Марсель Эдрих назвал свою книгу «Загадочная Коко Шанель». Слова «загадочная», «загадка» неизбежно повторяются всякий раз, когда говорят или пишут о Шанель. И дело заключается не только в тайне того, откуда она вышла — из монастырского приюта или из богатого овернского дома; не в том, кто был ее отец — бродячий торговец или деревенский кузнец; не в том, как прошла ее юность; не в годах, предшествовавших ее известности, которые она всю жизнь яростно уничтожала, путая следы, порождая самые невероятные легенды, к которым прибавила и свою собственную. Дело заключается в ней самой.

Начиная с 1913 года, когда в Довилле, одном из самых фешенебельных курортов в мире, на рю Гонто Бирон впервые появилось на белой маркизе черными буквами имя «Шанель», о ней знали всё. Знали женщин, которые у нее одевались, знали ее друзей, ее романы, состояние, вкусы, мнения, удачи и неудачи; знали о приемах, которые она устраивала на своих виллах или в салонах на рю Фобур Сент-Оноре, а потом на рю Камбон. Словом, знали всё или почти всё о ней, но не знали и не знают ее. Она остается загадкой, потому что была особенной, «решительно ни на кого не похожей», как было замечено в предисловии к ее «Максимам», напечатанным за год до Второй мировой войны в одном из женских журналов. И в этой особенности, непохожести, быть может, и крылась одна из причин ее невиданного успеха.

Она всегда плыла против течения, жила, поступала, добивалась триумфов вопреки, разрушая традиции, прокладывая новые пути.

Она и в «от кутюр» ворвалась внезапно и смело, быстро завоевав мировую известность. Уже в 1916 году, спустя всего три года как она открыла бутик в Довилле, знаменитый американский журнал «Харперс Базар» опубликовал ее первую модель; во Франции это произошло лишь в 1921 году — еще один из парадоксов Шанель: имя ее стало символом Франции, а признание пришло из Америки. Это повторилось и в 1954 году, когда после пятнадцатилетнего добровольного молчания она вновь принялась за работу.

Все известные модельеры, прежде чем сделать себе имя или открыть собственные Дома, проходили то, что можно назвать «школой». Карден учился у Пакэн и Скиапарелли, потом работал у Диора. Живанши был учеником Балансиаги. Известнейший современный модельер Карл Лагерфельд, прежде чем стать арт-директором в 1983 году Дома Шанель и открыть собственный, начинал у Бальмена[1].

Все они вышли из семей крупных промышленников, архитекторов, буржуа или, как Ив Сен-Лоран, имели богатых меценатов[2].

Все они еще подростками мечтали стать модельерами.

У Шанель все было не как у других — иначе. Никакой школы. Никаких меценатов. Дочь ярмарочных торговцев, воспитанница монастырского приюта, любовница офицера провинциального гарнизона, страстного любителя лошадей, — как далека была она от кругов, принадлежащих Высокой моде! Да и стремилась ли она приобщиться к ней? Было ли это ее призванием? Талант — да. Может быть, даже гений! Но призвание? Шанель занялась этой профессией после долгих колебаний, расставшись со многими иллюзиями, убедившись, что у нее нет другого пути добиться независимости, жаждой которой была одержима. (Характерно, что, уже открыв шляпную мастерскую на рю Камбон, она отправилась в парижскую студию Дункан, а разочаровавшись скорее в атмосфере, там царящей, чем в методе Айседоры, какое-то время брала уроки у характерной танцовщицы Кариатис[3].)

Можно сказать, что не она выбрала профессию, а профессия выбрала ее. К славе Шанель привели тысячи женщин — миллионерши и простые буржуазки, разгадавшие в ней редкий гений сделать их не только элегантными, но и даровать им свободу и независимость.

Когда в начале 1910-х годов Шанель стала появляться на скачках в Довилле, она немедленно привлекла к себе внимание, была больше, чем красива, — неповторима: гибкая, полная жизни, со своеобразным очарованием женщины-подростка. Как тонко заметила биограф Шанель Эдмонд Шарль-Ру[4], уже тогда она открыла то, что стало секретом обольстительности «по Шанель», — выглядеть на десять лет моложе своего возраста. Строгая простота ее костюма, шляпа, напоминающая мужской котелок, резко контрастировали с роскошными туалетами дам полусвета. Такой костюм мог показаться тогда смешным и даже двусмысленным, если бы не природная грация Коко, подчеркивающая женственность ее облика, элегантность и редкое умение носить платье.

Один из главных ее секретов — простоту приняли за экстравагантность, но экстравагантность самого хорошего тона. Эта простота родилась не только от ее природного вкуса, удивительного чувства меры и редкостного понимания того, что ей идет. Эта простота была и вызовом чрезмерной пышности «Белль эпок»[5], и своеобразным вызовом судьбе. Шанель казалось, что с помощью этого созданного ее воображением костюма, столь не похожего на туалеты кокоток, она избежит и участи, которой боялась превыше всего, — участи остаться содержанкой. Уже тогда, может быть, еще не до конца отдавая себе в этом отчета, она связывала костюм с положением женщины в обществе, с ее самоощущением в нем.

Так или иначе, вольно или невольно, она действительно создала не только новый облик, но и новый тип женщины, произвела революцию, выходящую далеко за пределы эстетических канонов «от кутюр». Не случайно в течение многих лет она была центром притяжения для целого поколения женщин, которым, сняв с них корсет, освободила тело, раскрепостила душу и сознание, дала восхитительное ощущение самостоятельности. К ней приходили не просто чтобы заказать туалет, но и вдохнуть и заразиться той дерзкой атмосферой свободы и независимости, которая ее окружала. Она казалась непобедимой, магия ее сияния, обаяние ее незаурядной личности много способствовали успеху ее предприятия. Шанель создала новый тип женщины и открыла перед ней еще невиданные горизонты, потому что сама была этой новой женщиной. «Я родилась на двадцать лет раньше, чем следовало», — не раз повторяла она.

Единственной из модельеров Шанель удалось создать не моду, а свой неповторимый стиль. Ее ни с кем нельзя спутать. В этом стиле нет никаких культурных влияний, исторических реминисценций. Ей все открывали жизнь и собственный опыт. Она любила повторять, что в поисках новых идей рылась в гардеробах своих любовников. С Дягилевским балетом и Великим князем Димитрием на какое-то время в ее модели пришли русские мотивы. С Кейпелом и герцогом Вестминстерским — английские. Черный цвет, введенный ею в моду в 1925 году, — наследие ее далеких крестьянских предков. Знаменитые в 30-е годы усыпанные блестками платья родились, преображенные и облагороженные, из воспоминаний о туалетах фигуранток из кафе-концерта «Альказар», в котором она подвизалась в юности.

В профессии ее путеводной нитью стал здравый смысл. Сама Шанель считала, что победу ей принесли очень простые вещи. Она поняла: одежда имеет свою логику, отвечающую потребностям времени, и с этим надо считаться. Разрушая устоявшиеся каноны и традиции существующей моды, она создала стиль, в котором мельчайший парадокс был связан с очевидной функциональностью, в котором роскошь отделки уступила главенство линии, изящество покроя облагородило недорогие материалы, сделав элегантность и изысканность костюма доступными большинству женщин.

Шанель никогда не рисовала свои модели, она творила их с помощью ножниц и булавок прямо на манекенщицах. Этой кудеснице «достаточно было пары ножниц и нескольких точных движений рук, чтобы из груды бесформенной материи возникла сама роскошь», — писали о ней.

Роскошь! Шанель постоянно твердила о своем пристрастии к ней. Роскошь может быть кричащей и безвкусной. Роскошь «по Шанель» — это простота и чувство меры, изящество, совершенство линий и форм.

Она создавала свои модели не как музейные экспонаты и не для того, чтобы известные актрисы или дамы из высшего света «одалживали» их для балов или гала-представлений (бесплатная реклама, выгодная обеим сторонам), а для того, чтобы в них жили.

Во все, что делала Шанель, она вносила новые мотивы. Ее прославленные духи «№ 5» стали вехой в истории парфюмерии. Отказавшись от традиционных, легко узнаваемых цветочных запахов — гардении, гелиотропа, жасмина или розы, — она создала состав, в который входило 80 ингредиентов. Он нес в себе свежесть целого сада, но в нем нельзя разгадать запаха ни одного цветка. В этой неуловимости, «абстрактности» особая, чарующая прелесть ее духов. Новостью стали и ее флаконы. Графическая четкость, геометрическая простота их линий бросала вызов изощренным традиционным формам, столь любимым другими парфюмерами. Завораживающая Шанель магия цифр породила и необычные названия ее духов: «№ 5», «№ 19», «Рю Камбон № 31».

Она первая, создавая украшения, смешала драгоценные камни с фальшивыми, изобрела новые, своеобразные формы, сделала их мобильными, способными к трансформации.

Ее идеи декорировки интерьера — будь то вилла на Юге Франции или салон на рю Камбон — стали своего рода школой. У нее учились, ее копировали.

Она была подлинным новатором, эта Великая Мадемуазель.

Случилось ли это потому, что я эльзасец, а она овернянка и родился в бедности, как и она? Но лед между нами был сломан. Она рассказывала о своем суровом детстве: в шесть лет лишилась матери, отец покинул ее, чтобы заново начать жизнь в Америке, строгие тетки, первое причастие, первое платье. Все то, что она еще никому не поверяла.

Среди многочисленных журналистов, прежде всего американских, которые спрашивали о ее возрасте, был Хаузер из «Сатедей Ивнинг Пост». Он не добился ответа. Сколько ей лет? Она не слышала вопроса. Немного озадаченный этим молчанием, он сделал второй выстрел:

— Где вы родились?

В конце концов, думал он, зная место рождения, нет ничего проще, как справиться в мэрии.

— Я родилась в пути, — сказала она.

О ней рассказывали много небылиц. Вот одна из них, подхваченная Труменом Капоте: ее отец был кузнецом не в Оверне, а где-то в стране басков. Всадник останавливается у кузницы: надо подковать лошадь. Неудача, кузнец отсутствует. Но тут появляется Коко, разжигает кузню, раздувает меха, раскаляются угли, вспыхивает огонь, краснеет железо. Коко зажимает копыто лошади между ногами.

— Как вы красивы! — говорит всадник (не кто иной, как Вестминстер!). Продолжение следует само собой.

Коко очень над этим смеялась. Действительно абсурдно: ей было сорок пять лет, когда в 1928-м она встретилась с герцогом.

По другой версии, тетки Коко выхаживали на своих лугах больных армейских лошадей. Эта версия имела то преимущество, что позволяла объяснить, каким образом Коко познакомилась с блестящим кавалеристом, лейтенантом Этьеном Бальсаном, который привез ее в Париж и вывел в свет.

По версии Луиз де Вильморен, начавшей писать вместе с Коко биографию Шанель, тетки были экономками то ли в дворянской усадьбе, то ли у нотариуса, владевшего землей.

Можно ли хоть на мгновение поверить в эти версии, услышав то, что рассказывала сама Мадемуазель Шанель о своем детстве?

Какие основания подвергнуть сомнению ее рассказы? Разве не звучат они правдиво, разве, слушая их, не видишь как живую маленькую, преданную отцом девочку, которую приютили неласковые тетки и которая пытается, преодолевая все трудности, утвердить свою личность?

Как могло мне прийти в голову, что Коко Шанель выдумывает свое детство? Что она фабрикует его?

А ведь именно так и было.

Конечно, не все в ее признаниях казалось вполне правдоподобным. Например, отношения Коко с тетками. Можно было заметить противоречия в том, что она рассказывала. С одной стороны, строгость, суровость, с другой — вдруг излишнее доверие, как в случае с сиреневым платьем. Как только начинаешь сомневаться, и другие детали оказываются подозрительными. Форма, костюм, обязательный для девочек, которые учились дома…

Правда? Вот она, поразительная в своей простоте.

После смерти матери Коко осталось пятеро детей. Два мальчика и три девочки. Сыновей, Альфонса и Люсьена[39], отец отдал в приют. После чего с тремя дочками — старшей Жюли-Берт, Коко, предпоследним ребенком, и самой младшей Антуанетт, рождение которой ускорило смерть его жены, больной туберкулезом, — отправился к своей матери в Виши.

А потом, как говорят мужья перед тем, как исчезнуть навсегда: «Я пойду за сигаретами».

Больше его не видели.

Тетки и их прекрасный дом? Все это Коко придумала, как и то, что отец уехал в Америку. Признаюсь, обнаружив это, я был более чем поражен, сбит с толку, растерян. Однако я сознавал, что в ее рассказах, длившихся день за днем все годы нашей дружбы, менялись варианты и детали. У меня хорошая память. Она модифицировала свои воспоминания, как ей было угодно. Я уже сказал: Пенелопа, ткущая свою легенду, ночью она распускала то, что соткала за день. Но в чем была главная причина этой неустанной заботы? Для чего она это делала? Зачем ей понадобилось сочинять сказки о своем детстве, своем отрочестве? Ведь воспоминания об этой поре составляют наше самое драгоценное достояние. Их приукрашивают. Их не изобретают.

Дедушка Коко, великолепный мужчина, родом из Савойи[40], Шанель без «с», происходил из семьи (кажется) Пьера-Мари Шанеля, которого Роже Пейрефит[41] сделал одним из персонажей «Ключей Св. Петра». Он вовсе не был святым, этот дедушка; колосс, ярмарочный торговец, он исходил всю Францию, торгуя всем, что можно было продать. Жизнь становилась чудесной, когда дела шли хорошо. Вблизи Нима он обольстил красотку из очень хорошей протестантской семьи Виржини Фурнье. Женился на ней, чтобы она разделила с ним его полную приключений жизнь. В конце концов они обосновались в Виши, неподалеку от вокзала. Они были счастливы. За 20 лет у них появилась целая куча детей.

Виржини оставалась красивой до конца своих дней. Коко была ее портретом — «вылитая» бабушка.

Можно представить себе бабушку Виржини с тремя внучками на руках. Ее собственная младшая дочка Адриенн была всего на два года старше Коко. Что бы она делала с мальчиками, если бы их не взяли в приют? Коко встретилась с ними много позже и занялась ими, как это сделала бы королева со своей молочной сестрой. Они оба выбрали один и тот же путь ярмарочных торговцев, как их отец и дед, оба женились на гостиничных служанках. На разных! Коко купила каждому из них по кафе, потом дала по маленькой ренте. И попутного ветра! Молчок! Ни слова больше!

Сколько лет было Коко, когда бабушка отдала ее в монастырь в Мулене? Это можно узнать, порывшись в архивах религиозных заведений смешанного типа, в каких учились и те, за кого платили, и те, кого брали из милосердия бесплатно. Последние, естественно, находились в худшем положении по отношению к более богатым избранницам судьбы. Отдельный стол в столовой, худшая пища, холодный дортуар, работа, от которой были избавлены привилегированные. Не говоря уже об учении.

Кто мог бы платить за Коко? И однако:

— Я не сирота!

В рассказе, доверенном магнитофону, она бросала этот протест тем, кто спрашивал ее (несуществующих) теток: «Посылает ли еще отец девочки деньги?»

На самом деле это в муленском монастыре раздавался ее протест:

— Я не такая, как другие!

Видите ли вы ее, маленькую бунтовщицу, со сжатыми кулачками бросающую вызов надзирательницам и противопоставляющую себя другим девочкам в черных передниках? Я уже заметил, что никогда, рассказывая о детских годах, она не упоминала о подругах, никогда не произносила имен товарок своих юных лет. Никогда не называла имен и своих теток.

— У меня есть отец! — кричала Коко.

До конца жизни она хотела убедить себя, что он предпочитал ее другим своим дочерям:

— Я была ребенком счастливой поры моих родителей, — утверждала она.

Почему же он ничего не платил за Коко?

— Мой отец в Америке! — кричала она.

Почему именно Америка?

Да потому, что там создавались состояния. Уезжали туда бедными, униженными, а возвращались миллиардерами, с карманами, полными золота, реабилитированными, торжествующими; тогда творили суд, сводили счеты, наказывали злодеев. Так, во всяком случае, происходило в романах с продолжением.

— Мой отец купит мне большой дом! — заявляла она.

Этот крик постоянно возникал в ее рассказах. Он был обращен к девочкам из приюта. Им она рассказывала и о состоянии матери, промотанном отцом, временно обедневшим. Все это (обветшалые фермы, которые показывали ей тетки) принадлежало бы вам, если бы ваш отец не разорил вашу мать. Это непонятное вы обретало смысл по отношению к другим сироткам, ничего и никого не имеющим, от которых она отличалась.

Можно поспорить на сто против одного, что отец Коко, торговец Шанель, никогда не покидал Францию[42]. Стало бы досье Мадемуазель Шанель более убедительным, если бы в нем после тщательного расследования появились доказательства в виде актов гражданского состояния?

Мулен, главный город департамента Аллье, на реке Аллье, 22 тысячи жителей, в 313 км от Парижа, с которым его связывала железная дорога Париж — Лион — Медитеране. Мебельная фабрика, шляпное производство, уксусный завод. Родина Виллара[46], Ленжанда, Теодора де Банвилля[47]. В 1566 году Мишель де Лопиталь[48] заставил издать там знаменитый Муленский указ о реформе судопроизводства.

Вот что сказано в «Ларуссе для всех»[49], принадлежавшем моему отцу.

Мулен был также местом постоянного расположения кавалерийского гарнизона. Шикарного! Его так и называли: шикарный. Восхитительный старинный город. С триптихом Мэтра де Мулена[50] в соборе. С аллеями и бульварами на месте засыпанных рвов замка Бурбонов[51]. По ним в тени башни, носящей название Малькуаффе, где теперь содержались арестанты, прогуливались обитатели Мулена. На другом берегу Аллье — казарма конских стрелков, шикарный полк.

В 1903 году один из младших лейтенантов, Этьен Бальсан, заканчивал там службу. 25 лет. Брюнет, великолепный наездник. Он приехал из Алжира. Довольно смуглый, с закрученными, как велосипедный руль, усами. Худой как палка. Богатый. Бальсаны не были дворянами, но их имя значилось в светском справочнике «Боттен»[52] вместе с представителями древних династий и немногих именитых, знатных буржуа, таких как Лебоди, Сэ, Эннеси. Промышленники, получившие образование в Центральной или Политехнической школе. Старший в семье, подписывавшийся тогда просто Бальсан, без имени, стал летчиком: Жак Бальсан. Второй брат, Робер, был промышленником. И поныне, как и всегда, Бальсаны занимают в светском «Боттен» больше места, чем многие дворянские роды; они чувствуют себя там почти так же непринужденно, как Ларошфуко[53]. Сегодняшний глава семьи, подписывающийся просто Бальсан, без имени, исследует в Центральной Азии еще не известную пустыню. «Редкостная жемчужина», — говорит он.

Его дядя Этьен может служить безусловным ориентиром, если хочешь восстановить юность Коко. В 25 лет весной 1903 года он заканчивал военную службу в Мулене. Факт, который не может вызвать сомнений.

Коко шел тогда двадцатый год.

Чего бы я не отдал, чтобы увидеть, какой она была тогда, двадцатилетняя Коко!

— Я родилась на двадцать лет раньше, чем следовало бы, — роптала она иногда.

Время от времени, два-три раза в столетие, внезапно появляются женские лица, хорошенькие мордочки, низвергающие еще недавно признанных красавиц и вводящие новый канон красоты. В двадцать лет Коко еще не знала, что ей предстоит дать женщинам новое лицо, создать новый тип женщины.

— Я считала, что очень не похожа на других, — говорила она.

Какой же представлялась она себе?

— Говорят, у меня черные глаза.

Она пожимала плечами:

— Какие угодно, только не черные.

Что касается меня, то мне они казались черными с золотыми искорками. Она добавляла — фиалковые, зеленые, не помню, что еще. О своей шее она говорила:

— У меня феноменально длинная шея, особенно на фотографиях. Ни у кого нет такой длинной шеи! За едой я всегда высоко держу голову. Мне нужно быть очень осторожной с позвонками. Мой швейцарский врач уверяет, что все зависит от этих двух позвонков (шейных). Я их массирую, делаю гимнастику. Вы сейчас уже ничего не измените, говорит врач. Они очень хрупкие.

Ее силуэт?

— Я вешу столько же, сколько в двадцать лет.

Она сказала Трумену Капоте:

— Отрубите мне голову, и мне будет тринадцать лет.

Сколько же ей было в двадцать?

Так как Этьен Бальсан, привезший ее позднее в Париж, проходил военную службу в Мулене, предполагают, что она жила там со своей тетей Адриенн (старше ее двумя годами, как уже говорилось), которая была в связи с одним кавалерийским офицером.

Говорят, что они были портнихами[54]. Я спросил Коко:

— В Мулене с вашей тетей Адриенн и младшей сестрой Антуанетт…

Она не слышала. Как если бы ее спросили, когда она родилась.

Я также спросил, когда и как, как говорят южане, она «поднялась» в Париж.

Она смеялась:

— Я не собираюсь рассказывать вам мою жизнь!

Я настаивал: да, непременно расскажите. Нужно, чтобы узнали вашу историю, она необычайно увлекательна. Магнитофонные записи будут храниться у вас. Вы их перепишете начисто, когда и с кем захотите.

Она говорила: «Позднее, увидим, мы это сделаем вместе». Почему-то я предчувствовал, что с ней, с ее «объяснениями», никогда не удастся узнать ее. Потому что она сама отказывалась познать себя. Ведь это от себя самой скрывала она правду. Любой другой на ее месте признал бы эту горестную правду, которая только возвышала ее.

Редко случалось, чтобы она точно называла время, когда произошло какое-нибудь событие (по крайней мере, в последние годы жизни, когда я познакомился с ней). Однако, рассказывая о своем первом вечере у «Максима»[55], она начала так:

— Это было в 1913 году. Я была маленькой девочкой. Мне сказали, что там бывают кокотки.

По наивности я записал эту дату (в мае 65-го), не отдавая себе отчета, что в 1913 году ей было тридцать лет. Я не тратил времени на то, чтобы проверять ее воспоминания. Тогда они интересовали меня в их, так сказать, необработанном виде, сами по себе, а не истина — Шанель, которую они обволакивали очевидной ложью. Теперь, чтобы понять Мадемуазель Шанель, надо оценить масштабы ее выдумок. «Маленькая девочка» в 1913 году…

Еще до того как отправиться в Алжир к африканским стрелкам, Бальсан заявил, что собирается разводить лошадей. Это было вполне разумно: армия поглощала их в огромном количестве. Он также думал о скачках. Окончив военную службу, Бальсан всецело занялся лошадьми. Его тренировочный лагерь находился в Круа-Сент-Уен, неподалеку от Компьена. Он купил в этих местах замок Руаллье. Замок? Сегодня, когда у местных жителей спрашивают, где находится замок, они недоумевают: разве есть замок в наших краях?

В очень давние времена это был форт Ла Невилль, передовой пост для защиты Парижа, служивший охотничьим павильоном Капетингам[73]. Ла Невилль стал Домом короля, когда там остановился Филипп Красивый[74]. Отсюда — Руаллье[75]. Королева Аделаида учредила там аббатство, вскоре превратившееся в монастырь. Позднее там разместился конный завод с огромными конюшнями, сохранившимися, но пустующими.

Что оставалось от королевского замка в большом, ничем не примечательном доме, где Коко предстояло провести много лет? Может быть, несколько камней в фасаде, покрытом плющом. Да въезд в поместье. Деревянные ворота с крупными гвоздями были очень красивы.

Осенью Этьен Бальсан и его свита устроили свою штаб-квартиру в По, который, как и Мулен, был городом кавалеристов. Там проводились скачки, псовая охота, матчи модного тогда поло. Там и познакомилась Коко с англичанином Боем Кейпелом, черноволосым, причесанным и напомаженным, как Рудольф Валентино[85], с очень красивыми синими глазами, в которого она влюбилась с первого взгляда. Коко признавалась в этом Луиз де Вильморен, когда убеждала ее написать вместе с ней биографию Мадемуазель Шанель.

— Я слушала ее, — рассказывала мне Луиз, — делала заметки, показывала ей на другой день. Она их уничтожала.

И Луиз воздевала глаза к небу. Ее сотрудничество с Коко не могло быть продолжительным. Как бы то ни было, это от нее я узнал, что Коко и Кейпел влюбились друг в друга с первого взгляда. Узнав, что Бой возвращается в Париж, Коко, присев на краешке стола, нацарапала несколько прощальных слов (как в романах с продолжением: прости меня! но я люблю его) и, ничего не взяв с собой, отправилась на вокзал. Там, сидя на скамейке, ждала Кейпе-ла. Очень волнуясь! Как он поступит, увидев ее?

— Он раскрыл объятия, — говорила Луиз де Вильморен и добавляла: — Коко могла бы уйти позднее, взяв чемодан, она хорошо знала расписание, это был единственный поезд.

Бой Кейпел (согласно тому же источнику) отнес Коко на руках до дивана спального вагона. Тогда еще говорили sleeping[86].

— Надеюсь, — продолжала Луиз де Вильморен, — Кейпел нашел потом второй диван, потому что даже для одного он был узок.

Если бы судьба не выбрала Коко, чтобы сделать из нее Великую Мадемуазель, привело бы приключение с Боем Кейпелом к серьезным последствиям? Оставалось бы в ряду других, даже до Бальсана?.. Кое-кто и сейчас повторяет, что Бальсан отнял ее у своего капитана, другие — у адъютанта.

Что бы вы звать доверие к своим версиям, они добавляют, что в «своем» кафешантане в Мулене Коко пела песенку, которая кончалась так: «Клико, о-о-о-оо!».

Я упоминаю эти слухи, чтобы отдать должное Бою Кейпелу. В жизни Коко он был одним из редких, если не единственным, мужчиной, о котором она вспоминала с волнением и из-за которого (мы это еще увидим), как сама признавалась, много плакала.

Сколько ему было лет? Она говорила:

«Двадцать семь, двадцать восемь. Он сам создал свое состояние. И еще находил время писать. Его очень занимали проблемы потустороннего мира. Он довольно долго прожил в Индии. Все эзотерическое его чрезвычайно интересовало. Меня тоже, потому что я не могла смириться с тем, что его может занимать что-то, что не касалось бы и меня».

Ее торговля шляпами очень быстро стала процветать. Вскоре она «переманила» у Каролин Ребу[94] ее знаменитую первую мастерицу Люсьенн.

— Как только я поняла, — говорила она, — дело пошло.

Она зарабатывала деньги, становилась независимой, была счастлива, любила Кейпела. Почему она не вышла за него замуж?

Он знал. Знал все, что она так неистово старалась скрыть. Во всяком случае, прежде чем думать о браке с ним, она должна реабилитировать себя, добившись успеха. Могущество денег заключается и в том, что они восстанавливают репутацию и даже чуть ли не девственность. Это она тоже усвоила. Между 1910 и 1914 годом, лет в 30 она прожила лучшие годы жизни. Именно эти годы, по ее замыслу, должны были лечь в основу оперетты «Коко». С Боем Кейпелом она стала известной и даже модной в свете. При Бальсане ее известность была скромнее. Правда, и тогда о ней уже говорили, но куда меньше, чем когда она стала выезжать с Боем Кейпелом, который всегда был в центре внимания. Его имя появлялось в газетах. Теперь определенная пресса посвящала ему первые полосы: «Счастье Боя под угрозой!». Или: «Тайна Боя зовется Коко».

Все, что рассказывали о ней, даже если это не занимало еще восьми полос, помогало продавать ее первые шляпы. Схватив свой шанс, с поразительной прозорливостью и хладнокровным весельем она эксплуатировала его. С самого начала, настоящая крестьянка, она заставила свой талант приносить плоды. Она брала огромные деньги с дам, которые чтобы, попялить на нее глаза, приходили мерить шляпы. Теперь никто не эпатировал ее. А чтобы внушить почтение к себе… Из своего нелегкого познания Всего-Парижа она усвоила среди прочего, что богатые признают только одну цену — самую высокую. Как должна была она веселиться, продавая свои шляпы! Колпаки, купленные в Галери Лафайет (вскоре у поставщиков из Галери появились немалые барыши) за сущие пустяки, украшенные какой-то штуковиной, и держите, мадам, это для вас… Думая про себя: идиотка, так как ты слишком глупа, чтобы сделать это сама, плати! Плати же!

Она говорила:

«Мне помогла война. При катаклизмах человек проявляет себя. В 1919-м я проснулась знаменитой». И конечно, добавила:

— Я этого не подозревала. Если бы знала, что стала знаменитой, то убежала бы, чтобы поплакать в уголке. Я была глупа. Думают, что я была умной. На самом деле была чувствительной и очень глупой.

Но если бы ей тогда прямо сказали, что она глупа и робка, она бы с этим не согласилась.

В 1919 году она только что перенесла свою вывеску на рю Камбон, открыв в доме № 25 бутик, где вечно была толпа людей. Потом она присоединила дома № 27, 29 и 31. Она стала в Париже модной персоной. Отнюдь не плакала в уголке. Очень веселая, живая, подвижная, много показывалась в обществе, чаще всего с великим князем Димитрием[103], внуком Александра II, племянником Александра III, двоюродным братом Николая II и внуком короля Греции Георга I. В одиннадцать лет он командовал гренадерским полком, в четырнадцать — полком пехотинцев. В 27 лет — разоренный изгнанник, но по-прежнему окруженный ореолом обаяния императорской России, надеялся вновь обрести счастье с Мадемуазель Шанель. Он познакомился с ней перед войной, когда в компании Боя Кейпела и других светских львов забывал холодные петербургские ночи. Коко никогда не говорила о нем. Злые языки вспоминали, что она была резка с блестящим великим князем:

— Дайте мне огня, Димитрий!

Война для нее оказалась не так страшна, как она опасалась. Немцы не помешали продавать шляпы и платья из джерси. Март Давелли построила красивый дом на баскском побережье, неподалеку от Сен-Жан-де-Люз. Летом Коко играла там в гольф. Купаясь, она не снимала чулок. На фото мы видим Шанель в купальном костюме, ноги обтянуты шелковым трико по моде тех лет. Снимок сделан в разгар войны, в 1917-м. Рядом с ней Бой Кейпел. Он отдыхал между двумя сделками с углем. На заднем плане господа в белых брюках, темных блейзерах, в сдвинутых набок канотье: Эдмон Ростан[104] и Пьер Декурсель. Коко никогда не говорила с ним о его романах. Теперь у нее было другое чтение. Чтобы наверстать упущенное, она со страстью проходила курсы (вечерние) у своей новой подруги Мизии Серт[105].

Урожденная Годебска, полька по отцу, русская по матери, Мизиа была, как тогда называли (в хорошем обществе), искательница приключений. Она волновала и тревожила. Откуда она взялась?

А деньги, которые она тратила не считая (главным образом деньги несчастных мужчин, которых околдовывала)? В ней было что-то от загадочной Атлантиды, в этом чарующем создании; над колыбелью Мизии склонились все феи, чтобы одарить ее красотой, шармом, умом и блеском. Еще не умея читать, она чудесно играла на рояле. Ей было пять лет, когда старый Лист сажал ее себе на колени и просил играть для него; он сам нажимал на педали. Форе[106], услышав ее, предложил давать ей уроки. Он пришел в отчаяние, когда она в пятнадцать лет вышла замуж за сына издателя Тадде Натансона, основавшего модный в то время журнал «Ревю Бланш». Он знал всех на свете. Он привел к ним Дебюсси[107], который, аккомпанируя себе на рояле, спел для Мизии все партии из «Пелеаса и Мелисанды».

Она была любимой моделью Ренуара, написавшего восемь ее портретов, один из них находится в Эрмитаже, в Ленинграде, другой — в Филадельфии, в собрании Барнса. В Париже, в Национальном музее современного искусства можно увидеть ее портреты кисти Боннара, Валлоттона, Вюйяра[108].

Когда она позировала Ренуару, он рассказывал ей о Коммуне, а его прислуга, знаменитая Габриэлль, не переставала критиковать то, что он делал. Иногда он умолял Мизию обнажить шею и плечи:

— Ниже, прошу вас! Почему вы не показываете вашу грудь? Это преступление!

Рассказывая об этом в своих мемуарах[109], Мизиа вздыхала:

— После его смерти я часто себя упрекала, что не разрешила ему увидеть все, что он хотел. Иногда он готов был расплакаться. Никто, как он, не умел оценить женскую кожу.

Завтракая у нее, Тулуз Лотрек рисовал ее на меню. Он называл ее Ласточка. Меню выбрасывали. «Какая жалость! Какой ужас!» — стонали позднее те, иронизировала Мизиа, кто «насмехались над Лотреком, хохотали перед полотнами Ренуара, спрашивали, какой стороной надо повесить пейзажи Боннара и даже не знали о существовании Малларме…»[110]

Малларме приходил к Мизии в Вальве не читать свои поэмы. Он приходил в сабо. Однажды вечером она прервала его, пожаловавшись на мигрень. Он встал и ушел. Она решила, что он рассердился. Через час он вернулся с таблеткой аспирина. К Новому году он прислал ей гусиную печенку с четверостишием, которое она потеряла.

— Ну почему я должна была сохранять все, что мне дарили. Меня могли принять за чудовище, если бы я все это копила, — оправдывалась она. На ее веере Малларме написал:

Она открыла Ван Гога и предлагала его картины за 200 франков всем своим друзьям. Никто из них не купил ни одной. Те же друзья затыкали уши, когда она заставляла их слушать Стравинского. Григ играл ей «Пер Гюнта». Слушая «Смерть Озе», она лила «потоки слез». Ибсен подарил ей свою фотографию в рамке с автографом.

Все обедали у Тадде Натансона, владельца «Ревю Бланш». Все обедали и у второго мужа Мизии, богатейшего Эдвардса, владельца газеты «Матэн» и Театра де Пари. Это был любопытный тип, похитивший Мизию у Натансона, подобно тому как царь Давид — прекрасную Вирсавию[112] у своего капитана. Но Эдвардс не отправил Тадде умирать на войну, он послал его «на уголь», чтобы тот разбогател. И воспользовавшись его отсутствием, сумел убедить Мизию, что она любит его.

Кто, кроме Мизии, посмел бы прервать Карузо?[113] — Довольно! Не могу больше! — воскликнула она, дойдя до изнеможения, когда он пел у нее неаполитанские песни.

«Никогда, — рассказывала она, — я не видела, чтобы человек был так ошеломлен, как он».

Поль Моран[114] оставил ее замечательный портрет, из которого я позволю себе привести отрывки:

А любовь? А Бой Кейпел? Она говорила:

«Моя женская жизнь расстроилась. Человек, которого я любила, умер. Ничто меня не интересовало, кроме эзотеризма: я отказывалась верить, что все отрезано между нами навсегда».

В моем повествовании я не соблюдаю хронологии. История, о которой я сейчас расскажу, относится к эпохе до «приключения» с Русским балетом. Но с какого времени приобрело оно значение для Коко?

Человек, которого я любила, умер. Бой Кейпел разбился в автомобильной катастрофе на Лазурном берегу в январе 1919-го. Привратности судьбы: Этьен Бальсан тоже погиб в автомобильной катастрофе, но позднее, в 1951-м в Рио де ла Плата; ему было 73 года.

В 1919 году Коко всюду показывалась с великим князем Димитрием. Что касается Боя Кейпела, он был уже женат, и Коко не только одевала его жену, поставлявшую ей клиентуру из Англии, но и была крестной одного из их детей.

Разумеется, это не мешало ей страдать[141]. Коко говорила:

«Серты спасли меня от отчаяния. Может быть, было бы лучше, если бы они оставили меня на произвол судьбы. Я плакала целыми днями. Они увезли меня в Италию против моего желания. Я сбежала. Мизиа нашла меня в церкви, всю в слезах. В один прекрасный день произошло чудо».

Красивое чудо, говорила Коко, рассказывая о нем несколько снисходительно, но и не без некоторого самолюбования. Она не спешила:

«Мы были в Венеции. Мизиа сказала мне:

— Мы должны поехать к Святому Антонию Падуанскому. Это поможет тебе. Ты дотронешься до его гробницы и попросишь у него успокоения. Он даст его тебе.

Серты замечательные люди, каких теперь не сыщешь. Они вышли из Ренессанса. Не имея ни су, жили в роскоши, ни в чем себе не отказывая».

Великий князь Димитрий еще повсюду сопровождал Коко, когда однажды вечером в 1929 году в Монте-Карло в «Отеле де Пари» она познакомилась с герцогом Вестминстерским[162]. «Каково!» — воскликнула леди Эбди, когда они поднялись и пошли танцевать. У леди Эбди красивое имя Ия. Красавица, очень русская, очень светлая блондинка, она эмигрировала в Париж после революции. Разрисовывала сумки и пеньюары для товарищей по изгнанию, которые их продавали в своих лавках. Мизиа представила ее Коко:

— Увидишь, она делает необыкновенные вещи.

Этот сезон был менее удачным для Дома Шанель, чем предыдущие. Пату[163] одержал триумф, благодаря гениальной идее: вернул талию на свое место. Это еще одно событие в моде, распространившееся по всему свету. Талия на месте! Только в Париже могли такое придумать!

— Принесите мне то, что вы делаете, я посмотрю, — сказала Коко леди Эбди.

Все, что она принесла, немедленно пустили в продажу в магазин аксессуаров, а сама она была принята на работу. Леди Эбди вздыхает, вспоминая эти славные годы:

— Она была готова на все для своего Дома. Тут же начинала звать вас на «ты», что ей давало превосходство над вами. У нее бывали иногда забавные методы.

Этьен де Бомон занимался украшениями в Доме Шанель. Леди Эбди считала, что это он вместе с Мизией создали ореол светскости, который окружал Дом Шанель. Вскоре после смерти жены он предложил Шанель выйти за него замуж.

— Я буду вести себя с вами, как вел себя с женой, — обещал он ей. — Никогда не буду вам противоречить.

Кого говорила:

«Моя настоящая жизнь началась, когда я встретилась с Вестминстером. Наконец я нашла плечо, на которое могла опереться, дерево, к которому могла прислониться».

Она называла его Бонни.

Герцог Вестминстерский принадлежал к английской королевской семье. Самый богатый человек в Великобритании. Помимо всего прочего, он владел несколькими домами в Уэст Энде. Я это узнал, когда жил в Лондоне (одновременно с Коко, но не так долго), как стипендиат Коммерческой палаты Парижа. Я занимал мансарду в маленьком двухэтажном доме, принадлежащем герцогу. Платил за пансион 25 шиллингов в неделю, пять шли герцогу. Во время моей первой прогулки по Гайд-парку я попал в толпу участников Марша голодающих, которых разгоняла полиция. Когда я мчался, спасаясь от погони, какой-то старик схватил меня, протянув ко мне свою слуховую трубку:

— Кто начал, молодой человек, полиция или безработные?

Я открывал Англию.

«Любовь начинается с любви, и самая горячая дружба может перейти только в подобие любви». Открыв случайно и наугад «Мысли» Лабрюйера[171], поэт Реверди переписал это для Коко, добавив свой комментарий:

«…Но он не сказал, что великая любовь может превратиться в вечную дружбу. Я же написал, что не может быть ни настоящей любви без дружбы, ни великой дружбы без любви (это между мужчинами, и слово «любовь» имеет здесь особый смысл). Надо иметь наглость писать в таком духе после того, как прочтешь этого типа. Попросите купить вам «Характеры» Лабрюйера (если их нет в вашей библиотеке), «Максимы» Ларошфуко и Шамфора[172]. Время от времени по вечерам читайте их».

С Реверди Коко познакомилась через ту же Мизию. Она представила ему на суд свои максимы: «Поздравляю вас с тремя максимами, что вы мне прислали, — писал он ей в одном из многочисленных и всегда не датированных писем. — Они очень хороши, последняя безукоризненна и совершенно на высоте самого лучшего, что можно найти в этом жанре».

«Любопытный человек этот Реверди. Вера удалила его от рукоплесканий света», — писала Мизиа, гордая тем, что помогла ему осуществить самое заветное желание: укрыться в солемском аббатстве, где он мог писать регулярно и усердно.

Что нашла для себя Коко в прозе Реверди? В момент разрыва Вестминстер признался одному из друзей:

— Она сошла с ума, она любит кюре.

Реверди жил у монахов и вел почти тот же образ жизни, что и они. Обращенный, как Кокто, Морис Саш и некоторые другие, в неотомизм[173] под влиянием Жака Маритэна[174] и его жены. С Клоделем[175] заговорил Господь, когда он стоял около одной из колонн Нотр-Дам, к которой теперь совершают паломничество клоделианцы. Я знаю по опыту, что достаточно пройтись с Евангелием в кармане, чтобы заинтересовать людей, как правило богатых, озабоченных тем, что будет с ними в потустороннем мире. Как оказаться с праведниками? Эта проблема возникает, если иногда осознаешь, что нельзя взять с собой туда то, что дает такую уверенность здесь. Коко говорила:

«Чистилище начинается, когда говоришь себе, что придется все оставить здесь».

Она не была единственной, на кого Реверди производил сильное впечатление. Его товарищей по литературе звали Аполлинер[176], Сандрар и Макс Жакоб[177]. Он познакомился с Андрэ Сальмоном[178] на «Бато Лавуар»[179], где встречался с Пикассо, Браком[180], Хуаном Грисом[181]. Все они (за исключением Хуана Гриса, умершего слишком молодым, чтобы узнать о своем успехе) стали знаменитыми и богатыми. Он же, Реверди, жил на небольшую ренту, которую выплачивал ему один издатель[182].

— Если бы вы писали ваши поэмы на отдельных листах и подписывали их, как ваши друзья-художники подписывают свои картины, — заметила Коко, — стоило только снобам ими заинтересоваться (а она уж все сделала бы для этого!), вы стали бы так же богаты, как они.

Что на это ответить? В тридцать лет Реверди все еще зарабатывал на жизнь как корректор в «л'Энтран». Однажды ночью, выходя из наборной под моросящим дождем, он поскользнулся на мостовой и сильно ранил колено о край тротуара. Товарищ, который был с ним, услышал, как Реверди вздохнул с горечью:

— Господи, сделай так, чтобы я оставался непризнанным поэтом.

То, что художники, которых он ценил, признавали в нем гения, конечно, утешало и подбадривало, но не мешало страдать от бедности, и она, эта бедность, определяла резкость его суждений. Он был строгим критиком. В Солеме, в своем монастырском уединении[183], был в курсе всех слухов, всего, что происходило в Париже, и в своих беседах обнаруживал живость и блеск хроникера, напоминавшие Кристиана Берара, купавшегося в сплетнях. Териад, журналист, ставший издателем, опубликовал поэмы Реверди с иллюстрациями Пикассо: одни скелеты красного цвета разной интенсивности. Теперь эту книгу разыскивают библиофилы, и она очень дорого стоит. Если бы Реверди там, в потустороннем мире, узнал об этом, он бы горько усмехнулся.

У него были очень красивые зубы. Повеса-хулиган — вот каким он остался в памяти леди Эбди.

Она решительно утверждала, что Коко безумно его любила. Если бы они поженились, то были бы счастливы, считала она. Но женился бы Реверди на Мадемуазель Шанель, будь он свободен?[184] Не уверен. Это означало бы пойти на риск, последствия которого непредсказуемы.

Небезынтересно сравнить письма Реверди к Мизии (она их опубликовала в своих воспоминаниях) с письмами, какие он посылал Коко. «…Я так вас люблю, — писал он Мизии. — Думаю о вас с такой нежностью. Вы принадлежите к тем, кого я люблю до боли. По вас тоскуют мои руки, губы, мое сердце. Вы часть моей жизни. Здесь в тишине, которую некоторые назвали бы мертвой (лишь чириканье птиц и пение монахов), я слушаю Бога и люблю моих друзей возвышенной любовью. Вы стали орудием Бога, позволившим мне жить жизнью, полной нежности и любви, и другая для меня уже невозможна. Или умереть, иссушить себя, или жить одним светом. Было бы ужасно, Мизия, покинуть мир с иссушенным сердцем — восхитительно и весело уйти из него от избытка любви».

Тон меняется, когда он пишет Коко. Я держу в руках множество писем, написанных ей Реверди во время последней войны.

В письмах Мизии небо голубое, птицы чирикают, монахи поют. Их пишет счастливый и беспечный человек. Читая письма к Коко, невольно вспоминаешь Дягилева, который, если верить Лифарю, боялся ее. «Я скоро приеду повидать вас, — отвечает Реверди на телеграмму, в которой Коко требует его приезда. — Но не останусь надолго». Он пишет о том, как ему покойно в Солеме. «Я нуждаюсь в этом одиночестве. Настало время изменить жизнь, если я не хочу окончательно презирать себя. Бежать за удовольствием все равно, что бежать за ветром. Начинаешь задыхаться, и не остается ничего, кроме мучительной горечи».

Все, что Реверди пишет Коко, значительно, серьезно и отмечено желанием оправдаться. Все два месяца, проведенные в Солеме, он не перестает работать, подготавливая новый том. Размышляет, ищет: он хотел бы вновь обрести веру, чтобы по-настоящему уйти в монастырь.

«Я слишком долго разрешал жить во мне, — писал он, — этой поэзии, которая хочет только искать удовольствия».

Как это далеко от непринужденности, с какой Реверди писал Мизии. В письмах к Коко он объясняется, оправдывается, отчитывается. Это похоже на письма к матери, которая волнуется и которую надо успокоить, даже несколько преувеличивая, чтобы она знала, что, вопреки видимости, он не теряет времени; он пишет и делает успехи.

Можно было подумать, что Реверди и Коко побаивались друг друга, если бы в ней не было тех же черт повесы-сорванца, которые поразили леди Абди в Реверди. Очевидно, следует подробнее остановиться на этом слове[185]. Для Коко, как и для ее поэта, «повеса-сорванец» включало в себя находчивость, живость ума, остроумие, быстроту реакции, решительное нежелание дать провести себя напыщенным буржуа; плюс к этому особый шарм, что-то от обольстительного канальи. Слишком много для одного слова. Сближало их и то, что их предки были простолюдинами. Нельзя утверждать, что в Мадемуазель Шанель сохранилась хотя бы малейшая частичка девочки из народа. Тем не менее она узнавала свое детство в детстве Реверди, так как беззастенчиво присваивала его. Открыла ли она Реверди хоть долю правды о себе? Или кому-нибудь из других мужчин, с которыми была близка? Никогда, и это упорное молчание было ее безусловной женской слабостью. Можно любить женщину без прошлого, гораздо труднее жить с ней.

В 1939 она занимала пять домов на рю Камбон. Она все закрыла, когда объявили войну. Это было плохо воспринято[190]. Намекали, что она ушла со сцены, потому что Скиапарелли затмила ее[191]. Она говорила:

— Я перестала работать из-за войны. У всех моих кто-нибудь — отец, брат, муж — ушел на войну. Дом Шанель опустел в несколько часов.

Однако у нее работали только женщины.

После ее смерти некоторые газеты давали понять, что она с трудом переносила соглашения 1936 года[192]: социальное законодательство, оплаченные отпуска и т. д. Она предоставила дом отдыха в Мимизане в распоряжение своих работниц.

Она говорила:

— Как можно было предполагать, что найдутся люди, которые будут покупать платья? Я была так глупа, у меня не хватило жизненного опыта, мне казалось это невозможным. Я говорила себе: ты все приведешь в порядок и займешься чем-нибудь другим. Я все умею делать. Только бы не вставать в пять утра! Ну что же, я ошиблась. Некоторые продавали платья всю войну. Это послужит мне уроком. Что бы теперь ни случилось, буду делать свои платья. Верю теперь только в мою работу.

Ее племянник Паллас был мобилизован. Пессимист по натуре, он предвидел разгром.

— Он был офицером в Англии (вспомним, что она послала его учиться в колледж Бомон). Но захотел служить солдатом во Франции. И он проделал эту «странную войну»[193] (которая была странной только для тех, кто в ней не участвовал, говорил он), его послали сапером на передовую. Когда пришли немцы…

Она изображала, как она это себе представляет: немцы на танках, по двое на каждом. Она задирала юбку, сжимала колени, держась прямо, показывая, как они сидели.

— Они были повсюду, — говорила она.

И потом:

— …Тогда, рассказывал мой племянник, они нас приветствовали.

Она приветствовала своего племянника, отважного сапера, подняв руку к воображаемому козырьку над глазами. Паллас провел четыре года в плену. Перед разгромом он попросил Коко, если дела обернутся плохо, уехать к его жене куда-то возле Виши (если не ошибаюсь).

— …Но я не покинула Париж из-за немцев. Никогда не уехала бы. Что они могли мне сделать? У меня все было законно. Мой Дом был закрыт.

Исход из Парижа привел ее в По[194]. Ее «машинист» был мобилизован. Она уехала с шофером, нанятым в последнюю минуту. Он отказался управлять ее «роллсом» и повез ее на своей собственной машине. В По она томилась от скуки. Часто ходила к парикмахеру, где встретила свою приятельницу Мари-Луиз Буке, настоящую парижанку, веселую и забавную. Между двумя войнами она была хозяйкой академического салона, ставшего после Освобождения одним из центров франко-американского снобизма. Тогда она представляла в Париже «Харпер’с Базаар».

— Вернемся вместе в Париж, — предложила ей Коко.

Они отправились в путь втроем, с одной женщиной-врачом.

— В машине пахло бензином, — рассказывала Коко.

Она помнила малейшие детали этой экспедиции:

— Один мой друг дал мне сорок пять литров бензина, сказав: возьми, он может тебе пригодиться.

Первая остановка в Виши: обед в отеле «Дю Парк».

— Все смеялись, пили шампанское. Дамы были в шляпах! Скажите-ка, — заметила я, — здесь сезон в разгаре.

Меня услышали.

Какой-то господин обратился ко мне: «Что вы имеете в виду, мадам?». Я ответила: хочу сказать, что здесь очень весело и это очень приятно. Жена господина успокоила его.

Где провести ночь? Коко предоставили кровать жандарма:

— Несчастный был вынужден дежурить ночью, чтобы я могла поспать.

Ей удалось умолить хозяина большого отеля:

— Дайте мне что угодно!

Ее поместили на мансарде, где она «подыхала от жары»:

— Я вставала каждый час и шла подышать в уборную. Под крышей можно было задохнуться.

Мари-Луиз Буке спала на шезлонге в бельевой.

— Какой-то господин предложил мне свою комнату с условием, что я разделю с ним постель. Право же, нет, большое спасибо, месье.

Она должна была неплохо знать его, так как обедала с ним. В Виши ее ожидало письмо из Парижа. К ее удивлению, директор «Рица» уведомлял, что немцы не заняли ее апартаменты[195].

— Они даже не осмотрели мой багаж, большие сундуки с моим именем, которые я оставила в перед ней. Немецкий генерал увидел их:

— Это та Мадемуазель Шанель, что делает платья и духи? Она может остаться, нам не нужны ее апартаменты.

И добавила:

— Не все немцы проходимцы.

Если принимать буквально редкие признания, проскальзывавшие у Мадемуазель Шанель о черных годах оккупации, оставалось только скрежетать зубами. Война не касалась ее[196]. Чудовищный эгоцентризм защитил ее лучше, чем линия Мажино[197] Францию. Никто не мог нарушить ее одиночества. Можно было бы сказать, ее великолепного уединения.

Она говорила:

— Всегда будут войны, потому что изобрели столько лекарств, что люди скоро перестанут умирать.

В этот день — это было в 1935 году — один молодой адвокат, специалист по международному праву, что было тогда новостью, с бьющимся сердцем ждал своего первого клиента. Им оказалась клиентка.

— Я посадил ее в это кресло. Оно кажется старым, но я не заменил его, — рассказывал он.

Его имя: Ренэ де Шамбран. Имя клиентки: Коко Шанель.

— Я знаю, что вы вернулись из Соединенных Штатов, — сказала Шанель.

Ренэ де Шамбран четыре года стажировался у больших адвокатов в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке, — продолжала Мадемуазель Шанель, — вы виделись с Пьером Вертхеймером?[212]

— Нет, — признался молодой адвокат.

Она недоверчиво разглядывала его. Мог ли он не знать Пьера Вертхеймера?

— Он меня обманывает! — прошипела она. — Вы мне нужны. Вы молоды и упорны, я знаю, мне сказали. Кроме того, я нуждаюсь в адвокате, который может уделить мне много времени.

— Время — это единственное, что у меня было, — пошутил Ренэ де Шамбран, рассказывая об этой сцене.

Его отец, генерал с пятью звездочками, администратор Насиональ Сити Банк, только что подарил ему огромный, роскошный кабинет, в котором он и принимал Коко.

— Ты нам будешь давать плохие советы, — проворчал отец, — а взамен тебя избавят от платы за помещение.

Действительно ли Мари-Эллен де Ротшильд, жена барона Ги, послужила толчком для возвращения Коко в 1954 году? Во всяком случае, так думает сама баронесса.

В 1953 году Коко провела несколько недель в Нью-Йорке у матери Мари-Эллен, одной из самых лучших своих подруг. Случилось так, что как раз в это время был первый бал Мари-Эллен. Она показала свое платье дебютантки, которое находила очень красивым. Ужас, решила Коко. И за несколько часов соорудила ослепительный туалет из красной тафтовой занавески.

— Меня все спрашивали, от кого это платье, — рассказывала Мари-Эллен Коко.

И, вспоминая об этом, добавила:

— Тогда она и решила вернуться.

На самом деле Коко уже давно подумывала о том, чтобы вновь завоевать царство, которое покинула в 39-м году. Успех с духами развил ее жажду реванша. Она не переставала думать о нем, начиная со своей первой поездки в Штаты после Освобождения, в 1947-м. Мы слышали, как она рассказывала о том, как получила свою визу: «Господин консул, вы знаете меня лучше, чем я сама. Так избавьте меня от формальностей, которые не касаются таких людей, как я». Поддался ли консул такому натиску? Он не дал визу горничной Коко, без которой, как она уверяла, не могла провести ни дня. Ее сопровождала ее племянница Тини, чьи большие достоинства она оценила за время путешествия.

В Нью-Йорке в то время, как она сама укладывала свои чемоданы, на палубе царила суматоха. На борту находился знаменитый боксер Эл Браун[222].

— Он не мог быть в первом классе, — вспоминала Коко. — С тех пор эти вещи изменились.

Она заметила толпу журналистов, стремившихся проникнуть на пароход, и решила, что они встречают Эла Брауна. Оказалось, что они были здесь из-за нее.

— Какой-то мальчик попросил меня пройти в салон. Я не могла терять время. Кроме того, у меня ни с кем не было назначено свидания. Кончилось тем, что пришел сам капитан. Он запер журналистов в зимнем саду. «Я не могу больше их удерживать, — сказал он мне, — это дикари, они все переломают, если я не приведу вас».

Сколько раз в продолжение плавания капитан приглашал ее за свой стол? Я не смел спросить об этом. Какое-то время после Освобождения еще ходило слишком много абсурдных и лживых слухов о Коко. Ее обвиняли в том, что она жила с гестаповцем. Надо принять в расчет царившую тогда атмосферу.

Ни при отъезде из Парижа, ни при отплытии из Шербура никто не брал у нее интервью. Не было ни одного журналиста. В Нью-Йорке — целая свора. Она вновь осознала свое мировое значение. Для нее это был чрезвычайный момент. Почти опальную в своей стране, в Америке ее ждал триумфальный прием.

Капитан тянул ее за руку:

— Идемте, идемте!

— Но, капитан, я еще не упаковала свой багаж, а мы уже прибыли.

— Я пришлю кого-нибудь это сделать, Мадемуазель…

Вновь обретенное могущество. Какой-то консул лишил ее горничной, и вот в ее распоряжение предоставляют горничных Трансатлантической компании. Она вновь становилась Коко Шанель, Великая Мадемуазель. Какой реванш! Двадцать лет спустя она ворчала:

«Эта горничная забыла половину вещей. Я потеряла зубную щетку, щетку для ногтей и мыло».

Наверху, в зимнем саду, «дикари» начали с того, что спросили, что она думает о new look[223]. Она говорила:

— Я взяла с собой два костюма из моей довоенной коллекции. Один из них был на мне. Я спросила: «Вы видите меня?».

Они засмеялись. Поняли! Вы хотите знать, что я думаю о new look, посмотрите на меня. Они спросили, не буду ли я больше делать платья. Я ответила: «Не знаю. Я закрыла Дом Шанель из-за войны. Я приехала в Нью-Йорк ради духов, ни для чего иного».

— Где следует душиться? — спросила одна молодая женщина.

— Там, где вы хотите, чтобы вас целовали, — ответила Коко.

«Американские журналисты как дети, — говорила она, — я повсюду видела эти свои слова. Меня это раздражало, но думаю, что они принесли мне расположение американских журналистов; я им сказала что-то такое, что заставило всех смеяться». Она спросила озабоченно:

— Что, журналисты не стали злыми?

Надо признать, что в 1954 году пресса в своем большинстве готовилась расправиться с ней. Коко, как нарочно, делала все, чтобы вызвать тревогу своим возвращением. Она вела себя, как бывший чемпион по боксу, который, вновь надев перчатки, не переставал делать фантастические заявления:

— Если бы еще существовали настоящие боксеры, я не вернулся бы на ринг, но, увы, благородное искусство обесчещено жалкими шутами, и я вынужден их наказать, как они того заслуживают.

В общих чертах это то, что повторяла Мадемуазель Шанель, когда спрашивали о ее планах, и, разумеется, это подогревало волнение, вызванное ее come-back. Она беспокоила, она раздражала. Чего она хочет? Ее считали выбывшей из строя, дискредитированной возрастом, а также слухами (но об этом уже не смели громко говорить), которые ходили о ней во время оккупации.

Одни утверждали, что она готовит «атомную конфекцию»[224] и к этому довольно благосклонно отнеслись. Другие объявляли, что она покажет что-то «никогда не виданное». Распространялся угрожающий слух: ни одной манекенщице не удается понравиться ей.

Надо еще раз напомнить ее возраст. Семьдесят лет. «Дом строится быстрее, чем вырастает дерево»… Какое дерево она может посадить в семьдесят лет? Ничего, кроме мифа Шанель. Предположим, что она не вернулась на рю Камбон, что не заняла своего места на вершине Моды, что ей помешали достичь его… Что другим удалось преградить ей путь.

Кто помнил бы о ней? Как другие модельеры, как Пуаре, она была бы известна специалистам. В каталогах остались бы созданные ею силуэты костюмов, но не было бы Шанель, представлявшей одновременно костюм и стиль, и своеобразие которых создадут, быть может, свою мораль.

Сознавала она, что ставила на карту этим своим «возвращением»? Может быть, вначале ею руководил только один импульс: разогнать скуку. Когда покой вас утомляет, что остается в семьдесят лет, как не работать? Любовь? Удовольствия? Наслаждение? Я часто слышал, как она негодует по поводу намеков на ее якобы особое отношение к одной из манекенщиц:

— Вы только подумайте, я стала старой лесбиянкой! Удивительно, невероятно, как могут додуматься до этого!

Это было мучительно слышать, и я могу только передать это сетование, как она его сформулировала во всей его наготе. Достигаешь такой высоты, когда уже не жонглируешь словами. Она также говорила:

— Любовь? К кому? К старому человеку — какой ужас. К молодому — какой стыд. Если бы со мной случилось такое несчастье, я бы убежала, спряталась.

Поистине для чего ей надо было так маскировать свое прошлое, если, отдавшись сладости покоя, она отказалась бы от будущего? Ее come-back венчал все жертвы, все отречения, принесенные Коко ради Шанель.

Она говорила:

«Мне наплевать на драгоценности. Они ничего не приносят, ничего не добавляют к радости жить. Как правило, женщины очень ими дорожат. Но их им не дарят. Я вовсе не ценю их, а мне их много дарили. Всякий раз мне приходилось отказываться:

— Нет, спасибо! У меня достаточно драгоценностей. Что вы хотите, чтобы я с ними делала?

Она говорила:

«На мне так много колье, цепочек, брошек, серег, камней всех цветов, что трудно поверить, когда я утверждаю, что не люблю драгоценности. Что я не люблю в самом деле это камни ради камней — большие, как пробка от графина, бриллианты, которые служат свидетельством, внешним знаком богатства мужа или любовника женщин, которые их носят. Я не люблю драгоценности ради драгоценностей, бриллиантовые серьги или нити жемчуга, которые вынимают из сейфа, чтобы показаться в них вечером, а потом кладут обратно в сейф и которые чаще всего принадлежат какому-нибудь акционерному обществу. Все это драгоценности-которые можно-продать-в-случае-кризиса. Драгоценности для богатых. Я не люблю их».

Она говорила:

«Украшений должно быть много. Если они настоящие, это отдает хвастовством и дурным вкусом. Я делаю фальшивые и очень красивые. Они даже красивее настоящих».

Она говорила:

«Украшения ставят свою метку на эпохе. Я бы хотела, чтобы моя была отмечена бижутерией Шанель. Так и будет! Я думаю о всех женщинах, которые, благодаря украшениям Шанель, носят на себе ничего нестоящие состояния. Я спросила одну из своих манекенщиц, сколько стоило бы то, что у нее на шее, если бы было настоящим:

— Понятия не имею, Мадемуазель.

— Шестьсот или семьсот миллионов.

Это были изумруды, изготовленные оптом. Фальшивые всегда надо делать оптом. Они стоили около двадцати тысяч франков».

Она говорила: «Украшения — это орнамент. Я делаю очень красивые. Некоторые так красивы, что сама изумляюсь. Они роскошны, совсем как византийские. Почему все, что я делаю, носит на себе печать чего-то византийского?»

Она говорила: «Если я сниму все свои украшения, на что я стану похожа?»

Она говорила:

«Я не привязываюсь к драгоценности, как не привязываюсь к дому. Если я его покидаю, то навсегда. Но это маленькое кольцо — мой талисман. Я родилась в августе. Мой талисман — золото и топаз».

Она говорила:

«На улице надо носить только фальшивые драгоценности. Настоящие надевают дома, чтобы время от времени доставить себе удовольствие».

В ту пору, когда Мадемуазель Шанель удался ее come-back, модельеры внимательно следили за тем, чтобы не быть скопированными. Таким же трогательным образом притворяются, что опасаются шпионов, пришедших с холода или с жары[251], чтобы разведать тайны национальной обороны, которые давно устарели. Справедливости ради надо признать, что в то время несколько ловкачей умудрялись еще продать на вес золота воротник Жака Фата, манжеты Бальмэна или длину юбки, предложенную Диором, другим ловкачам, которые пускали подделку в ход прежде, чем оригинал мог быть использован самим модельером. Сколько их было, этих копий? Смехотворное количество, которое никого уже не интересовало теперь, когда надо было снабжать индустрию, конвейер, не перестававший работать всю ночь. Какой смысл присваивать находку, если ее можно эксплуатировать только после того, как она будет уже всем известна?

Следовательно, шпионы моды исчезали. В таких делах надо считаться с очевидностью. Нельзя же содержать шпионов, чтобы доказывать, что мода продолжает существовать, как это делают в оборонной промышленности (там с расходами не считаются).

По просьбе мадам Вионне[252] Мадемуазель Шанель вступила в профсоюз «От Кутюр».

«Для защиты искусства, которое меняется каждый сезон. Отнеситесь ко мне с почтением: я представляю сезонное искусство», иронизировала она.

Несмотря на это, демарш мадам Вионне тронул ее в свое время. К Шанель не очень хорошо относились в кругах людей «От Кутюр».

Она говорила:

«Модельеры не принимали меня всерьез и были правы. Я ничего не понимала в этом ремесле. Вначале я заставляла шить платья своих модисток. Не знала, что существуют специалистки. Но это было к лучшему, потому что я всему научилась сама, всему, что надо знать, так как должна была объяснять моим модисткам, что и как нужно делать. Впрочем, это не так уж и сложно. В моде, как и в архитектуре, прежде всего важны пропорции. Самое трудное создать такое платье, какое могли бы носить пять разных женщин, и при этом нельзя было бы сразу заметить, что они одинаковые».

Она также говорила:

«Кутюр — это коммерция, а не искусство. Мы поставщики. Мы не выставляем наши платья в картинных галереях. Мы их продаем. Тем лучше, если меня копируют. Идеи для того и существуют, чтобы распространяться».

Тем не менее ей приходилось горько жаловаться, что ее грабят, особенно женские журналы, которые предлагают своим читательницам выкройки под «Шанель» — шей сколько хочешь! Только захоти!

Как-то раз, в воскресенье, ее сотрудница Лилу Грюмбах услышала, как рыночная торговка кричала:

— Покупайте мои шанель за 50 франков! Не толкайтесь. Хватит на всех!

Восхищенная этим, Мадемуазель Шанель комментировала:

«Они раскупались, как свежие овощи, которые, кстати, продавались рядом».

Лилу принесла пятидесятифранковый маленький костюм шанель из белого грубого полотна с тесьмой по борту, напоминавшей заплетенную косу, которая подала Мадемуазель Шанель идею соткать шнур из волокон рафии[253].

— Улица интересует меня больше, чем салоны, — утверждала она в таких случаях.

Она говорила:

«Французская мода существовала для француженок, когда несколько человек ее создавали и потом ее копировали в специальных заведениях. В один прекрасный день некий господин, желая получить орден Почетного легиона, решил все это изменить, и тогда основали профсоюз, для защиты интересов несчастных французских модельеров (да простят они меня). Некоторые из них хорошо владели ремеслом и если и не нажили состояния, то все же неплохо зарабатывали».

Теперь задним числом в этом выпаде меня поражает намек на орден Почетного легиона, столь желанный для господина… и т. д. При той таинственности, какой окутывала себя Коко, случайно промелькнувшее слово бросает свет на что-то неожиданное. Жаждала ли она почестей и наград? И да, и нет. Крест, красная орденская лента не интересовали ее. Поль Рейно[254] перед войной предложил ей орден Почетного легиона[255]. Увы, другие, и главное мадам Пакэн, уже носили его. Но не могли же ей сразу дать титул Командора, как послам или иностранным государственным деятелям.

Она говорила:

«Манекенщицы подобны часам. Часы показывают время. Манекенщица должна показать платье, которое на нее надевают».

Было любопытно наблюдать, когда она была со своими девушками, и слушать, как она говорит о них, потому что в них узнавала себя двадцатилетнюю.

«Они красивы, — бормотала Коко, — поэтому они и могут заниматься этим ремеслом; если бы они были умны, то уже не занимались бы им».

Ее жизнь, ее выбор в этих двух фразах. Иногда она их презирала:

«Они алчны, — ворчала она, — думают только о деньгах, вы им нужны, как прошлогодний снег». Иногда она позволяла себе умиляться:

«Я все же думаю, что они немного восхищаются мной, это мило с их стороны. Они хотят получить мои старые костюмы. Чем больше они поношены, кажется, тем больше им хочется их иметь. Это льстит им. Мари-Элен просила меня раз десять: «Вы не продадите этот костюм, Мадемуазель, мне так хочется носить его». И десять раз я должна была ответить: «Я не могу отдать его тебе, Мари-Элен, у меня нет другого».

В течение нескольких лет (в конце 50-х — начале 60-х годов) ее манекенщицы вербовались среди титулованных особ. Она всех их звала на «ты»: Мими, графиню д'Арканг, принцесс, светлейших княжен, как Одиль де Круа. Она говорила:

«Они скучали. У их матерей и бабок было другое занятие: любовь. Мужчины их круга не работали. Они всегда имели время для любви, как герои Анри Бернстайна[272]. Кому можно внушить сейчас столь поглощающую страсть? И эти бедные девушки звонят друг другу, чтобы болтать о глупостях: а что если мы поступим к Шанель? Там встретишься с подружками и заодно оденешься».

И Коко добавляет:

«Они приходят посмотреть коллекцию и остаются работать, а любви так и не находят».

Любовь… любви так и не находят. Надо было слышать, как она говорила это, она, которая отказывалась от любовных свиданий из-за своего Дома.

Ее интересовали любовные похождения ее девушек, хоть она и притворялась раздраженной. Одна прекрасная испанка увязла в сложном романе с женатым (это еще куда ни шло) и не имеющим состояния (ну и ну! она сумасшедшая!) человеком.

— Что ты будешь делать, если он бросит тебя, идиотка?

— Уйду в монастырь, Мадемуазель!

В монастырь, в двадцать лет, когда ты красива… В Мулене ей ничего подобного не приходило в голову. Глядя на манекенщиц она вновь проживала Мулен и Компьен. Эти девушки обладали теми же козырями, что и она в ту пору. Но они плохо ими распоряжались. Никак их не использовали. Идиотки, они желали счастья, они любили, хотели быть любимыми. Что-то сокровенное в Коко протестовало против этого. Не безумие ли — предпочесть счастье деньгам? Прошу прощения: не деньгам — независимости! Оставаться бедной, пленницей, рабой счастья, когда обладаешь капиталом, который надо заставить приносить плоды: красотой! Счастье или монастырь — какая путаница. «Возьмите богатого любовника», — говорила она своим манекенщицам, не слишком настаивая; она не всех их любила. Толкая их на путь, какой сама выбрала, она оправдывала себя. Все красивые девушки делали, делают или сделают то, что сделала я. И тут же открещивалась от этих красивых девушек. Нет, я сделала другое, сделала лучше, никому из них не удастся то, что удалось мне. Значит… Значит, она, Коко, не сделала того, к чему побуждала своих манекенщиц. Бедные, они не умели ничего другого, в лучшем случае продать себя с аукциона, за деньги. Она говорила:

«У женщин нет честолюбия. Они хотят иметь деньги. Это не одно и то же! Честолюбие — научиться чему-нибудь… Это их не интересует, за исключением американок, которые все время спрашивают:

— Что вы думаете об этом художнике?

— Ничего!

— Скажите, он вам нравится?

— Мне на него наплевать!

— Каких писателей вы любите?

Скучища! Надоело! И так постоянно с американками, они хотят все знать. Это утомительно, но трогательно. Поэтому им еще случается выходить замуж за европейцев, которым нравится просвещать их. Но все реже и реже. Французы становятся подобны американцам, они интересуются только своими костюмами, ходят только туда, где их увидят. Таково время. Почему женщины мирятся со всем этим?

— Мы живем, как приятели, — сказала мне одна девушка.

— И тебе этого достаточно — провести жизнь с приятелем?

Какое печальное существование! Это конец многих вещей.

Женщины получают пощечины и смиряются с ними. Я бы ревела, как корова, если бы со мной говорили, как сегодня молодые люди говорят с девушками.

И всегда начинают женщины! Зачем бегать за мужчинами? Почему не подождать, пока они придут сами? Женщины становятся безумными. Они хотят быть мужчинами. Мужчины живут за их счет. Женщины работают, платят! Можно умереть со смеху. Женщины превращаются в монстров. Какие ничтожные мужчины! Женщины — жертвы. И они жалуются… Беснуются, стучат каблуками и хлопают дверью. Они не знают, что такое быть любимой. Живут с мужчинами, которых больше занимают складки на брюках, чем их подруги. Я бы не позволила таким мужчинам чистить мне туфли. Они даже не способны на глупости ради женщины.

Женщины идут навстречу своему несчастью. Работать, много работать, все время бежать, не рожать детей, чтобы преуспеть в жизни, несутся вскачь за деньгами, уверяя, что все делают лучше мужчин… Скоро от них потребуют делать решительно все, потому что они выносливее мужчин. Китайцы это хорошо знают. И русские. Вы видели? (Мы только что узнали, что космонавтка находилась на орбите.) Они запустили наверх женщину, эти русские! Женщина перенесет все. Вообразите мужчину, рожающего ребенка! Он уже никогда не оправится после этого. Мужчина пропадает, если у него насморк».

Можно представить себе прием, который ждал ее в Нью-Йорке, если бы она согласилась появиться на премьере оперетты «Коко».

Проект возник за столом у братьев Милль на рю Варенн. Их дом после Освобождения был местом, где собиралась элита интернационального света. Рю Варенн[275] тогда еще принадлежала не премьер-министру, а братьям Эрвэ и Жерару Миллям, у которых бывали все, кто имел талант, имя, деньги, все, кто коротко ли, долго ли занимал прессу. Это не был салон в прустовском смысле слова, но Пруст мог бы найти там интереснейший материал и героев, которые были бы узнаны не только посвященными, но и широким читателем, потому что это были Брижитт Бардо, Марлон Брандо[276], Жан Кокто, Питер Брук[277], Жюльетт Греко[278], Мари Белль[279], Жан Жене[280], Симон Беррио[281], все итальянские князья и множество политических деятелей. Назову только Жака Шабан-Дельмаса, который, прощаясь, забавно отдал должное братьям, провозгласив журналиста Эрвэ лучшим декоратором, а декоратора Жерара — лучшим журналистом. Эрвэ Милль являлся тогда «тайным советчиком» прессы, без которого не могла сформироваться ни одна редакция. Невольно напрашивается сравнение салона братьев Милль на рю Варенн после Освобождения с салоном Коко на рю Камбон после первой мировой войны. Начиная с атмосферы, созданной убранством интерьера. Жерар Милль не скрывал, чем он обязан своей дорогой Коко. Те же ширмы Короманделя, та же игра зеркал, придающая комнатам колдовские пропорции, дерево старых кресел; в магическом пространстве, созданном игрой зеркал, — предметы, которые до этого считались по своим размерам невозможными в интерьере: китайские вазы, венецианские негры или большие, как в моих родных мюнстерских лесах, лани.

Сколько издательских, журналистских, политических, кинематографических, эстрадных, театральных, литературных карьер стартовало на рю Варенн? Не говоря уже о любовных и дружеских отношениях, которые там завязывались. Вадим жил там, когда не имел ни су. Это сюда он приводил обедать Брижитт Бардо, чтобы успокоить ее родителей, звонивших Миллям: да, да, ваша дочь у нас, мы проводим ее домой к полуночи. Можно было увидеть, как Жерар Милль задыхался от ярости, обнаружив, что не осталось ни одного из полдюжины его смокингов. Но в этот вечер Кристиан Маркан[282] и несколько других завсегдатаев рю Варенн, опустошив шкафы, появились на генеральной в смокингах и черных галстуках. Аннабель[283], тогда еще не Бюффе, делала букеты, расставляла вазы с цветами.

Коко чувствовала себя на рю Варенн как дома. Здесь она и встретилась с продюсером Фредериком Бриссоном, решившим «купить» ее в любом варианте: автобиография, пьеса, музыкальная комедия и, наконец, фильм. Коко отказалась от автобиографической книги и фильма. Стали бы копаться в прошлом и открыли бы ее «правду», с таким трудом погребенную.

Но почему бы не музыкальная комедия, которая в принципе давала волю самой необузданной фантазии? Потом по ней можно было бы сделать и фильм.

На этом и сошлись. Главную роль Фредерик Бриссон предназначил своей жене. Тут нечему удивляться: для чего же еще актрисы выходят замуж за продюсеров, как не затем, чтобы законсервировать молодость? Жена Бриссона — Розалинд Рассел[284]. Коко находила ее вульгарной. «Лошадь», говорила она о ней. Так как она не скрывала своих суждений, это вскоре появилось в американской прессе. Розалинд Рассел уже отказалась от роли, заявив, что у нее нет ничего общего с Мадемуазель Шанель, ни малейшего сходства. Оперетта строилась вокруг возвращения Коко в 1954 году, потому что по возрасту это подходило Розалинд Рассел. Коко предпочла бы появиться на сце не бед ной не вин ной де воч кой, в пер вый раз ужинающей у «Максима» в 1913 году. Она видела в своей роли Одри Хёпберн — в Довилле, в Арменовилле, на скачках, окруженную кокотками в их знаменитых туалетах, офицерами в мундирах и автомобилями, ставшими музейными экспонатами. Ее играла гениальная Кэтрин Хёпберн[285], в которой она не узнавала себя. Ален Лернер[286] остановил свой выбор на теме сценария, задуманного для Розалинд Рассел:

Это было неплохо подмечено.

— Но это тема трагедии, — заметил Эрвэ Милль.

— Значит, будет музыкальная трагедия, — ответил Ален Лернер.

Он принялся за работу в 1965-м, потому что понадобилось почти десять лет, чтобы добиться согласия Коко и оговорить с Ренэ де Шамбраном ее условия. Вскоре, весной 66-го года, Бриссон с Лернером и композитором Превеном приехали в Париж. Остановившись в отеле «Мерисс», они пригласили Коко, чтобы познакомить ее с опереттой. Лернер спел все арии, Превен аккомпанировал ему на фортепиано.

О чем думала Коко? Ее жизнь, пусть даже очень схематично, воплощенная в простодушных и наивных образах, проходила перед ней, и Шанель многое вспоминалось.

Она видела отца, склонившегося над ее колыбелью, отца, который ищет уменьшительное имя для своей дочки и, наконец, находит его — Коко. Потом это имя подхватит ее бабушка. Коко, Коко, имя, возвещающее славу, богатство, но и то, что она всегда будет одна.

Одна. Слезы заливали лицо Коко. Немногим довелось видеть ее плачущей.

Она не поехала на премьеру. Спектакль способствовал славе и успеху ее Дома, но в глубине души она не одобряла его. Кроме того, две вещи чрезвычайно раздражали ее. Первая касалась либретто.

По замыслу Алена Лернера, во время своего come-back, после неудачи с первой коллекцией, Коко была спасена благодаря таланту одного американского стилиста, который не только омолодил ее творения, но и поставил ей клиентуру из Соединенных Штатов. Этого было достаточно, чтобы ее хватил апоплексический удар перед восхищенной публикой Бродвея.

Другая причина (впрочем, второстепенная) — это костюмы, сделанные по эскизам Сесила Битона[287], более 100 платьев à lа Шанель, о которых она говорила с раздражением:

— Незнакомые американки подходят ко мне в «Рице»: «Вы Мадемуазель Шанель? Мы видели оперетту. Почему вы сами не сделали костюмы? По крайней мере, нам было бы на что посмотреть».

Она вкратце, по-своему изложила, что происходит на сцене:

«Я почти ничего не делаю, я сижу, и все дефилируют передо мной. Мне поют арии, которые я любила».

Одновременно с опереттой она собиралась выпустить новые духи, которые, как и оперетту, хотела назвать «Коко». Она говорила:

— Я их сделала лет двадцать назад и теперь снова нашла.

Она дала мне понюхать свой платок:

— Как вы их находите?

— Очень свежие.

— И устойчивые! — сказала она. — Теперь уже не делают таких духов. Это мои духи. Зачем же мне им их отдавать?

Она подсчитывала прибыль от новых духов, раскупавшихся так же хорошо, как «№ 5», которую она ни с кем не делила. В последние годы жизни мысль о том, что кто-то может извлечь из нее выгоду, стала для нее невыносимой. «Меня эксплуатируют, я превратилась в предмет», — ворчала она.

Она отказывалась подписывать бумаги, всех обвиняла, в том числе и по поводу оперетты. Вдруг стала подозревать всех на свете, вплоть до тренера своих лошадей, предложившего разделить расходы на их содержание. Почему вдруг? У него непременно была какая-то задняя мысль:

— Я отправила в Англию кобылу, чтобы случить ее там. Она принесла двух жеребят, один из которых, несомненно, был очень хорош, так как мне сразу же предложили его продать. Почему я должна уступить ему половину?

— Он выиграет вам «Гран-при»!

— Он ничего не заплатил за перевозку кобылы в Англию, куда ее отправляли два раза. Мне это каждый раз стоило миллион, скорее, два миллиона, так как я платила фунтами.

Так как я платила фунтами. Явно неотразимый аргумент, чтобы удвоить цену. В конце концов она рассмеялась. Это было не серьезно:

«Я научилась быть осторожной. Я вынуждена защищать себя сама, совсем одна. А жизнь нынче такая жестокая! Когда я вижу, что сегодня занимает молодых людей! Если бы я родилась в такое время, думаю, покончила бы с собой. Нет! Я этого не думаю, потому что благоразумна, рассудительна. Если бы я родилась в эту эпоху, то была бы другой. Но как все это легкомысленно. Мы были молоды, но не легкомысленны».

Зачем ехать в Нью-Йорк? Она говорила:

«Это так сложно — путешествовать. Всюду так много людей. Свои лучшие путешествия я совершаю лежа на диване».

Меня больше не пригласят на роль звезды. На рю Камбон она была королевой Одиночества.

Когда Лилу Грюмбах спрашивали, в чем именно заключались ее функции у Мадемуазель Шанель, она, смеясь, отвечала, что очень хотела бы, чтобы ей их кто-нибудь уточнил. Никто не проводил так много времени с Коко, как она, в последние шесть-семь лет ее жизни. Я познакомился с Лилу через ее брата, Кристиана Маркана (друга Вадима), одного из экзистенциалистов, бывавших в «Табу». Я помог его театральному дебюту под руководством Мишеля де Ре[288] в спектакле, который частично финансировал. Чтобы его поставить в 1946 или 1947 году, необходимо было 90 000 франков. Я дал третью часть, вторую треть — Эрвэ Милль. Мы надеялись, что остальное внесет один бельгийский миллиардер, который никак не решался раскошелиться.

— Это безумная затея! — стонал он.

— Но посмотрите на лица юношей и девушек, которые там играют. Вы не находите, что в них что-то есть?

Это был Вадим, это была Жюльетт Греко.

Чтобы подтолкнуть его, я внес его часть, которую он мне потом возместил. Бедняга, колоссально богатый, он умер один в номере отеля, не унеся с собой денег, которыми не умел распоряжаться.

В основном у Шанель Лилу Грюмбах занималась прессой и рекламой под контролем Коко, а это означало, что ей мало что приходилось делать, но она должна была постоянно присутствовать в Доме, чтобы слушать Коко, завтракать с ней, вечером провожать ее в «Риц», а по утрам приходить туда за ней. Коко не могла обойтись без Лилу. И тем не менее постоянно ее изгоняла.

— Кончено, — говорила она, — я не хочу терпеть любителей. Никто больше не умеет работать. А в Доме Шанель главное — работа.

Даже сама Лилу не могла сосчитать, сколько раз она уходила и возвращалась.

Отказаться, капитулировать, уйти? Она говорила об этом, но это были только слова.

«Почему я все еще занимаюсь этим гнусным ремеслом? Очень часто у меня возникает желание все бросить».

Она твердила это еще во время своих триумфов, когда все осыпали ее комплиментами. Ей возражали:

— Вы уже говорили это после последней коллекции. К счастью…

Она пожимала плечами, улыбаясь:

— Что бы я делала, если бы перестала работать? Изнывала бы от скуки.

Однако все чаще говорила о доме, купленном ею в Лозанне:

«Нет, конечно, не на берегу озера, оно безобразно с его дурно пахнущими лебедями. Водяные курочки там дохнут. Вода прогнила. Я буду жить на возвышенности, в Синьале, в маленьком доме, он называется «Синьаль». В наше время нельзя жить в доме, который требует больше двух слуг. Я хочу иметь маленький дом, гнездышко, где смогу спокойно умереть. Это очень комфортабельный дом. Три ванных комнаты и душ, не считая моей ванной. Превращу его в типичное швейцарское шале, а стены внутри покрою лаковыми вещами.

Вид?

В трудные годы я чаще виделся с Коко. Она получила из «Аргюса» статью, написанную мной о феноменах, потрясших Моду.

— Это уже не важно, — сказала она мне, — я возьмусь за свою последнюю коллекцию, которая будет синтезом всего, что я сделала.

— Я ношу этот костюм десять лет. Мне нравятся старые ткани, они не изнашиваются.

Она поглаживала шерсть, как могла бы гладить собаку. У меня возникло предчувствие (конечно, ложное), что на сей раз это будет действительно последняя коллекция, что она говорит искренно.

Я видел ее растерянность. Она спросила журналиста из «Умен’с Уэр»:

— Как, по-вашему, это будет хорошая длина?

Казалось, она придает значение его ответу.

«Умен’с Уэр» только что опубликовал рекламную страницу, оплаченную конфекционерами[315], поперек которой было напечатано: «We love Coco»[316], о в слове love было заменено изображением сердца. Жена журналиста обедала на рю Камбон в миниюбке. Сделав героическое усилие, Коко показала ей два ожерелья, какие были на ней:

— Какое вы хотите?

Молодая женщина выбрала более длинное.

Последняя коллекция Шанель. Мне казалось, что я должен быть рядом с Коко (как Жуанвилль со Св. Людовиком![317]). В конце концов, это тоже был своего рода крестовый поход во имя Красоты и Совершенства. «Коллекцию надо найти, — говорила мне Коко. — Я ищу тему. Мы поговорим об этом. Вы поймете, как это происходит. Узнаете много вещей».

Она находилась на рю Камбон. Был субботний день. Она вызвала всех своих служащих.

— Я прихожу всегда, когда прошу их работать. Они знают, что я здесь. Если у них возникают вопросы, они могут прийти ко мне.

Короткое молчание:

— Но никто никогда не приходит. Я остаюсь одна, и это досадно, потому что дело делается за разговором. Что я могу сделать?

Она волновалась, хотя была уверена в себе.

— Чтобы коллекция удалась, надо сохранять спокойствие, когда готовишь ее.

И со вздохом:

— Все устарело.

Что это, начало самокритики?

— Теперь делают только копии, — говорила она. Коко возвращалась к этой теме и позже:

— Надо оставаться собой. Надо сделать что-нибудь очень хорошее. Они хотят все перевернуть вверх дном, но они не знают, что делать. Чтобы изменить моду, недостаточно укоротить юбку.

Она колебалась, искала, говорила сама с собой: «Не думаю, что можно вернуться к длинным платьям (она думала о зимней коллекции). Трудно найти что-то подходящее к сегодняшнему образу жизни. Париж запружен автомобилями; возникают пробки, потому что надо продавать автомобили; узнаешь, что каждое воскресенье погибают сотни людей. Мне страшно. Страшно выходить. Я говорю себе: сиди дома».

Она утверждала, что в больших столицах растет мода уéуé, помимо всего, пользующаяся бесплатной рекламой благодаря певицам и молодым актрисам.

— В былое время эти девицы были бы проститутками, теперь они в привилегированном положении[318].

Ее вновь охватывали сомнения:

— Зачем мне продолжать, если все не ладится?

В ушах у нее большие жемчужины. Она погружалась в мечты, вспоминая путешествие в Калифорнию, ночь в Монтерей. It happened in Monterey[319]. Балкон ее комнаты возвышался над Тихим океаном, освещенным луной. Пел чернокожий. Она сказала: негр.

«Он повторял все время одну и ту же фразу. Я попросила его прийти спеть для меня. Это было восхитительно. На другой день я накупила вещей из экипировки ковбоев, все переделала и заработала состояние».

Итак, она искала новый силуэт для новой женщины.

— До сих пор, — заметил я, — вы не испытывали потребности делать что-то новое.

Она нахмурилась. На что я намекаю? Я настаивал:

— Вы пришли к выводу, что все устарело.

Она уклонилась от ответа:

— Я не могу все делать совсем одна.

На низком столе перед диваном большой стакан воды. Таблетка на блюдечке. Коробочка: «Аромат, освежающий дыхание».

— Они ничего не понимают. У них нет воображения. Я не умею шить, я закалываю.

Руки на поясе. Она их легко раздвигает, обе одновременно.

— Не дать ли немного большую ширину?

Находила ли она свой новый силуэт? Пришло ли вдохновение? Не отвечая на мои вопросы, она показывала свои руки, свои скрюченные пальцы.

— Видите, распухли все суставы.

Она считала:

— Один, два, три… семь, восемь, девять.

Она перебирала концами пальцев, как прядильщица над прялкой.

— Я оберегаю подушечки пальцев, мне их достаточно для работы. Я была очень ловкая, могла делать руками все, что хотела.

Она показала маленький бумажник с позолоченным медальоном, воспроизводившим знак зодиака:

— Мастер должен был сделать для меня целую сотню таких к Рождеству. Я их не получила. Ничего невозможно добиться. Между тем их так легко сделать. Все это покрывается тонким слоем золота с помощью кисточки.

Она показывала, как это делается.

— Я изобрела много вещей.

Я находил ее патетичной, ее, раздираемую между прошлым, когда ей все удавалось, и этой готовящейся коллекцией, этой новой женщиной, которую надо было найти. Могла ли она порвать с «Шанель»? Сделать туалеты, которые сама не надела бы? Играть в чужую игру?

— То, что они делают, я сделала бы лучше их.

Она смотрела на позолоченный бумажник, дула на него и протирала полой юбки. Потом:

— Надо изменить силуэт. Не хочу больше, чтобы он был прямой и плоский. Мода — это иллюзия, что родилась новая женщина, соответствующая своей эпохе.

Она смотрела на меня, как робкая кандидатка на соискание степени бакалавра смотрит на грозного экзаменатора. Пыталась прочесть что-то на моем лице, прежде чем ответить на вопросы, которые сама себе задавала.

— Я слишком много раздумываю, — призналась она.

Она плохо спала. Просыпалась с образом этого платья, которое должно произвести революцию, платья, которое упорно искала.

— Оно мне уже кажется устарелым. Мода — это ведь все же не длина юбки? Не могу же я делать такие юбки?

Рука на животе:

— Юбки-пояса!

Фабриканты показывали ей восхитительные ткани.

— Они изготовляют их для меня, потому что я умею их подать. Эти прекрасные ткани сделаны для буржуазок, у которых есть деньги и класс. Для молоденьких надо придумать что-то менее дорогое.

Она не скрывала своей растерянности:

— Какая неразбериха — эта мода уéуé!

Вдохновение?

— Не следует забегать вперед, иначе сделаешь вещи, которые очень быстро устареют.

Не переставая думать о своей коллекции, она обращалась к десятку побочных сюжетов. Отпуск, все хотят получить его в августе, как раз тогда, когда Дому нужно, чтобы все были на месте. А Насер?[320]

— Четвертая мировая война уже началась, не так ли?

А оперетта «Коко»? Какой-то хроникер написал, что пятидесятичетырехлетняя Розалинд Рассел сыграет восьмидесятичетырехлетнюю Мадемуазель Шанель.

— Мне все равно, — возмущалась Коко, — могут говорить, что мне и сто лет. Но как приятно этой даме (Розалинд Рассел) прочесть: чтобы сыграть меня, восьмидесятичетырехлетнюю, взяли ее, которой всего пятьдесят четыре.

За этим следовало сетование:

— Вся пресса против меня.

После чего она возвращалась к тому единственному, что ее по-настоящему занимало:

— Эта длина (мини)! Мне сказали, что с ней покончено?

Она взывала ко мне уже не как к экзаменатору, готовившемуся задать трудный вопрос, но как к самому Господу Богу, способному покончить с мини на любом основании.

— Это уже не имеет успеха, не правда ли?

О нет, их видишь все больше и больше.

— Скоро женщины будут выходить нагишом.

Она горько смеялась:

— Вы сразу же узнаете, на ком остановить свой выбор. Какой эгсбиционизм. Готовы на что угодно, чтобы поразить трех-четырех человек.

И заключила ухмыляясь:

— Мужчины получают женщин, которых сами заслуживают.

Она говорила. Магнитофон записывал.

Я против моды, которая быстро проходит. Это у меня мужская черта. Не могу видеть, как выбрасывают одежду, потому что пришла весна.

К этому времени относится повышение в чине ее метрдотеля Франсуа Мироне, нормандца, сына крестьянина из Кобура, толстяка с внешностью мюнхенского монаха (изобретателя крепкого пива, продающегося во время Карнавала). Я заметил, что она задает ему множество вопросов, когда он в белой куртке и перчатках подает на стол. Она пользовалась им, как записной книжкой. Хотя память не часто изменяла ей.

В один прекрасный день появился новый метрдотель.

— Франсуа занимается теперь украшениями, — объяснила Коко.

Она поручила ему убрать комнату, оставленную в беспорядке ее покойной сотрудницей. Придя посмотреть, хорошо ли он выполнил работу, Коко застала Франсуа, склонившимся над тремя колье.

— Вы их сделали сами?

Коко изобразила Франсуа, скромного, застенчивого, который, покраснев, отвечал:

— Да, Мадемуазель, это меня забавляет.

— Но это очень хорошо, Франсуа, продолжайте!

И объясняла:

— Я знала после того, как посетила его квартиру, что у него хороший вкус.

Квартиру, которую она ему предоставила.

— Меня к этому обязал закон, — говорила она.

Однажды вечером… Какая изумительная сцена!

Она ужинала одна на рю Камбон. Она все чаще и чаще бывала одна. Я не могу есть, если одна, если не с кем поговорить.

— Франсуа…

— Мадемуазель…

— Снимите перчатки, переоденьтесь и садитесь за стол.

Вот что произошло за несколько лет до ее смерти. В Нью-Йорке шла оперетта «Коко». Она зарабатывала горы денег.

— Снимите перчатки, Франсуа.

Она была одна за столом, есть ей не хотелось, у нее была потребность говорить; чтобы продолжать существовать, ей оставалось только есть и говорить, говорить и есть. Хороня день за днем свою жизнь, она кончила тем, что погружалась в пустоту.

— Снимите перчатки, Франсуа, переоденьтесь и садитесь за стол.

А мне дала потрясающее объяснение:

— Я не нуждаюсь в двух метрдотелях.

С тех пор рядом с ней постоянно видели Франсуа, готового поддержать ее, когда она поднималась по лестнице, молча сидящего позади нее в большом салоне, когда она готовила коллекцию, иногда подающего ей пилюлю и стакан воды. Ее «компаньон». Он сопровождал ее в Лозанну; обедал и ужинал с ней во время поездок, а потом и в «Рице».

— Не окажет ли нам месье Франсуа честь поужинать с нами?

— Нет, Мадемуазель, сегодня вечером у меня есть работа.

Он говорил так, потому что сегодня с ней ужинал я. Она не была одна.

Он держал в руках два одинаковых ожерелья, одно из настоящих, другое из фальшивых рубинов. Она ошиблась, приняв настоящие камни за фальшивые. И улыбнулась:

— Значит, это колье подарил человек, не имевший ни малейшего права делать мне такие дорогие подарки. Но он мне возразил: «Я купил это по случаю, купил его для вас, вы не можете не принять его».

И, обращаясь к Франсуа:

— Я не стала упрямиться…

Она умерла в «Рице» в воскресенье вечером 10 января 1971 года. Раздетая своей горничной, она собиралась лечь в постель. Успела издать протестующий возглас:

— Вот так вас оставляют подыхать!

Совсем как де Голль.

У нее было много общего с де Голлем, ушедшим за два месяца, день в день до нее. Она отвергала свое прошлое, как он отвергал поражение[325]. И она создала для себя из Шанель некую идею, которой было подчинено все остальное.

Уже некоторое время слух о ее смерти распространялся по редакциям. Я звонил ей; виделся с ней еще чаще. Завтракал с ней. Она ничем не походила на умирающую. К ней вернулся аппетит. Она выпивала два-три бокала эльзасского вина, глаза ее искрились.

— Придете завтра? Я буду вовремя, знаю, что вы не можете ждать. Уйдете когда захотите. И подумайте о моем предложении.

Не больше, не меньше, как управлять вместе с ней Домом Шанель. Что на это ответить? На самом деле она хотела, чтобы я помог провозгласить о ее победе. Так как она еще раз одержала победу. Предложенная ею длина утвердилась. Отныне помимо стиля Шанель существовала длина Шанель. По сравнению с прошлым годом сбыт в Париже увеличился на тридцать процентов. Маленькое черное платье, архипростое, завоевало мир. Его можно увидеть на фото Марлен Дитрих[326] и Катрин Денёв[327]. В Нью-Йорке опрос общественного мнения, организованный журналом «Уименс Уэр» по просьбе промышленников с Третьей авеню, которым мода на макси стоила миллионы долларов, благословил Шанель. «Хотим Шанель!» — кричали американки.

Коко вынимала из сумки «Гэллап»[328], вырезанный из «Уимен’с Уэр», разворачивала его, надевала очки:

— Почему они не говорят этого здесь, во Франции?

Это они включало в себя одновременно множество людей — и врагов, которые хотели лишить ее трона, и журналистов, и журналы, убивающие моду, и бутики, оскверняющие ее Париж.

Не любимая. Почему? Разве она не одерживала победы для Франции? Следовательно, для француженок?

Не задавался ли иногда и де Голль тем же вопросом? Они меня призвали, выбрали, устраивали овации. Они прячутся за моей спиной, они пыжатся, благодаря мне. Но привязанность? любовь? Можно было думать, глядя на него, такого холодного, далекого, высокого, что ему это безразлично. Но можно ли быть в этом уверенным?

Привязанность, любовь требует обмена теплом через постоянно питаемую систему сообщающихся сосудов. А чаще всего бессознательно согреваешься самим собой. Но какой тогда наступает холод!

«Великие карьеры, — утверждал Наполеон, — великие достижения рождаются из встречи характера, гения и удачи».

Какой удачи? Для де Голля разгром 1940 года[329], без которого… Для Коко поражения в Мулене?

Габриэль и Адриенн Шанель. Виши, 1906 год

Коко. 1909 год

Коко. 1909 год

Коко, Леон де Лаборд и Этьен Бальсан

С Боем Кейпелом на пляже в Биаррице. 1917 год

Коко и Бой Кейпел

Коко. 1936 год

1921 год

Маленькое черное платье

30-е годы

30-е годы

Великий князь Димитрий Романов

С герцогом Вестминстерским

Дом Шанель на рю Камбон

Коко. Конец 20-х годов

Костюмы Шанель к балету Брониславы Нижинской «Голубой поезд». Театр Елисейских полей. 1924 год

Костюмы Шанель к балету Брониславы Нижинской «Голубой поезд». Театр Елисейских полей. 1924 год

Кокто с участниками «Голубого поезда» (крайняя справа Бронислава Нижинская)

Дягилев, Коко, Мизия Серт в Венеции. 20-е годы

Коко и Серж Лифарь на открытии выставки, посвященной Дягилеву. Начало 30-х годов

Коко в цыганском костюме – редкий случай, – сделанном не ею

Коко и Лифарь танцуют менуэт на маскараде в Париже. Июль 1939 года

Пьер Реверди

Поль Ириб

«Ла Поза». Шанель в кровати «испанской королевы»

Коко в своем Доме на рю Камбон. 30-е годы

С Уинстоном Черчиллем

С Жоржем Ориком

С Сальвадором Дали

С Луи Жуве

Коко. 1935 год

Коко в год come-back’а. 1954

С Жаном Кокто. 50-е годы

С манекенщицами на рю Камбон. 50-е годы

С манекенщицами на рю Камбон. 50-е годы

«Моя миссия – освободить женщин». 50-е годы

Модели Шанель. 50-е годы

Модели Шанель. 50-е годы

1964 год

1971 год

Шанель за работой. 60-е годы

Шанель за работой. 60-е годы

Шанель за работой. 60-е годы

Отдых после работы

Перед показом новой коллекции

«Свои лучшие путешествия я совершаю лежа на диване»

Кэтрин Хёпберн в оперетте «Коко». Бродвей, 1969 год

Мари-Франс Пизье в фильме «Одинокая Шанель». 1981 год

Даниель Даррье в оперетте «Коко». Бродвей, 1970 год

Марилиа Пера, исполнительница главной роли в спектакле «Мадмуазель Шанель» (г. Сан-Пауло, Бразилия), с режиссером Жоржи Такла и Карлом Лагерфельдом, создателем костюмов к постановке. На рю Камбон. 2005 год

Стиль, переживший свою создательницу

1996 год

1998 год

1997 год

Так видел Лагерфельд в 2000 году Шанель XXI века. Костюм, спасающий от арктического холода

Пенелопа Круз в костюме от Шанель. 2004 год

Шутливая дань Лагерфельда поп-моде. 2001 год

2005 год

Маленькое черное платье. 2005 год

Мерилин Монро. 1954

Катрин Денёв. 70-е годы

Кароль Буке. 1986 год

Ванесса Паради. 90-е годы

Николь Кидман. 2004 год

известные модельеры… — Карден Пьер (р.1922); мадам Пакэн (1869–1936); Скиапарелли Эльза (1890–1973); Диор Кристиан (1905–1957); Живанши Юберде (р.1927); Балансиага Кристобаль (1895–1972); Лагерфельд Карл (р.1940); Бальмэн Пьер (1914–1982); Сен-Лоран Ив (р.1936).

…или, как Ив Сен-Лоран, имели богатых меценатов. — Ателье Сен-Лорана было создано в 1961 году французским меценатом и театральным деятелем Пьером Берже, который числится среди ста обладателей самых больших состояний Франции. С 1988 года Берже — президент Опера де Пари.

Кариатис (Элиз Жуандо) — характерная танцовщица. Дочь портнихи из Оверни и бродячего торговца. В 1911 году Шанель посещала ее студию на рю Ламарк на Монмартре. Здесь она познакомилась и подружилась с известным актером и режиссером Шарлем Дюлленом, любовницей которого была тогда Кариатис. В 1929 году Кариатис вышла замуж за писателя Марселя Жуандо.

Шарль-Ру Эдмонд (р. 1922) — писательница и журналистка, член Гонкуровской академии. Автор фундаментальной биографии Шанель. Часто возглавляет жюри журнала «Пари Матч» для определения самой элегантной женщины сезона.

«Белль эпок» («Прекрасная эпоха») — так называют во Франции период в ее истории, охватывающий конец XIX — начало XX века до Первой мировой войны.

Кокто Жан (1889–1963) — «человек-оркестр», как называют его во Франции. Прозаик, поэт, драматург, эссеист, критик, сценарист, режиссер театра и кино, художник. Член французской Академии.

Мальро Андре (1901–1976) — французский писатель и политический деятель. В 1959–1969 министр культуры Франции.

Милль Эрвэ — см. "Коко — героиня оперетты".

Саш Морис (1906–1944 (?)) — французский писатель.

Священное чудовище — так называют во Франции людей, пользующихся славой, — артистов, музыкантов, художников, политических деятелей. Выражение это ввел в обиход Жан Кокто, озаглавив так свою пьесу, написанную в 1940 году, действующие лица которой знаменитые актеры.

Мюнстер — небольшой город в Эльзасе.

Голконда — государство в Индии XVI–XVII веков. Славилось своими ремеслами и добычей алмазов.

Короманедель — восточный берег Индии на Бискайском заливе, откуда в XVII–XVIII веках поставлялись в Европу лакированные изделия из Китая.

Птолемеи (Лагиды) — царская династия в эллинистическом Египте (305-30 до н. э.). Ее основателем был полководец Александра Македонского Птолемей I (сын Лага). Последняя представительница династии — Клеопатра, при которой государство Птолемеев было завоевано Римом.

Борджиа Родриго Ленсуоли (1431–1503) — взошел на папский престол в 1492 году под именем Александра VI.

Берар Кристиан (1902–1949) — французский живописец, график, художник театра и кино, модельер.

Фат Жак (1912–1954) — французский модельер.

Мосаддык Мохамед (1881–1967) — премьер-министр Ирана в 1951–1953 годах, сыгравший важную роль в национализации нефтяной промышленности страны.

Лимонная водка (англ.). Здесь и далее примечания переводчика.

Зороастра (Заратуштра) (между Х-м и 1-й пол. VI в. до н. э.) — пророк и реформатор древнеиранской религии.

Возвращение чемпиона на соревнования после долгого отсутствия (англ.).

Ага Хан III (1877–1957) — индийский принц, глава религиозной партии исмаилитов.

Капоте Трумен (1924–1984) — американский писатель, журналист и сценарист.

…Одри, одевающаяся в жизни у Живанши, представляла в журнале Шанель? — Юбер Живанши одевал американскую актрису Одри Хёпберн (1929–1993) в жизни, на сцене и почти во всех ее фильмах. В свою очередь, актриса до конца своих дней позировала в туалетах от Живанши в американских и французских журналах.

Рейшенбах Франсуа (1924–1993) — французский кинодокументалист.

Вильморен Луиз де (1902–1969) — французская писательница, сценаристка и переводчица. Автор неоконченных воспоминаний о Шанель.

Деон Мишель (р.1919) — писатель и журналист, член французской Академии. «Ее речь завораживала», — писал Деон о Шанель в «Нувель Литтерер» 21 января 1971 года.

Помпиду Жорж (1911–1974) — президент Франции в 1969–1974.

Елисейский дворец — резиденция президента Франции на рю Фобур-Сент-Оноре.

…заупокойной мессы в Мадлен… — церковь в Париже на плас Мадлен. Начала строиться в 1764 году, завершена архитектором Виньоном, превратившим ее по поручению Наполеона I в Храм военной славы. В 1814 году здание снова переделано в соответствии с его первоначальным назначением. Перестройка закончена в 1842 году.

…я стала Габриэлль Бонэр Шанель. — Габриэль на древнееврейском означает силу и могущество и, если верить ономастике (науке, изучающей собственные имена), обеспечивает людям, носящим это имя, долговременную славу. А бонэр (bonheur) — по французски счастье.

Реверди Пьер — Нежданный друг: Пьер Реверди.

Petit Coco — цыпленочек (фр. разг.).

…после Суэцкого кризиса… — В середине 1967 года в связи с израильско-арабским конфликтом судоходство по Суэцкому каналу было прервано и возобновлено лишь в июне 1975 года.

Тур де Франс — традиционная велогонка вокруг Франции.

Антуанетт… трагически погибла в 30 лет. — Антуанетт Шанель в 1919 году обвенчалась в Париже со студентом-канадцем из маленького городка Виндзора, Оскаром Эдвардом Флемингом, служившим в британских военно-воздушных силах. Когда кончилась война, он с женой, ее горничной, семнадцатью сундуками, самоваром и серебряным чайным сервизом от известного ювелира (все это — приданое Антуанетт) вернулся в Канаду. Вскоре Оскар уехал в Торонто изучать право. Антуанетт, не говорящая по-английски, смертельно скучала в семье мужа. Коко посоветовала ей использовать свои туалеты для демонстрации моделей Шанель в Канаде. Прямые платья, украшенные бахромой или перьями, ошеломили и испугали жительниц провинции. (Кстати, несколько платьев сохранилось в семье Флемингов; среди них вечернее, отороченное павлиньими перьями, которое они предложили Кэтрин Хёпберн, когда она приехала в Торонто на гастроли с опереттой «Коко». Но перья оказались изношенными от времени.)В Виндзоре Антуанетт познакомилась с девятнадцатилетним латиноамериканцем и уехала с ним в Аргентину, оставив свои вещи у Флемингов. В Аргентине спустя месяц она покончила с собой. Почему она это сделала осталось неизвестным. Официальная версия клана Шанель: она умерла от испанки.

Декурсель Пьер (1856–1926) — французский писатель, автор многочисленных популярных в свое время романов и мелодрам, в том числе драмы «Петербургские тайны».

…подняться в город. — Во Франции, в деревнях и в провинции, обычно говорят «подняться», а не уехать, если речь идет о большом городе, особенно о Париже. Город — не только географическое понятие, но и свидетельство продвижения по социальной лестнице.

Сыновей, Альфонса и Люсьена… — Братья Шанель подростками были определены в подручные к ярмарочным торговцам. Отбыв военную службу, мягкий и добрый Люсьен обзавелся семьей и торговал обувью на рынке в Клермон-Ферране. Старший Альфонс, любимец Коко, пошел по стопам отца. Бродяжничал, меняя профессии и женщин; в конце 20-х годов на деньги, которые регулярно посылала ему сестра, купил табачный киоск в Валлероге, пил, играл, сорил деньгами и стал наравне с мэром, пастором и кюре одной из самых уважаемых персон в деревне. Когда Шанель встретилась с герцогом Вестминстерским, она потребовала от братьев, чтобы они оставили свои дела и вплоть до закрытия Дома Шанель во время оккупации Франции выплачивала им ежемесячную ренту.

Дедушка Коко… родом из Савойи… — По другим источникам Полен Анри Адриен Шанель родился в 1832 году в деревушке Понтей в Севеннах; его отец, Жозеф Шанель, был владельцем деревенского кабачка.

Пейрефит Роже (1907–2000) — французский писатель я дипломат. Его роман «Ключи Святого Петра», имевший шумный успех, — памфлет на католическую церковь и римского папу.

…торговец Шанель никогда не покидал Францию. — Отец Шанель торговал на ярмарках, пил, менял любовниц, занимался мелким мошенничеством. В многочисленном клане Шанель его имя никогда не произносилось.

Слизняк (фр.).

Ее подруга — психоаналитик и писательница Клод Делэ, автор книги «Одинокая Шанель».

Делэ Жан (1907–1987) — французский психиатр. Член французской Академии.

Виллар Клод Луи (1653–1734) — маршал Франции.

Банвилль Теодор де (1823–1891) — французский поэт.

Лопиталь Мишель де (1505–1573) — французский политический деятель, канцлер Франции в 1560 году.

«Ларусс» — энциклопедия, выпускаемая издательством «Ларусс», основанном в Париже в 1852 году педагогом и лексикографом Пьером Ларуссом (1817–1875). Существуют универсальные многотомные так называемые «Большие Ларуссы», двух— и трехтомные «Ларуссы». Каждый год, начиная с 1906-го, выходит однотомный «Малый Ларусс». Кроме того, издаются «отраслевые» энциклопедии, посвященные науке, технике, литературе, истории, театру, балету и т. д.

Мэтр де Мулен — безымянный художник, один из величайших художников Франции конца XV века. Работал для Бурбонов. Автор знаменитого Триптиха (1499–1501), который находится в Муленском соборе.

Бурбоны — королевская династия Франции, царствовавшая в 1589–1729, 1814–1815, 1815–1830 годы.

«Боттен» — индустриальный, коммерческий и др. справочники, получившие имя их основателя французского государственного чиновника Себастьяна Боттена (1764–1853). Так называемый светский «Боттен» — справочник всех именитых родов Франции.

Ларошфуко — древний французский род, восходящий к XI веку. Самый известный его представитель Франсуа де Ларошфуко (1613–1680) — писатель-моралист. Главное его сочинение «Размышления, или Моральные изречения и максимы» (1665).

Говорят, что они были портнихами. — Э.Шарль-Ру своей биографии Шанель рассказывает, что они были продавщицами и портнихами в магазине на рю л'Орлож, бойко торговавшем приданым для новорожденных, детской и женской одеждой. Как это было принято, девушки жили в доме владельцев магазина. В сезон скачек их «уступали» портному, которому молодые люди, заказывающие костюмы в Париже, приносили их для мелкой переделки. В 1903 году Шанель сняла комнатку в недорогом квартале, где поселилась вместе с Адриенн. Многие клиентки магазина на рю л'Орлож приносили им туда в тайне от владельцев магазина свои платья для переделки.

«Максим» — один из самых шикарных ресторанов Парижа на рю Руаяль. В настоящее время принадлежит Пьеру Кардену.

Круассе Франси де (1877–1937) — французский драматург.

Бернар Сара (1844–1923) — французская актриса. Маргерит в «Даме с камелиями» Дюма-сына и герцог Рейхштадский в пьесе Ростана «Орленок» принадлежат к ее коронным ролям.

Брюлле Андре (1879–1953) — актер и режиссер.

Сорель Сесиль (1875–1966), в замужестве де Сегюр — французская актриса, устраивавшая роскошные приемы в своем особняке на набережной Вольтер.

Леблан Морис (1864–1941) — французский писатель, прославившийся серией детективных романов о воре-джентльмене Арсене Люпене.

Костье Жюли — сестра отца Шанель Луиз, которую все почему-то называли «тетя Жюли», обладала изобретательностью и способностью «из ничего делать все». Шила, покупая в магазинах дешевые шляпы, переделывая их для себя с помощью Коко и Адриенн. Можно думать, что, открыв свою шляпную мастерскую, Коко не раз вспоминала «уроки» тети Жюли.

Кукареку (фр.).

Как добиться успеха в Виши? — После неудачных попыток получить ангажемент в качестве «певички» в кафе-концерте «Альказар» Шанель устроилась на работу в водолечебнице, где, стоя в большом водоеме под стеклянным колпаком в белой униформе и белых сапожках (может быть, отсюда и возникла в будущем ее идея носить сапоги с костюмами), подавала курортникам воду в специальных стаканчиках. Ее сосредоточенная и в то же время слегка ироничная мина нравилась, ей делали комплименты.

Мод М. — Мод Мазюэль долго была компаньонкой Адриенн Шанель, пока не вышла в начале 20-х годов замуж за американца из Техаса.

Брессон Робер (1907–1999) — французский кинорежиссер, его фильмы «Дамы Булонского леса», «Приговоренный к смерти бежал», «Мушетт» считаются классикой французского кинематографа.

…Голубой ангел Мулена. — Имеется в виду певичка из кабаре, которую играла Марлен Дитрих в знаменитом фильме Джозефа фон Штенберга «Голубой ангел» (1930) по роману Генриха Манна «Учитель Гнус». В Мулене в жалком кафешантане, носившем звучное имя «Ротонда», Шанель выступала в качестве «фигурантки» — так называли девушек, сидевших полукругом позади звезд представления. В перерыве между их выступлениями каждая из фигуранток по очереди вставала, чтобы спеть песенку. Им не платили; одна из них с тарелочкой в руках обходила столики, собирая пожертвования. Среди этих полумертвых от страха девушек выделялась Шанель, ставшая любимицей завсегдатаев. Она знала всего две песенки «КоКо РиКо!» и «Кто видел Коко на Трокадеро?», но смело бросалась в бой, вкладывая в них весь свой темперамент. Публика, требуя повторения, вместо обычного «бис», скандировала: «Коко! Коко!». Вот откуда и пошло это имя, с которым она не только смирилась, но и сделала два скрещивающихся С (начальные буквы Coco и Chanel) — С — эмблемой своей фирмы. Одна из ее товарок по кафешантану рассказывала: «Коко была очень стыдливой, она запиралась, чтобы переодеваться. Страшно волновалась, выходя на сцену, но публике это не было видно. В сущности, она была застенчивой карьеристкой».

Мадлон — героиня французской песни фривольного содержания, популярной в годы первой мировой войны.

Лифарь Серж (1905–1987) — французский танцовщик, балетмейстер и педагог, родившийся в Киеве. Шанель называла его своим «крестником», потому что он был в группе начинающих артистов, которых благодаря ее помощи Дягилеву удалось вывезти из Киева в Париж.

Каллас Мария (1923–1977) — певица, солистка Метрополитен, Ла Скала и других крупнейших оперных театров мира.

…нашел бы свою Козетту… — Козетта — героиня романа В.Гюго «Отверженные».

…осанки Фабрицио дель Донго… — Фабрицио дель Донго — герой романа Стендаля «Пармская обитель».

Библия Сувиньи — Сувиньи — город в департаменте Мулен с собором, построенным в XI–XII веках, где была создана Библия, получившая название Библия Сувиньи. Одно из сокровищ Франции.

Капетинги — третья французская королевская династия, давшая шестнадцать королей с 987 по 1328 год.

Филипп Красивый (1268–1314) — Филипп IV, король Франции с 1285 года.

Королевское место (фр.).

…хозяйки дома. — По другой версии, у Бальсана была лишь мимолетная связь с Эмильенн д'Алансои за пять лет до того, как он встретился с Шанель. В Руаллье Эмильенн приезжала со своим любовником, идолом толпы, знаменитым жокеем Алеком Картером. Так или иначе, на Шанель она произвела впечатление. «От нее пахло чистотой», а в устах Коко это звучало, как похвала.

надевать эти безобразные штуковины. — По-видимому, Шанель имеет в виду автомобильные очки.

останавливались в «Рице». — Отель «Риц» на плас Вандом, один из самых фешенебельных отелей в мире, основан в 1898 году сыном скромного швейцарского землевладельца Сезарем Рицом (1850–1918). «Когда я мечтаю о рае, действие всегда происходит в "Рице"», — писал Хемингуэй. Несколько лет назад небольшой бар в отеле, где часто бывал Хемингуэй, был назван его именем. Там стоит бронзовый бюст писателя, а стены украшены его многочисленными фотографиями.

Колетт Сид они Габриэлль (1873–1954) — французская писательница, член Академии Гонкуров, кавалер ордена Почетного легиона. Жижи — героиня ее одноименного романа.

Жанн Гранье (1852–1932) — французская драматическая и опереточная актриса.

Узнает кожаные эмблемы… — Стены «Максима» украшены орнаментом из кожаных эмблем, гербов и арабесок красного дерева.

Галери Лафайет — большой парижский универмаг.

Дорзиа Габриэлль (1886–1979) — французская актриса театра и кино. Ее называли «Петронием элегантности». Еще до Первой мировой войны Коко сделала шляпы для Дорзиа, игравшей в парижском театре «Водевиль» Мадлен Форестье в «Милом друге» по Мопассану (костюмы делал Поль Пуаре). Дебют Шанель в театре был замечен и высоко оценен. В 1922 году Кокто вольно адаптировал «Антигону» Софокла. В том же году Шарль Дюллен поставил ее с декорациями Пикассо и музыкой Онеггера. Антигону играла гречанка Атанасиу, Креона — сам Дюллен. Костюмы Шанель произвели сенсацию, вызвав всеобщий восторг тонким сочетанием с цветовой гаммой декораций и аксессуаров, предложенной Пикассо. В них преобладали коричневатые и светло-бежевые тона с мелькающими кирпично-красными пятнами. Критики отмечали выразительность костюмов, в частности плаща Антигоны, которого «было достаточно, чтобы понять ее обреченность». Журнал «Вог» писал: «Эти платья нейтральных тонов создавали впечатление подлинной античной одежды, хранившейся где-то много веков. Это прекрасная, освещенная блеском интеллекта реконструкция архаизма». В этом спектакле появилось первое украшение с грифом Шанель — серебряный обруч на лбу Креона. Характерно, что в это же время Шанель использует античные мотивы в некоторых своих моделях. С 1923 по 1927 Кокто постоянно привлекал ее к работе при постановке своих пьес. В «Орфее» она создала костюмы для Людмилы Питоевой. Делала костюмы для «Царя Эдипа», «Рыцарей Круглого стола». Коко редко и крайне сдержанно отвечала, когда ее спрашивали о сотрудничестве с Кокто. «Мне очень быстро надоел его античный базар», — заявит она много лет спустя. Но это не мешало Шанель оплачивать его счета в отелях, когда Кокто оставался без копейки, или помогать ему во время мучительных курсов дезинтоксикации, которые не раз проходил этот страстный курильщик опиума.

Кейпел Артур (Бой) (1880(?)-1919) — Происхождение его покрыто тайной. Ходили слухи, что он незаконный сын знаменитого банкира, члена парламента Перейра. Получил образование в аристократических колледжах Англии. Был принят в самых высоких кругах Англии и Франции, где благодаря расположению Жоржа Клемансо, премьер-министра Франции в 1906–1909 и 1917–1920 годах, сделал состояние, поставляя Французской республике уголь во время первой мировой войны. Эдрих ошибается, называя его плейбоем. Это был человек широких интересов, читавший Прудона, Ницше, Вольтера, Спенсера, де Сюлли и многих других. Кейпел сыграл огромную роль в культурном развитии Шанель, приохотив ее к серьезному чтению. В 1917 году в Лондоне была опубликована книга Кейпела «Размышления о Победе и Проект Федерального правительства». В то время позиция союзников, несмотря на вступление в войну Америки, была, как никогда, начиная с 1914 года уязвима. Кейпел не только убежден в победе, но и предлагает проект федеративного устройства послевоенной Европы. В ту пору, когда в общественном мнении доминирует идея мести, Кейпел уверяет, что мир, в основу которого эта идея будет положена, вызовет в немецком народе взрыв реваншистских настроений.

Валентино Рудольф (1895–1926) — американский киноактер, пользовавшийся огромной популярностью во всем мире. Один из мифов Голливуда 20-х годов.

Спальный вагон (англ.).

уéуé — так называли во Франции эксцентричную и бурную молодежь в середине 60-х годов.

Холлидей Джонни (р. 1943) — эстрадный певец, король рока, как его называют во Франции. В последние годы совмещает выступления на эстраде с работой в кинематографе.

Почему же этот брак не состоятся? — У Кейпела, как это ни странно для человека с его характером, сохранялся своего рода комплекс незаконнорожденного, преодолеть который и взять своего рода реванш, как ему казалось, он мог, женившись на женщине аристократического происхождения. В 1918 году он обвенчался с Дианой Лейстер, дочерью лорда, не порывая связи с Шанель. В завещании Кейпела ее имя стоит рядом с именем его жены, дочери и сестры.

Бурже Поль (1852–1935) — французский писатель и эссеист, член французской Академии. В свое время много шума наделал его роман «Ученик» (1889), герой которого, экспериментируя над «механизмом страстей», соблазняет и губит молодую девушку.

…играла… в деревенскую свадьбу — Шанель была «режиссером» этой свадьбы, разыгранной в Руалье летом 1912 года. Она же переделала костюмы, купленные в универмаге «Самаритэн», и изображала подростка, этакого деревенского Фортунио, обворожив всех ловкостью, с которой носила мужской костюм, подчеркивающий в то же время все, что было в ней женственного. Роль жениха играл Бальсан, а невесты — бывшая актриса на выходах из театра «Жимназ», молоденькая Жанн Лери.

…нашел для Коко квартиру на авеню Габриэль… — По версии Шарль-Ру, в 1909 году Бальсан поместил Шанель в своей гарсоньерке в доме № 160 на бульваре Мальзерб. На том же бульваре в доме № 138 жил Кейпел, и неподалеку, на не менее фешенебельной авеню Парк-Монсо, Коко поселила свою сестру Антуанетт.

Он открыл ей банковский кредит. — По совету Кейпела, Шанель открыла в 1913 году бутик в Довилле, а через год и в Биаррице. В 1916 году она вернула ему долг.

Каролин Ребу (1837–1927) — называют во Франции великой модисткой. Была дружна с лидером социалистов Леоном Блюмом. Служащие Дома Ребу участвовали в доходах предприятия, что было редкостью в то время.

Давелли Март (?-1955) — французская оперная певица. Выйдя замуж за сахарозаводчика Констана Сэ, отказалась от артистической карьеры.

Ан Рейнальдо (1875–1947) — французский композитор.

…умерла ее старшая сестра Жюли-Берт — она покончила жизнь самоубийством в 1910 году. В многочисленном клане Шанель об этом не говорили. Возможно этим объясняется то, что рассказывая Эдриху о своем детстве, Коко никогда не упоминала Жюли-Берт.

Родословная чистокровных лошадей, порода, смертельный забег, старт, пятичасовой чай (англ.).

Пуаре Поль (1879–1944) — французский модельер.

Ее ателье уже перебралось с авеню Габриэль на рю Камбон, 14… — Уже в последние месяцы 1910 года Шанель работала на антресолях дома № 21 на рю Камбон.

Эйм Жак (1899–1967) — французский модельер меховой одежды.

Вообразим, что в Версале Кандид открыл книжную лавку… — Кандид — герой повести «Кандид, или Оптимизм» французского просветителя Вольтера (1694–1778), выступавшего против абсолютной монархии.

…показывалась в обществе… с великим князем Димитрием… — Романов Димитрий Павлович (1894–1942) — великий князь, изгнанный из России в 1916 году за участие в убийстве Распутина, познакомился с Шанель летом 1920 в Биаррице. Его сын (после разрыва с Шанель Димитрий женился на американке Одри Эмери), полковник американской морской пехоты Пол Р.Ильински, живущий в Палм-Бич, утверждает, что ни одну женщину его отец не любил так, как Шанель, и до конца жизни хранил о ней память. До самой смерти Дмитрия они оставались друзьями.

Ростан Эдмон (1868–1918) — французский поэт и драматург.

…у своей новой подруги Мизии Серт — Шанель познакомилась с Мизией в 1917 году на «неслыханном» завтраке у Сесиль Сорель. «Там были Бертело, Серт, Мизиа, Коко Шанель, которая решительно становится важной персоной», — записал у себя в дневнике Поль Моран. Серт Мизиа (1872–1950) — урожденная Мария София Ольга Зинаида Годебска, Мися, как ее называли на русский лад в кругах дягилевской антрепризы, Мизиа для всего художественного и светского Парижа. Автор мемуаров «Мизиа о Мизии» (в русском переводе «Мизиа Серт. Мизиа, или "пожирательница гениев"» — М.: APT, 2001). До опубликования книги в ней была глава, посвященная Шанель, которую Коко запретила печатать, заявив, что сама напишет «свою историю». На что Мизиа остроумно заметила: «Но она уже написана. Тебе достаточно опубликовать свои бухгалтерские книги». В книге о Мизии, написанной двумя американскими пианистами Голдом и Фицдейлом (1980) опубликована эта глава. Вот как Мизиа рассказывает о впечатлении, какое произвела на нее Коко при первой встрече: «3а столом я сразу обратил внимание на молодую женщину, жгучую брюнетку. Хотя она не произносила ни слова, от нее исходило неотразимое обаяние. Она заставила меня вспомнить о мадам дю Барри (фаворитке Людовика ХV, казненной в 1793 году — Н.Т.). Она показалась мне неслыханно изящной и грациозной».

Форе Габриэль (1845–1924) — французский композитор.

Дебюсси Клод (1862–1918) — французский композитор, его опера «Пелеас и Мелисанда» написана на сюжет одноименной пьесы бельгийского драматурга Мориса Метерлинка.

Боннар Пьер (1867–1947), Валлотон Феликс (1865–1925), Вюйяр Эдуард (1868–1940) — французские художники, представители группы «Наби» («Пророки»).

В русском переводе: Миза Серт. Мизиа. — М. АРТ, 2001.

Малларме Стефан (1842–1898) — французский поэт-символист.

Перевод Е.Мосиной.

…прекрасную Вирсавию… — Царь Израиля Давид, влюбившись в Вирсавию, жену своего военачальника Урии Хеттеянина, послал последнего на войну, повелев поставить его на самое опасное место, где тот и был убит. После гибели Урии Вирсавия стала женой Давида.

Карузо Энрико (1873–1921) — великий итальянский певец.

Моран Поль (1888–1976) — французский писатель и дипломат, член французской Академии. Автор памфлета «Я жгу Москву» (1924).

Пруст Марсель (1871–1922) — французский писатель, лауреат Гонкуровской премии.

Бертелло Филипп — французский дипломат, в особняке которого на бульваре дез Инвалид бывали политические деятели, титулованные особы, писатели и артисты.

Фовизм (от французского fauve — дикий) — течение в живописи, возникшее во Франции в 1905 году. К нему принадлежали Марке, Руо, Дерен, Дюфи, Вламинк и др.

Версальский мир — 28 июня 1919 года в Версале был подписан мирный договор между державами — победительницами в первой мировой войне: США, Францией, Великобританией, Италией и др. с побежденной Германией.

Серт Хосе-Мария (1876–1945) — испанский художник, живший во Франции. Оформил несколько спектаклей в Русском балете Дягилева, который называл его «старым другом и единомышленником всех наших выставок и театральных выступлений». О его декорации к балету Рихарда Штрауса «Легенда об Иосифе» А.Бенуа писал: «грандиозная», «веронезовская декорация Серта». И.Грабарь, видевший произведения Серта в 1924 году, отмечал претенциозность его искусства, «дешевку» выдумки, «приблизительность рисунка, обманчивость знаний и умения». Шанель не скрывала от Мизии своего скептического отношения к Серту как художнику.

Дали Сальвадор (1904–1989) — испанский художник-сюрреалист. Живописец, скульптор, график. Писатель и сценарист.

Сем Жорж (1863–1934) — французский художник, прославившийся своими остроумными и беспощадными карикатурами. Был дружен с Шанель. У него есть рисунок, где Бой Кейпел изображен в образе всадника в каске для игры в поло, похитившего женщину, — в ней сразу можно узнать Коко. На клюшке, которой всадник потрясал, как копьем, раскачивается шляпа, украшенная перьями. В другой руке он держит шляпную коробку с одним только словом: «Коко». Рисунок относится к той поре, когда Шанель открыла магазин в Довилле. Трудно было вообразить лучшую рекламу. У Сема есть несколько набросков Шанель и ее моделей.

«Беф сюр ла туа» («Бык на крыше») — известный бар, открытый в Париже в самом начале 20-х годов на рю Баусси д'Англа рядом с плас Конкорд. Его владелец Луи Мойзес дал бару название пантомимы-фарса Кокто, поставленного на музыку Мийо в 20-м году в театре «Комедия Елисейских полей». Штаб-квартира писателей и художников сюрреалистов и композиторов группы «Шестерка». В баре после спектакля собирались артисты дягилевской труппы. Пианисты играли первые завезенные из Нью-Йорка блюзы. В 1985 году, когда ресторан вновь открылся на рю Коллизе, Жан Марэ сделал скульптурный портрет Кокто на голове стилизованного быка.

Жид Андре (1869–1951) — французский писатель. Лауреат Нобелевской премии.

…Молодым девушкам в цвету и герцогине де Германт? — Имеются в виду героини романов Пруста «В сторону Свана», «Под сенью девушек в цвету», «Германт» и др., входящих в цикл его обширной эпопеи «В поисках утраченного времени», опубликованной в 1913–1927 годах.

Мориак Франсуа (1885–1970) — писатель, член французской Академии. Лауреат Нобелевской премии.

Куант Мэри (р. 1934) — английский модельер, ввела в 1964 году в моду мини-юбки.

Когда ты его увидишь, твоя жизнь преобразится. — Первый спектакль Русского балета Шанель увидела еще до встречи с Мизией Серт. В 1910 году она с Боем была в Опера на «Шехеразаде», декорации Бакста потрясли ее. А в 1913 году Кариатис и Дюллен повели ее на премьеру «Весны священной» Стравинского в «Театр Елисейских полей». Она была поражена и самим балетом, и особенно атмосферой скандала, царящей в зрительном зале. «Никогда не могла вообразить, — вспоминала она позднее, — что богатые дамы, клиентки Дусе и Пуаре, могли так бесноваться».

Дягилев Сергей Павлович (1872–1929) — театральный и художественный деятель. Основатель журнала «Мир искусства» и художественного объединения (вместе с А.Бенуа) «Мир искусства». С 1906 года начинает пропаганду русского искусства за рубежом: выставка русского изобразительного искусства, цикл русских исторических концертов в Париже, серия Русских сезонов, во время которых с 1909 по 1929 год было показано около 80 оригинальных постановок оперных и балетных спектаклей. В 1911 году создает труппу «Русский балет С.Дягилева».

Искусство говорить полуправду (англ.).

Стравинский Игорь Федорович (1882–1971) — русский композитор и дирижер. У Дягилева шли его балеты «Петрушка», «Весна священная», «Свадебка», «Пульчинелла», «Аполлон Мусагет» и др. Вспоминая о возобновлении в 20-м году «Весны священной», Стравинский в «Хронике моей жизни» писал: «Мне особенно хочется отметить здесь м-ль Габриэлль Шанель, которая не только великодушно пришла на помощь нашему предприятию, но и своим личным участием способствовала возобновлению постановки; все костюмы были выполнены в ее всемирно известных мастерских».

В течение десяти лет я жила с такими людьми. — В 1924 году Шанель сделала костюмы для балета, поставленного Брониславой Нижинской на музыку Д.Мийо «Голубой поезд» по сценарию Кокто с декорациями Лорана и занавесом Пикассо. Кокто, бывший фактически режиссером спектакля, хотел, чтобы костюмы абсолютно соответствовали тем, какие носили в это время на пляжах Довилля, где происходит действие балета. «Более реальные, чем сама реальность», — настаивал он. Моделью для костюма Игрока в гольф послужила фотография наследника английского престола принца Уэлльского. Для Чемпионки тенниса, с ног до головы одетой в белое, — костюм знаменитой французской теннисистки, чемпионки мира Сюзанн Ланглен. Длинные полосатые майки из джерси, с выглядывающими из-под них штанишками, в которые были одеты остальные танцовщики, отличались, как отмечали критики, особым изяществом и очарованием. Костюм Прекрасной купальщицы находится в музее Виктории и Альберта. Второй работой Шанель для дягилевского балета были костюмы к «Аполлону Мусагету», поставленному в 1928 году Д.Баланчиным на музыку И.Стравинского.

Нельзя, чтобы он и его семья в чем-то нуждались. — Около двух лет, в 1920–1921 годах, Стравинский с женой и детьми жил на вилле Шанель «Белль Респиро» в Гарше под Парижем, где закончил свою «Симфонию для духовых инструментов, посвященную памяти Клода Ашиля Дебюсси» и сочинил маленькие детские пьески для сборника «Пять пальцев».

…Она признавала это — Коко говорила Клод Делэ: «Русские очаровывали меня. Все славяне изящные, воспитанные, естественные и даже самые обездоленные из них незаурядны. Русские подобны природе, они никогда не бывают вульгарны». Один из ее любимых писателей — Достоевский, она читала даже его «Дневник писателя». Любимая актриса Людмила Питоева (1895–1931), которую во Франции считали величайшей французской артисткой. О французах, играющих в «Идиоте» Коко сказала: «Они кричат… У русских не так. Они роняют платок, не повышая голоса, и в этом весь трагизм мира». Было время, когда на рю Камбон постоянно звучала русская речь. Великая княгиня Мария Павловна, сестра Димитрия, после развода с наследником шведского престола, в 20-е годы заведовала ателье вышивок Дома Шанель. Ия, дочь художника Н.Н.Ге (будущая леди Эбди) работала для дома Шанель. Князь Кутузов, друг великого князя Димитрия, в течение 15 лет заведовал приемной. Русские светские дамы служили продавщицами или манекенщицами. Их более удачливые соплеменницы заказывали туалеты или просто приходили поболтать.

Бакст Лев Самойлович (1866–1924) — русский живописец и театральный художник. Входил в объединение «Мир искусства». Европейскую известность приобрел как один из оформителей Русских сезонов Дягилева.

Пикассо Пабло (1881–1973) — живописец, график, театральный художник. Оформил несколько спектаклей у Дягилева. В мае 1921 года в парижском театре «Гэте-Лирик» в рамках Русского балета Дягилев показал спектакль-концерт «Фламенко» в исполнении испанских танцовщиков. Пикассо, делая декорации к этому представлению, жил у Шанель в ее квартире на рю де Фобур-Сент-Оноре, 29, куда он приводил всю шумную компанию танцовщиков и музыкантов, набранных Дягилевым и Стравинским в Севилье. Серж Лифарь вспоминает о приемах, которые устраивала Шанель после премьер в дягилевском балете.

Кохно Борис (1904–1990) — французский деятель балетного театра, критик и сценарист. С 1922 года секретарь Дягилева.

Виан Борис (1920–1959) — французский инженер, драматург, прозаик и джазовый музыкант.

…любил «Тристана» и «Патетическую». — «Тристан и Изольда» опера Вагнера, «Патетическая симфония» П.И.Чайковского.

Эрланже Катрин де — большой друг Дягилева.

Радиге Реймон (1903–1923) — французский прозаик и поэт. По его получившему широкую известность роману «Бес в крови» Клод Отан-Лара снял в 1946 году фильм с Жераром Филипом в главной роли.

…Это не мешало ей страдать. — Эдмонд Шарль-Ру рассказывает со слов очевидцев, что было с Шанель, когда она узнала о гибели Кейпела. Их общий друг Леон де Лаборд приехал к ней ночью, чтобы сообщить о катастрофе. «Она не скрывала своего горя, — вспоминал он, — гримаса отчаяния исказила ее лицо. Самое страшное, что эта женщина плакала, не проронив ни звука, не пролив ни одной слезы». Немедленно одевшись, она отправилась вместе с Лабордом на автомобиле в Канн. В течение всего девятнадцатичасового пути не выходила из машины, чтобы отдохнуть в отеле. Когда они наконец достигли цели своего путешествия, Берта, сестра Боя, обливаясь слезами, бросилась к Коко, глаза которой по-прежнему оставались сухими. Здесь ее ждал новый удар: они приехали слишком поздно, гроб был заколочен, она никогда больше не увидит Боя. Несмотря на все уговоры лечь в постель, Шанель всю ночь, не раздеваясь, просидела на стуле, как крестьянки, которые бодрствуют у ложа покойника. Она отказалась присутствовать на похоронах, но утром попросила отвезти ее на место катастрофы, где еще оставалась изувеченная машина. И там, сев на землю спиной к дороге, положив руку на разбитую машину, опустив голову, она зарыдала. «Страшно. Много часов», — рассказывает шофер.

…отказаться от квартиры. — Отказавшись в 1934 году от квартиры на рю Фобур-Сент-Оноре, Шанель поселилась в «Рице». Прежде чем переехать в отель, она рассчитала своего дворецкого Жозефа Леклерка, верой и правдой служившего ей 17 лет, знавшего и Кейпела, и великого князя Димитрия, и Вестминстера, и Реверди. Несмотря на то, что они расстались поссорившись, Леклерк продолжал служить ей молчанием, никогда ничего не рассказывая осаждающим его журналистам. Он ни разу больше не встретился с Шанель, ни разу не написал ей. Но постоянно по газетам следил за ее делами и, как вспоминает его дочь, умирая, прошептал: «Сегодня коллекция».

…умерла Мизиа. — Мизиа умерла в 78 лет. Смерть Серта повергла Мизию в отчаяние; она искала забвения во все увеличивающихся дозах морфия. Потеря Мизии была ударом для Шанель. Их многое связывало, этих двух таких разных и в то же время схожих в своем антиконформизме женщин.

Директория — правительство Французской республики из пяти Директоров с ноября 1795-го по ноябрь 1799 года. Конец Директории был положен 18 брюмера VIII года (по республиканскому календарю) Наполеоном Бонапартом.

Версаль Великого века — XVII века, века Людовика XIV.

Жироду Жан (1882–1944) — французский прозаик и драматург.

Дрие Ла Рошель Пьер (1893–1945) — французский писатель. Арестованный после Освобождения как коллаборационист, покончил жизнь самоубийством.

Сати Эрик (1866–1925) — французский композитор.

Орик Жорж (1899–1983) — французский композитор.

Фарандола — провансальский народный хороводный танец.

Сандрар Блез (1887–1961) — французский прозаик, поэт, очеркист. Сын швейцарского дельца; в пятнадцать лет убежал из дома, объездил весь свет, принимал участие в русской революции 1905 года. В его романах «Мораважин» и «Исповедь Дэна Иена» действие происходит в России. В 20-е годы снял несколько документальных фильмов.

«Завещание Орфея» — фильм Кокто (1960) с участием Казарес, Кокто, Марэ, Франсуа Перье, Азнавура, Пикассо, Франсуаз Саган, Бардо и др.

Дуду — Эдуард Дерми, художник и актер.

Оппенгеймер Роберт (1904–1967) — американский физик, руководивший в 1943–1944 годах созданием атомной бомбы. В 1953 году выступил против создания водородной бомбы; был обвинен в «нелояльности». В 1947–1966 годах директор Института фундаментальных исследований в Пристоне.

«Багават Гита» — религиозно-философская поэма, входящая в шестую книгу индийского эпоса «Магабхарата».

Игра слов: chien — собака, avoir du chien — иметь изюминку (фр.).

…Пуанкаре, «суровый реформатор франка…» — Пуанкаре Раймон (1860–1936) — президент Франции в 1913–1920 годах и Председатель Национального собрания в 1926–1929 годах. Член французской Академии. Ряд мер, осуществленных им в 1926–1928 годах, стабилизировал и поднял стоимость франка.

Бедная девушка (англ.).

«Пти Ли Блан» («Маленькие белые кроватки») — один из самых роскошных благотворительных парижских балов; устраивается в пользу госпиталей.

Немногие счастливцы (англ.).

Игра слов: maitresse — и любовница, и учительница (фр.).

Герцог Вестминстерский Хью Ричард Артур (1879–1953), которого друзья и домашние называли Бендор по кличке любимой лошади воспитывавшего герцога деда, выигравшей Дерби. Шанель познакомилась с ним в Монте-Карло в 1924 году (у Эдриха или ошибка, или опечатка). Их роман продолжался до 1930 года, когда герцог женился третьим браком на дочери барона, Лоэлии Мэри Тонсонби. Как подтверждает дворецкий Шанель, Вестминстер действительно осыпал ее драгоценностями, в частности расстелил у ее ног золотой ковер. Характерно для Шанель, что она, в свою очередь, делала ему дорогие подарки.

Пату Жан (1880–1936) — французский модельер.

…покидал Англию королевы Мэри (и Георга V)… — После скандального развода со второй женой (герцога застали с женщиной в номере парижского отеля) он был надолго удален от двора. Георг V (1865–1936) — король Великобритании и император Индии с 1910 года.

Счет очков в гольфе (англ.).

…француженка, которая видит все это! — Гибралтар — крепость и город на юге Испании. С 1704 года — владение Британии. В 1779–1783 годах выдержал безуспешную четырехлетнюю осаду соединенных сил испанской и французской армий.

Игра слов: une robe habillee — вечернее платье и se habiller — одеваться (фр.).

Эрран Марсель (1897–1953) — французский актер и режиссер.

Вмешался Черчилль… — Уинстон Леонард Спенсер Черчилль (1874–1965) — премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах. Шанель познакомилась с ним через Вестминстера, которого Черчилль знал со времен войны с бурами. Он писал, что на войне герцог был таким же неустрашимым, веселым и обаятельным, как и в спорте. Черчилль жил и писал свои мемуары в нескольких километрах от виллы Шанель «Ла Поза» у газетного магната лорда Бивебрука. Любопытно, что когда в 1953 году Шанель продала «Ла Поза» литера турному агенту Эмери Ривзу, Черчилль подолгу живал на вилле.

Реверди Пьер (1889–1960) — французский поэт, прозаик, эссеист. Его считают непосредственным предшественником Поля Элюара. Шанель встретилась с ним в 1921 году, их роман продолжался с перерывами в несколько лет, — когда Реверди уединился в Солеме, — до конца 1931 года. Но дружеские отношения сохранялись до смерти поэта. В 1949 году он послал ей свою книгу с надписью, в которой были такие слова: «…вот, моя дорогая Коко, я дарю Вам вместе с моим сердцем лучшее, что было сделано мной». Узнав о смерти Реверди, Шанель сказала: «Поэты не умирают». В ее библиотеке были все первые издания произведений Реверди и почти все его рукописи. Среди них сокровище: единственный экземпляр книги Реверди «Пеньковый галстук», на каждой странице которой однажды вечером Пикассо сделал рисунки акварелью.

Лабрюйер Жан де (1645–1696) — французский писатель, сатирик-моралист. Член французской Академии. Автор книг «Характеры», «Мысли» и др.

Шамфор Себастьян Рок Никола (1740–1794) — французский писатель и драматург. Член французской Академии. Автор книги «Максимы и мысли. Характеры и анекдоты».

Обращенный… в неотомизм… — Неотомизм — современный этап в развитии томизма, учения итальянского философа и теолога Фомы Аквинского (1225–1274).

Маритэн Жак (1882–1973) — французский философ-неотомист.

Клодель Поль Луи Шарль (1868–1955) — французский драматург, поэт, очеркист и дипломат. Член французской Академии. С начала 900-х годов обратился к католицизму, мистическими идеями которого пронизаны все его произведения.

Аполлинер Гийом (1880–1918) — французский поэт.

Жакоб Макс (1876–1944) — французский прозаик, поэт и художник. Шанель была дружна с ним, смеялась до слез, слушая его забавные рассказы; он составлял ей гороскоп, гадал по руке, советовался с ней, выбирая рубашки. Когда однажды на плас Пигаль его сбила машина, Шанель вместе с художницей Мари Лорансен дежурила у его постели. Жакоб погиб в концентрационном лагере Дранси, куда был заключен фашистами как еврей, несмотря на то, что еще в 1915 году перешел в католичество.

Сальмон Андрэ (1881–1969) — французский художник, писатель и критик. В юности жил в России.

«Бато Лавуар» («Плавучая прачечная») — так называли дощатый барак на площади, которая теперь носит имя Эмиля Гудона, на Монмартре, где в 1900-е годы жил Ван Донген, а потом Пикассо, Брак, Грис, где постоянно собирались писатели, художники, актеры. Сгорел в 1970 году.

Брак Жорж (1882–1963) — французский художник, один из основоположников кубизма, оформил несколько спектаклей Русского балета.

Грис Хуан (1887–1927) — испанский художник-кубист, с 1906 года обосновавшийся в Париже. Книжный иллюстратор и театральный художник; делал декорации и костюмы к спектаклям Русских сезонов.

…выплачивал ему один издатель. — На самом деле Шанель давала деньги издателям, чтобы они покупали рукописи Реверди и выплачивали ему ренту.

В Солеме в своем монастырском уединении… — В Солеме, в долине Луары, в XI веке было основано бенедиктинское аббатство. С 1833 года Солем стал центром конгрегации ордена бенедиктинцев. Славится церковным пением и сохранившимися скульптурными группами XV и XVI веков в церкви Св. Петра, перестроенной в начале XIX века.

…женился бы Реверди на Мадемуазель Шанель, будь он свободен? — Задолго до встречи с ней Реверди женился на молоденькой портнихе Анриетт, последовавшей за ним в Солем.

voyou (фр.).

…дает господину Журдену учитель французского языка. — Эдрих имеет в виду героев комедии Мольера «Мещанин во дворянстве».

Моисей (конец XVI — начало XV в. до н. э.) — в библейской мифологии освободитель и законодатель еврейского народа. На горе Синай Бог дал ему скрижали с десятью заповедями. Автор первых пяти книг Библии, так называемого «Пятикнижия».

Ириб Поль (1883–1935) — французский художник испанского происхождения. Человек разносторонних способностей и многообразной деятельности. Учился архитектуре в Высшей школе изящных искусств в Париже. С 17 лет сотрудничает как карикатурист в еженедельнике начала века «Л'Ассьетт о берр» («Казенный пирог»). В 1906 году основывает собственную газету «Ле Темуен» («Свидетель»), где под псевдонимом Жим публиковал свои первые рисунки Жан Кокто. Делал декорации и костюмы для кинофильмов, в частности к знаменитым «Десяти заповедям» Сесиля де Милля; создавал эскизы тканей, мебели, ковров, украшений. Получал заказы от Картье и Шанель, задолго до романа с Коко. Изобрел новую технику фотомонтажа и рекламы. Роскошь в любых формах была его главной страстью. Ириб считал, что костюм, драгоценность, прическа, вышивка — любое творение рук ремесленника при условии, что оно соответствует канонам роскоши, служит престижу нации. Этот «жирный, как каплун, баск», который мог быть в XVII веке, как писала о нем Колетт, придворным аббатом, славился своими любовными похождениями. Колетт называла его «демоном». Начало романа с Шанель относится к лету 1933 года. Мизиа Серт уверяла (вряд ли справедливо, если вспомнить Кейпела), что Шанель в первый раз полюбила. Но, по свидетельству очевидцев, охотно позволяла ему властвовать. В 1933 году снова стала выходить газета Ириба «Ле Темуен», которую финансировало акционерное общество «Духи Шанель». В газете были воплощены крайне националистические взгляды Ириба. Коко была изображена им как символ страдающей Франции в образе распятой Марианны во фригийском колпаке (символе свободы) с обнаженной грудью под горстями земли, которой засыпал ее могильщик, в каком не трудно было узнать радикала Даладье. Ее же он изобразил в образе невинной Франции перед судом издевающегося трибунала — Рузвельта, Чемберлена, Гитлера и Муссолини. Всегда равнодушная к политике, Шанель стала проявлять к ней интерес. В ее концепциях будущего, приводящих в смятение своими противоречиями собеседников Коко, постоянно чувствовались отголоски идей Ириба. Когда в 1935 году Ириб добился развода с американкой Мейбл Хоган, Мизиа Серт уверяла, что Шанель и Ириб собираются пожениться. Но летом того же года Ириб упал на теннисном корте в «Ла Поза», потеряв сознание. Он умер в клинике, не придя в себя. По свидетельству окружавших ее людей, Коко страдала безмерно, но, как всегда, молча. Ириб, в сущности, был ее последней любовью. Ей было 52 года. Всем, кто хорошо знал ее, стало ясно, что после смерти Ириба она резко изменилась: ей казалось, что женское счастье стало недостижимой химерой. И это определяет многое, что последовало в ее жизни за смертью Ириба.

…как низвергнуть Вандомскую колонну. — Ванд омская колонна (авторы проекта архитекторы Денон, Лепер и Гондуэн) воздвигнута в честь наполеоновских побед в 1806–1810 годах. Разбита в 1814, затем восстановлена в 1833–1836 годах. В 1871 году во время Парижской Коммуны снова разрушена (работы по ее сносу производились под руководством художника Гюстава Курбе) и вновь восстановлена в 1874 году.

…это было плохо воспринято. — Профсоюз «От Кутюр» пытался убедить ее, что для престижа Франции не следует закрывать Дом. Шанель была непреклонна. Ее поддержал Реверди. В первые месяцы оккупации, приехав в Париж, он сказал писателю Жоржу Эрмену: «Немцы в Париже, а вы можете продолжать писать?».

Скиапарелли затмила ее. — Эльза Скиапарелли пользовалась большой известностью между 30-ми и 40-ми годами. Она принесла в моду причудливость и яркость колорита, изгнанную к этому времени строгостью стиля Шанель. Однако летом 1939 года Шанель показала последнюю перед закрытием Дома коллекцию, имевшую большой успех. Длинные платья, напоминающие цыганские, хотя и отличающиеся от них по колориту. Как всегда, у Шанель это было сделано с поразительным тактом и изяществом: несколько синих пятен на белой юбке и красных на белом корсаже — цвета Франции.

…с трудом переносила соглашения 1936 года… — На выборах 26 апреля 1936 года во Франции победили левые партии. Глава социалистов Леон Блюм сформировал правительство Народного фронта, которое произвело ряд реформ, в том числе и социальных. После победы Народного фронта в так называемых лучших кварталах Парижа ставни многих шикарных магазинов и особняков были закрыты в ожидании народного взрыва. Двери Дома Шанель оставались открытыми для ее затаившихся в страхе клиенток. Однако в июне работницы ателье на рю Камбон объявили забастовку. Делегация бастующих отправилась в «Риц». Шанель не приняла их. В обычный час, но надев не тот костюм, который надевала для работы и называла «номер два», а парадный, «номер один», и украшения, отправилась на рю Камбон. Там не приняли ее. Шли долгие и упорные переговоры. Требования бастующих были весьма скромны: еженедельное жалование, оплаченные отпуска, контролируемый рабочий день. На это Шанель ответила увольнением трехсот работниц, которые не двинулись с места. Они отвергли и ее предложение передать им Дом при условии, что она останется его директором. Между тем приближалось время предосенней коллекции. Теоретически Шанель должна была понять этих девушек в рабочих халатах, которые целыми днями шили, недоедали, но пели за работой, полные желаний и нетерпения, свойственных их возрасту: когда-то она была такой же, как они. И тем более стойко им противостояла, как противостояла отвергаемой собственной юности. Но в конце концов вынуждена была уступить. Она не могла освободить сцену Скап, как называла она Скиапарелли. Это было ее единственное поражение, которое она не забыла и не простила. Поэтому в том, что во время войны она закрыла свой Дом моделей, некоторые увидели возможность мести, ожидаемой несколько лет.

«drole de guerre» (фр.) — так называли во Франции Вторую мировую войну до немецкого наступления.

…исход из Парижа привел ее в По — в По находилась усадьба, купленная ею для племянника. Там она встретилась с Бальсаном: постаревший, женатый, он жил неподалеку.

…немцы не заняли ее апартаменты. — Как только немцы вступили в Париж, они заняли отель «Риц». Геринг, Гиммлер и Геббельс имели там постоянные апартаменты, выходящие на Вандомскую площадь. Для других клиентов был открыт вход на рю Камбон. Шанель вынуждена была переехать из своих апартаментов, выходящих на Вандомскую площадь, куда она перевезла многое из роскошной мебели, в том числе ширмы Короманделя, с рю Фобур-Сент-Оноре, в гораздо более скромные, о которых и рассказывает в своей книге Эдрих и в которых прожила до конца жизни.

Война не касалась ее. — Это не совсем так. Жанна Марэ рассказывает в своих воспоминаниях, что во время войны, до подписания мирного договора с Германией, она стала «крестной» роты французских солдат, в которой он служил. Весь ее Дом (до его закрытия) работал на эту роту, делая телогрейки, пуловеры, перчатки, пледы с грифом Шанель, которые она посылала на фронт вместе с термосами и сигаретами. Узнав от Марэ адреса солдат, имевших семьи, она послала им к Рождеству игрушки, платья, свитера, украшения, как всегда, скрывая, что это приходит от нее.

Линия Мажино — система укреплений (строилась и совершенствовалась с 1929 по 1940 гг.) около 380 км. на границе с Германией. Названа по имени Андрэ Мажино, военного министра Франции в 1922–1924 и 1929–1932 годах. В 1940 году немецкие войска вышли в тыл линии Мажино, и ее гарнизон капитулировал.

Барон фон Д. (1896-?) — Ганс Гюнтер фон Диклаге. С 1933 по 1934 — атташе немецкого посольства в Париже.

…в подавление движения «Спартак»… — революционного движения германских левых социал-демократов, куда входили Р.Люксембург, К.Либкнехт, Ф.Меринг и др.

…выпуталась… благодаря покровительству… Черчилля… — Возможно, когда Эдрих писал свою книгу, он еще не знал, а может быть, оберегая память Шанель, не хотел говорить о главном эпизоде ее жизни периода оккупации Франции. Эдмонд Шарль-Ру в биографии Шанель, вышедшей через три года после книги Эдриха, подробно рассказывает об этой истории, в которой есть поистине захватывающие, «детективные» эпизоды. В начале 1943 года Рузвельт и Черчилль публично заявили о своем решении добиться полной и безоговорочной капитуляции Германии. Это означало, что война может продлиться еще годы. Шанель задумала уговорить Черчилля заключить мир с Германией (при непременном условии отстранить Гитлера от власти), чтобы положить конец кровопролитию. Она знала, что некоторые высокопоставленные деятели III Рейха вели об этом секретные переговоры с англичанами, но считала, что они не добьются успеха, так как, в отличие от нее, недостаточно хорошо знают британцев. Единственная возможность увидеть Черчилля — это связаться с ним через английского посла в Мадриде. Чтобы попасть туда, необходим пропуск немецкой оккупационной администрации. Шанель решила действовать через друга Шпаца со времен первой мировой войны Теодора Момма, высокопоставленного немецкого офицера, семья которого из поколения в поколение занималась текстилем и который отвечал перед немецкой администрацией за французскую текстильную промышленность. Ей удалось убедить его отправиться в Берлин, где он был принят правой рукой Гиммлера Шелленбергом. Вопреки ожиданиям Момма Шелленберг с большим интересом отнесся к предложению Шанель. Операция, хранящаяся в строжайшей тайне, получила название «Modellhut» («Модная шляпа»). Опуская многие подробности, скажу, что, приехав в Мадрид, Шанель остановилась в отеле «Риц», переговорила с английским послом сэром Самуэлем Хором и стала ждать ответа от Черчилля. Ожидание затянулось. После конференции с Рузвельтом и Сталиным в Тегеране Черчилль тяжело заболел в Тунисе, куда поехал из Тегерана, чтобы встретиться с генералом Эйзенхауэром. Шанель вернулась в Париж, но на этом не успокоилась. Она испытывала настойчивую потребность объяснить Шелленбергу причину неудачи своей миссии. И в последние дни 1943 года отправилась в рискованнейшее путешествие в Берлин, где пережила бомбежку в течение целой ночи. Никто не знает подробностей ее беседы с Шелленбергом. Но из письма, которое Момм (продолжавший после войны вести фамильное текстильное дело) получил от Шелленберга из тюремной больницы, ясно, что Шанель ярко запечатлелась в его памяти: он благодарит «Modellhut» за пожелание выздоровления и просит передать ей, с каким удовольствием вспоминает об их встрече. В предисловии к недавно вышедшим у нас «Мемуарам» Шелленберга Клаус Харприхт вспоминает, что, когда он встретился со смертельно больным Шелленбергом в Италии, тот рассказал, что ему помогает «одна богатая француженка, принадлежащая к кругам, связанным с косметической промышленностью». В 1958 году жена Шелленберга Ирен писала Теодору Момму: «Мадам Шанель предложила оказать нам финансовую помощь в нашем трудном положениии и благодаря ей мы смогли еще несколько месяцев прожить вместе». Но на этом эпопея «Modellhut» не закончилась. Узнав о том, что выпущенный в 1951 году по болезни из тюрьмы Шелленберг собирается писать мемуары, в Швейцарию, а потом и в Италию, где он жил, ринулись издатели. Шелленберг принимал их, охотно рассказывал о своих переговорах с англичанами, произнося при этом имя Шанель. Один из них принялся шантажировать ее, требуя за молчание большую сумму денег, которую, кажется, и получил. Есть еще чрезвычайно интересная вещь, рассказанная во введении к «Мемуарам» Шелленберга Гитой Петерсон, которая по поручению немецкого издательства готовила книгу к публикации. Случилось так, что после смерти Шелленберга весь материал попал в Лондон, где и был впервые опубликован в 1956 году далеко не в полном виде. Когда же через два года литературное наследие Шелленберга вернулось в Германию, то оказалось, что в нем отсутствуют некоторые материалы. Среди них «Меморандум Троза», составленный Шелленбергом в шведском городке Троза в 1945 году, где содержались сообщения о мерах, принятых им с целью заключить мир с Западом. Вполне вероятно, что в этом «Меморандуме» он рассказывал и об операции «Modellhut». Исчезли ли эти материалы до того, как были посланы в Лондон, или после, неизвестно. Как остается неизвестным, причастна, и если причастна, то в какой степени, к этому исчезновению Шанель. Можно только предполагать. В 1952-м, когда рукописи Шелленберга оказались в Лондоне, был еще жив Вестминстер… А возможно, что их исчезновению еще в Италии способствовал Момм, который грудью вставал на защиту Шанель, когда считал, что ей угрожает опасность. Он безмерно восхищался ею и утверждал, что в ней есть «капля крови Жанны д'Арк». После смерти Шелленберга он посоветовал его жене, к которой очень хорошо относился, перестать писать «мадам Ш. и, правильно оценив ситуацию, не сердиться на эту щедрую и отзывчивую женщину». Хотя, скорее всего, исчезновение «Меморандума» связано не с Шанель, а с некоторыми английскими кругами, причастными к сепаратным переговорам. Но бесспорно, что после Освобождения от неприятностей Шанель избавил не кто иной, как сам сэр Уинстон Черчилль.

Участник французского Сопротивления в годы Второй мировой войны.

…так поступать с Маршалом. — Маршал Франции Филипп Петэн (1856–1951), командующий французской армией в первую мировую войну, в 1940 году стал главой Французской республики в Виши, подписав мирный договор с Германией. В 1945 году был приговорен к смертной казни, замененной ввиду преклонного возраста пожизненным заключением.

…выступил как «очиститель»… — Так называли во Франции людей, которые после Освобождения искали и судили коллаборационистов.

Картье — знаменитая ювелирная французская фирма, основанная в 1847 году.

Концентрационный лагерь для пленных офицеров.

Спортивная площадка (нем.).

Любимая (нем.).

«Как вы себя чувствуете сегодня утром?» (англ.).

«Какой прекрасный день» (англ.).

Для вас, дорогая (англ.).

«Можно мне немного коньяка?» (англ.).

Вертхеймер Пьер — владелец самой большой парфюмерной фабрики во Франции.

Буржуа — французская парфюмерная фирма.

Грасс — город в Провансе, центр парфюмерной промышленности Франции.

«всё или ничего»… — Ярость, с какой Шанель обрушилась на Вертхеймеров, объясняется еще и тем, что представителем «доверенного» был один из муленской «банды», брат любовника Адриенн, то есть человек, который «знал».

Лаваль Пьер (1883–1945) — глава правительства Виши в 1942–1944 годах. Расстрелян после Освобождения в 1945 году.

Коти — французская парфюмерная фирма.

…привел к нему так называемый «нос»… — то есть дегустатора духов.

Граждане Кале в рубахах с веревками на шее. — Кале — город и порт в департаменте Паде-Кале. В 1347 году после героической защиты Кале от войск английского короля Эдуарда III, когда король стал угрожать разрушить город и уничтожить всех его жителей, шесть граждан Кале вышли к нему с веревками на шее и ключами в руках, решив пожертвовать собой, чтобы спасти город и своих сограждан. Скульптором Роденом был создан памятник этим шести героическим гражданам Кале. В 1558 году герцогом де Гизом город был отвоеван и возвращен Франции. Старый город Кале разрушен во время Второй мировой войны.

То есть до деноминации франка во Франции.

В высшей степени желаемая персона (лат.).

Эл Браун — чернокожий американский боксер, друг Кокто. Потеряв в 1935 году звание чемпиона мира, начал пить, употреблять наркотики. С помощью Шанель прошел курс дезинтоксикации. Коко наняла ферму, переоборудовала ее в тренировочный лагерь, чтобы помочь спортсмену вернуться на ринг.

новый облик (англ.).

готовое платье (фр.).

…рождался экзистенциализм… — философское течение, получившее во Франции развитие после второй мировой войны и оказавшее большое влияние на литературу и искусство. Главой его был писатель и публицист Жан-Поль Сартр (1905–1980).

«Флора», «Монтана», «БарВер» и «Табу»… — кафе и бары в Сен-Жермен-де-Пре, где в послевоенное десятилетие встречались писатели, художники, актеры, музыканты. Там часто бывали Сартр и Симон де Бувуар, Камю, Кокто, Трумен Капоте, Симон Синьоре, Кристиан Берар, Орик, Жюльетт Греко и многие другие.

Шабан-Дельмас Жак (1915–2000) — премьер-министр Франции в 1969–1972 годах.

Миттеран Франсуа (1916–1996) — президент Франции в 1981–1996 годах.

Буквально: без бисквитов (фр.) — то есть пуститься в какое-нибудь предприятие, не приняв мер предосторожности.

…генералы, погрязшие тогда в Индокитае. — Во второй половине 40-х — первой половине 50-х годов Франция вела войну в Индокитае, где находились ее колонии: Вьетнам, Камбоджа, Лаос, — добивавшиеся независимости.

Эйзенхауэр Дуайт (1880–1969) — генерал, президент США в 1953–1959 гг.

…отсутствовала жена тогдашнего президента. — Президентом Франции в 1954–1959 годах был Ренэ Коти (1882–1962).

Буссак Марсель — крупнейший французский текстильный промышленник, финансировавший Диора.

Руджиери Козимо (ум. в 1615) — флорентийский астролог, фаворит Екатерины Медичи.

Медичи Мария (1573–1642) — королева Франции, жена Генриха IV.

Кассандра — по греческой мифологии дочь царя Трои Приама, получившая от Аполлона пророческий дар.

Игра слов: griffe — гриф, ярлык Дома и griffe — когти (фр.).

В Париже демонстрация у Шанель потерпела фиаско (англ.).

Здесь: провал (англ.).

…ее силуэт удрученной цыганки… — Со свойственной ей беспощадной трезвостью Шанель поняла всю меру своего провала. Сидевший рядом с ней во время демонстрации Мишель Деон писал: «Моментами мне казалось, что она окаменела». В ту же ночь она призналась одной из своих давних сотрудниц, что за пятнадцать лет бездействия «потеряла руку».

«Вы не выглядите очень счастливым, дорогой, что-нибудь случилось?» (англ.).

Рэмю Жюль (1883–1946) — французский актер театра и кино.

Успех пришел… как к Вадиму и Б.Б… — Вадим Роже (1928–2000) — французский кинорежиссер. Б.Б. — так во Франции называют Бриджит Бардо.

«И бог сотворил женщину» — первый фильм Вадима (1956), сразу принесший известность ему и Бардо.

Занук Дэрилл (1902–1979) — американский кинопродюсер.

Дешевка (англ.).

Всегда Ваша (англ.).

Дерби — ипподромные состязания чистокровных скаковых лошадей, организованные впервые в 1778 году лордом Дерби.

Украшения Коко… — 7 ноября 1932 года в своей квартире на рю Фобур-Сент-Оноре Шанель устроила выставку — разумеется, для избранных посетителей — созданных ею украшений, подобную которой никогда не видели в частных домах. Специальное освещение заставляло камни переливаться, отбрасывая загадочный отблеск. Поражала новизна форм, их мобильность, способность к трансформации: браслеты могли превратиться в манжеты, одно украшение разделиться на четыре компонента. Гвоздем выставки стала «челка Шанель» — украшение из бриллиантов одинакового размера, надевавшееся на лоб и спускающееся до самых бровей. Оно было выставлено в специальной витрине, возле которой стояли вооруженные охранники. Шанель утверждала, что, занимаясь украшениями, она не собирается конкурировать с ювелирами, а делает это (как и свою выставку), чтобы показать, на что способны французские ремесленники, «лучшие ремесленники в мире».

Галла Пласидиа (Плацидиа) (390–450) — римская императрица.

…шпионов, пришедших с холода или с жары… — Автор перефразирует название известного романа Ле Карре «Шпион, который пришел с холода».

Вионне Мадлен (1876–1975) — французский модельер.

…шнур из волокон рафии. — Рафия — род пальмы с очень крупными листьями, из которых делают волокна.

Рейно Поль (1878–1966) — французский политический деятель. Премьер-министр Франции в марте-июне 1940 г.

…орден Почетного легиона — французский национальный орден, учрежденный Наполеоном Бонапартом в 1802 г. в вознаграждение за военные или гражданские заслуги. Имеет пять категорий.

…посетить музей Дусе. — Дусе Жан (18631921) — французский модельер, внук основателя Дома Дусе в 1817 году. Театральный художник и коллекционер, собирал произведения искусства XVIII века. Аукцион, на котором они были распроданы после его смерти, называли продажей века. В 1918 году Дусе передал пятнадцать тысяч книг Университету Парижа. По-видимому, «музеем» Шанель называет коллекцию Дусе.

Бергман Ингрид (1915–1982) — актриса театра и кино шведского происхождения, снималась в фильмах Хичкока, Росселлини, Бергмана. Моро Жанн (р. 1928) — французская актриса театра и кино.

Сейриг Дельфин (1932–1990) — французская актриса театра и кино.

Шнайдер Роми (1938–1982) — французская киноактриса.

…Сейриг в «Мариенбаде». — «В прошлом году в Мариенбаде» (1961) — фильм французского режиссера Алена Ренэ.

Сексуальное притяжение (англ.).

Нико Жан (1530–1600) — французский ученый и дипломат, завезший во Францию табак из Португалии.

Закупщики (англ.).

Лафайет Мари-Жозеф (1757–1834) — политический деятель и маршал Франции. Участвовал в звании генерала в войне за Независимость на стороне колонистов.

Вашингтон Джордж (1732–1799) — главнокомандующий армией в войне за Независимость. Первый президент США (1789–1797).

…героям войны за Независимость. — Война (1775–1783), которую вели тринадцать английских колоний в Северной Америке и в результате которой создано независимое государство США.

Тальма Жозеф (1763–1826) — французский трагик.

Макреди Уильям Чарлз (1793–1873) — английский трагик.

Будет присутствовать Мадемуазель Шанель (англ.).

Грэм Билли — американский проповедник и писатель, пользующийся всемирной известностью. В октябре 1992 года читал проповеди в Москве.

Никсон Ричард (1913–1994) — президент США в 1969–1973 гг.

Бернстайн Анри (1876–1953) — французский драматург.

Девушка, фотографирующаяся для обложек иллюстрированных журналов (англ.).

Фило — сокращенное «философия»; распространенная во Франции, особенно среди молодежи, манера сокращать слова.

Рю Варенн тогда еще принадлежала не премьер-министру… — На рю Варенн находится дворец Матиньон, построенный в 1721 году, — резиденция премьер-министра Франции.

Брандо Марлон (1924–2004) — американский актер театра и кино.

Брук Питер (р. 1925) — режиссер, работающий в театрах Англии, Франции, Америки и в кинематографе.

Греко Жюльетт (р. 1926) — французская актриса и эстрадная певица.

Белль Мари (1900–1985) — французская актриса театра и кино.

Жене Жан (1910–1986) — французский прозаик, поэт драматург.

Беррио Симон (?-1984) — французская театральная деятельница, с 1943 по 1984 год директор театра «Антуан», который теперь называется «Театр Антуан — Симон Беррио».

Маркан Кристиан (р. 1927) — французский актер и кинорежиссер.

Аннабель — французская писательница, бывшая манекенщица и эстрадная певица. Жена художника Бернара Бюффе (1928–1999).

Рассел Розалинд (1908–1976) — американская актриса театра и кино.

Хёпберн Кэтрин (1907–2003) — американская актриса театра и кино. Премьера оперетты «Коко» состоялась 18 декабря 1969 года. В 1970 году роль Шанель в оперетте «Коко» на Бродвее играла французская актриса Даниель Даррье. В 1981 году в США был снят фильм «Одинокая Шанель», где роль Коко играла французская актриса Мари-Франс Пизье. В Бразилии в Сан Паулу в 2005 году Марилла Пера играла роль Коко в пьесе «Мадемуазель Шанель». Летом 2005 г. бразильцы привезли свой спектакль в Париж, где он шел в театре «Комеди Елисейских полей».

Ларнер Ален (р. 1918) — сценарист, в частности ему принадлежит сценарий «Моей прекрасной леди».

Битон Сесил (1904–1980) — английский фотограф, театральный художник и писатель.

Ре Мишель де (р. 1925) — французский режиссер.

…подобно «человеку, проходящему через стены» — «Человек, проходящий через стены» — новелла французского писателя Марселя Эмэ.

Неукротимая (англ.).

Необузданная (фр.).

Карнеби-стрит — улица в Лондоне, известная в 60-70-е годы магазинами готовой одежды, главным образом для молодежи.

Избранное общество (англ.).

Бекол Лорин (р. 1924) — американская актриса.

На французский манер (англ.).

Помешан (англ.).

Курреж Андре (р. 1923) — французский модельер.

Джакометти Альберто (1901–1966) — швейцарский скульптор и художник.

Гитри Саша (1885–1957) — французский актер, драматург и режиссер. Был арестован за сотрудничество с немцами. После освобождения из тюрьмы продолжал снимать фильмы.

Дранси — лагерь для политических заключенных в 1941–1944 годах.

Итальянские заводы не закрываются в августе… — Август — месяц летнего отпуска во Франции.

Фонда Джейн (р. 1937) — американская актриса.

Жоффр Жозеф (1852–1931) — маршал Франции, под командованием которого в 1914 году была одержана победа в битве на Марне.

…укреплял донжон своего замка. — Донжон — отдельно стоящая главная башня феодального замка.

Рубинштейн Артур (1886(?)-1982) — американский пианист польского происхождения.

Шазо Жак — известный французский журналист.

Чтобы быть приятной господину Преминджеру… — Возможно, речь идет о голливудском режиссере Отто Людвиге Преминджере (1906–1986). В 1930 году великий князь Димитрий представил Шанель «короля» Голливуда продюсера Самюэля Голдвина. Ему удалось уговорить ее заключить сказочный по тем временам контракт: за миллион долларов Шанель должна была два раза в году приезжать в Голливуд, чтобы одевать его звезд в жизни и на экране. В апреле 1931 года в сопровождении Мизии Серт она приехала в Голливуд, где ей был оказан торжественный прием. Она сделала костюмы для Глории Свенсон в картине Мервина Ле Роя «Сегодня вечером или никогда», имевшей большой успех. Костюмы Шанель были высоко оценены критикой, что в то время было превосходной рекламой. Кроме того, в сознание Шанель вошло новое понятие — «фотогеничность», которое, как свидетельствуют знатоки моды, оказало влияние на ее модели. Но больше в Голливуд возвращаться она не захотела, полюбовно расставшись с Голдвином.

Несносным ребенком (фр.).

Шевалье Морис (1888–1972) — французский эстрадный певец и актер.

…стал премьер-министром. — Жорж Помпиду был премьер-министром с 1962 по 1968 год.

Надо было сохранить Алжир… — Алжир с 1830 года — колония Франции. В 1962 году добился независимости после восьмилетней войны.

Мендес-Франс Пьер (1907–1982) — премьер-министр Франции в 1954–1955 годах.

Кув де Мюрвиль Морис (1907–1999) — французский политический деятель, дипломат. Премьер-министр в 1968–1969 гг.

Флагстадт Кристен (1895–1962) — норвежская оперная певица, прославившаяся исполнением вагнеровских партий.

Фабрикантами готового платья.

Мы любим Коко (англ.).

…как Жуанвиль со Св. Людовиком… — Св. Людовик — Людовик IX (1214–1270), король Франции. Жуанвиль Жан (1224–1317) — один из первых французских историков, сопровождал Людовика IX в крестовом походе в 1248 году.

Игра слов: faire le trotoir (дословно: делать тротуар) — заниматься проституцией; pavé — улица, tenir haut de pavé — быть на привилегированном положении.

Это случилось в Монтерей (англ.).

Насер Гамаль Абдель (1918–1970) — президент Египта в 1956–1970 годах.

…называла старые франки. — В 1959 году во Франции была произведена деноминация франка.

Молине Эдвард (1891–1977) — французский модельер ирландского происхождения.

Гразиани Беттина — бывшая главная манекенщица у Жака Фата, последняя любовница принца Али Хана; постоянный член жюри, ежегодно утверждаемого «Пари Матч», для определения самой элегантной женщины сезона.

Баккара — город во Франции, славящийся производством хрусталя.

…много общего с де Голлем… он отвергал поражение. — Де Голль, избранный на второй срок президентом Франции в 1965 году, ушел в отставку в 1969-м в результате референдума, который отверг предложенный им закон о реформе Сената.

Дитрих Марлен (1901–1999) — немецкая и американская киноактриса.

Денёв Катрин (р. 1943) — французская киноактриса.

«Гэллап» — американский статистик Джордж Гэллап в 1935 году создал Институт зондирования общественного мнения. По его имени называются отчеты об опросе.

…разгром 1940 года… — Капитуляция Франции в войне с гитлеровской Германией.

Не женская земля (итал.) — перефразировка известного выражения no man's land — ничейная земля. Игра слов: woman — женщина, man — мужчина.

…стать Шанель в мире Пруста. — Действие романов Пруста разворачивается в мире французской аристократии и буржуазии конца XIX — начала XX века.

Коко, это Коко Шанель (англ.).

…заупокойной мессе по Генералу. — Генералу де Голлю в 1970 году.

Боан Марк (р. 1927) — французский модельер, с 1960 по 1989 год работавший для Дома Диора. В 1990–1992 гг. арт-директор лондонского Дома Хартнелла, одевающего королевскую семью.