В далеком детстве я мечтал стать пожарником. Несколько позже — путешественником, первооткрывателем новых стран.

В действительности я стал сначала артиллерийским офицером, а потом — экономистом.

В общем, мечты сбылись. Я принимал участие в тушении самого опустошительного пожара из всех известных человеческой истории, а потом, работая в системе внешней торговли, в какой-то степени оказался причастным к открытиям и освоению новых рынков для наших товаров.

И в качестве солдата, и в качестве работника внешней торговли мне довелось побывать в некоторых странах. На собственном опыте я убедился в правильности старинной пословицы: «Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать». И совсем не потому, что плохо рассказывают, а потому, что видят разное и по-разному.

Предмет рассказа является объективным. Восприятие субъективно всегда. В этом, очевидно, главный секрет творчества.

Предмет этой книжки — Бразилия. Точнее, город Рио-де-Жанейро. Город своеобразный, красочный, неповторимый. Город, заслуживающий, по моему убеждению, того, чтобы о нем у нас знали гораздо больше, чем знают сейчас, если основываться на доступных широкому читателю источниках. Именно исходя из этого убеждения, я попытался изложить в популярной форме впечатления, полученные от своего почти трехлетнего пребывания в Рио-де-Жанейро.

Нисколько не претендуя на глубину и исчерпывающий анализ затронутых явлений, эти очерки ставят целью передачу общего колорита города, его природы, быта, нравов, истории — короче, всего того, что делает Рио интересным для иностранца, что выделяет его из тысяч других городов планеты.

Герой рассказа — город. Но современный город — это сложнейший комплекс многих компонентов, иначе — система. Описать же систему возможно лишь исключительно путем систематизации. Именно таковым и был первоначальный план. Однако при каждой попытке его реализации законченная и красочная в воображении автора картина неизменно превращалась в тусклые, монотонные констатации. Живой и грешный Рио бесследно исчезал.

Вниз у бухта Гуанабара — парадный вход в Рио

Океанская волна подхватывает стометровое тело лайнера и вталкивает его в узкие ворота пролива, та же часть идущей могучим фронтом волны, что не протискивается в горло Гуанабары, с грохотом разбивается в пыль у подножия огромной скалы, нависшей над водой. Впереди гладкая поверхность бухты. На ее берегу — белые зубья небоскребов. За ними — изломы гор, среди которых выразительный, как поднятый перст, темный пик с фигурой человека на вершине. Человек стоит неподвижно. Он широко распахнул руки, благословляя мир, раскинувшийся внизу: землю, море, город…

Это — гора Корковадо, бухта Гуанабара и город Рио-де-Жанейро.

С Рио-де-Жанейро у нас связаны представления как о главном городе Бразилии. Это и неправильно и правильно.

Неправильно потому, что Рио уже не столица, и потому, что он уже давно уступил ведущую роль в экономике молодому, растущему как на дрожжах Сан-Паулу.

Правильно потому, что значение города определяется не только количеством выпускаемой промышленной продукции. Правильно потому, что хотя формально политическим центром Бразилии с 20 апреля 1960 года считается город Бразилия, однако все административные попытки вдохнуть жизнь в это фантастическое творение гения Нимайера[1] и честолюбия Кубичека[2] ощутимых результатов не дали. Этот современный вариант Версаля, населенный главным образом чиновниками и усиленно посещаемый туристами, безусловно, одна из самых ярких достопримечательностей страны. Но пока не больше.

Фактически столицей Бразилии продолжает оставаться Рио-де-Жанейро, или, как его называют сами бразильцы, «Сидаде Маравильоза». «Сидаде» по-португальски значит «город». «Маравильоза» — прекрасный, великолепный, чудесный, восхитительный, бесподобный, сказочный и т. п.

В Рио проживает около пяти миллионов человек, которые считают, что Рио — самый красивый город планеты. Это в общем-то естественно, так же как и то, что для москвича самый красивый город — Москва, для парижанина — Париж. Однако можно с достоверностью утверждать, что тот, кто видел Рио, уже никогда не спутает его ни с каким другим городом мира.

Рио-де-Жанейро — столица штата Гуанабара. Коренных жителей этого штата называют кариоками[3]. Кариоки обожают свою столицу и вопреки библейской легенде утверждают, что из шести дней, отпущенных богу на создание мира, пять были посвящены им Рио.

Рио — город живой, а не музейный. Следовательно, его облик меняется и в последнее время меняется прямо на глазах. Описания пятилетней давности выглядят безнадежно устаревшими. Это, скорее, не рост, а взрыв. Рио времен вице-королей, Рио эпохи империи, Рио начала XX века. Этих городов давно уже нет. На местах, где еще недавно шелестели кроны королевских пальм и раскачивались немыслимой красоты орхидеи, где дремали заросшие водорослями бесчисленные озера и искрились золотые пески пляжей, сегодня громоздятся этажи небоскребов, петляют бетонные эстакады, проносятся сотни тысяч автомашин. Целые горы срываются и сбрасываются в море. Море отступает, освобождая место для новых небоскребов и улиц, парков и автострад.

Старый город исчез. Новый еще не создан. И так, видимо, будет всегда.

Парадными дверями Рио служит вход в бухту; служебными — аэропорт. Большинство путешествующих в наш деловой век пользуется служебным входом, оставляя парадный туристам и морякам…

Расстояние от Москвы до Рима современный самолет преодолевает за три часа. От Рима до Рио-де-Жанейро — за 12. Итого — 15 часов. Это очень далеко: из северного полушария в южное и одновременно из восточного в западное, из зимы в лето, из дня в ночь. Это значит, что стрелки часов, поставленных по московскому времени, надо перевести на шесть часов назад. И забыть о пальто, шерстяных вещах, снеге, зиме и вообще о смене времен года.

Мы не туристы и не моряки. Мы не входили в Гуанабару на белоснежном лайнере. Наша встреча с городом протекала примерно так.

Трясясь от усталости, самолет пробил облака и в кружке иллюминатора все явственнее стали вырисовываться коричневые пятна гор, обросшие клочками зелени. То, что казалось небом, постепенно превратилось в темно-голубой муар океана… Между сушей и водой четкая, ослепительной белизны неподвижная полоса — прибой. Горы наплывают. То, что казалось муаром, обернулось громоздкими, перекатывающимися валами. Переваливаясь с боку на бок, самолет кружит то над горами, то над морем. Улучив момент, он как-то вздрагивает всем корпусом, выпускает шасси и начинает садиться прямо на воду. Моторы воют на самых отчаянных нотах. В последний момент, когда катастрофа кажется неминуемой, из-под крыла вдруг выскакивает бетонная дорожка. Толчок, еще толчок. И в ушах грохочет радостная, победная дробь колес по черным от налипшей резины плитам. Моторы уже не воют, а мурлыкают. «Боинг» неуклюже разворачивается и останавливается. Через несколько минут двери раздраиваются и в ноздри ударяет оранжерейный воздух — клейкий и горячий. И когда выходишь на трап, тело покрывается испариной, а глаза невольно жмурятся от непривычно яркого и высокого солнца…

Это Губернаторский остров. Международный аэропорт Гальао.

Здравствуй, Рио!

Итак, в числе полутора сотен вновь прибывших пассажиров мы топтались на раскаленных бетонных плитах и озирались по сторонам. Мы искали глазами обещанные многими авторами красоты и не находили их. Впереди виднелось приземистое двухэтажное, несовременного стиля, довольно обветшалое и обшарпанное здание аэропорта, а перед ним на высоком флагштоке в пропитанном запахом соли и керосина воздухе лениво трепыхался бразильский флаг: зеленое полотнище, в центре — желтый ромб, в центре ромба — синий круг с белыми звездами, опоясанный белой полосой с девизом: «Ordem е progress» (порядок и прогресс), — понятия, к сожалению, не всегда совместимые. Солнце стояло прямо в зените, хотя по нашим часам ему следовало бы уже быть за горизонтом. Мы выкроили у жизни по шесть часов.

Ждать долго не пришлось. Нас всех завели в мрачное и неуютное помещение таможни, похожей, очевидно, на все существующие в мире таможни. Человек в форменной фуражке, украшенной большой и замысловатой кокардой, отобрал наши паспорта и сертификаты о прививках. Приехала тележка с чемоданами, и таможенники принялись за свое ремесло. Говоря откровенно, проверяли лениво, без огонька. В Европе проверяют злее.

Пришел чиновник, отдал паспорта, поднял перегородку и выпустил нас за барьер. Это означало, что с этой минуты мы можем беспрепятственно передвигаться по городу Рио-де-Жанейро в качестве иностранных граждан. Именно по городу, точнее, по району радиусом 42 км с центром, местонахождение которого мы так и не узнали. Чтобы выбраться из этого круга, необходимо разрешение бразильского МИДа… Но обо всем этом мы узнаем потом. А сейчас нам пожимают руки сотрудники нашего представительства, наши будущие коллеги. Произносятся обычные в таких случаях слова — о погоде, о здоровье, о самочувствии… Слова эти воспринимаются как нечто необычное, поскольку это первые русские слова, услышанные нами за последние двое суток. Нас выводят на улицу и сажают в автомобиль — обычную «Волгу», которая здесь выглядит совершенно экзотично (этих машин очень немного в Бразилии). «Волга» срывается с места и мчится широкой бетонной эстакадой. Вокруг эстакады не то болото, не то озеро, а впереди в палевом облаке пыли и дыма вырисовываются городские строения. Эстакада скоро сливается с какой-то широчайшей магистралью, плотно забитой автомашинами. Слева от дороги море, справа горы. А через несколько минут не стало ни моря, ни гор. Только заборы, стены, заводские корпуса, газгольдеры, цистерны, какие-то сложные металлические конструкции и классические заводские кирпичные трубы, подпирающие густые облака дыма. Воздух пропитан откровенным запахом сероводорода. Автострада как-то неожиданно обрывается, и мы вкатываемся на булыжную мостовую, сохранившуюся, наверное, со времен основания города. Левая сторона улицы — беспрерывные портовые склады. Правая — еще более безликие и грязные помещения портовых служб. Улица длинная, бесцветная и унылая. Она обрывается так же неожиданно, как и началась. За решетчатым высоким забором вновь показалось море. Это порт. Огромный порт с бесчисленными пирсами, мощными подъемными кранами и десятками судов у причалов и на рейде.

Машина сворачивает резко направо, и мы попадаем в другой мир.

«Это, — говорит один из наших спутников, — центральная улица города — Рио Бранко. А сейчас будем пересекать авениду президента Варгаса. Кстати, авенида — нечто вроде нашего проспекта. Это центр — район банков и государственных учреждений».

Авенида Варгаса показалась нам широкой площадью. Миновав ее, мы углубились в абсолютно прямое узкое ущелье, образованное стеклянными и бетонными стенами домов, уходящих куда-то в облака. Впереди опять засинела вода. Складывалось впечатление, что мы мечемся по небольшому острову. Теперь машина шла вдоль бухточки, нашпигованной миниатюрными катерками и парусными яхтами. На противоположной стороне бухты возвышалась огромная скала, точнее, гора, удивительно напоминающая по форме сахарную голову. Та самая гора, которую впервые увидели португальские моряки 1 января 1502 года.

Эту гору — Пао-ди-Асукар (Сахарная Голова) — увидели португальцы 1 января 1502 года

Далее мы узнаем, что дорога, по которой сейчас едем, и все прилегающие к ней лужайки с деревьями, бассейнами, клумбами — словом, вся земля от кромки воды до зданий, расположенных от нее не ближе километра, отвоевана у воды совсем недавно. Всего лишь несколько лет назад здесь катились морские волны.

А вот памятник участникам второй мировой войны…

Идея памятника — светильник. Бетонная четырехугольная чаша на двух высоких ножках. Слева от светильника схематичные фигуры трех солдат: моряк, пехотинец, летчик. Перед сооружением четыре высоких флагштока и флаги: американский, бразильский, английский и французский… Бразильский экспедиционный корпус участвовал в боях в Европе. Потери бразильской стороны во второй мировой войне — около 500 убитых солдат и офицеров. В основании памятника разместился военный музей. Под музеем — мавзолей, в котором помещены надгробные плиты всем погибшим.

Памятник бразильцам, павшим во второй мировой войне

Машина ныряет в туннель, потом в другой. И снова впереди вздыбилась синяя вода. На этот раз это не бухта, а океан. Открытый океан.

«Вот и Копакабана! Знаменитая Копакабана!» К стыду своему, мы не знали, чем знаменита Копакабана. Бессонная ночь давала себя знать. Нависающие стены небоскребов ассоциировались почему-то со стеной океанского прибоя, а рев автомобильных моторов в туннелях — с ревом самолета. Машина остановилась у одного из подъездов, у мраморного основания двадцатиэтажного сооружения из алюминия и стекла. Портье в брюках с лампасами и в белых френчах с генеральскими витыми погонами подхватили наши чемоданы, и мы очутились в вестибюле гостиницы.

Наш номер представлял собой большую комнату с маленьким окном, выходящим отнюдь не на океан, а в узкий колодец, меблированную огромнейшей кроватью, шкафом и двумя тумбочками, на каждой из которых лежала библия на португальском и английском языках. Суточная стоимость нашего пристанища выражалась суммой 16 американских долларов.

Вечером, когда мы остались одни, между нами произошел примерно такой разговор:

— Это и есть Рио-де-Жанейро?

— Это и есть Рио-де-Жанейро!

И нам стало грустно. Грустно от того разочарования, что вызвал в нас город.

Первое впечатление — самое сильное впечатление. Оно зачастую бывает обманчивым, но именно оно западает в память, и выкорчевать его оттуда бывает трудно. Возможно, что по этой причине оно считается верным? Ничто так не угнетает психику, как обманутые ожидания. Мы представляли себе Рио в виде курортно-экзотического местечка, так сказать, улучшенного варианта Сочи; города, утопающего в тропической растительности, заселенного веселыми людьми, отплясывающими самбу или прогуливающимися в светлых костюмах по чистым проспектам. Мыльный радужный пузырь наших представлений лопнул при первом соприкосновении с действительностью. Мы это понимали, хотя и не хотели в этом друг другу признаться.

Город — понятие сложное. Город — это архитектура домов и расположение улиц, история, застывшая в бронзе памятников, в камнях строений, в названии районов, живые люди, их быт, язык, одежда, это частица твоей собственной жизни — то, чем ты живешь, о чем думаешь. Город — это пристанище большинства людей в нашу эпоху.

Люди строят города. Города перестраивают людей. Если люди раньше выбирали для жительства города, которые больше всего соответствовали их вкусам, нуждам и желаниям, то сейчас города выбирают себе жителей, втягивая людей в свой ритм, меняя их привычки и вкусы. Отдельный гражданин мало что стоит в городе-гиганте. Между ними нет непосредственной связи. Связь эта опосредствована городскими учреждениями. А сами города растут, раздуваются и теряют свое собственное лицо, обращаясь в гигантские муравейники. И наверное, в прошлом пестрый, веселый, экзотический Рио постигла печальная участь многих гигантских городов нашей планеты.

Так, или приблизительно так, рассуждали мы в первый вечер нашей жизни в Рио-де-Жанейро, подавленные первым впечатлением и разочарованием.

Позже, делясь воспоминаниями со многими нашими товарищами, побывавшими в Рио-де-Жанейро, мы не раз убеждались, что первая реакция на этот город именно такая. Исключений почти не было.

Конечно, мы располагали временем, чтобы до своего отъезда ознакомиться с основными моментами политической, экономической и культурной жизни Бразилии, не говоря уже о ее истории и географии. Но таков уж, видимо, характер… В суматохе сборов, отвлекаясь на улаживание бытовых и всяких иных проблем, неизбежно возникающих в таких случаях, проблему изучения соответствующей литературы мы во многом оставили открытой. Правда, здесь имеется смягчающее вину обстоятельство. Большинство известных нам авторов, повествуя о Бразилии, свое основное внимание уделяют либо ее «экзотическим» районам (в основном Амазонии), либо истории. Будничная, деловая Бразилия чаще остается вне поля зрения. Но именно с этой стороной бразильской действительности нам в первую очередь и предстояло иметь дело.

Что же мы знали о городе, в котором собирались прожить несколько лет, если иметь в виду не анекдоты, а факты?

Рио-де-Жанейро до недавнего прошлого был столицей, а следовательно, главной ареной политической и культурной жизни страны и одновременно ее торговым и финансовым центром. Это один из крупнейших портов Южной Америки, расположенный на берегу большой закрытой бухты, способной укрыть все флоты мира. Город находится в нескольких десятках километров севернее тропика Козерога, то есть в тропическом поясе планеты. Средняя температура самого холодного месяца (июля) +20,4 градуса, самого теплого (февраля) +26,1 градуса. Среднегодовое количество осадков — 1100 миллиметров в год.

В экономике города особое значение имеет морской порт, который по объему грузооборота занимает второе в стране (после Сантоса) место по экспорту и первое по импорту. Для вывоза здесь концентрируются главным образом сырьевые товары: кофе, сахар, кожи, древесина, фрукты… Отсюда же по разветвленной сети автомагистралей (железных дорог в Бразилии относительно мало) растекаются по стране ввезенные грузы.

В промышленности ведущая роль принадлежит парфюмерной, полиграфической, фармацевтической отраслям, а также производству пластмасс. Имеются здесь и предприятия тяжелой промышленности: чугунолитейные, вагоностроительные, металлообрабатывающие заводы, а также ювелирные (в том числе алмазогранильные) фабрики.

Характерная черта нынешнего Рио — неуклонное относительное падение его экономического потенциала в масштабах страны при одновременном абсолютном, при этом весьма значительном, росте. Объяснение этому явлению весьма простое: Бразилия превращается в индустриальную державу, и строительство промышленных предприятий производится в основном в штатах Сан-Паулу и Минас-Жераис. Действительно, в то время как число рабочих в масштабе всей страны за сорок лет (с 1920 по 1960 год) увеличилось в четыре раза, в штате Сан-Паулу оно возросло в девять раз, а в штате Гуанабара — лишь в пять. Бурно растущий Рио-де-Жанейро, расположившийся на крутых склонах сбегающих к океану гор, едва ли является подходящим местом для строительства новых промышленных объектов. Его территория сама становится объектом одного из самых прибыльных вложений капитала, а именно жилищного строительства, которое приняло здесь невиданные масштабы.

Если говорить о положении, которое занимает Рио-де-Жанейро в экономике страны, более конкретно, то необходимо обратиться к материалам последней бразильской промышленной переписи[4].

Здесь прежде всего бросается в глаза довольно стабильный процент количества предприятий, занятости рабочих и стоимости выпускаемой предприятиями штата Гуанабара продукции к аналогичным показателям бразильской промышленности в целом, а именно: 8,8, 9,5, 9,6 процента соответственно.

Наибольшее количество предприятий в штате приходится на пищевую, швейно-обувную, деревообрабатывающую и металлургическую промышленность. По числу занятых рабочих первые места занимают текстильная, полиграфическая, швейно-обувная и металлургическая отрасли. По стоимости выпускаемой продукции — пищевая, текстильная, металлургическая, химическая.

Если общее количество предприятий штата составляет 8,8 процента всех предприятий страны, то по отраслям этот показатель весьма дифференцирован. Так, предприятия фармацевтической промышленности — 32,7 процента, парфюмерной — 23,1, полиграфической промышленности — 17 процентов. В то же время — деревообрабатывающей промышленности — 3,3 процента, текстильной промышленности — 2,7.

То же самое происходит с долей продукции штата по стоимостному показателю. Здесь резко выделяется парфюмерное производство — 75,1 процента от всего производства страны! Далее идут полиграфия — 55 процентов и производство пластмасс — 49,5 процента.

Как распределяется занятость в отраслях?

Больше всего занято в производстве парфюмерии — 31 процент, затем в фармацевтическом производстве — 30,6 процента, полиграфическом — 29,4 и швейно-обувном — 18,2 процента.

Специалисту эти немногие цифры говорят многое. Но помимо количественных отраслевых показателей нам было известно и кое-что другое.

Развернувшаяся после окончания второй мировой войны индустриализация потребовала крупных вложений в те отрасли, которые по каким-либо причинам не питались иностранным капиталом. С другой стороны, бразильскому правительству была передана в качестве оплаты долгов часть иностранного имущества (в основном Англией). Так возник государственный сектор экономики, включающий железные дороги, средства связи, значительную долю морского транспорта, частичное производство электроэнергии, добычу железной руды и каменного угля.

Но в первую очередь государственный сектор экономики связан с фирмой «Петробраз», именем, хорошо известным любому бразильцу. Другими словами, с нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленностью. Крупнейшее из предприятий «Петробраза» по переработке нефти расположено в 30 километрах от Рио-де-Жанейро. Здесь же находится завод по производству синтетического каучука.

Однако, как бы ни было велико значение государственного сектора в экономике страны, она продолжает оставаться весьма зависимой от иностранного капитала, главным образом американского, западногерманского и японского.

Все экономические показатели Рио весьма типичны для крупных, исторически сложившихся центральных, как правило, столичных городов. Сами же бразильцы, в основном паулисты, имеют на этот счет свое мнение, выраженное пословицей: «Сан-Паулу — это паровоз, который тащит 26 вагонов» [5].

Небоскребы Рио

Вспоминается Маяковский: «В Нью-Йорке, не считая пригородов, 1 700 000 евреев (приблизительно), 1 000 000 итальянцев, 500 000 немцев. 300 000 ирландцев, 300 000 русских, 250 000 негров. 150 000 поляков, 300 000 испанцев, китайцев, финнов.

Загадочная картинка: кто же такие, в сущности говоря, американцы и сколько их стопроцентных?» («Мое открытие Америки»).

С таким же успехом можно спросить: а кто такие бразильцы?

Принято считать, что к моменту открытия Южной Америки на территории, занимаемой нынешней Бразилией, проживало около двух миллионов индейцев. Сейчас их насчитывается едва ли более ста тысяч. Автор книги «Бразилия XX столетия» (переведена на русский язык. Москва, 1962) Руй Фако утверждает, что половина индейцев смешалась с завоевателями, а остальные были попросту уничтожены. По его же мнению. 66-миллионное население страны (по данным 1970 года, уже 92-миллионное!) включает в себя около 10 миллионов европейцев и негров. Что же касается оставшихся 56 миллионов, то их можно рассматривать как метисов, то есть потомков смешавшихся между собой португальцев, индейцев и негров. С 1880 года в страну эмигрировало по меньшей мере 5 миллионов иностранцев, которые осели главным образом на юге, образуя поселения и целые города, сохраняя все свои национальные особенности, язык, нравы и обычаи. Например, в крупнейшем городе страны — Сан-Паулу существуют целые кварталы, населенные исключительно японцами, с собственными магазинами, гостиницами, ресторанами и т. д. Здесь можно прожить жизнь, ни разу не услышав португальского слова.

Эту девушку можно назвать типичной бразильянкой

На юге страны существуют города и деревни, населенные одними немцами. С немецкими наименованиями, немецким языком, немецкой архитектурой, литературой, нравами. В то же время население Северо-Востока составляют люди с темным цветом кожи.

Национальный вопрос сложен сам по себе, а в отношении молодых, недавно образовавшихся, стран сложен в особенности. Однако в Бразилии этот вопрос не имеет той остроты и того социального значения, как во многих других государствах. О какой «чистоте» нации может быть речь, если можно сказать с полной уверенностью, что на свете не существует ни одного коренного бразильца, в жилах которого не текла бы кровь индейца, негра или представителя какой-либо европейской нации. Согласно конституции, гражданином Бразилии считается каждый родившийся на ее территории. Обычно национальным вопросом здесь подменяется «расовая проблема», то есть взаимоотношения белых, негров и индейцев. В отношении индейцев вопрос ясен. Эти «наивные дети» природы «не сумели или не пожелали» приобщиться к европейской «цивилизации». Они частично были истреблены завоевателями Нового Света или вытеснены в глухие районы страны.

Особую роль в становлении бразильской нации сыграли негры, точнее, чернокожие рабы. История сохранила имя первого бразильского работорговца — некоего Жила Эаниса.

До 1432 года в Европе практически вообще не имели представления о неграх. Со второй половины XV века они уже перестают быть диковиной в крупных европейских портах. В Бразилию густой поток чернокожих рабов потек с середины XVI века, главным образом через Рио-де-Жанейро и Баию. Как уже упоминалось, за время существования узаконенного рабства в страну было ввезено несколько миллионов африканских рабов. Мнения историков в отношении их количества расходятся. Одни называют цифру 3,5, другие — 10 миллионов. Дошедшие описания свидетельствуют о том, что Рио-де-Жанейро в эпоху расцвета работорговли представлял собой копию порта Луанду, расположенного на противоположном берегу Атлантического океана в Африке, в Анголе, но превосходил его по оживлению и спекулятивному ажиотажу.

Вклад негров в историю Бразилии огромен. Не говоря уже об экономике, существовавшей три столетия исключительно на рабском труде, негры оказывали и оказывают сильнейшее влияние на развитие всей бразильской культуры, музыки, танца, языка. И уж если говорить о национальных чертах бразильцев, о так называемом психологическом складе характера, то совсем не трудно разглядеть в нем черты, столь характерные для африканцев. Само деление на белых и черных в нынешней Бразилии не принято. О «белых» (если это не чистые эмигранты) можно говорить лишь сугубо условно. Таковых нет и не может быть. Слишком долог и рискован был путь через океан. Слишком мало было места на судне. Завоевателям был нужен порох, свинец и оружие. Купцам — товары. Плантаторам — рабы. В Бразилию ехали не строить, а грабить, не жить, а наживаться. В отличие от Северной Америки сюда на первых порах стремились не колонисты, а авантюристы, не хозяева, а неудачники, без жен, без семей, без желания работать, без привычки к труду. Символично, что первым белым, постоянно проживавшим в этой стране, приветствовавшим первого наместника португальского короля в Бразилии в январе 1531 года, был знаменитый Карамуру — беглый матрос Дьогу Альварес, оставивший после себя около сотни детей-метисов.

В современной бразильской публицистике при случае подчеркивается уважение к негру (абстрактному негру). Каждому попадающему в Рио-де-Жанейро бросается в глаза своеобразное мозаичное покрытие тротуаров. Оно выполнено из каменных плиток двух цветов: белого и черного. Чаще всего рисунок изображает волнообразные черно-белые линии. Эта достопримечательность города — своеобразный памятник единению двух рас. Но значит ли все это, что в стране снята расовая проблема? Нет, к сожалению, эта проблема остается. Только основой ее является не цвет кожи. Здесь никого не удивляют и не шокируют смешанные браки, но в подавляющем числе случаев белые девушки встречаются с белыми молодыми людьми, а черные молодые люди с черными девушками. Солдаты белые и черные шагают в одном строю, но офицеров-негров значительно меньше, чем офицеров-белых, не говоря уже о генералитете. Не часто встретишь негра на высоких административных должностях. И еще реже среди крупных коммерсантов, землевладельцев, бизнесменов. Словом, белую работу продолжает делать белый, а черную работу — черный.

Вклад негров в историю и культуру Бразилии, в формирование бразильской нации огромен

Да, собственно говоря, по-другому и быть не могло. Теоретически любой поденщик может стать президентом. Практически поденщик остается поденщиком. Вчерашний раб, сын или внук раба лишь в самых исключительных случаях может сколотить себе необходимый капитал и выйти «в люди». Почти все черное население Бразилии принадлежит к пролетарским или полупролетарским слоям. Из бывших рабов получило образование не более одного процента. Это болезнь всех развивающихся стран, в том числе и бразильского гиганта. Можно лишь согласиться с автором «Бразилии XX столетия», что устранение или развитие элементов скрытого расизма будет зависеть от политических и экономических факторов дальнейшей эволюции бразильского народа.

Что же представляет из себя типичный «средний» бразилец? Каков его психический склад характера? Нам, разумеется, трудно, а точнее, просто невозможно дать сколько-нибудь полный ответ. Для этого необходимо более продолжительное пребывание в стране и, самое главное, более тесное общение с ее народом. Однако если сознательно ограничиться лишь «внешней» характеристикой типичного жителя Бразилии, на какую способен иностранец, и при этом иметь в виду ни индейца, ни негра, ни японца, ни европейского эмигранта, а именно «бразильца», то надо согласиться, что он невысок, черноволос, худощав, кареглаз, чаще имеет смуглую бледную (но не белую) кожу, весьма общителен, обаятелен, словоохотлив, но не навязчив, дружелюбен, очень обидчив и горд. Даже в протянутой руке нищего не чувствуется унижения. Просто человек попал в беду и просит помощи. Средняя продолжительность жизни в Бразилии невелика, всего 40–45 лет. Поэтому Рио-де-Жанейро кажется городом, заселенным молодежью, в котором солнечных дней больше, чем дождливых и пасмурных. Хотя в действительности это не так. Но таковы уж свойства музыки, песен и танцев.

О женщинах Рио можно сказать просто: они вместили в себя лучшие черты белой и черной рас.

И наконец, следующее. В течение всего периода нашего пребывания в Рио-де-Жанейро мы бродили по городу и его окрестностям в любое время суток. Давились в автобусах. Разъезжали на извозчике. Бывали в театрах, кино, ресторанах, барах и столовых. Видели магазины-салоны и обыкновенные барахолки. Останавливались в фешенебельных гостиницах и второразрядных. Пропадали на пляжах, барахтались в опасном прибое, карабкались по скалам и кричали на стадионах. Ярко выраженная славянская внешность (по крайней мере одного из нас) и недостаточное знание языка не могли ввести в заблуждение относительно нашей непричастности к бразильской нации. Так вот… На протяжении всего времени нашего пребывания в Рио-де-Жанейро нигде никто не позволил в отношении нас никакого недружелюбного жеста, не выразил пренебрежения, не бросил косого взгляда или насмешки.

Здесь необходимо уточнение. Говоря о бразильцах в широком смысле слова, мы имели в виду проявление характера, поведение, в частности отношение к нам, советским людям, подавляющей массы бразильских граждан, с которыми нам пришлось сталкиваться. Если можно так сказать, — средневзвешенную поведения. Абстрагируясь в данном случае от классовой структуры, мы никак не можем абстрагироваться от ничтожной прослойки местных антисоветчиков и наносного слоя фашиствующих иммигрантов, нашедших пристанище в Бразилии, вне зависимости от их нынешнего формального гражданства.

Известно, что хорошие, радостные моменты удерживаются в памяти, как правило, дольше, чем неприятные, тяжелые, отрицательные. Теперь нам кажется, что за всю нашу бытность в Рио мы практически не встретили на улицах города ни одного пьяного (хотя спиртное продается на каждом шагу и стоимость его невысока), не видели ни одной драки или скандала. Впрочем, об одном эпизоде следует рассказать.

Автобус, которым мы возвращались домой после работы, был полупустой. На одной из остановок вошел довольно благообразный господин лет сорока и занял место на сиденье рядом с совсем молоденькой девушкой. Не известно, что произошло, но только через несколько минут девушка встала и, вытирая слезы, перешла на другое место. Тогда поднялся со своего места один из пассажиров, немолодой, судя по костюму, мелкий служащий или рабочий, подошел к обидчику, ни слова не говоря, поднял его за ворот с сиденья и толкнул в проход. И когда тот двинулся к дверям, не говоря также ни слова, почти каждый из сидящих по краям прохода мужчин посодействовал его быстрейшему продвижению.

Водитель остановил машину, открыл дверь, и герой происшествия, получив последний удар под зад, исчез в темноте улицы. Все это произошло очень быстро и почти безмолвно, как в немом кино.

Мы хотим быть правильно понятыми. В городе нередки ограбления, убийства, существует проституция. Все это верно. Но верно также и то, что здесь не бросается в глаза пьянство, озорство, хулиганство.

Когда нас спрашивали о национальности, мы, естественно, отвечали — «русские», и это иногда приводило к недоразумениям. Дело в том, что под словом «русские» в Бразилии понимают русских иммигрантов, которых здесь, кстати, десятки тысяч. Нас же — представителей советской колонии — называли «руссо-дипломатик» или чаще «совьетико», как записано в удостоверении личности. Для бразильцев все советские люди — представители великого государства Советский Союз. В национальных тонкостях они не разбираются.

Латинский язык умер вместе с Римской империей. Осталась классическая латынь — язык юристов, медиков и католических священников, язык, который называют мертвым. Но этот язык, умирая, породил целую группу живых романских языков, среди которых португальский, по мнению специалистов, более всего схож со своим великим предком. Правда, образовался он из вульгарного латинского языка, на котором изъяснялись римские солдаты-легионеры, служившие в дальней провинции Лузитании; из языка, впитавшего в себя слова и выражения местных жителей. Ирония судьбы в том, что этот исковерканный провинциальный диалект пережил своего блестящего прародителя и сохранил в себе больше латыни, чем итальянский, который родился в самом сердце Римской империи.

Согласно исследованиям бразильских филологов, современный словарь португальского языка включает процентов 80 слов латинского происхождения. 16 процентов — заимствованных из испанского и 4 процента — из других языков и наречий — индейских и негритянских.

Официальный, государственный язык Бразилии — португальский. Из множества стран, расположенных на территории Южной Америки, только в Бразилии говорят по-португальски. В остальных — по-испански. Эти два языка родственники, очень близкие родственники, языки-братья, но не близнецы. Для знающего испанский язык не составляет особого труда разобраться в содержании газетной статьи, написанной по-португальски, или в несложном литературном тексте, и наоборот. Однако устная речь этих двух языков сильно отличается. В испанском есть много звуков, отсутствующих в русском языке, характерных именно для испанского, поэтому русский человек, даже не знающий испанского языка, услышав испанскую речь, может без труда догадаться, что говорят по-испански и уж во всяком случае не спутать ее с русской.

А португальскую?

Наша квартира расположена на втором этаже нового многоэтажного дома. Мы только что приехали в Рио, и ни один из нас не знает ни слова по-португальски. Около нашего дома находится школа. Около нее почти всегда толпятся ребятишки. Как и все дети на свете, а может быть и в большей степени, они шумливы и подвижны. В наши окна беспрерывно доносятся крики, удары мяча о стенку, галдеж и хохот. Если не смотреть в окно, а лишь прислушиваться к голосам, то полная иллюзия, что ты находишься где-то в Москве.

Другой пример. Мы сидим в кинотеатре в Сан-Пауло. Смотрим какой-то ординарный фильм. Зал полупустой. Сзади нас слышны два голоса — мужской и женский. На них никто не обращает внимания. Но мы обратили, так как нам кажется, что говорят по-русски. Слов разобрать нельзя. Нет, кажется, по-португальски. Голоса то затихают совсем, то раздаются опять. От фильма мы уже отвлеклись: он нас не интересует. Нас интересует другое — на каком языке говорила сидящая сзади нас пара, ведь не может же это быть русский, значит, португальский. Но как похож! Кончился фильм, и мы невольно задерживаемся, стараясь глазами отыскать говоривших. И мы их находим и идем следом. Оказалось, русские. Пожилая пара эмигрантов, говоривших на своем родном языке.

По своему звучанию, особенно когда голоса сливаются, португальская речь поразительно схожа с русской. Это не только наше мнение. Об этом нам говорили и многие знакомые бразильцы, не знающие русского языка. Разумеется, в португальском языке есть звуки и интонации, которых нет в русском, и наоборот, но из десятка языков, которые нам довелось слышать, мы не встречали языка более близкого русскому по тональности, по интонациям, чем португальский. Написали «португальский» и тут же должны оговориться: надо бы сказать — чем бразильский диалект португальского языка, потому что в Португалии по-португальски говорят иначе, чем в Бразилии [6].

Однажды во время демонстрации кинохроники о Португалии в зале поднялся хохот. Смеялись дружно, но не над содержанием фильма. Зрители смеялись над португальским произношением диктора.

Произношение бразильцев и португальцев сильно отличается. Так, например, букву «S» бразильцы выговаривают как наше «с», а португальцы — как «ш». Ударное «о» бразильцы произносят как русское «у». Кроме того, почти все гласные произносятся португальцами более гортанно, чем бразильцами. Все это придает двум диалектам одного и того же языка различное звучание, безусловно режущее слух каждой из сторон. Эта и ряд других причин позволили некоторым бразильским лингвистам и филологам поставить вопрос о существовании «бразильского» языка. Учитывая довольно сдержанные отношения между Португалией и Бразилией и явную взаимную антипатию между бразильцами и эмигрантами-португальцами, надо полагать, что идея «бразильского» языка получила довольно широкое распространение. Однако найти грань, где кончается диалект и начинается другой язык, довольно трудно. Да и существует ли эта грань вообще?

На пляжах Рио, и особенно на авениде Атлантика, кроме португальского можно услышать десятки других языков

Портрету человека предшествует его биография. Портрету города — его история. История Рио-де-Жанейро сливается с историей Бразилии.

Португалия. Лиссабон. Март 1500 года.

Проводы эскадры были торжественными. На прощальном обеде присутствовал весь цвет португальского двора. Во главе стола восседал король Мануэл I Счастливый. По правую руку от него — главнокомандующий эскадрой («капитан-мор») тридцатидевятилетний Педро Альварес Кабрал де Бельмоте, отпрыск старинной фамилии, протеже Васко да Гама.

Король был явно возбужден и не скрывал этого. Он то и дело обращался к капитану, очевидно давая какие-то необходимые указания. И никто из присутствующих не знал, о чем проговорили эти двое значительную часть последней ночи.

После пышной мессы сеньору Педро было вручено освященное знамя и личный подарок папы — бархатный берет. Такой чести еще не удостаивался ни один из лузитанских мореходов.

Официальной задачей экспедиции объявлялось исследование африканских берегов и установление торговых отношений с Индией («подлинной, полуденной» в отличие от «западной, колумбовой»), прямой морской путь куда проложил два года назад великий Васко да Гама.

История сохранила названия некоторых кораблей: «Сан Педро», «Анунсиада», «Эль-Рей» (всего их было тринадцать, включая вспомогательное судно) — и имена наиболее знаменитых участников похода, в их числе: Николау Каэльо (спутник Васко да Гама), Бартоломей Диас (первооткрыватель мыса Доброй Надежды). Отметим также имена Дуарти Пашеку Перейра. Гаспара Лемуша.

Всего в плавание отправлялось около полутора тысяч человек. В десять раз больше, чем у Васко да Гама!

Каравеллы вышли из Лиссабона 9 марта 1500 года и две недели спустя достигли острова Сан-Николау (центральный остров архипелага Зеленый Мыс). О дальнейшем курсе эскадры мнения исследователей расходятся. Большинство, в том числе советские географы, считает, что она пошла прямо на юг, пересекла экватор, а затем отклонилась на запад и приблизительно у 17 градусов южной широты подошла 22 апреля 1500 года к берегам Южной Америки [7].

Остров Сан-Николау лежит примерно на 24 градусе западной долготы. Меридиан мыса Корумбан — 39 градусов западной долготы (предполагается, что именно сюда пристали суда португальцев), следовательно, отклонение выразилось в 15 градусах долготы, что на тех широтах составляет расстояние порядка 1600 километров. И это при условии, что эскадра шла строго на юг, а не на юго-восток, как ей полагалось бы идти, если целью был мыс Доброй Надежды. Что же было причиной столь грубой ошибки? Шторм? Но как показали позднейшие исследования, во время следования экспедиции от островов Зеленого Мыса до Южной Америки значительных волнений в океане не наблюдалось. Кроме того, буря раскидала бы корабли. Насколько известно, этого не случилось. Морские течения? Следуя на юг, корабли Кабрала пересекли Северное пассатное течение, относившее их к западу, Экваториальное, направленное на восток, Южное пассатное (западное) и, наконец, Бразильское течение (юго-западное)…

Итак, можно предположить, что португальские корабли следовали южным курсом, а течением их сносило на запад, пока не появилась земля. Отсюда вывод: «Открытие португальцами Бразилии 22 апреля 1500 г. было делом счастливого случая»[8].

Послушаем теперь сторонников другой версии.

Каравеллы вышли из Лиссабона 9 марта 1500 года.

«В середине апреля эскадра находилась приблизительно на широте 17 градусов, примерно в 300 милях от Африки, после чего был взят курс на запад… Словно в поисках какого-то уже известного пункта. Поиски эти носили все более уверенный характер… 22 апреля перед глазами мореплавателей открылась линия земли, простиравшейся с севера на юг»[9]. Земле этой было дано имя — остров Вера-Круз. Португальцы, пишет далее Р. Помбу, несомненно, знали, что «остров Вера-Круз был на самом деле огромной территорией…». И далее: «…а если будет выдвинуто имя какого-либо другого мореплавателя, предшественника Кабрала в Бразилии, то португальцам следует противопоставить ему многих своих мореплавателей, которые знали о существовании Американского континента до Колумба»[10].

Одни исследователи датой открытия Южной Америки (Бразилии) считают 1 мая 1500 года, другие — 26 апреля, но все сходятся в одном: уже на следующий день, после торжественного богослужения, эскадра вышла в море, чтобы продолжать плавание уже по заданному курсу, то есть вдоль Африки, к берегам Индии.

Таким образом, Рошу Помбу совершенно ясно говорит о том, что португальцам было известно о существовании Западного континента. Соответствует ли эта версия действительности? Уже цитированный автор «Истории открытия и исследования Центральной и Южной Америки» решительно утверждает: «Нет». И обосновывает свое мнение следующим рассуждением. Расстояние между широтами, на которых расположены остров Сан-Николау и предположительное место высадки португальцев (мыс Корумбан), составляет 3700 с лишним километров. В то же время, согласно отчету кормчих Кабрала, пройденный путь составлял около 4000 километров (?). А это значит, что никакого крутого поворота на запад «словно в поисках какого-то известного пункта» быть не могло. Действительно, для этого эскадре надо было пройти 3700 километров по меридиану и 1600 километров по параллели, то есть 5300 километров, а не 4000 километров.

На наш взгляд, в этом рассуждении есть несколько слабых пунктов. Приводя данные кормчих экспедиции о пройденном расстоянии. И. П. Магидович ссылается на письмо одного из участников похода португальскому королю, а именно на письмо Перу Ваш де Каминья от 1 мая 1500 года. Вот интересующее нас место этого документа: «21 апреля, когда мы находились, по словам кормчих (подчеркнуто мной. — В. Б.), приблизительно в 660–670 лигах от названного острова (имеется в виду остров Сан-Николау. — В. Б.), появились признаки земли…»[11]

Что здесь прежде всего бьет в глаза? Приблизительность цифр! Каминья не навигатор, не моряк. В данной экспедиции он простой пассажир, следующий в Индию на должность секретаря будущей торговой фактории в Калькутте. Его письмо королю — личная инициатива. Вот начало этого письма: «Сеньор, хотя капитан-мор Вашего флота, а также другие капитаны уже сообщили Вашему высочеству новость об открытии земли, достигнутой во время этого плавания, я тем не менее отваживаюсь рассказать о случившемся» [12]. Каминья снимает с себя всякую ответственность, говоря о пройденном расстоянии со слов кормчих. Где гарантия, что они не получили приказа скрывать истинное расстояние. Во всяком случае это было в духе того времени. Достаточно вспомнить пример самого Колумба.

Теперь обратимся к цифрам. Каминья называет расстояние 660 лиг. Если принять одну морскую лигу за 5,555 километра, то это означает, что от архипелага Зеленого Мыса до Бразилии корабли прошли всего 3666 километров (660 лиг). В то же время эскадре для достижения американских берегов необходимо было пройти в идеальном случае свыше 4000 километров (гипотенуза, где катетами являются расстояния между соответствующими широтами — 3700 километров и долготами — 1600 километров). Вывод прост: данные о пройденном расстоянии, приведенные Каминьей, не соответствуют действительности и апеллировать к ним при решении принципиальных вопросов нельзя. Так же как, впрочем, нельзя понимать выражение Рошу Помбу: «почти под прямым углом к первоначальной линии следования» — в буквальном смысле. Доказательства, построенные на словах «приблизительно», «почти», «около», «говорят» и тому подобных, ничего не доказывают.

Вопрос о курсе следования эскадры Кабрала можно поставить и так: либо ошибка лучших мореплавателей того времени на 1600 километров (ведь корабли снесло на запад течениями на это расстояние не за один день!), либо ошибка (вероятно, невольная) в частном письме Перу Каминьи. Лично мы склонны доверять в данном случае профессионалам, то есть штурманам Кабрала.

А теперь перенесемся на минуту в какой-нибудь значительный портовый город тогдашней Западной Европы, в его атмосферу, наэлектризованную передающимися из уст в уста рассказами о неведомых землях южных морей, изобилующих золотом, серебром и драгоценными камнями. Реальная основа этих рассказов разбавлялась в чудовищных пропорциях низкопробной фантазией, а их достоверность подкреплялась показом странных морских карт с очертаниями неизвестных островов и таинственными пометками. Любопытство и ажиотаж подхлестывались королевскими указами, запрещавшими под страхом казни наносить на карты координаты земель, расположенных южнее экватора…

Но дело не только в романтических россказнях подвыпивших моряков. На глобусе звездного неба, составленном Абу Касемом в 1225 году, обозначены звезды невидимого в северном полушарии Южного Креста. Об этом же созвездии упоминает в своей «Божественной комедии» великий Данте[13]. Во многих легендах средневековья повествуется о счастливых бразильских островах. Соответствующая библиография приводит свыше 30 источников, в которых «бразильские острова» упоминаются до их «официального» открытия. Например, атлас Медичи, изданный в 1351 году; письмо иудейского бакалавра искусств и медицины Жоана, датированное 1 мая 1500 года, в котором о Бразилии говорится как о земле, давно уже нанесенной на карту мира: письмо Эстивана Рейса королю Мануэлу, датированное 1514 годом, содержащее о Бразилии такие строки: «Ваше величество владеет этими землями свыше 20 лет».

Ссылки на источники, дающие право на переосмысливание некоторых моментов в истории Великих географических открытий, при желании можно продолжить. Однако эта тема не входит в план настоящей книги. Вопрос о «нечаянном» открытии Кабрала остается открытым. Со своей стороны мы целиком присоединяемся к выводу, сделанному И. П. Магидовичем в его книге, а именно: португальский король более чем вероятно знал, что в южном полушарии, сравнительно недалеко от Африки, в субэкваториальной полосе, лежит большая земля, но знал он это не от португальских мореплавателей, а от португальских шпионов в Испании.

Что касается мнения по затронутому вопросу самих бразильцев, то они признают приоритет португальцев в открытии Бразилии, хотя и крепко недолюбливают нынешних португальцев, проживающих в Бразилии, за торгашеский дух[14].

Америка была открыта европейцами задолго до Колумба[15]. Не исключено, что это было известно и самому Колумбу. Его заслуга в том, что он возвратил Европе потерянный ею континент тогда, когда в нем появилась необходимость. Потребность в великих открытиях вызвала потребность в великих навигаторах. Мы не знаем имен египтян, финикийцев, греков и викингов, бороздивших океан у берегов Америки. Но навсегда человечество сохранит имена Васко да Гамы. Колумба. Магеллана. Кабрала, потому что они решали великие задачи, поставленные их эпохой.

Наивно представлять себе их плавание как увлекательные приключения на суше и на море. За океан плыли не туристы, а завоеватели, которых интересовал лишь один вид открытий — открытие способа обогащения. Это была пора становления капитализма, жестокая эпоха первоначального накопления. Недаром же сохранились следующие подсчеты: несмотря на отсутствие во вновь открытых землях благородного металла, расходы по организации экспедиции Кабрала окупились за два рейса стоимостью доставленного груза — красного сандалового дерева «пау бразил», из разновидностей которого в Европе уже давно изготовляли великолепные красители.

Донесение Кабрала об открытии острова Вера-Круз было доставлено в Лиссабон капитаном Гаспаром де Лемуш и особой сенсации там не произвело. А для обследования новых земель в мае 1501 года была снаряжена эскадра в составе трех кораблей. О личности ее руководителя мнения историков расходятся. Одни называют имя Андре Гонзалеса, другие — Гаспара де Лемуша, третьи — Гонзало Коэльо. В числе участников этой экспедиции находился Америго Веспуччи. Именно это плавание и принесло ему мировую известность открывателя Нового Света.

Корабли без особых приключений пересекли океан и стали продвигаться вдоль острова Вера-Круз. Проходили недели, потом месяцы, а берег все тянулся к югу. Были открыты и окрещены десятки новых островов: заливов, гор. Кончился 1501 год. Утро нового 1502 года застало мореплавателей у подножия скалы, удивительно похожей на гигантскую сахарную голову, блестевшую под ослепительными лучами летнего январского солнца. Но не странная форма скалы приковала к себе взгляды португальцев, а узкий, километра полтора шириной, пролив, за которым, насколько хватало глаз, простирался необозримый водный простор. Так была открыта бухта Гуанабара, легкомысленно окрещенная Январской Рекой — Рио-де-Жанейро. Впрочем, так ли уж легкомысленно?

На языке местных индейцев племени тамоев название «Игуаамбара» означает устье большой реки, а на языке индейцев-тупии слово «Гуарабарра» объединяет понятия реки и залива. Можно предположить, что португальское «рио» (река) всего лишь неудачный перевод индейского «барра» (устье реки, залив).

Так или иначе, но 1 января 1502 года на карте появилось название «Рио-де-Жанейро». Позже оно будет присвоено городу, который появится здесь только через 63 года.

Первая попытка колонизации берегов Гуанабары была предпринята в апреле 1531 года Мартином Афонсо — наместником короля в колонии, именуемой теперь Вера-Круз ду Бразил. Однако, несмотря на все усилия, закрепиться в этом месте португальцам не удалось. Причиной этому было враждебное отношение индейцев-тамоев, подстрекаемых французами. Французские коммерсанты в отличие от португальцев быстро освоили путь на «остров» Вера-Круз и вели успешное освоение его богатств, то есть вывозили в возможно больших количествах ценное дерево «бразил» без каких-либо отчислений в пользу португальской короны. Очевидно, где-то в районе нынешнего города располагалось их поселение «Антарктическая Франция»…

Новый этап в предыстории Рио-де-Жанейро начался с ноября 1555 года, когда в бухту вошла большая эскадра французских судов под общей командой рыцаря Мальтийского ордена Никола-Дюран Вильгеньона. Верный тактике своего ордена, Вильгеньон обосновался на небольшом островке, который поныне носит его имя, близ западного берега бухты. Укрепившись на острове, французы начали проникать в глубь страны, вступая в дружеские отношения с индейцами-тамоями.

Первое серьезное столкновение европейских соперников произошло во время правления третьего губернатора португальской колонии — адмирала Мэн де Са. Большой десант португальцев высадился 20 февраля 1560 года в районе нынешнего Красного пляжа и с ходу вступил в бой. Сражение на море и на суше длилось около двух суток. Сражались в основном индейцы, подкупленные той и другой стороной.

Под предводительством своего вождя Арарибойя индейцам-темино, сражавшимся под португальскими знаменами, удалось проникнуть во французскую крепость на острове. Это и решило судьбу битвы. Французы дрогнули и побежали, спасаясь в дебрях непроходимой сельвы. В несть торжественной победы португальцами была отслужена торжественная месса. На этом дело и кончилось. Победители, не имея сил и средств удержать район, удалились в Байию — столицу губернаторства, а побежденные возвратились на побережье и принялись за восстановление разрушенных укреплений.

Задача окончательного изгнания французов из района Гуанабары связана с именем Эстасио де Са. Эскадра под его командованием бросила якорь у входа в бухту в феврале 1564 года. Однако, убедившись в недостаточности собственных сил, португальцы снялись со стоянки и ушли на север, так и не вступив в сражение. Спустя год, 1 марта 1565 года, флот Эстасио де Са снова бросил якоря в Гуанабаре. На болотистом берегу у подножия горы Пао де Асукр (сахарная голова), на том месте, где ныне возвышается марка города, было высажено около 300 вооруженных солдат с целью заложить новый город. Он был назван Сан-Себастьян-ду-Рио-де-Жанейро в честь принца Себастьяна — наследника португальской короны.

История сохранила слова, обращенные Эстасио де Са к своему отряду на торжественном соборе, посвященном столь знаменательному событию. Они достаточно хорошо передают дух и методы португальских колонизаторов.

«Солдаты-соратники!

Мужественные сердца не нуждаются в длинных речах. Сквозь долгие годы, сквозь многие превратности судьбы надо было пройти, чтобы сегодня видеть результат наших усилий. Остался последний рубеж. Чтобы вдохнуть жизнь в этот варварский край, надо быть готовым пожертвовать своей жизнью.

Сзади нас горы, впереди — воды океана. Слева и справа — враги. Чтобы выйти из этого кольца, нам необходимо сломить наших противников. Их победить нетрудно. Гораздо легче, чем покорить горы и пересечь океан. Трескотню их угроз воспринимают наши уши, но не сердца. Мы не хотим больше слушать эти угрозы. Наши аркебузы сильнее стрел врагов. Мы принесли сюда истинную веру и жизнь, и этим оправданы наши методы…

Довольно уступок! Хватит болтовни во всем мире о том, что такие могучие силы, как Бразилия, Португалия, Король и Государство, терпят поражение. Пора положить конец нашим неудачам.

Мы основываем здесь город. И он станет памятником нашей решительности и нашим оплотом, а также оплотом всех грядущих поколений в деле обуздания варваров»[16].

Потянулись тяжелые, изнурительные будни, переполненные опасностями и работой. Жизнь в укреплении, нелегкая сама по себе, осложнялась отсутствием питьевой воды, которую приходилось доставлять на шлюпках с противоположной стороны залива. Каждая такая поездка сопровождалась стычками с индейцами-тамоями — союзниками французов. Одна из таких стычек вошла в историю под названием Битвы лодок, положившей начало легенде о явлении одного из святых римской церкви, а именно святого Себастьяна, статуя которого сегодня возвышается недалеко от церкви Глории на набережной Фламенго. В этом сражении португальцам, попавшим в плотное окружение индейских лодок, грозила гибель. Однако в самый критический момент тамои вдруг обратились в беспорядочное бегство, которое впоследствии объяснили внезапным появлением «светлого молодого воина», потопившего несколько лодок. День «Битвы лодок» превратился со временем в национальный праздник День города, который отмечают и ныне. Что касается «светлого молодого воина», то церковники признали в нем святого Себастьяна, которого и нарекли официальным покровителем города.

Силы соперников — португальцев и французов — оказались примерно равными. Потребовалась мобилизация ресурсов всех португальских поселений (капитаний), чтобы выбить французов из их укреплений. Это было сделано в январе 1567 года, полтора года спустя после высадки на берег Гуанабары 300 португальцев. Затянувшаяся на шесть десятилетий борьба португальских и французских колонизаторов за сказочно красивый и богатый уголок чужой земли окончилась в пользу первых. Победа далась нелегко. В решающем сражении был смертельно ранен отравленной стрелой предводитель португальцев, основатель города и его первый правитель, по преданию, человек большого личного мужества — Эстасио де Са.

Место для города было выбрано явно неудачно. Поэтому в скором времени центр строительства переместился на противоположный берег залива, на холм Кастело. Сегодня этого холма не существует. Он был срыт в 1922 году.

В феврале 1567 года губернатор Мэн де Са торжественно объявил о вторичной закладке города Сан-Себастьян-ду-Рио-де-Жанейро. Первым мэром города стал другой племянник губернатора — Сальвадо Корейя де Са.

В 1573 году произошел раздел всех португальских поселений в Бразилии на северное и южное губернаторства. Новый город был провозглашен столицей южного губернаторства, которое к 1576 году было окончательно очищено от французов и их союзников — индейцев-тамоев.

Чтобы покончить с франко-португальскими взаимоотношениями по поводу Рио-де-Жанейро, необходимо упомянуть о двух набегах.

В 1710 году в бухту вошло шесть французских кораблей под командой Жана Дюклерка с десантом в тысячу человек. Корсарам удалось ворваться в город. Однако недостаточно продуманный план погубил предприятие. Потеряв 400 человек убитыми, захватчики во главе с предводителем вынуждены были сдаться в плен.

Спустя год, в сентябре 1711 года, у стен города оказалось 17 французских кораблей. На берег высадилось несколько сотен корсаров под предводительством Дюгуа-Труа. По свидетельству летописцев, «ночь с 21 на 22 сентября 1711 года останется одной из самых ужасных ночей в памяти страны». Было разграблено три четверти всех домов и складов города. 10 октября с французами было подписано соглашение, согласно которому город обязывался выплатить им огромную контрибуцию. Несмотря на потерю трех кораблей, потопленных бурей, авантюристы получили 92 % прибыли на вложенный капитал.

С образованием вице-королевства в 1763 году, объединившего все морские и сухопутные владения португальской короны в Бразилии, Рио-де-Жанейро становится его столицей.

С 7 марта 1808 года по 26 апреля 1821 года бразильская столица становится прибежищем португальской королевы Марии I и принца-регента Жуана, который с 1816 года стал королем Жуаном VI, и всей португальской знати, бежавшей от наполеоновских войск за океан.

После провозглашения независимости 7 сентября 1822 года Рио-де-Жанейро превращается в столицу нового государства.

Мы охотно вспоминаем это утро — наше первое утро в Рио. Мы сидим в ресторане гостиницы «Трокадеро», пьем немыслимо ароматный кофе и едим плод дынного дерева, который здесь называют «мамон». Перед нами широкое, во всю стену окно. Рядом, почти под нами, грохочет прибой. Белая пена, пронизанная лучами солнца, превращается в розовую, и над гребнями зеленой воды время от времени вспыхивает легкая, прозрачная, еле различимая радуга. Вместе с кофе официант приносит пестрый рекламный проспект: «Фирма Штерн — лучший поставщик драгоценных камней». Проспект нам очень понравился, потому что на обратной стороне его нанесен план города, знакомству с которым мы собираемся посвятить сегодняшний день. План выполнен очень наглядно. Крестиками отмечены магазины фирмы «Штерн», которыми охотно интересуются богатые туристы и которые нас сейчас меньше всего интересуют.

Судя по плану, город расположен в нескольких долинах, соединенных между собой туннелями, и с трех сторон окружен водой. Мы принимаем мудрое решение объехать его центральную часть. Выходим на улицу, останавливаем такси и пытаемся объяснить наше намерение водителю. Четырех европейских языков оказывается недостаточно. Тогда мы показываем проспект фирмы «Штерн», вернее, оборотную его часть с планом города и проводим пальцем по предлагаемому маршруту. Водитель понимающе кивает, поднимает большой палец и включает счетчик.

Маршрут оказался очень интересным. Потом мы повторяли его сотни раз. И не потому, что испытывали особую потребность в созерцании ставших уже привычными улиц и площадей, а потому, что это если не единственная, то самая удобная магистраль, соединяющая два фактических центра города: район Копакабаны и административный центр. Это стандартный маршрут, который неизбежно проделывают все приезжие.

Машина проскакивает Новый туннель, минует стадион клуба «Ботафого», один из самых старых стадионов города, и сворачивает на набережную залива. За решетчатым каменным забором, исписанным студенческими лозунгами, богатейший яхтклуб. Огибаем залив и взмываем на изящно изогнувшуюся бетонную эстакаду. Совсем недавно здесь стояли старые дома, огороженные кирпичной стеной двухметровой высоты. Строители сдвинули эстакаду в сторону, чтобы сохранить кусок стены с растущим на ней деревом. Это очень живописно — обломок старины и супермодерн. Каменная стена, опутанная сетью корней вечнозеленого развесистого дерева, рядом с бетонной эстакадой, летящей в завтрашний день.

За эстакадой искусственное ущелье, прорубленное в седловине. Его стены уходят вверх метров на сорок. У подножия скалы ультрасовременное здание посольства ФРГ — гигантская стеклянная коробка на бетонных ножках. Когда-то на этом месте находилась школа-пансионат. Она сгорела. Участок отдали под строительство посольства. В память погибших при пожаре детей сооружена бронзовая скульптура — обгоревшая носовая часть старинного корабля, украшенная стремительной женской фигурой.

Напротив посольства, через дорогу, белокаменное здание школы. Школы имени Анны Франк, маленькой девочки, которой не пришлось окончить школу.

Дальше — большой парк губернаторского дворца. У входа часовые. В парке детская площадка. Детей пропускают. За парком сам дворец. Красивое старомодное белое здание в стиле позднего барокко. Над входом два флага — один над другим. Верхний — национальный флаг Бразилии, нижний — штата Гуанабара: белое полотнище с перекрещивающимися голубыми диагоналями. Дворец охраняется рослыми вооруженными полицейскими.

От фасада дворца начинается улица Пайсанду — последняя улица города, сохранившая свое естественное украшение в виде длинной аллеи высочайших королевских пальм. Рядом с губернаторским дворцом — стадион самого богатого спортивного клуба города «Флуминенсия». Машина снова взлетает на эстакаду. Это район Ларанжейрас, что означает в переводе «апельсиновый», хотя давно уже не сохранилось здесь ни одного апельсинового дерева. Слева японское посольство, справа итальянское. Посольствам надлежало бы находиться в городе Бразилия — столице страны. Однако с переселением не спешат. Особенно сами дипломаты. Впереди крутой склон горы и черное отверстие туннеля. Замелькали огни светофоров и встречных фар. Скорость — около 100 километров в час, меньше не разрешают. Это туннель имени святой Барбары. До недавнего времени он был самым длинным в городе. Его протяженность — 1357 метров, ширина — 17,5 метра. Год открытия — 1963. Огни… Рокот моторов… Огни.

Но вот в уже привыкшие к темноте глаза ударяет сноп солнечных лучей. Туннель кончился. Слева, на пологом, заросшем травой склоне, приютилось старое кладбище. Впереди и справа лабиринт кривых и узеньких переулков и унылое нагромождение обветшалых одноэтажных и двухэтажных домишек. Это район Катумби. Вчера — окраина города. Сегодня — почти его центр. Центр, правда, весьма своеобразный. В 1967 году во время зимних ливней в туннель заполз огромный удав, живший, по всей вероятности, где-то неподалеку на горе. Очевидно, вода залила его логово, и он решил просушиться в туннеле. Движение было остановлено. Вызвали пожарных. Охота продолжалась два часа и окончилась пленением удава.

Через семь — десять минут унылые квартальчики кончаются, и перед нами главная магистраль города — авенида президента Варгаса — прямой, очень широкий проспект, в значительной части своей лишенный домов: старые снесены, новые не построены.

Свое начало авенида берет от центрального собора Канделарии, заложенного в конце XVI века, и кончается в районе стадиона «Мараканы». На авениде президента Варгаса устраиваются военные парады, проходят карнавальные шествия и манифестации. На время празднеств улица обрастает с боков трибунами, сооружаемыми на скорую руку.

Авенида президента Варгаса пересекается под прямым углом с уже знакомой нам Рио-Бранко, самой «современной» улицей города. Но сейчас мы по ней не поедем. Мы оставляем позади себя Канделарию и снова поднимаемся на автостраду — самую длинную автостраду города, грубую и мощную. Она тянется вдоль набережной бухты. Сверху видны часть порта и многочисленные суда на рейде. Автострада обезобразила набережную, но разгрузила движение. Под нами аляповатый памятник дону Жуану VI, просидевшему в Бразилии четырнадцать лет. Так сказать, презент за гостеприимство. Справа розовое старинное и очень красивое здание Исторического музея (когда-то здесь помещался арсенал), одно из очень немногих зданий, подаренных сегодняшнему городу вчерашним.

Слева показались самолеты, обыкновенные пассажирские самолеты. Это началась территория аэродрома Сантос-Дюмон. Он расположен по соседству с центром города, на самом берегу залива. Сооружен в 1936 году и обслуживает внутренние линии. Самолеты поднимаются через каждые 15 минут почти круглосуточно.

Эстакада переходит в отличную широкую автостраду, единственную трассу в городе, не знающую пробок. Вокруг зеленые лужайки, редкие пальмы, клумбы. Это отобранная у моря земля. Вот показался и остался позади памятник-музей бразильским участникам второй мировой войны. Дорога летит вперед, где повторяя, где срезая очертания берега, а где пробивая встречные горные складки. На склоне одной из них надпись: «Добро пожаловать на Копакабану!»

Рио-де-Жанейро — украшение континента. Копакабана — украшение Рио-де-Жанейро. Это город в городе, живущий своей собственной, отличной от остальных районов жизнью. Сегодня невозможно себе представить Рио-де-Жанейро без Копакабаны. Еще труднее себе представить, что этот район, где землю сегодня выкраивают с точностью до сантиметра, относительно недавно вообще не входил в черту города и представлял собой бросовую, незаселенную сушу, точнее, песчаные отмели, заросшие пальмами.

Бетон и асфальт Копакабаны

В бразильском понимании пляж (прайа) — это песок и море. И больше ничего. Никаких купален, душей, кабин для переодевания. Море и песок. Рио-де-Жанейро наполовину окружен водой. Половина городских окраин — пляжи.

Если вы живете в районе Копакабаны, Ипанемы или Леблона, то пляж начинается прямо за порогом дома и выходить из квартиры надо в купальном костюме. Переодеваться на пляже считается неприличным. Поэтому пешеходы южных районов города представляют собой своеобразное зрелище… Однако к этому привыкаешь очень быстро. Может быть, потому, что основное население города — молодежь, а может быть, и потому, что бразильянки, как правило, сложены на редкость красиво.

В городе около пяти миллионов жителей. Жара гонит людей к воде. В праздничные и воскресные дни прибрежные пески превращаются в своеобразные цветники от бесчисленных ярких зонтов и купальных костюмов. Купальник для бразильца — то же самое, что и платье. И не простое, а выходное. И стоит он дороже иного платья. Мода и здесь диктует свои законы, а законам необходимо повиноваться. Чем меньше материала, тем изощреннее фантазия модельеров. Создать из двух лоскутков произведение портняжного искусства — дело нелегкое. Но когда это удается — эффект потрясающий.

Можно сказать, что на пляж приходят не только ради купания, скорее, даже не для купания. Можно почти безошибочно определить по пляжному снаряжению если не классовое, то финансовое положение купальщика. Молодая смуглая женщина с огромным тюрбаном на голове (это прикрытые бигуди — в таком виде принято ходить по городу) расположилась на походном шезлонге. Над ней четырехугольный яркий, четырехцветный зонт. У ног в песке копошится под надзором няньки (молодой негритянки) пара прелестных карапузов. На даме солнцезащитные очки, стоимость которых значительно превышает месячное жалованье няньки. Дама разглядывает дам-соседок. Потом начинается процедура втирания кремов для загара. Пузырек с остатками крема передается в пользование няньки. Очевидно, таков ритуал. Трудно удержаться от улыбки, наблюдая, как средство для загара втирается в упругую, черную кожу негритянки. Рядом с нашей дамой расположилась пожилая, но очень респектабельная пара. Это наверняка приезжие. Скорее всего из Сан-Пауло.

Их зонт — собственность отеля, в котором могут позволить себе останавливаться лишь богачи. Ну что же, в Сан-Паулу деньги зарабатывают, а тратят их в Рио, гласит местная поговорка. Две молоденькие девушки успешно делают вид, что совсем не обращают внимания на тощего волосатого дядю с толстой пачкой крузейро, заткнутой за резинку купальных трусов. Несколько поодаль — сплетенная в объятиях парочка. Рядом пожилой сеньор с огромным псом боксером. Время от времени собака срывается с места и по телам загорающих несется туда, где завидится сородич. У самой воды — многочисленное негритянское семейство. А этот бледнолицый, с синеватой кожей господин, безусловно, иностранец.

Продавцы воздушных змеев на пляже

Детальное описание герба Рио-де-Жанейро, сделанное самим основателем города Эстасио де Са, утеряно навсегда. Оно погибло в числе других бумаг городского архива при пожаре в 1870 году. Известно лишь, что одной из деталей герба были семь стрел — дань памяти патрону города святому Себастьяну (казненному в 287 году). Эта связка стрел переходила во все последующие гербы и лишь с провозглашением республики была заменена фригийским колпаком. Последний герб был утвержден в 1957 году. Теперь он включает в себя португальский щит синего цвета (символ верности), на фоне которого изображена армиллярная сфера с тремя перекрещенными стрелами (тема Себастьяна), над щитом крепостная стена с пятью башнями, а по обеим сторонам щита — средневековые дельфины (символ моря), над левым дельфином — ветка лавра, над правым — ветка дуба (победа и сила)…

И нет в этом гербе ничего от современного города. Разве что дельфины, которые и по сей день водятся в Гуанабаре.

Если бы нам предложили придумать герб сегодняшнего города Рио-де-Жанейро, мы бы изобразили его следующим образом: на фоне щита сизого цвета (сизый дым выхлопных газов, окутывающих город) серая коробка небоскреба, мимо которого проносится огромный красный городской автобус с длинной выхлопной трубой, задранной кверху, как кошачий хвост.

Эти полезные чудовища — одна из самых ярких достопримечательностей города. Кариоки гордятся своими автобусами, отпускают на их счет шуточки, используют в качестве темы для карикатур.

Автобус вмещает (официально) 60 пассажиров и обслуживается экипажем из двух человек (водитель и кондуктор только мужчины). Внутренность машины разделена примерно пополам вертушкой (турникетом) с автоматическим счетчиком. Рядом с вертушкой место кондуктора. Никаких билетов. Билеты имеются лишь на дальних линиях, где стоимость проезда зависит от расстояния. Через задние двери выходить запрещается. Через передние входят лишь те, кому разрешается бесплатный проезд: полицейские, работники автобусного парка, а также инвалиды.

Интересно отметить удивительную дисциплинированность пассажиров. За два с половиной года пользования городскими автобусами мы ни разу не наблюдали попытки нарушить это правило, ни один пассажир, как бы ни был переполнен автобус, не пытался выйти с задней площадки. Когда проходишь через турникет, вручаешь плату за проезд. Чтобы остановить автобус, надо потянуть шнурок, протянутый по обеим сторонам салона. У водителя сработает сигнал, и на ближайшей остановке он откроет двери. Если сигнала не поступило и на остановке никто не поднимает руку, водитель машину не останавливает. Словом, все остановки «по требованию». Такой метод дает значительную экономию в расходе топлива, времени и нервов.

Детских билетов не существует. Возрастной ценз определяет все та же вертушка. Если пассажир в состоянии пролезть под нее, не повернув турникет-счетчик, проезд бесплатно, не сумеет — гони монету. Надо сказать, что стоимость проезда достаточно высока, а юные бразильцы гибки и не слишком упитанны, по крайней мере те, которые пользуются автобусом.

Непередаваемое зрелище — входящая в автобус мамаша с шестью-семью детьми всех возрастов, начиная от грудного и кончая довольно великовозрастным школьником. Она становится около кондуктора с малышом на руках и отсчитывает стоимость, разумеется, одного билета. В это время все остальные с гиканьем, подталкиванием и смехом по очереди пролезают под вертушкой. Кондуктор не возражает, он только добродушно отпускает шуточки в адрес многодетной мамаши. Если есть свободные места, они тут же занимаются всей семейкой. Такие автобусы — основной вид городского транспорта.

Еще одна деталь — в автобусе не принято уступать место старшим или женщинам. Объяснили нам это тем, что, дескать, уступая кому-либо место, человек подчеркивает свое физическое превосходство. Однако совсем немощным и инвалидам место уступают. Здесь также принято вещи, сумки или свертки класть на колени сидящему, разумеется предварительно спросив его согласие. Чаще же сидящий любезно предлагает это сам.

Оригинальна система номеров. Все трехзначны. По расположению цифр можно определить из какого, через какой и в какой район города следует данный экипаж.

В автобусе можно курить, петь, кричать, играть на духовых инструментах, целоваться. Всеми этими правами пассажиры охотно пользуются. Зато, несмотря на шум и гам, царящий в автобусе, мы почти ни разу не наблюдали там ни одной ссоры, не слышали ни одной грубости. Бразильцы неизменно вежливы и услужливы. При жуткой тесноте в часы «пик» в автобусе, приближающемся к остановке, слышно только беспрерывно повторяющиеся выражения «Da licença», «Por favor», то есть «позвольте», «пожалуйста». Эти два слова были первыми, которые мы научились различать в беспорядочных звуках незнакомого языка. Они же первыми вошли в наш активный словарный запас.

Однако, чтобы понять, что такое автобус в Рио, надо побывать в Рио. Надо видеть его улицы, нашпигованные бесчисленными машинами. Надо пережить чувства опаздывающего человека и при этом учесть, что опаздывают все. В Рио-де-Жанейро по сути дела центр с южной зоной связан единственной магистралью. В городе 250 000 личных автомобилей. В жилах водителей течет южная кровь. Если все это иметь в виду, то можно лишь удивиться, что до сих пор еще существуют автобусы и их водители. Мастерство водителей автобусов феноменально. Но это все-таки люди. А людям свойственно ошибаться. Автобусы перевертываются, сваливаются в море, сокрушают деревья, сшибают людей, сшибаются друг с другом. Дух захватывает, когда видишь вырвавшегося из-под красного света светофора (кстати, здесь лишь два цвета — красный и зеленый) четырехколесного мастодонта, который, обгоняя табун автомашин, с ревом набирает скорость, чтобы успеть проскочить следующий светофор… «Водитель! Вспомни, что и ты бываешь пешеходом и пассажиром!», «Водитель и кондуктор, ведь и у вас есть семья!» — такие обращения, напоминания наклеиваются на задних стеклах автобусов, но вряд ли их читают те, кому они адресованы.

Водители думают только о том, что надо обогнать коллегу, иначе он обгонит тебя. И водитель выжимает сцепление, переключает скорость на самые большие обороты и отчаянно крутит баранку.

Делается это не только, и не столько, ради азарта. Существующая система оплаты труда водителей, против которой неоднократно, но пока безуспешно выступала общественность, предусматривает оплату в зависимости от количества рейсов. Расписания движения автобусов нет, и поэтому, естественно, каждый экипаж старается сделать больше рейсов, не рассчитывая, конечно, на то, что последний из них окончится трагедией.

Они жизнерадостны и беззаботны, эти водители автобусов. Вот на одной из остановок в нашу машину входят через переднюю дверь двое, облаченные в форму транспортников, видимо водитель и кондуктор другого автобуса, подсаживаются к нашему водителю, и тут же начинается типичная бразильская беседа с криком, хохотом и отчаянной жестикуляцией. Водитель моментально включается в разговор. Оборачивается к собеседникам, отрывает руки от руля, спорит, жестикулирует и одновременно нажимает газ, переключает скорости, тормозит, то есть исполняет свои прямые обязанности. Незаметно, с таинственным видом и оглядываясь на пассажиров, рассчитывая, очевидно, на их одобрение, один из вошедших вынимает из гнезда рукоятку коробки скоростей. Через несколько секунд водитель должен переключить обороты (въезжаем на виадук), он привычным движением ищет рукоять. Не находит. Хватает пальцами воздух. Ничего не понимая, оборачивается… и вся компания, включая самого водителя, разражается громовым хохотом. Мотор, не справляясь с подъемом, глохнет. Машина замирает у края виадука. Внизу, под нами, шумная улица с такими же несущимися автобусами.

Автобус — достопримечательность Рио, его неотъемлемая часть и его бич.

Троллейбусы большого распространения здесь не получили главным образом потому, что вопреки словам популярной песенки: «Здесь ночью нету света, а днем не бывает воды» — света в Рио частенько не бывает и днем, а следовательно, троллейбусам остается лишь загромождать и без того забитые до отказа улицы.

Несколько слов о такси. В отличие от Москвы поймать такси в Рио не проблема… Исключение — период дождей, когда в определенные районы или через определенные улицы таксисты не едут. Плохое устройство стоков и канализации в городе приводит к тому, что даже после сравнительно небольшого дождя многие из магистралей города и прилегающие к ним улицы становятся непроезжими.

Второе исключение — забастовки. Являясь кустарями-одиночками, таксисты, объявляя забастовку, в первую очередь несут убытки сами, поскольку никто им не оплачивает простоя, а хозяина, на которого бы следовало повлиять, не существует. И вместе с тем таксисты бастуют. Одну такую забастовку мы видели. Направлена она была против полиции, а вызвана следующей причиной.

В конце 1968 года группа грабителей или один грабитель (это так и осталось неизвестным) занимались жестокими убийствами таксистов и их ограблением. Таких убийств было одиннадцать, и все они отличались общим почерком. Полиция, несмотря на обещания и угрозы в адрес убийц, конкретных преступников не нашла. И вот тогда почти все такси города, вывесив на антенны черные траурные ленты, выехали на улицы и в течение трех дней патрулировали довольно внушительными колоннами, требуя от полиции поимки преступника. Преступника полиция не поймала, но в Рио-де-Жанейро эти убийства прекратились. Надолго ли?

Таксистом может сделаться любой владелец автомашины. Для этого необходимо только приобрести счетчик и номер. В последнее время такие номера (от обычных они отличаются цветом) стали выдавать лишь на новые машины. Средний доход таксиста примерно раза в два выше заработка водителя автобуса. Насколько нам известно, владение несколькими таксомоторами запрещено. Так что, можно сказать, бразильский таксист — это обыкновенный кустарь с мотором.

Большой процент владельцев такси — коренные португальцы, не порвавшие связи с родиной и приехавшие сюда, чтобы «разбогатеть». Можно сказать с полной уверенностью, что при подобном вложении капитала владельцу такси богачом не стать, дай бог накопить денег на дорогу домой, в Португалию.

С историей города связан еще один вид транспорта — так называемый бонд, по-нашему «конка», по-бразильски «жизнь и душа города». Действительно, это нехитрое произведение техники, прозванное здесь также «демократией на колесах», было в свое время значительным фактором развития города. Первая линия «бонда» (наименование пошло от слова «талон», «билет») была открыта в 1859 году. Открытый вагон тащили мулы, стоимость проезда — 200 реалов — по тем временам была весьма высока. В 1862 году на демократическом трамвае проехался император Педро II.

В 1892 году мулы уступили место электромотору. Выкрашенные в желтый цвет вагоны наводили страх и ужас на обывателя своей «бешеной скоростью», за что и получили прозвище «желтая опасность». Трамвай честно прослужил без какой-либо эволюции в течение 70 лет и лишь в 1962 году уступил место автобусу. Последний из «бондов» до сих пор связывает центр с горным районом города — Санта-Тереза, проходя по живописнейшему акведуку, как бы сошедшему с учебника римской истории. Сегодня о царствовании «бондов» напоминают лишь поговорки («сесть не в тот трамвай», «ехать в трамвае пешком») и рельсы, оставленные в мостовых. Кое-где они выглядывают из-под асфальта и становятся грозой для водителей, особенно в дождливую погоду.

По этому акведуку ходит трамвай — транспорт, в Рио уже довольно редкий

Лучший способ изучить незнакомый город — это заблудиться в нем. Однако для Рио-де-Жанейро такой способ неприемлем. В Рио-де-Жанейро заблудиться нельзя!

Когда-то давно город окружали джунгли, теперь джунгли окружены городом. План города по своей конфигурации, пожалуй, больше всего напоминает ладонь, сжимающуюся, но еще не сжавшуюся в кулак, если смотреть на нее со стороны большого и указательного пальцев.

Через несколько лет пальцы сомкнутся. Потребуется еще немного времени, и остатки первозданной сельвы, прижатые к склонам гор, будут задушены. На одной из горных вершин, почти в географическом центре города, установлена громадная фигура Христа. Ее видно из любой точки города. По расположению скульптуры легко сориентироваться, в каком районе ты находишься. Вот и все.

Улицы — костяк города. Улицы Рио резко отличаются одна от другой. Одна из центральных артерий — авенида Рио-Бранко. Возможно, что это типичная улица будущего Рио-де-Жанейро, но пока что не характерная для сегодняшнего города. Она названа в честь крупнейшего бразильского политика прошлого века — министра иностранных дел барона Рио Бранко. Узкое двухкилометровое прямое ущелье, стеклянные стены которого уходят на сто метров вверх, упирается обоими концами в воды бухты Гуанабары. Улица относительно молодая. Для пешеходов она была открыта под названием Центральной в сентябре 1904 года. Свое нынешнее имя получила в 1912 году. В течение ряда лет она служила… взлетной площадкой для бразильских авиаторов. Один из них, Ф. Горрос, прославился тем, что благополучно пролетел над ней от начала до конца. Это случилось в 1912 году.

Рио-Бранко, как ни одна другая улица, набита магазинами, учреждениями, банками, газетными киосками, автомашинами и пешеходами. В будничные дни она напоминает горный поток после обильных ливней… В воскресные дни — пустынное русло высохшей реки, которое изредка оживляют группки иностранных туристов и моряков. Интересное зрелище представляет собой Рио-Бранко под Новый год. В Бразилии существует хороший обычай — освобождать жилища в последний день уходящего года от старого, ненужного хлама. Особенно рьяные сторонники этой традиции — мелкие служащие огромной бюрократической машины. Ящики письменных столов перевертываются, бумаги рвутся на мелкие клочки и выбрасываются в окна. Ветер подхватывает миллионы белых хлопьев. Бумажная метель длится несколько часов…

Пожалуй, самая известная улица города, популярность которой создана миллионами открыток и рекламой, — авенида Атлантика. Она имеет лишь одну сторону. Другая — пляж, известный миру под именем Копакабана. Отсюда зачастую этим именем называют и саму улицу. Атлантика — одна из самых молодых магистралей города. Застраивать ее начали лишь в 20-х годах. Сейчас это улица ресторанов, фешенебельных гостиниц и самых дорогих квартир.

Авенида Атлантика — парадная витрина «прекрасного города»

Истинная, так сказать, Копакабана (ее полное название — «авенида Nossa Senhora de Copacabana») проходит параллельно Атлантике. В отличие от других улиц магазины здесь открыты чуть ли не круглые сутки, а в субботу и воскресенье народу больше, чем в будни. Самая широкая улица города — авенида президента Варгаса, напоминающая, скорее, площадь. Самая узкая — улица Беко-дас-Канселас, ширина ее «проезжей» части всего 35 сантиметров. Характерная черта всех улиц города — крайне плохое состояние тротуаров. Тротуары — гордость Рио, с одной стороны, и беда — с другой. Гордость потому, что в Рио тротуары делают из мелких камней двух цветов — черного и белого. Создается довольно сложная и красивая мозаика, большей частью в виде параллельных волнообразных полос. Каждому иностранцу охотно объясняют, что это символ единения двух рас — белой и черной. Беда потому, что достаточно выпасть одному камню, и все мозаичное покрытие расползается. Образуются ямы, ухабы и грязь. Поэтому почти на всех крупных улицах города идет постоянный ремонт панелей. Кроме того, как и во всяком большом и строящемся городе, в Рио непрерывно идут работы, связанные с ремонтом существующих подземных коммуникаций и подводкой новых к строящимся зданиям. В целом это придает городу неопрятный вид.

Лучшее украшение улиц — магазины. О западных магазинах написано достаточно много. Что выгодно отличает бразильских «работников прилавка» от их западноевропейских коллег — это почти полное отсутствие подобострастия перед покупателем. Тебя встречают, обслуживают, и не больше. Никто ничего не навязывает. Хочешь бери, хочешь смотри. Дело хозяйское. Магазины завалены товарами. Цены? Цены высокие. Достаточно высокие на товары местного производства и безобразно высокие на товары импортные. Подавляющее число «торговых точек» узкоспециализированы. Есть, однако, и крупные заведения типа наших универмагов. Упомянем две фирмы — «Сирс» и «Месблу»… Магазины устроены по последнему слову научной организации труда — минимум прилавков и продавцов. Покупатель сам роется в товарах, подбирает нужный, примеряет. Покупки упаковываются, снабжаются копиями чеков и по желанию покупателя могут быть доставлены на дом.

Этот же принцип распространяется и на функционирование продуктовых магазинов типа «Диску». Магазины скорее напоминают павильоны (огромной площади, но одноэтажные). Вид торговли — полное самообслуживание. Однако наличие таких гигантов не исключает существования огромной массы мелких продуктовых лавочек. Стоимость продуктов в них примерно в два раза выше, чем в «Диску». Расчет здесь делается на «избранного» покупателя. Лавочка под боком открыта почти круглосуточно, качество продуктов более высокое (по крайней мере так кажется благодаря оформлению). Вспоминая прекрасно оборудованные «Диску», нельзя не упомянуть о маленьких разносчиках, толпящихся у входа в магазин со своими самодельными тачками. Как правило, это несовершеннолетние жители ближайших фавел. За ничтожную плату такой разносчик отвезет домой ваши покупки.

Особенно привлекательны в Рио лавки по продаже сувениров. Эти заведения сконцентрированы в двух частях города: в районе Копакабаны и в конце авениды Рио-Бранко, на площади Mayа, примыкающей к торговому порту. Выбор места обусловлен обилием покупателей: в первом случае иностранных туристов (и цены здесь в два раза выше), во втором — иностранных моряков. Основной товар этих лавочек — поделки из полудрагоценных камней, «железного» дерева жакаранды, бронзы, змеиной и крокодиловой кожи… Иные магазинчики такого рода напоминают этнографический музей. Ритуальные маски, оружие, украшения, предметы быта коренных жителей Бразилии — индейцев. Искусно сделанные чучела птиц, зверей, рыб… и венец всего — изумительные коллекции тропических чешуекрылых — бабочек.

Продавцы и покупатели

Похоже, что самая процветающая отрасль торговли в Рио — торговля ювелирными изделиями, сконцентрированная в руках двух-трех фирм-монополистов. Это и понятно. Недра Бразилии — богатая кладовая драгоценных и полудрагоценных камней. Можно часами любоваться дорогими безделушками, выставленными в витринах многочисленных магазинов, снабженных готической надписью «Штерн» или «Амстердам». Товар такого рода предназначен в основной своей массе для иностранцев. Реклама на высоте. В гостиницах любезно справляются о языке, на котором вы предпочитаете изъясняться. На следующий день на тумбочке около вашей кровати будет лежать хорошо выполненный рельефный план города, с указанием всех ювелирных магазинов той или иной фирмы. На обратной стороне плана — перечень наиболее известных драгоценных камней, их краткие характеристики, описание технологии производства на немецком, английском или французском языках и краткое резюме: «Бразилия — родина многочисленных драгоценных камней». Следовательно, они здесь должны быть дешевле, чем где бы то ни было. Спешите воспользоваться вашим пребыванием в стране. Приобретайте дешевые драгоценности. Драгоценные камни — лучшее помещение денег. Фирма предоставляет возможность познакомиться с различными образцами своего товара…

Бразильская земля действительно хранит редкостное скопление сокровищ. Нам, наверное, никогда не забыть небольшую деревушку Кристалина, невдалеке от города Бразилия…

Мы остановились у бензоколонки. Пока служащие заправляли баки и проверяли мотор, мы вышли размяться. Странно было шагать по дорожке, усыпанной осколками аметистов, топазов, сердоликов, горного хрусталя. Это отходы производства. Видели мы и само производство: примитивные шлифовальные круги и сгорбившихся над ними ювелиров. Жуткая, откровенная нищета. И напряженный, безрадостный труд.

Но вернемся в Рио. Большой популярностью пользуется улица Алфандега, одна из самых старинных. Длинная, узкая, до предела забитая мелкими лавочками. Типичная барахолка. Цены здесь значительно ниже магазинных. Качество товаров тоже.

Продовольственные магазины, за исключением «Диску», как правило, очень маленькие. Скорее, это лавки, в которых всего понемногу. Фрукты, овощи, консервы, хозяйственные товары, веники — все это помещается в крохотном помещении. Обслуживают такое заведение владелец и его семья. Обычно и ютятся они тут же, где-нибудь на антресолях. Тоже капиталисты!

Булочные: крошечный прилавок, вмещающий образцы нескольких сортов хлеба, печенье, вафли, сахар. Тут же могут быть колбаса, сыр, молоко, мороженое. Как правило, при булочной находится и пекарня.

Обслуживание — сама непринужденность. Но без грубости и без навязчивости.

При случае молодые ребята-продавцы не прочь надуть «простака»-иностранца. Пример. Показываешь пальцем на пузырек с настоем перца (консервированный огонь!). «Quanto custa»? (сколько стоит?). Хозяина поблизости нет. Один малый кричит другому: «Эй! Не помнишь, сколько стоит пименту?» — «Сколько? Кажется…» Тут произносится цена, раз в десять превышающая действительную стоимость. Пузырек, естественно, ставится на место. Ребята хохочут. Появляется хозяин. Сама любезность. Мы говорим (показываем), чего хотим. Дается команда. Покупки упаковываются. Ребята настороженно смотрят. Выдадим? Нет, мы не выдаем. Обе стороны вежливо раскланиваются. Хозяин говорит, что всегда рад нас видеть. Мы тоже. Конечно, он и сам «накидывает» на иностранцев, но это уже коммерция.

Если уж речь зашла о честности, то надо привести и другой эпизод. Мы возвращались домой с пляжа. Уже дома обнаружилось, что где-то, скорее всего в автобусе, потеряли кошелек, правда, с незначительной суммой. Конечная автобусная остановка располагалась недалеко от нашего дома. На следующий день, проходя мимо станции, спросили о потере. Как говорится, на всякий случай. К нашему удивлению, один из сидящих в ожидании рейса кондукторов достал из кармана нашу собственность. Мы растерялись. В качестве вознаграждения попросили принять половину суммы. Коллега кондуктора пошутил: «Имел шесть. Получил три!» На что парень возразил: «Честь дороже денег!» Вот так.

Районы города очень разнятся состоянием и архитектурой зданий, ресторанчиками, магазинами, прохожими, укладом жизни. Пешеходы в центре даже в самую жару в подавляющем большинстве облачены в костюмы (белые сорочки, галстук). Это в основном «служивый люд». Здесь много моряков с иностранных судов, иностранных туристов. Пешеходы южной зоны (Копакабана. Ипанема, Леблон) — курортники, фланеры, пижоны. Здесь никого не удивляют купальники и пляжные костюмы. В таком виде можно подойти к стойке бара, заглянуть в продовольственную лавочку. Да и вообще в Бразилии мало обращают внимания на костюм. Правда, в автобусах, курсирующих в южной зоне, обязательная надпись: «Проезд в купальниках воспрещен». Пешеходы других районов — типичные бразильцы: сандалии на босу ногу, хлопчатобумажные брюки, такая же рубашка.

Непременный атрибут основных магистралей города — «байянки». Так называют здесь лоточниц, как правило, мулаток или негритянок, облаченных в национальные костюмы штата Баия (широченная, длинная пестрая юбка, белая кружевная кофта, на голове тюрбан, на груди и на шее многочисленные нити разноцветных дешевых бус). Торгуют «байянки» сладостями домашнего приготовления: жареными орехами, пирожными из риса, маиса, кокоса, вареным сладким картофелем. Располагаются они на середине тротуара. Тут же устанавливается жаровня с углем, на которой пекутся или подогреваются яства. В книге бразильского классика Луиса Эдмунда «Рио-де-Жанейро моего времени» — (то есть конца XIX века) этим жрицам национальной кухни уделяется несколько страниц. Интересно, что главным из всех их достоинств автор считает чистоплотность. Глядя на современных «байянок», с этим трудно согласиться. Расчеты за реализованную продукцию ведутся на том же лотке, на котором лежит товар. Руки, подающие вам пирожное, черны от угля, который только что подкладывался в жаровню. Но Рио — город туристов. И он сохранил этот колоритный уличный типаж в качестве одной из экзотических приманок.

Байянские лакомства продаются на таких лотках

Несколько слов о местных модницах. Мини-юбки, при этом предельное мини. Если платье, то в обтяжку (неловкое движение — и лопнет). Расклешенные брюки и такого же цвета жакет. Бразильянки очень следят за внешностью и, чтобы иметь на два — четыре часа модно причесанную голову, почти все остальное время проводят в бигудях: женщины с природными вьющимися волосами, чтобы их распрямить: женщины с прямыми волосами, чтобы сделать их вьющимися.

Улицы центральных районов к вечеру вымирают. Случайные прохожие. Тени полицейских. Бродяги. Скорчившиеся тела бездомных, спящих прямо на камне тротуаров под каким-то тряпьем или под ворохом бумаги. Наоборот, районы Синеландии, Копакабаны в это же время наиболее оживлены. Сияют рекламы, сияют витрины. Кафе, бары переполнены. Тротуары не вмещают прохожих, а мостовые — проезжих. Начинается ночной Рио.

Ночной Рио — это бесчисленные увеселительные заведения: рестораны, кинотеатры, клубы, варьете, но не только это…

Проституция в Бразилии официально запрещена. Но Рио — портовый город. Рио — курортный город. Рио — город, приютивший богатых бездельников, своих и чужих. Определенный сорт женщин охотно знакомится с мужчинами, желающими познакомиться. Кто может запретить одному человеку знакомиться с другим?

Проституция в Бразилии запрещена. Но кто может запретить приглашать к себе в гости?

Недалеко от площади Республики, той самой, где происходят парады и наиболее торжественные церемонии, расположены кварталы одноэтажных ветхих домишек. Здесь живут женщины, к которым может зайти в гости любой желающий. Вечером, когда упавшая бархатная темнота тропиков скроет убожество жилищ, грязь и нищету, под окнами этих домов собирается большая гудящая, возбужденная толпа мужчин.

Сияют окна. Пахнет потом и дешевыми духами. Среди толпы, чтобы предупредить возможные эксцессы, прохаживаются полицейские. «Прогресс и порядок»!

Обитательницы домов выстраиваются у окон или выходят из дверей. Идет торговля. Наверное, самая гнусная торговля, какая может иметь место на «свободном» рынке.

В наше время рынок давно перестал быть «чревом города». Это и понятно: развитие техники и методов обслуживания, широкая сеть специализированной и универсальной торговли продовольственными товарами пронизывает не только главные улицы города, но и проникает на его окраины. Стихийный рынок в городах отживает свой век, и все же пока что в любом крупном городе рынок есть, и он придает этому городу (или город придает этому рынку?) особый колорит. Только на рынке вместо стандартной вышколенной вежливости продавца вы получите вместе с покупкой (а иногда и без нее) хорошую порцию национального юмора, которая показалась бы неуместной за стереотипным стерильно чистым прилавком современного магазина. Отношения продавца и покупателя на рынке более откровенны, непринужденны и оголены. Особенно отчетливо эти отношения проявляются на рынках южных городов, заваленных грудами фруктов и овощей, залитых солнцем, а значит, улыбками и доброжелательством.

В Рио-де-Жанейро есть два вида рынков. Первый — это рынок в нашем понимании, который и на португальском языке звучит как рынок (mercado). Рынок, имеющий специальное помещение и специализирующийся только на торговле дарами моря.

Другой вид рынка более популярный, который официально называется «свободная ярмарка» (feira libre), «кочующий». У него нет помещения, нет постоянного места. Рынок перебирается с площади на площадь, с одной улицы на другую, оставляя после себя запах рыбы, охапки нераспроданных цветов и зелени, валяющиеся прямо на горячем асфальте, щепки от ящиков, раздавленные фрукты и ватаги жителей из близлежащих фавел, главным образом женщин и детей, которые приходят к его закрытию, чтобы унести с собой из оставленного добра все, что в какой-то степени съедобно.

Не раз муниципальные органы ставили вопрос о закрытии рынка, мотивируя это, и не без основания, санитарно-эпидемическими доводами, а также и тем, что рынок мешает и без того перенасыщенному уличному движению.

Но пока рынок жив. Когда его не будет, бесспорно, лицо города станет чище и благообразнее, но он потеряет свою веселую и искреннюю гримасу.

Рынок в Рио-де-Жанейро работает с семи утра до часу дня по твердому расписанию: в понедельник он располагается на площади Сантос-Дюмон, во вторник — на Ипанеме, в среду — на Машадо и т. д.

В четыре часа утра, затемно, к месту будущего торжища подъезжают первые грузовики, на которых очень аккуратно уложены высотой с двухэтажный дом складные прилавки и тенты. Лиловые негры, дрожащие от утреннего холода (+25 градусов), в мгновение ока разгружают одну за другой подъезжающие автомашины, и пустынная площадь за какой-то час обрастает рядами деревянных прилавков с натянутыми тентами, которые ни от солнца, ни от дождя не спасают, а выполняют роль символической крыши.

За грузовиками с оборудованием тянутся грузовики с апельсинами, бананами, ананасами, ящиками с зеленью, картофелем, помидорами и прочими дарами бразильской земли.

Встает солнце, и на расставленных вдоль площади и на прилегающих к ней улицах прилавках уже высятся идеально ровные пирамиды апельсинов, мандаринов, хурмы, оранжевый цвет которых заглушает матовый блеск сочного винограда и отражается на глянцевой поверхности яблок и слив. Папайя (мамон), ананасы, бананы, манго, гуаяба мелькают перед глазами пестрым калейдоскопом. Продавцы и их подручные, укладывая всю эту вкусную и сочную снедь в стройные пирамиды, работают, как жонглеры с мячами, быстро и очень точно.

Но вот все уложено. Продавцы в белых халатах, под которыми прячется собственная одежда, не всегда достаточно чистая, разрезают образчики своего товара, вытирают измазанные густым, как мед, соком руки, и торговля начинается.

Все готово. Дело за покупателями

Обращение здесь к покупателям особое: не банальное «сеньор» или «сеньора», а «фрегез» или «фрегеза». Это слово в португальско-русском словаре отсутствует, но буквально оно означает «частый посетитель» (или посетительница). Но такой чисто филологический перевод хотя и передает точный смысл слова, но не передает всего букета этого обращения, в котором заложено обещание. Если попытаться перевести точно смысл этого выражения, да еще с учетом интонации говорящего, то по-русски это должно звучать приблизительно так: «Вы мой постоянный покупатель, а постоянным я всегда продаю дешевле и только лучшее».

Каждый продавец расхваливает свой товар на свой манер, избитых сравнений нет: они никогда не повторяются. Продавец рыбы вкрадчивым голосом обращается к пожилому мужчине: «Фрегез, взгляните на эту камбалу, и вы согласитесь, что это не рыба, а Брижит Бардо». Хурма рекламируется тоже сугубо индивидуально: «Фрегеза, попробуйте эту маленькую хурму, и вам не хватит вашей большой сумки».

«Фрегеза, попробуйте эту маленькую хурму, и вам не хватит вашей большой сумки»

Надо отдать должное — продают настойчиво, но не назойливо. За руки не хватают и насильно в рот ничего не кладут — этим рынок в Рио выгодно отличается от восточного базара.

Вот движутся по рынку две «бальзаковского возраста» дамы, очень интеллигентные, с уложенными прическами, с полным макиляжем. Подходят к продавцу манго и, прежде чем купить, пробуют этот нежнейший и сочнейший плод. То, что не мешало бы его вымыть кипяченой водой с марганцовкой, им, видимо, и в голову не пришло. Истекающая соком масса смачно исчезает в накрашенных ртах. Очень хочется последовать их примеру, но лучше не надо: в городе слишком много случаев заболевания желтухой. Но видимо, бог иногда бережет и небереженого: местные жители довольно скептически относятся к предписаниям медиков о тщательном мытье фруктов, полагаясь больше на всемогущего бога.

Входов и выходов на рынке много, и у каждого из них дежурят десятки полуголых и полуголодных ребятишек от 6 до 16 лет с самодельными тачками. Иногда среди них маячат взрослые с огромными плетеными корзинами, которые, как сомбреро, водружаются на голову, если подвертывается клиент.

Плата за доставку мизерная — 1000 старых крузейро (35 центов) независимо от расстояния и от количества груза. Сделать в день больше одного рейса почти никогда не удается: во-первых, не хватает нанимателей, а во-вторых, не хватает времени. Нанятый разносчик, напевая или насвистывая (от радости заработка и от желания доставить удовольствие окружающим), с безмятежной улыбкой бежит вприпрыжку за своим нанимателем, толкая тачку, помогая торговаться и отбирать лучший товар.

Среди видов детского труда в городах Бразилии один из самых распространенных — труд рыночных разносчиков. Второе место занимают чистильщики обуви. И те и другие — это дети фавелудас, то есть жителей фавел. Когда закрывается рынок, самодельные повозки заполняются забракованными и непроданными отходами торговли и владелец тачки помимо зажатой в потном кулаке бумажки-денежки везет к фавеле, к себе домой, то, что не смог продать изворотливый продавец, то, чем будет питаться мальчишка и его близкие до следующего рынка.

Фавелами называют скопления лачуг, лишенных элементарных удобств и комфорта, которые, как правило, расположены на склонах гор. Само слово «фавела», которое очень часто повторяется сейчас в Рио-де-Жанейро и в разговорах и в печати, перекочевало сюда из Баии. В 1889 году, во время подавления коммуны «Канудас»[17] на северо-востоке страны, правительственные войска разбили лагерь на холме в предместье Баии, носившем название «Фавела», и располагались на нем до прекращения военных действий. После кампании войска вернулись в Рио и были размещены из-за отсутствия другого подходящего места на горе Провиденсия, недалеко от военного министерства. Вскоре первоначальное название горы — Провиденсия — было забыто и ее стали называть Фавела. Солдаты постепенно обзаводились семьями, обрастали скарбом, и вот название «Фавела» закрепилось за всеми районами города, где властвовала нищета.

Впоследствии под этим термином стали понимать любое бедное жилище — лачугу.

Сейчас в фавелах живут сотни тысяч коренных жителей города. Только в районе Пенья, где находится знаменитая церковь с вырубленными у ее подножия, прямо в монолите скалы, 360 ступенями, количество фавел достигает 40 тысяч.

Рио-де-Жанейро — город чудовищных, неправдоподобных контрастов. Эту особенность города подчеркивают очень охотно и местные и иностранные журналисты. Но контраст контрасту — рознь. Бывают контрасты, которые лишь подчеркивают то или иное позитивное явление, не останавливая внимания на негативном. К фавелам это не относится. С какой бы точки зрения ни рассматривать город, фавела всегда служит мрачным фоном, который не только выгодно оттеняет так называемые достижения цивилизации, но, напротив, является молчаливым и страшным упреком в их адрес.

Фавелы занимают колоссальные участки земли и находятся в черте города. Ни яркая растительность тропиков, ни сверхмодерн новостроек, ни горы, ни океан не могут скрыть от человека, впервые попавшего в город, вопиющее убожество и нищету этих поселений.

Фавелы города можно разделить на два вида. Одни льнут к воде. Их видишь на берегу залива, когда, например, едешь с аэродрома Гальао. Они плотно обступили два противоположных берега единственного озера города — Родриго-де-Фрейтас.

Фавелы другого вида — горные, более распространены. Как сакли в аулах, карабкаются они по склонам гор. Крыши нижнего ряда хижин служат тротуаром следующему ряду, и так все выше и выше, почти к самым ступням каменного Христа, величественный монумент которому возвышается над городом.

Обрамление из экзотической флоры только подчеркивает убожество фавел

Чем выше фавела, тем труднее к ней взбираться, тем тяжелее носить воду и продукты. Водопровода и канализации в фавелах не имеется. Все отходы стекают между жилищами сверху вниз по канавкам или желобам. Знойный воздух насыщен испарениями гниющих отбросов и нечистот. Когда проезжаешь мимо такого поселения, зловоние проникает в машину даже при плотно закрытых окнах.

Издали фавелы напоминают разросшийся лишай, уродующий прекрасное тело города. Но издали не видишь деталей, не чувствуешь запаха и как-то смиряешься с ними, стараясь подсознательно отвлечь свое внимание на другое. Но когда приходится проходить вблизи, только одна мысль настойчиво сверлит мозг: как могут здесь жить люди? Как можно допустить существование таких клоак? Почему люди не покинут эти зловонные лачуги и не уйдут жить в райские тропические леса, в которых нельзя умереть с голоду, или почему не построят себе ту же хижину, но вдали от подобных, где-нибудь далеко за городом, на берегу ласкового океана, который, так же как лес, всегда прокормит? Почему? Ответ на этот вопрос только один: путы общества. Человек — общественное существо и жить вне общества не может. Робинзоном добровольно никто не становится. Уйти из фавелы — это значит отказаться от надежды «выйти в люди», то есть взобраться хоть на одну ступеньку выше по общественной лестнице, отказаться от будущего, которое люди, и в особенности обездоленные, представляют в мечтах значительно лучшим, чем настоящее. Живущие в фавелах почти всегда многодетны. И даже тот, кто окончательно потерял надежду на свой успех, никогда не теряет надежды на успех своих детей. Поэтому фавелудас не бросают свои прокопченные конуры и остаются в черте города, который так соблазнителен, который вселяет так много надежд…

И проходят дни, годы, жизнь.

Впрочем, бывают и исключения. Газеты, журналы, кино и телевидение взахлеб рассказывают о счастливой судьбе двух фавелудас, волей случая и силой своего таланта вознесенных на вершину славы, богатства и всеобщего поклонения. Эльза Соарес и Пеле — королева самбы и король футбола. Ореол славы этих некоронованных королей кружит головы. Не потому ли, когда бы вы ни проезжали мимо фавелы, всегда увидите босоногих девчонок, яростно отстукивающих голыми пятками темпераментную самбу, и мальчишек, гоняющих футбольный мяч?

Когда же появились фавелы? Ни на одной старинной гравюре города их нет. На акварелях Дебре, достоверность которых в изображении городской жизни Бразилии XIX века не вызывает сомнений, они тоже отсутствуют. В классической литературе впервые о поселениях городской бедноты пишет Луис Эдмундо в книге «Рио-де-Жанейро моего времени» (конец XIX — начало XX в.). Правда, применительно к этим поселениям писатель не употребляет слово «фавела».

Видимо, датой появления фавел в Рио следует считать дату отмены рабства, то есть 1888 год. Несколько тысяч жителей города — рабов получили личную свободу. Свободу, но не больше. Отмена рабства сделала рабов людьми, но не дала им человеческих условий существования. Лишенные собственности тысячи людей, сами только вчера бывшие собственностью, не могли уйти из города, который давно уже стал их родиной.

Изгоняемые, как правило, своими бывшими хозяевами, они селились на незанятых и, естественно, самых неудобных участках города: либо на горах, либо на топких болотистых берегах бухты.

Сейчас фавела — это город в городе. Со своими лавками, парикмахерскими, закусочными-харчевнями, с непременным полицейским участком, массивное казенное здание которого четко выделяется на фоне самодельных застроек. Пойти в фавелу жителю из другой части города просто не придет в голову. Да это и небезопасно, так как фавелудас знают всех своих собратьев по несчастью если не по имени, то в лицо обязательно. Для иностранца это тем более затруднительно. Фотографировать фавелы даже из автомашины тоже очень трудно, так как помимо полицейских, которые следят очень зорко за тем, чтобы изображение вверенного им участка не попало на страницы печати, сами жители лачуг встречают в штыки любую попытку запечатлеть их вблизи их домов. Когда проходишь близко от фавелы, за каждым твоим шагом настороженно следят глаза ее обитателей. Что же, эту естественную стыдливость можно понять. Гордиться им нечем: фавела — позор города. Но увы, власти смотрят на этот позор сквозь пальцы.

В Словаре достопримечательностей Рио, изданном к 400-летию этого города, в статье, посвященной фавелам, говорится: «Благодаря усилиям нынешнего правительства штата фавелы постепенно исчезают, а их обитатели переселяются в удобные места, в поселки с современными комфортабельными домами, расположенные в пригородах Рио». К сожалению, юбилейный словарь более чем значительно приукрасил действительность.

Дети фавелудас

Первая и пока единственная попытка решить проблему была предпринята в 1960 году, когда население фавелы в районе Нового туннеля было насильственно вывезено со своими пожитками за город, а оставленные лачуги с помощью пожарников сожжены. В сорока километрах от Рио вывезенным фавелудас были предоставлены под жилье новые корпуса с канализацией и водопроводом.

Но что было делать бывшим фавелудас в сорока километрах от города, если кормил их город. Собственных автомашин у них, естественно, нет, а транспорт, тем более загородный, очень дорогой.

И вот постепенно новоселы начали возвращаться в город, который их выкинул. Через пару лет на месте сожженной фавелы выросла новая, такая же убогая и грязная. Ничего в принципе не изменилось.

Если внимательнее рассматривать постройки фавел, то можно обнаружить, что они не одинаковы. Даже здесь существует своеобразное расслоение. Не все постройки однородны. Это можно заметить не сразу, но это так. Особенно в горных фавелах. Среди самодельных, сколоченных из досок лачуг попадаются и кирпичные сооружения. На крышах некоторых хибарок торчат телевизионные антенны.

Но ни телевизоры, ни холодильники, купленные в рассрочку, не могут скрасить жизнь в фавеле. Фавелудас — это отверженные большого города. Но как они не могут обойтись без города, так и город не может обойтись без них. Он нуждается в их рабочих руках. Мусорщики, прачки, строительные рабочие, чистильщики обуви, водители и кондукторы городского транспорта — все те, чей труд ценится очень дешево в этом городе и кто на свою зарплату не может снять даже самое дешевое жилье за пределами фавел, ютятся в них. Здесь же живут и те, кто вообще не имеет регулярного заработка, — городские люмпены. Рано утром, когда грузовики подвозят к городскому рынку груды самой разнообразной снеди, с фавел спускаются сотни фавелудас. Мужчины будут помогать разгружать и укладывать товар. Дети с самодельными тачками — предлагать покупателям свои услуги по доставке покупок домой. Женщины будут ждать часа закрытия рынка, чтобы набить свои корзины остатками нераспроданных или забракованных овощей и фруктов. И так от рынка до рынка. Когда приближается вечер и закончившие свой трудовой день горожане направляются в места увеселений, из фавел выходят на заработки сотни совсем маленьких детей с самодельными ящиками, в которых уложены леденцы, карамель, шоколад. Около входа в кинотеатр, в парках и на набережной будут они часами предлагать свой товар, чтобы заработать жалкие гроши, а чаще всего ничего не заработать.

Мы садимся в автобус, который курсирует между фешенебельным Леблоном — южной окраиной города и его северным пригородом — Жакарепагуа.

Взяв с места, водитель долго не переключает первую скорость. Автобус урчит, трясется и, подвывая, ползет в гору.

Город обрывается. Мы выезжаем на загородную авениду Нимайера. Собственно, это никакая не авенида, а обычная горная дорога. Но какая!

Когда-то, в баснословно дальние времена, земля выпихнула из своих недр огромную скалу. Скала не выдержала собственной тяжести, треснула и раскололась пополам. Образовались две вершины, разделенные узкой щелью пропасти. Снизу кажется, что вершины плывут навстречу друг другу. Это гора Педро Дойс Ирмаос (два брата). Один брат сдерживает напор города, другой — напор океана. Авенида Нимайера вырублена в крутом склоне, упирающемся в морское дно. Мы сидим у окна, расположенного справа, и разглядываем лоснящийся, круто уходящий вверх бок горы. Словно мышцы невиданных размеров и упругости, застыли горные породы. Но там, где кончается отвесная крутизна, на которой не удержаться даже пылинке, и склон становится чуть положе, поселяются яркие цветы тропиков. Еще ниже, на более мощных почвах, зелень становится гуще, и, наконец, все исчезает под плотным ковром могучей растительности. Мы пересаживаемся к окну с левой стороны. Кромка дороги ограничена низким парапетом. За ним обрыв. Под обрывом паруса банановых листьев, вымпелы пальм, заросли необъятных хлебных деревьев. А за ними безбрежный, сливающийся у горизонта с небом атлантический простор. На некоторых участках дороги откос обрывается в океан почти вертикально. Сквозь оконное стекло хорошо видна кипящая поверхность воды. Дорога узкая. Два автобуса разъезжаются с трудом. Но это совершенно не мешает водителю развивать максимально возможную в этих условиях скорость.

«Водитель, у тебя есть дети и жена!»

Гора Два Брата соединяется с соседней горой длинной седловиной. Дорога идет у основания этого каменного вала. Город перехлестнул его трехсотметровую высоту и скатился к океану. Это место называется Росинья. Здесь раскинулась одна из самых больших фавел. Грустный парадокс: фавелы занимают самые живописные, но малопригодные для жилья районы города.

За окном автобуса плавные холмы, покрытые свежей зеленью лугов. Это владения богатейшего в Рио гольф-клуба. Какой-то полный господин в кепи с длинным козырьком изготовляется для нанесения удара по мячу. Вот он застыл с поднятой вверх клюшкой. За его действиями сосредоточенно наблюдает негритенок в пестрой униформе с огромной сумкой на плече. В сумке набор железных клюшек.

Дорога вливается в небольшую площадь. В ее центре старинная белая церковь, носящая имя святого Конрада. Она окружена плотным кольцом увеселительных заведений: ресторанов, баров, биллиардных залов, кегельбанов. Для Рио это типично. Начинается подъем. Все круче извилины шоссе. Автобус, почти не сбавляя скорости, несется сквозь тропические заросли бразильской флоры. Справа отвесно уходят в небо склоны одной из самых красивых горных вершин в окрестностях города — Гавеи. Издали кажется, что вершина горы — это искусственное сооружение. Явственно проступают очертания стен и полуразрушенных башен средневекового замка, вознесенных на семисотметровую высоту. Гора почти нависает над дорогой. В глубокой, душной, сырой тени буйно тянутся вверх бесчисленные стволы, утыканные колючками, усыпанные цветами, увешанные диковинными плодами и опутанные лианами.

Дорога неуклонно ползет в гору. Сбоку остается старомодное здание старинного ресторана «Жоа», примостившегося на 200-метровом обрыве. Еще одна петля — и впереди вдруг открывается изумительный вид на гигантскую песчаную косу Барра-да-Тижука, отделяющую океан от большого озера. Не надо быть пророком, чтобы предсказать будущее этого района. Пройдет десяток лет — озеро будет засыпано, а на его месте вырастут десятки небоскребов. Извилистую, узкую, крутую дорогу, которой мы только что поднимались, заменит туннель. Проезжая туннелем, не полюбуешься океаном и горным пейзажем, но зато будет сэкономлено время. В конечном итоге все в этом мире сводится к одному — сэкономить время. Для чего? Но это уже другой вопрос.

Несколько крутых, широких петель — и наш автобус останавливается на площади, центр которой украшает старинный, повидавший виды трамвайный вагон — своеобразный памятник вчерашнему Рио. Здесь мы делаем пересадку на новый автобус, подкатываем к развилке дорог и поворачиваем направо. Океан остается позади. Мы едем вдоль реки, огибая подошву Гавеи. Собственно говоря, это не река, а протока, соединяющая океан с озером, которое мы видели с высоты перевала. На берегу расположилось несколько ресторанов. В их меню морские продукты: рыба, омары, черепахи. Река исчезает за стеной кустарника. Горы расступаются, и необычайной красоты долина открывается взгляду. Ровный изумрудный луг, по которому разбросаны редкие группы деревьев. Листьев не видно. Может быть, их и нет вообще? Есть стройные стволы, удерживающие облака невероятно ярких соцветий: желтых, оранжевых, красных, лиловых, белых. Скорее, это даже не облака, а большие клочья пены, нежной морской пены, насыщенной яркой радугой. Справа громоздятся горы. Слева, далеко впереди, угадывается озеро. И вся эта декорация под ослепительным ярко-синим небом. Впрочем, небо может быть и другим: голубым, розовым, черно-свинцово-лиловым при надвигающейся грозе, белесым, но всегда одинаково красивым.

Еще полчаса езды, и мы окажемся за пределами долины. Появятся дома, улицы предместий Рио — района Кашкадуры — одного из самых непривлекательных, скученных районов города. Здесь не увидишь ни парков, ни дворцов. Это район пролетарский, и на улицах его нечего делать искателям экзотики — иностранным туристам. Точно такие же районы — неотъемлемая часть любого капиталистического города.

Мы покидаем автобус задолго до конечной остановки и идем пешком под сводом цветущих деревьев. Мы хотим затянуть минуту прощания с ослепительной роскошью тропической природы. Шоссе окаймлено ярко-зеленой, выше человеческого роста травой. Она похожа на осоку, но гораздо мягче и сочнее. Чувствуется близость воды. Заросли обрываются — и перед глазами рябоватая поверхность большого озера. У берега приютилось несколько грубо сколоченных из фанеры и досок лачуг. Контрасты обладают большой силой воздействия. Бесконечная щедрость природы и предельная нищета человека, к сожалению, характерное для Бразилии сочетание.

На тропинке, рядом с шоссе, выстроилась шеренга странных деревянных фигур. Длинноногий жираф, словно прислушиваясь, склонил голову. Вот большая обезьяна, проткнутая длинным кинжалом. Ее морда искажена конвульсиями агонии. А это потешная фигура подвыпившего гаучо (бразильский ковбой). Нам нередко приходилось видеть и скульптуры из дерева, и поделки из корней и сучьев (теперь это модно), но здесь было нечто иное. Яркий, откровенный талант буквально рвался из этих наивных, но выразительных изделий. Тот самый талант, который не нуждается в рекламе и критике и который, как и крупные золотые самородки, встречается на земле крайне редко. Мы находились не в выставочном зале, не в музее и не в мастерской, а на пустынном раскаленном шоссе, соединяющем северную и южную зоны города. Сидевший в тени дерева человек заметил наше любопытство, поднялся и подошел к нам. Ничем не примечательный, бедно одетый крестьянин, лет пятидесяти.

«Нравится?»

Это было не по-бразильски. К незнакомому человеку здесь обращаются: «Добрый день, сеньор!»…

«Нравится?» Это был, скорее, не вопрос. И видно было, что спрашивающий не нуждался в ответе.

Потом мы стояли у дверей одной из лачуг и рассматривали вырезки из старых журналов — бразильских и американских. С помятых страниц на нас смотрели изображения скульптур, которые имели определенное «фамильное» сходство со скульптурами, стоявшими у шоссе.

Житель одного из самых бедных районов страны — Северо-Востока, безграмотный крестьянин-издольщик оказался божьей милостью наделен талантом. Талант был замечен. Появились отзывы в журналах. Работы мастера стали раскупаться. Появились деньги. Скульптор покинул свой Северо-Восток, переселился в Рио-де-Жанейро и… спился. Грустная и, к сожалению, довольно банальная история.

Распростившись с художником, мы продолжали свой путь. Все так же сияло над головой солнце. Деревья соревновались друг с другом в яркости цветов и сочности листьев. Ласково плескалось голубое озеро. Все было так и совсем не так, как полчаса назад. Словно в плавную, красивую и светлую мелодию ворвались ноты боли и грусти. Говорить не хотелось. Каждый из нас думал о судьбе человека, с которым мы только что расстались, об искусстве и о судьбах искусства. Почему же нам жалко тебя, проткнутая кинжалом деревянная обезьяна? Почему нам жалко твоего создателя, сидящего в компании своих творений у раскаленного шоссе, связывающего два различных района Рио-де-Жанейро?

Нас догнал и подобрал автобус, бегущий в Кашкадуру. В окна еще некоторое время кивали нарядные деревья, но вскоре они стали попадаться реже, а потом исчезли совсем. Замелькали огороды, заборы, дома. Дома прижались друг к другу и образовали улицу. Мы въезжали в пригород Рио — Жакарепагуа.

Музеи — это прошлое. Остановленное время. Застывшая история. Мы хотим знать историю. Мы ходим по музеям. Их здесь много: Музей национальной истории. Музей республики. Музей города Рио-де-Жанейро, Национальный музей искусств, Дом-музей Руи Барбоза, Индейский музей. Музей современного искусства. Музей охоты и рыболовства, Музей геологии, минералогии и палеонтологии и даже Музей Банка Бразилии… Теперь все они вспоминаются как одно целое: зуб мамонта, скелет ящера, географические карты, портреты национальных деятелей, картины, запечатлевшие ответственные моменты истории, мундиры, чучела зверей, птиц и рыб, старинные монеты, грамоты, ленты, ордена, оружие, еще раз оружие, пыль истории и просто пыль.

Исторический музей

Больше всего запомнился исторический музей. Наверно, потому, что мы никак не могли в него попасть. При каждой очередной попытке мы рассматривали сквозь решетку закрытых ворот большую немецкую противотанковую пушку времен последней мировой войны и поодаль от пушки странное сооружение из кожи и стекла. Как оказалось потом (мы все-таки попали в музей), это была карета императора Педро II. Императоров в Бразилии было два, оба Педро. Первый из них был провозглашен императором в 1822 году под именем Педро I. Этот же год стал годом провозглашения независимости Бразилии, отторжения ее от метрополии — Португалии.

Император правил недолго. Портреты, мундиры, оружие… Ноты. Император — автор музыки гимна Независимости…

Отречение от престола. Изгнание. Смерть в Португалии, покинутой и вновь обретенной родине… в 1834 году, в возрасте 36 лет.

Педро I был португальцем…

Педро II — первый и единственный император-бразилец. Он родился в Рио-де-Жанейро в декабре 1825 года. В возрасте шести лет он был провозглашен императором. В 1889 году свергнут и изгнан… Мундиры, ордена, оружие. Впрочем, оружия и мундиров становится меньше… Модели машин, план застройки городов… Педро II, по свидетельству современников, был прогрессивный и умный политический деятель… Громадная, во всю стену, картина: «Последний бал империи 9 ноября 1889 года». Подъезд дворца на Фискальном острове, разъезд гостей. Паровые катера с огромными трубами. Тревога на лице императора, тревога на лицах гостей. Тревога в воздухе. Впечатляющая картина! Экс-император умер через два года после свержения, в Париже… Говорят, что в изгнании он не расставался с пригоршней красной бразильской земли.

Музей на улице Катетте. Красивое снаружи и неудобное внутри здание — личная резиденция президентов страны… Мундиры, ордена, шпаги… Впрочем, не только это. На пятом этаже осталась как экспонат спальня президента Жетулио Варгаса, одного из самых противоречивых и сложных политических деятелей страны. Ночной столик. Лист бумаги: «Я ухожу из жизни, чтобы войти в историю…»

Музей города Рио-де-Жанейро основан в 1943 году в здании, принадлежавшем политическому деятелю и дипломату маркизу де Сан-Виценти. Музей расположен в одном из самых прекрасных уголков города — в парке Гавея. Это никакой не парк, а большая долина, отгороженная от океана горой Два Брата. В музее много картин, воссоздающих важные моменты истории города, портреты всех губернаторов, предметы быта и т. д. Из окон музея хорошо видны районы Леблона и Ипанемы, и это, пожалуй, лучший экспонат.

Вход в музей бесплатный. Вместо кассы имеется книга посетителей. Увидев наши подписи, сотрудник поинтересовался нашей национальностью. Разговорились:

— А вы были в музее Дебре?

— Кто такой Дебре?

— О!..

Такого музея в наших списках не было. Это, собственно, и не музей, а загородный особняк бразильского богача Раймундо Кастро Майя. Расположен он в горах, в районе Тижуки. Добраться до него можно лишь на автомобиле или пешком. Мы долго колесили по дорогам, проложенным в громадном массиве заповедника. К сожалению, точного названия улицы мы не знали, а таксист не знал о существовании музея. Мы нашли все-таки то, что искали.

Дом, точнее, группа строений музея, находится метрах в четырехстах над уровнем моря и буквально утопает в буйных тропических зарослях. Небольшой бассейн зарос цветами. Цветы в воде, цветы на земле, цветы в воздухе — красные, оранжевые, желтые, зеленые, голубые, синие, фиолетовые. Сквозь зеленую стену окружающей дом сельвы пробивается густая и бескрайняя синева океана, и кругом тишина, иногда нарушаемая голосами птиц. Даже здесь, в Бразилии, такие пейзажи потрясают. Хочется остановиться и впитывать, впитывать в себя бесконечную красоту бесконечной природы.

Музей Дебре

Нас встретил служащий музея и стал объяснять все, что полагается: когда построен дом, кто такой Раймундо Майя и т. д. Мы пробежались по основному зданию. Богато, со вкусом обставленный дом богатого человека. Знаменитых рисунков здесь не было, они экспонируются в другом флигеле. Туда мы и направились.

Кто такой Дебре? Французский художник, ученик великого Давида Жан-Батист Дебре (1768–1848) приехал в Бразилию в 1816 году и прожил в ней 15 лет. За это время им было изготовлено несколько сотен, а может быть, и тысяч зарисовок, набросков, рисунков. Содержание подавляющего числа работ художника — сценки из бразильской жизни. Рисунки адресовались французской газете. Фоторепортеров в те времена еще не существовало. По выразительности, меткости, глубине наблюдения рисунки Дебре великолепны. Здесь дело не столько в исполнении, сколько в понимании натуры. Недаром репродукциями рисунков Дебре буквально нашпигованы бразильские исторические книги, они также непременный атрибут сувенирных магазинов, баров, стилизованных ресторанов. С течением времени они не только не забываются, но, наоборот, приобретают все большую популярность.

Рисунки уходили во Францию и рассеивались по частным коллекциям.

Раймундо Майя знал, что делал. Он не пожалел времени и средств на розыски и приобретение работ художника, относящихся к бразильскому периоду его жизни, и тем самым вписал свое имя в историю страны.

Мы стояли в длинном зале. Вдоль стен тянулись застекленные витрины со знаменитыми акварелями, стены также были увешаны рисунками. Кроме нас в музее находилось еще 5–6 человек.

Можно часами рассматривать работы художника, удивляясь мастерству руки и верности глаза, пониманию натуры и широте чувств (от мягкого юмора до гротеска) автора. Невольно переносишься в далекую и неповторимую Бразилию начала XIX века, так непохожую на современную и в то же время связанную с ней бесчисленными нитями.

Рисунки Дебре, как и все талантливые произведения, непередаваемы. Их надо видеть. Мы идем вдоль витрин, и перед нашими глазами оживает XIX век.

Вот шествующая на пикник за город мулатка. Толстая, как пивная бочка, молодая женщина, очевидно содержанка какого-нибудь богача, с платочком в руке шагает по раскаленной земле. Жарко. Впереди нее — двое детей четырех-пяти лет. Позади — строго в затылок друг другу тянутся служанки: тощая дева (наверняка фаворитка), единственная (не считая хозяйки) в туфлях, остальные босиком. Фаворитка держит в руке клетку с певчей птахой (тогдашний транзистор). За ней массивная негритянка с огромной корзиной (должно быть, провизия) на голове, за ней такая же негритянка с гигантским тюком ковров на макушке и блюдом с фруктами в руке, за ней толстуха с корзиной (опять провизия) и, наконец, девочка-подросток с большим бидоном (питье) на голове и рулетом из одеял или ковров в руках. Все предельно чинные, с сознанием важности и значительности происходящего.

А вот возвращение домой владельца фазенды (помещика). Выжженная земля. Вдали — пальмовая роща. Два здоровеннейших негра с непередаваемым выражением достоинства тащат своего хозяина — тощего, обалдевшего от жары человечка. Хозяин, облаченный в узкие модные панталоны, сюртук и широкополую шляпу, восседает в гамаке, укрепленном на толстом бамбуковом шесте… Контраст фигур и лиц великолепен. Рядом с седоком плетется раскормленный малый с зонтом, позади — девочка-негритянка с громадным блюдом с фруктами на голове. Под гамаком, в тени, с высунутым языком собака… Все просто и естественно.

Вот семья индейцев-батакудов в походе. А это уличный цирюльник. Это отставной сержант, рассказывающий небылицы немногочисленным слушателям. Сцена экзекуции провинившихся рабов и т. д., и т. д. Десятки рисунков, сотни характеров, выхваченных зорким глазом из городской толпы и сохраненных на бумаге для потомков.

У нас с собой фотоаппарат, но фотографировать запрещено. К сожалению, репродукции рисунков достать трудно. В самом музее их не продают. Почему? Мы так и не поняли. Может быть, монополия, может быть, просто невыгодно.

Прошло полтора столетия. Исчезли рабы, изменился облик городских улиц, изменились костюмы. Но остались люди — бразильцы. Кажется, они сошли с рисунков Дебре, переоделись в современное платье и разбежались по улицам современного Рио-де-Жанейро. Самобытные, колоритные, неповторимые по своему характеру бразильцы. Правда, не все. Индейцев, например, на улицах города уже не встретишь. Во всей Бразилии их осталось несколько тысяч, в далеких, густых и еще не вырубленных джунглях Амазонки. Индейцев в Рио-де-Жанейро давно уже нет. Зато есть Индейский музей, расположенный по соседству со стадионом «Маракана».

Музей создан в 1958 году. Надо сказать, в самое время. Еще не поздно собрать предметы быта, оружие, описать нравы и обычаи уходящего навсегда народа. Можно отснять киноленты с изображением живых индейцев, можно сделать записи их языка, песен, ритмов. Можно сохранить для грядущих поколений наглядное представление о прежних хозяевах западного полушария. Но только надо торопиться. Время не ждет!

Об индейцах написаны горы книг. Нельзя отрицать усилий нескольких энтузиастов спасти или по крайней мере отсрочить гибель, может быть, самого гордого из прошедших по планете народов. Увы, они не могут дать больше того, чем обладают. А одного энтузиазма мало.

Мы видели индейцев в кинофильмах, на открытках, на листах иллюстрированных журналов очень часто и в больших количествах. Но ни одного живого индейца мы не видели. И скорее всего, уже не увидим никогда. Кстати indigena по-португальски означает «туземец», «местный житель», a indigente — «бедняк», «нищий».

Индейцы ушли, оставив на память кариокам (тоже индейское слово) некоторые географические названия: Ипанема, Гуанабара, Пакита.

Старый, видавший виды паром «Ипанема» зафыркал, заурчал, отвалил от причала и лег на курс. Мы плывем по бухте Гуанабара на остров Пакиту, пожалуй, самое популярное место отдыха кариоков. Пакита прочно входит в набор достопримечательностей города. Это небольшой островок, расположенный в центре бухты. Точнее, группа островов, многие из которых просто большие камни. Горсть камней, упавших в море. Те, что помельче, опутаны кактусами — толстыми, мясистыми и извивающимися, как сытые питоны. Камни покрупнее одела сельва. Это типичные зачарованные острова южных морей. Изящные пальмы, свесившись с берега, смотрятся в голубую гладь воды, безмятежный покой которой нарушают время от времени стада дельфинов, — так описывается остров Пакита в стихах и рекламных проспектах. Жаль, но жизнь внесла значительные коррективы в эти представления. На островах появились бульдозеры. Они сбрили густую шевелюру сельвы. На обнаженной земле вздулись пузыри нефтяных резервуаров. В Бразилии пока не обнаружено крупных месторождений нефти. Так по крайней мере считается. Для нужд импорта требуются большие емкости. Острова среди бухты — идеальное место для хранения нефти, но эти же острова — идеальное место отдыха.

Горы почти правильной окружностью замкнулись вокруг архипелага, отгородив его от океана и штормовых ветров. Возможно, что когда-то давно индейцы, глядя на зеленые точки островов, говорили: «ipac-ita», то есть «камни, упавшие с неба». Возможно, что индейцы говорили и другое: «Paca-ita», то есть «здесь паки» (паки — небольшой зверек, размером с кролика, они хорошо прижились в городских парках, потешая посетителей своим умением есть, держа пишу в передних лапках).

Бразильцам оба этих толкования не нравятся. Островом любви окрестил Пакиту Жуан VI. наведывавшийся сюда неоднократно. На Губернаторском острове, там, где сегодня расположен международный аэропорт, принимающий ежедневно десятки воздушных кораблей, полтораста лет назад была стоянка королевского галиона — небольшого баркаса, на котором король-эмигрант совершал морские прогулки.

Пакте посвящены километры рифмованных строк и гектары живописи. Свою историю (писанную) остров ведет со времен Эстасио де Са, который в качестве сесмарии пожаловал его во владение в 1565 году двум своим сподвижникам — Диего Балде и Инасио ди Бульоэс.

Вполне естественно, что острова привлекли внимание и могущественной церкви. Первая церквушка — капелла святого Роке — появилась на острове в 1697 году. Стены ее были необычной толщины, а подслеповатые окна забраны тяжелыми решетками из кованого железа. Капелла служила не столько местом общения с богом, сколько местом укрытия от прежних хозяев острова — индейцев. Святой Роке зарекомендовал себя как покровитель моряков и исцелитель чумных. В день 16 августа (день указанного святого) церковь забивалась до отказа верующими и страждущими. К берегам острова приставали многочисленные шлюпки, баркасы, паромы, разукрашенные флагами и цветами. Притоком посетителей капелла была обязана не в малой степени близлежащему колодцу, развалины которого можно осмотреть и сегодня. По преданиям, вода этого колодца обладала чудодейственной силой: испивший (испившая) ее легко достигал взаимности в любви. Слава погубила колодец: желающих испробовать действие воды было слишком много. Ключ иссяк. Колодец высох и был разрушен обманутыми в своих надеждах паломниками.

Красота порождает почитателей. Почитатели порождают моду. Образовывались десятки обществ, клубов, кружков любителей острова, защитников острова, художников, поэтов и просто бездельников. И рождались афоризмы вроде: «Если бы какому-нибудь небожителю наскучил рай, он смог бы спокойно поселиться на Паките…»

В ясный день остров напоминает больше всего клумбу — гигантскую клумбу, засаженную пестрыми цветами. Говорят, что в лунные ночи архипелаг приобретает фантастический вид. Красота его настолько разительна, что стала главным препятствием для электрификации острова.

Паром прижался правым бортом к деревянному пирсу и дал прикрутить себя канатами. Матросы положили несколько трапов, и пассажиры посыпались на берег.

На площади, у невысокой каменной ограды, выстроилась длинная очередь извозчиков. Пролетка — единственный (если не считать велосипедов и лодок) здесь вид транспорта. Так по крайней мере сообщают соответствующие справочники. Автомобилей вы на острове не увидите, сообщали нам наши знакомые. И ошиблись. Пыхтя и смердя, на площадь выкатил грузовик, развозящий по ресторанам продукты. Но он действительно в единственном числе. Высадившиеся начали разбирать извозчиков. Мы последовали их примеру. Возница — средних лет бразилец, кривой на правый глаз, причмокнул, поднял вверх длинное кнутовище, шлепнул кожаными вожжами по спинам двух гнедых, очевидно своих ровесников, и наш тарантас тронулся. Поняв, что его клиенты — иностранцы, кучер повернулся к нам лицом и начал разглагольствовать об исключительных красотах острова, а его лошадки, почуяв послабление руки, держащей вожжи, тут же перешли с рыси на шаг, поворачивая сами там, где надо. Мы ехали по хорошо накатанной дороге вдоль берега. Справа от нас дремала голубая Гуанабара. Слева мелькали виллы богачей. Бедность однообразна. Богатство многолико и пестро. На острове нет двух одинаковых домов, палисадников, садов. Выдумка архитекторов, садовников, декораторов неистощима. Набережные Пакты — выставка тщеславия. Почти каждый особняк — произведение искусства, имя которому — реклама. По-русски это формулируется кратко: «Знай наших!» Чтобы объехать остров, требуется полчаса.

Мы благополучно возвратились к пристани, рассчитались с возницей и влились в толпу праздношатающихся посетителей острова.

Солнечные блики плясали на поверхности воды, вспыхивали цветы, когда на них падал пробившийся сквозь зеленую завесу листьев оранжевый луч, щебетали птицы. Было красиво и грустно. Толпа людей слонялась на берегу, из открытых дверей кабачков доносились запахи жаркого, взад и вперед сновали велосипедисты. (Машины здесь дают напрокат — простые и спаренные семейные.) И почему-то чудесный остров показался нам большим экспонатом какого-то фантастического музея, осколком того времени, когда мир был молод и свеж.

Переходя из переулка в переулок, мы набрели на местное кладбище, обширное, заросшее деревьями и цветами, забитое памятниками и склепами. Почти в центре его возвышалась скульптура, приковавшая наше внимание, — громадное штурвальное колесо и другие морские атрибуты: якорь, цепи… и надпись:

Мы никогда не учили историю Бразилии. Кто эти матросы? При каких обстоятельствах они погибли? Во имя чего? Никого вокруг. Лишь птицы и бабочки. Люди приезжают сюда не затем, чтобы посещать кладбище. Да и кому какое дело до обстоятельств чьей-то гибели. Особенно на острове любви. Так окрестил остров Пакиту король-беженец Жуан VI. Так рекламируют его и сегодня. Пошлость живуча.

Островок набит парочками. Деться им здесь некуда. Повсюду заборы и стены, а на них надписи: «Частное владение». Общественными остаются лишь вода и полоска пляжа. У берега мелко. Вода прогревается до дна. Она очень теплая и не очень чистая: все-таки рядом нефтебазы.

Голод привел нас в харчевню «У святого Антония». Несколько столиков, полторы дюжины стульев, стойка с закусками, стеллажи с бутылками, икона с изображением самого святого, пара репродукций акварелей Дебре. Хозяин, он же официант, выложил перед нами обширное меню, включающее десятка два наименований. Остановились на рыбе «по-португальски». Вскоре выяснилось, что наша рыба еще плавает в океане. Мы сидели за столиком, потягивали холодное пиво и рассматривали посетителей харчевни, расположенной на противоположной стороне улицы, которые в свою очередь рассматривали нас. Наконец рыба была изловлена, зажарена и подана на стол в сопровождении большого блюда с какой-то жидкой кашицей, похожей на пшенку. Это и есть «по-португальски». Рыба оказалась превосходной, а каша — малосъедобной. Мнение наше полностью разделил тощий и наглый кот, который появился именно в тот момент, когда принесли рыбу.

Хозяин подал традиционные чашечки кофе, а с ними счет. Последний оказался таким безбожным, что, как нам показалось, святой Антоний сконфузился и опустил глаза. Впрочем, владелец заведения здесь ни при чем. Он получит лишь среднюю прибыль. Остальное съедят аренда помещения, транспортные расходы и налоги — наглядная иллюстрация к разделу политэкономии о средней норме прибыли…

Мы покидали остров на исходе дня. Наша посудина (на этот раз большой катер) выбралась из тени, брошенной на воду пальмовой рощей, и тотчас попала в малиновый сноп солнечных лучей, как в луч прожектора. Свет сочился сквозь влажный воздух, слепил глаза, поджигал все, что встречалось на пути. Пылала вода, пылало небо, чернели силуэты пальм. Скоро солнечный круг расплылся, превратился в овал, потом в полосу. Ослепительная солнечная дорожка, по которой спешил наш катер, подернулась пепельными поперечными полосами. И они становились все шире и темнее. Постепенно дорожка распалась на отдельные пятна. Пятна превратились в блестки. И наконец все погасло. И сразу навалилась ночь. Шипя, как утюг, катер врезался носом в черную, густую, жирную воду, оставляя за кормой две широкие разбегающиеся белые полосы. И вдруг кромка этих полос вспыхнула ярким неоновым светом. Только не мертвым, а живым концентрированным синим огнем. Лоснящаяся, как укатанный асфальт, вода и на ней две разбегающиеся синие борозды. Это флюоресцировал планктон — мирриады микроскопических рачков. Сияние продолжалось минут пять и угасло. И осталось лишь черное зеркало Гуанабары, усыпанное отраженными звездами южного полушария.

Впереди по курсу показалась мутная полоса. Она становилась все ярче, удлинялась и постепенно обозначила горизонт. Это вечерний Рио-де-Жанейро. Его фонари, окна, реклама. Над нами с ревом проносится самолет, потом второй, третий. Одни уходили в небо, другие возвращались на землю, на аэродром Сантос-Дюмон. Он расположен рядом с причалами.

Наш катер пробирался между гигантскими тушами океанских судов, ожидающих на рейде своей очереди у портовой стенки. Суда щедро иллюминированы, но безлюдны и безмолвны, словно вымершие города.

Катер сбросил скорость. Винт застучал реже. Матросы бросились к свернутым канатам. Рядом вырос пирс. Путешествие в рай и обратно окончилось.

В январские дни, когда Рио-де-Жанейро превращается в хорошую парную баню, мы искали спасения от жары в здешнем Ботаническом саду, разумеется «самом красивом в мире». Он расположен в южной зоне города, между горой Корковадо и озером Родриго-де-Фрейтас, занимая площадь 546 349 квадратных метров. Кстати, это один из самых «теплых» микрорайонов Рио. Сад был заложен по указанию Жуана VI 13 июня 1808 года и первоначально назывался Реал-Хорто. При правлении Педро II директором сада назначается известный в прошлом веке ботаник Фрей Леандро де Сакраменто, которому «чудесный город» и обязан созданием этой своей достопримечательности. Так по крайней мере повествует мемориальная надпись на медной дощечке, укрепленной на одном из самых старых деревьев сада.

Сад открыт ежедневно с 8 часов утра до 6 часов вечера и заселен птицами, белками, змеями и крысами. Для людей, не сведущих в тонкостях ботаники, а таких среди посетителей 99,99 процента, это просто большой тенистый парк. Так сказать, парк в парке, поскольку сад переходит в дикую сельву, растительность которой ничуть не уступает экземплярам сада ни по редкостности, ни по красоте, ни по экзотичности. Что касается желтых железных дощечек с латинскими и португальскими названиями деревьев и кустов, то они в общем-то никому не мешают. Думается, что Ботанический сад — это единственное в городе общественное заведение, где упорно поддерживается чистота.

Мы попытались узнать названия представителей местной флоры: серингейра, сапукайя, сумаума, пайнера, жекитиба, ипе, тикум, брежаува, гуарири, жарива… Пять тысяч видов, и среди них ни одного знакомого! Ни березы, ни осины, ни ели. Зато огромные агавы, бесчисленные кактусы, пальмы, достигающие высоты десятиэтажного дома, разнообразнейшие сорта бамбука (от тростинок до корабельных мачт), десятки вариаций фикусов, достигающих размеров нашего дуба, и тысячи других деревьев, о которых мы прежде не имели никакого представления. То голые, как слоновые бивни, почти лишенные веток и листьев, то мохнатые, как будто покрытые шкурой, то утыканные шипами размером с большой гвоздь, только более острыми…

Ботанический сад разбит по зональному принципу. Тропическая зона Амазонки, саванны, зоны горной растительности. Одни деревья роняют листья, на других они распускаются, третьи стоят обнаженными, четвертые вечнозеленые. На одних — свежие бутоны, на других — зрелые плоды. Здесь смешались времена года и перепутались климаты. Неистовство красок и цветов — всех, которые можно придумать, и даже больше, поскольку фантазия природы шире и изощреннее фантазии человека. Только слепой или очень злой человек не произнесет здесь наивных и гордых слов: «До чего же богата, щедра и прекрасна Земля!»

Виктория-регия в Ботаническом саду

Символ южной флоры — пальма. Каких только пальм здесь нет! Величественные королевские, касающиеся своими кронами облаков, карликовые, финиковые, кокосовые пальмы… Стволы одних укутаны войлоком, других — словно покрыты рыбьей чешуей, стволы третьих напоминают гигантские кегли или бутылки.

Вы видели, как цветут королевские пальмы? Высоко, под самой кроной, ствол выбрасывает большую почку. Иногда две-три. Почки набухают и лопаются, освобождая мохнатые зеленые метелки, усыпанные зернами. Это и есть цветок пальмы. Зерна созреют, упадут на землю и дадут жизнь новому поколению гигантов.

Трудно придумать более грустный образ, чем погибшая пальма. Темный, сутулый остов, чем-то напоминающий обезглавленное человеческое тело.

Все мы слышали про кокосовые орехи… и вот они высоко над землей. Зеленые, размером с голову ребенка. Устроен орех своеобразно. Сначала идет толстая мясистая кожура, под кожурой скорлупа, с внешней стороны она оплетена плотным войлоком (копрой), с внутренней обросла мякотью (собственно орех), все остальное пространство заполнено соком — кокосовым молоком. Из копры изготовляют канаты, из ореховой мякоти — десятки вещей, от муки до мыла. Кокосовое молоко — прекрасный напиток, утоляющий жажду. Кокосовая пальма — кормилица в нищенском хозяйстве. Корова, не требующая корма и не облагаемая налогами.

А вот перед нами хлебное дерево. Большое, косматое. На его стволе и ветвях висят странные зеленовато-желтые плоды размером с добрую буханку. Из их мякоти делают лепешки, водку и варенье. Плодов много. Такими деревьями можно засадить громадные земельные пространства… Почему же на земле голодают миллионы людей? Парадоксальнее всего, что голодают именно там, где растут кокосовые пальмы и хлебные деревья, там, где можно снимать с земли по нескольку урожаев в год, там, где природа наиболее щедра.

Эта длинная, почти лишенная листьев жердь и есть знаменитая жакаранда — железное дерево, поделками из которого — барельефами, шкатулками, фигурками — заставлены полки любого бразильского магазина сувениров.

Банановая роща. Банан — трава. Листья травы длиной метров пять. Молодой, только что развернувшийся лист непередаваемо свеж и нежен. Но время в союзе с солнцем и ветром делают свое дело. Лист грубеет, лопается, превращается в бахрому. В результате дерево выглядит неряшливым. Цветок банана представляет собой странное многоярусное соцветие с массивной подвеской в конце. Из каждого цветка образуется плод. Соцветие превращается в многоступенчатую гроздь бананов, очень напоминающую старинные люстры для свечей. Вес такой «люстры» достигает многих килограммов. Существуют сотни сортов этого изумительного фрукта, различных по вкусу и форме. От приторно-сладких до безвкусных, которые можно есть лишь в жареном виде. От крохотных, размером в мизинец, до гигантских, напоминающих скорее всего слоновый бивень. Бананы, попадающие на европейский рынок, — бананы лишь по форме, но отнюдь не по содержанию. Предназначенные для экспорта плоды срезаются с дерева зелеными. Дозревают они в трюмах банановозов — специально оборудованных судов, становясь съедобными, но и теряя при этом свой непередаваемый аромат.

Уголок Ботанического сада с видом на Корковадо

Гордостью сада считается орхидеариум — оранжерея, где содержатся орхидеи. Цветут орхидеи в октябре — ноябре, и передать их цветение под силу лишь хорошему живописцу, да и то едва ли. Потому что нет в искусственной палитре таких нежных тонов и мягких красок. Самая нежная акварель кажется слишком грубой по сравнению с лепестками этих удивительных цветов. Можно стоять и часами смотреть на их бесчисленные оттенки и формы, точно так же как смотришь на пламя костра, на биение воды, на переливы облаков.

Когда-то давно, впрочем, не так уж и давно, орхидеи росли даже в пределах города. И сейчас еще можно встретить пучки их стеблей в дуплах старых деревьев, на склонах застроенных гор и даже на телеграфных проводах, но цветущие орхидеи мы видели лишь в Ботаническом саду и на витринах цветочных магазинов упакованными в целлофановые коробки. Обилие красок утомляет. Может быть, действует аромат, выделяемый этими великолепными цветами, или обилие влаги в воздухе. Голова начинает кружиться, и хочется выйти на воздух и успокоить глаза привычной зеленью листьев.

Перед орхидеариумом большая лужайка, отведенная под агавы и кактусы, которые мы привыкли видеть в миниатюрных горшочках на московских подоконниках.

Агава (настоящая агава, а не цветочный карлик) цветет только раз в жизни, что придает этому событию особенное значение. В один прекрасный день из центра растения выстреливается (другого слова не подберешь) ствол 3–4 метров высотой, облепленный розовато-белыми цветами. Очевидно, после такой самоотдачи растение погибнет, потому что часто этот ствол срезают. (Только непонятно, как это удается делать: подобраться к нему сквозь строй выставленных во все стороны двухметровых копий, прочных, как железо, и острых, как иголки, — дело не простое.) Но механизм продолжения рода поистине неисчерпаем. Израненное растение находит в себе иногда силы вновь выбросить цветы на срезанном стволе. Здесь все просто: смысл жизни в создании жизни.

Мы идем мимо уродливо-прекрасных кактусов в густую тень вечнозеленых деревьев, уже не интересуясь их названиями и не пытаясь осмыслить их своеобразие. С уступа крутой скалы срывается небольшой ручей. Ветер отклоняет струю. Она попадает на камни, дробится и взрывается радужным облачком. Игра света гипнотизирует. И почти не удивляешься тому, что отдельные крупные капли отрываются от водопада и висят в воздухе. Но если стряхнешь с себя оцепенение и присмотришься повнимательнее, то висящие в воздухе капли превращаются в реальных птиц, правда крошечных. Это знаменитые колибри — птицы-пчелы. Насколько известно, это единственные из пернатых, обладающие способностью останавливаться в воздухе и даже двигаться назад. Они и питаются, как пчелы, соком и нектаром цветов. До поездки в Бразилию и в Бразилии мы видели рисунки этих птиц и их чучела. Поверьте, они не дают никакого представления о птице. Ее надо видеть на воле, в движении.

Сад закрывают незадолго до захода солнца. И мы спешим аллеей, образованной деревьями с красной корой, увешанными странными плодами в виде идеально правильных шаров, мимо зарослей бамбука, таких густых, что невозможно понять, один ли это ствол или много отдельных, прижавшихся друг к другу. Мы идем сказочным миром, жители которого прекрасно уживаются друг с другом на одной земле, под одним солнцем. Правда, для достижения этого потребовался большой труд ботаников, садовников и многих рабочих. Очень не хочется покидать этот сказочный мир. Но все настойчивее свистки сторожей. Солнце сдвинулось с мертвой точки в зените и покатилось на запад. Надо засветло очистить сад от посетителей, особенно от тех, которым негде ночевать. Газоны сада предназначены для цветов и деревьев. Для бездомных имеются туннели и тротуары.

Грустное зрелище — животное в неволе. Поэтому самое лучшее, на наш взгляд, в зоопарке Рио-де-Жанейро то, что он маленький. Основание его связано с именем барона Батиста Дрюмона, больше известного как популяризатора азартной лотереи «Jogo do bicho» (игра в зверей). В 1888 году правительство императора Педро II предложило крупному землевладельцу и любителю животных барону Дрюмону ежегодную субсидию в размере 10 тысяч реалов для того, чтобы его личный парк, в котором было много диковинных зверей, был открыт для публики. Барон согласился и в счет будущих субсидий истратил все свое состояние на закупку фауны. Однако пришедшее в 1889 году к власти новое республиканское правительство отменило обещанные барону субсидии, и он оказался, как говорят в таких случаях, в весьма стесненных обстоятельствах, поскольку доходы от посещения сада публикой были ничтожны. От разорения благородного любителя животных спас коммерческий гений некоего Мануэля Измаила Эвада, мексиканца по происхождению. Последний подал идею учредить при входе в зоопарк лотерею под названием «Игра в зверей». Поскольку терять было нечего, барон согласился, не надеясь особенно на успех этого мероприятия. Однако вопреки его ожиданиям лотерея имела шумный успех. Публика, до этого не баловавшая зоопарк своим вниманием, теперь повалила валом. Трамвайная компания не успевала подавать вагоны, чтобы перевезти к зоосаду всех желающих. Ехали на фиакрах, пролетках, шли пешком. Земельные участки в районе зоопарка подскочили в цене.

Идея мексиканца была до смешного проста: каждый посетитель зоосада вместе с входным билетом получал картинку с изображением какого-либо животного. Этот ярлычок давал право на получение выигрыша, в 20 раз превышавшего стоимость билета. Для этого надо было только, чтобы изображение животного на бланке совпало с изображением представителя фауны, вывешенным к закрытию сада на большом шесте у входа в зоопарк.

От посетителей не стало отбоя. То обстоятельство, что в подавляющей своей массе это были не любители природы, а игроки, никого не смущало.

Однако азарт зашел слишком далеко, и по настоянию общественности в начале века полиция запретила эту игру. Но было поздно: весь город уже играл в «животную лотерею». На каждом перекрестке продавались билеты предприимчивыми подражателями безвестного мексиканца. И это продолжается по сей день.

Но вернемся в зоосад. В нем очень неплохая коллекция птиц, начиная от обычных курочек и кончая редкостными страшилищами — кондорами, лысые головы и белоснежные жабо которых делают их похожими на средневековых инквизиторов. Особенно много в этой птичьей коллекции попугаев самых разнообразных размеров и расцветок. И среди них есть один особенный: он говорит по-русски. Зовут его Карудо. Впрочем, сейчас он, может быть, уже забыл свое настоящее имя.

Его привезли в деревянном ящичке с Амазонки желторотым подлетком. Впервые мы познакомились с ним на кухне, в квартире наших приятелей. Он сидел на жердочке на одной лапе, а другой держал небольшой початок кукурузы.

«Прямо трагедия, — говорил приятель, — балкона нет, в квартире пахнет газом, пропадет птичка».

У нас был большой балкон. Мы понимающе посмотрели друг на друга и… выпросили попугая. Дождавшись темноты, полусонную птицу привезли домой.

Он не сразу подружился с нами и в первые дни очень тосковал. Сидел нахохлившись, не произнося ни звука. Мы повесили его полочку с жердочкой на уровне человеческого роста. К правой лапке прикрепили цепочку, соединенную с жердочкой, чтобы попугай не улетел. Однако вид прикованной птицы расстраивал нас, и через день Карудо получил полную свободу передвижения.

Теперь свое свободное время мы уделяли птице. Были забыты книги, кино, прогулки. У нас отсутствовал опыт обращения с пернатыми, не считая сведений о том, чем кормить попугая. Все остальное, связанное с уходом и воспитанием, мы проделывали по наитию. Но главное, мы были с птицей ласковы, относились к ней, как к ребенку. Обучение же языку сводилось к тому, что мы на разные голоса повторяли по очереди: «Карудо», «Карудо». Мы оба в глубине души не очень-то верили в говорящих попугаев и не рассчитывали, что наша птица станет в этом смысле исключением. Карудо мы полюбили и безмолвного. Но через неделю произошло чудо. Во всяком случае мы восприняли это как чудо.

Проснувшись в одно прекрасное утро, попугай совершенно отчетливо и при этом на чистом русском языке произнес нараспев: «Кару — Кару — Карудооо!»

И началось. Теперь Карудо не замолкал от восхода до заката. Более того, он нас признал. И если до этого мы сравнительно спокойно оставляли его, уходя на работу, одного дома, зная, что равнодушная птица не будет выражать огорчение по поводу нашего ухода и радость по поводу нашего возвращения, то теперь наш уход, даже ненадолго, из комнаты вызывал бурю негодования и громкие вопли попугая. Зато при встречах он выражал неподдельную радость.

Первое время Карудо умел выкрикивать только свое имя, нараспев, бесподобно имитируя наши голоса. Ободренные успехами нашего питомца, мы стали учить его и другим словам. Очень легко, буквально за несколько дней он усвоил имя «Бобров». И, как бы радуясь своим способностям, повторял его без конца. За отдельными словами пошли целые фразы. Вскоре выяснилось, что птица параллельно обучалась и на португальском языке. На соседнем участке велось строительство. Одно из наших окон оказалось совсем близко от строительных лесов, и рабочие быстро свели дружбу с Карудо. Об этом нам поведал сам попугай в выражениях, не подлежащих переводу.

У Карудо был абсолютный слух. Он мог имитировать любые звуки вплоть до визга пилы. Нам долго не верили, что он научился петь, так как петь он не любил в присутствии посторонних. Положа руку на сердце признаемся: пели в общем-то мы и почему-то одну и ту же, непонятно где услышанную песенку:

Как только начиналось пение, Карудо приосанивался, потом вытягивал шею и наконец открывал свой огромный горбатый клюв, чтобы подхватить: «Джек! Мальчик Джек!»

Когда стало приближаться время нашего отъезда, надо было решить, что делать с Карудо. Больше всего нам хотелось его взять с собой в Москву. Смущало одно: мы должны были уехать в начале февраля, когда в Рио температура свыше +40 градусов, а в Москве, можно сказать, наоборот. Надо было срочно с кем-то посоветоваться. Но с кем? Конечно же, лучше всего с учеными зоопарка — специалистами-орнитологами. Они нам все растолкуют. Таким образом, мы вновь оказались в зоопарке, ради которого и затеяли писать эту главу.

Красивый старинный двухэтажный дом, некогда принадлежавший барону Дрюмону. Сейчас здесь дирекция зоопарка и научные лаборатории. Директор принял нас очень приветливо мы объяснили цель нашего прихода. Объяснили, что мы хотим взять птицу в Москву. Ну в крайнем случае, если есть риск, что она не выдержит дороги или заболеет при приезде, мы готовы выпустить ее на волю. Нас выслушали очень внимательно и сказали примерно следующее: «Попугай, живущий в неволе, уже не сможет жить на свободе. Его инстинкты притупляются, и он либо станет жертвой хищника, либо погибнет от голода. Попугаи живут стаями, а стая не примет чужака. Везти попугая в Европу в феврале — это тоже верная гибель для птицы». Мы расстроились.

«Оставьте его нам, — сказал человек в белом халате, — здесь он получит в достатке пищу, защиту от хищников и воздух родины…»

Что было делать? Накануне отъезда мы отвезли Карудо в зоопарк. Хочется думать, что мы поступили правильно.

Для нас наше последнее посещение зоопарка было грустным, хотя это был обычный субботний день. Так же сияло солнце, галдели птицы и обезьяны. По дорогам зоосада ходили сторожа в униформе, наблюдая за порядком возле клеток. Надо сказать, что хотя «игра в зверей» в зоопарке давно отменена, однако посетителей здесь очень много. Почти все они с детьми. Точнее, все посетители — дети в сопровождении взрослых. Вот чинно шагают по аллее маленькие девочки, разодетые в выходные платьица. Почти у каждой в одной руке вафельный конус с шариками разноцветного мороженого, которое быстро тает от непомерной жары и течет по рожицам и по платьям, в другой руке нитки от связки разноцветных воздушных шаров. В отличие от девочек мальчики никакого степенства не проявляют. Они как-то снуют быстро-быстро между ног у взрослых, наступают на туфли и ботинки, за что получают порой оплеухи.

Много детей у клеток с обезьянами, особенно около большого вольера, в котором помещается целый мартышечий городок. Звери привыкли к публике и стараются не обращать внимания на разноцветную, шумную толпу.

Невысокий барьер, высотой, может быть, с метр или полтора. За ним болото, затянутое ряской. В середине болота голый искусственный остров с раскидистым деревом. Здесь живут крокодилы. Как неживые, они часами неподвижно лежат на острове, не решаясь подплывать близко к ограде. Видимо, на то есть причины. Судя по количеству плавающих в болоте окурков, развлечение взрослых посетителей отличается жестокостью и не отличается разнообразием. Поэтому для хозяев болота безопасней находиться подальше.

Рядом с крокодиловым болотом большая стрелка, на которой написано: «Кобра». По-португальски все змеи — кобры, как по-английски все собаки — доги. Мы идем, куда указывает стрелка, и упираемся еще в одно болото, обнесенное, правда, более высокой оградой, почти под подбородок.

В болоте анаконды. Большие, неуклюжие, как бревна. Они тоже предпочитают лежать неподвижно. Но вот одна из них подняла маленькую по сравнению с туловищем, изящную голову — и куда девалась ее неуклюжесть. Быстро-быстро виляя своим огромным туловищем, анаконда поплыла, и тоже подальше от людей. Так и есть, в нее чем-то швырнул стоящий неподалеку от нас посетитель, и она сочла за лучшее уйти подальше от опасности. Интересно, как бы вел себя этот весельчак, если бы не было барьера. Длина змеи — метров шесть. Есть экземпляры и покрупнее.

Надо думать, на воле знаменитая гигантская анаконда выглядит импозантнее и чувствует себя увереннее

Нельзя себе представить Париж без Нотр-Дам, Вены без Стефанс-кирхе, Москвы без храма Василия Блаженного, Рима без собора Петра. Но если бы в Рио-де-Жанейро вдруг исчезли все церкви, это не сразу бы бросилось в глаза. Церкви Рио затерялись среди бетонных долговязых небоскребов и как-то сразу потеряли все свое величие. Но это не значит, что церковная архитектура не влияет на облик города.

Своеобразный символ Рио — 36-метровая фигура Христа, водруженная на одной из господствующих вершин горного хребта, приютившего «прекрасный город». Скульптура видна отовсюду и почти в любую погоду.

Когда дождливо и пасмурно, низкие облака стелются у подножья монумента, и в просветах среди них время от времени открывается как бы парящая над городом фигура человека с распростертыми руками. С наступлением темноты она видна ничуть не хуже: несмотря на нехватку электроэнергии, скульптура всегда освещена ярким снопом электрического света, выбрасываемого шестнадцатью прожекторами.

Вопреки ярко выраженному клерикальному характеру скульптуры эта достопримечательность города привлекает к себе прежде всего иностранных туристов и совсем не привлекает верующих, хотя в основании монумента имеется небольшая церковь. Фигура Христа на горе Корковадо не храм, а скорее всего своеобразный памятник христианству.

Влияние христианской религии и в том числе католической церкви на широкие массы еще велико, а в некоторых странах огромно. Среди них находится и Бразилия. И это понятно. Чем больше обездоленных и неграмотных, тем больше верующих. В церкви ждут утешения от жизненных невзгод. Когда надеяться не на что, надеются на бога. Это объективность, с которой приходится считаться.

Формально почти каждый бразилец верующий, но вера эта очень часто весьма своеобразная, если так можно выразиться, «анкетная». Большинство предпочитает сказать «да» вместо «нет» (на всякий случай). Церковь посещается главным образом по праздникам, и посещения эти осуществляются скорее как заученный с детства и принятый ритуал, чем как потребность. И, проходя мимо церкви, бразилец обязательно перекрестится заученным, машинальным движением. Безусловно также, что проповеди священников в какой-то степени влияют на сознание прихожан и роль религиозной идеологии в формировании психологического склада бразильца все еще достаточно велика. «Конечно, никто из настоящей интеллигенции не является верующим в точном смысле этого понятия, — объяснял нам один знакомый бразилец, — но в какой-то степени у нас осталось чувство уважения к богу».

Католическая церковь главенствует в Бразилии. Из 700 церквей Рио — 521 католическая…

Церковь «Глория» на закате

История Бразилии цепко переплелась с историей католической церкви. Уже на первых парусниках, отправлявшихся в неведомые страны, церковь посылала своих представителей. Иезуиты, например, вписали не одну страницу в историю страны в прямом и переносном смысле слова. Монаху этого ордена Жозе де Аншиете (1534–1597) историки обязаны подробными сведениями о первых самостоятельных шагах Бразилии. Его считают, и не без основания, родоначальником бразильской литературы и истории.

С основанием Сан-Себастьян-ду-Рио-де-Жанейро первым каменным зданием города была церковь, построенная в 1567 году. Монахи ордена иезуитов шли в одном ряду с колонизаторами-авантюристами, освящая именем бога жестокость завоевателей по отношению к коренным жителям страны — индейцам. Позднее они освящали жестокость белых господ по отношению к черным рабам.

Ну а сейчас? Какова роль современной церкви в жизни рядового бразильца, жителя города Рио-де-Жанейро? Ответить на этот вопрос трудно, так как среднего «абстрактного» бразильца не существует. Где найти середину между полярными понятиями богатства и бедности, учености и невежества, счастья и несчастья?

Согласно положению Конституции Бразилии, принятой в марте 1967 года, гражданам страны предоставлена свобода вероисповедания. Несмотря на принятие такой статьи, фактически государственной религией страны является католицизм. Католическая церковь могла спокойно допустить принятие такой конституции, так как это вероисповедание по своему влиянию на массы не имеет на сегодняшний день конкурентов в стране. Из 700 церквей, расположенных на территории Рио-де-Жанейро, 521 церковь католическая. Второе место занимают церкви, точнее, молельные дома баптистов — их 102. В число остальных входят протестантские, методистские, просвитерианские церкви и синагоги.

Кто же ходит в церковь? Формально почти все. Исключение, безусловно, составляет организованная часть рабочего класса. Но вера, как мировоззрение, господствует только там, где бедность и отчаяние. Если человек преуспевает в жизни, религия для него лишь заученный с детства ритуал, иногда приятный, иногда неприятный, но почти всегда необходимый. Сами церкви в Рио резко делятся по составу прихожан. Например, кафедральный собор на улице президента Варгаса — это место крещения, венчания и отпевания не просто богатых людей, но людей, имеющих определенное политическое положение в городе. Церковь святого Иосифа, об архитектуре которой мы скажем особо, посещается людьми, причастными к миру искусства.

В эти церкви приходят, как на светский раут. Помимо прихожан здесь зачастую толпятся фотокорреспонденты со своими блицами, и присутствующие не столько думают о своей душе, сколько о сохранении выражения лица, подобающего моменту. Когда проходишь мимо кафедрального собора после окончания службы и видишь выходящих из его дверей красиво одетых и оживленно болтающих женщин, самодовольных мужчин и кукольно разодетых детей, невольно вспоминаешь Теккерееву «Ярмарку тщеславия».

Внутренний вид католического собора. Богатые немногочисленные прихожанки

Священники этой самой богатой церкви города и не стремятся стать ловцами душ своих прихожан. Их вполне устраивают те подношения и пожертвования, которые они от этих прихожан имеют.

Иная картина в других церквах. Когда мы первый раз вечером проезжали мимо церкви святой Терезы в районе Нового туннеля, мы были поражены, увидев сотни мерцающих в темноте свечей, облепивших церковную ограду. Потом к этому зрелищу привыкаешь. Десятки, а иногда и сотни людей, главным образом женщин, зажигают купленные в церкви свечи на ступенях около ограды и просто на тротуаре. Таков обычай. Мы не сильны в знании религиозных обрядов, но в других странах, где распространен католицизм, мы такого зрелища не видели.

Свечи зажигают, поминая покойника в день его святого. Поскольку каждому дню календаря соответствует какой-нибудь святой, эту картину можно наблюдать каждый вечер. Если у святого редкое имя, свечей меньше, если же это какой-нибудь святой Жуан или святая Мария, то пройти мимо церкви трудно, настолько велика толпа молящихся.

Интересно, что такую картину можно видеть только у церквей, посещаемых бедными прихожанами. Среди богачей такого обычая не существует. В бедных районах служителям бога тоже не требуется особого красноречия и усилий, чтобы удержать паству, для которой бог остается единственной надеждой. За них это делают нищета и невежество. И беднота идет к богу, идет в поисках справедливости. И идет настолько густо, что на стенах некоторых церквей, в частности на знаменитой «Пенья», висят объявления: «Жечь свечи только в специально отведенных местах». Сухо и прозаично.

Перед первым причастием

Но помимо преуспевающих богачей и отчаявшихся бедняков есть еще категория людей, за удержание которых в лоне церкви священники ведут отчаянную, титаническую борьбу. Это учащаяся и часто бунтующая молодежь. Здесь священники идут даже на то, чтобы подыграть молодым, а иногда вступить и в конфликт с правительством. Уместно напомнить о том, что в 1966 году Национальный союз студентов, запрещенный военным режимом, проводил свой съезд в помещении францисканского монастыря. И по сей день некоторые священники помогают подпольным политическим организациям в проведении их собраний.

В 1968 году в связи с закрытием по распоряжению городских властей студенческой столовой в городе началась волна студенческих демонстраций. Одна из них закончилась кровопролитием — убийством полицейским шестнадцатилетнего студента. Это вызвало возмущение студенческих организаций по всей стране. И в этот момент церковь встала как бы на сторону студенчества, обвинив полицию в совершенном убийстве. По всей стране служили мессы по убитому. По инициативе церкви начался сбор средств для покупки места на кладбище святого Батиста, самом дорогом кладбище города. Конечно, это была хорошо продуманная церковниками, тонкая политическая игра. Правда, здесь не следует забывать, что социальный состав и убеждения священнослужителей неоднородны. Были среди них и такие, кто искренне оплакивали гибель мальчика и даже такие, кто, к неудовольствию своего церковного начальства, взявшись за руки, выходили на улицы и площади впереди студенческих колонн, навстречу наведенным на них дулам автоматов.

История католической церкви в Бразилии знает множество примеров, когда церковь охотно поступалась своими канонами и принципами ради утверждения своего влияния: ведь недаром само название «иезуит» стало символом лицемерия, ханжества и хитрости. Как это ни покажется парадоксальным с первого взгляда, но в появлении известных на весь мир бразильских карнавалов сыграли решающую роль иезуитские монахи, которые с целью привлечения к католической религии индейцев и негров организовывали костюмированные шествия с плясками и песнопениями не всегда церковного содержания — шествия, которые ближе были языческой религии, а не католической.

Теперь несколько слов о баптистах — самой распространенной религиозной секте Рио. Как мы уже упоминали, в городе 102 баптистских молельных дома. И этих домов не хватает. Зачастую обряды совершаются на улице.

Воскресный день. На площади генерала Озорио, в районе Леблона, выстроились полукругом женщины в белом, мужчины в черном. У всех переписанные от руки песенники. В центре дирижер. Взмах палочки — и начинаются песнопения, которые будут продолжаться несколько часов кряду. Поют богоугодные песни с очень примитивными стихами и однообразно повторяющимся припевом, восхваляющим Христа. Но поют с увлечением, самозабвенно. Иные мелодии совсем не похожи на церковные. Белые платья женщин опрятны, но очень бедны. Одежда мужчин тоже не отличается роскошью, хотя заметна особая аккуратность. Среди певцов несколько слепых. Хору аккомпанирует небольшой оркестр — аккордеон, гитара. В перерывах между пением дирижер, он же ведущий этого импровизированного концерта, произносит прочувствованные слова о спасении душ, обращенные к прохожим.

Постепенно собирается толпа любопытных. Среди них рыщут функционеры, раздавая листовки и памятки, рекламирующие баптизм как самую лучшую, безотказную религию. Вот образчик баптистской пропаганды. На развороте листа в половину ученической тетради две картинки. На первой богач с брюшком, с сигарой в зубах сидит у конторки. Считает пачки денег. У его ног мешки, очевидно, со звонкой валютой. В дверях стоит бедный проповедник-баптист и протягивает богачу листовку-инструкцию «Как спасти душу». Богач отмахивается: «Мне некогда». Вторая картинка. Тот же богач. Рядом мешки с преумноженными капиталами. Те же двери, но теперь вместо проповедника в них стоит скелет с косой… Богач в ужасе просит: «Подожди, мне надо спасти душу». На что смерть отвечает: «Мне некогда».

Прохожие охотно разбирают брошюрки, листовки, разглядывают не без улыбки нравоучительные картинки и… завидуют богачу.

В таком многонаселенном городе, как Рио, у баптистской религии, конечно, есть приверженцы. Но принадлежность к этой секте налагает на верующего всяческого рода ограничения: не пить спиртного, не курить и т. д., и многим кажется проще и спокойнее ходить в католическую церковь, которая хотя и считает это грехом, но грехом простительным.

Говоря о религии в Бразилии, нельзя не упомянуть так называемую макумбу — фетишизированную религиозную церемонию, происходящую от языческих африканских верований с некоторым влиянием христианства, или, как ее называют справочники, афро-бразильский религиозный культ.

Священнодействия приверженцев этого культа можно наблюдать каждые субботу и воскресенье на берегу океана. Облаченные в белые одежды мужчины и женщины располагаются кругом. Под ритм тамтамов в круг выходят несколько человек и начинают странный танец. Из рук в руки переходит гигантская сигара — шарута. Ритм барабанов убыстряется, начинается настоящий африканский пляс, сигара туманит сознание, ноги начинают заплетаться, голова кружится, танцоры впадают в экстаз, иные бьются в конвульсиях на земле.

Подавляющее число членов этой секты — негры, жители фавел, но не только они. Иногда встречаются и белые. Особенно большие сборища макумбистов можно наблюдать в ночь под Новый год. Тысячи верующих съезжаются на Копакабану, Ипанему и Леме, то есть на открытый берег океана, отделяющего их от родины предков — Африки. Зажигается море свечей. До рассвета не умолкает дробь барабанов. Длится бесконечный магический танец. Свои молитвы-песнопения макумбисты исполняют на странном, никому не известном языке и смысла произносимых звуков не понимают. Это даже и не язык, а скорее, набор звуков с осколками языков далеких предков, с колдовскими заклинаниями, передаваемыми из поколения в поколение с неизбежным при этом искажением.

Обряд макумба, в основе которого лежат древние африканские культы

Откровенно говоря, эти зрелища массового психоза не очень приятны. Гораздо интереснее и, если можно так сказать, поэтичнее ритуал «даров». Одинокие верующие (тоже из этой секты), чаще всего женщины, подходят к океану с цветами. Волны подкатываются к ногам, обдают просителя солью и уходят назад, унося полученные из рук молящегося цветы. Люди долго стоят в воде и смотрят на восток, туда, где за водной пустыней океана лежит родина их предков. Волны рокочут и все дальше относят цветы. А когда наступает вечер, в песке отрывают небольшое углубление, в него ставится зажженная свеча (влияние христианства), кладется сигара, иногда и бутылка вина. Видимо, в противоположность баптистскому богу бог макумба не чужд земных услад.

Интересно отметить, что принадлежность к секте макумбистов нечто вроде дополнительной религиозной нагрузки, так как все макумбисты являются одновременно исправными католиками. Как относится к этому папа римский, неизвестно, но факт остается фактом: огромная армия его прихожан, помимо того что верует в Христа, поклоняется еще каким-то неведомым негритянским божкам.

Из достойных, на наш взгляд, упоминания архитектурных церковных памятников в Рио следует назвать два: церковь «Глория», расположенную у самого берега бухты, и церковь «Пенья» на северо-западной окраине города. Последняя знаменита своими 365 ступенями, вырубленными прямо в огромной скале, служащей естественным фундаментом здания. Ступени выбиты строителями и отполированы коленями кающихся. Согласно распространенному здесь поверью, человеку, поднявшемуся к порогу церкви на коленях, отпускаются все его грехи. Мы видели, правда, в кинохронике процесс восхождения. Измученные, перекошенные от боли лица, пропитанные кровью тряпки, подложенные под колена… Невеселое зрелище!

Интересно отметить, что в поисках новых форм современные архитекторы не обходят своим вниманием церкви. А может быть, наоборот, церковь, не желая отставать от моды, не обходит своим вниманием архитекторов-новаторов.

Церквей архисовременных форм мы видели одну-две в новой столице страны — городе Бразилия, построенную по проекту выдающегося архитектора Нимайера, вторую — в Рио-де-Жанейро, на берегу озера, недалеко от Ботанического сада. Официальное ее название — церковь святого Иосифа, но больше она известна под названием «Стеклянная церковь». Она построена, если верить справочнику, на пожертвования верующих.

Автор — архитектор Эдгард Фонсека получил на выставке в Зальцбурге премию за единственный в своем роде проект. Алтарь церкви — цементный блок весом 12 тонн с изображением распятия. Никаких икон, никакой росписи. Жизнь Христа в картинках — непременная часть внутреннего убранства христианских церквей — изображена не средствами живописи, а краткими надписями (словесная литургия) на четырнадцати крестах, расположенных внутри здания по кругу. Надписи предельно кратки и состоят из одного-двух слов: «Приговор», «Несение креста», «Взгляд матери» и т. д. Снаружи церковь проглядывается насквозь, особенно вечером, когда при совершении службы она ярко освещается изнутри.

Говоря о церквах города, нельзя не упомянуть о городских кладбищах. Для Рио это сейчас проблема если не № 1, то № 2. Место на кладбище, особенно в черте города, стоит громадных денег.

По бразильским законам президент страны, вступая на свой высокий пост, обязан дать сведения о стоимости принадлежащего ему имущества. При этом в стоимость имущества входит фамильный склеп (если таковой имеется). Центральное кладбище Рио — кладбище святого Батиста более всего напоминает двор мастерской по производству надгробий. Оно забито мраморными бюстами, крестами, распятиями, саркофагами. Здесь уже давно не роют могил. Земля до сантиметра вымерена и использована. В склепах гробы стоят в несколько рядов. Зелени нет совершенно — только мрамор, гранит и бронза.

Нам не запомнилось сколько-нибудь выдающихся памятников-надгробий, которые можно было бы отнести к произведениям искусства. Скорее всего эти памятники можно рассматривать как выставку тщеславия потомков умершего.

Сейчас уже невозможно разобраться, был ли сначала карнавал, а потом появился Рио-де-Жанейро или наоборот. Впрочем, это не так важно. Важно, что эти понятия неотделимы друг от друга. О карнавалах Рио написано много. Тысячи туристов со всех концов земли приезжают в Бразилию специально затем, чтобы полюбоваться и удивиться редкостным зрелищем. Тысячи долларов, марок, фунтов, крон тратятся на то, чтобы приобщиться к удивительному состоянию возбужденной беззаботности огромного города. Радость, ликование, хорошее настроение. Увы, все эти вещи не имеют стоимости и не могут стать объектами купли-продажи, несмотря на настойчивые попытки и продавцов и покупателей. Отлично выполненные иллюстрации заполняют страницы журналов и книг. Бесконечные метры пленки в кинокамерах туристов и репортеров впитывают в себя яркость праздничной толпы. Километры магнитных лент улавливают мелодии и ритмы пестрого, бурлящего половодья, захлестнувшего город.

Все это внешняя сторона карнавала, многократно описанная. Сущность же этого явления, отличающая его от всевозможных маскарадов, гуляний, костюмированных шествий, как правило, остается в тени. О ней можно лишь догадываться. Действительно, где источник того неподдельного веселья и всеохватывающего восторга, наполняющего сердца, делающего легкими тело, светлой действительность, содержательной жизнь? Ответить на этот вопрос не так-то просто. А может быть, и не нужно. Можно лишь утверждать, что этот источник существует и продолжает век за веком оказывать свое целебное воздействие.

Бразильский карнавал — это национальное явление.

Карнавал улиц, карнавал фавел, миллионов бедняков — именно этот карнавал привлекает, разжигает любопытство, вселяет надежду урвать кусок беспечности, легкости и искренности, столь необходимых в мире неустойчивости, страха перед завтрашним днем и бессмысленности дня нынешнего. Тлетворный запах наживы не проходит бесследно. Знаменитые карнавалы Рио-де-Жанейро все больше и больше превращаются в зрелища. Выигрывая в пестроте и помпезности, они в такой же мере утрачивают свой первоначальный смысл — уход от чужой и ненавистной действительности. Краткосрочный отпуск раба от рабства, бедняка от социальной несправедливости, безнадежности и обыденщины. Попытка возвратиться, хотя бы на час, в общество, где нет бедных и богатых, знатных и простых. Праздник обычно начинается со второй недели февраля и длится около десяти дней. Его апофеоз — шествие костюмированных по улицам. В центре, на авениде президента Варгаса, сооружаются вместительные трибуны для зрителей, как при военных парадах, однако вход на них отнюдь не бесплатный. Хорошие места — те, что рядом со столом жюри, которое будет давать оценку мастерству самбистов и выдумке ряженых, — стоят хороших денег. При этом входные билеты продаются сразу на четыре ночи. Трибуны заполняются приезжими и местными богачами. Те, у кого нет средств, жмутся внизу.

Громыхают оркестры, извиваются в огненной пляске тела, вспыхивают попадающие в лучи прожекторов блестки на фантастических костюмах. Одобрительно ревут зрители. И так четыре ночи подряд. Однако основное зрелище не здесь. Оно развертывается на улицах и площадях города, который сам становится одновременно и зрителем и участником. Работы прекращаются. Учреждения, магазины, предприятия закрываются. На неделю люди уходят из мира реальной обыденщины в выдуманный мир иллюзий. Карнавал — это не зрелище, а действие, явление, обусловленное неведомыми внутренними причинами бразильской действительности.

Сердце карнавала бьется в ритме самбы

О происхождении карнавала, его исторических корнях ведутся споры. Одни видят его корни в древнеримских сатурналиях, другие считают его чисто бразильским явлением, не имеющим никакого отношения к европейским традициям. Скорее всего это была сделка католической церкви, представленной иезуитским орденом, с языческими ритуалами — индейским маскарадом и негритянскими праздниками. Насаждение христианства языческими средствами. Отдушина, которую предоставлял жестокий и скучный бог своим новым цветным детям. А может быть, это просто:

И ди-дель-дум-дей и шнед-дере-денг, Все громче и яростней звуки! Стоит у мачты мигер ван Кук! Скрестив молитвенно руки: «О господи, ради Христа пощади Жизнь этих грешников черных! Не гневайся, боже, на них, ведь они Глупее скотов безнадзорных. Помилуй их ради Христа, за нас Испившего чашу позора! Ведь, если их выживет меньше трехсот. Погибла моя контора!»

«Невольничий корабль» Генриха Гейне? Плаванью нет конца, и сам экипаж постепенно втянулся в безумную и захватывающую пляску рабов.

С 1584 года, а может быть, и раньше умные бразильские иезуиты начали практиковать в своих колледжах празднества, на которых ставились представления с библейским или аллегорическим содержанием. Представления имели успех у широкой публики благодаря своей доходчивости и яркости. Растущая популярность вывела эти представления из тесных зданий колледжей на широкие площади городов. Представления, рассчитанные на вкусы и нравы зрителей, в основной своей массе негров и индейцев, несмотря на религиозное содержание, включали в себя музыкальные номера, танцы и пантомимы… По ходу действия к исполнителям присоединялись зрители. Представления превращались в шествия, растекавшиеся по улицам города. Постепенно исполнители обзаводились необходимыми реквизитами и декорациями. Повозки декорировались каравеллами с вооруженными командами и артиллерией. Орудия палили, «военачальники» произносили диалоги, зрители, они же участники процессий, подхватывали песни, составляли оркестры. Практика маскарадных шествий быстро распространилась по всем капитаниям тогдашней португальской колонии.

На первых порах все эти импровизированные спектакли имели своим содержанием и целью восхваление церкви, Португалии, короля, членов королевской фамилии, героев-завоевателей. Другими словами, пропагандировали укрепление нового режима, являлись знаками внимания и признательности верных вассалов. Музыкально одаренная, обладающая обостренным чувством ритма, мимики, негритянская часть населения очень скоро стала душой этих шествий-представлений. Религиозное и верноподданническое содержание все в больших дозах разбавлялось реалистическими сценками из быта. Комизм, столкнувшись с трагедией, дал совершенно новую форму искусства.

Выло бы неправильно думать, что в карнавалах того времени принимали участие лишь «низшие слои населения». Из истории известно, что в 1641 году губернатор Бразилии Сальвадор Корейя де Са организовал празднество в честь короля Жуана IV, в котором приняли участие самые знатные чиновники колонии. Шествие возглавлялось колонной костюмированных всадников, в числе которых находился и сам губернатор. Особой пышностью отмечены карнавалы 1763 и 1786 годов.

С течением времени такие праздники-шествия становятся традицией. К наступлению их стали готовиться заранее… Улицы и площади обстраивались трибунами и необходимыми декорациями. Несмотря на тропическую жару, бразильская знать строго придерживалась моды Лиссабонского двора: высокие сапоги, кружевные воротнички, плащи, перья, тяжелые головные уборы. Постепенно установилась и продолжительность празднеств — около недели. Празднества открывались аллегорическими представлениями на библейские темы, аллегории сменялись танцами в масках, танцы — мистерией, например «Триумф Португалии на морях», за мистерией следовали массовые гулянья с импровизированными представлениями, музыкой, песнями, танцами… Это уже был настоящий карнавал. Интересно, что поначалу такие праздники включали в свою программу и бой быков. Правда, эти бои имели мало сходства со знаменитой испанской корридой, жестокой и опасной, граничащей с садизмом. Бразильские торреадоры напоминали скорее пастухов, демонстрирующих свое мастерство в поимке и скручивании убойного скота, что, кстати говоря, требует не меньшей смелости и ловкости, чем «благородное» ремесло убийц-торреадоров. Однако эта часть в программе представлений не прижилась. Не выдержали испытания временем и аллегорические представления на библейские и верноподданнические темы. Их оттеснили, а потом и вовсе выжили из репертуара негритянские элементы: танцы, музыка. Особую популярность в прошлом завоевал африканский драматический танец с песнопениями — конгада (Конго). Этот танец скорее всего можно назвать хореографической балладой, включающей в свое содержание различные эпизоды из грустной истории Африки. Особенную славу конгада приобрела с введением в 1711 году праздника «коронация негритянских королей». Текст песен сочинялся на португальском языке, точнее, на чудовищной помеси португальского с различными африканскими диалектами…

Душа карнавала — негры

Конгада была вытеснена мощными ритмами макумбы — странным гибридом африканских языческих элементов с христианскими. Макумба дошла до наших дней. Почему-то в некоторых очерках о Бразилии обряды этой секты облекаются какой-то таинственностью, дескать, трудно подсмотреть странные ритуалы и т. д. Все это — ерунда. Члены секты собираются за городом, чаще всего на берегу океана или в горах, ничуть не таясь. Мы видели их собрания днем. Иногда они собираются по ночам.

Хроники истории города сохранили немало описаний различных шествий, коронаций, празднеств, которые так или иначе связаны с историей бразильского карнавала.

Итак, у его истоков мы видим аллегорические представления учеников иезуитских колледжей, маскарады губернаторов и вице-королей, негритянские обряды вроде «коронации негритянского короля». Сюда же следует отнести и хореографические элементы коренных жителей страны — индейцев. История сохранила также и названия многочисленных организаций и обществ по подготовке и проведению карнавальных шествий. Первый карнавальный клуб состоял из самых именитых людей города. Его почетным президентом числился сам император, президентом — сын самого богатого жителя города виконта Рио Секо.

Над гулом звуков царит могучий ритм барабанов

Провозглашение независимости было отмечено карнавалом, который до сих пор считается одним из самых, если не самым пышным и дорогостоящим. Здесь были представлены аллегорические сцены и кавалькады разукрашенных кавалеров, но гвоздем торжеств оказалась карнавальная песня, приведшая, по словам современников, императора Педро I в умиление своим припевом:

Уже на трубах славы Играет трубач не один. Да здравствует принц-регент Дон Педро, наш господин!

При этом последние две строчки повторялись многочисленным хором три раза подряд, припев шел, как и положено, после каждого куплета песни.

В оценке этого карнавала все соперничающие газеты были удивительно единодушны: «Это был самый прекрасный кариокский карнавал!»

Карнавалы вдохновляют многих бразильских композиторов и поэтов на создание специальных карнавальных песен, обнародование которых происходит в канун торжеств. Наиболее удачные живут весь год до нового конкурса, до нового карнавала.

Жизнь соткана из двух нитей: добра и зла. Ее главная ценность — наслаждение карнавалом!

Представление об истории бразильского карнавала было бы неполным, если не упомянуть о так называемых португальских карнавальных играх («жого ди энтрудо»), смысл которых в весьма сомнительного свойства шутках, допустимых во время праздника. Наиболее невинные из них — выливать на головы прохожих воду (и не только воду), сыпать муку, золу и т. д. Праздник «энтрудо» был хорошим поводом для гомерических пьянок, безрассудных балагурств и довольно грубых и диких шуток. Привычки европейского средневековья перекочевали за океан. Оба бразильских императора, по свидетельству историков, питали известную слабость к «жого ди энтрудо». Говорят, что Педро II однажды сам стал жертвой шуток своих подданных, заставивших его в спешном порядке принимать внеплановую баню…

От «энтрудо» в Бразилии осталась веселая привычка выбрасывать под Новый год из окон старье. Чиновники поддерживают эту традицию весьма рьяно, относя в разряд старья всю бумажную макулатуру.

Говорят, что карнавал — это самая бразильская вещь во всей Бразилии. Может быть, так оно и есть на самом деле. Город бурлит, ликует, грохочет и мечется в сумасшедшей, отчаянной самбе — последнем хореографическом увлечении. Пылают прожекторы, пестрят, рябят в глазах костюмы. Есть еще сила в ногах и руках, значит, надо прыгать, бить в ладоши или барабан, выкидывать акробатические па, кричать, петь. Эй, музыканты! Чего спите? Чаще, еще чаще! Дрожат груди, трясутся бедра, ноги едва касаются асфальта. Господи, до чего же прекрасна жизнь! Только не надо думать ни о вчерашнем дне, ни о завтрашнем. Не надо думать. Когда думаешь, теряешь чувство ритма, проходит опьянение музыкой…

Великая отдушина. Ее ждут целый год. Ждут в фавелах, ждут в особняках. Собираются музыканты, сыгрываются оркестры. Разучиваются новейшие коленца, сочиняется музыка, подбираются слова, шьются костюмы. И так из года в год. Всю жизнь. Ведь ее главная ценность — наслаждение карнавалом — великим праздником забытья.

Такое платье можно увидеть только в Рио на карнавале

Поздний вечер. Скорее, ночь. Наш автобус несется по пустынной и темной набережной озера Родриго-де-Фрейтас. У остановки, расположенной у подножья крутого холма, людно. Холм в желтых пятнах электрических лампочек. Здесь расположена большая фавела. Люди стоят кучками у стен ближайших лачуг. Идет обыкновенная болтовня. День прошел. Можно часок-другой потрепаться с соседом. Никто не обращает внимания на трех детей, двух девочек и мальчика, расположившихся в кругу, выхваченным у ночи высоким фонарем. Мальчишка бьет палкой по старому, ржавому бидону. В густой, насыщенный дурными испарениями ночной воздух сыплется замысловатая дробь. Девочки (одной лет пять, другой — семь) танцуют. Танцуют самбу. Танцуют самозабвенно, со знанием дела, мастерски, старательно выделывая замысловатые движения. Чувствуется, что подражают взрослым. Автобус трогается и уносит нас в темноту, все дальше и дальше от светлого пятна уличного фонаря на черном асфальте. Еще некоторое время нам видны три фигурки маленьких бразильцев. Две девочки и мальчик. Но расстояние увеличивается, свет фонаря тускнеет и наконец совсем растворяется в густом, тропическом ночном воздухе.

Многочисленное племя поклонников кожаного мяча во всем мире (кроме Бразилии) подразумевает под этим словом стадион. Это верно, но не полно. Верно потому, что «Маракана» действительно стадион. Не полно потому, что «Маракана» — нечто большее, чем стадион. Здесь чисто формальное сходство. Такое же сходство имеет цирк шапито с римским Колизеем. В Бразилии, кажется единственной из латиноамериканских стран, нет корриды. В Бразилии есть футбол. Футбол — это новая религия, а его верховный храм — «Маракана». Кстати, его официальное название: «Муниципальный стадион Марио Фильо».

На подступах к «Маракане»

Отыскать «Маракану» большого труда не составляет. Для этого достаточно подняться на вершину Коркавадо. Если оттуда посмотреть на северную зону города, то легко заметить большую серую бетонную баранку, лежащую по соседству с зеленым массивом парка, окружающего Национальный музей (бывший императорский дворец).

Добираться же до «Мараканы» долго и трудно. Жителям южной части Рио (Копакабана, Леблон, Ипанема) на автобусе при нормальном движении на это дело надо затратить не меньше часа, а в дни игр, а именно эти дни и нужно брать в расчет, — в два раза больше. Давайте сядем в автобус и поедем на стадион.

А чтобы сократить дорогу, достанем путеводитель и почерпнем из него некоторые интересные сведения:

• стадион «Маракана» — одно из самых совершенных в техническом отношении строений Бразилии (а строить здесь умеют!);

• занимает площадь 186 638,56 квадратных метров;

• закончен в 1950 году (строительство было начато в 1948 году):

• имеет периметр 944 метра, а высоту 32 метра;

• первоначально располагал полем 72 x 108 метра, которое потом было доведено до мирового стандарта 75 x 110 метров;

• гарантирует при помощи рва глубиной 3 метра и шириной 3 метра, окружающего поле, изоляцию игроков (и судей) от зрителей;

• располагает следующим количеством мест: 35 000 стоячих. 30 000 кресел, 300 лож (по пять мест в каждой). 90 000 сидячих на верхних трибунах, так называемых архибанкада (именно здесь оседает основная масса болельщиков), 438 — на трибунах для представителей прессы, 200 мест для спортивных обозревателей и комментаторов, 3284 места на специальных трибунах, оборудован 30 кабинами для радиокомментаторов, 5 — для операторов телевидения…

• имеет 3 лифта, 46 баров, 1 ресторан, 1 диетическую столовую, раздевалки для 130 спортсменов, зал для массажирования, парную баню, медицинский кабинет с рентгеновской установкой…

• освещается 220 прожекторами (по 1500 ватт каждый) и т. д.

Конечно, все эти сведения не больше чем описание подмостков и декораций, которые помогают спектаклю. Ведь не так важно, где играют. Важно, как играют.

Футбольное представление, как и все другие, состоит из многих действий, актов и сцен и начинается задолго до первого удара по мячу. Играют на «Маракане» почти круглый год. И в воскресные дни, и в будни. Играют и днем и ночью. По воскресеньям основная игра начинается в 17 часов. Обычно ей предшествует встреча команд менее популярных клубов. В будни игру начинают не раньше 9 часов вечера, а практически еще позднее. Это значит, что домой попадешь не раньше часа ночи.

Воскресный матч (если встречаются достойные соперники) разворачивается примерно в следующем порядке.

К обеду, то есть к часам двум дня, на улицах появляются возбужденные кучки болельщиков (по-местному «торсидас»), осененные развернутыми полотнищами флагов с цветами любимых клубов. Флаги могут быть самых различных размеров: от носового платка до широкого киноэкрана. Флаги развеваются в окнах автобусов, такси, автомобилей, на домах, газетных киосках. Беспорядочное снование городского транспорта начинает упорядочиваться. Проглядывается целеустремленность — на «Маракану»! Автобусы набиваются до отказа. Шумливые по натуре кариоки по мере приближения к футбольной Мекке распаляются еще пуще. Последние остановки перед стадионом целесообразнее пройти пешком: быстрее. В застрявшем и ревущем стаде автомашин безнадежно тонут полицейские свистульки.

Насколько нам известно, предварительной продажи билетов здесь нет. Да в этом и нет нужды. На стадионе десятки билетных касс. Очередей, несмотря на огромное скопище жаждущих, также не бывает. Они просто не успевают образовываться. Десятки ворот заглатывают десятки тысяч людей, возбужденных предстоящим зрелищем. Над всем этим водоворотом висят крики торговцев мороженым, сувенирами, вымпелами и т. п. Не надо забывать, что все происходит под отвесными лучами солнца, при температуре (в тени) 30–40 градусов.

Стоимость билетов очень сильно дифференцирована и зависит в первую очередь от места, а также от важности состязания. Два примера. Цена билета на нумерованные места в нижнем ярусе в среднем составляет 6 новых крузейро, то есть эквиваленты стоимости 10 ананасов или 1 килограмма отличного мяса. Цены на стоячие места самые дешевые — раз в десять ниже.

Хорошие сидячие места на архибанкаде, так сказать бельэтаже, стоят 2–3 новых крузейро, то есть около 1 американского доллара.

Дальнейшая судьба зрителя зависит от стоимости приобретенного билета. Карманы тех, кто приобрел право на стоячее место, ощупываются полицейскими. С оружием стадион посещать запрещено. «Чистая» публика подвергается лишь визуальному осмотру, правда весьма пристальному. Пройдя турникет, наконец попадаешь на трибуны. Внизу ярко-зеленый прямоугольник поля. Сверху бледно-голубой овал неба. А кругом пестрота ярких флагов.

Впечатление первое: это и есть «Маракана»? Обыкновенный стадион. Кажется, поменьше наших Лужников.

Впечатление второе: ну и грязища!

Последнее впечатление верно. Сооружение сильно запущено. Никаких излишеств. Голый бетон. Привычка посетителей кидать на пол окурки и объедки усиливает картину заброшенности и запустения. А вот относительно размеров впечатление обманчиво.

Говоря фигурально, стадион состоит из двух стадионов, поставленных друг на друга. Как это удалось строителям сделать, не понятно. Верхние трибуны служат крышей нижним. И в свою очередь тоже наполовину прикрыты сверху бетонным козырьком, по краям которого установлены прожекторы.

Поле отделено от трибун широким рвом и приподнято вверх, как ринг. Никаких беговых дорожек. Только одно поле. Обозрение удивительно хорошее. На поле в самом разгаре футбольное сражение, но трибуны пока не заполнены и наполовину. Это играют либо юношеские команды, либо аутсайдеры. Играют старательно. Хорошо. А в огромную чашу все льется и льется публика. Наверное, каждый пятый тащит полотнище. Полотнища развешиваются на барьеры. От флагов рябит в глазах. Постепенно начинаешь понимать, что зрители размещаются в строгом порядке. На стадионе два лагеря. Как и подобает врагам, один против другого.

Свисток судьи извещает об окончании игры. Игроков провожают добродушными аплодисментами. Наступает относительное затишье. Кажется, что трибуны забиты до отказа. Но это только кажется. Фактически такого случая еще никогда не бывало. Все-таки 250 тысяч мест не пустяк.

Из люков туннеля, ведущего на игровое поле из раздевалок, показываются… полицейские. По четыре молодца на каждый выход. Они остаются здесь до конца игры, внимательно поглядывая на ближайших зрителей, отделенных трехметровым рвом. Потом на середину поля выбегают шестеро ребят (12–14 лет), которые выстраиваются, раскланиваются на все стороны с публикой и разбегаются за линию поля. Это мальчики для подачи мячей. Щелкнули репродукторы, и диктор объявляет фамилии игроков. По силе производимого шума можно безошибочно определить степень популярности того или иного футболиста.

Предвкушение… Напряженное ожидание… Сейчас начнется матч

Внимание! Из туннеля вынырнула цепочка игроков. Вот тут-то и начинается! При первом посещении стадиона можно подумать, что случилась какая-то катастрофа. Потом к этим эмоциям привыкаешь и все кажется естественным.

100 000 глоток (половина всех присутствующих) раскрылись в едином желании вылить восторг. Все бессчетное количество знамен закачалось, завеяло, зарябило в глазах. В воздух под оглушительные взрывы взлетели тысячи ракет. Завыли какие-то трубы, загремели трещотки, застучали барабаны. С верхних ярусов посыпались конфетти. В небо взмыли десятки голубей и, ошалев от шума и огня, начали носиться кругами, увертываясь от разрывов. И вдруг шум удвоился. К 100 000 голосов присоединились еще 100 000. Это выскочила на поле вторая команда.

Все огромное пространство стадиона потонуло в плотной дымовой завесе, сквозь которую можно различить лишь вспышки петард…

Торсидас с флагами любимых клубов

Проходит пять — десять минут. Стихают крики. Умолкают трубы. Улетают голуби, и развевается дым. На поле толпа народа. Это многочисленные корреспонденты, репортеры, комментаторы. Тут же прыгают, приседают, словом, разминаются игроки. Характерная деталь: вратарь до начала игры в ворота не становится… Нехотя вся околофутбольная публика постепенно очищает поле. Раздается свисток судьи. Над стадионом нависает тишина. Разыгрываются ворота. Команды занимают места, и раздается первый удар по мячу. Началась игра.

Что такое современный футбол? Все, что угодно, — театр, цирк, идолопоклонство, только не спорт.

Как часто мы пытаемся засунуть новые явления в старые понятия. Отсюда инфляция определений, недопонимание и осложнения.

Веселая игра в ножной мяч, придуманная сто лет назад англичанами, похожа на сегодняшний футбол не больше, чем простецкий арифмометр на счетно-решающее устройство.

Так что же такое бразильский футбол? Очевидно, какой-то новый вид искусства, который лучше, чем другие, дает отдушину накопившимся эмоциям.

Мы бывали на «Маракане» не раз и не десять. Здесь играют великие мастера своего дела, играют в жару, играют под тропическим ливнем, играют под взглядами сотен тысяч глаз, играют при пустых трибунах, играют днем, играют ночью. На классе игры это почти не отражается. Чтобы получить истинное удовольствие от футбола, надо видеть встречу именно бразильских команд. Конечно, выигрыш — это главное. Но здесь, точно как и в шахматах, содержание может быть и шедевром и пустяком. Все зависит от того, кто с кем играет.

Шахматную партию можно записать. Игру в футбол — нет. Видеозапись — сложное дело, да и не передает атмосферы игры.

Мастерство Пеле и Гаринчи так же неповторимо, как танец Улановой или голос Шаляпина.

Бразильские мастера играют с азартом и душой и одновременно очень деликатно. Злость, явная грубость, хулиганство почти отсутствуют. Это люди одного клана. Их кормят ноги, и они берегут и свои и чужие ноги. Конечно, бывает всякое: и драки, и вызовы полицейских сил для охраны судей. Но это эксцессы.

Гол!!! Традиционные объятия

В конце второю тайма репродукторы объявляют сумму сбора. Это самый главный показатель и для команд, и для администрации стадиона. Этой суммой и определяется популярность команд.

Наступают сумерки. Вспыхивают все 220 прожекторов. При их свете поле кажется еще ярче. Борьба идет до последней минуты. Последний раз раздаются вопли зрителей одной половины стадиона. А на трибунах другой половины разгораются и полыхают десятки костров. Потерпевшие поражение сжигают знамена.

На поле опять толпа. Победители, ликуя, пробегают вдоль трибун. Вспыхивают магниевые молнии. Берутся интервью. Постепенно поле пустеет, но ненадолго. Служители расставляют оросительные установки, и искрящиеся под лучами прожекторов струйки воды смывают следы недавнего сражения.

Трибуны пустеют почти мгновенно. На стадионе нет ни одной ступеньки — только наклонные плоскости, по которым за каких-нибудь полчаса выливаются на улицу все 200 000 зрителей… Кстати, почти поголовно мужчины.

Гаснут электронные табло с результатом игры, теперь уже ставшим достоянием футбольных летописцев и завтрашних газет. Однородная масса торсидос расслаивается: одни идут к собственным машинам, другие — к автобусам, а третьи с удовольствием остались бы ночевать на стадионе, поскольку идти некуда.

За 14 лет существования стадиона (1950–1965) на нем официально было зарегистрировано восемь смертельных случаев среди болельщиков: двоих сбросили с архибанкады, один умер от отека легких и пять — от инфарктов. Учитывая темперамент бразильцев и климатические условия, не так уж много.

Перед главным входом на «Маракану» установлена медная скульптура: на большом земном шаре футболист. Просто и ясно.

Скульптура сооружена в честь завоевания звания чемпионов мира в 1958 году. На пьедестале высечены имена игроков этой изумительной команды, которая, по единодушному мнению знатоков, стояла на голову выше своих ближайших соперников.

В 1966 году бразильцы потеряли свой титул. Особенно остро переживалось поражение от португальцев. Огорченные и раздосадованные неудачей своей сборной, бразильские поклонники футбола бросились громить бары и кофейни (хозяевами большинства этих заведений являются португальцы). Фильм «Спор за золотую богиню», вышедший на экраны Рио примерно спустя год, демонстрировался при пустых залах и был снят с проката очень скоро.

Как известно, на Чемпионате мира 1970 года бразильцы вновь стали первыми. И это естественно. Уж больно популярен в Бразилии футбол! Практически все мужское население страны в той или иной степени причастно к этой игре. На бесчисленных полях (благоустроенных и самодельных) с утра до вечера играют сотни команд.

Большинство этих встреч происходит по всем правилам с регистрацией результатов, протоколами и т. д. У игроков специальные билеты, исключающие возможность подстановки. И самое главное, за всеми этими играми наблюдает опытнейший глаз вербовщиков. Будьте уверены! Талант, если в нем нуждаются, не пропадет. Его заметят и разовьют. Слишком много людей подвизается в этой доходной отрасли хозяйства! Слишком большие капиталы вложены в это своеобразное предприятие!

О бразильском футболе у нас пишут часто и охотно. Это и понятно, потому что Бразилия остается ведущей футбольной державой.

До последнего времени первенство страны по футболу не разыгрывалось. Определялись лишь чемпионы штатов.

А вот перечень шести наиболее популярных спортивных клубов Рио-де-Жанейро:

1. «Фламенго» — фамильярно «Фла», основан в 1895 году. Пожалуй, самая популярная команда, имеющая наибольшее число болельщиков. Чемпион по сборам.

2. «Ботафого», основан в 1894 году. Рекордсмен по забитым голам. В 1909 году победил команду «Манчейро футбол клуб» со счетом 24:0 (!). Обладает собственным стадионом в центре города на 25 000 мест.

3. «Флуминенсия» — сокращенно «Флу». Год основания — 1901. Пожалуй, самый богатый клуб, пользующийся наибольшей популярностью среди интеллигенции. Расположен по соседству с дворцом губернатора.

4. «Васко да Гама» — спортивный клуб, подавляющим большинством членов которого являются жители португальской колонии. Основан в 1898 году. До постройки «Мараканы» располагал наиболее вместительным стадионом. Чемпион Южноамериканских игр 1948 года.

5. «Америка», основан в 1904 году. Первый бразильский клуб, пославший свою команду за границу (в Аргентину). На его же стадионе в 1914 году проведен первый в Бразилии ночной футбол.

6. «Бангу». Бангу — это название местечка, где расположены большие ткацкие фабрики. Поэтому число его болельщиков в самом Рио-де-Жанейро относительно невелико, что не мешает этой команде быть в числе сильнейших. Клуб «Бангу» был основан в 1904 году. Он располагает собственным стадионом, вмещающим до 30 тысяч зрителей. Нам лично команда этого клуба показалась наиболее дружной, а ее финальная игра с командой «Ботафого» на первенстве 1967 года, прошедшая под проливным тропическим дождем, — лучшей игрой сезона.

Спасибо тебе, «Маракана», за минуты истинного наслаждения, полученного на твоих трибунах.

Театр сегодня посещают в основном театралы. В кино ходят все. В городе около сотни кинотеатров, которые в субботу и воскресенье не могут пропустить всех желающих, особенно на фильмы, обеспеченные хорошей рекламой. Никакой зависимости между достоинствами фильма и шумом рекламы не существует. Большинство фильмов импортные, в первую очередь американские, потом итальянские, французские, английские. Фильмы ужасов, фильмы на библейские сюжеты, приключенческие, детективные, исторические, фильмы всех жанров в огромном количестве. И лишь один жанр крайне редок — фильмы талантливые. За два с половиной года мы видели их считанные единицы.

Кинотеатры тоже разные. Но больше хороших, современных, с кондиционированным воздухом и мягкими креслами.

Давайте встанем в длинную очередь у входа в самый дорогой кинотеатр «Венеза». Очередь — человек двести. Места в зале не нумерованные, но стоимость билета разная: 2000 крузейро для обычных зрителей и 1000 крузейро для студентов и учащихся по предъявлении документов. На просмотр тех или иных фильмов министерство культуры устанавливает минимальный возраст допускаемого в зал зрителя: 5 лет, 12, 16. 18 и, наконец, 21 год. Такое деление не всегда соответствует содержанию фильма. По количеству «любовных сцен» фильмы для двенадцатилетних мало чем отличаются от фильмов для взрослых, так что не всегда удается понять, чем руководствовалось министерство культуры, вводя тот или иной возрастной ценз для зрителя. Итак, мы стоим в очереди за билетами на фильм, который месяца за два до его выхода на экраны рекламировался, где только можно, фильм с участием очень талантливой и популярной актрисы Джейн Фонда — «Барболета». Медленно, но неуклонно приближаемся к окошечку кассы. Две девушки перед нами нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Сзади степенная пара — муж с женой — изредка перебрасываются недовольными фразами по поводу медленной работы кассирши. Несмотря на поздний вечер, очень жарко и душно, и люди хотят скорее попасть в кондиционированное лоно кинотеатра.

Вдоль очереди с ящичками леденцов и орехов ходят ребятишки. Маленькие, лет шести-семи, которым давно бы уже полагалось быть в постелях. Но они работают, вернее, пытаются заработать на добродушном настроении предвкушающих отдых людей. Леденец в кондитерском киоске рядом стоит 2 крузейро. Расчет на то, что у маленького продавца из жалости к нему купят тот же леденец за 2,5–3. Ребята не просят милостыню, но они стоят с протянутой рукой, и их печальный, умоляющий взгляд ничем не отличается от взгляда нищего, просящего подаяние. Настроение портится. Привыкшая к этим малышам толпа, как правило, отмахивается от них, как от назойливых мух.

Наконец билеты получены. Контролер надрывает их, и мы входим в прохладу кинотеатра. В фойе довольно много народа, хотя фильм уже начался. В чем дело? Оказывается, зал набит до отказа, и надо ждать свободных мест. Стоявшая за нами к кассе пара громко возмущается и идет к контролеру. Тот дает указание кассиру не продавать больше билетов, пока в зале не освободятся места. Но сидящие в зале могут не уходить и сеанс и два. Сколько заблагорассудится. Минут через 15 нас пускают в зал. Несмотря на рекламу, картина оказалась крайне неинтересной. Сидящие в зале больше одного сеанса не выдерживают.

Публика время от времени разражается отнюдь не одобрительным смехом. Это откровенно плохой фильм.

А если фильм хороший?

Если хороший, то можно, уже имея на руках билет, довольно долго простоять в фойе, дожидаясь, пока освободятся места. Но это крайне редко. Главным образом в праздничные дни. В подавляющем же большинстве случаев, особенно в будни, кинозалы просто пустуют.

Тем не менее кинопрокат — одна из самых доходных отраслей промышленности.

В самом центре Рио-де-Жанейро находится улица Франциско Серрадора. Вдоль нее и в прилегающих к ней переулках сосредоточены всякого рода увеселительные заведения, в том числе и множество кинотеатров, давших административное название этому району — Синеландия (Страна кино). В центре Синеландии памятник ее основателю Франциско Серрадору. Испанец по рождению, пятнадцатилетним подростком покинувший свою родину в поисках приключений и богатства, он навсегда обосновался в Бразилии, приняв бразильское гражданство. В Бразилии никто не изобретал кино. Оно перебралось сюда в 1897 году из Соединенных Штатов, но, если вы спросите бразильца, кто придумал кино, он непременно ответит: «Франциско Серрадор», настолько тесно с этим именем связана в Бразилии кинопромышленность. В 1905 году, уже будучи состоятельным человеком (в Сан-Пауло у него было четыре кинотеатра), он приобрел большой участок земли в самом центре Рио, который намеревался превратить в центр развлечений. В 1917 году он основал Компанию бразильской кинематографии, существующую до сих пор. В это же время началось строительство Синеландии. В 1925 году был сооружен первый из ее кинотеатров — «Капитолий», в 1926 году — самый крупный — «Одеон». Сейчас Синеландия (название вполне «узаконено» и зафиксировано в официальном административном делении города) — это не только кино и развлечения. Синеландия — это арена всех политических, социальных, религиозных и спортивных событий города. Во время студенческих волнений 1967–1968 годов именно здесь было сосредоточено больше всего солдат и броневиков. В Словаре достопримечательностей Рио (есть и такой) Синеландия именуется «нервным окончанием города». И это правильно. Однако продолжим разговор о кино.

Кинотеатр «Одеон» — центр Синеландии

Прямого отношения к бразильскому кинопроизводству Синеландия не имеет. Синеландия — это не производство, а прокат готовых фильмов, главным образом заграничных, которым бразильский зритель пока что, бесспорно, отдает предпочтение. Национальная кинопродукция в целом пока что довольно слаба. Бедные подражательные сценарии, неважная режиссура и реквизит и, наконец, плохая игра актеров — все это очень бросается в глаза даже не искушенному зрителю. То же относится и к документальным короткометражным фильмам типа «Новости дня», которые демонстрируют перед началом сеансов. Это, впрочем, и не удивительно. Кинопромышленность является слишком доходной отраслью для иностранного капитала. И он не собирается уступать здесь свои позиции.

Правда, в последнее время со стороны Компании бразильской кинопромышленности предпринимаются большие усилия, направленные на стимулирование посещаемости фильмов отечественного производства. На них продаются по льготным ценам абонементы. Владельцев кинотеатров в принудительном порядке обязывают в течение месяца пропустить определенное число бразильских фильмов. На них же возложен обязательный показ перед началом сеанса рекламы — анонса о новых художественных фильмах страны. Эти рекламы порой сделаны неплохо, возможно, что когда-нибудь они смогут заинтриговать зрителя. А пока что кинопродукция бразильских студий не имеет шансов на успешную конкуренцию с иностранными фильмами не потому, что они хороши, а потому, что тот принудительный ассортимент бразильской кинопродукции, которым стараются заманить в кинотеатр зрителя, является, как правило, плохим подражанием плохим зарубежным образцам. Сила искусства в его самобытности! Эта старая истина подтверждена и бразильскими художниками. Ими созданы хорошие и даже отличные национальные фильмы. Правда, их очень мало, и они по не вполне понятным причинам не рекламируются так широко, как плохие. Расскажем об одном действительно великолепном серьезном фильме, сделанном группой молодых киноработников Сан-Пауло. Фильм называется «Истинная Бразилия». Он прошел без помпы и шумихи по экранам некоторых кинотеатров города и демонстрировался очень недолго, хотя кинозал не пустовал. Второй раз нам его не удалось посмотреть, о чем мы жалеем до сих пор.

Фильм хроникально-документальный. Он состоит из четырех новелл, не связанных между собой по сюжету, но каждая из которых соответствует названию фильма.

Первый кинорассказ называется «Карнавал». В нем нет ничего сусально-показного, чем обычно проникнуто все, что связано с карнавалом. Сам карнавал показан лишь как итог, как единственный праздник, которого ждут и к которому готовятся целый год жители фавел. Сердце карнавала бьется в ритме самбы. Самба, самба, самба… В кадре небольшая утрамбованная земляная площадка, окруженная лачугами. Танцуют дети, девочки лет пяти-шести. Озабоченная, растрепанная мать выглядывает из дома и сердито окликает детей. Дети не слышат. И вот лицо женщины, глядящей на танцующих детей, меняет свое выражение. Она забыла, зачем звала девочек. В ритме движений детей ей слышатся звуки самбы, и, бросив свои домашние дела, она выходит на площадку. Сначала показывает какое-то па, потом, увлекшись, начинает танцевать сама. И как преображается ее лицо: из злого и некрасивого оно становится одухотворенным и прекрасным.

Миллионы метров кинопленки потрачены на съемки карнавалов Рио. Пожалуй, ни одно зрелище в мире не удостаивалось такого внимания кинопрофессионалов и кинолюбителей

Вслед за фавелой нам покажут школы самбы — эти своеобразные клубы жителей все той же фавелы. Весь год идут тренировки, на которые приходят вечером после работы усталые люди, юноши и девушки. И опять операторы тонко и умело показывают переход от усталости к ликованию в танце, когда забыты дневные заботы, когда танец почти осуществленная мечта. Каждая школа держит в секрете свою программу и свои костюмы. И только в первый день карнавала мы узнаем о них. Весь год бедняки копят деньги, чтобы незадолго до карнавала истратить их не просто на красивое платье, а сшить костюм-однодневку, в котором можно блеснуть выдумкой и фантазией.

Вторая новелла посвящена футболу. И решена она очень своеобразно. Без традиционного фанфаронства и ажиотажа. Матч, а он показывается лишь в течение нескольких секунд в конце новеллы, — это результат длительной и тяжелой работы игроков. Ежедневные тренировки, постоянное ограничение во всем, что может отрицательно сказаться на игре. Работа, работа, работа. Операторы не боятся показать жизнь игроков как тяжелый труд, жизнь, лишенную любых развлечений. И когда в конце фильма мы видим ликующего Пеле, окруженного толпой восторженных болельщиков, ликование футболиста воспринимаешь как заслуженную награду прежде всего его трудолюбию и самоотверженной любви к футболу.

В фильме есть еще две новеллы. Это «Бродяги» и «Мария-Бонита». Первая рассказывает о тяжелой жизни переселенцев в Сан-Пауло. Отчаявшиеся крестьяне из северо-восточных областей страны, бегущие семьями и в одиночку в крупный промышленный город в надежде устроить свою судьбу. Некоторым везет: они находят работу. Но большинству не везет, и на улицах города видишь целые семьи оборванных людей, просящих подаяние. Фильм не приукрашивает ничего, и это его главное достоинство.

«Мария-Бонита» — своеобразная экскурсия в историю страны. Новелла поставлена с бережным соблюдением документальности. Но сама по себе история жестокой разбойницы красавицы Марии довольно банальна.

Кино в Бразилии, как, впрочем, и во всем мире, довольно доступный и поэтому самый популярный вид искусства. В кино ходят все часто и охотно. Но в одном отношении бразильский зритель нас просто удивил. Кинопрокатчики купили хорошо сделанный за рубежом фильм «Золотая богиня» (у нас он шел под названием «Спор за золотую богиню») и, видимо, были уверены, что расходы по покупке этой ленты окупятся с лихвой: ведь общеизвестно, что Бразилия, а особенно Рио-де-Жанейро, населена болельщиками футбола. Но расчетливые коммерсанты из кинопроката не учли одного — болезненного самолюбия этих болельщиков. Бразилия проиграла в 1966 году кубок «Золотой богини», и зрители устроили фильму бойкот. Кинотеатры при демонстрации «Золотой богини» пустовали. Никто не захотел еще раз пережить горечь поражения.

Футбол. Кино. Театр?

Театра в нашем понимании в Рио нет вообще. Есть небольшие театрики с зрительными залами на сто — двести мест. Но это скорее эстрада. Что-то вроде обозрений, шоу. Мы были на нескольких представлениях, и они, честно говоря, нам не понравились. Очевидно, сказалось недостаточное знание языка и тонкостей бразильского быта, потому что бразильские зрители артистов принимали очень тепло.

Единственный театр, хотя бы внешне напоминающий европейский, — это так называемый Муниципальный театр. Его здание высотой 50 метров в стиле Людовика XV сооружено в 1908 году и рассчитано на 1700 зрителей. Зал театра видел многих выдающихся мастеров искусства: Карузо, Павлову, Дункан, Тосканини, Рубинштейна. В настоящее время помещение театра используется почти исключительно под выступления иностранных знаменитостей или трупп. Мы смотрели в нем ансамбль «Березка» и «Лебединое озеро» в исполнении артистов Ленинградского театра оперы и балета. После окончания гастролей в частной беседе наши артисты жаловались на не совсем удовлетворительное состояние сцены театра, причинившей им кое-какие неприятности. Принимались наши коллективы очень тепло, если не сказать восторженно. К сожалению, крайне высокие цены на билеты, установленные бразильским антрепренером, не позволили познакомиться с мастерством советских артистов более широкому контингенту зрителей.

Муниципальный театр в Рио

Гора Корковадо — географический центр города. Если смотреть на нее со стороны бухты, она напоминает скорее всего перевернутую каменную сосульку или, точнее, гигантский сталагмит высотой 704 метра.

Корковадо господствует над городом, являясь его украшением и символом. Рио-де-Жанейро так же немыслим без Корковадо, как Бразилия немыслима без Рио-де-Жанейро. Гора не представляет трудности для восхождения. Единственное, но серьезное препятствие — джунгли. Насколько нам известно, впервые дорога к вершине была проложена вскоре после провозглашения страной независимости.

В настоящее время как сама гора, так и прилегающие к ней джунгли густо покрыты рубцами дорог. Старые дороги, замощенные брусчаткой, более пологие, более длинные, поэтому заброшенные и поэтому более живописные, и новые широкие бетонные автострады, забитые сотнями ревущих автомобилей. Автомобиль — это сегодня основной способ восхождения. Быстрый, удобный и скучный. Гораздо интереснее для этой цели использовать вагон фуникулера, два железнодорожных рельса которого со стальной зубчатой рейкой посередине круто уходят в гору от маленького перрона конечной станции, расположенной на улице Косме-Вельо, напротив здания румынского посольства. Дорога была сооружена еще в 1884 году и до настоящего времени сохранила свой первозданный облик, если не считать электрификации, проведенной в 1912 году. На всем участке курсируют лишь два состава по два вагончика каждый. Как правило, минут 30–40 приходится ожидать, пока очередной состав сползет с вершины. Скоротать время позволяет ларек, торгующий сувенирами, и буфет. Сувениры — поделки из жакаранды и полудрагоценных камней, а также коллекции бабочек. Они очень эффектны, бразильские бабочки. Огромные, яркие, как лепестки фантастических цветов. Их можно рассматривать часами, как гениальное произведение искусства.

Вагончики поезда — это крытые платформы вроде маленьких террас на колесах… Дежурный по станции ударяет в колокол. Состав трогается и ползет вверх. За время своего существования дорога давно успела обрасти большими деревьями. Она проложена в джунглях и кажется их составной частью. Скорость движения нашего поезда ненамного превышает скорость пешехода. Впрочем, куда спешить? Внизу остаются крыши домов. По сторонам сквозь заросли деревьев и бананов проглядываются какие-то халупы. Но вскоре все постройки остаются внизу. Мир скрылся за плотными зелеными стенами зарослей. Въезжаем на мост. Он собран из железных ажурных конструкций. Впечатление, что он немедленно должен рассыпаться. Но рассыпаться он и не думает. Где-то далеко внизу под нами широкое полотно автострады с ползущими жуками-машинами. И снова зеленая стена леса или каменные стены горы, обросшие бесчисленными цветами. На половине пути состав загоняют в тупик. Ждем встречного поезда. Ждем минут десять. Наконец он проползает мимо нас. Можно продолжать путешествие. И опять нас обступают джунгли, плотные и непроницаемые. Похоже, что поезд идет зеленым туннелем. И вдруг деревья редеют, и глазам открывается синяя, гладкая, как зеркало, поверхность озера, окруженная белыми коробками домов. Поворот. Панорама исчезает, но сейчас же возникает новая: впереди вверху на фоне голубого неба застыла каменная фигура Христа. Всю скульптуру еще не видно, лишь голова и часть руки. И до поездки мы, разумеется, видели десятки снимков и рисунков этой грандиозной скульптуры во всех ракурсах. Но, как и любое произведение искусства, рио-де-жанейровский колосс в действительности оказался несравненно более эффектен.

У этого одного из самых любопытных из существующих на земле монументов пьедесталом является гора, которая стала органической составной частью этого грандиозного сооружения, придав ему необычайную величественность.

Еще и еще раз гора Корковадо. Но она символ, гордость Рио и видна здесь отовсюду

Бытует легенда. Какой-то бедный эмигрант-католик дал обет воздвигнуть памятник богу христиан на той земле, где разбогатеет. Такой страной оказалась Бразилия, а вновь испеченный богач сдержал свое слово…

Это легенда. Действительность прозаичнее. Церковники долго и упорно собирали средства для строительства. Можно считать, что монумент — это произведение народа Бразилии. Худой человек в длинном хитоне стоит на возвышении из черного гранита. Почти у самого края пропасти. Там, далеко внизу, город, океан, мир…

Пока не увидишь воочию этой фигуры, трудно поверить, что материал казематов и блиндажей — бетон обладает столь сильной выразительностью и легкостью. И просто невозможно представить ее выполненной из любого другого материала: бронзы, чугуна, мрамора, гранита.

Человек распростер руки и смотрит вдаль. Нет, это не государственный деятель, не военачальник, не поэт и менее всего сын божий. Это скорее всего бродячий философ из булгаковского «Мастера и Маргариты».

«— Имя?..

— Иешуа, — поспешно ответил арестант.

— Прозвище есть?

— Га-Ноцри… Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины…

— Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?»

Строительство монумента началось в 1924 и было закончено в 1931 году. Автор проекта — Хейтер да Сильва Коста. Автор фигуры Христа (голова, руки) — бразильский скульптор польского происхождения Поль Ландовский. Высота фигуры — 30 метров, высота постамента — 8. Общий вес — 1145 тонн. Скульптура выполнена из железобетона и облицована мозаикой из толсита — странного камня сероватого цвета, обладающего свойством отталкивать воду и флюоресцировать. Внутри фигуры имеется лестница, ведущая в помещение, расположенное в голове…

Торжественное открытие памятника состоялось вечером 12 октября 1931 года. Электрическая иллюминация была включена радиосигналом, посланным из Рима Маркони.

В 1964 году в связи с широко отмечавшейся годовщиной 400-летия Рио-де-Жанейро американская фирма «Дженерал электрик» в качестве подарка «прекрасному городу» соорудила на вершине Корковадо 44 мощных рефлектора. В полночь между 1964 и 1965 годами по среднеевропейскому времени, или в 20 часов 31 декабря 1964 года по местному, из Ватикана был передан радиосигнал, включивший мощный сноп света, видимый за десятки километров.

И каждый вечер, когда наступает темнота, независимо от запасов электроэнергии на вершине горы Корковадо пылают 44 рефлектора во славу христианства и фирмы «Дженерал электрик».

Христос и прожекторы «Дженерал электрик»

Давно стемнело. На площадке пустынно и холодно, посетителей почти не осталось. Холодным светом бьют в небо прожекторы и словно поддерживают в равновесии тридцативосьмиметровую статую задумчивого и грустного человека. Далеко внизу копошится город. Пунктирами обозначены его улицы и площади. За городом черная масса океана. Редко-редко мелькнет затерявшийся огонек рыбацкой лодки или туманный островок света — пароход. В черном небе звезды — оранжевые, белые, голубые осколки. Может быть, центры миров со своей цивилизацией, своими проблемами, страданиями и радостями, со своими богами и героями. Хочется по крайней мере, чтобы так было…

Фигура Христа между землей и звездами, застывшая в фонтане искусственного света, страшно одинока. На площадку поднялись два полицейских. Ночной патруль. Пора уходить. Последние посетители потянулись к станции.

Если бы не существовало горы Корковадо, эмблемой города была бы скала Пао-де-Асукар. Этот свидетель эпохи катаклизмов высотой 395 метров дремлет на часах у входа в бухту. Свое название гора получила за удивительное сходство с сахарной головой. Справа от Пао-де-Асукар (если смотреть со стороны города) улеглась другая гора, по очертаниям напоминающая старинное испанское судно «урку» — отсюда и ее название. Высота Урки — 224 метра.

В осуществление собственного декрета от 29 мая 1909 года муниципалитет заключил договор с инженером Августом Ферейро Рамосом на предмет строительства «воздушной дороги». Первый участок фуникулера — Красный пляж — вершина Урки — был сдан в эксплуатацию 27 октября 1912 года. В единственный вагончик этой дороги вмещалось 14 пассажиров. Согласно исторической справке, в день открытия движения на вершину горы поднялись 577 человек. Простой расчет показывает, что «воздушная дорога» функционировала в тот день не менее 14 часов, то есть с раннего утра до позднего вечера. За истекшие 57 лет ничего существенного в деятельности дороги не произошло, разве что удвоилась вместительность кабины и удесятерилось число жаждущих попасть на вершину горы.

Строительство второго участка — вершина Урки — вершина Пао-де-Асукар — было завершено 18 января 1913 года. Общая протяженность линии — 1400 метров.

Все это сооружение с громадными маховиками чем-то напоминает колесный пароход. Они еще встречаются на наших реках, старательные и старомодные, честно отработавшие свой век.

С вершины Урки, а тем более Пао-де-Асукар открывается совершенно фантасмагорический вид на город, бухту, океан и соседний город Нитерой — столицу штата Рио-де-Жанейро. Поскольку каждый приезжий считает своим долгом побывать на Сахарной Голове, машинам «воздушной дороги» отдыхать не приходится. Громадные наивные колеса крутятся и крутятся, перегоняя бесконечный толстенный канат.

Устройство фуникулера несложно. К канату подвешена кабинка. Вот она соскользнула с платформы и медленно поползла вверх. Сбоку проплывает колонна памятника «Героям лагуны» — 16 бразильским солдатам, погибшим в неравном бою во время войны с Парагваем в 1864 году. Сколько их на свете, памятников солдатам, погибшим в неравных боях?

Внизу остаются крыши 20-этажных домов. И теперь из окон вагончика видна лишь синь океана, голубизна бухты и зелень надвигающегося откоса горы. Путешествие продолжается около 10 минут. Кабина вползает на площадку помещения станции. Открываются двери, и пассажиры ступают на твердую землю.

Вершина Урки представляет собой маленькое, почти плоское плато. Помимо ресторана и лавки с сувенирами здесь еще имеется бронзовый бюст строителя дороги Рамоса и довольно большой парк, населенный кошками.

Пао-де-Асукар отделена от Урки заросшей тропической растительностью седловиной, через которую перекинут канат второго участка фуникулера. Такая же кабина доставляет пассажиров на вершину полукилометровой скалы. Впрочем, есть и другие способы восхождения.

Во время посадки какой-то человек, очевидно имеющий отношение к обслуживающему персоналу дороги, залез на крышу кабины, всем своим видом показывая, что такие поездки — для него дело привычное.

Поскрипывая составными частями и раскачиваясь под ветром, наше сооружение поползло вверх. Очевидно, у нашего спутника, сидящего наверху, были крепкие нервы. Эксцессов не произошло. А бывают и эксцессы. Однажды в городе выключили электрический ток, и несчастные путешественники провисели над пропастью более шести часов. Некоторая рискованность компенсируется изумительной панорамой, развертывающейся за окнами кабины. Можно просто вывернуть шею, потому что не знаешь, куда смотреть. По отрывочным фразам наших соседей стало понятно, что если кто из обитателей воздушного ковчега и говорит по-португальски, то только человек на крыше. Остальные, как и мы, — иностранцы.

Три шевелящиеся точки на отвесе скалы, которые мы давно уже заметили, при нашем приближении к ним оказались тремя скалолазами. В нарушение законов физики они не только не падали вниз, но потихоньку ползли вверх. И когда мы проплыли рядом, один из них приветливо помахал нам вслед рукой.

Вершина Сахарной Головы обезображена бетонной коробкой здания, вмещающего в себя станцию, ресторан и смотровую площадку на крыше. Наша кабина втискивается в помещение станции. Выходим и попадаем в ресторан. Практически вся вершина занята зданием. Лезем на крышу. Она же смотровая площадка. Поднимаемся и застываем. Говорить не хочется. Замолкают даже дети. Внизу клубится густая синь океана. И громадный танкер, уходящий к далекой Европе, кажется отсюда чем-то вроде спички. Можно стоять, утратив чувство времени, и ни о чем не думать. И только впитывать и впитывать ошеломляющее величие земной красоты.

Здесь начинался город

Болеть неприятно везде, но в тропиках особенно. Духота заставляет сбрасывать одеяло, потом простыню. Мокрое от пота тело моментально мерзнет, начинается озноб. Лезешь под одеяло, и все начинается сначала. В окна вливается яркий, почти раскаленный солнечный свет и режет глаза. Страшно хочется вдохнуть прохладного, свежего и, самое главное, сухого воздуха. Но его нет. Можно, конечно, включить так называемый кондишн — охладитель воздуха — помесь холодильника с вентилятором, но это верный способ усилить простуду. Термометр, висящий на стене, и термометр под мышкой показывают одинаково: 39 °C. Надо вызвать врача. Он приезжает часа через полтора. Средних лет. Элегантен. Нетороплив. Никаких халатов. Никаких «историй болезни». Традиционный стетоскоп. «Дышите. Не дышите. Дышите глубже. Еще глубже. Отчего на груди шрам? Пуля? Во время войны? Теперь пульс. Ну, что же… Очевидно, острая простуда. Ничего страшного. Я выпишу три рецепта. Лекарство очень сильное. Принимать его надо строго по назначенным дозам и точно в указанные часы. Вы хорошо меня понимаете?»

На всякий случай переспрашиваем. Он снова повторяет и для верности пишет на листе бумаги часы приема порошка. Видимо, он придает большое значение точности.

«А вот это микстура. Принимать по ложке через четыре часа. Теперь третье лекарство. Опять порошок, но его принимать следует только завтра, с утра. Все зависит от точности исполнения предписаний. И побольше жидкости. До свидания. Буду завтра, в промежутке между тремя и четырьмя часами».

Визит врача длился минут двадцать. Примерно столько же времени продолжалась и вторая встреча. Еще менее продолжительной была третья. Лекарство оказалось действенным, а пациент, очевидно, исполнительным. Болезнь шла явно на убыль. При последнем своем посещении доктор сказал:

«Все в порядке. Можете ходить. Через четыре дня покажетесь. Приходите к пяти часам».

Мы были у него два раза. Его апартаменты: приемная, кабинет, лаборатория с рентгеновской установкой — расположены на втором этаже нового дома в самом центре Копакабаны. Одна арендная плата за такое помещение, по нашей прикидке, должна была составлять не менее пятисот долларов в месяц. Это недешево. Характерно, что весь обслуживающий персонал клиники нашего доктора, не считая его самого, состоял из одного-единственного человека, совмещающего должности секретаря, кассира, регистратора.

При последнем нашем визите после тщательного просмотра грудной клетки под рентгеном он сказал:

«Ваше счастье, что болезнь захватили в самом начале. Сейчас могу сообщить: крупозное двустороннее воспаление легких. Вас спасло, — он произнес название лекарства. — Это новейшее, очень хорошее средство, но весь секрет в том, что надо знать, когда и как его употреблять. Советую некоторое время не курить и не купаться…»

На слова благодарности усмехнулся и ответил просто: «Это моя профессия и мой хлеб».

Конечно, это врач преуспевающий, с обширной клиентурой, хорошо знающий себе цену. Его три визита к нам и два приема были оценены суммой около ста долларов.

Нет, это не обирание иностранцев, не рвачество. Это был опытный, хорошо разбирающийся в своем деле специалист. Величину его гонорара определяет рынок: спрос и предложение. Разумеется, лечиться у такого врача может позволить далеко не каждый бразилец. Сто долларов — это месячный заработок высококвалифицированного рабочего и даже служащего.

То ли от недостатка каких-то солей, то ли от избытка сахара, может быть, от состава воды, в конце концов не все ли равно от чего, но у населяющих город Рио-де-Жанейро горожан быстро портятся зубы. Образно говоря, просто тают. Когда болят зубы, меркнут самые яркие краски. Даже палитра Бразилии. Мы идем к дантисту. Маленький человек в куртке после довольно беглого осмотра протягивает направление на рентгеноскопию.

«Вам надо спуститься на 7-й этаж (мы находимся на 21-м). Комната 7212. Доктор Рудольфо. Потом вернетесь ко мне».

Портрет доктора Рудольфо, на котором он изображен в четырехугольной черной шапке с дипломом в руке, мы увидели в приемной. Вскоре показался и сам доктор — постаревшая лет на тридцать копия своего портрета. Посмотрел направление. Провел нас в маленькую каморку с рентгеновской установкой. На всю процедуру ушло минут пятнадцать. Снимки получились хорошие. Спрашиваем, сколько нужно заплатить. Оказывается, нисколько. Все расчеты с лечащим врачом. Мы возвратились на 21-й этаж.

Врач долго разглядывал пленки… Пациент, не в состоянии более выдерживать своих мучений, показал знаком, понятным во всем мире: «рви»! На что сеньор Жозе, так зовут нашего дантиста, помотав перед нашими носами пальцем (бразильское выражение отрицания), возразил:

«Если следовать такому совету, то через пару лет я и все мои коллеги окажемся без работы, так как в городе не останется ни одного человека с зубами».

Орудуя своими приборами, словоохотливый сеньор Жозе рассказал, что сейчас ни один сколько-нибудь уважающий себя артист или певец не имеет собственных зубов. Самое главное корень. Если корень здоровый, вся видимая часть зуба на уровне десны спиливается, в канал вставляется металлический стержень, на который насаживается искусственный зуб из белого золота, натурального золота, алмаза, фарфора, пластики любой формы, любого цвета.

С момента этого разговора прошло много времени. Пломбы, поставленные сеньором Жозе, служат безотказно и не раз являлись предметом восхищения его московских коллег. Бразильские дантисты, как правило, одновременно являются и зубными техниками, то есть сами изготовляют коронки и протезы. С больным зубом возятся столько, сколько требует лечение. Халтуры не признают. Во всем этом есть одна темная сторона — стоимость. За прием хороший врач берет около десяти долларов. Пломба, а пломбы здесь ставят металлические (золото), обходится долларов в 30–40. В шутке сеньора Жозе была очень большая доля правды. Похоже, что дело идет к тому, что значительная часть бразильцев останется в самом скором времени без зубов.

Случилось нам побывать и в бразильском госпитале. Поводом к этому послужило весьма трагическое обстоятельство: двое наших сотрудников попали в автобусную катастрофу. Оба они получили серьезные ранения, и состояние их вызывало тревогу. Естественно, что многие члены советской колонии их часто навещали, в том числе и мы.

Госпиталь расположен в здании, которое никак не может быть названо современным. Лифт поднял нас на пятый этаж. Маленький, темный холл. Столик с журналами. Старый, продавленный диван. У противоположной стены стол дежурной медсестры. В одном из углов, под изображением какого-то святого, горящая свеча. Нас встречает монахиня в длинном, до пят, черном платье и ослепительно-белом накрахмаленном чепце. Монахини здесь шефствуют над госпиталями. Мы объясняем, кто мы. Монашка прикладывает палец к губам (мы говорим громко) и ведет нас по коридору. Двери в некоторые палаты приоткрыты. Комнаты маленькие, на одну-две койки. Чисто, строго и очень мрачно. Входим к нашим друзьям. Наша провожатая показывает знаком, что мы не должны тревожить больных и задерживаться. В палате две койки, небольшой столик, табуретка и икона…

Операции (а их было несколько, в том числе пластические) прошли удачно. Лечение протекало нормально. Все окончилось благополучно. На этом можно было бы поставить точку, если бы не счет, выставленный госпиталем. Его размер намного превышал все наши ожидания. Помимо счета за госпитализацию последовали отдельные счета за лечение, за питание, за консультации специалистов, за транспортировку и т. д. Напрашивается вывод: для бразильца, если он не миллионер, любой несчастный случай перерастает в финансовую катастрофу. Оставшись в живых, он должен будет посвятить остаток дней своих расчетам с медиками, поставившими его на ноги.

Чаще всего в условиях тропического климата сдает сердце. На улицах Рио часто можно видеть белые легковые машины с изображением синего сердца. Это «скорая помощь» Института сердца. Каждый желающий может проверить состояние своего здоровья. Институт занимает большое новое здание. Регистрационная. Медсестра заполняет бланк. Кабинет врача. Долгие расспросы о симптомах недомогания. Производится рентгеноскопия, потом кардиограмма при спокойном состоянии, потом кардиограмма после весьма значительной физической нагрузки. Затем следуют общий медицинский осмотр и заключение врача. Выписываются рецепты, даются советы. К слову сказать, бразильские врачи очень большое значение придают весу. Излишний вес — главный враг сердца. Настоятельно рекомендуют диету. При этом исходят из очень простого правила: есть надо то, что меньше всего нравится. По утрам тяжелые физические упражнения, главным образом для мышц брюшного пресса. Процедура продолжается столько, сколько требуется для вынесения заключения. Никакой спешки. Врач держит себя так, будто вы являетесь его единственным пациентом. Но стоит все это дорого, примерно 20 долларов.

Имеются в Рио лечебницы и госпитали для животных. Пребывание в таком заведении пострадавшего четвероногого обходится его владельцу что-то около пятнадцати американских долларов в сутки. Вот вам и собачья судьба!

Так лечатся богачи. Ну а бедняки или, точнее, обыкновенные граждане, зарабатывающие свой хлеб трудом, а не спекуляцией или эксплуатацией? Существует сложная система больничных касс, всевозможных отчислений, дающих право на «бесплатное» лечение. Существуют районные поликлиники, консультации, передвижные зубоврачебные кабинеты, кстати говоря, неплохо оборудованные. Каждое утро проездом на работу из окон автобуса мы имели возможность наблюдать бесконечно длинные очереди перед дверьми этих заведений.

Рио — город молодых. Но в этом и большая доля грусти. Средний срок жизни бразильцев пока лишь сорок с лишним лет

Ветер сгоняет тучи с океана, припирает к горам и выжимает из них воду. У подножия гор расположился город. Вода обрушивается на горы и на город. Это не капли, не водяные жгуты и даже не ручьи. Просто кто-то поднял в воздух часть океана и с высоты бросил ее на землю. Это тропический ливень. Если он затягивается, то превращается в стихийное бедствие.

Этот ливень начался ночью, шел с небольшими перерывами весь день и следующую ночь.

Хмурое, неуютное утро. Мы едем на автобусе. На этот раз он не мчится, а осторожно продвигается вдоль широкого канала, в который превратилась улица, оставляя за собой след в виде двух разбегающихся волн. Волны ударяются в стены домов, проникают в подъезды, переваливаясь через мешки с песком, предусмотрительно положенные на порогах. Автобусы остались единственным видом транспорта, который пока что действует. Если уровень воды поднимется еще, остановятся и автобусы. Все прочие марки автомашин давно оказались на приколе там, где вода залила их моторы. Они стоят беспомощные и жалкие, потерявшие всю свою элегантность.

Жизнь города если не остановлена, то сильно парализована. Центральные улицы превратились в каналы, улицы окраин — в горные реки, площади — в озера. Центр города являет собой печальное зрелище. Окраины — страшное. Брусчатка мостовых выворочена. Сорванные в горах и принесенные потоком воды стволы деревьев образуют самые настоящие плотины. Мощный поток мутной воды на какое-то время сдерживается, вспучивается, прорывает препятствие и мчится дальше еще стремительнее, волоча за собой развороченную плотину, чтобы воздвигнуть ее в новом месте и снова разрушить. И это будет повторяться до тех пор, пока воды не сольются в океан или не иссякнет ливень. Но ливень не прекращается. И по улицам мчатся уже не только стволы и кустарник сельвы, но и доски, бревна, сорванные двери, какие-то тряпки, корыта… Это значит, что рушатся фавелы, что сотни, если не тысячи, семей останутся без крова, что будут человеческие жертвы.

Наводнение в Рио, с чем тебя сравнить? Наверное, точнее всего с деревенским пожаром, страшным бичом дореволюционной крестьянской России.

Газеты выходят щедро иллюстрированными. На снимках различные районы затопленного города. Вот цепочка полицейских, стоящих по колено в воде, помогает гражданам выбраться из затопленного помещения. Та же полиция организует на другом снимке ловлю расплывшегося по озеру-площади имущества. Вот группа людей с веревками и топорами пытается растащить образовавшуюся плотину. На следующем снимке обрушившиеся фавелы. На их фоне женщина с обезумевшим от страха и горя лицом прижимает к себе полуголых ребятишек, очевидно, все, что у нее осталось… Фавелы первые принимают на себя удар стихии. Фавелудас несут самые большие потери.

Пройдет день, другой. Спадет вода. Солнце высушит последние лужи, но не слезы. Слезы по погибшим близким, по разрушенному дому, по утраченному скарбу.

Стихии разрушают, а человек созидает… Земля, отвоеванная у моря

Одна из бросающихся в глаза особенностей города — обилие книжных магазинов, книжных лавок и киосков. Это странно хотя бы потому, что половина населения страны неграмотна. Впрочем, Рио-де-Жанейро — это далеко еще не вся Бразилия. Надо помнить, что Рио — это город туристов. Да и наличие магазинов еще ни о чем не говорит. Важнее, чем торгуют. Книги — наша слабость. Мы заводим знакомства с продавцами и владельцами киосков и лавок. Они жалуются на плохой спрос на книги. Главные враги книг, по их мнению, телевидение и иллюстрированные журналы. Именно через эти каналы поступает основной поток информации. На чтение художественной литературы просто не остается времени. Действительно, журналов издается много. Как правило, это еженедельники. Наиболее популярные «Маншете», «Крузейро», «Фотос и фатос». Внешне они очень привлекательны. Сочные краски, броские фотографии — словом, оформление и полиграфия безукоризненны. Рядом с бразильскими изданиями в большом достатке аналогичная продукция, изготовленная в США, Западной Германии, Франции, Англии, Италии… Специфика таких изданий — в тонкой пропорции политики, научно-популярных материалов (зачастую с сенсационной изюминкой), мемуаров, юмора и, разумеется, рекламы. Каждый может найти себе чтиво по вкусу, а потом проглотить и остальное. За последнее время все большее место получают комментарии к текущим событиям. Примерно половина площади отведена иллюстративному материалу. Такие журналы очень популярны. И пожалуй, в настоящее время являются главным орудием в идеологической обработке населения. Коротко идея подобных изданий формулируется так: мир в объективе. Но объектив этот не объективен, и все события освещаются так, как желательно хозяевам прессы.

Вот с обложки смотрят десятки детских глаз. На фотографию невозможно смотреть без содрогания — эти живые скелеты, обтянутые кожей, — дети одной из деревень так называемой Биафры — пытавшейся отколоться части Нигерии, подталкиваемой к этим сепаратистским тенденциям империализмом. Детские глаза взывают: «Помогите Биафре!»

Вот на марше военная колонна израильтян. Колонна разделена на две части. Первая — женская. Миловидные лица девушек, небрежно заброшены за плечи карабины. Застенчивые улыбки. Разве могут такие солдаты убивать?

И так далее в том же духе. Тонкая, умелая, но далекая от истины пропаганда.

В центре города и в районе Копакабаны газетные киоски буквально на каждом углу. Снаружи они увешаны развернутыми газетными листами и журналами и издали напоминают пестрые балаганчики кукольных театров. Впечатление усиливается водруженным над ларьком пестрым флагом любимого футбольного клуба киоскера.

Помимо газет и журналов в киоске можно приобрести «трамвайную литературу» — детективы и комиксы. Трудно сказать, почему последние приобрели столь большое распространение. Самые примитивные россказни с участием суперменов и нечистой силы с рисунками и минимум текста. Однако факт есть факт. Комиксы пользуются спросом, и не только со стороны детей. Детективы, приключения, вестерны (истории из жизни Дальнего Запада) отличаются от комиксов лишь отсутствием рисунков. Чтиво подобного рода лежит в любом киоске навалом. По соседству с этой макулатурой тоненькие серийные тетрадки издающейся уже несколько лет подряд «Истории второй мировой войны». Популярное изложение главных моментов в ходе последней войны, щедро иллюстрированное, с изображением отдельных видов оружия и военной техники воюющих сторон. И тут же великолепно сделанные альбомы с репродукциями картин самых выдающихся художников. Кроме того, видовые открытки, вымпелы футбольных команд, спортивные значки. Обслуживается такой киоск обычно всем семейством киоскера. Функционируют они с 8 утра до 8 вечера. Торговля, очевидно, не особенно прибыльна, но человек «при деле», а это основа самоуважения и достоинства. Киоски пришли на смену «газетчикам». На одной из центральных улиц города возвышается небольшая бронзовая фигурка такого разносчика газет. Щуплый парнишка, в одежде не по росту, застыл с раскрытым ртом и толстой пачкой газетных листов под мышкой. Кажется, сейчас раздастся: «Вечерняя, вечерняя, вечерняя!!»

Может быть, в недалеком будущем на каком-нибудь перекрестке «прекрасного города» будет стоять стилизованный газетный киоск с развевающимся флагом и стенами, увешанными пестрыми журналами и газетами. И будущие кариоки будут спешить мимо и удивляться примитивному способу распространения информации в прошлом.

Книги — наша слабость. Какое удовольствие рыться на полках, уставленных книгами! Судя по всему, они скоро выйдут из обихода. Ученые и изобретатели придумают что-нибудь другое: может быть, фотопластинки, может быть, магнитные дорожки — словом, что-то такое, что вмещает массу информации и делает более легкими ее снятие и передачу. Но это будет завтра, а сейчас мы зайдем в первый попавшийся книжный магазин. Прилавков нет. Есть стеллажи и столы, уставленные и заваленные различными изданиями. Книгопечатание — искусство, и в Бразилии это искусство на большой высоте. Но в книге главное все-таки не форма, а содержание. Чем же потчуют читателя бразильские книготорговцы? Раздел искусства. Богатейшие издания, посвященные творчеству величайших деятелей живописи и скульптуры. Раздел естествознания. Тяжелые, богато иллюстрированные тома: «Море», «Земля», «Вулканы»… Раздел техники, раздел экономики. Мемуарная литература в основном военных деятелей, больше всего немецких. А вот раздел, посвященный сексуальным проблемам. Все, что угодно, от брошюрки до многотомного исследования. Некоторые книги находятся в целлофановых пакетах и снабжены интригующей наклейкой: «Продается лицам не моложе 21 года!»

Надо отдать должное детской литературе. Книг для этого читателя много, в основном произведения приключенческого и исторического жанра. Очень красочные и дорогие. Покупатель на товар не бросается: удерживает цена. Стоимость среднего тома — доллара три, а то и выше. Особенно дороги книжки с описанием и видами Бразилии, ее отдельных районов, например Амазонии, или отдельных городов — того же Рио. Это понятно, так как рассчитано на богатого иностранца.

Однако и здесь, в солидном магазине, больше всего детективов. Детективы, правда, порядком выше, чем в киосках. Так сказать, детективная классика: А. Кристи, Сименон и великое множество других, менее известных. Тут же рядом бестселлеры — наиболее нашумевшие книжки последнего года… В сторонке стоят продавцы. Они присматривают за товаром, отвечают на вопросы, но сами ничего не рекомендуют. Товар на полках, цены указаны.

Что говорят бразильские книготорговцы о советских книгах и авторах? Примерно следующее.

Хорошо идет техническая и специальная литература. Русские авторы имеют очень большой авторитет в области математики, физики… Художественные произведения? Вы же понимаете, Россия очень далека от нас… Мы мало знаем о России. Нужна широкая реклама, а она стоит денег. Политические книги? Нет. Нет. Нет. Бразильцы не любят заниматься политикой.

Странное явление: в магазине, загруженном книгами, почти нет книг бразильских авторов. Полное впечатление, что находишься в отделе иностранной литературы.

Впрочем, это один из видов книжных прилавков. Есть и другие. Например, небольшие лавки, полки которых от пола до потолка заставлены однотипными книжками… Это издание вроде нашей «Народной библиотеки» — классики мировой литературы. Охват широкий. Трагедии древних греков, английские, французские, немецкие авторы и много русских: Достоевский, Толстой, Чехов, Горький, Шолохов… И все равно, даже эти скромно изданные томики очень дорогие — от доллара и выше.

Есть еще один вид книжных магазинов, пожалуй самый интересный, — это букинистические книжные лавки. Когда-то их было значительно больше. Луис Эдмундо в своем четырехтомном «Рио моего времени» посвящает много страниц описанию мира книготорговцев. В Рио нашего времени таких лавок осталось совсем немного, почти все они сосредоточены в районе Кастело, в самом центре города. Здесь книги лежат пластами, бесчисленное количество книг. Можно часами перебирать их, разглядывать, читать — никто тебе не мешает. В старомодных добротных переплетах, с пожелтевшими страницами, они пришли из другого времени. Они очень состарились и, честно говоря, в большинстве своем не очень-то нужны сегодняшнему дню. Эти старые тома стали историей. Но никто не хочет сейчас изучать историю, зато все жаждут ее творить. Основные потребители книг-ветеранов — книголюбы, но племя их в Бразилии пока малочисленно. И книги сами выходят к покупателю, поближе к уличной толпе. Помимо продовольственных базаров в Рио существуют кочующие книжные базары. На какой-нибудь площади за считанные часы вырастает целый лагерь легких фанерных сооружений. Над прилавком вывеска с указанием названия и адреса книжного магазина, филиалом которого является данная палатка. Торговля ведется с утра до вечера, и, очевидно, не без успеха. Базар располагается на центральных площадях. Стоимость подержанных книг значительно ниже новых и вполне доступна широкой публике. Такой книжный табор задерживается на одном месте около месяца, после чего снимается, чтобы раскинуться на другом.

Центральная улица Рио-де-Жанейро — авенида президента Варгаса. Центральное здание авениды — военное министерство. Этот большой серый дом, несмотря на свои 10–15 этажей, выглядит грузным и приземистым. Перед министерством установлен памятник-пантеон единственному бразильскому герцогу — генералу ди Кашиас. Крупный человек на маленькой лошади. Перед домом площадь — площадь Республики. Ее бо́льшую часть занимает парк. Другая часть площади, собственно кусок улицы Варгаса, сегодня застроена с обеих сторон трибунами. Сегодня, 7 сентября, — День независимости, первый национальный праздник Бразилии…

Конец ноября 1807 года. Войска наполеоновскою маршала Жюно движутся форсированным маршем на Лиссабон. Двор в панике. Около пятнадцати тысяч самых знатных представителей португальского дворянства осаждают… нет, не арсенал и не призывные пункты, а корабли, пришвартованные к набережной Тешу. И когда не оставалось никаких надежд на чудо, потерявший голову от страха монарх принц-регент Жуан VI дал сигнал к отплытию. Влетевшие в город французские кавалеристы еще имели возможность увидеть на горизонте призрачные силуэты парусов. Это было 29 ноября 1807 года.

С марта 1808 по май 1821 года Рио-де-Жанейро превращается в августейшую столицу португальских королей. Визит несколько затянулся. Наконец через 13 лет королевская семья возвращалась на родину, но не в полном составе. Наследник короны — принц Педро не торопился с отъездом. В бразильском политическом небе пахло грозой. 10 января 1822 года из уст в уста передавались слова принца Педро, якобы сказанные им накануне: «Если это отвечает интересам всех и общему благополучию нации… я готов. Скажите народу, что я остаюсь». Да, это было в интересах нации. Бразильской нации. И совсем не в интересах португальского двора. Но история ушла далеко вперед… История необратима. Дряхлые средневековые помочи истлели. Ребенок в них больше не нуждался. Набирающий силы великан делал первые самостоятельные шаги.

Гроза не заставила себя ждать. Вспыхнула молния. О ней осталась легенда. Ее любят пересказывать. Вот она.

7 сентября 1822 года недалеко от небольшого городка Сан-Паулу, вдоль берега реки Ипиранги, пробиралась группа всадников во главе с принцем Педро. В каком-то месте отряд остановился. Принц в окружении нескольких военных отъехал метров на двадцать от остальных спутников. Окружившие наследника офицеры были явно возбуждены. Дон Педро слушал их доводы, низко опустив голову, не произнося ни слова, но внезапно выпрямился в седле, пришпорил коня и стремительно поскакал к отряду. И, приблизившись к ожидавшим его людям, выкрикнул те три слова, которые давно висели в наэлектризованном воздухе страны. Слова, которых ждали, которые должны были быть произнесены: «Независимость или смерть!»

Как быстро идет время! Независимость или смерть… Всего тридцать лет прошло со дня казни прапорщика кавалерийского полка Жоакима да Сильва Шавьера, более известного под кличкой Тирадентиса, — первого бразильского патриота, сложившего голову за эти гордые, простые и манящие слова: «Независимость или смерть!» Одни и те же слова, разделенные, правда, тридцатью годами, привели Тирадентиса на эшафот, а принца-регента Педро — на престол. Памятник бразильскому императору Педро I возвышается на площади Тирадентиса.

Памятник Тирадентису установлен на площади имени 15 ноября — последнего дня империи. Но это будет потом…[19]

Переписка с португальским двором тянулась три года. Она была трудной, напряженной и тягостной. Угрозы сменялись увещеваниями, увещевания — угрозами. Но дальше угроз дело не пошло. Подписание договора состоялось 29 августа 1825 года. Португальскому принцу-регенту дону Жуану VI в виде моральной компенсации был присвоен почетный титул императора… и выдан чек на сумму 2 000 000 фунтов стерлингов, право оплачивать который предоставлялось бразильскому народу.

Сегодня 7 сентября. Независимость или смерть! Трибуны, сооруженные по обеим сторонам широченной улицы, до отказа заполнены народом. Те, кто не смог попасть на трибуны, толпятся возле них, толпятся на тротуарах, грозди голов виднеются в окнах домов, выходящих на площадь. Мы пришли слишком поздно. Единственное, что нам удалось, — это приблизиться к шеренге полицейских и бойскаутов, огораживающих площадь. На ее противоположной стороне правительственная трибуна. Под ее тентом президент, министры, генералитет, гости президента… Под бравурные звуки марша на площадь выливается кавалерийский отряд. Всадники в ярких, несовременных мундирах.

Когда-то давно вдоль заросшего берега реки Ипиранги пробирался отряд всадников в ярких мундирах (красный верх, белые брюки)…

Загремели барабаны, зазвенело серебро фанфар. Но они не заглушают, а лишь подчеркивают и помогают услышать лучшую военную музыку — удары кожаных подметок о мостовую. Раз. Раз. Раз. Два. Три. Стройные ряды пехоты. Шеренги. Треуголки. Мундиры красные, мундиры синие. Эполеты золотые, эполеты серебряные, какие-то султаны. Это оперетта. Но вот кончается бутафория пестрых перьев, и настоящая, современная пехота в защитных маскировочных гимнастерках с автоматами и иностранными инструкторами батальон за батальоном марширует по площади.

Пехота. Морская пехота. Моряки.

Впереди каждой части оркестр. За ним офицерский состав. Знамя. И шеренги, шеренги, шеренги. Строго говоря, строевая подготовка войск слабенькая. Шаг нечеток. Равнение плохое. Но гремят оркестры, рвутся на ветру полотнища знамен, аплодируют зрители. И, как волна за волной, катятся шеренги мимо бронзовой фигуры герцога Кашиаса, мимо правительственной трибуны, мимо объективов телекамер. Шагает армия — фундамент нынешнего правительства страны.

Привилегированные части военного флота. Синие робы, такие же брюки, забранные в белые гетры. Бескозырки. Неумолчно гремят оркестры. Коробки подразделений сменяют друг друга, и кажется, уже не будет конца этому потоку маршей и мундиров. Но вот в грохот музыки врываются новые звуки — рев авиамоторов.

Над площадью поплыли звенья эскадрилий. Машины старых конструкций. Такими сейчас не воюют. Самолеты идут низко. На некоторых зажигаются дымовые шашки для эффекта. В небе два истребителя. Разыгрывается воздушный бой. Летчики неплохо владеют высшим пилотажем. Сближение на встречных курсах. Каскад фигур. Глубокое пикирование. Все это над самым центром города, над многотысячной толпой… К счастью, все оканчивается благополучно. Самолеты проходят над крышами домов, огибают башню-небоскреб вокзала и исчезают из поля зрения. А на площадь въезжают красные пожарные машины. Завыли сирены, замигали тревожные, слепящие глаза даже днем, при ярком свете тропического солнца, красные сигналы, вращающиеся на кабинах машин. Не в пример самолетам пожарные машины — оборудование первоклассное. У громадных, как пушки, брандспойтов застыли бойцы, облаченные в серебряного цвета скафандры с черными касками. Что ж, при современных способах ведения войны противопожарной обороне отводится особое место… Отгудели сирены, отмигали красные вспышки сигналов, и образовавшуюся пустоту площади заполнили отряды парашютистов. Легкий, почти гимнастический шаг. Лихо сдвинуты набекрень береты. На груди автоматы. И люди сами, как автоматы. Парашютисты на машинах. Парашютисты в строю. За ними подразделения в каких-то комбинезонах — люди-лягушки. Подразделения особого назначения. Это уже новая армия, какой почти не знали. Короткий перерыв, и пространство заполняется рядами курсантов военно-морских училищ. Элегантные офицеры в старинных сюртуках с никелированными саблями…

Это тоже парад, но значительно более безобидный… Конкурс на звание «мисс Бразил» — самые красивые

Прекрасен рассвет над океаном, ослепителен день, пышен вечер. Впрочем, вечеров в нашем понимании в тропиках не бывает. Солнце как-то незаметно соскальзывает с небосклона, оставляя за собой широкий сиреневый хвост. Потом исчезает и он. И если оглянуться, то оказывается, что противоположная сторона неба уже вымощена звездами, а черные силуэты гор, словно волны, подбрасывают легкую лодочку полумесяца. Прямо на глазах размывается, растворяется и исчезает горизонт.

Прибой скорее чувствуешь, чем видишь. Небо из голубого становится сизым, фиолетовым, черным.

И вдруг в надвигающуюся темноту вонзается ослепительный клинок. Раз. Еще раз. И еще раз, уже окрашенный кровью. Белый, белый, красный. И так без конца. Всю ночь. Это работает маяк на острове Раза, расположенном в нескольких километрах от входа в бухту Гуанабара. Белый, белый, красный. Если отгромыхавший день оставлял в нас хотя немного сил, мы приходили к океану, слушали вздохи прибоя и ждали, когда над еле различимым пятнышком острова вспыхнет первый сноп огня.

Мы никогда не были на острове Раза, но нам до странности ясно представляется жизнь его обитателей. Жизнь смотрителей маяка. Жизнь, которой завидовал Эйнштейн. Жизнь, подчиненная четкой и ясной цели — служению маяку. Небо. Море. День за днем. Год за годом.

Когда с гор сползает туман и луч света тает, едва покинув светильник, над островом начинает реветь сирена. Говорят, что ее слышно за 8 морских миль. Для судов, неделями не видевших земли, это первый привет.

Дорога окончена. Вас ждет спокойная бухта!

Кажется, если хорошо приглядеться, то можно увидеть человека, который сейчас поднимается по ступенькам лестницы. Ступенька за ступенькой. Сто десять ступенек. Вот он на маленькой площадке над перекатывающимися валами, рядом с гигантским фонарем в тысячи свечей. Затерянный в море, под светом скупых звезд южного полушария, он сам как путеводная звезда для десятков кораблей воздушных и морских.

Дорога окончена. Вас ждет спокойная гавань!

В ясный, солнечный день издали остров Раза похож на голову гиганта, стоящего по уши в воде. Таких высунувшихся из волн гранитных макушек, окруженных пеной и чайками, много у берегов Рио. Большинство их необитаемо. Некоторые используются под концентрационные лагеря… В их число когда-то входил и остров Раза: в 1923 году тогдашний президент Артур Бернардес приспособил его для ссылки политических заключенных.

Сейчас население острова составляют 25 человек, или семь семей сотрудников управления гидрографии и навигации министерства морского флота.

Латинская надпись на медной плите, украшающей башню маяка, повествует о том, что 31 декабря 1883 года во время правления императора Педро II был сооружен аппарат, получающий свет от динамо-машины с двумя белыми вспышками и одной красной, свет от которого в хорошую погоду виден на расстоянии 85 миль.

Из сотен судов, проходящих на виду у острова за неделю, только одно приближается к его каменному берегу. Это катер министерства. Его встречает все население. На берег свозят продовольствие, письма и новости — те, которые еще не успели дойти по радио и телевидению.

За тысячелетия своего существования палимый солнцем и полосуемый ливнями гранит успел густо зарасти бананами, кокосовыми пальмами, кактусами и другой, жадной до солнца, влаги и жизни тропической зеленью.

Здесь нет школы, и полтора десятка юных бразильцев — дети служащих маяка — овладевают житейской премудростью вдали от школьных парт. Их учителя — море и звезды. А вопли сотен чаек, альбатросов и других пернатых, облюбовавших остров под жилье, почти ничем не отличаются от столь привычных уху бразильцев криков завсегдатаев бесчисленных баров. Но чайки — это птицы, а люди — это люди. И ребятишки с острова Раза когда-нибудь непременно покинут свое гнездо. Им невдомек, что о жизни служителя маяка мечтал Эйнштейн. Кто знает, кем станут эти ребята, пройдя бетонные ущелья города, наполненные смрадом выхлопных газов, несправедливостью и борьбой.

Но с уверенностью можно сказать: многие из них когда-нибудь потом, после десятилетий надежд, исканий и потерь, вернутся сюда, на берег Копакабаны, Ипанемы или Леблона, и будут следить за вспышками родного маяка.

Белый… белый… красный. Может быть, со жгучей тоской, может быть, с нежной грустью, но вспомнят они о своем оставленном рае.

А пока эти чумазые наследники Гаринчи и Пеле гоняют на утоптанной площадке футбольный мяч — неофициальный герб Бразилии. А в это время их отцы чистят и моют стекло фонаря в тысячи свечей, который вспыхнул впервые вечером 31 июля 1829 года, освободив Хунту торговли, сельского хозяйства, фабрик и мореплавания от ежевечернего разжигания костров на острове для ориентировки кораблей. Правда, тогда фонарь не вмещал в себя 1000 свечей. Скорее всего это была большая керосиновая лампа, однако достаточно яркая. Иначе ее свет не сумел бы дойти до нас сквозь полтора столетия.

Над городом давным-давно ночь. Пора возвращаться. Мы направляемся к дому. За спиной, тяжко вздыхая, ворочается прибой. Все глуше, глуше и, как нам кажется, жалобнее. Прежде чем завернуть за угол, мы еще раз оборачиваемся. И невидимая рука трижды салютует нам ослепительным клинком.

Белый. Белый. Красный.

Вечер. Мы проходим маленькой улицей Рита Лудольф, по которой проходили сотни раз. Все как обычно. Портейро моют мыльной пеной черно-белый тротуар против своих подъездов. Вокруг газетного киоска толпятся прохожие. Людно у прилавков «бобса». Мальчишки-продавцы снуют от плиты к стойке, от стойки к холодильнику, шатаются от усталости и улыбаются покупателям. На перекрестке ватага ребят гоняет по мостовой консервную банку, заглушая воплями ее грохот. Все знакомо и привычно. Сторож нашего дома Педро торжественно приветствует нас, и мы так же торжественно отвечаем на его приветствие. Все как всегда. Но всегда мы спешим. Мы всегда спешим, а сегодня спешить не надо. Наши чемоданы уложены, документы выправлены, деньги израсходованы. За нами должны заехать. Неприятное состояние ожидания. Мы слоняемся по пустой квартире, ставшей сразу неуютной и чужой. Выходим на балкон. Темно. Только черное небо. И прямо над нами семь ярких звезд Южного Креста.

Машина идет вдоль берега. Леблон, Ипанема, Арпоадор. Старожилы хорошо помнят то недалекое время, когда на месте современных фешенебельных зданий здесь расстилались бесконечные болота, заросшие густым тростником. Океана не видно, лишь время от времени, нарушая монотонное шуршание шин, доносится его глухое рокотание, а дыхание ветра пропитано запахом соли. Завтра с рассветом сюда придет команда ребят с сурфами ловить гребни волн. Досадно, что мы так и не попробовали себя в этом искусстве.

Прощай, Рио!

Поворачиваем налево. Проезжаем высокий, усыпанный электрическими лампочками крест. Это ворота порта Копакабана. Свет фар упирается в серебристую полосу воды. Она ширится, растет, приближается и падает, споткнувшись о невидимое препятствие. И влажный ветер доносит глухой вздох рухнувшей стены прибоя. Вот так же, наверное, вставали и рушились волны в ночь на 5 июля 1922 года, когда 18 молодых офицеров форта во главе с лейтенантом Сикейро Кампосом, верные долгу защиты чести, достоинства и уважения нации, взвили знамя восстания против «деспотической тирании».

Подъезд гостиницы «Трокадеро». Наше первое пристанище. Это было почти три года тому назад! Надо полагать, что стоимость номеров возросла за этот период процентов на тридцать. Копакабана живет своей ночной жизнью. Ярко освещены бары, рестораны, кафе, пивные. Звенит музыка… Океан остается сзади. Грохочет туннель. И еще один туннель. Машина, набирая скорость, несется по широкой так называемой скоростной трассе. Теперь слева черное зеркало Гуанабары. Смутно улавливаются очертания Сахарной Головы с огоньками ресторана на макушке.

Район Ботафого, район Фламенго. На небольшом холме в лучах прожекторов белое, легкое, необычайно изящное здание церкви «Глория» в окружении пальм. Высоченные столбы фонарей. Параллельно нам, почти касаясь воды, летит самолет. Это аэропорт Сантос-Дюмон. Внутренние авиалинии. Выезжаем на длинную и широкую эстакаду. Под нами огни причалов. Отсюда уходят паромы на Нитерой — столицу соседнего штата Рио-де-Жанейро и баркасы на остров Пакиту. Показался и растаял светящийся шестигранник самого старого ресторана — «Алмамар» (старые традиции — новые цены), в котором нам так и не удалось побывать. В ноздри ударяет резкий запах испорченной рыбы. Это пункт приемки улова рыбаков. Здесь же биржа труда матросов, а дальше бесчисленные огни судов, стоящих на рейде. Грузная громада кафедрального собора. Круглая площадь Мауа и сплошная стена портовых складов. Стеклянные кубы междугородной станции. Отсюда каждые пять минут отправляются машины во все районы страны. Сворачиваем с оживленной автострады Рио — Сан-Паулу. Город остается сзади. Дорога. Фонари. Тишина. Но это длится недолго. Вот показалось зарево огней. Остров Губернаторский, аэропорт Галиао.

Моторы воют на самых высоких нотах. «Боинг» трясется мелкой дрожью, срывается с тормозов и мчится по бетонной дорожке. Легкий толчок, и земля остается внизу.

В круглых иллюминаторах «Боинга» переливающаяся россыпь золотых огней чудесного города. Постепенно она тускнеет, превращается в редкие пунктиры, потом в отдельные точки и исчезает.

Для нас навсегда.

Нимайер Оскар — выдающийся бразильский архитектор.

Жуселино Кубичек де Оливейра — президент Бразилии в 1956–1961 годах.

От индейских: «кари» — белый, «ока» — дом, то есть дом белого человека. По преданию, в устье речки, впадавшей в Гуанабару, стояла хижина одного из первых поселенцев… Постепенно слово «кариока» превратилось в название района, а позже этим словом стали называть его жителей.

«Anuario Estatistico do Brasil», 1965, p. 105.

Число остальных штатов и административных областей страны.

Письменный перевод с португальского (особенно применительно к Бразилии) на русский представляет немалые трудности, поскольку до сих пор не выработано единообразия в написании несвойственных нашему языку звуков, встречающихся в португальском. Несколько примеров: португальское имя Joao переводится как Жуан, Жоао, Жуао, Жоау… Город Sao Paulo’— как Сан-Пауло и Сан-Паулу, гора Pao de Acuar — как Пан-де-Ашукар и Пау-де-Асукар и т. д.

И. П. Магидович. История открытия и исследования Центральной и Южной Америки. М… 1965. стр. 79.

И. П. Магидович. История открытия и исследования Центральной и Южной Америки, стр. 81.

Рошу Помбу. История Бразилии. М… 1962. стр. 29.

Рошу Помбу. История Бразилии. М., 1962, стр. 29.

И. П. Магидович. История открытия и исследования Центральной и Южной Америки, стр. 80.

Л. Ю. Слезкин. Земля святого креста. М., 1970, стр. 21.

Хозяева почти всех кабачков в Рио — португальцы.

По крайней мере норманами.

О. S. do Nascimento Monteiro; «Rio, Querido Rio!» R. d. J., 1967, p. 9.

Одно из крестьянских восстаний в этом районе, отличавшееся высокой организованностью и сплоченностью восставших.

Название марки рома.

15 ноября 1889 года Бразилия провозгласила себя республикой.