующим взором: Плутарх, Мечников, Чижевский, Ветхий и Новый Завет…

Хозяин перехватил его взгляд:

— Единственная моя драгоценность! Да и та — не фамильная: досталась не от благородных предков. Потому как благородные предки сгинули в исправительно-трудовых учреждениях родного ГУЛАГа. Последний взбрык товарища Сталина — ударить всей силой пролетарского гнева по «убийцам в белых халатах» и прочей космополитической сволочи!

Фабиан скривился, юродствуя:

— Царские милости в боярское решето сеются!

И тут же отмахнулся от себя юродивого, стал серьезен:

— А ваш недостойный собеседник еще незрелым отроком пять лет провел в специнтернате для детей врагов народа. Магаданская область, шестьдесят восьмая параллель, берег реки Селениях, в которой меня едва не утопили лишенные сантиментов однокашники… Так что и нынешние апартаменты, и библиотека не перешли ко мне по гордому праву первородства. Все это я покупал на свои кровные.

Фабиан возлежал на кушетке, облаченный в темно-бордовый халат (тут же хохотнул: «Не осуди в лаптях: сапоги в сенях!»). Над кушеткой красовалась единственная в доме картина: Сикстинская мадонна шагала по облакам, прижимая богоносного младенца. Зорину припомнилась родная ее сестра, которую лесной повелитель Сан Сеич выжег на смолистой сосновой доске. Два питерских профессора, два одиноких мыслителя — разные, как Северный и Южный полюс.

— Что, Фабиан Адрианович: нравится вам эта мадонна? Наслаждаетесь идеалом женственности?

Хозяин выпучил на него глаза:

— Вы что, дорогой центрфорвард, сегодня в поэтическом экстазе? Идеал женственности! Вечная весна! Что за телячьи восторги?

Тут же привычно выскочил скоморох с бубенцами, хихикнул:

— Живем в хлеву, а кашляем по-горничному!

И вмиг провалился в тартарары. А его место снова занял профессор:

— Да, она вызывает некоторую приятственность. Но не как идеал и прочее, простите, фуфло, а как молодая, красивая самка. Ах, мадонна! Ах, голубица! А знаете, с кого Рафаэль ее писал? С дочери соседского булочника! Художник и называл ее Форнариной — «булочной печечкой». Он как эту печечку увидел, так и сам превратился в самовар!

— Почему — в самовар? — оторопел гость.

Перед ним в бордовом халате возлежал и склабился плешивый сатир:

— Потому что «у горячего молодца потекло с конца»! А печечка, мадонна ваша неземная, этим и попользовалась. Сперва, понятно, целку строила: «Я не такая, я жду трамвая! А впрочем, дяденька, сколько дадите?». А как выцыганила из дяденьки золотое ожерелье, так сразу же и запрыгнула к нему в койку!

Сатир скуксился, растаял. Вахту принял интеллигентный завкафедрой:

— И с той поры не уставала тянуть из своего гения золотишко. Но при этом голубица ваша непорочная изменяла ему с кем ни попадя. Трахалась налево и направо! У бедняги Рафаэля на голове не осталось и миллиметра, не занятого развесистыми рогами. Продажная девка и похотливая сучка — вот кто она такая. А посему про идеал женственности и прочие эмпиреи — не надо!

Разделавшись с ветреной дочкой булочника, Фабиан тут же переключился:

— Знаете, в чем главная беда человечества? Мы склонны слишком серьезно относиться к себе! Мы чванливы, невыносимо скучны и высокопарны. Вокруг нас Всемирный Драматург творит потрясающую пьесу. Глобальную трагедию с гектолитрами крови и слез он слагает из миллиардов человеческих комедий, мелких и пошлых. А мы, задыхаясь от самоуважения, возводим свою родословную к Прометею и не замечаем, что на голове у нас — Петрушкин колпак.

Едва будучи помянутым, Петрушка тут же и вырвался наружу:

— Давно ли зашелудивели, да уж и заспесивели!

Небесный механик улегся поудобней и поднял нравоучительно перст:

— А вот наши предки были мудрей! Они обладали прекрасным даром подсмеиваться над собою. Даже самодержцы! Король Франции мог себе позволить именоваться Карлом Лысым, а венценосец Германии — Карлом Толстым. Корону же Лотарингии таскал на голове и вовсе Карл Простоватый.

— Да, — заметил Зорин, смеясь, — эти Карлы отличались завидной самокритичностью!

— Ну а Пипин Короткий? — поддал жару эрудированный хозяин. — Кстати, то, что он такой Короткий, не помешало этому Пипину основать славную династию Каролингов. А по соседству с ним, в Германии, на троне восседал Генрих I Птицелов.

Фабиан повторил, смакуя:

— Король-Птицелов! Ну разве не чудо? И ведь все это — не просто забавные прозвища! Это — мироощущение тогдашних людей, их талант в окружающей (заметьте, довольно жестокой!) жизни видеть забавное и веселиться над собою. Ну а потом все изменилось — и полезли из разных щелей: Роберт Благочестивый! Кнут Великий! Вильгельм I Завоеватель! Филипп IV Красивый и Карл IV Красивый… И пошло-поехало. Дошли до Короля-Солнца! Что это вдруг европейские монархи так стремительно похорошели? Да просто разучились улыбаться, превратились в напыщенных индюков!

Тут профессор-энциклопедист спохватился:

— Хороший же я хозяин! Исторические байки — дело, конечно, интересное, но потчевать гостя ими одними… Как говорится, милости просим мимо ворот щей хлебать! Едки трое не посучишь, на тошне заживотит и на ворчале забрюшнит! — заканючил жалостно. — И сам себя перебил: — Прошу прощения, но сегодня вам придется самому поухаживать за собой. Вон там, в баре, — напитки. Закусь — в холодильнике.

Увидев, что Зорин, подхватив темную бутыль «Наполеона», тянет из серванта два бокала, хозяин остановил его:

— Нет-нет! Мне бокал не ставьте. У меня вот — зеленый чай заварен…

— А коньячок что же? Не будете? — подивился Зорин.

— Да я, знаете ли, не большой почитатель зеленого змия. И в ресторацию ту, если честно, потащился только ради вас…

— И какой же вы после этого сатанист? — засмеялся Зорин, споро наполняя свой бокал. — Вы сектант! Инок смиренный!

— Ну что вы! — улыбнулся сдержанно хозяин. — Не инок и уж тем паче — не смиренный! А в вас, милостивый государь, неистребим тот жалкий предрассудок, что сатанист обязан глушить зелье стаканами! Вино, к вашему сведению, — атрибутика христианства… Кто нюхает табачок, тот Христов мужичок! — пропел, кривляясь.

— Будь по-вашему: я наслушался поповщины и вообще погряз в предрассудках, — ринулся Зорин в идеологическое сражение. — Допустим. Но ведь общеизвестно, что именно Сатана — повелитель пороков, воплощение Всемирного Зла!

Фабиан играючи поднял брошенную перчатку:

— Во-первых, милостивый государь, зло сотворил не Дьявол, а ваш достославный боженька! Дьявол же — только главный распорядитель, так сказать, директор Департамента Зла в Божьей Канцелярии. И, наконец, кто вам сказал, что зло — это плохо? Это скальпель хирурга, благодаря которому мы избавляемся от злокачественных опухолей и прочей мерзости. Зло сатаниста — это не соседке на кухне сыпануть хлорофоса в бульончик. Наш девиз — твори Зло вселенское, но не опускайся до зла мирского.

— Вселенское, мирское, какая разница? — раздраженно спросил Зорин. — Все равно ведь — зло! Согласно закону Авогадро!

Глаза Фабиана Небесного блистали. В них светилось что-то вроде вдохновения:

— Да, мы творим зло! Как, впрочем, и все остальное человечество! Обратите внимание, в нашем великом и могучем языке прекрасно прижились слова «злодеи», «злодейство», а вот понятие «добродейство» не существует, отвергнуто за ненадобностью. Все ступени так называемого развития человечества — это восхождение по лестнице Зла. Когда прото-обезьяна превратилась в человека? Когда взяла в лапу здоровенный сук, чтобы проломить им черепок другой обезьяне! Следующая ступень — человек обтесал каменный наконечник для копья. Следующая — изобрел порох. А дальше — атомный гриб над Хиросимой, водородная бомба и прочий кафешантан. Что и требовалось доказать: человек сделался человеком, совершенствуясь в искусстве убивать.

Фабиан взял в руки изящную пиалу, наполненную светло-желтой жидкостью. Отпил с видимым удовольствием, посмаковал. И вернулся к импровизированной лекции:

— Вы, Денис Викторович, уже не впервые беретесь рассуждать о том, в чем, извините, не сведущи! Зло! Дьявол! Ужас вселенский! Вы произносите «дьявол» и ждете: сейчас из темного угла выскочит некто козлоногий и примется уламывать, чтобы вы ему продали свою бессмертную душу. Ну, далее, понятное дело, контракт, скрепленный кровью, да чтобы серой воняло на весь Васильевский остров! Признавайтесь, так вы это себе представляете?

Зорин уклончиво пожал плечами. А циник Фабиан хладнокровно добивал беспомощного оппонента:

— И что же вы за шишка такая, чтобы Люцифер с вами контракты подписывал? Не жирно ли будет? Нет, любезный, это не с ним и даже не с «Утренней звездой» вы заключили договор, а с самим собой. Или, говоря языком пошлой беллетристики, с собственной совестью.

Тут небесный механик неожиданно предложил:

— А хотите, я вам продемонстрирую подлинный облик Сатаны?

— Что ж, пожалуй, — согласился заинтригованный Зорин.

— Извольте! Вот он, собственной персоной! — С бокового столика Фабиан подхватил зеркало на длинной серебристой ручке и протянул гостю.

Зорин послушно сунулся навстречу зеркальной глади. И, разумеется, не узрел в ней ничего, кроме собственной глуповато вытянувшейся физиономии.

— Вы что же, — оторопел он, — хотите сказать, что дьявол — это я? Спасибо, конечно, но не слишком ли высокое мнение о моей скромной персоне?

Фабиан поднял глаза на гостя:

— Нет, уважаемый центрфорвард: при всем моем к вам почтении, вы — не дьявол. Но дьявол — это и вы тоже. Я сейчас не жонглирую словами! Просто существуют Сатана и Сатана. Один — всемогущий Князь Тьмы, фундаментальное вселенское начало. А другой — маленький такой, микроскопический Сатаненок, который живет в вашей душе. И от вас зависит — задавить ли в себе это славное существо, похоронить под спудом христианской чепухи, или же дать ему вырасти в мощную самостоятельную сущность, которая будет вести вас по жизни. Заметьте: ни грана принуждения! Каждый сам делает свой выбор. Такой вот кафешантан…

Зорин завороженно молчал, поглаживая бокал с недопитым коньяком. А Фабиан утомленно вздохнул:

— Так что это не мы вас выбрали. Это вы, центрфорвард, выбрали нас. И не в тот счастливый момент, когда Администратор предложил вам новую судьбу, а значительно раньше.

— Это когда я накатал про Игоря Анисимова?.. — пробормотал вопросительно Зорин.

— Именно! Когда вы рабскому послушанию предпочли активную борьбу.

От Фабиана он уходил с легким сердцем. Ибо утвердился в главном: он, Денис Зорин, — не подлец и не убийца. Зла наворотил? Так все человечество живет по законам зла! И вообще это — спасительный скальпель хирурга! Согласно закону Авогадро!

«Я знала! Знала, что дерьмовый Скарабей не остановится! Что за первым сволочным заказом последуют второй и третий! — В глазах у Анабеллы стояли слезы. Слезы ярости. — Вот и поимел тебя этот узкоглазый засранец — но самый Галапагос! Как самую заурядную шлюху. И то, что он тебя не лапает за задницу и не тянет в койку, ровным счетом ничего не меняет! За каким диабло ему твое тело? Он — самец утонченный: насилует душу! Уж лучше бы он и впрямь сделал тебя шлюхой!»

Анабелла метала молнии и сходила с ума. Да, ей уже доводилось убивать, и — немало! Но тогда она была бойцом, партизанкой, освободительницей. А теперь этот вонючий генерал превратил ее в наемного убийцу, в уголовную сволочь.

«Убью к диабло! Его, а потом — себя!»

И через пару секунд — «Нет, не убью! Скарабей слов на ветер не бросает: если я его прикончу, Зорину тоже не жить!»

Она намертво застряла в сволочном Скарабеевом капкане. Что ж, тогда остается одно — покорно исполнять приказы товарища генерал-лейтенанта, Намжила Банзаровича Скарабея, ее шефа, хана, рабовладельца, мерзопакостной и вонючей игуаны. Ладно, приступаем к исполнению! Где там фото следующего «клиента»?..

Но тут вышла закавыка. У нового приговоренного оказалось неожиданно мощное защитное поле. То ли свое собственное, то ли на него работали очень сильные экстрасенсы. В общем, Анабеллины флюиды смерти не сумели пробить эту броню. Но мексиканскую ведьму уже ничто не могло остановить:

— Что ж, тряхнем стариной, попробуем старую добрую технику вуду!

Еще два дня приготовлений — и вот она, отключив телефон и дверной звонок, задернула оконную штору, набросила на стол траурную парчу и по углам запалила четыре погребальные свечи.

Сперва, не спуская цепко прищуренных глаз с фотографии своей жертвы, она мяла в руках серый кусок воска, шептала над ним туманные слова. Но вот уже воск насытился теплотой ее сильных пальцев и магическим огнем заклятий. И женщина начала лепить из него фигурку, которую ей предстояло убить на двух планах бытия.

Со стороны Анабелла казалась сгустком наползающей тьмы, живым порождением траурной парчи, жрицей Царства Теней с застывшим, безжалостно-отрешенным лицом. Постепенно она стала раскачиваться, отдаваясь зазвучавшим в ней ритмам. Испанские слова срывались с губ резче и яростней, каплями яда падая на крохотную куклу. Глаза Анабеллы полыхали черным ведьминым огнем.

Она раскачивалась все сильнее, и с далекого, поросшего слоновыми пальмами берега до нее долетал завораживающий голос асо — шаманской погремушки, испещренной магическими узорами из искусственного жемчуга и змеиных позвонков. Еще две минуты — и женщина уже не слышала колдовской музыки асо. Потому что она уже сама сделалась этой музыкой. Она умирала в неистовых ритмах волшебной погремушки, она протаскивала их сквозь пламя преисподней и обрушивала на тщедушную куколку, корчившуюся в горячих ладонях.

И не было уже комнаты посреди большого северного города, не было задернутого шторой окна, а была тьма беззвездного неба, когда и Луна, и Южный Крест, и Проксима Центавра боязливо прячутся за тучами. Обжигающая тьма ямайской ночи, и соленый ветер с моря, и сама она — не уборщица Нюша и не Анабелла Кончита Санчес, и не Синьора Смерть, а жрица-мамалоа, лучшая ученица главного на всей Ямайке бокора — Черного мага вуду.

У бокора были ледяные руки мертвеца, хриплый каркающий голос и иссиня-черные волосы, заплетенные в длинную косу. Это он обучил Анабеллу магическим ритуалам вуду — страшной религии, которую завезли на Кубу, Ямайку и Гаити «черные птицы» с далекой африканской Дагомеи.

Много ночей отдал бокор талантливой ученице, пока не посвятил ее во все секреты Черного вуду: как вводить в транс, как человеческую душу — «маленького доброго ангела» — загнать в глиняный кувшин канари, как наносить «воздушный удар», как — «удар по душе», а как — «удар порошком». И, наконец, как готовить эти колдовские порошки: «разрежь-вода», «сломай-крылья» и самое жуткое из всего бесовского зелья — порошок зомби.

И вот сейчас в далеком от Ямайки городе Санкт-Петербурге, в центре Васильевского острова женщина из племени ацтеков творила магию вуду, а за ее спиной сгущался призрак старого бокора. Все громче, все надрывней пела выдолбленная тыква, ощетинившаяся змеиными позвонками. Все глубже жрица-мамалоа погружалась в ритмы ведьмовской карибской ночи, все отрешенней становились ее глаза и безудержней качался маятник ее тела.

Но вот она прекратила раскачиваться, откинула покрывало с просторной корзины и достала оттуда молодого петуха со связанными лапами. Растревоженная птица принялась биться, но женщина развернула ее к себе и вперила огненный взор в исполненные ужаса петушьи глаза. Черные бусинки глаз вдруг застыли невидяще и вся птица стихла, задеревенела. Анабелла водрузила ее посреди стола, хрипло прочла заклинание и коротко взмахнула остро заточенным ножом. Голова с алым гребнем гулко шлепнулась о столешницу. Обезглавленное тело, пробудясь от транса, рвалось из цепких ведьминых пальцев и заполошно било крыльями. Спустя несколько мгновений петушиная тушка мертво обвисла, и черная кровь из зияющей шеи фонтаном поливала восковую куклу.

Свежая кровь придаст заклятиям вуду особую силу, превратит их в огонь, в молнию, в смерч.

Над свечами вздымается черная копоть, и черная кровь бежит из мертвого петуха, и черными кажутся даже слова, слетающие с губ жрицы. И женщина знает: весь мир сейчас — черный. Черный, как южная ночь без звезд, без луны, без жизни.

Итак! Пора! Она взяла маленький махагониевый пенальчик, раскрыла его и вытащила длинную иглу из черного серебра. Зажав иглу в руке, вперила яростный взор в крохотную восковую фигурку, распростертую на жертвенном столе.

Раз! Женщина изогнулась над куклой — и острая игла вошла игрушечному человечку в самую середину живота.

В это мгновенье один из пассажиров летящего над Атлантикой «Конкорда» — мужчина с холеным и властным лицом — оборвал начатую фразу на полуслове и согнулся в судорожной корче. Референт, утрясающий с ним текст завтрашнего доклада в Верхней Палате, растерянно уставился на побелевшее лицо босса…

Два! Она извлекла иглу и тотчас нанесла новый удар — в мягкое куклино темя.

Пассажир «Конкорда» резко распрямился, выгнулся дугой и застонал тонким голосом. Голова его дернулась и склонилась к плечу спутника. Белая пена, срывающаяся с губ, заливала строгий пиджак референта, а тот судорожно вжимал палец в кнопку вызова бортпроводницы и бестолково бормотал:

— Михал Васильевич, вам плохо, да? Ну ничего, мы сейчас…

Три! Легко и весело игла погрузилась в грудь куклы, в левую ее половину.

Подскочившая, наконец, стюардесса напрасно бросилась за аптечкой. Мужчине, завалившемуся лицом в колени своего помощника, лекарство уже не требовалось…

Анабелла обтерла иглу, спрятала в нарядный пенальчик. Брезгливо подхватила издырявленную куклу и, стиснув пальцами, превратила в бесформенный восковой комок. Задула свечи и, не отдергивая штор, отошла к дивану, рухнула лицом в подушку.

Ее бил жуткий, изнуряющий озноб. Впрочем, это продлится недолго. Женщина знала: скоро она провалится в забытье — глубокое и пустое, как пересохший колодец. И перед тем, как безвольно кануть в темную бездну, она успела подумать: «Генерал Скурбеев должен быть доволен. Не слепить ли из воска самого генерала?».

От редакционной чехарды Зоринская голова разбухла, как купол Исаакия. Время подходило к десяти вечера.

Какого черта? Сидишь тут допоздна, как последний чмошник, а всякие там водопроводчики давно отдыхают! Нет, все, шабаш! С яростью выпущенного из пушки ядра Зорин ворвался в опустевшую приемную, где Славик в полном одиночестве щелкал свои сканворды.

— Свободен! Я иду пешком! — рявкнул он верному оруженосцу. И от души шваркнул дурацкой дверью о чертов косяк.

Постепенно остывая, вышел к Гостиному двору, а там Невский подхватил Зорина мощным течением, закружил в водоворотах, донес до Адмиралтейства и забросил на выгнутую спину Дворцового моста.

На мосту же творилось несусветное. Перегородив дорогу прохожим, визжала и бесновалась орава пьяных юнцов явно импортного производства. В центре ее выделялся молодой негр — длинный, как жердина, в распахнутом овчинном тулупе и канареечно-лимонной бейсболке. Вытаращив мутные глазищи и размахивая бутылкой с недопитой водкой «Распутин», он орал своим веселящимся спутникам:

— I fuck you! I fuck all world! I fuck this devilish city, this devilish river and this devilish bridge![12]

Спутники тыкали в него пальцами и реготали. От чего длинный распалялся еще сильней. Внезапно он вскочил на ограду моста и тут же сиганул вниз — на пару с «Григорием Распутиным», которого так и не выпустил из цепких пальцев. Приятели, хихикая и по пьяному делу мало что соображая, перевесились через перила и радостно засвистали.

Между тем вот уж и круги на воде успокоились, а ни курчавой башки, ни лимонной бейсболки нигде видно не было. «Все, амбец негритосу! Согласно закону Авогадро!», — ахнул Зорин. И отчего-то ощутил радостное возбуждение. Ему вдруг захотелось плюнуть в колыхание осенней воды, куда только что бултыхнулся этот перепившийся клоун. Зорин поборол свое желание и двинулся дальше, к «стрелке» Васильевского. Он уже не увидел, как чей-то стремительный силуэт перемахнул через перила и полетел вслед за злосчастным «бейсболистом».

Домой Денис Викторович пришел в замечательном расположении духа.

Эта нелепая история неожиданно для Зорина назавтра получила свое продолжение. Просматривая подборку информации, он напоролся на заметку, озаглавленную «Прыгуны с Дворцового, или Профессор спасает студента». Ну-ка, что там такое?

Заметка описывала то самое действо, коему он вчера был свидетелем. Но вот два последних абзаца удивили господина редактора самым решительным образом:

«Скорей всего, пьяная выходка студента с Ямайки закончилась бы для него трагически, если б не самоотверженность профессора Санкт-Петербургского госуниверситета, заведующего кафедрой небесной механики Ф. А. Шереметева. Проходивший мимо профессор, не раздумывая, бросился в Неву вслед за Эрнандесом Севильяно. Рискуя собственной жизнью, он спас студента, вытащил его к ступеням гранитного спуска, где обоих «купальщиков» выловили из студеной воды и на «скорой» доставили в больницу».

Тут Зорин только и смог, что присвистнуть. Ну, дела! Фабиан наш небесный, оказывается, еще и герой-интернационалист! Вот тебе и холодный циник! Звякнуть ему, что ли?

На четвертом гудке трубку подняли, и чей-то сиплый голос буркнул:

— Да!

— Фабиана Адриановича нельзя ли попросить? — осведомился главный редактор.

— Я весь внимание! — отозвалась трубка. — Никак господин Зорин?

— Он самый, Фабиан Адрианович! Только вас что-то не узнаю! Что с голосом стряслось?

— А что может стрястись, когда за всякими голодранцами сигаешь в ледяную воду? Не то бронхит, не то какой иной кафешантан!

— Нюшка, тебе тут хмырь какой-то названивал. Вот, оставил номер, чтобы ты ему сама брякнула!

Анабелла гордо проигнорировала и «Нюшку», и «хмыря», и саму Секретаршу Его Редакторского Величества. Она молча взяла листок с записанными цифрами, придвинула к себе Венерин телефон и накрутила диск номеронабирателя:

— Алло! Александр Алексеевич? Добрый день! Это Анабелла. Спасибо, что не забыли меня!

— Ну что вы, Анабелла! Разве вас можно забыть? — раздался в трубке оживленный голос «старого лешего» Сан Сеича. — А я вот прикатил на пару дней в город. Дай, думаю, позвоню новой знакомой, перекинусь хоть парой слов. А то, может, повидаемся? Если вам, конечно, время позволяет…

— Ну разумеется позволяет! И разумеется, диабло побери, повидаемся! — рассмеялась Анабелла. — А… — она покосилась на деланно безразличную лисью мордочку секретарши, — нашего общего друга вы тоже позвали?

— Викторыча? — голос на том конце провода напрягся. — Нет. Не позвал. Знаете, Анабелла, что-то мне не хочется его… — Сан Сеич замешкался, подыскивая нейтральное слово, — беспокоить.

Анабелла тотчас ушла в сторону от неприятной для собеседника темы:

— Значит, решено: встречаемся вдвоем! Где и когда?

— А чего откладывать? Давайте сегодня вечером! Скажем, в восемь часов. Как, подойдет?

— Вполне! — улыбнулась Анабелла. — И где же?

— Давайте в Таврическом саду. Справа от входа с Потемкинской, в районе памятника Есенину. Договорились? Ну, тогда — до встречи!

Она положила трубку и, не глядя на изнывающую от любопытства Венерку, покинула приемную.

До назначенного срока оставалось еще добрых полчаса, а Сан Сеич уже курсировал по Таврическому, окидывая взором окрестные аллеи.

Его внимание привлекла двигающаяся навстречу странноватая процессия. Впереди на кривых лапах ковылял питбуль-терьер, по случаю февральского мороза облаченный в комбинезон камуфляжной расцветки: не собака, а спецназовец! За псом, вцепившись в поводок, шествовал хозяин — плешивый и плюгавый мужичонка. Старые советские фильмы подобной внешностью наделяли какого-нибудь младшего бухгалтера, трепещущего перед начальством и собственной супругой. Но этот «мужичок с ноготок» на окружающих взирал со скучающим небрежением и, кажется, ощущал себя не мышкой, а вовсе даже львом. Причастность мужичонки к царям природы наглядно удостоверяли двое амбалов, двигавшихся почетным эскортом в двух шагах от босса.

И тут из-за голых кустов жасмина вышел парнишка в загвазданной зимней куртешке. Рядом с ним азартно перебирал лапами щенок явно беспородного происхождения, зато неунывающего нрава. Узрев такое, пес-супермен натянул поводок и утробно зарычал на наглого собачьего плебея. Юный плебей испуганно отскочил к ногам мальчика, чем еще больше распалил злобную псину.

Дальше все происходило, как в замедленной съемке. Хозяин питбуля спустил свою зверюгу с поводка и, улыбаясь, наблюдал, как та в два прыжка настигла несчастного собачонка и сомкнула челюсти на его тощей холке. Аллея огласилась пронзительным визгом истекающего кровью щенка и утробным рыком четвероногого киллера. Мальчишка, белый, как полотно, тонкими руками вцепился в питбулев ошейник, но распаленное чудовище даже не ощущало его отчаянных рывков.

Осознав тщетность своих усилий, парнишка подскочил к улыбающемуся «бухгалтеру»:

— Дяденька! Помогите! Он же задушит Тобика!

Но тот продолжал наслаждаться зрелищем.

— Дяденька! Ну что же вы? Ну заберите свою собаку! — рыдая, паренек потянул его за рукав.

«Дяденька», не глядя, дернул рукой — и плачущий пацан отлетел в кусты. Охранники, вышколенно застыли в паре метров от босса и наблюдали за происходящим без малейших эмоций на булыжных физиономиях.

Тут Сан Сеич словно очнулся от транса. Он подскочил к ухмыляющемуся «патрицию» и не очень профессионально, но от души врезал в мышиную челюсть. Старый петрограф еще успел порадоваться, глядя, как тот, жалобно пискнув, шмякнулся на тощую задницу. Но в следующую секунду он и сам провалился в тартарары от пушечного удара подскочившего телохранителя. Тут же подоспел и второй бодигард, и они в четыре ноги принялись «метелить лоха».

…Когда Анабелла оказалась у центрального входа в Таврический, перед ней тормознула «Скорая помощь», и двое санитаров, выхватив из салона носилки, шустро ринулись в сад. Ощутив неладное, Анабелла поспешила за ними — направо от главной аллеи, туда, где уже образовалась небольшая толпа. Продираясь сквозь зевак и ловя отдельные репликам, она поняла, что стряслось, и уже после этого увидела Сан Сеича. Он лежал на истоптанном снегу, откинув руку в сторону. Глаза на залитом кровью лице невидяще смотрели в небо.

Анабелла бросилась к санитарам:

— Он жив?

Один повернул к ней мясистое лицо в лиловых прожилках:

— А вам зачем? Вы ему кто будете?

— Дочь я ему буду, диабло побери! — крикнула она яростно. Оттолкнув этого толстомясого, присела подле бесчувственного тела, вцепилась в безвольное запястье. Ощутив слабые, неровные толчки, перевела дух: жив! И тут же набросилась на людей с носилками:

— Ну?! Чего встали, как дохлые игуаны? Скорей в больницу!

Потрясенные санитары ринулись исполнять приказание распатланной ведьмы с бешенными глазищами. Черт ее знает, кто она такая! «Дочь»! Какая там, на хрен, дочь: он — типичный русак, а она — явно из черножопых! Но командовать, зараза, умеет! Поди — из начальства: вон и Смольный тут в двух шагах…

И когда эта чертовка вслед за носилками ворвалась в фургон «Скорой», никто ей не возразил ни слова.

Еще отпирая дверь кабинета, Зорин услышал, как надрывается квакающий звонок его прямого телефона. Вздохнул обреченно («Кому-то уже неймется!») и ринулся к аппарату, сорвал трубку:

— Слушаю, Зорин!

— У нас беда! — голос Анабеллы звенел натянутой струной. — Сан Сеича избили, сильнейшее сотрясение! Лежит в Куйбышевке, в реанимации. Ты бы к нему подъехал, поддержал!

Зорин сморщился, как от лимона. Еще таких заморочек ему недоставало! И где этот старый пень сыскал приключений себе на жопу? Сидел бы уж тихо-мирно в своем болоте, согласно закону Авогадро!

Но дискутировать с Анабеллой не хотелось, и Зорин изобразил крайнюю озабоченность:

— Сильное, говоришь сотрясение? Да, беда! А главное, понимаешь, у меня весь день ну просто по секундам расписан. Как назло!

На том конце провода воцарилась ледяная тишина. И чтобы растопить этот лед, Зорин продолжал выписывать себе индульгенцию:

— Да и чего мне туда тащиться? Сама же говоришь: Сеич — в реанимации! А кто меня в реанимацию-то пустит? Будь я хоть редактор, хоть президент России! Чего мне там без толку за дверями закрытыми околачиваться? Лучше позвоню кому надо, организую, чтобы Сеича нашего из этой богадельни перевезли в хороший стационар!

Анабелла по-прежнему молчала. И он жарко заверил:

— А я его навещу! Как только врачи разрешат…

В трубке запели короткие гудки. Не то разъединило, не то Анабелла трубку бросила. Ну и черт с ней! Ладно, что там у нас запланировано на утро?

Через три дня дела у Сан Сеича пошли на лад, и его перевели из реанимации на неврологическое отделение. А спустя два часа к нему в палату уже впорхнула посетительница:

— Ну, здравствуйте, Александр Алексеевич! Ох и заставили вы поволноваться!

Сан Сеич лежал на самой дальней койке, подле окна. Завидев гостью, просиял, насколько это было возможно с его раздувшимся, синюшно-желтым ликом:

— Анабелла! Я так рад вас видеть! Хотя лучше бы — не в этих стенах…

— Да уж, стены не самые веселые! — Она оглядела обширную, на десять коек, палату, пропахшую кислым потом, дешевыми лекарствами и каким-то особым запахом телесного страдания. — Но это уж вы сами виноваты! Назначили девушке свидание, а сами ввязались в какую-то паршивую драку! Тоже мне, Брюс Ли нашелся! Полный эразм!

И посерьезнела, заговорила горячо:

— Ну зачем, диабло побери, вы полезли наводить справедливость? Вы что, не понимали, что эти толстомордые игуаны могут вас искалечить по самый Галапагос?

Палата сейчас пустовала, ее обитатели расползлись — пройтись по коридору, покурить в туалете или посидеть перед раздолбанным, едва фурычащим телевизором. Так что Сан Сеич со своей гостьей могли говорить, не понижая голоса и не опасаясь чужих ушей. Профессор вздохнул:

— Понимал. Все понимал, Анабеллочка!

— Так в чем же дело? — перебила она, опасно посверкивая глазами. — На подвиги потянуло? Надоело жить нормальной жизнью?

— Надоело, — повторил глухо Сан Сеич. — Надоело убегать.

— Куда убегать? — не поняла Анабелла. — От кого?

— От зла. От подлости.

Он произносил слова замедленно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. И вдруг заговорил торопливо, взахлеб:

— Понимаете, мы — так называемые порядочные, совестливые люди — всю жизнь норовим куда-то юркнуть, спрятаться от окружающей грязи. Не только сейчас, вы вспомните советские времена, когда судьбу любого человека могло шутя поломать какое-то ничтожество из райкома.

Анабелла с изумлением смотрела на Сан Сеича. А того будто бы прорвало:

— Ну а что же мы, которые — «соль земли», «совесть нации»? Вопием? Протестуем? Ничуть! Крикунов еще товарищ Сталин перемолол в лагерную пыль. А мы себе нишу ищем такую особую — чтобы и в драку не встрять, и одежды свои сохранить белыми-незапятнанными! Вот так всю жизнь и прятались, как тараканы, в любую щель-отдушину. В альпинистские лагеря. В клубы бардовской песни. В геологические партии. Хоть к черту в суп, лишь бы — подальше от горкомов-райкомов, от номенклатурной сволочи. И без боя отдавали страну на съедение этой саранче.

Сан Сеич перевел дыхание. Он не говорил — он выплескивал из себя. Так выплескивается гной из набрякшего, застарелого нарыва:

— И времена-то, вроде, изменились. Райкомы позакрывались, а вокруг — все те же рожи. А уж воруют и грабят, как коммунистам и не снилось! И мы опять — в роли покорного быдла.

Он сгоряча махнул рукой, но тотчас скривился от боли. Переждал ее и продолжил:

— И там, в Таврическом, я вдруг понял: если сейчас опять смолчу, не дам в морду этому жлобу — значит так и помру смирившимся рабом.

Усмехнулся разбухшими губами:

— Знаете, Анабеллочка, это для меня было — как подвиг, как с гранатами — под немецкий «Тигр». Наверное, все же, я — трус. Но там, в парке, я стал трусом, который пересилил свой страх. И теперь мне легче!

Анабелла смотрела на немолодого уже человека с жутким, изуродованным лицом. Она вдруг поняла, чем ей с первого взгляда так понравился этот «лесной царь». И отчего все ширится трещина между нею и Зориным.

Назавтра она радостно влетела в знакомую уже палату, таща сумку, полную яблок и сладких йогуртов. На койке у окна сидел, сосредоточенно ковыряя в ухе, малокровный субъект с рыжей щетиной на впалых щеках.

— А где же?.. Где больной, который тут лежал вчера? — спросила, все еще улыбаясь, Анабелла.

— Нету его, — откликнулся хмуро обитатель соседней койки.

— А где он? Куда его перевели? — теряя терпение, переспросила Анабелла.

— Куда-куда! — протянул недовольно смурной сосед. — В морг его перевели, вот куда!

— Как — в морг? В какой, к диабло, морг? — голос ее осел, и она говорила еле слышно. — Я же вчера виделась с ним, и он шел на поправку.

— Вчера, может, и шел, — согласился смурной. — А сегодня утром вона куда ушел!

Но Анабелла, не дослушав его, уже летела искать заведующего отделением.

— Внезапное осложнение. Обширное внутричерепное кровоизлияние. Последствие полученной травмы, — устало пояснил ей заведующий. И спросил — совсем как санитар «скорой». — А вы кем ему будете?

— Женой буду, — сказала Анабелла и медленно повернулась к выходу.

Зорин с Пиф Пафычем сидели за столом, покрытым клетчатой клеенкой, и пили не спеша, душевно: Зорин — свой коньяк, а заслуженный чекист баловался мадерочкой и какой-то еще сладкой мутью. «Такому вурдалаку кровь лакать положено, а не эти сиропчики!» — хмыкал про себя Зорин, наблюдая, как тот сосет розовую настойку, жмуря блаженно глаза и причмокивая. А закусывал Пифагор свое приторное пойло почему-то вяленой таранькой: такой вот гурман!

Зорин и сам не мог взять в толк, чем его притягивает к себе этот гнусненький старикашка. Но за последние месяцы встречался с Гномом все чаще. Тем более что собственный дом — дом без человеческого тепла, холодный и постылый — отпугивал его. Возвращаться вечерами в свои огромные и безжизненные, как пещера, апартаменты Зорин не любил и всячески оттягивал этот неприятный момент.

Штаб-квартирой для их посиделок была избрана просторная Пифагорова комната в старой питерской коммуналке. Когда Зорин впервые попал сюда, он изумился:

— Тебе что, «Утренняя звезда» не может отдельную квартиру сварганить? Согласно закону Авогадро?

— Может, — успокоил Гном. — «Утренняя жвежда», шишки-коврижки, вще может! Только я шам не хочу. Мне еще ого-го школько лет нажад, еще при товарище Шталине, жнаешь какая фатера предлагалащь от органов? А я и тогда откажалщя: шпащибочки, мол, только я не желаю.

— Из коммуналки в собственную квартиру перебраться не желаешь? — не поверил Зорин.

— Не желаю, — мудро улыбнулся Пифагор. — Чего мне век коротать одному, ровно бирюку какому? А ждещь — народ! Коллектив! Ближе хочетщя быть к твоему народу, к машшам.

Но сами массы, как успел заметить Зорин, не ликовали от такой близости. Когда Гном проводил гостя через огромную кухню, все тут же замолкали, а то и норовили юркнуть в свою щель — словно потревоженные тараканы. И даже пару раз послышалось брошенное кем-то вполголоса: «Аспид окаянный!» и «Вот ведь вурдалак на нашу головушку!». А может, это Зорину и почудилось: слишком уж тихий шепот был.

Однажды Зорин не без изумления узрел возле плиты давнюю знакомую из театрального гардероба. Ту самую «Фиалку Монмартра», которую затем столь неожиданно и неприятно сменил хамоватый людоед Аполлинарий. Она и сейчас казалась изящной и какой-то нездешней посреди всего этого котлетно-конфорочного бедлама.

Увидев, что Зорин узнал ее, Фиалка ласково улыбнулась, благосклонно кивнула аккуратной седенькой головкой:

— Bon soire, mon cher! Je suis heureuse de vous revoire![13]

…Сейчас Зорин уже привык ко всем этим странностям и на них почти не реагировал. В данный момент он разглядывал янтарную солнечность коньяка, бултыхающегося в его стакане (у Гном Гномыча все напитки употреблялись исключительно из граненых стаканов) и вел неспешную беседу:

— А что, Пафнутьич, правильно тебя называют Пиф-Пафом? Многим людям ты этот пиф-паф сделал?

— Многим, — утвердительно склонил голову Пафнутьич. И с видимой гордостью уточнил. — Полагаю, больше шотни наберетщя, однако. Только не люди это, а людишки. Мушор, отброшы человечешкие. Дивершанты, предатели, шпиены вщякие. Такая вот дишпожиция!

Над Пифагоровой головой со стены взирали три портрета. Справа — Отец и Учитель с неизменной трубкой в руке, слева — товарищ Берия Лаврентий Павлович, а между ними Пиф-Паф поместил почему-то Ломоносова.

— А правда, что ты даже папашу родного заложил, а потом еще и шлепнул своей же карающей рукой?

— Иштинная правда, — снова согласился Пиф-Паф. — А что мне — молитьщя на него было, ежли он родитель мой единоутробный? Родителей, шишки-коврижки, мы не выбираем. Вот мне и дошталщя такой папашка — враг и шволочь.

(В лексиконе Пиф-Пафа присутствовало только одно грубое выражение: «шволочь». Оно у него было универсальным — на все ругательные случаи жизни.)

— Ну и в чем же он у тебя такой уж сволочью оказался? — докапывался до корней дотошный Зорин.

— А меня Пифагором нажвал! — обиделся Пиф-Паф. — Ну ражве не шволочь?

Тут Зорину крыть было нечем. Действительно: приличный папаша разве наречет наследника Пифагором?

Зорин тут же и прояснил этот щепетильный момент:

— Так ты что же, Пафнутьич, папашу-профессора вот за эту самую провинность к стенке поставил?

— А что я ему, Шталиншкую премию пришудить был должен? — возмутился нареченный Пифагором. — Мне ш этим имечком, шишки-коврижки, жнаешь каково приходилощь? Впору было на щебя руки наложить! Я череж то и математику люто вожненавидел. Ежли б не это, у меня, может, вщя жижнь по-другому шложилащь бы! Я, может, ученым бы жделалщя! Академиком!

От такого предположения Зорин аж поперхнулся: представить Пиф-Пафа академиком не важно каких наук было выше его сил. А тот посопел носом, покопил обиду и выдал:

— Это он, профешшор кишлых щей, жделал меня Пиф-Пафом! Он же мне именем этим жижнь поломал, шишки-коврижки! Ты вон — вжрошлый мужчина, положительный, а и то однажды Пифагоровыми штанами обожвал. А в детштве мне жнаешь как жа Пифагора этого клятого от мальчишек доштавалощь? Другой бы на моем меште кулаками их жаштавил жаткнутыця. А у меня какие кулаки? Я шей-чаш-то роштом невелик, а тогда и вовще лилипутом кажалщя. Ты только предштавь: лилипут, шепелявый, да еще — Пифагор! Вот я вщех тогда и вожненавидел. Шлежы глотал и — ненавидел. Одно жнал: вырашту — отомщу! И шамым первым делом начну ш папашки-шволоча!

— Слушай! — Зорина осенило. — Так, может, папаша твой вовсе и не шпион был никакой? А ты его — в расход!

— Шпиен, шамый натуральный шпиен и был! — заверил Гном. И выложил самый железный аргумент. — Ну как же не шпиен, ежли шына Пифагором нажвал?

— Н-да, об этом я не подумал! — согласился Зорин.

Тут ему неожиданно припомнилось, что Пиф-Паф строчит Администратору доносы на небесного механика Фабиана.

— Слушай, Пифагоша! А как тебе наш Фабиан? Он, случаем, не шпион ли? — поинтересовался Зорин бдительно. И про себя хихикнул.

«Пифагоша» печально покачал головой:

— Не-а! Этот — не шпиен! Этот — прошто шволочь. Пятая колонна и жидовшкая морда! Я его еще выведу на чиштую воду!

— Окстись, Пиф Пафыч! Фабиан Шереметев — и жидовская морда? — возмутился Зорин. — Он же коренной русак! В двадцать пятом колене! Он меня со своей родословной знакомил даже!

— Дурак ты, Жорин, шишки-коврижки! «Родошловная»! «В двадцать пятом колене»! Ежли он интеллигент — жначит точно жидовшкая морда!

И грустно уточнил:

— Такая вот дишпожиция!

— Слушай, а страшно это — человека казнить? — перевел Зорин разговор на другие рельсы.

— Да чего там штрашного? — искренне удивился Пифагор. — Он же бежоружный и шо швяжанными мошталыгами! Там боятьщя нечего: у органов вще продумано! Дошконально!

— А ремесла своего не стыдился, Пафнутьич? Как ни говори, а — палач! — доверительно полюбопытствовал Зорин.

— Ну и что же, что палач? — не понял Пафнутьич. — Я ж тебе — и опер, и шледователь, и прокурор, и шудья. Мы же были — штолпы гошударштва! Маршалов — врать не буду — не довелощь, а комбригов вщяких жнаешь школько я шамолично шлепнул? Нет, только мы — ГПУ, НКВД, МГБ — на швоих плечах штрану держали! Такая вот дишпожиция!

Генералиссимус с трубкой и его нарком внутренних дел благосклонно взирали со стены на своего столпа. Ломоносов — отвернулся, глядел вдаль задумчиво: не то оду императрице сочинял, не то формулировал принцип сохранения материи.

— Значит, говоришь, комбригов собственными руками шлепал? — переспросил Зорин. — Ну, тогда наливай!

…Они сидели до полуночи. Уже и соседи разбрелись по своим берлогам, опустела коммунальная кухня. Одна лишь «Фиалка Монмартра» в голубом халатике готовила яблочный мусс. Но вот и она завершила готовку. Вздохнула:

— О, mon Dieu![14]

И сыпанула стирального порошку в чью-то кастрюлю с борщом.

Городом правила ночь — унылая, беспросветная. Спал, свернувшись калачиком, старый энкавэдэшник Пифагор Пафнутьевич, причмокивал во сне, вспоминая сладкую наливочку. Спал, разметавшись и тяжко всхрапывая, набравшийся коньяку Зорин. Спала в девичьем своем алькове «Фиалка Монмартра».

А в крохотной квартирке на Кунчинской окраине горел свет. Настольная лампа озаряла разбросанные по столу бумажные страницы и склонившееся над ними лицо профессора Фабиана. Лицо было строгим и отрешенным — сейчас он не походил ни на сатира-искусителя, ни на пьяноватого ерыжку.

Заполненные формулами бумаги Фабиан сложил в аккуратную стопку, придвинул к себе чистый лист и ровным почерком написал: «В президиум Российской Академии наук. Представляю вашему вниманию оригинальное решение так называемой «Задачи N тел», трактующей общие вопросы движения небесных тел в гравитационном поле. Предлагаемое мною решение базируется на новейших достижениях релятивистской небесной механики и рассматривается сквозь призму общей теории относительности…»

Тут он остановил уверенный бег пера. Ну, рассмотрел ты, Фабиан. Ну, нашел решение. И дальше что? Планеты и кометы начнут теперь по-другому мельтешить в ближнем космосе?

Нет, дорогой мой профессор Шереметев, все останется, как повелось испокон веков! И планеты-кометы будут точно так же прочерчивать свои траектории, и сам ты по-прежнему будешь бултыхаться в болоте пошлости, бессмыслицы и зеленой тоски. И ради чего? Чтобы еще раз увидеть во сне, как здоровенный дебил из специнтерната топит тебя в ледяной речке Селениях? Или чтобы наяву созерцать посконные рожи стукача Пиф-Пафа, проспиртованного питекантропа Аполлинария и прочих «соратников»? Ох и тошная же штука — жизнь!

Он резко выдвинул нижний ящик стола, не глядя сунул туда руку и ощутил в ней содержательную тяжесть пистолета «вальтер». Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит… Как ты там излагал этому недалекому Зорину? «Распорядитесь сами своей жизнью или своей смертью»? «Если кишка не тонка»?

Он рассмеялся почти весело: вот сейчас и определим, господин профессор, толщину вашей кишки!

Спустя минуту в тесной железобетонной коробке глухо кашлянул выстрел. Страницы с решением «Задачи N тел» и письмо в Академию валялись, сброшенные брезгливо на пол. На столе, в кружке света белел один-единственный лист. На нем твердым почерком было написано: «Покидаю ваш кафешантан. До встречи в аду!».

А внизу приткнулась кособокая, пьяновато приплясывающая приписка — «Чудак покойник: умер во вторник, стали гроб тесать, а он вскочил да и ну плясать!».

— …И прошу не забывать: журналист — не тот, кто слова в обкатанные фразы составляет, а тот, кто от частностей способен подняться до серьезных обобщений!

На редакционной летучке Зорин произносил тронную речь. Выдержав паузу, продолжил:

— Тут господин Бабуринский недавно высказался: мол, «Огни Петербурга» много внимания уделяют такой второстепенной фигуре, как водопроводчик. Заблуждаетесь, Бабуринский, водопроводчик — фигура ключевая! От его труда зависит качество нашей жизни, довольство или недовольство горожан, если хотите — социально-психологическая атмосфера в городе и стране. И мы эту тему будем развивать и углублять, пока не заставим наших сантехников работать сообразно ожиданиям общества!

Он опустился на стул, обвел взыскующим взором своих «орлов». Дальше летучка покатилась, соскакивая то на одну тему, то на другую, — как телега по раздолбанной российской дороге. Вполуха слушая выступающих, редактор все больше уходил в себя. Нет, положительно в его жизни что-то происходило не так. И это «не так» не было связано ни с «Утренней звездой», ни с частенько пошаливающим сердцем. Что же тогда?

Именно сейчас, посреди тоскливо-суетной летучки, это растущее беспокойство внезапно оформилось: «Белла! Я же ее не видел уже неделю! Она не заходит, не звонит, телефон ее не отвечает…».

Скомкав обсуждение последних вопросов, он наскоро довел совещание до конца и едва не бегом устремился к себе.

Влетев в приемную, застыл на скаку. Потому что прямо перед его взором лучились оранжевым светом Венерины колготки. Взгромоздясь на стул, секретарша тянулась к вазе, пылящейся на высоком шкафу. Юбочка, и без того коротюсенькая, сейчас не скрывала уже почти ничего. Упершись носом в эту композицию, Зорин поймал себя на непроизвольном желании потискать тощенькие секретаршины мосталыжки. Но тут же вернувшись в официальное русло, начальник распорядился:

— Когда появится уборщица, пригласите ее ко мне!

— А она уже в редакции, — прощебетал из поднебесья тонкий Венерин голосок.

— Тогда пусть сразу и заходит!

И неожиданно для самого себя замешкался в приемной, чтобы понаблюдать исподтишка, как Венера станет покидать свой пьедестал. Налюбовавшись напоследок оранжевым свечением, Зорин отдал для виду еще пару указаний, после чего скрылся за дверью кабинета.

Плюхнулся в кресло и подивился сам себе: «Ну и фрукт же ты, Зорин! Помираешь от того, что запропала любимая женщина — и тут же глазами мусолишь это несчастье в приемной! Непостижимо!»

Впрочем, объяснение тут имелось, и не самое сложное. Анабелла — это звезда, упавшая с неба и по нелепому капризу провидения попавшая в его, Зоринские, руки. Он постоянно ощущал, что недостоин ее. Это сознание рождало боль, ревность, уколы уязвленного самолюбия. Он и любил эту женщину, и побаивался этой нефритовой богини, и ненавидел эту ацтекскую чертовку.

А тощая, лядащенькая Венера… С ней все просто и ясно: он — Шеф, он — Повелитель. Кроме того, Зоринская секретарша создавала вокруг себя некую особую атмосферу. Сперва атмосфера эта казалась почти неощутимой, но постепенно сгущалась, обволакивала Зорина. И вот уже ему начало казаться, что в кривоногой и худосочной Венере («скелете с выменем», как ее окрестил Славик-Сканворд) таится некая изюминка.

И Зорин все чаще давал волю фантазии, представляя Венеру обнаженной, потом — Венеру в постели с мужиком, а затем — Венеру в постели с собой, господином главным редактором. Теперь он не спотыкался брезгливым взглядом об ее остроконечные коленки, а поглаживал их любопытствующим глазом.

Зорин тряхнул головой, словно прогоняя наваждение. То, что у них с Анабеллой, — это высокое и пронзительное, это — галактики и звезды, Тристан и Изольда. А Венера… Венера — это притягательная сила свалки.

Тут его размышления оказались прерваны стуком в дверь.

— Да-да, войдите! — крикнул он громче, чем требовалось.

Дверь отворилась. На пороге возникла растрепанная тетка с тяжелыми слоновьими ногами в резиновых сапогах ядовито-зеленого цвета.

Зорин тупо воззрился на это явление. Явление, между тем, потопталось на пороге и возгласило густым басом:

— Здрас-сьте. Звали?

— Вы кто? — выдавил, наконец, редактор.

— Я-то? Уборщица я, Татьяна Путятишна.

— Какая-какая Татьяна? — переспросил плохо еще соображающий Зорин.

— Путятишна! — на два тона выше и как бы даже с вызовом повторила тетка.

Редактор глуповато уточнил:

— Так вы, стало быть, наша уборщица?

— Звали-то чего?

«Да не тебя я звал, чучундра оглоедская!» — затосковал редактор. Требовалось тут же, на ходу придумать легенду:

— Да вот, хотел спросить: как вам у нас работается, Татьяна Путятишна? Нет ли жалоб, пожеланий?

— Работается — как работается, — пояснила исчерпывающе Татьяна Путятишна. — А пожелания есть. Вы бы мне, товарищ редактор, шваброчку галанскую покупили!

— А отчего непременно — голландскую? — удивился, при всей нелепости этого разговора, товарищ редактор.

— Уж больно она ладная, сама и тряпку отожмет, руками в воду лезть не надо. У меня на прежней работе такая была.

— Это где же вы прежде-то работали? Не в Кремле, случаем, у президента? — съехидничал начальник.

— Не, в вытрезвиловке я работала нашей районной. За хануриками прибирала. Так что со шваброчкой-то будет?

«Сама ты швабра хорошая! Купить бы тебе помело — да чтоб ты на нем улетела подальше с глаз моих!» — пожелал от души редактор.

Но «швабра галанская» прервала его беспочвенные мечтания:

— И еще пылесос ваш не фурычит. Новый надо бы покупить. Этот — как его? — божеский!

— «Бошевский», что ли? — догадался Зорин.

— Ага! Ну вот я же и говорю — божеский! — подивилась Путятишна начальственной несообразительности. — Я про него рекламу в телевизоре видела. Зверь, говорят, а не пылесос!

«Так! Еще пара минут такого бреда — и она у меня автомобиль служебный потребует! — затосковал Зорин. — «Мерседес-Бенц!»»

Но Путятишна потребовала иного:

— И вот еще чего. Вы бы, товарищ редактор, приказик издали — чтобы оглоеды ваши меньше свинячили!

— Что же, у нас в редакции свинячат больше, чем в вашей вытрезвиловке? — подивился «товарищ редактор».

— Да оглоеды — те же, и свинячут — так же.

— То есть как это: оглоеды те же? — опешил Зорин.

— Да я уж, почитай, с десяток знакомых хануриков у вас тут заприметила, — пояснила техничка. — Батюшки-святы, думаю, как опять в родную вытрезвиловку вернулась! Оне-то, паразиты, меня тоже признали. Как завидют, что я по калидору иду — так по комнатенкам своим и прячутся. Юрк-юрк — и никого нетути!

«Н-да! — крякнул редактор. — Веселый же у меня контингентик подобрался! И впрямь — оглоеды!»

— Так вы, товарищ редактор, про пылесосик-то божеский не забудьте! — напутствовала его Путятишна. — И про шваброчку галанскую — тоже!

Одарила товарища редактора обольстительной улыбкой и выскочила резвой козочкой из кабинета.

У Зорина глаза на лоб полезли. Ну, Путятишна-толстопятишна! Одно слово — Кармен!

Тут он призвал верную секретаршу. Глянув на Венеру, подумал весело: «Где же ты, лисичка некормленая, такую грудь оторвала? Не иначе, у слонихи сперла! Согласно закону Авогадро!» Потом пересилил свои непотребства и вопросил:

— Венерочка, у нас что, две уборщицы в штате?

— Нет, одна, Денис Викторович, — служебным голоском ответствовала секретарь, в углах губ тая всегдашнюю двусмысленную улыбочку.

— Ну как же? — заволновался шеф. — У нас же еще неделю назад другая техничка работала!

— Ах, эта? — протянула Мисс Приемная. — Она уволилась.

Тут Зоринские волосы встали дыбом:

— Когда? Что? Почему не знаю?

— А позавчера пришла, написала заявление и забрала трудовую книжку.

— А я-то почему узнаю об этом последним?! — загремел Главный. — Со мной почему не согласовали?

— У нас такие вопросы решает отдел кадров. Чтобы вас, Денис Викторович, не дергать по пустякам! — сообщила Венера, недоуменно воздев выщипанную бровку: не королевское, мол, это дело — заниматься увольнением техничек!

— А почему уволилась-то? Может, обидел кто?

— Кто ее обидит — полдня не проживет! — фыркнула Венера. — Просто уезжать собралась из Питера. Говорит — уже и билет взяла.

Вот и улетела красная птица, присевшая на Анабеллином бедре! И унесла хозяйку на легких своих крыльях…

— Уезжать? Куда? Куда билет-то? — горячий интерес Главного к уборщице Нюше вылезал за все рамки служебных приличий. Ну и черт с ними, с приличиями!

— Да не знаю я куда, Денис Викторович! — отчего-то обиделась Венера. — Нюшка не сказала, а мне самой — ни к чему…

Зорин вздохнул:

— Ну, не сказала — и ладно. В ближайший час я для всех умер: никого не впускайте, ни с кем не соединяйте!

Уже переступая порог, секретарша оглянулась через плечо — убедиться, что Зорин провожает ее взглядом.

Едва оранжевые Венерины колготки скрылись за дверью, как призывно заквакал аппарат для своих. Зорин нехотя снял трубку, бросил раздраженно:

— Да!

И услышал грудной, с хрипотцой, голос.

— Привет, поработитель! Ты один?

Зорину даже показалось, что из трубки пахнуло мексиканской травой сурдаран. Он задохнулся:

— Беллочка! Ты? Что? Что случилось? Ты где? Почему исчезла? Ты что, вправду куда-то собралась?

— Очень много вопросов сразу, господин главный редактор, — усмехнулась на том конце Анабелла. — И слишком много для телефонного разговора. Надо увидеться.

— Надо, обязательно надо! Когда? Давай прямо сейчас, а? Ты свободна?

— Нет, я не свободна, — впервые он слышал, чтобы у Анабеллы был такой безжизненный голос. — Я совсем даже не свободна. Но давай прямо сейчас.

— Где? Куда за тобой подъехать?

— Не надо подъезжать. Встретимся в Пушкине. Давай — у той вазы! Помнишь, где ты героически потерял два зуба? — слабо улыбнулся голос в трубке. — Часа через полтора. Устроит?

— Ждравштвуй, Жорин! — проквакала трубка ласковым голосом Пифагора. — Как живешь-можешь, шишки-коврижки?

— А, Пиф Пафыч? — улыбнулся Зорин, развалясь в редакторском кресле. — Скриплю потихоньку, согласно закону Авогадро. Не иначе, как твоими молитвами! Ну что, старый чекист, когда соберемся и дернем по чуть-чуть?

— По чуть-чуть-то мы дернем, тут вопрошов нет, — заверил Пиф-Паф. — Только я тебе, Жорин, щейчаш по делу жвоню. Ты вот чего, шишки-коврижки. Там щелкопер твой, Бабуриншкий, новую штатью накатал про фирму «Фаланга М». Так ты ее в гажетке-то не печатай, не надо. И вообще, пушкай он яжык швой прикущит про «Фалангу» эту шамую. А то, шволочь такой, тишкает про нее жаметки каждый божий день!

— «Фаланга М»? — переспросил, вспоминая, Зорин. — Это, что ли, та, чьи фирмачи в жареном виде на стол подаются — на первое, второе и на десерт? Да как же про такое и не писать?

— А вот так и не пишите! Экой ты какой упрямый! — осерчал Пифагор. — А что поджаривают их — так они шами виноваты. Они чего учубучили-то! — тут трубка хихикнула. — Эти обормоты на наш наехали.

— На кого — «на нас»? — не понял Зорин.

— На кого, на кого! На «Утреннюю Жвежду» — вот на кого! Такая вот дишпожиция!

…Первое время Зорин не мог привыкнуть, что Пиф-Паф, не стесняясь, рубил ему по телефону вещи, которые по всем статьям были очень даже «не телефонными». Как-то, разговляясь коньячком в Пиф-Пафычевой халупе, Зорин поинтересовался:

— А что это ты, Пафнутьич, по телефону лепишь открытым текстом то, что лучше бы — в личной беседе, с глазу на глаз? А ну кто-то подслушает! Может, твои же бывшие коллеги поставили нас на прослушку…

— А ни к чему это им! — беззаботно отмахнулся Пиф Пафыч, очищая от чешуи очередную тараньку.

— Ну как же — «ни к чему»? — возмутился Зорин. От кого-кого, но от старого энкавэдэшника Пиф-Пафа он никак не ожидал такой вот безалаберности! — Сам ведь знаешь: органы дремлют только вполглаза. Им же надо держать руку на пульсе: что это за фирма такая, «Утренняя звезда»? Что производит, чем занимается?..

— Органы не дремлют и в четверть глажа! — поправил его заслуженный чекист. — И руку на пульще держат вщенепременно! Только к нам в «Жвежду» им не надо внедрять швоего человека!

— Это почему же? — удивился Зорин.

— А потому, что швой человек в «Жвежду» уже внедрен. И давно.

— Да? И ты его знаешь?

— Жнаю.

— И кто же он?

— Я шамый и ешть! Такая вот дишпожиция!

— Что? — расхохотался Зорин. — Тебе же сто лет в обед, ты свое в органах давно отпахал!

— Штарый конь борожды не портит, — выдал Пиф Пафыч свежую мысль. — Жачем им штатного шотрудника жагружать, когда я, опытный, проверенный чекишт, их вщегда подштрахую? Да и кажне экономия: я ж для них вще жделаю и ни копейки жа это не вожьму: на одном моем горячем энтужиажме!

— Слушай, ты, энтузиаст хренов! — нахмурился Зорин. — Ты что же, стучишь на нас на всех потихоньку?

— Я на ваш не штучу. Я на ваш пишу шправки и докладные жапишки, а также рапорта и отчеты вышештоящему руководштву.

— Так ты, старый козел, что же: чужой игрок в нашей команде? — взъярился от такой наглости Зорин.

— Шам ты, Жорин, кожел! — обиделся Пиф-Паф. — Я «Жвежде» не чужой, а пишу я, шишки-коврижки, только то, что шледует! И каждый швой рапорт, прежде чем передать в органы, шоглашую ш гражданином Админиштратором.

— Ну ты и жук! — восхитился Зорин. — Это выходит, что ты — двойной агент: свои же органы любимые за нос водишь?

— Вожу, вожу! — успокоил Гном. — Их-то можно и жа нош поводить — ежли умеючи. А вот «Жвежду» еще не водил никто и никогда!

— А ну как органы проверку тебе устроят? — не унимался Зорин. — Зашлют к нам другого агента, и он скоренько раскусит, что ты им туфту толкаешь! А?

— А как же! Путалщя тут под ногами один хмыренок! — захихикал мелким бесом Пифагор. — Я его, шопляка, в пять минут рашшифровал! Штарший лейтенантишко! Фамилия, как щейчаш помню, — Шохатых.

— Сохатых, говоришь? Ну и где же сейчас этот твой лось?

— Да не лощь, а так — лощенок еще! Где он? А у наш в «Утренней жвежде». Я его шам щюда и уштроил!

Зорин плесканул коньяк мимо стакана:

— Не понял! То есть как это — к нам устроил? Пустил козла в огород?

Тут Гном опечалился:

— Я тебе говорил уже: шам ты, Жорин, — кожел! А иштория тут такая. Штарлея этого к нам «контора» не зашылала. Он опергруппу вожглавлял и швоим хмырям, которые на прошлушке щидели, дал укажание наши переговоры фикщировать! Ну и штал шоответштвующие докладные жапишки наверх направлять. Я по швоим каналам про жапишки-то эти прожнал. Ну, думаю, прошлушивай-прошлушивай! Ты у меня больше ничего в жижни не ушлышишь!

Тут Пифагор неосторожно уколол палец острой таранькиной костью («Вот же ж шволочь такая, шишки-коврижки!»). Выдернул кость, пососал обиженно ранку и продолжил:

— Одиннадцать дней я его штерег. И подштерег-таки! В выходной это было, в вошкрещенье. Этот жашшанец Шохатых вжял швою жашшанку и маленького жашшанчика и повеж их под Выборг, на Вуокшу. Гляжу: кладет в багажник гидрокоштюм, подводное ружье. «Ага, думаю, тут-то я тебя и ущучу!» В общем, жашшанка ш жашшанчиком на полянке коштерок готовят, а жашшанец их в Вуокще ныряет — охотитщя, значит. А я, шишки-коврижки, жа мышком шпряталщя…

— За каким еще мешком? — не понял Зорин.

— Да не жа мешком, тупарь ты этакий, — рассердился Гном, — а жа мышком. Мыш — понимаешь? Шлыхал, небощь, — Мыш Канаверал, Мыш Доброй Надежды?

— Ах, за мыском? — догадался Зорин, заодно поразившись географической осведомленности Пифагора.

— Ну вот же ж я и говорю: за мышком! Такая вот дишпожиция! — подтвердил удовлетворенно Пиф Пафыч. — В общем, когда он ш ружьишком швоим нырнул, я двешти граммов тротила и рванул. Брощил в воду, а шам отбежал в лешок и жатаилщя. Шлышу — бабахнуло! А в воде-то вжрыв ему по барабанным перепонкам ударил — обе порвал к чертовой бабушке.

— Убил мужика, что ли?

— Жачем — убил? Так, контужил и шлуха лишил на вщю жижнь. Чтобы наши ражговоры больше, пашкудник, не подшлушивал! Ну его жашшанка вжрыв ушлышала, к реке вышкочила, глядь — а благоверного нет нигде. А тут и я иж-жа мышка появляющь. Короче, вытащил я иж реки этого рыболова, шодрал ш него гидрокоштюм. Лежит он на травке, белый вещь, глажа жакрыты, иж ноша и ушей кровища хлещет. А я его быштренько — на швою мотоциклетку и — в Выборгшкую больницу. Так, мол, и так, мальчишки браконьерили — рыбу глушили, вот и человека чуть не убили, шволочи такие. Шлава богу, я тут шлучайно на мотоциклетке проежжал.

— Ну, это понятно, — перебил нетерпеливый Зорин. — А дальше что?

— А дальше его иж органов поперли. На пенщию по инвалидношти. А что жа пенщия у инвалида, который до штаршего лейтенанта вщего-то и дошлужилщя? Шлежы, а не пенщия! И тут я его шпашаю второй раж! Привожу в «Жвежду» и уштраиваю курьером. Адреш прочешть и передать пакет под рашпишку — для этого шлух не требуетщя.

— А за каким чертом ты его в «Звезду»-то приволок? — подивился Зорин. — Пожалел, что ли?

— Ага, пожалел! — засмеялся довольный Пиф Пафыч. — Он же, шволочь, вще нош швой шовал в дела «Жвежды». Вот, думаю, пушкай в «Жвежду» и попадет: шлушай теперь на ждоровьичко!

Тут Пифагор и вовсе залился детским счастливым смехом:

— А он, обалдуй, мне только что ноги не целует. «Ты, говорит, дядя Пифагор, меня дважды шпаш, и я — вечный твой должник!»

— А не жалко тебе было его: молодой ведь совсем мужик, и уже — инвалид?

— Я, Жорин, в пошледний раж жалел шамого щебя, и было это шештьдещят лет нажад. Меня тогда трос обалдуев Пифагорушкой дражнили, и я двинул в ухо шамого ждорового. Жа это они иж меня котлету жделали, я три дня дома отщиживалщя — щиняки отмачивал и обиду швою копил. Вот ш той поры мне уже ни ражу не было жалко — ни щебя, ни кого другого.

Пиф-Паф махнул рукой: ладно, это все быльем поросло! И подытожил:

— Так что, ежли кто еще подшлушивать наш шунетщя, я и тому тоже уши укорочу! А поэтому, Жорин, шмело говори по телефону про вще, о чем душа пожелает!

…Разговор этот состоялся полгода назад. И сегодня Зорин уже не удивился, когда Пиф Пафыч стал ему выкладывать открытым текстом:

— Ввалилищь эти оглоеды иж «Фаланги» к гражданину Админиштратору и шражу — ну его жа глотку брать: платите, мол, нам треть от ваших доходов, а мы ваш охранять будем! От вщяких там неприятноштей!

— Да, и впрямь — забавно! — усмехнулся Зорин. — А Администратор — что?

— А Админиштратор шпащибо, говорит, жа предложение, только у наш швоя охрана, шобштвенная, и второй нам не надобно! А они говорят: «Мы тебя, кожла бородатого, умыкнем на тихую дачку, а там паяльник в жадницу вштавим и припаяем тебе жадницу к яйцам, а печенку — к щележенке!» Ну, гражданин Админиштратор этим шволочам и говорит: вы, мол, штупайте пока, а я обдумаю ваше деловое предложение. Вернемщя к этому вопрошу череж неделю. Ежли, конечно, вы шами не передумаете. А они жнай щебе ржут: «Не бешпокойщя, борода кожлиная, уж мы-то не передумаем!»

— Так вот что за напасть на «Фалангу» эту обрушилась! — протянул Зорин. — А чего это Администратор их именно огнем карает? Что, не может утопить или, там, повесить? На верхнем фор-брамселе, к примеру…

— Он много чего может. Только очень он ощерчал, что они ему жадницу подпалить обещали. Он ведь — что интерешно — шам даже крохотного огонька на дух не вынощит! Шпичку и ту жажечь при щебе не пожволяет! А тут ражошелщя, говорит: «Они у меня шами палеными штанут!». Вот теперь они и горят щиним пламенем. Почти вще уже и жгорели, только двое шволочей еще ошталощь. В том чишле и шамый их главный, тот, что грожилщя Админиштраторову жадницу к яйцам припаять. Но гражданин Админиштратор их тоже шпалит. В гиене огненной!

— В ком, в ком? — переспросил, давясь от смеха, Зорин. — В ком огненной?

— В гиене, вот в ком! — обиженно выпалил Гномик. — А то шам не жнаешь!

— Ну, в «гиене» — так в «гиене», — согласился Зорин. — Ладно, учту: больше мы в газете про эту твою «гиену» — ни гу-гу! Ну так что, палач палаческий, сдвинем, что ли, пиршественные чаши? За бессмертное дело НКВД — ОГПУ!

В бане было весело, шумно, пьяно. Братва все реже заглядывала в парилку и плюхалась в бассейн. Пресытившись водными усладами, народ кучковался в зале отдыха, раскинувшись на мягких лежаках или оккупировав лавки по сторонам дубового стола. Стол был уставлен большими и малыми бутылями, а также всевозможными разносолами.

На закусь сильно не налегали: носы жадно втягивали аромат обжариваемого на углях мяса. Публика жаждала изумительного, нежнейшего шашлыка, который в необъятном камине доходил до кондиции под приглядом флегматичного Храпа.

Храп имел все основания быть занесенным в Книгу рекордов Гиннесса: он мог без насилия над организмом проспать двадцать четыре часа к ряду, а пробудившись, еще долго тереть глаза и позевывать. Но сейчас, пока братаны предавались радостям березового веника или обжимали телок, он добросовестно выстаивал вахту подле камина.

Публика уже созрела и с нетерпением взирала на Храпову ворожбу. С торца стола, на председательском месте, громоздился, как и положено, Кича (своего предводителя братва звала так за любимую его присказку — «сарынь на кичку!»). Кто-то уже обрядился в плавки, кто-то завернулся в простыню. Девицы, согласно неписаному этикету, пребывали в неглиже. И только одна блондинка с детским курносым личиком сидела, окаменевшая, в закрытом черном купальнике и в белой свадебной фате.

К этому тут привыкли: Кича устраивал «свадьбы» с завидной регулярностью. Это было его любимым развлечением — отыскать очередную девственницу, деньгами или угрозами затащить на банное празднество и прямо в парилке «избавить от предрассудков». И непременное условие, важнейший элемент ритуала: избавляя «нареченную» от известных предрассудков, Кича подстилал под нее белоснежную фату, чтобы, возвратясь из парилки, продемонстрировать ее одобрительно ревущим соратникам. После чего «новобрачная» сидела с Кичей во главе стола и, давясь, пыталась жевать мясо. При этом на голове у нее красовался уже черный платок с бахромой, тоже Кичина придумка — «траур по порванной целке».

В «Фаланге М» Кича числился бригадиром. Но он давно подумывал о собственном бизнесе и, потихоньку от фалангистского лидера Плахи, уже сплотил на стороне небольшую группировку — человек пятнадцать. Вот со своими бойцами Кича и развлекался каждую неделю в этой симпатичной баньке — «смывал с себя скверну жизни».

Сегодняшней «невесте» на вид было лет шестнадцать, но такие формальности давно уже не смущали ни Кичу, ни его приятелей. На этот случай у них в ходу были два крылатых девиза: «Даешь акселерацию!» и «Молодым везде у нас дорога!». Невеста весь вечер просидела, как замороженная. Лишь когда Кича что-то ей приказывал, исполняла беспрекословно и все так же молча. По зову «жениха» покорно плелась вместе со всеми в парилку или прыгала в бассейн, с ужасом ожидая неминуемого финала.

Имени ее никто не знал, включая и самого Кичу: какая, в натуре, разница? Знали только, что папаша ее — инженеришка, попытавший счастья в предпринимательстве. Разумеется, он тут же лоханулся на десять штук баксов. Причем лоханул его не кто иной, как Кича. И вот теперь суровый кредитор своей стальною дланью взял инженеришку за цугундер: гони зелень, или я тебе, козел, включаю счетчик!

Зелени у «бизнесмена» не было. Тогда Кича отловил инженерскую дочку-десятиклассницу и предложил ей «нулевой вариант»: она участвует в банной «свадьбе», а Кича прощает «тестю» его долг. Десятиклассница вспыхнула и категорически отказалась от предложенной ей роли.

Кича только заржал (спервоначалу-то они все взбрыкивают!) и оставил «нареченной» свой телефончик. А заодно популярно разъяснил, что именно сотворят с ее папашей Кичины орлы, если тот до субботы не вернет десять тысяч «зеленых» плюс набежавшие проценты. Сарынь на кичку!

Она позвонила в тот же вечер:

— Я приду…

И вот она сидит во главе длинного стола. Некоторым из здешних аборигенов было даже по-своему жаль эту девчонку, не подозревавшую, что жертва ее напрасна, и Кича все равно вытряхнет бабки из ее папаши — хотя бы и вместе с потрохами.

А гордый предводитель не торопил главного «свадебного» события. Как истый гурман, он все оттягивал кульминацию. Но вот наметанным глазом он определил степень готовности шашлыка на Храповых шампурах. Дальше тянуть не стоило: Кича не любил остывшее мясо.

Взяв со стола бутылку «Абсолюта», он лениво поднялся и, не глядя на «невесту», мотнул головой:

— Коммунисты, вперед! Щас я те сотворю точечный массаж!

И под дружное ржание общества направился на неверных ногах к парной.

Зайдя в парилку, содрал со спутницы фату, деловито расстелил на верхнем полке. Обозрел с головы до ног сжавшуюся в комок от ужаса девчушку и распорядился:

— Ну! Разоблачайся живо и залазь. И гони всю программу по-быстрому: там шашлык уже подходит! Сарынь на кичку!

Девушка без слов сняла купальник, зачем-то аккуратно сложила его в угол и отрешенно, как сомнамбула, забралась наверх, легла на нестерпимо горячую фату.

— Объявляю готовность номер один!

«Жених» с нарочитой неспешностью стянул с себя плавки с серпом и молотом, украшавшими причинное место. Взболтал в мощной лапище бутыль, протянул девушке:

— Хошь? Для куражу.

Та мотнула головой, прошептала:

— Не хочу. Спасибо…

— Кушай на здоровье! — ухмыльнулся он. — Ну а я хлебну. А то стыдливость заела! Стесняюсь вот перед тобой стоять, в чем мама родила! — потешался он, как мог, растягивая последние секунды и ловя от этого особо острый кайф. Кича знал: то, что последует там, на верхнем полке, окажется скоротечным и обыденным, оно уже не подарит большой радости. А вот сейчас, на гребне предвкушения…

Он задрал голову и, гуляя кадыком, сделал несколько глотков. Так и не отрываясь от стремительно пустеющей бутылки, «жених» вперил взор в распростертую девушку и шагнул к ней. Он уже терзал ее взглядом, уже впивался в нее глазами. И это оказалось последним удовольствием в его жизни.

Не то поскользнулся на пролитой водке, не то подвели пьяные ноги и задранная к бутылке голова, но Кича всей стокилограммовой тушей обрушился назад. Стриженый затылок с маху стукнулся о декоративную шишечку — украшение чугунной решетки, ограждавшей обширную каменку. Обомлевшая девушка явственно услышала хруст черепной кости.

И тут — напоследок — Кича доказал свою недюжинную мощь. С проломленной головой, из которой хлестала ярко-алая кровь, каким-то невероятным усилием он перевернулся на живот, отжался от решетки и совсем уже было поднялся. Но в этот момент силы окончательно оставили его и бывший бригадир «Фаланги М» обвис на решетке, прижавшись щекой к раскаленным камням.

Глаза замершей наверху девушки расширились, и она дико, по-звериному закричала. Крик долетел до сидящих вкруг стола и вызвал там новый приступ веселья:

— Прощай, девственность!

— Давай, Кича! Круши, бля, последние бастионы!

А «невеста» будто бы прикипела к своему дощатому ложу и завороженно взирала на огромную тушу, застывшую в непристойной позе, с торчащими кверху жирными ягодицами. Камни, в которые Кича уткнулся небритой щекой, слегка потрескивали, от них валил синеватый дымок.

Наконец девушка соскочила на пол и долго рвала дверь на себя, пока не поняла, что та открывается наружу. Вырвавшись из парной, она пулей пролетела через комнату отдыха, не слыша сочных комментариев в свой адрес.

Запах горелого мяса из распахнутой парилочной двери смешивался с ароматами доходящего на жару шашлыка.

В 15 часов по местному времени генеральный директор закрытого акционерного общества «Фаланга М» Валерий Алексеевич Плахов, более известный под кличкой Плаха, покинул салон воздушного лайнера и направился через пространства международного аэропорта Схипхол на выход.

Необходимые процедуры не заняли много времени: загранпаспорт и виза у господина Плахова были в полном ажуре, а весь его багаж заключался в одном объемистом кейсе.

Все шмотки и барахло остались дома, на Большой Монетной. Никуда не денутся! И даже если Плахе придется надолго застрять за бугром, тоже не беда. Ведь главное его состояние — не там, в Питере, на Петроградской стороне, и даже не в пластиковых картах, культурненько уложенных в бумажник. Почти все свои накопления главный «фалангист» предусмотрительно разместил в пяти банках, разбросанных от Гамбурга и до Мальорки.

Кивнув на прощание обходительному голландскому таможеннику, он подхватил свой кейс и заспешил к платформам подземки. Удобней, конечно, было бы снять тачку, но в теперешней ситуации для Плахи важно было с первых же шагов затеряться, раствориться в суете вавилонского столпотворения.

То стремительно ныряя под землю, то вновь выскакивая на поверхность, аккуратненькая электричка добросовестно доставила его в центр Амстердама. Четвертая остановка: Центральный вокзал. Плаха вышел на оживленную площадь, пропустил беззаботно бегущий трамвайчик и уверенно зашагал к старинному зданию гостиницы, где у него был забронирован номер.

Вокруг шумел, суетился и развлекался, как мог, Амстердам — столица ограненных алмазов и людских пороков, родина великих живописцев, мореходов и авантюристов, город ювелиров и наркоманов, пятисот мостов и неизвестно скольких сотен притонов. Но гостя из России не волновали ни хваленые бриллианты, ни Дом Рембрандта, ни здешние путаны. Его душа жаждала принять горячий душ, как следует подхарчиться и на пару часов «придавить комарика».

Ну а там — снова в путь! Попрощается господин Плахов со старинной гостиницей, пересечет широкую площадь — и вечерний поезд умчит его на юг, в бельгийский город Антверпен. А оттуда — новая дорога. Теплоходом — в обратном направлении: через Северное море, мимо всей Голландии в старый добрый Гамбург. Вот так — меняя маршруты и заметая следы, через несколько стран — Плаха планировал добраться до любезного его сердцу Гамбурга, где так легко затеряться, где столько друзей-приятелей и где его поджидает совсем не мизерный банковский счет.

Получив у портье магнитный ключ, россиянин долго шастал по лабиринтам коридоров и переходов, парадных лестниц и крохотных винтовых лесенок, пока, наконец, не набрел на свой полулюкс.

Через пять минут он погрузился в объятия теплой, пенно-благоухающей ванны и закрыл глаза, наслаждаясь вновь обретенным ощущением покоя и безопасности. Все! Теперь-то уж он оторвался от незримых преследователей!

Свое прозвище Плаха получил благодаря фамилии. Но числилась за ним и еще кликуха: Паяльник. Господин Плахов питал пристрастие к означенному инструменту, которым вполне успешно излечивал клиентов от досадной несговорчивости. Как сам он любил комментировать, «Паяльник в жопу — и полный консенсус!». Этому увлечению Плаха не изменил и поднявшись до уровня генерального директора. Похищать людей, выбивать из них информацию и деньги было для него острым кайфом, с которым и близко не равнялись ни девочки, ни водка. Но вот настал день, когда сам он — Плаха, король разборок! — вынужден был удирать, едва не наложив в элегантные кожаные штаны.

А все тот хрен бородатый из «Утренней звезды»! И ведь как будто типичный лох, бери его голыми руками! Тут Плаха вспомнил, как, развалясь в кресле, ухмылялся в эту бородатую рожу и цедил:

— Тебе паяльником раскаленным жопу еще не чистили? Так я тебе устрою это удовольствие. По знакомству!

А теперь вот он сам спасает свою задницу от чужих и очень горячих паяльников. Когда «Утренняя звезда» начала «мочить» его бойцов, Плаха бросился искать концы: кто? что за крыша у этой гребаной «Звезды» такая мощная? Скорей забить стрелку, перетереть вопрос, договориться по-хорошему! Но договариваться оказалось вроде как и не с кем…

А пока хозяин «Фаланги» метался по городу и собирал информацию, эти невидимки шутя подпаливали его пацанов, как повар — худосочных цыплят. Уж на что Кича был хитрожопым да осторожным, но и его в конце концов поджарили на печке!

«Вот и выходит, один я из всей моей «Фаланги» остался, — вздохнул Плахов, нежась в горячей вспененной влаге. — Нет, как ни говори, это Господь меня уберег!»

При всей специфичности своего ремесла и при крайней жестокости нрава Плаха был человеком не то чтобы верующим, но, все же, совсем бога со счетов не списывающим. С каждого своего прибытка он аккуратно отстегивал бабки на храм Святого Георгия Победоносца. Причащаться к попам не бегал, заутрени не выстаивал, но в церковь время от времени заглядывал, накупал там охапку самых дорогих свечей и распихивал без разбору перед всеми апостолами, святыми и угодниками: лишний заступник — никогда не лишний!

И сейчас Паяльник был убежден — это силы небесные помогли ему улизнуть от незримых поджигателей! Словом, урвал господин Плахов свой процент с тех инвестиций, что вкладывал в божественный департамент.

В мажорном настроении он ополоснулся под душем, накинул махровый халат и только тут почувствовал, что голоден, как стая крокодилов. Бывший шеф «Фаланги» схватил телефонную трубку и заказал обед в номер (Плаха зубрил English со второго класса своей спецшколы, и потому спикал вполне сносно). С голодухи он назаказывал больше, чем мог съесть. А еще его дико мучила жажда, тянуло выпить чего-нибудь холодненького.

— …И шампанского! Французское есть? Пару бутылок!

Через десять минут отутюженно-белоснежный стюард с фигурой борца-тяжеловеса начал выставлять перед ним анчоусы, салат из омаров, перепелиные окорочка и прочую гастрономию. Потянулся было за белой фарфоровой супницей, но Плаха остановил кормильца:

— Это потом! Сперва — шампанского: в горле пересохло!

Стюард склонил почтительно голову. Лапищи, «обутые» в белые перчатки, хотя и напоминали ковши экскаватора, порхали на удивление ловко. Из ведерка со льдом они извлекли изумрудную бутылку и, обернув ее полотенцем, начали отворачивать пробку.

— Давай, халдей, шевелись! — по-русски командовал Плаха стюарду прямо в вышколенно-приветливое лицо. — Не видишь, у человека трубы горят! Ай, что ты, Европа сраная, в этом понимаешь?

Последняя фраза застряла у него где-то в нижней гортани. Потому что халдей выдернул пробку и хлынувшую из бутыли струю направил, кретин, мимо фужера, прямо в разинутый Плахин рот.

Плаха зашелся в приступе кашля, выпучив изумленные глаза. А халдей деловито продолжал поливать клиента: лицо, волосы, плечи…

Воздуха не хватало, легкие разрывались без кислорода. Скорчившись, с бессильной ненавистью глядя на сияющего улыбкой дебила, Плаха еще успел подумать: «Что за говенное шампанское у этих французов! Муть маслянистая, и воняет бензином… Почему оно так воняет бензином?!».

Он заставил себя распрямиться, ватными пальцами уцепился за лапу, орошающую его остатками «шампанского». Перчатка на стюардовом запястье задралась, и выпученные Плахины глаза узрели лиловую наколку с родной кириллицей: «Беатриче».

Стюард легко высвободил ручищу, поставил на стол пустую уже бутылку и, отступив на шаг, щелкнул перламутровой зажигалкой. Щедро политый бензином, Плаха вспыхнул, как факел. Опрокинув стул, он рухнул на ковер и, объятый пламенем, катался по полу, потом — корчился, потом — затих.

Стюард стер с лица улыбку, залил водой тлеющий ковер и, выйдя из номера, захлопнул его на замок. Прежде чем навсегда покинуть гостиницу, аккуратно прикрепил на двери полулюкса табличку: «Просьба не беспокоить».

Зори некая жизнь — при всем ее внешне бурном течении — стала спокойной, как болото.

Правда, изредка во сне к нему являлся прежний Зорин, конструктор с залатанными локтями. И странное дело: Зорин нынешний, преуспевающий, отчего-то лебезил перед этим затурканным чмошником и все норовил заглянуть в глаза. А тот, скотина, воротил нос, не желал и смотреть в его сторону. И когда Зорин просыпался, то всякий раз ощущал непреодолимое желание сейчас же подхватиться с шикарной итальянской кровати-«сексодрома» и бежать, в чем мама родила, подальше от этого постылого благолепия, в старый двор-«колодец», в тесную «распашонку», на кухню, пропахшую пригорелым салом.

Потом, отойдя от этого бреда, он костерил себя: «Ну что ты, идиот, дергаешься, чего тебе еще не хватает? Кругом — полный тип-топ!». Действительно: в плаще от Кардена, снятом с чьего-то чужого плеча, Зорину сегодня было предельно комфортно. Иногда ему даже казалось, что он родился в этом плаще.

Хотя порой вдруг прорывалось странное ощущение — будто это не плащ чужой постепенно сделался ему по фигуре, а наоборот, чертов плащик незаметно подгоняет его под себя! Да-да, кроит и перекраивает, словно бы внутри Зоринской оболочки набухает соками какая-то другая сущность.

Правда, всякий раз ощущение это, вспыхнув ярко и болезненно, тут же исчезало. Тревога улетала прочь, а чувство растущей комфортности оставалось, и земля вновь начинала вертеться, как положено. А вместе с ней и господин Зорин, главный редактор, член попечительских и наблюдательных советов, общественный деятель и бизнесмен, уверенно вращался на своей высокой орбите. Согласно закону Авогадро.

— Н-да, уважаемый Денис Викторович! Ну и кашу же вы заварили с этим вашим Ван-Гуттеном!

— Будьте добры уточнить: какой еще Ван-Гуттен и что за каша? — хмуро осведомился Зорин, недоумевая: за каким лешим он понадобился ученому секретарю Пушкинского дома?

— Ну как же! Ван-Гуттен, тот странноватый индивидуум из Нидерландов, претендующий на роль первооткрывателя и ниспровергателя в сфере американской и — что для нас важнее — древнерусской литературы.

— А, Гайавата из полка Игорева! — Зорин поморщился: опять этот сыр голландский объявился!

— Он самый! — сухо подтвердил его гость. — И добавьте: тот самый, которому вы необдуманно выдали некие векселя.

— Ну уж и векселя! — с небрежной улыбкой попытался возразить Зорин. Но ученый муж оставался непреклонен:

— Да-да! Вы взяли перед ним определенные обязательства. И Ван-Гуттен теперь впрямую ссылается на то, что вы, якобы, уже провели несколько раундов переговоров с президиумом Академии наук.

— Да ни черта я не проводил! — хлопнул ладонью по столу начинающий закипать редактор. — Я же с ума не сбрендил, как этот чмошник Гутен-Морген!

— Вынужден обратить ваше внимание на один принципиальный момент, — нахмурился посланец Пушкинского дома. — Господин Ван-Гуттен — не чмошник, как вы изволили выразиться, а член одной из королевских фамилий Европы. И потому ваши игры с ним могут обернуться неплохим международным скандалом. О чем, кстати, наш министр иностранных дел уже оповестил президента Академии. А я, соответственно, ставлю в известность вас.

— Так что же прикажете делать с этим августейшим Гайаватой? — опешил Зорин. Оказаться в центре международного скандала ему не улыбалось.

— А именно то и делать: устроить доклад перед господами академиками.

— Шутить изволите? — совсем уже растерялся редактор.

— Ситуация, в которую вы нас втравили, господин Зорин, меньше всего располагает к шуткам, — отрезал ученый секретарь. — Там, «наверху», проблему обсудили и пришли к решению. Вы кашу заварили — вам ее и расхлебывать. Но — без ущерба для державы!

— То есть?

— То есть мы приглашаем в Петербург вашего выдающегося лингвиста, а вы инсценируете для него выездное заседание Академии наук. То есть, разумеется, не всей Академии, а только его отделения литературы и языка.

— Как это — «инсценируете»?

— Очень просто. Мы вам выделяем конференц-зал в нашем академическом центре, а вы туда загоняете всех своих корреспондентов, корректоров и кто там у вас еще — до последнего курьера!

— Может, еще и водопроводчика вам привести? — хищно оскалился Зорин.

— Можно и водопроводчика, — согласился ученый секретарь. — Только проследите, ради бога, чтобы ваши люди были одеты пристойно! Как-никак, им придется пару часов побыть академиками, а не полубогемными, извините, гопниками. И еще: отберите тройку самых подкованных и поручите им подготовить соответствующие выступления в прениях.

Зорин представил своих «гвардейцев» в роли почтенных академиков, и ему поплохело:

— Да вы что, издеваетесь? Мои корреспонденты выступают с лингвистическими содокладами? Окститесь!

— А вы что же, хотите, чтобы мы всамделишных академиков мобилизовали выслушивать эту ахинею? — возразил гость. — Как я уже сказал, предложенный вам вариант продуман и согласован наверху, и не нам с вами его отменять! И скажите еще спасибо, что содоклады будут лингвистические, а не какие-нибудь там радиогеохронологические!

Зорин раздавленно молчал. А жрец филологии бессердечно добивал его:

— Естественно, вы берете на себя также всю культурную программу. И накачайте своего голландца нашим русским гостеприимством так, чтобы он прочухался уже в самолете! Ну и самое последнее. Вы в своей типографии и на свои же, разумеется, деньги издаете текст его доклада на русском и английском языках, оформляете весь этот бред как вестник Академии и отсылаете нашему нидерландскому другу: пускай, наконец, успокоится! На все про все вам дается не более трех месяцев.

Когда за ученым литературоведом закрылась дверь, Зорин перебрался за журнальный столик и привычно прихлебывал коньяк, закусывая маленькой шоколадкой. Редактора томило кошмарное видение: чопорный академический конференц-зал, заполоненный ордой редакционных хануриков (терминология Татьяны Путятишны оказалась как нельзя кстати!).

Но через четверть часа коньячная анестезия подействовала, и Зорин переключился с международно-лингвистического инцидента на материи привычные и вполне приятные. Перед ним на полированной столешнице валялась распечатка с компьютера: цены на сталь и курсы акций. В этих небрежно брошенных листках жили металлургические комбинаты и сталелитейные заводы: обогащали руду, выплавляли железо, прокатывали, прессовали…

— Надо прикупить акций! И поболе, — наказал себе Зорин, наполняя предательски пустеющий стакан. — Не забыть бы звякнуть брокеру!

И, щурясь на свет лампы, рассмеялся:

— Брокеры-рокеры, дилеры-киллеры! Эх, жисть-жестянка, повесить тебя, что ли, на бом-брамселе?

От приступа смеха неверная рука дрогнула совсем сильно — и золотистая струя хлынула мимо бокала, заливая столик. Зорин чертыхнулся, вытащил мятый носовой платок, но в последний момент раздумал вытирать столешницу:

— А, черт с ним! Венерке скажу — пускай подотрет, лахудра кривоногая!

И тут он даже замер. А ведь это мысль! Не позвать ли Венерку, не выпить ли с ней тет-а-тет? Перед редакторским взором всплыли нахальные секретаршины глазки, насмешливые и зовущие. Он тяжело поднялся, подошел к письменному столу, ткнул мятущимся пальцем в кнопку селектора:

— Венера! Как там в приемной? Есть кто ко мне?

Селектор отозвался исполнительным голоском:

— Ни души, Денис Викторович. Пусто!

— Вот и славно, что ни души, — обрадовался Зорин. — Вы вот что. Загляните ко мне: разговор есть. А чтобы кто чужой не забрел, приемную замкните на ключ!

— Хорошо, Денис Викторович, — проворковал селектор.

Спустя минуту секретарша с блокнотом в руках выжидательно застыла перед ним.

— Складывай свои причиндалы, — кивнул ей Зорин. — Они нам сейчас без надобности. У нас беседа по душам будет. Без протокола! — он хохотнул.

Венера положила блокнот и ручку на ближний стул и все так же стояла, исполнительно взирая на шефа. А он старался не смотреть на высоко заголенные кривенькие ножки. Но не смотреть не получалось. Венера же спокойно ждала новых распоряжений, как бы не замечая ни липучих взглядов пьяненького начальника, ни полупустой бутылки, ни лужицы, растекшейся по столу. И только глазки ее, как всегда, посмеивались и дразнили.

Он мотнул головой, стряхивая оцепенение:

— Ты достань-ка из бара бокал и коробку конфет… Вот так. Ставь сюда, на стол. Да сама-то садись, не стой тут обелиском неизвестному солдату!

Он рассмеялся своей шутке и разлил коньяк по бокалам:

— Не откажешься выпить с главным редактором?

— Ну что вы, Денис Викторович! — отозвалась, потупив глазки, Венера. — Разве я могу вам в чем-то отказать?

Услыхав такое, Зорин аж задохнулся: «А вот это мы щас проверим!». Поднял приглашающе свой бокал и опорожнил его махом. Венера без малейшего жеманства последовала его примеру. И к предложенным конфетам не притронулась.

— Значит, говоришь, ни в чем не откажешь любимому начальнику? — переспросил со значением Зорин.

— Ни в чем, Денис Викторович! — заверила преданно секретарша.

— Ну, тогда подойди ко мне! — приказал любимый начальник.

Ее губы оказались мягкими. Она прильнула к Зорину, прижимая его к себе неожиданно сильными руками. Что-что, а целоваться эта каракатица где-то научилась очень даже неплохо!

Он вдруг вспомнил, как меньше года назад в этом же кабинете целовал нефритовую богиню. Вспомнил без теплоты и горечи, просто как о факте биографии. Зорин мотнул головой, прогоняя ненужное воспоминание: да черт с ней, с этой ведьмой мексиканской! И впился в податливые губы секретарши. Он бестолково лапал худосочное Венерино тельце, ощущая, какая у нее и впрямь пышная грудь. Потом взглянул на дверь:

— Так приемную, говоришь, заперла? Замкни-ка, на всякий пожарный, и кабинет!

Секретарша дисциплинированно ринулась к двери, а он, стаскивая с шеи галстук, уже не отрывал клейкого взгляда от кривых ножек, обтянутых прозрачной розовой материей.

Ветер с Балтики нещадно трепал им волосы, заставлял поднять воротники курток. Вот уже час, как Зорин с Администратором прогуливались по берегу начинающего штормить Финского залива.

Для Зорина это был необычный день. Впервые Администратор не призвал его в очередной из бесчисленных своих кабинетов, а пригласил на дачу, в старый курортный поселочек со смешным названием Лисий Нос. И вот они бродят по сероватым дюнам, поросшим осокой и приземистым шиповником, которому не страшны никакие балтийские шквалы.

— Однако этот ветрило начинает пробирать до костей, — заметил Администратор. — Не пора ли поворачивать оглобли?

Вскоре прибрежная роща укрыла беглецов от неистовств разгневанной стихии. Лишь изредка случайный порыв ветра еще настигал их и мстительно ударял в спину.

— Должен заметить, что вы, батенька мой, неплохо вписались в нашу команду! — произнес Администратор, поднимаясь вслед за гостем на крыльцо дома.

Дом был деревянным, синего с белым цвета. Вдоль второго этажа его опоясывали резные балкончики, а кровлю венчали островерхие башенки: архитектура старых финских дач.

В прихожей Администратор сбросил куртку и оказался во всегдашней своей зеленой жилетке. Тут же от него, как обычно, повеяло ароматами былых пожарищ. Но хозяин, словно не замечая нарастающего запаха гари, продолжал нахваливать своего спутника:

— И «анти-Мышонкинской» операции вы придали должное, как говорилось при советской власти, идеологическое обеспечение. А этому кукишу марципановому — депутату Гайдышеву — ну прямо алую дорожку расстелили! Неплохо, совсем неплохо!

Тут гостю сделалось неуютно. Администратор говорил приятные, щекочущие самолюбие, слова, но произносил их как-то неодобрительно, будто не радовался усердию подчиненного, а констатировал нечто, достойное сожаления. На всякий случай Зорин решил увести разговор в сторону:

— Петр Аввакумович, я давно уже спросить хочу. Мне Фабиан (царство ему небесное!) в свое время разъяснил, что «Утренняя звезда» — мощная транснациональная компания. А чем она конкретно занимается, я никак в толк не возьму.

Они вошли в обитую деревом комнату и уютно расположились в деревянных креслах-качалках. Выслушав Зоринский вопрос, хозяин кивнул лобастой башкой:

— Наша фирма, батенька вы мой, занимается ткачеством.

— Чем?! — выпучил глаза Зорин.

— Да-да, — позволил себе улыбнуться Администратор. — Вы не ослышались! И бог, и Люцифер — изрядные ткачи. Бог ткет полотно вечности, бесконечную, так сказать, ткань мироздания. Ну а наш Князь изготовляет полотно земной жизни. И вот ведь штука: скорей всего, ни тот, ни другой не знает досконально, что же за узор выткется на его ковре в конце концов.

— Ну, — протянул Зорин разочарованно, — это вы меня аллегориями потчуете! А я-то просил — конкретно!

— Вот и я вам — конкретно. Это наш, если хотите, технологический процесс. Мы протягиваем нити человеческих судеб, сплетаем их друг с другом, одни укорачиваем, другие наращиваем. (Что вы уже, надеюсь, усвоили, хотя бы на собственном примере!) Вот из этих миллионов ниточек и ткется наша холстина. Прелюбопытная ткань получается! Хотя, между нами, и препротивная. Полотно мелких пакостей и величественных злодейств, мучительной зависти и торжествующей подлости, нелепых амбиций и униженного ползания на брюхе.

В окно билась ранняя весенняя бабочка с серыми крыльями, рвалась в заоконный мир. Чичеванов поднялся, неуловимым движением поймал мятущуюся пленницу и выпустил в открытую форточку.

«Добренький! Скажите пожалуйста!» — отметил не без яда Зорин. И позволил себе настойчивость:

— И все же! Как протекает сам процесс вашего ткачества? Конкретно!

— Далась вам эта конкретика! — поморщился Администратор. — Да на кой шут она вам, батенька мой?

Зорин улыбнулся:

— Петр Аввакумович, вы сейчас пытаетесь грубо нарушить закон Российской Федерации. Я, как-никак, представитель прессы, а вы меня лишаете права на получение информации!

— Ну что ж, — вздохнул Чичеванов. — Коли вам так уж приспичило, ясны горы, извольте! Только смотрите, как бы у вас от моей «информации» душа вверх тормашками не перевернулась! Я уж скоро сорок лет как служу в фирме, а и по сию пору не привыкну до конца. Бывает, она, конкретика эта, так на тебя навалится всем своим спудом, всей грязью и гноем человеческим — хоть волком вой!

Он потянулся, громко хрустнул застоявшимися суставами. И уже отстраненно, словно сожалея о вырвавшемся признании, добавил:

— Смотрите, я вас предупредил! Итак? Продолжим или, все же, остановимся, не преступив черты?

Зорин кожей чувствовал: Аввакумыч предупреждает не зря. Там, за этой чертой, наверняка откроются вещи, которые и впрямь «перевернут душу». И если уж такой матерый зубр, как Администратор, до сих пор не может с ними свыкнуться… Но Зорина подначивало какое-то неудержимое любопытство. И он решился:

— Переходим Рубикон!

— Ну что ж! Значит — переходим! — пожал могучими плечами Администратор. — Только уговор: потом не сетуйте!

Он энергично поднялся из кресла:

— Тогда — вперед!

Вслед за хозяином Зорин по винтовой лесенке поднялся на второй этаж и неожиданно уперся в мощную стальную дверь с тремя сейфовыми замками и цифровым кодом. Он даже растерялся: настолько все это было из другого мира — галактически далекого от серых балтийских дюн, густых черничников и старых финских дач с рассохшимися крылечками.

Но вот Чичеванов, попыхтев перед этой бронированной плитой, набрал цифровой код, отпер все замки, отключил охранную сигнализацию. И они, наконец, перешагнули высокий железный порог. Здесь царила атмосфера городского офиса. Единственное окно пряталось за внушительной решеткой.

Наученный предыдущими посещениями Администраторовых кабинетов, Зорин поискал глазами могучий сейф-мастодонт, мраморный бюст какого-нибудь там Макиавелли и очередную картинку, выдранную из старого «Огонька». Ничего этого не наблюдалось. Все было предельно строго, лаконично и безлико. Зато справа от письменного стола ощетинился разномастными кнопками и световыми индикаторами целый пульт управления.

— Ого! — оценил Зорин. — Да вы отсюда, часом, не ракеты стратегические запускаете?

— Ракеты — не ракеты, а стратегию мы отсюда действительно «запускаем»! — откликнулся хозяин.

Он устроился за пультом, щелкнул кнопкой включения — и под потолком засветились экраны сразу трех мониторов. Огромные и неожиданно ловкие пальцы Администратора уверенно порхали над клавиатурой. Казалось, он сейчас — за концертным роялем, вдохновенно играет какую-нибудь там симфонию си-бемоль-мажор. И, подчиняясь этой игре, на экранах мелькала череда сменяющих друг друга сюжетов.

…Перерезанный трещиной каменный карниз внезапно отделяется от фасада и с высоты третьего этажа тяжко обрушивается вниз. Взметнувшееся облачко пыли осело, явило картину: безжизненно распростертое тело, рядом — застиранная тряпичная сумка, опрокинулась, лежит на боку. Из разбитой банки вытекает водянистая сметана, два блеклых яблока все еще катятся куда-то по грязному асфальту…

Вереница кадров бежит, разворачивается, наступает.

…Тяжелый товарняк на полном ходу врезается в бок старенького «Запорожца», застрявшего на железнодорожном переезде. Водитель «Запорожца» с перекошенным лицом распахивает дверцу, пытается выскочить уже понимая, что опоздал… Юркая рука передает пакет с зелеными банкнотами представительному мужчине, восседающему за официальным столом, под портретом президента: «Значит, заметано?..» Двое в черных куртках вламываются в лифт следом за молодой симпатичной женщиной. Один на ходу расстегивает молнию…

Это и впрямь была симфония. Симфония трагедий, низости, человеческих страданий. Администратор наращивал темп, исполнял ее все быстрей и все безнадежней, и в глазах его плескалась всегдашняя боль.

Но тут исполнитель как будто бы устал от этого потока сплошного, нескончаемого несчастья. Он взял последний аккорд и снял пальцы с клавиатуры.

На всех трех экранах высветился в разных ракурсах зал международного аэропорта — беспокойно гудящий, пребывающий в ежесекундном мельтешении.

— Сейчас мы в режиме реального времени наблюдаем терминал «Пулково-2». Сигнал поступает от нескольких размещенных там камер слежения, — прокомментировал Администратор. — В данный момент завершается регистрация билетов и оформление багажа на рейс 84–05 «Санкт-Петербург — Париж». Самолет тина «Боинг-767» примет на борт 197 пассажиров и 15 членов экипажа.

Одна из камер, скользнув обзорно по залу ожидания, выдала крупный план: маленький, лет семи, мальчик в голубой куртке с капюшоном отделился от группы взрослых, прилипших к стойке бара. Решительно подхватив папин «дипломат» и едва не чиркая им по полу, юный пассажир дотопал до ряда кресел. Взобравшись на мягкое сиденье, деловито открыл кейс, который оказался изящным портативным компьютером.

— Темка! Опять без разрешения трогаешь папин компьютер? — окликнула молодая женщина в ладном брючном костюме.

И, обращаясь уже к мужу, смакующему грейпфрутовый сок со льдом:

— Сережа, ну что ты молчишь? Он же твой ноутбук докопает!

Невозмутимый Сережа, источающий флюиды преуспевания — мистер Молодой Бизнес России, — поставил на стойку недопитый бокал, подошел к сыну и заговорщицки склонился к маленькому оттопыренному уху, торчащему над высоким воротом свитерка:

— Давай, мужичок-боровичок! Врубай компьютер, и дальше — как я тебя учил. Найдешь картинку с папиным портретом и назовешь мне самую нижнюю циферку под ней. Сделаешь это за три минуты — получишь приз. Куплю тебе нового тамагочи!

— Не хочу тамагочи! — захныкал лопоухий Темка. — Он опять помрет, а я плакать буду! Купи мне лучше живого медвежонка!

— Ты и сам — хороший медвежонок! Зачем тебе еще один? — взъерошил ему мягкие волосенки отец. — И заруби на своем конопатом носу: с напой торговаться нельзя! Все, включаю секундомер. Время пошло!

Продолжая улыбаться, он вернулся к жене:

— Доконает ноутбук — новый куплю. Зато через пару лет наш мужичок-боровичок будет шустрить по всему Интернету и мне докладывать — растут или падают папины акции.

— Не будет его боровичок шустрить по Интернету. И разбираться в папашиных акциях тоже не будет! — резко обронил Администратор, волком глядя на монитор.

— А что так? — поинтересовался Зорин. — Мозгов не хватит?

— Жизни не хватит, — пустым голосом пояснил Чичеванов. И бросил взгляд на большой настенный хронометр:

— Через пятьдесят три минуты их «Боинг» наберет крейсерскую скорость и расчетную высоту. А еще через две минуты в хвостовой части фюзеляжа произойдет взрыв средней мощности. Не спасется, ясны горы, никто.

У Зорина во рту стало сухо:

— И это непременно? А изменить как-то, предотвратить нельзя? Почему?

— Потому что такая у них судьба. Они сами выбрали ее, когда купили билет на этот рейс.

— Но отчего?! Отчего именно этот рейс? — все еще недоумевал Зорин. Его подмывало что-то предпринимать, звонить, оповещать, спасать.

Администратор пощелкал кнопками — и средний монитор принялся выхватывать лица стоящих в очереди на рубеже паспортного контроля. Наконец камера прекратила метания, крупным планом наехала на средних лет мужчину в серой тирольской шляпе с кокетливым зеленым пером. Он подошел к турникету и сквозь окошко протягивал загранпаспорт угрюмой расползшейся тетке в форме пограничника. У мужчины были бегающие глазки и хищное личико хорька.

Администратор ткнул пальцем в узкую хорьковую мордочку:

— Спрашиваете — почему? Да потому, что вот он летит этим же самолетом. И долететь никак не должен!

Зорин с острым любопытством воззрился на человека в тирольской шляпе:

— А кто он такой?

— Крыса, — исчерпывающе ответил Администратор. — И крыса эта сегодня должна быть прихлопнута.

— Да, но заодно с ним в этой крысобойке погибнут еще две сотни человек! Они-то за что?

— А это я вам, батенька мой, уже объяснял! За то, что их угораздило взять билеты на обреченный «Боинг». К вашему сведению, знаменитый «Титаник» в 1912 году напоролся на айсберг тоже по той лишь причине, что в Саутгемптоне неосмотрительно принял на борт одну юную леди.

Администратор крутанулся в своем вращающемся кресле, разворачиваясь спиной к экранам:

— Это вам, непосвященным, кажется: трагическая случайность! Там — стрелочная автоматика ненароком выдала ошибку и перевела поезд не на тот путь, тут — невзначай отказал бортовой компьютер, там — террорист какой-нибудь по случаю затесался или торнадо налетел, или буря магнитная разыгралась — разладила навигационные приборы. А на деле-то — никаких случайностей! Господин Случай — это я! Вот и взлетают в небо обреченные самолеты, отчаливают от пирса обреченные корабли, бегут по рельсам обреченные составы…

— А если завтра будет поставлена задача — уничтожить очень уж большую крысу? — спросил Зорин. — Не окажется ли обреченной вся планета?

— Что ж, — откликнулся Администратор. — Очень может быть, батенька вы мой! Только почему же — именно крысу? Завтра мы можем получить команду на уничтожение вполне симпатичного голубя с оливковой веточкой в клюве. Там, наверху, свой расклад, и нам он не ведом.

Зорин передернул плечами, как от пробежавшего холодка:

— А вам, Петр Аввакумович, не кажется, что у вашего «ткачества» другое название имеется: убийство?

Администратор посуровел:

— Уж коли я творить этакое не боюсь, то слов, ясны горы, и подавно не остерегаюсь! Только вы, батенька мой, не поняли главного. Убийцы, уголовники — это совсем иная опера. Мы же — судьбы определяем. А судьба — она и есть ниточка между рождением и смертью. Вот мы на этих ниточках, когда надо, и завязываем узел. Работа такая.

Тут Зорину припомнились разбитые тестикулы несчастного Фабиана и будущий «товарищ Пабло», которого небесный механик вытащил из Невы ради последующей перекройки караванных путей наркомафии. Ну, конечно! Вот они — те «ниточки»!

Да, кстати о небесном механике! Зорин напрягся:

— А с Фабианом нашим что приключилось? На его ниточке тоже вы узел завязали?

Хозяин покачал головой:

— Нет, батенька мой, тут не наша работа. Своей ниточкой господин Шереметев распорядился сам. И ведь не кукиш вам марципановый: крепкий был мужик, просто — бронетанковый! Ан нет, и этого Сивку укатали наши крутые горки! У нас в «Утренней звезде» — сплошные, знаете ли, нервы. Вредное производство! А нравится это или нет — нас не спрашивают.

Он утомленно потер глаза:

— Вся жизнь — долговая яма! Только и знаем, что платим долги. Особенно те, что сделаны не нами!

— Не понял, Петр Аввакумович! О чем вы? — удивился Зорин.

— Да нет, это так! Не берите в голову! — словно опомнившись, махнул рукой Администратор. — Так вот, о ниточках. Иной раз и впрямь приходится завязывать очень много узлов кряду. Но тут уж не нам решать: на то центральный офис имеется. А мы что? Мы — исполнители, один из сотен филиалов.

— А в Москве тоже есть свой филиал «Утренней звезды»?

— И в Москве, и в Лос-Анджелесе, и где-нибудь на Тринидаде-и-Тобаго — тоже! Мы, питерцы, отвечаем за свой регион. Хотя главная контора нет-нет, да и поощрит кого-то из наших загранкомандировкой. Вот Аполлинарий недавно в Амстердам слетал. С пустяковым, надо сказать, поручением (младенец бы справился!). Зато на просвещенную Европу лишний раз посмотрел. Да заодно — удачно так совпало — выступил там с блестящим докладом. В Голландии как раз международный симпозиум проходил. По гуманистическому наследию Эразма Роттердамского.

Слова «Амстердам», «международный симпозиум» и «доклад» в воспаленном воображении Зорина сами собой сложились в облик хиппующего голландского Гайаваты. А тут еще — и Эразм, любимое словечко мексиканской чертовки! Настроение тут же упало на несколько делений вниз.

Между тем хозяин поднялся из кресла:

— Ладно! Соловья, ясны горы, баснями не кормят! Идемте-ка, батенька мой, вниз, отобедаем, чем бог послал!

«После твоих басен не обедать, а вешаться впору!» — думал Зорин, спускаясь по деревянной лестнице, которая стонала и вскрикивала под могучей стопой Администратора.

Войдя в просторную кухню, Зорин огляделся:

— А где же у вас плита?

— Да вон — микроволновка, — кивнул Администратор.

— А газовой что, нету? — не отставал гость.

— Нету газовой! — неожиданно сердито отозвался хозяин. — И печки нет! И спичек в моем доме вы тоже не найдете!

Зорин изумился — «чего это он?». И, кстати, припомнил: час назад, пробираясь сквозь березняк, они набрели на старое кострище — и Администратор шарахнулся от давно остывшей золы, словно от пригревшейся на солнце гадюки. А как Аввакумыч «не расслышал» относительно шашлычка, который неплохо бы затеять на березовых угольях? Зоринская память тут же потянула из своих загашников целую цепочку маленьких странностей этого человека. И то, что при нем категорически запрещается не только курить, но даже вертеть в руках зажигалку. И то, что от самого него непрерывно несет пожарищем…

«Вот те на! — стукнуло в голову Зорину. — У больных бешенством наблюдается водобоязнь, а у этого — огнебоязнь какая-то! И как это он, при таком бзике, умудрился тех чмошников из «Фаланги-М» спалить в геенне огненной?»

Но вслух он спросил другое — вежливое и вполне нейтральное:

— Петр Аввакумович, а собаку вы не держите?

— Не держу, — откликнулся хозяин. — Не имею ни собаки, ни кошки, ни близкой и дальней родни. Никого и ничего! Так спокойней: никого за собой в ад не потянешь!

— И не одиноко вам?

Тот пожал плечами:

— А человек, знаете ли, всегда одинок, даже если вокруг целая орава друзей и домочадцев! Все мы летим — каждый по своей орбите. А вокруг, заметьте, мрак и холод, и никому не суждено согреться. От этого холода и одиночества слабые спиваются. Им легче! — вздохнул он почти завистливо.

— Странно слышать сетования на холод от человека, который не держит дома спичек! — рискованно пошутил Зорин. Администратор взглянул на него строго и как-то печально:

— Это заблуждение, что огонь нас согреет. Огонь нас спалит! Впрочем, хватит об этих мерихлюндиях! — встряхнулся хозяин. — Хватайте-ка вот супницу, и айда на веранду!

Веранда оказалась под стать кухне — большой и светлой. В белой фарфоровой супнице дымился украинский борщ, а на кухне тем временем доваривались тройные пельмени. («Вот вам и микроволновка! — похвастал Администратор. — Я в ней и супы готовить навострился, и все на свете! Сейчас будете пальчики облизывать, ясны горы!»)

К глубокому разочарованию, Зорин не приметил на столе коньяка. Правда, этот пробел с лихвой компенсировала внушительная батарея бутылок с водкой смирновской белой, водкой посольской, водкой можжевеловой и анисовой, с янтарной «Старкой» и забористой «Перцовкой». Понукаемый хлебосольным хозяином, Зорин отведал и старочки, и перцовочки. И можжевеловочкой с анисовочкой также не побрезговал. Тягостное ощущение, почти парализовавшее его там, на втором этаже, сейчас постепенно отпускало. Разговор пошел вольготней.

— Да, кстати, Денис Викторович! — припомнил Администратор, подкладывая гостю пухлых пельменей. — Считаю долгом похвалить вас еще раз. Вы, батенька мой, проявили себя не только как редактор, но и как бизнесмен: прекрасно ведете дела своих фирм. А теперь вот еще и благоразумно накупили акций этих сталеплавильщиков — «Дайана Энтерпрайз».

«Все проведал, прохиндей!» — едва не поперхнулся пельмениной ошарашенный Зорин. И, скрывая неудовольствие, уточнил:

— А вы, Петр Аввакумович, что же, располагаете сведениями про «Рашн Стал»?

— Ясны горы! — усмехнулся хозяин, наполняя Зоринскую стопку. — Мне ли не располагать? Это же одна из наших коммерческих контор, дочерняя фирма «Утренней звезды»!

— Вот как? — подивился гость, тут же и ополовинив «освеженный» стопарь. — А я-то думал — это самостоятельный холдинг, мощная финансово-промышленная группа…

— Мощная-то мощная, да не вполне самостоятельная, — уточнил Администратор. — И хозяева там — чисто номинальные. Так, пацаны, кукиши марципановые. Мы им дали порулить машиной, но под нашим присмотром.

— То есть?

— То есть они не более чем держатели нашего капитала. Денег-то у нас — немерено, вот мы и раскидали их по разным якобы-хозяевам. Так что, купив акции этого Энтерпрайза, вы, батенька мой, стали, пускай и маленьким, но совладельцем нашей головной фирмы. С чем вас и поздравляю!

— Ну, тогда — за дальнейшее преуспевание «Утренней звезды» и ее дочерних фирм! — поднял стопку умиротворенный акционер.

— Давай, Славик! Гони во всю прыть, на аудиенцию к губернатору опаздывать негоже! — подстегнул Зорин верного Сканворда. И вновь откинулся на мягкое сиденье.

Из проносившихся мимо пейзажей глаз неожиданно вырвал забавную вывеску ресторанчика и черные мраморные ступени, ведущие к дубовой двери с окошком-иллюминатором. Да это же тот ресторанчик, в котором состоялось его грехопадение в сатанистские объятия Фабиана! Зорину живо припомнилось, с каким содроганием он тогда примерял к себе это жуткое имя — сатанист.

Нынешний Зорин не только свыкся со своей причастностью к Черному Ордену, он даже испытывал нечто вроде разочарования. Сперва-то ожидал: начнутся страсти неземные, Гофманиана, сладкие ужасы мирового злодейства! Но ничего этого не было и в помине. А было — разовые и вполне прозаические поручения Администратора: кого-то «приподнять», кого-то «опустить»… Вот эта скука смертная — и есть Дьяволиада?!

Сам-то Администратор играл в другие игры: крушил самолеты, пускал ко дну океанские лайнеры… А на долю Зорина достался «сатанизм» совсем уже микроскопический. Не сатанизм даже, а так, всякая там подлянка-бытовуха. Нечем и похвалиться перед тем же Пиф-Пафом!

— Денис Викторович, приехали! Смольный! — пробудил его к реалиям момента Славик-Сканворд. — Нормально успеваете!

Зорин вздохнул и, хлопнув дверцей, отправился на высокую аудиенцию.

Выпивать на пару с Пиф-Пафом сделалось для Зорина чем-то вроде традиции. Вот и нынешний вечер не оказался исключением. Сидели расслабленно, толковали о том, о сем, пока Зорин не бахнул:

— Не пойму я, все же, Пафнутьич! Служишь вон какому Хозяину, а сам ты — уж больно земной. Нет в тебе ничего магического, никакой, понимаешь, эзотерики!

— Ежо-терики? — переспросил озадаченно Пиф Пафыч. — Ежо-терики, шишки-коврижки, у меня дейштвительно нет. Шлушай, а что это такое?

— Ну, как тебе сказать… Эзотерика — это таинственное, то, что за гранью реальности.

— А-а, вот ты про что! — протянул Пифагор. — Как тебе шкажать… Ешть у меня одна штука — таинштвенная, жа гранью.

— Да? И что за штука такая?

— А штука вот какая: чую я…

— Что ты чуешь? Что сладкий мускат хорошо идет под соленую тараньку?

— Да нет, не про тараньку! Шкажем так: чашто я жнаю то, чего жнать не должен. А я это каким-то, шишки-коврижки, макаром чую — и вще тут! Где-то какой-то человечек на горижонте только наришовалщя, а я его уже чую! И чего он жделать удумал — тоже чую. Начальник нашего отдела товарищ Квадратюк так и говорил: «Цены тебе, Пифагор, нет! Феномен ты у наш!».

— Ну, например! — не отставал заинтригованный Зорин. — Что ты, феномен, сейчас, к примеру, чуешь?

— А вот тебе и пожалуйшта, например, так например! Ешть один хмырь — очень вышокий начальник, хоть и чучмек кошоглажый. А я, можно шкажать, его крештный: дал ему путевку в жижнь. Теперь уж он — большой генерал и не помнит, поди, как я его в органы жа яйца тащил!

— Ну? — нетерпеливо перебил Зорин. — И при чем тут этот твой крестник?

— А при том, шишки-коврижки, что чуять я штал: убить его хотят. И даже жнаю — кто и как. И никакие охранники его не шпашут. А я — шпашу! В аккурат жавтра же и шпашу! Такая вот дишпожиция!

«Бахвалится, старая сыроежка! — хмыкнул Зорин. — Провидец хренов!» И перевел разговор на другие темы.

Он пил коньяк, трепался с Пиф-Пафом, похохатывал. И не ведал, что собутыльник его завтра и впрямь спасет одного неизвестного ему генерала.

Анабелла заперла дверь квартиры и сбежала по лестнице вниз. Она не замечала ни ароматов горелой яичницы, ни обильной настенной живописи, в центре которой выделялся вопль политизированной души: «Голосуйте за Жириновского!».

Сейчас она жила одним. Этот дерьмовый Скарабей будет убит! И не далее, как сегодня. Чтобы действовать наверняка, Анабелла решила прибегнуть к старому доброму вуду. В сладком предвкушении Анабеллино сердце билось учащенно, губы искривила улыбка вышедшего на охоту хищника.

Для «праздника» все уже было готово. Осталось лишь купить черного петуха.

В таком вот боевом настрое она выскочила из подъезда — и едва не сбила крохотного старикашку, этакого деда Мазая с берестяным кузовом в руке. Раскрыв щербатый рот, он растерянно озирался, явно не понимая, куда его занесла нелегкая. Дед испуганно отпрянул от налетевшей на него женщины. Но тут же с надеждой вцепился в нее:

— Доченька! Подшоби дуралею штарому!

Как ни была Анабелла погружена в себя, но не смогла не улыбнуться, глядя на забавного, по-детски шепелявого старикана. Она осадила свой бег, всевидящим женским взором охватила всю убогую фигурку — от комического треуха до резиновых галош, надетых прямо на онучи. На крохотных кулачках нелепого дедка зачем-то красовались огромные брезентовые рукавицы.

— Да, дедуля? Чего тебе?

— Да жаблудил вот! Мне на бажар надобноть — петуна продать. Ты мне, девонька, шкажи — как на бажар-то пройтить?

— Петуна? — переспросила Анабелла, хищно блеснув глазом. — Ну-ка, дед, покажи! Может, я его у тебя и куплю!

— Покупишь, да? Жначит, мне и на бажар топать не придетщя, ноги гробить жря? Вот шпащибочки-то!

Старикан засуетился, откинул серую тряпицу. На дне кузова горемычно сжался спеленатый Петька. Его перья прямо отливали чернотой, словно их долго мазали густым гуталином и надраивали щеткой, как солдатские сапоги перед полковым смотром.

Анабелла возликовала: то, что надо! Вот подфартило, диабло побери!

— И почем продашь птицу? — спросила весело. Дедок аж запыхтел от усердия:

— Да ш тебя, доченька, дорого не вожьму! Давай полшотенки — и петунчик твой!

Хоть Анабелла и не думала рядиться, но он для пущей убедительности выпучил глаза и зашепелявил доверительно:

— Пятьдещят рублев — цена божешкая, хоть кого шпрощи! Али на мне крешта нет?

— Да верю я, дед! Не суетись ты, как игуана на сковородке! — засмеялась женщина. — Вот тебе полсотенная, давай сюда Петьку!

Старикан подхватил петуха в свои брезентухи и передал спасительнице:

— Держи, девонька, барышня ненаглядная! Польжовайщя на ждоровьичко!

— А чего ты — в рукавицах? — при всей своей нацеленности на расправу со Скарабеем, Анабелла не смогла побороть всегдашнего женского любопытства. — Навоз, что ли, кидать собрался?

— Да крапивница шовщем жамучила, шволочь такая! — посетовал дедок жалостно.

Уже распахнув дверь в парадную, женщина обернулась:

— Дедуля! Ты до вокзала-то дорогу найдешь? Может, проводить тебя?

— Найду, милая, вщенепременно найду! — заверил растроганный старичок. — Не шумлевайщя, шишки-коврижки!

Когда Анабелла скрылась в подъезде, он аккуратно стащил рукавицы, завернул в полиэтиленовый пакет. А через десять минут уже сидел в шалмане на соседней улице и заказывал себе пива.

— Тебе, дед, какого? «Адмиралтейского», «Бочкарева», «Балтики»? — осведомился хамоватый малый за прилавком. И осклабился. — Не, тебе «Студенческого» надо! Точно, дед, «Студенческое» — это в аккурат для тебя! Как полагаешь?

— Ты мне не жубошкаль тут, штудент! — строго осадил его Пиф-Паф. — Ты мне «Медовое» давай: оно шладкое!

Он устроился в уголке и не спеша цедил сладенькое пойло. Торопиться было некуда. Вообще-то яд, которым Пифагор смазал петушиные перья, убивает любого, кто к нему прикоснется, всего за четверть часа. Но старый чекист исповедовал непреложное правило: умей выжидать! Поэтому пивнуху он покинул лишь спустя пятьдесят минут.

А вскоре он отомкнул дверь и осторожно зашел в квартиру. Женщина лежала посреди затемненной комнаты, подле затянутого черной парчой стола. В остановившихся глазах застыли изумление и ярость, рот был оскален, как у загнанной пантеры. Пиф-Паф протянул к ней руку, нащупал на виске жилку. Пульса не было.

«У наш ощечек не бывает, шишки-коврижки!» — засмеялся довольно Пифагор. Он равнодушно перешагнул через мертвое тело, приблизился к столу, по углам которого горели, оплавляясь, четыре свечи. Там на краю сиротливо лежала крохотная фигурка с кривыми кавалерийскими ножками и большой лобастой головой. Маленький Чингисханчик, генерал из воска — такой беззащитный без адъютанта Паши, без торсионных генераторов и генных деструкторов. Пифагор, сопя, полез за пазуху, снова натянул рукавицы и подхватил куклу со стола:

— Ну что, гражданин генерал-лейтенант? Шпаш я тебя щегодня, шишки-коврижки? И человечка ради тебя жижни лишил! Да не проштого, жаметь, человечка, а нашего, ш тринадцатым номером! Тебе-то про номер этот и жнать не положено: ты его не удоштоилщя, нешмотря на генеральшкие лампашы! Но ты щейчаш полежней для дела, чем девка та. Такая вот дишпожиция!

— И очень-то о щебе не воображай! — предупредил он куклу. — Ежли надо штанет, я тебя — вот так! — И, легко сжав кулак, превратил кривоногую фигурку в комок воска.

Прежде чем покинуть квартиру, Пифагор извлек петуха из корзины, насыпал ему пшена, налил в блюдце воды:

— Живи пока, Петька! Когда щюда дожнаватели вщякие понаедут да шледователи, пушкай еще какой-нибудь шволочь тебя в руках подержит. Напошледок!

Намжил Банзарович Скурбеев в это время ехал с оруженосцем Пашей в экспрессе Москва−Петербург. Разложив на столике документы, он погрузился в их изучение. Генерал вершил дела государственной важности. Он не знал, что человечек с мышиными глазками, который тридцать лет назад поломал всю его судьбу, только что снова возник из небытия. Возник — и спас ему жизнь.

Хотя сам Скурбеев жизнью давно не дорожил: зачем держаться за то, что так безнадежно исковеркано?

В тот миг, когда Анабелла рухнула бездыханно на пол, Зорин тоже лежал на полу. Вернее — возлежал в трусах и рубашке на ковре посреди собственного кабинета. Смятые брюки валялись тут же, но господин редактор не спешил в них облачаться. Вольготно развалясь, он наблюдал, как секретарша натягивает свои апельсиновые колготки.

Это созерцание очень его будоражило: кровь бурлила, стучала в виски сильней и сильней. И вдруг ему показалось, что на сердце выплеснули ковш крутого кипятка. Оно вздрогнуло и начало стремительно разбухать, распирая грудную клетку, ломясь наружу. Вокруг не стало воздуха, и Зорин, откинувшись на спину, ловил его остатки распяленным ртом.

Венерка, шустро оправив юбчонку и впрыгнув в свои «лодочки», наскоро замела следы шаловливого преступления и уже названивала в «скорую». Но Зорин этого не видел, он как бы провалился вглубь себя. И понял, что вот сейчас очень даже просто умрет — и для него все это закончится: и редакторский кабинет, и Венерка, и акции, и даже всемогущая «Утренняя звезда». И еще Зорину открылось совсем уже непонятное: он не «сам» умирает, у него ЗАБИРАЮТ жизнь! Забирает кто-то всесильный, кто вправе это сделать.

— Но за что? — шептал беззвучно Зорин. — За Игоря Анисимова? За Вольдемара? За Венерку и мелкие подлости?

…А потом он лежал уже на кожаном диване, и над ним хлопотала реанимационная бригада. Косматый доктор, обросший рыжей бородой, пробасил весело:

— Вот и оклемался ваш начальник! Отключите все телефоны и дайте ему выспаться. Через пару часов он встанет слабеньким, но вполне дееспособным. А завтра пусть сделает кардиограмму. И вообще неплохо бы ему закатиться в хороший санаторий!

И похвалил кого-то невидимого (не иначе — Венерку):

— Молодцы, что вовремя нас покликали. Прибудь мы получасом позже — могли бы уже и не понадобиться. А теперь — тип-топ: будет жить ваш редактор!

Зорин погружался в спасительное беспамятство. И был при этом абсолютно уверен: он — обречен.

— Жорин, ждравштвуй, шишки-коврижки!

Услышав в трубке шепелявое кваканье Пиф-Пафа, Зорин ухмыльнулся: старая кочерыжка опять соскучилась по мадерочке с таранькой! Но заслуженный энкавэдэшник был строг и официален:

— Жавтра к шештнадцати ноль-ноль подъежжай на Мошковшкий прошпект, тридцать вощемь. Там жакрытое объединение «Антей». Шкажешь — к гражданину генеральному директору. Пропушк жакажан. Такая вот дишпожиция!

— А чего там будет-то? Не всемирный форум водопроводчиков?

— Шам ты — водопроводчик! — осерчал Пифагор. — Гражданин Админиштратор шобирает наш вщех. А жачем — там и ужнаешь. В общем, не опаждывай, шишки-коврижки!

«Антей» занимал исполинское здание с монументальными колоннами вдоль фасада — этакий мастодонт сталинской эпохи.

— Второй этаж, третья дверь налево, — предупредительно пояснил на вахте подтянутый молодой человек.

За третьей дверью налево оказалась огромная, как кегельбан, приемная. В ней томились Пиф-Паф и непривычно трезвый Аполлинарий.

Наконец секретарша оповестила:

— Господа, заходите! Генеральный директор ждет вас!

Тамбур, заключенный между двойными дверями, вывел их в кабинет, по сравнению с которым приемная сразу показалась убогой каморкой. За руководящим столом под российским триколором восседал Петр Аввакумович Чичеванов собственной персоной. Ограничившись легким кивком головы («рассаживайтесь!»), Администратор сразу взял быка за рога:

— Руководство «Утренней звезды» дало нам ответственное поручение, выполнить которое предстоит за пределами своей зоны. А именно — в Алма-Ате. Излагаю суть. На территории бывшего СССР расплодилось свыше 120 сект, самонадеянно присвоивших себе высокое звание сатанистов. Эти психопаты, извращенцы и прочие кукиши марципановые наносят «Звезде» серьезный ущерб, компрометируя идеи сатанизма и сводя их к заурядной уголовщине, нелепо пародирующей наши ритуалы.

Аполлинарий с выражением крайней преданности уставился Администратору в рот. Пифагор вытащил из кармана засаленный блокнотик. Склонив от усердия голову набок и высунув сизый кончик языка, он шустро конспектировал все, что излагал старший администратор агентства «Утренняя звезда»:

— План — простой донельзя. Пифагор Пафнутьевич и Аполлинарий организуют показательную казнь паре-тройке таких якобы-сатанистов, а господин Зорин обеспечивает широкое освещение в печати — чтобы остальных отвадить от этой моды. Правда, господа, есть тут одна закавыка. Поскольку наши «клиенты» предпочитают себя не рекламировать, то их физическая ликвидация, ясны горы, не вызовет широкого резонанса, и показательной порки не получится. А посему, батеньки мои, сосредоточим внимание на тех кукишах, которые уже засветились и пребывают в центре публичного скандала.

Администратор взял электронный пульт и щелкнул парой кнопок. Тотчас окна задернулись черными, как ночь, шторами. А в торцевой стене над входной дверью раздвинулись створки, открывая большой белый экран.

Экран вспыхнул — и по нему поползли хроникальные кадры. Хозяин кабинета сопровождал их своим комментарием:

— Это Алма-Атинский горсуд, зал заседания. Сейчас здесь в разгаре громкий уголовный процесс. А вот и главные фигуранты. Прошу любить и жаловать: подсудимые Эдуард Пеночкин и Алексей Дубинин. Видите, какие аккуратненькие? Рубашечки — накрахмалены, брючки — отпарены, причесочки — волосок к волоску. Эти аккуратисты заманивали доверчивых женщин, вспарывали им животы и отрезали головы. А теперь вы наблюдаете третьего персонажа, некоего Юрия Савостюка. Этот господин хороший отваривал головы в ведре, обрабатывал специальным составом и продавал знакомому черному магу.

Тут комментатор умолк, давая собравшимся послушать, как Савостюк разъясняет судье и заседателям:

— Сатана — всесилен. Он дает все: силу, деньги, власть…

Сдержанно улыбаясь и артистично выдерживая паузы, торговец головами повествует, как с третьего класса пристрастился к кладбищенским прогулкам: часами бродил между свежих захоронений, обожал их фотографировать, позже начал раскапывать заброшенные могилы…

— А Пеночкин и Дубинин свой досуг проводили в моргах, — присовокупил Администратор. — Их привлекала процедура расчленения трупов. В морг санитары их впускали без проблем: бутылка — и пожалуйте на «сеанс», гости дорогие!

На экране по-прежнему вещал любитель кладбищенских экспедиций:

— Черепа я варил на кухне в железном ведре, потом полировал и продавал черным магам за тысячу баксов. А что оставалось от тел, выбрасывал собакам на помойку. В определенных кругах меня уже знали, часто обращались за помощью. Кто заказывал черепа, кто — свежую кровь…

— А кровь зачем? — уточняет судья. — Для донорских целей?

— Да какие там доноры! — машет рукой Савостюк. — Это все богатенькие Буратины: платят офигенные бабки, чтобы омыться человечьей кровью. Помолодеть хотят!..

Когда сюжет с вурдалаками досмотрели до конца, Администратор резюмировал:

— Суд, по нашим прикидкам, продлится еще не менее полугода. Тем более что адвокаты требуют повторной экспертизы на предмет вменяемости подсудимых. Главное — этот процесс уже наделал много шума, телевидение и газеты трещат о нем взахлеб. Что нам и требуется!

Докладчик значительно оглядел присутствующих:

— Вот тут-то, батеньки мои, на арену вступает «Утренняя звезда». Этим кукишам марципановым приговор вынесем мы, а никакой не судья. Вынесем и приведем в исполнение! Вопросы есть?

— Ражрешите, гражданин Админиштратор? — проквакал ласковый голосочек Пифагора.

Откуда-то из кармана Гном извлек второй блокнотик — еще более засаленный, чем первый, — и начал деловито его перелистывать. Наконец нашел искомое:

— Вот! Я тут на вщякий шлучай пуштил в ражработку одного такого же шволоча. И, как положено, жадокументировал. Пожвольте жачитать!

Дождавшись разрешающего кивка, Пиф-Паф откашлялся и начал «жачитывать»:

— Гражданин Шуровцев Роман Игнатьевич, 27 лет. На минувшее рождештво прибыл иж Мошквы в Кажань и вштупил в контакт ш щебе подобными шубъектами. В период ш 6 по 8 января жгли ритуальный огонь, ошкверняли хриштианшкие иконы, читали дьявольшкие молитвы. И иждевалищь над девятнадцатилетней гражданкой Хариной Людмилой Антоновной, которую похитили на трамвайной оштановке. Гражданку Харину укажанные граждане нащиловали, ижбивали, режали ей конечношти, а кровью окропляли штены, церковные рашпятия и иные предметы поповшкого культа. 9 января выброщили ее в шугроб: думали — мертвая. А потерпевшая очухалащь и дала покажания. Шледштвенные органы вожбудили уголовное дело, арештовали гражданина Шуровцева в Мошкве. При этом удалощь выяшнить шледующее…

Пифагор сделал паузу, оглядел всех орлиным взором и продолжил:

— Гражданин Шуровцев являетщя верховным ера… ерафантом ариошофшкой органижации «Жаветы Нави»…

— Кем является? — переспросил Администратор. — Иерофантом, что ли?

— Вот-вот! — согласно закивал головкой Пиф-Пафыч. — Ерафантом!

И тут же сам полюбопытствовал:

— Гражданин Админиштратор, дожвольте вопрош! А что жначит — ариошофшкое?

— Значит — изучающее арийцев, — пояснил председательствующий. — Итак, что далее, батенька мой?

— Далее удалощь уштановить, что гражданин Шуровцев окажалщя еще и лидером «Рушшкого национального легиона».

Для несведущих Пиф-Паф пояснил:

— Это которые нощят шваштику и орут, что Рошщия — для рушшких.

И резюмировал:

— Щейчаш этот ерафант Шуровцев ожидает шуда. Такая вот дишпожиция. Может, нам и этого ерафанта тоже в рашпыл пуштить?

Администратор задумался, побарабанил по столешнице пальцами. Наконец качнул головой:

— Не надо его в распыл! Этот Суровцев, батеньки мои, может оказаться для «Звезды» вполне полезным человечком. Да и Легион его, глядишь, приходится! А посему вы, Пифагор Пафнутьевич, поспособствуйте, чтобы дело это прикрыли. За недоказанностью или еще как. А потом тащите своего ариософа ко мне. Вручим ему тринадцатый номерок — и пускай ваш «ерафант» служит нашему делу!

Генеральный директор «Антея» хлопнул кулачищем по столу:

— Итак! Еще вопросы, замечания, уточнения есть? Нет? Тогда приступаем! Дьявол в помощь!

Зорин сидел сам не свой. Больше всего ему хотелось прибить эту мразь, этого наглого чмошника, посягнувшего на финансовое благополучие господина главного редактора.

Вообще-то Зорин не принимал посетителей, но этот настырный паразит все-таки пробился на личный прием. И поведал такое, от чего свет в редакторских очах едва не померк.

Гость представился как Глеб Бахметьев, дизайнер холдинга «Дайана Энтерпрайз». Зорин напрягся: это же та самая фирма, акции которой он так удачно прикупил! И таким солидным пакетом!

Об Энтерпрайзе и пошла речь.

Стараясь говорить спокойно, Бахметьев выкладывал свою историю, и на него все больше наваливались воспоминания…

…Уже второй час Глеб Бахметьев сидел в мастерской, намертво впившись пальцами в теплый стакан. И казалось ему — это не водка плещется в граненом стекле, а легкие волны набегают на песок. А там, где они останавливают свой бег, у самого уреза воды лежит Эдик Заславский, скорчившийся голышом на холодном песке.

Второй час, как Глеб вернулся с проклятого Голубого озера, куда его срочно вывезли на опознание. Следователь со злым и мелким лицом сразу же пояснил: все, в общем-то, очевидно.

Очевидным для следователя было, что Эдик учинил пикничок с двумя девицами развеселого поведения, употребил с ними три бутылки коньяка и спьяну полез в воду.

— Ну а после такой дозы не штука — утопнуть и в луже! — заключил виртуоз дедуктивного метода.

И вот после опознания, возвратясь в город, Глеб закатился в старую свою мастерскую, куда не заглядывал уже полтора года. С прожженной сигаретами клеенки смахнул слежавшуюся пыль, шлепнул в центр стола прихваченную по дороге «белоголовку», достал с полки стакан…

Глеб знал две вещи, о которых не ведал следователь, а именно: что Эдик уже несколько лет абсолютно не интересовался женщинами и что по причине зверской аллергии Заславский не мог влить в себя ни капли коньяка.

Даже теперь, будучи уже мертвым, Эдик не желал уходить из его жизни. Он словно бы сидел тут же, за Глебовым столом. Вот так же сидел он в этом продавленном кресле позапрошлой зимой и то уговаривал, то злился:

— Да хрен ли ты, Бахметий, вцепился в свой мольберт? Выставку персональную готовишь? Так ты ее лет пять уже открыть собираешься. Не надоело самому-то себе врать? Плюнь ты на эту свою живопись, пока она тебя до Кондратия не довела! Давай я тебя в нашу фирму пристрою. Фирмочка — ничего себе: крепко на ногах стоит, да еще и приплясывает!

Сколько уж раз выслушивал Глеб Эдикины заклинания? А тут вдруг взял да и согласился. И зарок себе дал: отныне в мастерскую — ни ногой!

И началась у него совсем иная жизнь: дизайн графический, дизайн выставочный, логотипы и фирменные стили, буклеты и постеры. Свежеиспеченный дизайнер прилежно оттачивал внешнюю атрибутику многоуважаемой фирмы «Дайана Энтерпрайз»…

И только сейчас, когда Эдик Заславский так нелепо и так страшно погиб, Глеб вернулся туда, куда его манило каждую ночь. Это мертвый Эдька привел его обратно. Привел — и стоит рядом, и снова, как в прошлый понедельник, кричит шепотом, выпучив азартные глазищи:

— Я, Бахметий, такого накопал! Фирмочка-то наша, оказывается, хапанула акции комбината в обход конкурса! Ха-ха, не слабо, да? Флагман всей сталелитейной индустрии прикарманили под шумок, и концы в воду!

«Энтерпрайз» скупал стальную продукцию у российских заводов и перепродавал ее «за бугор». А потом ухитрился купить по дешевке контрольный пакет акций Красногорского комбината, признанного лидера отечественной металлургии, и одним махом вышел в дамки. Относительно того, каким образом удалось отхватить этот пакет, ходили разные слухи. И вот Эдик выкладывал изумленному Глебу:

— Только не все попрятать успели паскудники! Я одну такую бумаженцию сногсшибательную откопал — пальчики оближешь! Ну, теперь я нашего генерального возьму за цугундер: либо поднимай мне оклад, либо — не обижайся! На этот раз он, сучара, от меня не отвертится!

А неделю спустя — финал: Голубое озеро и на песке — скорченный Эдик, который уже никого не возьмет за цугундер.

Теперь Глеб жил одним стремлением — отомстить. Но для этого предстояло сыскать «бумаженцию», которую обнаружил, на свою голову, несостоявшийся шантажист Эдик Заславский…

— …Я мотался от Красногорска до Москвы, — завершил свою детективную повесть Зоринский посетитель. — И в конце концов общие знакомые вывели меня на замначальника одного из департаментов в Госкомимуществе. Он-то в свое время и оформлял все документы по «прихватизации» Красногорского комбината. И, не будь дурак, с каждой бумажки копию для себя снял, у нотариуса заверил и припрятал — «на всякий пожарный». Ни за что бы он с бумагами этими не расстался, да повезло мне: застал его пьяным в дупель и на кого-то очень уж обозленным. Вот под такое настроение да под хмельной свой кураж чиновничек и отдал мне все это.

И визитер выложил перед Зориным черную кожаную папку, прихлопнул по ней ладонью:

— Тут — все, от и до! Я их проштудировал за ночь, пока «Стрелой» до Питера добирался. Вот, прямо с поезда — к вам!

— А почему вы эти документы принесли сюда, а не в прокуратуру?

— Не хочу рисковать, — пояснил Глеб. — На прокурорских нажмут сверху — и документики мои испарятся. А вот если обо всем расскажет газета, тогда той же прокуратуре не отвертеться будет: хочешь — не хочешь, а принимай меры!

— Что ж, разумно! — кивнул редактор. — Значит, так и поступим.

Он переложил документы в желтую картонную папку и на обложке красным фломастером надписал: «Дайана Энтерпрайз. Срочно!!!». После чего поднял озабоченный взор:

— Но имейте в виду: мы должны сперва детально изучить эти бумаги, проверить их подлинность, а затем перелопатить их в газетную статью — перевести, так сказать, на язык родных осин. Так что материал будет опубликован никак не раньше, чем через пару-тройку дней.

— Понимаю, у вас — своя технология! — вздохнул Глеб, который рассчитывал увидеть публикацию уже в завтрашнем номере.

— И — последнее, — добавил деловито редактор. — Оставьте ваши телефоны, домашний и рабочий адрес. Возможно, потребуется срочно с вами связаться: что-то уточнить, что-то согласовать…

…Когда за гостем закрылась дверь, Зорин устало откинулся в кресле. Вот же скотина, правдоискатель вшивый! Справедливости, видите ли, возжаждал! А на хрена мне эта твоя справедливость, если из-за нее мои акции сгорят синим пламенем?!

Но тут Зоринское чело озарилось улыбкой. А чего я, дурак, психую? Радоваться надо, лезгинку плясать! Это же какое везение, что козел Бахметьев притащил свой компромат ко мне, а не в «Ведомости» или «Вечерку»! Теперь задача — урыть чмошника. И урывать его буду не я, а всемогущая «Утренняя звезда». Администратор мне третьего дня что говорил? Что «Энтерпрайз» этот — детище «Звезды», хранитель ее капиталов! Так что, выходит, господин разоблачитель покусился на благополучие самой «Утренней звезды». С чем его и поздравляю!

Зорин проворно сорвал трубку, набрал памятные семь цифр и, переждав пару гудков, радостно выпалил:

— Петр Аввакумович, это Зорин! Очень срочное дело! Нет, не по телефону. Хорошо, еду!

Администратор долго перечитывал Бахметьевские бумаги. Когда он наконец поднял глаза, в них штормовыми волнами перекатывались черная злоба и — чего Зорин уж никак не ожидал — растерянность.

— Как, вы говорите, зовут этого духоборца? Бахметьев? Глеб Иванович?

— Ну да, Бахметьев, дизайнер из «Энтерпрайза»!

Честно говоря, Зорин ожидал, что его от души похвалят. Но Администратор с явственной неприязнью произнес:

— Ну? И что вы предлагаете?

— Понятно что: урыть надо чмошника! Согласно закону Авогадро! — усмехнулся Зорин, не очень, впрочем, уверенно.

— То есть, вы полагаете необходимым убить художника? — уточнил Чичеванов, придавливая собеседника тяжелым взглядом. Левая бровь, постоянно приподнятая рассекающим ее шрамом, сейчас придавала его лицу выражение крайнего недоумения.

Зорину сделалось неуютно. «Да что это с ним? Говорит, как с врагом народа!»

— Ну, убить, — пробормотал он. — Ну, разумеется!

— И за что же? — замороженным голосом поинтересовался Администратор. — Боссы «Энтерпрайза» уничтожили его друга, и ваш художник имеет право на месть. Это — вполне естественная реакция, и нами она только поощряется.

— Он имеет право на месть, а я имею право на защиту своих интересов! — выпалил Зорин. — Которые, между прочим, совпадают с интересами «Утренней звезды»!

— Ну, ваши-то интересы мне известны! — скривился Чичеванов. — Но справедливо ли это — отнять жизнь у молодого и, возможно, талантливого художника ради каких-то несчастных акций — этих, в общем-то, кукишей марципановых?

От такой постановки вопроса Зорин онемел. В Администраторе вдруг прорезался гуманист! В этом душегубе, на счету которого черт знает сколько безжалостно оборванных жизней!

— Извините, уважаемый Петр Аввакумович, но что-то я вас не пойму! — Зорин более не скрывал возмущения. — Недавно вы в пепел превратили целую сыскную фирму, на моих глазах отправили в ад огромный «Боинг» с пассажирами. Среди которых, между прочим, были совсем уже невинные дети. А сейчас толкуете про молодость и неведомые таланты какого-то чмошного мазилы!

Администратор с брезгливым любопытством разглядывал Зорина — словно червяка неизвестной породы:

— Значит, вы сознаете, что вынесли смертный приговор в общем-то незнакомому вам человеку?

— Да, сознаю! Вынес! И что же? — Зорин уже почти кричал. Он был близок к истерике. — А не сознаю я другого! Отчего это вы, дражайший Петр Аввакумович, как будто пытаетесь меня отговаривать? Вы ведь тем самым наносите урон интересам «Утренней звезды»!

И, глядя вбок, добавил со значением:

— Думаю, такого поведения не поймут и другие наши соратники. Тот же Пифагор Пафнутьевич, к примеру…

Администратор разомкнул губы в хищной улыбке — словно обнажил клинок:

— А вы ему настучите на меня! Как на того своего однокурсника! Просигнализируйте, так сказать, в Первый отдел «Утренней звезды»!

И вдруг заговорил спокойно:

— Что же касается моей позиции, то гуманизм тут, ясны горы, ни при чем. А вы не можете допустить, что художник этот подстраховался? Забросил к нотариусу симпатичный пакетик с копиями всех документов и с указанием, кому он вручил оригиналы. И предписал вскрыть пакет, если с ним — художником — приключится какая неожиданность…

— Да нет никаких пакетов! Он же сразу с поезда — ко мне. И не тот он человек, чтобы страховаться: слишком уж импульсивен и прямодушен.

— Это верно, прямодушен! — вздохнул непонятно Администратор. И вскинул воспаленные глаза на Зорина:

— Ну что же! Необходимые меры я приму. А вы, господин Зорин, немало преуспели в самосовершенствовании! Еще год назад были мягкотелым слизняком, кукишем марципановым. А сейчас созрели для того, чтобы убить человека. Пускай и не своими руками, но все же! Это — прогресс!

Странно, но каждое слово произносилось с холодной яростью. Зорину казалось Администратор лупит ему пощечины: справа-налево, слева-направо… А тот поднялся из-за стола и вплотную подступил к гостю, навис над ним грозным утесом:

— Еще чуть-чуть — и вы уже не мне предложите, а сами пойдете и убьете! Растете над собой, мил-государь, положительно растете!

Под этим напором Зорин съежился, как старый сугроб, который окатили теплой мочой из ночного горшка:

— Вы, Петр Аввакумович, словно выговор мне делаете. Вот только за что — не пойму! Разве я неправильно поступил, выводя из-под удара дочернюю фирму «Утренней звезды»?

— Ну что вы! — успокоил его Администратор. — Поступили вы абсолютно правильно. От имени «Утренней звезды» выношу вам благодарность и заверяю, что отныне вы стали достойным членом нашего братства!

После чего плюхнулся в кресло и углубился в бумаги, более не замечая Зорина.

На протяжении этой тягостной беседы всегдашние ароматы пепелища, исходящие от Администратора, все нарастали. Казалось, от сжигающей его ярости хозяин кабинета обугливается изнутри. «Чтоб ты совсем сгорел! — мстительно подумалось Зорину. — Гуманиста из себя корчишь, а сам — палач и вурдалак почище Пиф-Пафа!»

Из начальственного кабинета Зорин вышел обескураженным.

Но разве мог он знать, что прямодушный правдоискатель Глеб Бахметьев был племянником и единственным родным человеком Петра Аввакумовича Чичеванова — грозного Администратора «Утренней звезды»?

Полутора месяцев от роду Глеб осиротел, и дядя Петя стал для него и отцом, и матерью, и высшим авторитетом. Во всяком случае — до Глебова шестнадцатилетия. А точней — до ТОГО разговора.

Тогда, поздним уже вечером, дядя заглянул к нему в комнату:

— Не спишь, Глебка? Айда на кухню: разговор есть!

Уселись за самоваром, приступили к чаепитию.

— Начинать, Глебка, всегда следует с начала, — произнес дядя, позвякивая ложкой по блюдцу и явно нервничая. — А начало в нашей нескучной истории — это мой и твой далекий прапрапра… много раз прадед. Звали его Константин Федорович Бахметьев, и был он лейтенантом флота…

…Лейтенант Бахметьев быстро бросил военную лямку и перебрался из родного Петербурга в Новоархангельск — главный порт Русской Америки. На эту одиссею его подвигло непомерное, болезненное тщеславие. Константин Бахметьев стремился любой ценой вписать свое имя в географические карты мира. Уже полтора года спустя молодой офицер стал правой рукой Николая Резанова — верховного управителя Российско-Американской компании.

Резанову он сумел внушить: «Хватит закапывать себя в бесконечные перевозки зерна и бобровых шкур! Даешь Русскую Конкисту!». Он жаждал, переплюнув Ермака, еще более расширить пределы Отечества, включить в них и Японские острова, и Калифорнию, которую, он верил, станут называть полуостров Бахметьева.

И вот энергичный лейтенант отправляется инспектировать русские владения в Америке: поселения, форты, корабельные верфи.

Инспекторская поездка подходила уже к концу, их фрегат возвращался в Новоархангельск. Но тут ветер упал до нуля, и обездвиженный парусник лег в дрейф.

А ночью дверь в каюту Бахметьева отворилась, и в нее вошел Черный Адмирал. Заглядывающие в иллюминатор звезды скрещивались на его шпаге, отражались от сверкающих ботфортов. Но, попадая в глаза Адмирала, звездный свет не находил отражения и тонул в них бесследно.

— Знаю ваши проекты, лейтенант. Знаю и верю в вас, — сказал гость. — Но история — особая книга: имена в нее вписываются лишь кровью и ядом. А посему сталкивайте в преисподнюю любого, кто окажется у вас на пути. Предавайте, клевещите, лжесвидетельствуйте! Помните: отныне вас и ваших потомков хранит Черный Адмирал. В знак посвящения дарую вам свой кортик. Не посрамите его, мой лейтенант!

Тут за иллюминатором ударила близкая молния, и Бахметьев на мгновенье зажмурил глаза. А когда вновь открыл их, в каюте никого не было. В ту же минуту полный штиль сменился сильнейшим штормом, который мгновенно домчал фрегат до родных причалов.

И до самой швартовки Бахметьев просидел затворником в каюте, разглядывая новый кортик. Тот оказался длинным, тусклым и чрезвычайно острым. Ножны были сплошь черными, лишь на рукоятке полыхали золотом три цифры — 666. Бахметьев знал: это — Число Зверя…

Константин Бахметьев закончил свои дни почтенным старцем и действительным тайным советником. Всю свою жизнь он вертел тяжкие жернова имперской политики. Это он готовил проекты указов, которые, будучи освящены высочайшей подписью, бросали русские полки в огонь баталий и мытарили российские флотилии по чужим морям. И во всех начинаниях Бахметьеву сопутствовала небывалая удача. Черный Адмирал надежно распростер над ним охраняющее крыло. Над ним и всем его родом, принужденным с тех пор верой и правдой служить темным силам…

— …В кабале мы все оказались благодаря прадеду Косте! — завершил свою повесть дядя. — Теперь и тебе, Глебка, настала пора впрягаться в эту кабалу.

Глеб взглянул на него изумленно:

— Дядя, ты чего серьезно веришь в такие сказки? Черные Адмиралы, кортики с Числом Зверя? Да это же просто смешно!

— Это совсем даже не смешно, — вздохнул дядя Петя. — Встречались среди наших предков смельчаки: отказывались служить Зверю. Каждый из них был уничтожен, и непременно — огнем. Последними в этом дьявольском пламени сгинули твои отец и мать…

Это было на даче в Сиверской. Гроза обрушилась на них посреди раздольного поля. Спасаясь от ливня, они бросились к одинокой сосне. Мокрые, хохочущие, с двух сторон обняли дерево, прижались к теплому стволу. И тотчас в сосну ударила ослепительно синяя молния. Потом на них, уже неживых, обрушились полыхающие обломки расщепленного ствола и отслужили огненную панихиду…

— Так ты мне стал вместо сына, — подытожил дядя Петя. — И именно ради тебя я принял решение: смириться, пойти в услужение к Черному Адмиралу. Я ведь в аккурат перед той бедой даже фамилию сменил. Думал — отрекусь от самого имени проклятого рода! А тут — этот огонь с небес и погребальный костер на двоих. Тогда-то я понял: не остановлюсь сейчас — и Черный не только меня покарает, он и тебя не пощадит — последнего мужчину, носящего фамилию Бахметьевых. И я сдался, пошел в услужение к темным силам.

Дядя зачем-то передвинул чашку с места на место и с нажимом утвердил:

— А теперь требую, чтобы и ты поступил точно так же. Ну а насчет того, что все это — сказки…

Откуда-то из недр шифоньера он достал и бросил на стол длинный черный кортик. Глеб обнажил клинок. Там, где разящая сталь переходит в рукоять, червленым золотом сверкнули цифры: 666.

Глеб отшвырнул от себя дьяволов кинжал, словно черную гадюку:

— Выходит, они убили маму и отца, а ты прислуживаешь этим нелюдям? Что, спас меня, да? Да ты меня погубил! Не нужны мне ни твои жертвы, ни дядя — лакей черного козла!

— Послушай, Глебка… — начал дядя Петр, но тот вскочил и исчез в своей комнате. А через четверть часа снова возник на пороге, сжимая в руке тощий рюкзак:

— Прощай, я ухожу. Буду жить, как умею. А ты служи своему поганому хозяину!

Дядя склонил голову над остывшей чашкой. В наступившей тишине отчетливо щелкнул замок запираемой двери.

И вот теперь, спустя столько лет, Глебка возник из небытия и вернулся в жизнь Петра Чичеванова. Вернулся — уже обреченным на гибель.

Ликвидировать Зорина было первым, что пришло Администратору на ум. Ликвидировать — и концы в воду! Это был бы счастливый вариант, но он, увы, не проходил. В «Утренней звезде» любые сведения, касающиеся ее благополучия, непостижимым образом просачивались сквозь стены и моментально доходили до высших инстанций.

Между тем непреложные законы конторы гласили: человек, хотя бы невольно посягнувший на ее интересы, подлежит незамедлительному уничтожению. Это — о Глебе. А служащий «Звезды», который не выполнит оного предписания, подлежит уничтожению еще более незамедлительному и суровому. Это — уже о самом Администраторе.

О себе Чичеванов не думал. Задача была одна — спасти Глеба, упрятать его так, чтобы и вездесущая «Звезда» не сыскала. Администратор знал, что это нереально, но сейчас он предпочитал не рассуждать, а действовать со всей возможной энергией…

Зорин в это время катил в редакцию. Сидя в «Мерседесе», он все еще продолжал свой диалог с Администратором.

Да, он вырос, он совсем не тот, что год назад! И слава богу! Что? Растерял семью? На фиг ему сдалась такая семья — холодная, расчетливая дочка и жена, для которой чмошный бультерьер дороже мужа! Отказался от единственно любимой женщины? Да к чертям собачьим эти шекспировские трагедии: любовь-кровь, кровь-любовь! Он — не мазохист и не самоубийца! А скрасить одиночество и Венерка очень даже может…

Он не просто изменился: он ГЕНЕТИЧЕСКИ изменился. Нет уже того махрового неудачника: теперь в его жилах течет кровь победителя! И ради сладости побеждать он не остановится ни перед чем! Его номер — тринадцатый!

После обеденного перерыва Глебу позвонили с вахты:

— К вам пришли. Спуститесь к бюро пропусков!

Но возле бюро пропусков было пусто. Сидящий на входе охранник повернул голову:

— Это к вам посетитель? Он сказал — подождет на улице.

Бахметьев вышел из офиса — и обомлел: дядя Петя?! Он только и сумел, что глуповато спросить:

— Это ты?

— Нет, ясны горы: святой дух! — хмыкнул дядя Петя. — Видишь у булочной синий жигуль? Я буду в нем. Хватай по-быстрому куртку, пальто или что там у тебя — и живо в машину!

— А как же работа? — возразил Глеб.

— У тебя ее уже нет! — постановил дядя. — А если будешь еще копаться — не станет и жизни!

— Да что случилось-то? — вконец оторопел племянник.

— Давай скоренько — за одежкой! — скомандовал дядя Петя, оглядывая улицу цепкими глазами. — По дороге объясню!

Спустя семь минут их машина летела к Троицкому мосту.

— Ну? — прервал Глеб затянувшуюся паузу. — Может, теперь расскажешь, что стряслось? Комета Галлея на Землю летит?

Вместо ответа дядя швырнул ему на колени желтую картонную папку. Глеб ее раскрыл — и лишился речи.

— Откуда у тебя это? — только и вымолвил он.

— Оттуда! — буркнул дядя, вглядываясь в машинную толчею на съезде с моста. — Ты, Глебка, надумал пожар гасить бензином. Тот, у кого ты искал справедливости, является совладельцем вашего «Энтерпрайза». И к тому же — порядочной сволочью. И теперь одна чрезвычайно отлаженная система озабочена только тем, чтобы поскорей убить тебя. А с этого момента — и меня тоже.

Дядя круто вывернул руль, объезжая плетущегося «чайника»:

— В общем, так. Аэропорт и вокзалы, ясны горы, под контролем. Поэтому сейчас мы катим в Выборг: оттуда вечером отходит один хитрый поезд на Москву. Из столицы завтра вылетаем в Нью-Йорк. Затем из Нью-Йорка — в Даллас. В Техасе берем машину и перебираемся в Мексику. Оттуда самолетом — в Буэнос-Айрес. А в Аргентине я уже прикупил скромную гасиенду в одном глухом местечке. Там нас сам черт не сыщет!

— Бежим в джунгли Амазонки? — криво ухмыльнулся Глеб. — Прямо как нацистские преступники!

— Не как нацистские преступники, а как преступные кретины, — поправил дядя. — Один кретин удумал восстановить мировую справедливость, а другой прикрывает его правдоискательскую задницу.

— Так надо ж домой заскочить на минуту! — вскинулся Глеб. — У меня там деньги, паспорт…

— Ты минутами-то не швыряйся! — проворчал дядя. — Лишняя минута убить нас может! А твои гроши тебе уже не понадобятся. И паспорт, кстати, тоже.

— Это почему?

— А по этому по самому! Отныне ты — гражданин Соединенных Штатов Америки Роберт О'Брайен, бизнесмен и законопослушный налогоплательщик. А я — твой коллега по бизнесу Майкл Дэниэлсон. Ты, кстати, возьми из бардачка свой новый паспорт! И давай-ка поглядывай назад: не прилепилась ли к нам какая-нибудь машинка?

Через полчаса они уже катили по Выборгскому шоссе. Трасса выглядела пустынной, беглецов никто не преследовал. Тревога, вспыхнувшая в Глебе, постепенно улеглась: «Ничего, перетопчемся!».

Оптимистичному настрою способствовали и окружающие пейзажи. Через серое полотно шоссе бежали, искрясь, шустрые ручейки, в голубых лужах отражалось небо без единого облачка, и все вокруг было залито лучами уже пригревающего солнца. Ну разве может в этом неярком северном раю случиться что-то непоправимое?

А налитые тела берез, казалось, распирало шальными весенними соками. Глеб вздохнул: войти бы сейчас в перелесок, сделать на ближнем стволе пару косых надрезов — и ловить губами сладкий березовый нектар!

Дядя сбросил скорость — трасса впереди закладывала крутой вираж. За такими поворотами обожали прятаться «подосиновики» из госавтоинспекции.

Перед самым поворотом Глеб увидел девочку лет десяти. Волосы, скрученные в тугую косищу, казались золотыми, лицо светилось улыбкой, и вся она была — как это солнышко. Девочка прижимала к себе двухлитровую банку, в которой плескалась, разбрасывая зайчики, прозрачная влага. Ну, конечно, березовый сок!

Тоненькая Златовласка была уже совсем близко от их «жигуля». Она радостно взмахнула рукой: остановитесь, пожалуйста!

— Тормозни! Подберем девочку, — сказал Глеб.

— Ты что, не понимаешь? Нельзя нам останавливаться! — осадил беспечного племянника Администратор.

А девочка все улыбалась и махала им: «Ну, пожалуйста!». И они — два трусливых шакала, бегущих, поджав хвост, — были недостойны доверчивой улыбки этого лесного солнышка. Глеб взорвался:

— Да человек ты, или тебя твой Черный Адмирал совсем уже в нелюдя превратил? Подбросим девочку по пути! А если нет — все равно тормози: я выхожу, и катись один на свою вонючую Амазонку! А я и здесь перекантуюсь: Россия большая, уж как-нибудь упрячусь от нечисти твоей поганой!

Дядя только головой качнул: ну и норов! И, чертыхнувшись, тормознул подле Златовласки.

Но та не полезла в машину: зачем-то обежала вокруг и остановилась со стороны водителя. Администратор распахнул дверцу:

— Тебе куда, дочка?

Девочка не ответила. Вместо этого она вдруг окатила дядю Петю из своей банки. Неожиданный водопад разом накрыл его волосы и лицо, хлынул на грудь.

Своим массивным телом Чичеванов закрывал племянника, но несколько капель все же упало на Глебово запястье. Глебу показалось, что руку ему прожгло расплавленным свинцом.

Дядя охнул — громко, с надрывом. Повалился на руль и замер. А девочка радостно запрыгала и закричала:

— Сюда! Сюда!

В ту же секунду справа, из густого ельника вынырнул желтый уазик с надписью «Лесная охрана». Из него посыпались подтянутые молодые люди в черной униформе: ни дать, ни взять — гитлеровские штурмовики! Они выдернули Глеба из салона, шмякнули физиономией об капот и сноровко обшмонали. Глеб даже не думал сопротивляться. Казалось — из него вытряхнули душу, и осталась просто тряпичная кукла, которой зачем-то выкручивают руки, надевают стальные браслеты и заклеивают широким пластырем рот.

Покраснев от натуги, «лесные охранники» выволокли безжизненное тело дяди Пети и, как мешок с картошкой, забросили в свой уазик. Туда же впихнули плохо соображающего Глеба, на переднее сиденье усадили девочку. Затем сами расселись по обеим машинам и двинулись прочь от шоссе, вглубь обступающего чернолесья.

Минут через десять они остановились перед пронизанной солнцем широкой просекой. Штурмовики повыскакивали наружу, извлекли на свет божий и Глеба. И тут сердце у него оборвалось еще раз.

Потому что шагах в десяти безмятежно прогуливалась пара милых старичков: он и она. Старички были какие-то игрушечные: небольшого росточка и со славными, добрыми лицами. Он опирался на суковатую палку, она несла изящный букетик ранних лесных цветов. Дачники. Дачники-неудачники! Глеб не сомневался: погромщики из уазика не оставят живых свидетелей. Он крикнул: «Бегите!». Но намертво заклеенный рот произвел только слабое мычание.

Лиходеи тотчас ринулись к этой парочке, волоча с собою и Глеба. А старики, не чуя беды, спокойно вышагивали навстречу своим убийцам.

Но тут, обгоняя костоломов в черном, вперед вырвалась девочка-Златовласка. Она по-телячьи ткнулась в иссохшую грудку старушенции, и та расцвела, прощебетала, по-парижски картавя:

— Ah, Clementine! Comment tu vas? J' espere, tu n'as rien du mal?[16]

— Oui, ma belle grand-mere: rien du mal![17] — успокоила внучка и ласково потерлась о старенькую бабушкину куртку.

А та показала ей собранный букет:

— Regarde ici, ma cherie! Cettes fleurs sont tellement admirables, n'est ce pas?[18]

— Mais bien sur! — подтвердила Аленушка-Клементина. — Elles sont tres jolies![19]

Тут бабушка оторвала умильный взор от букетика и словно бы спохватилась:

— Mais allons-nous la! Restons nos hommes: ils veulent bavarder tete-a-tete un peu.[20]

И обе дамы пошли вдоль лесной обочины.

А мужчины повели свой разговор.

Среди штурмовиков выделялся худощавый молодой человек с тонким интеллигентным лицом и высоко выбритыми висками. Кажется, он был у них за главного. Этот аккуратист и рапортовал старичку — божьему одуванчику:

— Порядок, доставили обоих! Клементинка — молодец: справилась отлично!

— Ну и шлавно! — отозвался одуванчик. И перевел лучезарный взор на Глеба:

— Ты, штало быть, и ешть художник? Молоденькой еще!

Глеб ждал — вот сейчас этот добрый старикан, перед которым соловьи-разбойники отчего-то стояли навытяжку, прикажет:

— Развяжите-ка его и отпустите с миром!

Но вместо этого тихенький лесовичок прошамкал:

— Не ту картину ты жадумал напишать, художник. Шовщем не ту!

И отвернулся, сразу позабыв о Глебе:

— А второй? Где этот шволочь?

Стриженный мотнул головой — и его молодцы выгрузили из машины то, что еще недавно было дядей Петей. Подтащили, кряхтя, и бросили к синим старикашкиным полусапожкам. Старичок-лесовичок осиновой своей палкой подцепил голову лежащего, развернул лицом к себе.

Но лица не было. Веки, губы, нос, все оказалось изъедено, обвисло жуткими лопухами и сочилось желтой сукровицей. Не осталось ни брови, удивленно взлетевшей вдоль шрама, ни самого шрама. На жухлой прошлогодней траве громоздилась безликая туша в разодранной зеленой жилетке. Вокруг сразу же пополз запах пепелища. На этот раз он был особенно пронзительным: сейчас от Петра Чичеванова пахло всеми кострами, на которых горели мужчины его рода.

— Ждох, что ли? — уточнил дедок. И вздохнул жалостно. — Это плохо! Хотелощь мне ему, шволочу, напошледок шкажать пару лашковых!

Но тут же покладисто рассудил:

— Ну да ладно, не привелощь, штало быть! Да и то, это какое же щердце ждюжит, когда на тебя литр шоляной кишлоты выплешнут, шишки-коврижки?

Крохотной ножкой отпихнул голову мертвого врага и приказал Стриженному:

— Жначит, так, Ерафант! Ты обоих жапихай в ихнюю машину, а дальше — шам жнаешь.

Один из налетчиков подвинулся к Бахметьеву и саданул его по голове пудовым кулачищем. Глеб уже не видел, как их с дядей Петей отвезли к заброшенному карьеру, как машину сняли с тормозов и спихнули с обрыва. И как жарко полыхнуло пламя из разорванного бензобака, пожирая искореженный корпус «жигуля» и два замурованных в нем тела.

Спустя шесть минут Стриженный докладывал своему фюреру:

— Исполнено, Пифагор Пафнутьевич!

— Это хорошо, что ишполнено, — отозвался ласково фюрер. — Только я тебе, Ерафант, не Пифагор Пафнутьевич. Я тебе теперь — гражданин Админиштратор! Такая вот дишпожиция!

Защищаясь, индиец вскинул смуглую руку, но стальная дубинка переломила тонкое предплечье. Он вскрикнул и согнулся от боли. И тут же хук снизу заставил его разогнуться. Четверо стоящих полукругом отбросили дубинки и методично отрабатывали на своем пленнике, как на манекене, каратистские удары — грамотно, с резким выдохом и мгновенной концентрацией в конце. Они делали это старательно и безучастно и сами напоминали ожившие манекены. Четыре хорошо одетых манекена, слепленных с приличных, аккуратно подстриженных мальчиков — не какой-нибудь там гопницкой шпаны.

Через минуту все было кончено. Мальчики сложили телескопические дубинки, убрали их в карманы курток и упругим спортивным шагом покинули место инцидента. На асфальте осталось распластанное, неподвижное тело.

Зорин щелкнул кнопкой, и экран погас. Вместо него вспыхнул свет, озаряя обширный кабинет генерального директора объединения «Антей». Все тут было точно так же, как два месяца назад, только во главе директорского стола сегодня восседал не Администратор, а Пифагор. Который, впрочем, и являлся теперь администратором.

Но совещание вел Зорин — мозговой центр и правая рука Пиф-Пафа. Заслуженный чекист, как только встал во главе филиала, сразу же объявил верному собутыльнику:

— Будешь мне боевым жамполитом. Такая вот дишпожиция!

И вот сейчас Зорин проводил политзанятие с личным составом, а Пифагор сидел рядом и умильно улыбался в пространство.

Боевой замполит сосредоточил взор на Суровцеве — новом сотруднике «Утренней звезды», проходящем под прозвищем Иерофант:

— Ну, замочили твои бойцы этого индийского чмошника. Ну, еще паре черножопых перебили руки-ноги. И это — все, чем может похвалиться «Русский национальный легион»? Да с такой фигней и скинхеды безмозглые справятся.

— Запомни, Иерофант, — Зорин сузил зрачки, — ты и твои легионеры — не мелкая уголовная шелупонь, а апостолы новой веры! А знаешь, в чем разница?

Иерофант смущенно развел руками.

— А разница в том, что уголовник убивает, а вы, апостолы, — уничтожаете. Вы расчищаете жизненное пространство. Это — высшая математика всех времен и народов: когда ты убиваешь одного человека, ты — убийца, а когда уничтожаешь тысячи, ты — стратег, полководец, гений. Хватит твоему легиону пробавляться всякой ерундистикой. Мы ждем от вас серьезной, большой работы!

Зорин обвел взглядом собравшихся:

— И это в равной степени касается всего нашего филиала «Утренней звезды». Хорош «боинги» в океан сбрасывать да депутатов проводить в городскую законодательную лавочку! Это — мелочевка и вчерашний день, такой же замшелый, как и сам покойный Чичеванов. Отныне мы выходим на новый масштаб действий.

Зоринский голос окреп, в нем отчетливо звенели командные нотки:

— Проснитесь и оглянитесь вокруг! В мире формируется Интернационал белой нации. Начинается смертельное столкновение цивилизаций, и наша задача — самым активным образом обеспечить коллективную защиту «белой» Европы, спасти ее от сионистской экспансии и нового азиатского вторжения. Вот чем мы станем заниматься теперь, а не вязанием дурацких узелков!

Собравшиеся слушали, затаив дыхание. В том числе и Пиф-Паф, удовлетворенно отметил Зорин. Много власти отхватила себе шепелявая кочерыжка, когда уселась в Администраторово кресло. Ну да ничего, мы Пифагорушку из креслица-то выкинем! Хотя и не сразу, конечно, старый энкавэдэшник — это тебе не Феоктист Бабуринский…

А Бабуринский, этот чмошный корреспондентишка, видать, вообразил себя незаменимым. Права качать начал прямо на летучке: газета, мол, в черносотенный листок превратилась, проповедует фашизм в чистом виде! Вон и читатель от нас отвернулся, тираж падает! Не считаю возможным работать далее в погромном издании! Ну да Зорин с ходу укоротил этого петуха. Не считаешь — не надо! Пиши заявление и катись вон! Кстати, как там твое отчество? Львович? А, ну тогда понятно… И читателей мы «теряем» точно таких же — Львовичей, Хаймовичей, да всяких там Усмановых с Хабибулиными! У нас — русская газета, и пишет она для русских людей. А кто не согласен — вот вам бог, а вот порог!

Зорин тряхнул головой: черт с ним, уж редакционную шантрапу как-нибудь приведу в чувство. Тут вот «соратничков» надо выстроить в линейку! Согласно закону Авогадро!

— Я тут подыскал одного очень серьезного человечка, доктора наук. Он со своей чрезвычайно закрытой лабораторией всю жизнь выводил всяких вредоносных микробов да вирусов. А теперь вот эти исследователи остались не у дел: наше чмошное государство отказалось дальше их финансировать. Зато их скупает на корню один арабский шейх, у которого нефть уже из ушей льется.

Зорин сделал паузу, значительно свел брови:

— Только шейх пускай отдыхает! Человечка того со всей его лабораторией под крыло берем мы.

— А на фига нам этот микробник сдался с его инфузориями-туфельками? — подал голос Аполлинарий.

— А вы знаете, кто возбудителей СПИДа на белый свет вывел? — ответил вопросом докладчик. — И я не знаю. А знал бы — памятник бы ему поставил из чистого золота. Потому как СПИД этот очищает общество от наркоманов, педерастов и прочих извращенцев. Ну а наш микробник своими инфузориями поможет нам избавить Россию от других нелюдей — всяких чмошных иноверцев.

— Это каким же образом? — вновь поинтересовался любознательный переводчик Петрарки.

— Объясняю. Нация — это не то, что раньше тебе в паспорте писали, а то, что у тебя в крови. В самом прямом смысле! Это особенности состава крови и плазмы. Поэтому, скажем, у еврея или, там, татарина обмен веществ протекает по-иному, чем у славянина. И иммунная система по-другому работает. Так вот мы этих наших «микробников» озадачим — вывести такой смертельный вирус, который бы избирательно поражал лиц неславянской национальности. В первую очередь — семитов, кавказцев и прочих узкоглазых.

В кабинете царила мертвая тишина, только несдержанный Аполлинарий крякнул, переваривая новые веяния. А железный замполит чеканил:

— Ставлю задачу. Мы с Пифагором Пафнутьевичем берем на себя финансирование исследований. Аполлинарий отвечает за размещение лаборатории и материально-техническое снабжение. А ты, Иерофант, обеспечиваешь физическое прикрытие и следишь, чтобы ни арабский шейх, ни еврейский банкир, ни какая-либо другая сволочь не перекупила этих «инфузорий-туфелек». Отвечаешь головой! Все, время болтовни закончилось, работаем по-серьезному!

— …Это есть всем известно, что Генри Уодсуорт Лонгфелло делал свое творчество в период XIX столетия — семь веков позднее того, как была сделана «Сага об армии принца Ингвара». Этот факт делает нам вывод о хронологическом приоритете «Саги об армии принца Ингвара» перед «Сагой о Гайавате». Второй факт есть в том, что господин Лонгфелло есть не только поэт-романтик. Он есть также талантливый переводчик…

Доктор Ван-Гуттен выглядел именинником: сегодня — ЕГО день! Он решительно оседлал кафедру, втиснув с собою и переводчика. Переводчик был все тот же — рыжий, объевшийся глистов, дистрофик. Он тяжко страдал от непосильного лингвистического напряжения, в то время как докладчик победно обозревал собравшихся в зале светил русской филологии.

Созерцал светил и мающийся за столом президиума доктор Зорин. Ведь наказывал же паразитам: чтобы все, как один, — в отутюженных костюмах, при белых сорочках и галстуках! Так нет же! Академик Заметеля приперся в каком-то немыслимом свитере, член-корреспондент Добрый Лев красовался в попугайски-пестром «Адидасе», а подающий надежды доцент Славик напялил футболку с надписью «Соса-Cola». Чисто водопроводчики!

— Я делаю фундамент на этом факте и на другом факте, что все две саги делают тождество морфологии и лингвистики. И сделав такой фундамент, я делаю гипотезу, что уважаемый Генри Лонгфелло не есть автор, а есть гениальный переводчик «Саги о Гайавате». К нему в руку попало незнакомое глобальной филологии литературное произведение, которое было сделано на старом русском языке за семьсот лет ранее…

Но особенно в этом академическом таборе выделялась профессор Татьяна Путятишна. Свою ученую главу она увенчала бархатной шляпкой с черной вуалью и россыпью каких-то сухофруктов поверху. При этом Путятишна, кажется, чувствовала себя Клеопатрой.

— Вы сделаете для меня вопрос: которым образом незнакомый старый русский автор мог сделать произведение относительно американских индейцев? Тут я делаю вам напоминание, будто кланы викингов и кланы старых россов имели обоюдную духовную интеграцию. Это есть известно, что династия норманнского принца Рюрика делала правление Русского государства от времени конца IX века и до времени XVI века включающе…

Правый глаз переводчика, согласно еще Куалу-Лумпурской традиции, был изукрашен огненно-алым писяком. Казалось, этим писяком, словно прожектором, рыжий толмач освещает аудиторию, которой сообщает, едва поспевая за неутомимо стрекочущим оракулом:

— Эти факты делают мне позволительным сделать такую убедительную гипотезу. Во время начала II тысячелетия Новой эры один незнакомый русский бард сделал участие в экспедиции викингов на американский континент. Сделав достижение американского континента, он сделал знакомство с культурой и историей индейской цивилизации. А во время, когда русский бард сделал возвращение на Россию, он сделал эпическую «Сагу о Гайавате»…

Сидя на сцене и пропуская всю эту чмошную белиберду мимо ушей, Зорин тосковал безмерно. Ему бы сейчас в баньку хорошую закатиться! Или запереться с Венеркой в кабинете. Томясь, он перевел взгляд на висевшую по стенам галерею чинных портретов. Гоголь, Лермонтов, Александр Сергеевич… Классики, основоположники, ареопаг отечественной словесности.

И тут с портретом Чехова стало твориться неладное. Прямо на глазах облысело лицо, исчезла куда-то благородная докторская бородка. Сверкнув в последний раз, растворилось бесследно пенсне, за ним и весь лик автора «Чайки» дрогнул и непонятным образом размылся. А вместо него на холсте нарисовался собственной персоной Пифагор Пафнутьевич. Глянул на Зорина орлиным взором старого энкавэдэшника:

— Я тебе, Жорин, так шкажу. В человеке, Жорин, вще должно быть прекрашно. И душа, понимаешь, и мышли, и обмундирование. Ошобенно, ежли человек этот шлужит палачом: ш него — ошобый шпрош. Вот иж тебя, Жорин, палач хороший получилщя. Такая вот дишпожиция!

Кивнул поощрительно (так держать!), взял откуда-то вяленую тараньку и заколотил ею о золоченую раму.

А слева и справа от него, вытесняя поэтов и драматургов, на портретах проклевывались совсем не поэтические физиономии: Вольдемар Мышонкин, депутат Гайдышев, переводчик сонетов Аполлинарий… Вот на месте Федора Достоевского образовался Администратор с каким-то странным — обожженным, что ли? — лицом. Он кинул Зорину обреченно:

— Все-таки вы убили его, этого художника! А ведь он был молод и так талантлив…

Зорин за своим столом застыл и скукожился. Потому что с портретов на него взирали повесившийся однокурсник Игорь Анисимов, лесной царь Сан Сеич, изверившийся детдомовец Фабиан… А вон в соседней раме проявилась женщина с гордо посаженной головой и лицом нефритовой богини. Бросила, глядя мимо:

— Нет, не тебя! Это совсем другого человека я любила и пыталась уберечь. А его подменили такой вот игуаной!

Портреты оживали. Они улыбались, грозили, подмигивали. Кто-то кричал негодующе, кто-то заговорщицки нашептывал, кто-то молчал, отвернувшись. Но вот в самой ближней раме, сменив многомудрого баснописца Крылова, возник не человек, а корабль.

Зорин вздрогнул. Гармоничные линии, плавные обводы… Ну, конечно! Это же то нерожденное судно, которое так мечтал создать старший конструктор и Шкипер Денис Зорин!

Корабль ожил и начал приближаться, разрезая гордым форштевнем вскипающую пеной стихию. В чинный конференц-зал ворвались грохот перекатывающихся валов и порывы яростного норд-норд-оста.

На палубе, на самом баке стояли два человека. Военный с погонами капитана первого ранга и какой-то штатский чмошник, лысый и низкорослый. На лацкане пиджака, выбившегося из-под раздерганного ветром плаща, золотился маленький лауреатский значок.

Мужчина был Зорину незнаком. Зато знакомым — до пятнышка на плече, до дырки в левом кармане, в которую вечно проваливалась мелочь, — оказался этот бесформенный плащ. Зорина передернуло. Так вот кто таскает теперь мою хламиду! И корабль, мной задуманный, тоже, стало быть, он сотворил? А сейчас, надо полагать, вышел на испытания? Да чтоб ты на дно пошел со своим корытом, ворюга проклятый! Согласно закону Авогадро!

Ветер с моря нарастал. Он летел над притихшими городами, врывался в спокойную, размеренную жизнь и ломал ее налаженный ход, сметал все ненужное, наносное, пустое. Вот он подхватил с редакторского стола страницы компьютерного набора с какими-то необязательными, пустопорожними текстами. Вот завертел и забросил черт знает куда легкие листочки акций, анкет, пухлые папки томительного делопроизводства…

Остервенелый норд-норд-ост пробирал насквозь, он нес с собой мириады соленых брызг и песок, поднятый с далеких пляжей и золотистых отмелей. Шквальные порывы пахли водорослями и йодом, будили смутные воспоминания о чем-то забытом. А сердце билось все беспокойней, торопясь и захлебываясь.

И когда оно совсем захлебнулось, родилась боль. Она казалась вязкой и горячей, она разрасталась, как разгорается большой огонь из оброненного уголька. И пламя выплеснулось на все плечо, обожгло левую лопатку…

С белым, неживым лицом Зорин завалился набок и рухнул на холодные доски сцены. Народ в зале повскакивал с мест, завертелся в бестолковой и бесполезной суете.

Когда «скорая», завывая сиреной, неслась по улицам, Зорин откуда-то знал: ему уже не проводить планерок, не валять по ковру Венерку, не распивать бутылочку со славным старикашкой Пифагором, не направлять легионеров на защиту белой нации.

Тут рядом с ним образовался Фабиан. Отодвинул капельницу и присел на краешек носилок:

— Ну что, дорогой центрфорвард? Удалили вас с поля?

— Удалили, — тихим эхом откликнулся Зорин. — А за что?

— Точно не знаю, но думаю, за то, что не построили корабль. Корабли должны строиться, а умельцев, знаете ли, немного. Но вы все же молодец: отказались от счастливого номера, от столь всеохватной халявы! На такое, знаете ли, мало кто решится! Ну да, впрочем, теперь это неважно. Дальше матч пойдет уже без нас с вами. Хотя и это тоже — неважно.

— Почему — неважно?

— А потому, что все это — сплошное фуфло: и матч, и счет в нем, и наш с вами Сатана, которого на деле-то и нету!

— Что? Сатаны нет?

— Увы! Дьявол — это самая грандиозная мистерия и самое глобальное надувательство за всю историю человечества. Есть мы — безымянные солдаты, которые придумали себе генералиссимуса.

— Для чего?

— А чтобы, когда припрет, было на кого валить собственные грешки.

— Значит, все это — розыгрыш?

— А что удивляться? — усмехнулся Фабиан. — Жизнь вообще — сплошной розыгрыш.

— А что — не розыгрыш? — спросил еле слышно Зорин.

— А не розыгрыш то, что после жизни.

— А как там?

— Кому как, — пожал плечами Фабиан. — Да скоро сами узнаете! Ну ладно, мне пора. Прощайте, центрфорвард!

Вместо Фабиана выплыло угреватое, в прожилках лицо фельдшера, и Зорин потерял сознание. Вся суетность окружающего мира отпустила его, перестало пронзительно жечь сердце. И вообще как будто не стало ни сердца, ни дряблого, немощного тела, зато появилось ощущение небывалой легкости и полета.

Зорин словно бы плыл невесомо среди темной, бесконечной воды. И не было ни берегов вокруг, ни неба над головой, а только — обступающая серая полумгла и влекущий его поток. А навстречу наплывала, сгущаясь, большая тьма, которая казалась чернее ночи. И когда она совсем выросла и нависла над ним всей громадой, Зорин ее узнал: каменная стела из давних его снов.

Стела начала крениться — все больше и больше. И за мгновенье до того, как она накроет его своей непроглядной ночью, Зорин очнулся.

Машина въезжала в больничные ворота. В заднее незашторенное окно он увидел облупившуюся кирпичную арку. В ее проеме тяжко ползли свинцовые питерские тучи. Вон они, твои ворота в небо!

Ему не было ни больно, ни обидно, никак и ничего. Лишь какой-то нездешний холод пронизывал до костей.

Вот и прошла жизнь — словно приснилась. Какой короткий, какой странный сон!

Мой дорогой (франц.)

Я вас прошу (франц.)

Удачи! (франц.)

Мой дорогой (франц.)

Мои поздравления (франц.)

— Да, синьора! (исп.)

— Разумеется! Это очень важная проблема! (англ.)

Не беспокойтесь, я понимаю по-английски. Я рад обслужить вас. Приходите еще, нам будет приятно увидеть вас здесь снова! (англ.)

Прошу прощения, сеньор! Один момент! Вот ваша куртка, пожалуйста. До свидания, привет вашей прекрасной стране! (исп.)

— Да! Зорин слушает! (англ.)

Я сказал! (лат.)

Я вас трахал! Я трахал весь мир! Я трахал этот чертов город, эту чертову реку и этот чертов мост! (англ.)

Добрый вечер, мой дорогой! Рада видеть вас вновь! (франц.)

О, мой Бог! (франц.)

Прощай, приятель! (исп.)

— Ах, Клементина! Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, у тебя ничего не болит? (франц.)

— Да, бабушка, ничего не болит! (франц.)

— Полюбуйся, дорогая! Восхитительные цветы, не правда ли? (франц.)

— Да, разумеется! Они очень красивы! (франц.)

— Отойдем-ка в сторонку. Оставим наших мужчин: они хотят немного поболтать с глазу на глаз (франц.)