Как ни крути, а секс создан природой и не должен выглядеть неестественным. Сейчас под моей задницей столько подушек, что кровь прилила к голове. Чувствую себя гимнасткой на Олимпийских играх, неожиданно зависшей в процессе исполнения обратного сальто. Неподвижно лежу на спине, задрав ноги. Причудливую и крайне неудобную позу необходимо сохранять в течение целых двадцати минут. Так посоветовал доктор, а муж очень серьезно относится ко всем рекомендациям. Сам он стоит надо мной, как часовой на ответственном посту, — наверное, с такой же строгостью наши парни охраняют военные объекты в Ираке. Нетерпеливо дергаюсь — вовсе не из вредности, а просто потому, что затекла шея.

— Ну-ну, — муж укоризненно качает головой, — детка, полежи спокойно.

— Но ты положил слишком много подушек, — жалобно оправдываюсь я. — Шея болит.

Адам осторожно вытаскивает из кучи две самые маленькие подушки и тем самым немного изменяет угол наклона: теперь угроза заработать старушечий горб слегка отступает.

— Так лучше?

— Знаешь, в кресле стоматолога гораздо удобнее.

Адам безжалостно возвращает подушки на место и игнорирует дальнейшие стенания.

— Расслабься. Думай о с-с-с-сперматозоидах, — слегка заикаясь, советует он. Заботливо накрывает меня простыней и огромным красным стеганым одеялом. — Представь, как ребята пыхтят, соревнуясь, кто быстрее прибежит к яйцеклетке: толкаются, дерутся, отпихивают друг друга локтями.

— Это и называется грязным сексом? — перебиваю я.

— Только если все делаешь правильно, — язвит Адам и ухмыляется так, что сразу вспоминаются веселые деньки. — Ну, а теперь вдохни поглубже… — Для наглядности муж набирает в почти лишенную растительности грудь как можно больше воздуха и становится похожим на раздувшуюся рыбу. — И выдохни. — Он театрально, с громким шумом выдыхает. — Необходимо представить процесс. Сначала все должно случиться в воображении.

Закрываю глаза, глубоко вздыхаю и сосредотачиваюсь на главном. Если секс стар, как мир, то для чего же тогда написано столько учебников и всякого рода руководств? Непонятно. Но дело не в этом. Сейчас основная цель — сконцентрироваться на образе сперматозоидов. Таинственные создания похожи на головастиков. Головастики превращаются в лягушек. Лягушки продаются в зоомагазинах. Помню, в одном зоомагазине висела табличка: «Всех наших зверюшек можно выпустить на волю». Правда, честное слово! Хочется улыбнуться и рассказать историю Адаму, но вряд ли в данную минуту он способен оценить тонкий юмор. Адам всегда очень серьезно и ответственно относится к поставленным задачам. В настоящее время стоит задача продолжить род, и муж следит за процессом с пристрастием банкира, инспектирующего погашение долговых обязательств.

Адам отходит к тумбочке и окидывает взглядом кровать, проверяя, все ли в порядке. Наверное, раздумывает, чем еще можно помочь. Если бы требовалось предпринять какие-то конкретные действия, Адам непременно сделал бы все, что положено. Надеть юбочку участницы группы поддержки и попрыгать с помпонами? Пожалуйста! Встать на голову? Запросто! Правда, он считает, что на голове полезно постоять мне. Но я решительно отказалась: во всяком деле важно уметь вовремя остановиться.

— Давайте, ребятки, давайте, — подбадривает он свою команду, предварительно засунув голову под одеяло и обращаясь к моему пупку. — Да, детка, они справятся. Уверен. — Вылезает и смотрит на меня. — Вот прямо чувствую, какие они молодцы… — Ласково улыбается и гладит меня по плечу. — Хотя бы один, самый упорный, наверняка добьется успеха.

Мне тоже хочется верить в победу — ради Адама. Ребенок принесет ему уверенность и ощущение стабильности.

— Поставлю будильник, через двадцать минут зазвонит, — сообщает муж и начинает возиться с часами.

— Зачем? Я и так увижу, когда пройдет положенное время.

— Все должно быть точно, солнышко.

— Не волнуйся, не обману.

— Нет, все-таки поставлю, — упорствует Адам.

Соглашаюсь, потому что, как только он уйдет в ванную, я тут же выключу будильник. Мужчинам приятно сознавать себя повелителями.

Поняв, что все поводы стоять на страже возле кровати исчерпаны, Адам неохотно перемещается к высокому, от пола до потолка, французскому окну и раздвигает бархатные шторы. В комнату врывается утренний свет. Сейчас всего лишь семь, но солнце ярко блестит на широких листьях пальм. Адам стоит перед окном голым и смотрит на наш сад и на Лос-Анджелес. Его никто не увидит: дом уединенно расположен на высоком холме, защищен живой изгородью из бугенвиллеи и скрыт от посторонних глаз рядом деревьев. Ну, а город лежит далеко-далеко внизу, в долине. Порою к нам забредают койоты и олени, а вот соседи — никогда. И все-таки нехорошо торчать перед окном в костюме Адама (другого Адама — древнего, из Ветхого Завета), тем более что моя мать — католичка.

В конце концов, муж исчезает в ванной, предоставив мне созерцать скомканные плавки и маленького паучка, который усердно плетет в углу безупречную инженерную конструкцию. Впереди маячит непростой день, и ожидание неизбежного давит, как тяжелый кованый сапог на грудь.

Обычно я засыпаю мгновенно и сплю крепко, не обращая внимания ни на трудности завтрашнего дня, ни на тревоги и волнения дня минувшего. Но вот уже несколько ночей подряд не могу сомкнуть глаз. Лежу в темноте и сражаюсь со страхами и мучительным ощущением жуткого изнеможения. Собственно, трудно надеяться на спокойную ночь, когда после нее ожидается такой день, какой предстоит сегодня мне. Но психоаналитик советует сохранять самообладание, а потому надо думать о сперме.

Как могло случиться, что секс превратился в беспросветно серую скуку? Конечно, с Адамом особой страсти никогда и не было. Это не его стиль. Он мил, добр и заботлив, но вовсе не из тех парней, которые не в состоянии добежать до спальни и набрасываются прямо в лифте. Мы с ним похожи на Рейчел из любимого сериала «Друзья» — дальше противоположного конца кровати фантазия не залетает. А в самом начале нашего романа Адам спросил, какой секс мне нравится — почти как официант, принимающий заказ на стейк; те непременно интересуются, как подавать: с кровью, средней обжарки или прожаренный. Мне даже показалось, что сейчас он вытащит блокнот и начнет записывать. Я ответила, что подойдет любая поза, кроме как спиной к спине. Наверное, следовало высказаться детальнее.

Адам выяснял предпочтения не из досужего любопытства, а потому что считал важным все делать правильно. Вообще-то это здорово. Вдумчивый подход свидетельствует о благих намерениях. И все же договариваться о сексе — почти то же самое, что покупать платье в Интернете. Когда заказываешь, оно выглядит сногсшибательно, но приходит через несколько дней после той вечеринки, на которой ты собиралась в нем блистать, и, соответственно, автоматически утрачивает актуальность. Не стоит забывать и о том, что в жизни ни одно платье не выглядит таким же красивым, как на картинке.

Адам во всем любит обстоятельность. Когда предстоит покупка, непременно изучает журналы для потребителей, взвешивает все возможные варианты, ездит по магазинам и только после завершения всестороннего исследования принимает оптимальное решение и достает кредитную карточку. Если речь идет о покупке машины, тактика полностью себя оправдывает, но когда предстоит купить рулон туалетной бумаги в супермаркете… Иногда, чтобы подразнить, я спрашиваю, сколько же раздумий и сравнений потребовалось, чтобы выбрать в жены именно меня. Адам невозмутимо отвечает, что некоторые решения приходят мгновенно, а потому никаких сомнений не возникает. Меня он принял сразу, с первого взгляда.

Из ванной доносится характерный скрежет — Адам выключает душ. Наступает блаженная тишина, потом щелкает дверь кабинки. Следующий звук означает безжалостное трение махрового полотенца о человеческую кожу. Бритье займет десять минут и сменится шлепками — так наносится крем после бритья. Две минуты будет жужжать электрическая зубная щетка. За зубами наступит очередь волос: они густые и непослушные, а потому придется авторитарно смазать их гелем и диктаторски причесать. После трех лет брака ежедневно повторяющаяся процедура дарит ощущение спокойствия и стабильности. Точность во всем — жизненное кредо Адама, а потому, если бы чистка зубов внезапно закончилась на секунду раньше, я бы непременно забеспокоилась.

— Сегодня запускаю новый сценарий, — сообщает Адам, появляясь из ванной и направляясь к шкафу для одежды. Окидываю взглядом фигуру, которую и без того отлично знаю. Адам невысок и не то чтобы очень накачан, но сложен хорошо. Регулярные — трижды в неделю — занятия силовой йогой не прошли даром: тело собранное, энергичное, мускулистое. Волосы старательно заглажены назад и от геля кажутся темнее своего естественного мышиного цвета. Светло-карие глаза скоро скроются за стеклами очков в темной оправе, и надежный любящий муж, каждую ночь согревающий меня в постели, тут же превратится в успешного сценариста, изо дня в день ведущего сражения на полях кинопроизводства. Адама нельзя назвать красивым в общепринятом смысле. Красота светится изнутри. А еще он добрый. Доброта — одна из причин моей любви.

— Р-разговор предстоит с-серьезный, — продолжает Адам, доставая брюки от Гуччи. Иногда он заикается. Всю жизнь борется с дефектом речи, и сейчас уже заикание проявляется лишь в минуты волнения.

— Уверена, что все пройдет прекрасно, — успокаиваю я.

В детской раздается глухой стук. Это Тэкери вылез из кроватки. Шлепая по полу босыми пятками и почти не открывая глаз, малыш является в нашу спальню и сонно забирается в постель. Мой великолепный пятилетний сын. Пробую ноги: ледяные — результат упорной и непримиримой борьбы с одеялом. Укрываю драгоценной простыней в 1500 нитей из «Блумингдейла». Кудрявая голова уютно устраивается на моей руке.

Днем Тэкери не останавливается ни на минуту — не ребенок, а вечный двигатель, — так что времени на нежности совсем не остается. Но зато ранним утром и вечером, перед сном, появляется возможность вдохнуть родной запах, ощутить шелковистую мягкость теплой детской кожи, закутать сына в кокон материнской любви.

— Сегодня в школу идти? — спрашивает малыш, садясь и расплываясь в доставшейся от отца улыбке — обворожительной, пленительной, неотразимой. С этой лучезарной улыбкой парень никогда и ни в чем не получит отказа. Иногда Тэкери так похож на отца, что можно подумать, будто я и рядом не стояла. Темные глаза, мгновенно, без единого слова, выдающие любое настроение, копна кудрявых каштановых волос, которые он очень не любит стричь, длинные руки и ноги — наверняка вырастет высоким. О Господи, до чего же красив мой мальчик!

— Конечно, идти.

— А когда же настанет суббота? — плаксиво уточняет Тэкери.

— Сегодня среда. Значит, завтра четверг, послезавтра пятница, а потом уже суббота.

— Так долго. — Он надувает губы и только сейчас замечает мою странную позу. — Мам, а почему ты так лежишь?

— Тренируюсь играть в мост для твоего паровозика, — честно объясняю я.

— Классно, — одобряет сын, ни на секунду не усомнившись в необходимости тренировки.

Адам целует Тэкери в лоб.

— Доброе утро, дружище, — приветствует он. — Как спалось?

Нужны особые человеческие качества, чтобы принять чужого ребенка и растить его как своего собственного. И в этом заключается еще одна причина моей любви. Тэкери очень не хватало отца, и Адам добровольно и бескорыстно вступил в должность, предварительно изучив несколько книг по детской психологии и получив квалифицированную консультацию в журнале «Бесттой». Тем острее воспринимается наша с ним неудача: мы никак не можем родить общего ребенка. Очень хочется сделать Адаму подарок: он так добр к нам обоим.

Упорные попытки начались вскоре после свадьбы. Идея принадлежала Адаму.

— Это правильный поступок, — решил он, и я сразу согласилась. Поначалу отсутствие результата нисколько не беспокоило. Однако, как известно, чем дольше что-то не получается, тем больше хочется, и сейчас регулярные упражнения превратились в рутину совместной жизни. Каждый месяц в назначенные гинекологом дни мы совершаем все необходимые телодвижения. Да, секс во имя достижения первичной биологической цели почти так же романтичен, как бухгалтерская ведомость.

Порою мне милее наши ежемесячные совместные визиты к доктору. Адам исчезает в закрытой кабинке, чтобы каким-то магическим способом извергнуться в чашку Петри. После этого, примерно через час, в течение которого малыши полощутся в каком-то подобии медицинской стиральной машины, делающей их шустрее и настырнее, их засовывают в меня при помощи научного аналога лопатки для фаршировки индейки. Процедура сугубо клиническая, сухая и бездушная, но после нее хотя бы можно спросить у доктора:

— Ну и как вам?

Врачи говорят, что для устойчивого бесплодия я еще слишком молода. В конце концов, двадцать пять лет — возраст не самый критический. По мнению специалистов, проблема заключается в подвижности сперматозоидов и концентрации спермы, а это означает (да, за ценный совет мы действительно заплатили, причем немалую сумму), что чем чаще будет иметь место интимная близость, тем выше наши шансы. Разумеется, можно ждать помощи и от той самой стиральной машины в кабинете доктора.

Все дело во времени — в пунктуальности и точном расчете, сказал бы Адам. Точный расчет обычно осуществляется по «Картье» на его руке. Чтобы купить эти часы, потребовалось не меньше десятка долгих путешествий по магазинам и три месяца изучения ассортимента в Интернете.

Сперма движется к матке примерно двадцать минут. Там, хочется верить, ее ждет готовая к оплодотворению яйцеклетка. Вот почему Адам считает, что после секса мне необходимо ровно двадцать минут лежать, задрав ноги — судя по всему, в причудливой позе я содействую оптимизации процесса. Не знаю, действительно ли скульптурная неподвижность приносит какую-то пользу, но в выходные поваляться приятно. А сегодня рабочий день, причем не простой рабочий день. Больше четырех лет я обдумывала, планировала и переживала в воображении его мельчайшие подробности. От одной лишь мысли о предстоящих событиях сердце начинает стучать, как ударная установка в диско-музыке эпохи семидесятых.

А потому, как только Адам уводит Тэкери вниз, чтобы накормить овсяными хлопьями с молоком, я сразу же воровски выскальзываю из постели. В конце концов, что значат для спермы несколько минут? Неслышно пробираюсь в ванную, по дороге предусмотрительно переступив через знакомую скрипучую половицу посреди спальни. Из ванной на цыпочках мигрирую в гардеробную. Что надеть? Конечно, что-нибудь дерзкое, атакующее, способное сразить врага наповал. Но вот что именно? Костюм с мини-юбкой от Донны Каран или брючный костюм от Армани? А если вот этот, от Миссони, с двубортным пиджаком? Или вообще комбинезон от Александра Маккуина? Глубоко задумываюсь. Как следует выглядеть в ответственный день — сексапильно или по-банкирски строго? Поразить красным или скромно слиться с окружающим пейзажем в черном? Хочу появиться на работе такой же уверенной в себе и неотразимой, как Кэрри Брэдшоу, а потому останавливаю выбор на любимом красном костюме с мини-юбкой от Донны Каран.

Готово. Теперь туфли. Минутное колебание, и решение принято: пусть будут стилеты от Стюарта Вайцмана. Тонкие, узкие шпильки — достаточно высокие, чтобы чувствовать себя на высоте. Кстати, «стилетто» — это итальянский нож, весьма ценимый убийцами. Как раз для такого дня, как сегодня. Я маленького роста, а потому очень уважаю высокие каблуки. Высокие каблуки полностью меняют образ: позволяют выглядеть импозантно, внушительно и даже неумолимо. Придают бедрам стройность, лодыжкам — скульптурную рельефность, коленкам — приятную выпуклость и округлость. Одно плохо — ходить в туфлях на шпильках ужасно трудно, а порою и нестерпимо больно.

Быстро одеваюсь, встаю перед зеркалом и критически оцениваю результат. Сегодня я уверена в себе, сильна, жизнерадостна. Желанная женщина. За спиной — курс психотерапии стоимостью в пять тысяч долларов. У меня все получится. Но что это за темные круги под глазами? Наклоняюсь и присматриваюсь. Откуда взялись предательские синяки? Слегка натягиваю кожу пальцами и экспериментирую с выражением лица: может быть, можно спрятать? Если наморщить нос, круги пропадают, но вряд ли имеет смысл сидеть в офисе с наморщенным носом. Достаю косметичку и оперативно принимаюсь за работу: немного тонального крема, легкие тени, снова тональный крем, капля румян. Так, что дальше? Тушь для ресниц, контурный карандаш, еще тушь, снова тональный крем и, наконец, ярко-красная, в тон костюма, помада. Перебор? Ничуть. Для такого дня, как сегодня, — в самый раз.

— Отлично выглядишь, — сообщает Адам, когда, с некоторым трудом удерживая равновесие, я появляюсь в кухне. Наш белый попугай по имени Сноуи приветствует из клетки на окне тихим свистом, а Тэкери немедленно интересуется, почему у меня такие красные губы.

— Всего лишь помада, — объясняю я. — Ты уже много раз ее видел.

— Такая красная? — удивляется сын. — Как кровь. А что, разве помаду делают из крови?

Тэкери начинает проявлять пугающий интерес ко всему, что касается анатомии и физиологии. На прошлой неделе поймала его в саду с кухонным ножом в руках — юный исследователь пытался вспороть живот соседскому коту. Бедняга даже не удостоился анестезии.

— Малыш, это всего лишь косметика. Ни капли крови, — заверяю я.

Тэкери явно разочарован.

— Уж не в офис ли собралась? — прозорливо предполагает Адам, продолжая аккуратно ставить тарелки в посудомоечную машину. Вообще-то у нас работает горничная. Скоро придет и все сделает, но Адам помешан на порядке.

— Всего лишь решила одеться немного ярче, вот и все. — Пытаюсь говорить как можно беззаботнее. — Предстоит рабочая встреча.

Тут же ощущаю угрызения совести. Терпеть не могу вранья. Да и незачем. Действительно, костюм предназначен исключительно для работы. Ничего особенного. Другие всегда так одеваются. Всего-навсего красный костюм.

— Отлично выглядишь.

— Спасибо Донне Каран.

Смотрю на часы: уже без пятнадцати восемь.

— Все, мне пора, а то опоздаю. — Хватаю из вазы банан и наклоняюсь, чтобы на прощание поцеловать Тэкери.

— Мамочка, а ты сегодня заберешь меня из школы? — спрашивает сын, на всякий случай обеспечивая контроль и полное владение ситуацией.

— Конечно, солнышко. Как всегда: папа отвезет, а я заберу и привезу домой. Хорошо?

Малыш кивает. Снова его целую и стираю со щеки красный след. Посылаю воздушный поцелуй Адаму.

— Люблю тебя, — произносит он в ответ.

К счастью, обычно дорога от дома до работы занимает всего лишь пятнадцать минут — кроме четверга, когда городские боги насылают на головы беззащитных граждан мусоровоз, призванный преградить путь и подвергнуть испытанию кармическое терпение. Мы живем в районе Бель-Эйр — неподалеку от особняка, некогда принадлежавшего Элизабет Тейлор, и поместья, в котором умер Рональд Рейган. Назвать квартал дорогим — то же самое, что описать Лос-Анджелес просто как большой город. Вы, конечно, знаете, что это супергигантский, сверхколоссальный, фантастически огромный мегаполис. Чтобы пересечь Город Ангелов из конца в конец, потребуется не меньше трех дней — и это еще без пробок на дорогах. Если люди покупают дома в Бель-Эйр, значит, их не волнует стоимость услуг горничных, приводящих спальни в порядок. Хорошо, если они вообще помнят, сколько у них спален.

Мы точно знаем, сколько у нас спален, потому что их всего четыре. У нас нет бассейна, но зато есть гараж на две машины, ванные комнаты с горячей водой, а самое главное, престижный почтовый индекс 90077, что крайне важно. Назовите меня снобом, я не возражаю. Лос-Анджелес не строился без снобов, так же как Рим возник не за один день.

Особняк моего босса числится под почтовым индексом 90210. Некоторым это номер нравится больше, но, на мой взгляд, разница невелика. Точно также можно сравнивать «Гран крю» и лучшее шампанское. Какой смысл? И то и другое по-своему прекрасно. В доме босса десять спален (или двенадцать? Честно говоря, точно даже не помню). А еще имеется домашний кинотеатр, массажный салон в цокольном этаже, спа, отдельная комната для компьютерных игр, баскетбольная площадка, теннисный корт, несколько бассейнов и участок земли — такой большой, что не грех и на карте обозначить. Вот это уже можно считать серьезным поместьем. Следить за огромным хозяйством поручено мне. Я — личный помощник (или, если угодно, персональный ассистент) с рабочим кабинетом, расположенным в конце длинного просторного коридора — недалеко от кабинета босса.

Приезжаю на работу без опоздания, но, едва войдя в кабинет, сразу сникаю. Несмотря на полную уверенность в собственной неотразимости, красоте и интеллектуальной состоятельности, руки отказываются подчиняться и отчаянно дрожат, создавая вокруг два небольших землетрясения. «Не волнуйся, все получится», — пытаюсь внушить я себе. Включаю кофеварку, чтобы сварить кофе (естественно, без кофеина), но землетрясение достигает разрушительной силы, а потому от попытки приходится отказаться. В детстве я примерно так же чувствовала себя в приемной врача, в предвкушении прививки, за которой всегда следовала нестерпимо долгая, тупая, ноющая боль.

Пробую читать журнал «Вэрайети»: свежий номер ждет на столе. Джулия Робертс отказалась от новой роли ценой в несколько десятков миллионов, потому что хочет сидеть дома с детьми. Нет, голова все равно занята ожиданием звонка от главных ворот и предвкушением появления на дорожке серебристого «феррари» Бретта Эллиса. Пытаюсь сохранить спокойствие и безусловное самообладание. У меня получится. Я отлично умею управлять собой. Буду невероятно холодной, просто ледяной — окна замерзнут. Буду Горгоной Медузой. Бретт Эллис посмотрит и мгновенно окаменеет. Буду Ядовитым Плющом и превращу его в дерево. Буду Рокси Харт и убью коварно, неожиданно. Раздается звонок.

— Доброе утро, — вежливо приветствую я. — Чем могу помочь?

Голос в системе двусторонней связи сражает наповал: точно такой же, каким был всегда, — теплый, бархатистый, густой. Почему-то казалось, что голос должен измениться. Должен стать жестким, бесстрастным, может быть, даже неприятным. Время проходит, и создавать демонов становится все легче.

— Это Бретт Эллис, — представляется мой бывший муж. Нажимаю кнопку, чтобы он смог подъехать к дому.

В четыре года я поняла, что мои родители не такие, как родители других детей. Мы сидели в ресторане «Мортон» в Беверли-Хиллз. Собрались всей семьей, впятером, что само по себе заслуживало внимания. Мы редко бывали вместе, даже на Рождество и в День благодарения. Мама надела большую шляпу — соломенную, с широкими полями. Должно быть, в то время такие были в моде. А еще помню солнечные очки — тоже очень большие, черные и блестящие; они постоянно сползали с носа. Ярко-розовые губы гармонировали с лаком на ногтях. Мама, как всегда, терпко пахла духами и сигаретным дымом. Ярко-желтый сарафан оставлял открытыми плечи и выступающие ключицы. Как всегда, она выглядела безупречно ухоженной. Мое детство украшено названиями модных домов, чьи произведения она носила: «Шанель», «Живанши», «Лакруа», «Фенди». За закрытой дверью огромной гардеробной не прекращалась шикарная вечеринка с участием самых знаменитых дизайнеров. Папа предпочитал джинсы, футболки, кожаные куртки. Ничего из ряда вон выходящего. Он всегда одевался скромно — тем ярче сияла райская птица, которую он держал за руку. Ему так нравилось.

В тот день сводная (а если говорить точно, единокровная) сестра Лидия, старше меня на восемь лет, решила показать, кто в доме главный, и заняла место рядом с папой. Эшли, которому уже исполнилось пять, уселся с другой стороны. Само собой, я собралась устроить громкий скандал и потребовать своего, но родители сумели меня подкупить, пообещав мороженое в обмен на хорошее поведение. И вот тогда-то, едва выглядывая из-за корзинки с булочками, потому что стул оказался слишком низким, а детского кресла в ресторане не нашлось, я поняла, что все вокруг смотрят на нас. Конечно, люди пытались делать вид, что не обращают внимания, но я-то заметила, как они тайком выглядывали из-за меню и шептались. Или притворялись, что бесцельно осматривают зал, хотя взгляды то и дело останавливались на нашем столе.

Потом до меня донесся голос одной из посетительниц:

— Там сидит Гевин Сэш, не так ли?

Чужая тетя спрашивала официанта! Разве мог официант знать, как зовут моего отца? И откуда она знала? Может быть, ей и мое имя известно?

— А почему та леди тебя знает? — спросила я.

— Понятия не имею, солнышко, — смутился отец.

— Потому что твой папа знаменит, — поведала мама из-за черных очков.

Даже в четыре года, едва разбираясь в чувствах, я ощутила в ее голосе гордость.

— Папу знают все, — добавила она.

— Что, все-все? Каждый, кто сидит в ресторане?

— Вполне возможно. — Мама довольно улыбнулась и добавила: — А может быть, даже все, кто живет в Америке.

— Или даже весь мир, — подхватила выскочка Лидия, стремясь продемонстрировать эрудицию взрослого двенадцатилетнего человека.

— Не хочу, чтобы папу все знали! — Новость страшно расстроила и вызвала приступ ревности.

Мало того что приходилось делить папу с Лидией и Эшли, так вдобавок появились новые соперники: и весь ресторан, и вся Америка, и весь мир! Нет уж, спасибо! «Какое право имеют чужие, незнакомые люди на моего отца? — Это мой папа! — громко закричала я. — Они его не знают! Не отдам!»

Последовала бурная сцена с истеричным ревом. Шоу, в котором Гевин Сэш пытался успокоить разбушевавшегося ребенка, позволило окружающим сбросить завесу притворства. Теперь уже люди не скрывали любопытства и откровенно наблюдали. В конце концов, я одержала убедительную победу и добилась права сидеть у папы на коленях. Но ревность никуда не делась, а затаилась в душе на долгие годы.

Странно, но когда Лидия воспользовалась удобным моментом и сообщила, что мама тоже знаменита, я не испытала и тени негодования.

— Твоя мама — модель. Это значит, что ее фотографируют, потому что она самая красивая, — объясняла сестра терпеливо, по-кошачьи хитро, стараясь говорить так, чтобы я поняла каждое слово. Лидия любила мои капризы, потому что на их фоне она выглядела хорошей девочкой. — Это означает, что ее тоже все знают.

Обещанное мороженое казалось слишком заманчивым, чтобы продолжать плакать. А главное, я почему-то всегда чувствовала, что мама мне не принадлежит. Она казалась слишком далекой. По утрам нас будила не мама, а няня Бетти. И в парк водила тоже не мама, а Бетти. И когда я падала и разбивала коленку, жалела меня не мама, а все та же Бетти. Бетти принадлежала мне — в этом сомневаться не приходилось.

Папа тоже не слишком часто появлялся рядом, но все-таки оставался моим. А я всегда была его дочкой. Он очень любил это повторять. Нас связывали совершенно особенные, нежные и в то же время дружеские чувства.

— Кто папина дочка? — спрашивал папа.

— Я, Перл, — с гордостью заявляла я. — А кто дочкин большой папочка?

— Я, глупышка! — радостно смеялся мой папа.

Незачем даже и говорить. Сама знаю, что трусиха. Утром, одеваясь и красясь, вовсе не собиралась в решающий момент прятаться в кабинете. И вот сейчас Бретт Эллис оказался совсем близко — можно сказать, за дверью. Очень стыдно, но ничего не могу с собой поделать. Выйти не в состоянии — ноги не слушаются.

— Как дела, Мария? — слышится жизнерадостный голос Бретта.

— Дерьмово, как всегда. День за днем одно и то же, — сурово отвечает экономка.

В припадке малодушия я попросила Марию принять гостя. Вообще-то провожать клиентов в офис Стивена — моя прямая обязанность, но сегодня почему-то не нашлось сил ее исполнить.

— Выглядишь еще лучше, чем обычно, — продолжает ворковать Бретт. Ничего не скажешь, когда хочет, умеет казаться очаровательным. — Где твой начальник?

— У себя, — отвечает Мария. — Сюда, пожалуйста.

Шаги стихают возле картины Дэвида Хокни на западной стене. Это означает, что Бретт остановился в нескольких метрах от меня. Если подойти к двери и глубоко вдохнуть, наверное, можно будет ощутить запах парфюма. Интересно, он до сих пор любит «Л'Омм»? Сейчас наверняка стоит перед картиной с умным видом, чуть прищурившись. Ему всегда нравилось считать себя знатоком искусства. Наконец стук шагов по мраморному полу возобновляется и теряется в офисе Стивена. Раздаются фальшиво радостные приветствия; слышно, как хозяин и посетитель хлопают друг друга по плечам.

Стивен просит Марию принести кофе. Дверь закрывается, и теперь уже слов не разобрать — доносится лишь невнятный гул голосов.

Печально вздыхаю. Жалкая и презренная. Да, это обо мне. Жалкая и презренная.

Никогда не думала, что после рождения Тэкери вернусь на работу. Но в этом году сын пошел в школу, и пришлось чем-то заполнять свободные часы. «Всегда надо заглядывать на следующую страницу», — любил повторять папа, имея в виду новые проекты. Он всегда настаивал, чтобы мы шли своей дорогой, как и он сам. Адам тоже советовал найти себе дело. Правда, он руководствовался меркантильными соображениями: прекрасно знал, что избыток свободного времени приведет к непомерному разбуханию счетов от Фреда Сегала, владельца моего любимого торгового дома. Конечно, работу у Стивена нельзя считать воплощением честолюбивых стремлений. Главным образом приходится выполнять различные житейские поручения. Но существует и компенсация: мне нравится читать киносценарии, а через мой стол их проходит великое множество.

До беременности я проработала в качестве ассистента Стивена Шо целых два года. Для босса это рекордный срок — большинство сотрудников сбегают месяца через два, потому что вспышки дурного настроения для всемогущего голливудского агента столь же естественны, как для верблюда. Мистер Шо владеет самым крупным в Лос-Анджелесе агентством по работе с талантами и считает, что обладает властью не меньшей, чем Опра Уинфри и президент США, вместе взятые. Однако общение с трудными людьми можно считать моей узкой специализацией — на жизненном пути довелось повидать их немало, — а потому, услышав, что Стивен ищет ассистента, я позвонила и изложила собственные условия возвращения на прежнюю должность. Условия заключались в следующем: два свободных утра в месяц для посещения благотворительных ленчей, а также непременное окончание рабочего дня к трем часам, чтобы можно было самой забирать сына из школы. Никаких исключений и отклонений от графика.

Решив вернуться на прежнюю работу, я не продумала должным образом единственное, но весьма существенное обстоятельство: киноактер Бретт Эллис — один из главных и основных клиентов Стивена. Конечно, в глубине души я об этом помнила. Ведь благодаря мне они и познакомились. Но, как правило, клиенты Стивена редко появляются у него дома, так что я решила, что ничего страшного не случится. Второй ассистент, Фрэнк, обычно принимает посетителей на девятом этаже здания с гордым названием «Шо-тауэр». Для Бретта сегодня сделали исключение.

С другой стороны, пребывание мистера Эллиса в Лос-Анджелесе тоже нетипично. Перейдя с ролей второго плана на главные роли в блокбастерах, актер работает без остановки, снимаясь в одном фильме за другим. Теперь он звезда первой величины и просто переезжает с одного места съемок на другое: заканчивает один успешный проект и сразу переключается на следующий — еще более успешный. Вероятность встречи всегда стремилась к нулю — до сегодняшнего дня.

Спустя десять минут дверь открывается.

— Перл, будь добра, принеси, пожалуйста, папку с рецензиями на фильмы Бретта, — просит Стивен.

Папка лежит на моем столе. Собираюсь с духом, однако дрожь каким-то таинственным образом пробивает самообладание, и газетные вырезки рассыпаются по полу. «Ну же, ты сможешь! — подбадриваю я себя. — Ты красива, умна и уверена в собственных силах. Сосредоточься на деле и иди прямо в офис. Ничего не бойся».

Несколько раз глубоко вздыхаю, собираю вырезки и отправляюсь в путь.

Мы с Бреттом Эллисом расстались шесть лет назад, и за это время я успела придумать столько изощренных способов мести и убийства, что сама удивляюсь, почему до сих пор разгуливаю на свободе. Да, сознаю, что кровавые фантазии смешны и нелепы. Но предательство мерзко и отвратительно. Если близкого человека отнимает смерть, остаются горькие сожаления и добрые воспоминания. А вот измена мгновенно превращает все хорошее в мучительные сомнения, лишает веры в возможность искренних отношений и угрожает рассудку, растлевая ум разочарованием и безысходным гневом. Бесплодная ярость разъедает изнутри и лишает покоя и сна. Внезапно одолевает страшная разрушительная болезнь, и главным ее симптомом становится бессонница. По ночам я мысленно совершаю страшные преступления. Однако здравый смысл, не говоря уже о психоанализе, приказывает принять то, что свершилось, и жить дальше. По утрам я так и делаю.

Бретт — отец Тэкери. Брак наш продолжался совсем недолго. «Звездный дождь превращается в поток метеоритов. Актер Бретт Эллис разводится с дочерью Гевина Сэша!» — кричали заголовки. Да, кстати: дочь Гевина Сэша — это я. Во веки веков ребенок знаменитого артиста, величайшей из живых легенд рок-музыки. И никогда просто Перл Сэш — человек с собственным лицом и характером. Никогда — Перл Сэш, достойная носить собственное имя и собственную фамилию.

Хотелось бы, конечно, сказать, что я не читаю статей о Бретте Эллисе, но, увы, вынуждена признаться, что читаю. Все происходит точно так же, как на улице, когда видишь автомобильную аварию. Твердо знаешь, что смотреть нельзя, да и не хочешь ничего видеть, но все-таки оборачиваешься. Так вот, о статьях и интервью. Сводит с ума бесконечная ложь. «Слава меня не интересует. Главное — интересные роли», — заявил Бретт репортеру из «Вэнити фэр». Ну да, конечно. В таком случае я — Линдси Лохан.

А когда он начинает рассуждать о нашем браке, так и вообще хоть кричи. «Мы расстались друзьями, — не устает твердить Бретт. — Просто договорились, что дальше каждый пойдет своей дорогой». Странно: что-то не припомню, как мы договаривались насчет того, что во время съемок на Гавайях он будет кувыркаться в постели с Консуэлой Мартин, в то время как я жду рождения нашего сына и таскаю такой огромный живот, что хоть тележку подставляй.

И вот неожиданно я обнаруживаю Бретта в его трейлере с красавицей звездой. Случай вполне тривиальный, в духе Голливуда. Коллеги отдыхают вместе, и ничего больше. Забавно, что я совсем не помню выражения лица мужа в тот момент, когда застукала его с Консуэлой. Зато отлично помню смущение и растерянность съемочной группы. Помощник режиссера даже пытался отвлечь меня и увести в сторону, предлагал немного отдохнуть в столовой. А он тем временем якобы разыщет и приведет Бретта. Все отлично знали, что происходит. В глубине души знала даже я. «Нэшнл инкуайрер» уже несколько месяцев печатал репортажи о романе звезд, но, чтобы окончательно лишиться иллюзий, надо было увидеть собственными глазами.

Воспоминания до сих пор рвут душу. Ощущения повторяются. Внезапная тошнота, паника, хаос в мыслях, неестественная пустота в желудке, словно все внутренности превратились в кашу. Все эти радостные ощущения время от времени возвращаются.

— Привет, Перл, — произнес тогда Бретт, любыми средствами пытаясь сохранить самообладание и достоинство. Блондинка тем временем схватила простыню и попыталась прикрыться. — Добрый день, дорогая, — добавил он, видимо, почувствовав что вот-вот потеряет голос.

Боль и смятение пронзили мое сознание. Я застыла как соляной столб. Не знаю, сколько я так простояла. Стены трейлера сомкнулись, словно в страшном сне. В голове толпились нелепые вопросы: «Что все это значит? Что делает эта женщина в постели моего мужа? Как она здесь оказалась? Зачем?»

— Приятно познакомиться, — любезно пробормотала Консуэла и, завернувшись в простыню, пулей выскочила на улицу.

Я все-таки нашла в себе силы стащить с пальца оба кольца — и обручальное, и свадебное. Швырнула мужу в лицо, попутно обозвав куском дерьма. Когда мир внезапно рушится, сложно придумать оригинальную метафору.

— Дорогая, не устраивай сцен, — предупредил Бретт. — До чего же тебе нравится скандалить, — добавил он укоризненно.

— Что?

— Ничего не случилось, дорогая. Ровным счетом ничего, — продолжал уговаривать Бретт. — Всего лишь кинобизнес.

Нелишнее напоминание. Я развернулась и ушла. Не могла видеть его в этой постели, не могла разговаривать. Села в машину и уехала в Лос-Анджелес. Через два дня он позвонил и сообщил, что «ровным счетом ничего» в действительности оказалось настоящей любовью, и он уходит от меня к ней. А еще через месяц родился Тэкери.

Никогда не думала, что в моей жизни случится развод. Да и вообще, разве бывают на свете склонные к разводу люди? Даже несмотря на измену, мне все время казалось, что мы с Бреттом — родственные души. Любой брак переживает нелегкие периоды, и некоторое время — если честно, то гораздо дольше, чем следовало, — хотелось верить, что Бретт оставит Консуэлу и вернется ко мне. В конце концов, разве он не назвал ее пустым местом? А может, я действительно напрасно раздула из мухи слона? Может быть, если бы закрыла глаза, то Консуэла испарилась бы, а у Тэкери остался отец? Когда обнаружилась беременность, Бретт захотел поступить правильно, и мы поженились. Долгое время меня даже мучило чувство вины. Бывает же такое! Я винила себя в том, что любимый человек поступил так, как поступил. Считала, что должна была вести себя осмотрительнее. И если бы он вернулся, приняла бы и простила. Даже мечтала о возвращении.

Но он не вернулся, и, в конце концов, обида и гнев победили самообман. Пришлось смириться с болью, принять неизбежное разочарование и горькое одиночество. Через год я подала на развод. Бретт не спорил и даже не требовал права опеки над Тэкери. Можно было подать на алименты. Подруги дружно советовали не упускать шанс, но мне хотелось обрубить все связи и поскорее оставить за спиной печальный опыт. К тому же меня поддержал Адам.

И все же непросто забыть того, кого стремишься забыть, если везде и всюду встречаешь знакомое лицо: на обложках журналов, на стенах зданий, на автобусах и скамейках в парке. Случается так, что иногда еду в машине — и внезапно надвигается Бретт — подмигивает с рекламы нового фильма. Что и говорить, зрелище раздражает. Или решаю, что пережила, успокоилась и перевернула неприятную страницу, а потом беру в руки журнал и снова вижу того, кого почти забыла, — смотрит и улыбается как ни в чем не бывало.

Карьера Бретта взлетела стремительно и поистине головокружительно, так что в Голливуде актер Эллис везде и всюду. Настоящая звезда. Успех принес возможность придирчиво выбирать роли, и в последнее время Бретт стал чрезвычайно привередливым. Настолько разборчивым, что Стивен даже пригласил его домой, чтобы попытаться уговорить принять выгодное предложение. За последние полгода Бретт не подписал ни одного контракта и отверг столько ролей, что бедный Стивен окончательно впал в отчаяние: еще бы, ведь агент получает двадцать процентов с каждого гонорара! Вернее, теряет — в том случае, если контракт не подписан. Оскорбленный босс утверждал, что в жизни не встречал столь раздутого самомнения.

Вхожу в офис Стивена — изящно, уверенно и интеллигентно. Не обращаю на посетителя ни малейшего внимания. «Умница, девочка», — хвалю сама себя. Но краем глаза, конечно, вижу знакомое лицо. Вижу, как Бретт улыбается. Улыбается по-настоящему: широко, приветливо и искренне. Странно. Я почему-то ожидала враждебности.

— Перл, — медленно, с удовольствием проговаривая каждый звук, произносит Бретт мое имя. Пытаюсь по интонации определить настроение. Неужели он рад меня видеть? Возможно ли такое? Опасная игра: одного лишь звука бархатного голоса достаточно, чтобы прошлое вступило в свои права.

— Здравствуй, Бретт, — произношу я как можно спокойнее, хотя убийственного ледяного тона, который так долго и старательно репетировала бессонными ночами, все равно не получается.

— Ты выглядишь… выглядишь… — он внимательно осматривает меня с головы до ног и обратно, — выглядишь потрясающе!

— Спасибо, — благодарю я с натужным равнодушием и отдаю папку Стивену.

— Как дела? — заботливо интересуется Бретт. Глаза светятся неподдельной заботой.

Сплошная фальшь, напоминаю я себе. Давно знакомые игры.

— Прекрасно, — цежу я сквозь зубы. О, уже лучше! Удалось ответить холодно, резко, неприязненно. Знаю, что отлично умею продемонстрировать презрение.

Стивен целиком и полностью погрузился в содержимое папки и что-то бурчит себе под нос, совершенно не обращая внимания на эпохальную встречу. Мысли босса сосредоточены исключительно на прибыли и банковских счетах.

— Перл, а где негативные рецензии на «Хороших парней»? — спрашивает он.

Я нахожу нужные вырезки и ощущаю вполне обоснованное удовлетворение, поскольку прекрасно знаю, что последует.

— Да-да, вот эти, — радуется Стивен. — Садись, Перл, хочу, чтобы ты внесла свой вклад. — Придвигаю стул, и он начинает читать вслух: — «Катастрофически плохая актерская работа. Бретт Эллис играет плоско, вульгарно, примитивно. Исполнение угнетает настолько, что фильмы с его участием можно считать тестами на выдержку».

Пока Стивен читает, незаметно разглядываю лицо бывшего мужа. Глаза по-прежнему глубоки и выразительны — в них нетрудно прочитать боль, которую доставляет рецензия. Бретт даже морщится от резкости оценок. Сейчас он выглядит очень грустным, почти печальным. Вокруг глаз появилось несколько новых морщинок. Основательно залегли темные круги. Да и вообще, таким серьезным он прежде никогда не был. Волосы, как и раньше, темные, густые и непослушные. Знаю, что Бретт оплачивает услуги постоянного стилиста, и тот ведет ежедневную борьбу с шевелюрой. Лицо очерчено четко, резко: ни намека на второй подбородок. Диета и личный тренер делают свое дело. Рот негармонично велик; такая особенность могла бы считаться недостатком, если бы не придавала лицу своеобразие, а улыбке — ни с чем не сравнимое очарование. Умопомрачительно красивый мужчина, воплощающий лучшие качества кинозвезды, но, к сожалению, отлично сознающий свои достоинства.

— Хватит! — Бретт проводит ладонью по волосам, подходит к окну и громко, глубоко вздыхает. Я же мгновенно ощущаю мощное притяжение: неумолимая сила влечет подойти и встать рядом.

Нет уж, ни за что на свете! Отлично вижу предупреждающий сигнал: «Опасно!»

— Хватит читать бессмысленную дрянь, — приказывает Бретт. — Зачем ты это делаешь? Что хочешь доказать?

— Хочу доказать, что ты не имеешь права отказываться от ролей, потому что не настолько сильный актер, чтобы позволить себе привередничать.

Да, Стивен разошелся не на шутку: решил поговорить с упрямцем всерьез. На самом деле Бретт вовсе не плохой актер. Если честно, пришлось как следует потрудиться и полазить по закоулкам, чтобы найти плохие рецензии на фильмы с его участием. Но Стивен не церемонится со звездами и отлично знает уязвимые места своих клиентов. Дело в том, что, если актер решает сделать перерыв и отдохнуть, агент не получает своих комиссионных. В то же время ничто не способно заставить звезду работать упорнее, чем сознание собственного творческого несовершенства.

— Стивен, за четыре года я снялся в пяти успешных картинах — каждая стала настоящим хитом и заработала кучу денег. Имею полное право передохнуть.

— Смотря что понимать под словом «хит», — хладнокровно парирует Стивен: — Кассовый успех первого уикэнда еще не делает фильм безусловно успешным. Так что ты не настолько крут, как полагаешь. Так ведь, Перл? — Босс бросает быстрый взгляд в мою сторону. — Скажи, не стесняйся. Подтверди, что парень никуда не годится.

Как и большинство актеров, Бретт очень не уверен в себе. Услышать от собственного агента, что не умеешь играть, — страшный удар по самолюбию. Я прекрасно это знаю. К тому же из моих уст слова прозвучат не менее безжалостно. Что ж, надо пользоваться моментом. «Давай, бей! Настала твоя очередь!»

— Я не считаю, что Бретт никуда не годится. — «О Господи, что со мной? Что я несу?»

— Мое участие гарантирует огромные сборы, — невозмутимо констатирует Бретт. — Публика любит мои фильмы и готова платить. И все же я чувствую, что мне необходим отдых. Если я и соглашусь на новую роль, то лишь после того, как почувствую в ней необходимую цельность.

Вот это да! С каких это пор Бретт Эллис рассуждает о цельности?

Я едва удерживаюсь от смеха. Трудно представить, что успешный голливудский актер понимает суть абстрактного понятия. Пробиваясь к вершине сквозь массовку и эпизодические роли, амбициозный новичок не гнушался никакими средствами: не задумываясь, подставлял подножки соперникам, без стеснения спал со всеми, с кем следовало переспать. Жажда славы не терпит рассуждений о цельности.

Стивен тоже шокирован неожиданным условием, однако его задел другой аспект.

— Что значит «если» согласишься на новую роль? — Босс с трудом сдерживает возмущение.

— Если буду сниматься в каком-нибудь фильме, — спокойно, весомо поясняет Бретт.

— Я здесь из кожи вон лезу, чтобы раздобыть тебе хорошие сценарии, а ты мне что заявляешь? Что отказываешься работать? Что уходишь из профессии?

— Нет, не ухожу. Однако заявляю, что мне нужна хорошая роль. Роль, которая заключает в себе творческий посыл, несет значительную идею. Не хочу больше сниматься в безмозглых и жестоких боевиках. Надоело.

На боевиках Бретт создал себе имя, но сыграл и в нескольких триллерах, один из которых даже принес «Золотой глобус» за лучшую мужскую роль. Честно говоря, мне всегда казалось, что подобное положение вещей должно его устраивать, ведь он так любит быть на виду.

— Артхаус не может похвастаться мощным бюджетом, — откровенно заявляет Стивен. — Тебе это известно?

— Значит, придется согласиться на меньший гонорар. — Бретт умолкает. Не верю, что дерзкие и опасные слова произносит тот, кто упорно рвался к популярности и богатству. — Если агент не в состоянии обеспечить актера подходящей ролью, значит, необходимо его сменить.

Повисает напряженное молчание. Подобных выпадов Стивен боится больше всего на свете и потому, наверное, пригласил Бретта Эллиса домой, а не в официальный офис в Шо-тауэр. Он нервно кусает губу. Как правило, бесцеремонный и сверх меры уверенный в себе агент не церемонится и посылает капризных клиентов ко всем чертям, но мистер Эллис — слишком ценное достояние. Потерять столь популярного актера не только унизительно, но и убыточно.

— Что ж, пусть будет по-твоему, — неохотно сдается Стивен и тяжело вздыхает. — Возможно, ты прав и действительно нуждаешься в отдыхе, тем более что явно воспринимаешь действительность не совсем адекватно. Подумаем, чем в данной ситуации сможет помочь добрый дядюшка Стивен.

— Я не шучу! — рычит Бретт. Складка между бровей подтверждает серьезность намерений.

— Не волнуйся, сделаю все, что смогу, — заверяет Стивен с озабоченным видом. — Перл тебя проводит. — Он выразительно смотрит в мою сторону.

Иду впереди Бретта по широкому коридору мимо золоченых кресел времен Людовика XV, мимо оригиналов Жан-Мишеля Баския, мимо огромных хрустальных канделябров. Бретт молчит. Шаги за спиной звучат неровными синкопами и упрямо противоречат стуку моих каблуков. Надеюсь, бывший муж сумеет по достоинству оценить обтянутую мини-юбкой великолепную попу: что ни говори, а целых пятьдесят приседаний в день даром не проходят! Ну и, конечно, поймет, что потерял. Без единого слова открываю перед посетителем парадную дверь и вижу припаркованный на дорожке мотоцикл. Мотоцикл? Что же случилось с «феррари»? Выполнив свою миссию, поворачиваюсь в намерении вернуться в дом. Никаких прощаний и улыбок — предатель этого не заслуживает.

— Эй, Перл! — окликает Бретт. — Приятно было тебя увидеть.

Конечно, следовало молча уйти, не обращая внимания на реплику. Настало время уязвить непомерно раздутое самомнение и отомстить хотя бы таким примитивным способом. Да, об отмщении я мечтаю день и ночь, а сцену безжалостного возмездия репетировала несчетное количество раз. И все же что-то заставляет меня оглянуться — возможно, привычка, а возможно, элементарная воспитанность.

Бретт стоит возле мотоцикла со шлемом в руке и смотрит прямо на меня. Смотрит с нежностью, а сердце отвечает знакомой болью утраты и печалью по ушедшим светлым дням.

— Прости, — неожиданно произносит он. Звуки повисают в воздухе… Мне кажется, что я ослышалась. Познав славу, Бретт Эллис утратил способность испытывать чувство вины, а уж тем более разучился извиняться. Он мог сказать: «Мне жаль, что ты расстроилась». Ни в коем случае не «Прости» и не «Прости за то, что расстроил», а «Мне жаль, что ты восприняла события вот таким образом и огорчилась». Это совсем иной подход.

— Прости, — повторяет он.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Неужели человек настолько наивен, что надеется одним словом искупить вину за растоптанный брак, разбитое сердце и горькое одиночество с маленьким ребенком на руках?

В душе вскипает гнев.

— Я тоскую по тебе, — негромко добавляет Бретт. Судя по застывшей в глазах грусти, он не лукавит: можно поверить, что так оно и есть. Приходится напомнить себе, что Бретт — актер, и этим все сказано.

Решительно скрываюсь в доме и громко хлопаю дверью.

У себя в кабинете начинаю лихорадочно искать пачку легких «Мальборо», которую когда-то давно спрятала под кучей контрактов, на дне одного из ящиков. Курить я бросила много лет назад, но в момент отчаяния потребность возвращается… ведь надо как-то усмирить разбушевавшиеся страсти. Пачку я нахожу, но она оказывается смятой, а главное, пустой. В качестве компенсации рядом обнаруживается расплющенная коробка шоколадок «Херши». Открываю: целых шесть штук. Нервно засовываю в рот все сразу.

— Перл, организуй мне деловой ленч на студии «Нью-Лук пикчерс» вместе с Барри Файнманом. Сегодня же. — Командный голос заставляет вздрогнуть. Босс стоит, прислонившись спиной к дверному косяку, и наблюдает. Самый настоящий сыщик. Интересно, давно он здесь?

— Бу… да… о… — пытаюсь что-то произнести, но с ужасом чувствую, как по подбородку течет шоколадная струйка.

— Что у тебя во рту? — возмущается Стивен. — Слушай, необходимо еще до конца месяца пристроить Бретта в блокбастер на «Нью-Лук». Срочно составь список всех новых проектов студии и найди последний контракт Эллиса. Сколько он заработал в новом фильме?

— Пя… пяфнашать мифионоф, — с трудом произношу я, прикрыв рот ладонью, и пытаюсь проглотить шоколад.

Стивен и сам отлично знает гонорары Бретта. Они высечены на мраморной поверхности его сердца точно так же, как гонорары других серьезных клиентов. Но, судя по всему, повторение доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение. Мистер Шо удовлетворенно кивает и продолжает излагать поручения.

— Для ленча с Барри закажи столик в «Спагос», — распоряжается он. — Или нет, лучше в «Поло лаундж».

Босс уходит, слышны удаляющиеся шаги. Вдруг шаги на мгновение затихают, а потом возвращаются. В проеме двери снова возникает его фигура.

— Нет, все-таки пусть будет «Спагос».

Стивен отличается непомерно раздутым самомнением и болезненным самолюбием. Внешне это типичный голливудский магнат: низенький, толстый, лысеющий обладатель собственного реактивного лайнера и до неприличия огромного счета в швейцарском банке. С его точки зрения, очередной выгодный контракт для одного из основных клиентов — не рабочая операция, а произведение искусства, требующее высшего вдохновения. Прежде чем принять решение, необходимо все обдумать, взвесить, пережить, перестрадать, сто раз усомниться и наконец собраться и нанести решающий удар, который в данном случае выражается в скреплении нужных бумаг собственной драгоценной подписью. У Стивена Шо это здорово получается. Двадцать лет работы в Голливуде принесли моему боссу надежное место в почетном списке журнала «Форбс». Как известно, в него входит сотня богатейших людей планеты. Но, те же двадцать лет успеха сделали Стивена жадным, нетерпеливым и несправедливым.

Когда-то я боялась мистера Шо: пугали непредсказуемые вспышки гнева, постоянные перепады настроения и склонность к внезапному изменению собственных решений. Но со временем пришло умение воспринимать босса таким, каков он есть, и не реагировать на внезапные землетрясения, цунами и вулканические выбросы. Расправившись, наконец, с шоколадом, набираю номер Стейси, ассистентки Барри Файнмана.

— Да, — отвечает недовольный голос. Как все и каждый в кинобизнесе, Стейси считает себя гораздо важнее и влиятельнее, чем есть на самом деле.

— Это Перл.

— А, привет, Перл! — Голос мгновенно меняется. — Могу чем-нибудь помочь?

Стивен — один из крупных акционеров «Нью-Лук пикчерс». Студия — одна из старейших и самых успешных в Голливуде. Корпорация настолько солидна, что даже имеет собственную звукозаписывающую фирму — кстати, именно с ней мой отец заключил первый контракт. Мистер Шо относится к числу так называемых пассивных партнеров с неограниченной ответственностью. Сложное название подразумевает, что он не принимает участия в управлении повседневными делами, но использует любую возможность, чтобы направить на студию своих клиентов. «Нью-Лук» от такой политики только выигрывает, поскольку получает преимущественное право на сотрудничество со звездами первой величины.

Естественно, не упускает свою выгоду и Стивен: отправляя на студию лучшие силы, он не только получает положенные двадцать процентов с огромных гонораров, но в качестве акционера становится полноправным участником в прибыли каждого из снятых фильмов. Подобная ловкость рук попадает в сомнительную категорию под названием «двойной источник дохода». Схема считается аморальной, коррупционной и незаконной. Но таков Голливуд, и этим все сказано.

Мы со Стейси договариваемся о совместном ленче Стивена и Барри, а потом я, словно между прочим, интересуюсь:

— Слушай, Стейси, а «Нью-Лук», часом, не планирует снять костюмную драму?

— Еще как планирует. Как раз только что получили сценарий «Нортенгерского аббатства».

— Это ведь роман Джейн Остен, верно?

— Да-да. Видишь ли, зрительницы обожают костюмные драмы. Не говоря уже о том…

— Не говоря уже о том, что не надо покупать права, — перебиваю я. Вы никогда не задумывались, почему Джейн Остен приобрела такую популярность в двадцать первом веке? Да всего лишь потому, что бедняжка написала свои романы почти двести лет назад и студиям не приходится отчислять долю правообладателю. — Главного героя уже нашли?

— Пока нет. У Стивена кто-то есть на примете?

— Возможно.

Кладу трубку и откидываюсь на спинку кресла. Приходится признать, что встреча с Бреттом не прошла даром: после того как нервная дрожь слегка угомонилась, на свободу вырвались грусть, гнев, сожаление, ненависть, нежность. Нежность? Да я с ума сошла! Через пару минут удается взять себя в руки. Напротив рабочего стола — большое окно, выходящее в сад. Смотрю на густые заросли бамбука в дальнем конце поместья.

Рядом с патио садовник чинит вышедший из строя насос в фонтане. Поддержание поместья и его содержимого в безупречном состоянии входит в мои обязанности. Если ломается одна из машин, срочно нахожу мастера. Если вдруг заболевает горничная, немедленно обеспечиваю замену. Если экономка плохо справляется с обязанностями, увольняю и подыскиваю более квалифицированную сотрудницу. Если Стивен теряет пульт дистанционного управления от одного из десятка телевизоров — а это происходит не реже раза в неделю, — лезу в ящик, где храню всякие жизненно важные мелочи, и достаю новый, запасной.

Вряд ли подобную работу можно назвать вдохновляющей, но я вовсе не уверена, что создана для грандиозных свершений. Скорее, моя роль на Земле заключается в умиротворении и смягчении жизни других людей. Такое положение кажется вполне естественным. Мой астрологический знак — Рыбы, а, как известно, Рыбы призваны заботиться и ублажать. Рядом с Бреттом я занималась примерно тем же. Если вдруг ровное течение жизни неожиданно нарушалось, если великого актера не приглашали на пробы или не давали желанной роли, он выходил из себя, начинал стенать, кричать и проклинать все на свете. Мне же оставалось подручными средствами возвращать мир на расчетную орбиту. Если судьба сделала вас дочерью знаменитого в Голливуде человека, да к тому же послала работать к самому Стивену Шо, то порою удается в нужное время дернуть за нужные веревочки. Продюсеры соглашаются подумать и перезвонить, старые друзья не могут отказать в просьбе, полезные вечеринки гостеприимно распахивают двери. Жаль только, что услуги жены, иногда требующие долгих размышлений и серьезных трудов, не заслуживают благодарности и не оплачиваются.

По спине пробегает холодок. Слава Богу, что Бретт мне давно уже не муж!

Когда-то этот человек покорил меня яркой, артистичной, по-настоящему творческой натурой. Сочинял стихи и пел романтические, полные нежных чувств песни. Успех заметно изменил его характер: на смену мягкости пришли самоуверенность и высокомерие. Футболки с идеалистическими лозунгами любви и толерантности куда-то исчезли, а вместо них возник безупречный голливудский образ. Честолюбие и стремление к внешнему успеху одержали убедительную победу.

— Но ведь все это ради нас, — ответил Бретт, когда я однажды спросила, что он думает о трансформации. — Мы не можем не развиваться; когда-нибудь тебе тоже придется сдвинуться с места. Надо постоянно пробиваться вперед.

Уж он-то точно пробился вперед. Прямиком в объятия прекрасной Консуэлы Мартин. Даже сейчас, спустя много лет, мгновенно ощущаю, как закипает кровь. Все запутанные чувства тут же меркнут перед одним-единственным: гневом.

По внутренней связи раздается голос Стивена:

— Перл, зайди ко мне.

Вхожу и вижу, как босс играет в гольф на персидском ковре стоимостью в миллион долларов: пытается загнать мяч на пластиковый поднос со встроенной лункой. Промазывает.

— Черт возьми! Все из-за тебя! Вошла и помешала сосредоточиться.

— Можно подумать, до этой минуты у тебя все получалось, — огрызаюсь я. В общении с этим ядовитым типом без ехидства не обойтись.

Он ретируется к своему рабочему столу. Надо сказать, что стол мистера Шо — это солидное дубовое сооружение размером с небольшой бассейн и со столешницей, обтянутой тисненной золотом кожей. Скучающий без дела компьютер — ноутбук фирмы «Эппл» — занимает лишь крошечную часть обширного пространства. Стивен ничего не понимает в информационных технологиях, не умеет общаться с интеллектуальной техникой и наотрез отказывается учиться. Зато он отлично разбирается в наградах, а потому на полках теснятся многочисленные трофеи, полученные за фильмы, к которым гений плодотворной мысли приложил руку и деньги.

— Сегодня Барри занят, но завтра вы встречаетесь за ленчем в «Спагосе», — оповещаю я и шлепаю на стол увесистую стопку сценариев, которые просил принести начальник.

— «Поло лаундж»! Я же просил организовать ленч в «Поло лаундж», Перл! — вопит Стивен. Он большой мастер увеличивать громкость. — Почему ты ничего не помнишь?

— Прекрасно помню, как в итоге ты остановил выбор на «Спагосе», — мило улыбаюсь я.

Не обращая внимания на ворчание босса, просматриваю список намеченных на ближайшую неделю встреч и напоминаю, что сегодня ему предстоит встреча с руководством «Уорнер бразерс». А во второй половине дня, после занятий, у Крэга футбольный матч, на котором стоило бы появиться. Крэг — это сын Стивена.

Стивен умильно улыбается. У него четверо детей, и все по старшинству расположены в серебряных рамках на столе. Ближе папочка видит их редко. Жены в настоящее время нет — в результате двух браков почетное место осталось вакантным. Таким образом, в мои обязанности входит и координация рабочего графика с графиком семейного общения.

— Хорошо, Перл, — заключает мистер Шо, как обычно, опуская принятое в приличном обществе «спасибо», — в этих стенах благодарность — редкая птица.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но возле двери останавливаюсь. Понимаю, что предложение смелое, но почему бы и не попробовать?

— Стивен, я подумала о Бретте Эллисе. Что скажешь о его участии в костюмной драме?

Стивен забывает о гольфе и начинает хохотать:

— Знаешь что? Ты лучше оставайся персональным ассистентом, а я останусь агентом. Договорились?

Он долго смеется — так что отлично видны все пломбы в коренных зубах.

— Если ты намерен смеяться…

— Хорошо, хорошо. Попробуй убедить.

Правда заключается в том, что Стивен прислушивается к моему мнению. Можно сказать, уважает. Я обладаю чутьем. Сама не знаю почему. Может быть, потому, что с детства люблю ходить в кино. Во всяком случае, босс никогда не отказывается выслушать мои рассуждения.

— Знаешь, сколько заработала экранизация «Гордости и предубеждения»?

Стивен бормочет что-то невнятное, садится за стол и начинает «работать» на компьютере, делая вид, что почти не слушает. При этом компьютер даже не включен.

— Тридцать восемь миллионов долларов. А знаешь, какую прибыль принесла экранизация «Разума и чувств»?

Стивен снова ворчит.

— Сорок три миллиона. Хочешь знать, какая студия собирается снимать следующий фильм по роману Джейн Остен?

Стивен смотрит с интересом.

— «Нью-Лук пикчерс». Там готовятся экранизировать «Нортенгерское аббатство». Самой яркой, самой привлекательной, с точки зрения зрительниц, ролью, несомненно, окажется Генри Тилни.

— Кто?

— Главный герой «Нортенгерского аббатства». Образ достаточно оригинальный, чтобы привлечь внимание Бретта — он ведь мечтает о некой целостности. Может получиться совсем неплохо.

Стивен ухмыляется:

— Так и быть, подумаю.

Снова поворачиваюсь к двери.

— Но все же ленч я просил устроить в «Поло лаундж», — замечает он вслед подобно ребенку, за которым непременно должно остаться последнее слово.

— Правда? Что ж, в таком случае прости — ошиблась.

Теперь понимаю, что на протяжении всех моих детских лет папа был слегка не в себе. Но мы, малышня, принимали его чудачества за чистую монету — думали, так и надо. Ему ничего не стоило прыгнуть в бассейн одетым, и мы дружно ныряли следом. Он мог вытащить из дома пылесос и начать пылесосить сад. Мог снять с ламп абажуры и надеть на нас вместо шляп. Мог включить стереосистему на полную громкость и вместе с нами скакать по диванам. Жизнь рядом с Гевином Сэшем представляла собой череду буйных выходок и невероятных импровизаций.

Порой папина непредсказуемость выбивала из колеи. А иногда он просто запирался в кабинете и отказывался с нами разговаривать.

Но все эти странности проходили незамеченными, потому что, общаясь с нами, он умел сделать так, что каждый чувствовал себя самым-самым: самым умным, самым интересным, самым любимым. Тогда я еще не знала слова «харизма», но папа обладал ею в полной мере. Нам всегда хотелось оставаться рядом, потому что невозможно было предугадать, что произойдет в следующую минуту. Наверное, вместо крови в его венах текла фантазия, настоянная на пренебрежении к нормам и правилам.

— Давайте сыграем в покер, — неожиданно предлагал папа, когда Бетти уже укладывала нас спать. — Слегка повеселим Бога. — И он учил нас играть на конфету, которую, в конце концов, съедал сам. Причем не просто съедал, а подбрасывал высоко в воздух и ловил широко открытым ртом.

Иногда он появлялся в наших спальнях среди ночи и будил. Такое обычно случалось после долгого отсутствия: папа говорил, что соскучился и не может дождаться утра. Мы спускались вниз, где каждого ждали подарки: куклы из Японии, веера из Испании, стеклянные шарики из Италии.

Иногда он даже катал нас на мотоцикле. Мама открыто высказывала неодобрение. Думаю, Бетти тоже была против опасного развлечения. Ну, а мы неизменно дрались за право первенства. О, что за блаженство мчаться по бульвару Сансет навстречу теплому калифорнийскому солнцу! Потом сворачивали направо, на прибрежное шоссе, летели мимо скользящих по волнам пеликанов и вдыхали соленый воздух безбрежного, вечного океана. В Малибу папа выключал мотор и останавливался. Оглушенные неожиданной тишиной, мы бежали по песку и бросались в зеленовато-голубую воду.

Я очень любила своего папу. Наверное, поэтому так трудно было делить его с другими. В 1990 году фан-клуб Гевина Сэша насчитывал пять с лишним миллионов членов. Было продано больше пятидесяти миллионов его альбомов, а во время гастрольных туров послушать и посмотреть выступления «легенды рока» пришло колоссальное количество зрителей: миллион двести тысяч. И со всеми этими людьми мне приходилось делить своего любимого папу.

Ровно в 18.29 Адам неторопливо поднимается по лестнице. Он редко бегает или просто спешит, потому что никогда никуда не опаздывает. Я жду его в шелковом пеньюаре от Дольче и Габбана, под которым скрывается изысканное белье «Ла Перла». Это к разговору о том, как следует встречать парней. Грудь в кружевном лифчике выглядит неотразимо соблазнительной — а все потому, что на сегодняшний вечер запланирован секс. Да-да, именно запланирован. Через полчаса после прихода к Тэкери няни и за час до нашего торжественного отъезда на благотворительный ужин в пользу детского госпиталя.

— На секс и сборы хватит часа? — поинтересовался Адам, когда днем мы по телефону составляли план на вечер. Доктор подтвердил, что овуляция произойдет именно сегодня. Подозреваю, что Адам пометил число в своем ежедневнике. Интересно, слово «секс» он тоже написал и секретарша все это видела? Почему-то стало слегка не по себе.

— Конечно, часа вполне достаточно, — заверила я.

— Надо продолжать попытки, — заметил он, очевидно, не услышав в моем голосе достаточного энтузиазма.

— Непременно, милый. Ты же знаешь, я готова.

— Отлично. В таком случае до вечера.

И вот теперь я сознательно настраиваюсь на встречу с Адамом, поскольку даже в условиях формального секса не мешает слегка заострить ощущения. Снимаю пеньюар, обнажая все, что скрывается под ним, и принимаю в постели позу сирены, которой позавидовала бы сама Мерилин Монро. Увы, Адам сосредоточенно раздевается.

— Готова? — уточняет он, подходя к зеркалу и расстегивая рубашку.

— Готова, — отвечаю я и призывно провожу рукой по бедру.

Однако Адам аккуратно складывает брюки. Снимает с пояса пылинку. Внимательно осматривает штанины в поисках еще одной пылинки. Не находит. Складывает брюки и кладет на стул. Снимает рубашку. Аккуратно складывает. Кладет на стул поверх брюк. Снимает трусы. Аккуратно складывает. Честное слово, трусы тоже складывает. Снимает носки. Выравнивает так, чтобы точно совпадали, и аккуратно складывает (Адам ненавидит, когда носки теряются). Носки занимают почетное место на стуле, поверх трусов. Носки падают на пол. Адам их поднимает и кладет под трусы. Проверяет, красиво ли лежит одежда. Он необычайно педантичен. Наконец поворачивается к кровати.

— Отлично. Давай снимем все это? — произносит он деловито.

Примерно таким же тоном я разговариваю с Тэкери, когда раздеваю, чтобы уложить спать.

Принимается сосредоточенно стаскивать с меня кружевное белье.

— Но, милый… — Я не в силах скрыть разочарование. Наверное, даже австралийским овцам во время стрижки достается больше внимания и нежности.

— Не хотим же мы опоздать на обед, правда? — рассудительно замечет Адам.

И как это я не догадалась заранее договориться о прелюдии, когда он принимал заказ на секс?

Лежа под Адамом с закрытыми глазами, составляю в уме самые разные списки. Список предстоящих покупок, список неотложных дел, список гостей, список всех имеющихся списков. Не стыжусь в этом признаться. А что? Все женщины так поступают. Мы же обманщицы: что такое секс, если не время для раздумий?

Приоткрываю глаза и украдкой смотрю на часы. Уже 18:46, а Адам все еще старается. Изображаю оргазм — всего лишь практическое действие ввиду нехватки времени. Помогает. Вдохновленный моим успешным исполнением, Адам кончает. Электронный будильник большими красными цифрами показывает 18:48. Отлично. Впереди еще целых сорок минут: вполне успею собраться. Стремительно срываюсь с кровати.

— Ну-ну, — укоризненно останавливает Адам. — А как же двадцать минут спокойствия?

— Но, милый, пора собираться. Сегодня очень важный вечер, — пытаюсь разжалобить я.

— Но и это тоже очень важно. Мы же оба знаем, что яйцеклетка сейчас на свободе, и чем чаще мы засылаем к ней гонцов, тем выше шанс. Необходимо отнестись к процессу с должной ответственностью.

С тяжелым вздохом я сдаюсь. Осталось еще три дня; потом яйцеклетка успокоится и перестанет метаться в поисках оплодотворения, а вместе с ней на время утихнет и сексуальная активность мужа.

Адам, как всегда, подкладывает под меня подушки, а я беру с тумбочки книжку. Любовный роман называется «Райские кущи». Между делом мы о чем-то разговариваем.

«Травио привлек Пердиту к мускулистой груди и страстно заглянул в глаза. Она чувствовала, как под расстегнутой рубашкой бьется сердце, словно готовое в любой миг взорваться. Любовники слишком долго ждали этой встречи. За окном жаркое африканское солнце медленно спускалось за раскидистый куст акации, а издалека, из буша, доносился глухой рев львов. Он сорвал с Пердиты юбку, и в следующую секунду его ладони скользнули между ее ног…»

— Как прошла встреча? — интересуется Адам из ванной.

— Отлично, — отвечаю я. Продолжаю читать, углубляясь в стремительное развитие событий. Обожаю сентиментальные романы!

«Ласковые, нежные пальцы погладили шелковистую кожу, и вдруг внезапно, словно уступив сверхъестественному порыву, проникли в панталоны».

— О чем шла речь? — продолжает расспрашивать Адам.

«Она почувствовала на губах его теплые губы и уступила захлестнувшему желанию. Колени ослабли, и она едва устояла на ногах».

— О чем шла речь? — повторяет Адам.

«Травио не мог больше ждать. Он схватил любимую на руки и, локтем раздвинув москитную сетку, почти бросил Пердиту на постель…»

— Дорогая, ты меня слышишь?

— Прости, милый. Что ты сказал?

— Спросил, что обсуждали на встрече.

— О, один из клиентов Стивена требует повысить гонорар, — беспечно отвечаю я, с трудом возвращаясь в реальность, где встреча спермы с яйцеклеткой куда важнее дрожи в коленях и порывов страсти.

— Кто?

— Что — кто?

— Кто из клиентов?

— Да так, ты его не знаешь, — отвечаю рассеянно, все еще оставаясь во власти африканского солнца. И внезапно понимаю, что только что соврала мужу.

Спустя ровно сорок девять минут Адам шикарным движением открывает передо мной дверцу лимузина. Такой красивый жест. Он неизменно это делает, и всякий раз я радуюсь, что рыцарство до сих пор существует. Но можно ли считать рыцарем того, кто, открывая жене дверь, не перестает ее отчитывать?

— Не понимаю, почему ты вечно везде опаздываешь, — канючит Адам, пока я осторожно устраиваюсь на сиденье, стараясь не помять обтягивающее черное платье от Стеллы Маккартни, в которое так старательно влезала.

— Опаздываем всего лишь на несколько минут.

— Опаздываем на целых девятнадцать минут.

Порой спорить с Адамом так же мучительно, как смотреть фильмы Джо Эстергази.

— И почему мы едем в лимузине? Так старомодно, — ворчит он.

— Правда? А раньше ты никогда не возражал, — удивляюсь я. Разумеется, мы едем не в огромном лимузине — они действительно жутко безвкусны. В таких катаются только туристы и девушки легкого поведения. Нет, мы сидим в самом обычном скромном черном лимузине.

— Из-за этой машины выглядим ретроградами, — развивает мысль Адам, в то время как водитель везет нас с горы вниз, к отелю «Хилтон», где и состоится благотворительный вечер. — Сейчас, когда все так озабочены проблемами экологии, надо ездить на «приусе». Разве не знаешь, что новые статусные автомобили исключительно гибридные?

— Конечно, — соглашаюсь я и смеюсь про себя, представляя, сколько времени и сил Адам посвятит изучению ассортимента. — А какой цвет, по-твоему, самый удачный?

— Пока не знаю, надо будет хорошенько подумать, — наконец-то отвлекается он. — Сможешь заказать несколько автомобильных журналов?

— Конечно, — улыбаюсь я. — Как прошло твое обсуждение?

— Ужасно, — вздыхает он.

После рабочих встреч Адам неизменно впадает в черную меланхолию. Не поймите меня превратно, он отличный парень, но порой ведет себя как малое дитя. Постоянно приходится уговаривать, доказывать, что он самый умный и самый талантливый. Ничего не поделаешь, сказывается нежная художественная натура.

— Какой сценарий ты представлял? — уточняю я, потому что в творческом портфеле всегда присутствует несколько работ.

— «Визажист», — отвечает он.

— ««Рокки» с тушью для ресниц»? — уточняю я. Киностудии любят шутки, понятные им одним. Этот сценарий рассказывает историю стилиста, которому удалось выиграть престижный профессиональный конкурс.

Все фильмы начинаются с презентации, которую в Голливуде любят называть «беседой». Так вот, суть этой самой беседы заключается в том, что полный творческого горения автор излагает усталым, скучающим, циничным студийным воротилам новорожденную историю. Делать это надо энергично, ярко, артистично и убедительно. На все про все несчастному сценаристу отводится около двенадцати секунд. Особенно сложно выкручиваться тому из претендентов, кому предстоит попутно бороться с заиканием.

Попытки изложить суть идеи за двенадцать секунд и порождают ярлыки, превращающие будущие фильмы в причудливые эклектичные коктейли. Например, ««Челюсти» в космосе» — это характеристика блокбастера «Чужие». Адаму удалось совершить прорыв со сценарием, который окрестили как ««Венецианский купец» в автобусе». Надо сказать, повыше классом, чем обычные коммерческие поделки. В первый же уик-энд проката фильм заработал 100 миллионов долларов, и Адам мгновенно превратился в серьезного игрока. Настолько серьезного, что в прошлом году студия «Юниверсал пикчерс» предоставила ему офис в одном из своих зданий и постоянно подкидывает заказы. А это означает, что компьютер видит его гораздо чаще, чем мы с Тэкери.

— И что же они сказали?

— Спросили, кого я представляю в главной роли.

— Значит, заинтересовались.

Мимо нас проносятся аккуратно подстриженные лужайки равнинной части Беверли-Хиллз. Кладу руку на колено мужа; на фоне черной штанины ярко-красные ногти напоминают пятна крови.

— Спасибо за то, что нашел время поехать со мной на вечер, — тихо благодарю я.

Мы оба прекрасно знаем, что Адам не согласился бы пропустить подобное мероприятие, даже если бы ему заплатили, но, по-моему, супругам не стоит скупиться на признательность. Он готов поддержать мою работу, и это важно.

Истина заключается в том, что Адам очарован и околдован Голливудом. Он, конечно, ни за что не откроет душу, но я и сама вижу, в какой транс впадает муж, встречая на светских тусовках, скажем, Стивена Спилберга или Джеймса Кэмерона.

Адам вырос в Лос-Анджелесе, но его детство разительно отличалось от моего. Отец работал врачом, а мама занималась домом и семьей. Жили они в Калвер-Сити, в самом обычном доме с двумя спальнями. Адаму приходилось подрабатывать официантом, чтобы оплачивать учебу в колледже, на сценарном отделении. Я горжусь достижениями мужа. Продав первый сценарий, он заработал 25 тысяч долларов, а по голливудским стандартам это равносильно покорению высочайшей горной вершины. Сейчас, сочинив сценарии к пяти успешным фильмам, он получает больше, чем снимавшиеся в них актеры, однако до сих пор не может привыкнуть к золотому дождю и негромкой, но солидной славе востребованного сценариста.

— Кто сегодня будет? — невинно осведомляется Адам, глядя в окно, за которым уже сгущаются сумерки. Закат в Лос-Анджелесе не скупится на фантастические краски.

— Ну, Эшли, разумеется (это мой брат). А еще Джасмин со студии, и Лиззи с Беллой, и…

— А еще кто?

Его интересуют знаменитости…

— Обещал приехать Дэнни де Вито, — деловито сообщаю я. Это имя, несомненно, произведет сильное впечатление. Еще бы! Влиятельный продюсер и знаменитый актер.

Подъезжаем к отелю «Хилтон» и пристраиваемся в конец длинной очереди из «приусов», готовых извергнуть содержимое своих салонов на красную ковровую дорожку.

— Видишь? Что я говорил? Только «приус»! — торжествует Адам. Что-то не припомню, чтобы кто-то с ним спорил.

К красным ковровым дорожкам следует привыкнуть. Здесь многое действует на нервы: вспышки камер папарацци; крик фанатов и, в значительно большей мере, визг фанаток; шум полицейских вертолетов над головой; напирающая на ограждение толпа. Мы с Адамом совершенно спокойно выходим из лимузина и направляемся к отелю. На нас никто не обращает внимания: все с нетерпением ждут появления Уилла Смита — он в трех машинах от нас. И все же присутствие любопытной толпы угнетает. Каждый раз с ужасом жду, что споткнусь и упаду.

Благотворительные вечера пользуются в Голливуде огромным уважением. Богатство влечет за собой потребность помогать людям, а слава (кстати, она не всегда сопутствует богатству) рождает потребность делать вид, что помогаешь (это далеко не одно и то же). Сегодня предстоит собрать средства в помощь детскому госпиталю.

Чтобы придать событию значимость и вызвать интерес у широкой публики, необходимо пригласить знаменитостей.

Стивен приезжает вслед за нами — случайное совпадение. Разумеется, босс катается на «приусе». Мы вместе пересекаем линию огня и благополучно достигаем цели. Сегодня Стивен не один, а с неведомой блондинкой, которая возвышается над ним больше чем на фут. Мы вежливо улыбаемся друг другу. Судя по мини-юбке с блестками, это одна из многочисленных рвущихся к славе претенденток. (События, подобные нынешнему, требуют длинных, в пол, вечерних платьев, но мисс, очевидно, не знакома с протоколом.) Стивен обладает огромным влиянием, а потому мотыльки слетаются на него как на огонь.

Вчетвером мы пересекаем фойе и входим в зал. Официант предлагает шампанское в изящных бокалах на тонких ножках, а с улицы доносятся восторженные крики зевак — очевидно, на дорожке появился Уилл Смит. Столики пока пустуют — покрытые белоснежными скатертями, сияя серебром приборов и хрусталем бокалов, симметрично выстроенных вокруг цветочных композиций, они обдуманно расставлены вокруг танцпола. Блестящее общество концентрируется в противоположной части зала.

— Отлично организовано, Перл, — благодушно хвалит Стивен в тот самый момент, когда я с беспокойством замечаю, что на сцене нет оркестра. Остается лишь надеяться, что музыканты появятся не слишком поздно. Иногда Стивену удается выглядеть приятным. Признаюсь, оценка матерого волка кинобизнеса льстит самолюбию. Организовать такой вечер совсем не просто. — Кажется, тебе удалось собрать немало народу. Несколько сотен, не меньше. — Мы оглядываем толпу, сияющую подобно диснеевской звездной пыли. Бриллианты и блестки мерцают и переливаются при малейшем движении.

— Как тебе картинка? — обращается Стивен к Адаму.

— Х-х-хорошо, — отвечает Адам и на мгновение прикрывает глаза. Только я знаю, что таким способом он пытается преодолеть заикание, и испытываю сочувствие и нежность: упорная борьба с трудностями самовыражения продолжается. — А это?.. — Адам протягивает руку блондинке, ожидая, что Стивен представит и познакомит, однако мистер Шо забыл, как зовут спутницу. Иногда он поражает.

— Давай подскажу, — предлагает красотка с милой улыбкой. — Первая буква — «М».

Стивен заметно напрягается, а потом вспоминает.

— Ах да, конечно! Мишель.

— Вообще-то Мэдлин, — поправляет блондинка. — Но все зовут меня просто Мэдди.

Мы сердечно улыбаемся, как принято на подобных мероприятиях, и я собираюсь пройти дальше, но Стивен, кажется, еще не наговорился.

— Какое впечатление произвела на тебя сегодняшняя встреча с Бреттом Эллисом? — беззаботно интересуется он. Я с трудом проглатываю шампанское. — По-моему, все прошло на редкость удачно, правда?

Знала же, что всегда надо говорить правду! Тогда не придется выпутываться из неприятных ситуаций.

Украдкой бросаю быстрый взгляд на Адама: услышал опрометчивую реплику или нет? К счастью, в этот момент с улицы доносится оглушительный вопль восторженной толпы. Кажется, пронесло — не услышал. В следующее мгновение рядом возникает Лиззи с восхитительными рыжими кудрями — ни дать ни взять Венера Боттичелли, в нужный момент посланная богами.

— Вот ты где, Перл, а я ищу-ищу, — щебечет она, не обращая внимания на Стивена и Адама. Целует меня в обе щеки, попутно овевая дурманящим ароматом новомодных духов. — Необходимо срочно поговорить. — Она очень похожа на сжатую пружинку.

— Милый, ты не против? — спрашиваю Адама и вместо ответа получаю одобрительный кивок. Муж кого-то заметил в толпе и готов предоставить мне свободу.

— Пойдем в бар. — Лиззи тянет меня за руку.

Лиззи — моя давняя подружка, еще со школьных времен. Познакомились мы в семь лет, и она сразу же заявила, что работает в цирке дрессировщицей тигров. Мгновенно стало ясно, что с этой девочкой скучать не придется. Объединило нас и то, что у обеих были знаменитые отцы. Ее папа — Чарлз Шугармэн: тот самый, кто в семидесятые годы снимался во всех популярных полицейских боевиках. В школе училось немало звездных отпрысков, но мы с Лиззи отличались особой прытью, и с первой же встречи почувствовали друг в друге неутолимую тягу к вдохновенному безобразию.

И Лиззи, и я росли ужасными детьми, но поскольку наши папы были знамениты, с нами все хотели дружить. Мы же возомнили себя важными персонами. Считали себя особами королевской крови — ну, скажем, наследными принцессами. Да мы и были своеобразными принцессами. Просто остальной мир не признает голливудской монархии. Здесь нет придворных обедов и семейных каникул в резиденции Балморал. Но Голливуд, как никакое другое сообщество на земле, сконцентрирован вокруг признанных знаменитостей, и в этом «городе мишурного блеска» существует собственная высокородная знать, почитаемая ничуть не меньше, чем принцы Уильям и Гарри. Это самая настоящая элита, осыпанная всеми мыслимыми привилегиями. Нам с Лиззи повезло появиться на свет в прославленных семьях, и по праву рождения мы обе сразу оказались в золотом списке Голливуда. Даже учителя относились к нам иначе, чем к остальным, — разумеется, открыто не выделяли, но такие хитрющие девчонки, как мы, быстро научились обращать ситуацию в свою пользу. Да, Лос-Анджелес живет по собственным законам: если твой папа знаменит, то все здесь готовы, пардон, целовать тебе задницу.

С трудом пробираемся к бару, по пути обходя официантов с подносами и живописные группы богатых и высокопоставленных гостей.

— О Господи, сколько же здесь этих «твинки»! — вздыхает Лиззи, устав от трудностей и лишений долгого пути. Прозвище «твинки» мы с Лиззи придумали для живых кукол Барби. Ну, вы понимаете, кого я имею в виду: блондинок с длинными прямыми волосами, без целлюлита, живота и индивидуальности. Как правило, они снимаются в рекламных роликах зубной пасты и носят имена с окончанием на «и»: Мэнди, Сэнди, Брэнди или Вэнди. Объединяющий ярлык мы придумали еще в школе, когда дружно поедали «твинки» — мягкие золотистые кексы, сладкие до приторности. Вездесущие красотки оккупировали даже бар. Мы пытаемся найти местечко в стороне.

— Сногсшибательная новость! Ни за что не поверишь! Тони Ринальди предложил мне роль в новом фильме! — торжественно объявляет Лиззи, как только мы забираемся на высокие табуреты, и тихонько взвизгивает от восторга.

— Ты рада? — осторожно осведомляюсь я.

Удивительно: красное платье от Хэлстона непримиримо сражается и с копной рыжих волос, и с веснушками, но, в то же время делает Лиззи еще красивее. Да, Лиззи красива, но отнюдь не в стиле всех этих затертых голливудских «твинки». Лицо сплошь усеяно самыми настоящими веснушками. А что уж говорить о рыжих волосах и зеленых русалочьих глазах!

— А почему бы и не радоваться?

— Потому что Тони Ринальди снимает порнофильмы, — объясняю я вполголоса. Не хочу, чтобы наш разговор услышали. Не сочтите ханжой, но, кажется, я уже упоминала, что моя мама — католичка?

— Ну и пусть порнофильмы, зато классные! — во всеуслышание заявляет Лиззи. Ее никогда особенно не волновало, кто и что о ней подумает. — Знаешь, как трудно получить роль у Тони Ринальди? Множество девчонок готовы умереть даже за небольшой эпизод!

— И все эти девчонки — «твинки» и девушки из долины, — возражаю я, имея в виду ту часть населения Лос-Анджелеса, которая живет в дешевых кварталах.

— Ничего подобного. — Лиззи устало вздыхает, показывая, что я ничего не понимаю.

— Как ни крути, а порно есть порно, Лиззи! Зачем тебе это?

— Не будь пуританкой, Перл. Ничего плохого в порнофильмах нет, и это совершенно точно. Все этим занимаются. Проблема лишь в одном… — Лиззи умолкает и сосредоточенно пьет шампанское.

— В чем же? — не выдерживаю я.

— Тони считает, что мне необходимо воспользоваться услугами пластической хирургии.

— Пластическая хирургия? С ума сошла? Тебе ведь всего двадцать пять! О чем можно говорить?

— Не на лице, глупая. — Пытаясь спрятать ухмылку, она кусает губы.

— А где?

— Там. — Лиззи многозначительно смотрит вниз, прямо между ног, и снова восторженно взвизгивает.

— Какой кошмар!

— Только представь: дизайнерская вагина. Каково? — Она хитро подмигивает. Лиззи обожает шокировать. Думаю, исключительно по этой причине она и занимается подобными вещами. Не собираюсь поддаваться на экстравагантную провокацию и спокойно уточняю:

— А как Тони Ринальди узнает, что ты сделала все, что нужно?

Она многозначительно улыбается.

— Бог мой, Лиззи! Вовсе не обязательно спать с каждым режиссером! Существуют и другие способы получить работу. Так, значит, поэтому и потребовалась пластика? Уже успела поизноситься?

Лиззи хохочет.

— Ой, только не осуждай, Перл, — просит она. — Я так надеялась, что ты порадуешься. Это ведь главная роль.

— Ага, конечно. Для твоей маленькой подружки.

Лиззи грустно смотрит в бокал, словно пытается сосчитать поднимающиеся пузырьки шампанского. Трудно сказать, действительно ли она расстроена моей реакцией или притворяется. Хитрющая девчонка всегда умела играть на публику.

— Лиззи, тебе незачем сниматься в порнофильмах, а уж тем более делать эту ужасную операцию, — мягко уговариваю я. — Ты красивая и умная, да к тому же талантливая актриса. Хорошая роль совсем близко. Прошу, не порть все на свете нелепыми поступками.

Кажется, подруга искренне опечалена. Пока что актерская карьера приносит одни лишь разочарования: два рекламных ролика кокосовой газировки, один — мази от геморроя да три эпизодических роли в комедиях. Таков послужной список красивой, умной и талантливой актрисы.

— Но я устала слышать фразы типа «не совсем подходите для роли». — Лиззи строит кислую гримасу и изображает скрипучий голос привередливого ассистента режиссера — образ собирательный, так как отказов набралось множество. — Думаешь, приятно находиться в состоянии вечного несоответствия?

Слава — самый сильный наркотик на свете, и Лиззи попала в жестокую зависимость. Ей необходимо внимание. Не важно, каким образом реализуется интерес широкой публики: съемками в рекламе, участием в радио-шоу или фотосессиями для журнала «Плейбой». К двадцати пяти годам она успела перепробовать все. Слава ей нужна любой ценой. Лиззи перестала нормально питаться, не пропускает ни одного светского события, ни единого кастинга и прослушивания. И вот теперь стремление к известности толкает ее в сторону порноиндустрии. Да, наверное, такой поворот закономерен и оставался лишь делом времени.

— Знаю, что звездам порой приходится нелегко. — Я пытаюсь говорить с сочувствием. — Давай обсудим твою историю завтра. Где-нибудь посидим и спокойно поболтаем. Сейчас не время для откровений. Кстати, я приготовила тебе местечко за нашим столом, рядом с Кэмероном Валентином. Ты ведь его знаешь, правда?

Лиззи выглядит потрясенной.

— Он ведь снял «Дочерей без матери»! — Ее губы расплываются в понимающей улыбке. — Невероятно, — бормочет она.

Замечаю, что Адам кивает с противоположной стороны зала. Гости начинают рассаживаться, занимая места за столиками.

— Пора идти, — зову я.

Я не случайно посадила Лиззи рядом с Кэмероном Валентином: надеюсь, Кэмерон сможет что-нибудь для нее сделать или в профессиональном плане, или в сфере личной жизни. Он не только успешный режиссер, но и привлекательный, а главное, свободный мужчина. А еще за нашим столом должны сидеть Мартин и Дейзи Макконел — одновременно супруги и продюсерская команда. Обоим за тридцать. Главная их заслуга заключается в нескольких фильмах, снятых по сценариям Адама. Пригласила я и Джасмин Ли, которая получает неплохую зарплату только за то, что целыми днями сидит за столом и читает чужие сценарии. Сегодня место рядом с ней займет Эшли, мой дорогой, горячо любимый брат.

Эшли работает адвокатом и специализируется на авторском праве. Он — партнер юридической фирмы «Максвелл, Закер и Сэш» и настолько поглощен профессиональной деятельностью, что ни с кем не встречается. Потому-то я и посадила его рядом с Джасмин. Мне нравится сводничать, а Эшли сегодня особенно хорош в строгом черном смокинге. В последнее время он заметно похудел и обрел уверенность в себе. Мы с братом с детства очень близки — собственно, иначе и быть не могло, ведь родители приходили и уходили, как морской прибой.

Рядом с Эшли расположились Белла и Джейми Шо.

Белла называет себя «британской птичкой»; как и Лиззи, она моя близкая подруга. Когда-то работала няней трех младших детей Стивена — до тех пор, пока не встретилась с Джейми, его старшим сыном. Они убежали в Лас-Вегас и там поженились. Случился колоссальный скандал: больше года Стивен не разговаривал с обоими. Дело в том, что он и сам положил глаз на Беллу, но в силу заторможенности так и не удосужился ей об этом сообщить. К счастью, сейчас он их уже почти простил, и иногда все вместе даже выглядят дружной семьей.

Белла — блондинка. Высокая, тонкая, стройная, но с лицом, которое кажется более уместным на полотнах старых голландских мастеров. А это обстоятельство автоматически выводит ее из категории «твинки». Красавица всегда бледна, всегда безупречна. На мой взгляд, секрет волшебного очарования заключен в чистом, четко очерченном овале лица и высоких скулах. Сегодня на Белле винтажное платье — зрелище умопомрачительное. Едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать от восторга.

— Где ты раздобыла это чудо? — интересуюсь за спиной Адама.

— В Беверли-Хиллз, в «Лили и Си». Давний Валентино.

— О нет… — Чувствую, как по спине ползут мурашки. — Это же невероятная редкость!

Белла с достоинством улыбается. Когда она приехала из своей Англии, именно я учила неопытную провинциалку, как следует одеваться в Голливуде, и объясняла великую значимость знаменитых дизайнерских имен. И вот теперь ученица побеждает учительницу ее же собственными приемами и отлично это понимает.

— Съезди туда, очень интересно. У них масса знаменитых платьев — некоторые когда-то носила сама Элизабет Тейлор. Кстати, там одеваются Джей Ло и Деми Мур.

— Сколько? — сурово вопрошаю я. Адам строго регистрирует денежный эквивалент моих нарядов — настоящий мормон-миссионер. Ну, а это платье, должно быть, стоит целое состояние.

— Много, — подмигивает Белла и потирает переносицу. Иногда она просто жуткая вредина!

Все, кто сидит за столом, говорят исключительно о кино. В этом городе одна тема. Какие фильмы делают хорошую кассу, какие получают награды, кто из режиссеров — гений, а кто — козел и (цитирую) «жопа с ручками». И тех и других немало. Голливуд напоминает школу, где все знают каждого и каждый знает всех. Ну, а если вдруг почему-то не знает, то все равно делает вид, что знает.

— «Дочери без матери» отлично стартовали, — обращается Джейми к Кэмерону. — Многообещающее начало.

— Да-да, фильм отличный, — тут же соглашаются все. Кэмерон изящно воздевает руки и склоняет голову.

Красивая поза призвана изобразить признательность и скромность.

— А все потому, что сценарий просто великолепен, — замечает Джасмин.

Отлично помню, как в разговоре с Адамом она разнесла работу несчастного сценариста в пух и прах — правда, было это еще до начала съемок.

Джасмин тридцать с небольшим, но платье невероятно ее старит. Может быть, предложить помощь в шопинге? Кроме того, начиная говорить, она закрывает глаза, чем привлекает внимание к огромным комкам туши на ресницах. У-у-у! При всем при этом она милая девочка: неглупая, воспитанная. Можно сказать, начитанная. Просто надо немного поработать над внешним видом.

— Я всегда говорю: хороший сценарий — верная гарантия хорошего фильма. Это уж точно, — авторитетно заявляет она под одобрительные кивки присутствующих.

— Никогда еще не с-слышал такой ер-ерунды, — внезапно возражает Адам. Выпад настолько неожиданный, что я с трудом скрываю шок. Смотрю на мужа и вижу, что он мучительно покраснел. В разговоре со мной Адам порой грубит, но на людях еще ни разу не позволял себе ничего лишнего. — М-масса хороших сценариев превращается в п-плохие фильмы.

Заикание становится почти болезненным. Интересно, что его взволновало?

— Ну, знаешь, такое случается редко, — невозмутимо возражает Джасмин и снова закрывает глаза.

Ах, эту тушь необходимо срочно убрать!

— Ч-чушь! С-сплошь и р-рядом… — Адам начинает с трудом перечислять, почти выплевывать названия. Что с ним? Обычно он так сдержан и воспитан. — Хорошие с-сценарии то и дело с-становятся же-жертвами п-плохих ре-режиссеров. — Завершающая фраза монолога дается с невероятным усилием.

Наступает долгое неловкое молчание. Ой, до чего же неприятно!

Что случилось? И вдруг внезапно приходит озарение: оказывается, возле бара стоит Бретт Эллис и в упор смотрит на наш стол. Чувствую, как катастрофически краснею. Какого черта делает здесь этот тип?

В девять лет я в полной мере осознала все преимущества обладания знаменитыми родителями. Речь идет об обслуживании номеров. Мы остановились в нью-йоркском отеле «Плаза». Папа выступал в Мэдисон-сквер-гарден — в рамках длительного концертного тура, из-за которого он отсутствовал несколько месяцев. И поэтому мы полетели к нему вместе с Бетти и на неделю остановились на двадцатом этаже, в королевских апартаментах с террасой.

К сожалению, когда мы с Эшли ворвались в номер в нетерпеливом ожидании родительских объятий, ни папы, ни мамы на месте не оказалось. Лидия плелась следом, как всегда, изрядно отставая. Она росла трудным подростком и не желала участвовать в семейных радостях. Вскоре Бетти велела нам смотреть телевизор и вести себя тихо, потому что ей надо было отыскать свою комнату. Мы остались втроем, а по телевизору не показывали ничего интересного. Единственным доступным развлечением оставался телефон.

Эшли снял трубку.

— Обслуживание номеров? Три сливочных мороженых в королевские апартаменты с террасой, — уверенно произнес он. Вряд ли брат надеялся, что кто-то его услышит, — просто видел в кино, что так бывает. Но не успел он положить трубку, как раздался стук в дверь и, словно по волшебству, появились три огромных сливочных мороженых. Просто чудо какое-то!

Лидия оживилась и захотела повторить фокус.

— Обслуживание номеров? Бутылку шампанского, пожалуйста. — Она помолчала, пытаясь придумать что-нибудь совсем страшное. Мы с Эшли с трудом сдерживали смех. — И бутылку текилы.

Полный триумф. Все в бурном восторге. Настала моя очередь.

— Обслуживание номеров? Нам бы хотелось получить пиццу. Самую большую пиццу, несколько гамбургеров, хот-догов и претцелей. Да, и еще, пожалуйста, побольше маршмэллоу на десерт.

Все складывалось просто гениально. В апартаментах стояли длинные свечи в изящных подсвечниках: поджарить на них маршмэллоу не составляло труда. Еда явилась тотчас, на огромных серебряных блюдах. Мы набросились с жадностью. Зажгли свечи и поджарили маршмэллоу, не обращая внимания на капли воска и сахарного сиропа на дорогом ковре. Открыли бутылку шампанского и принялись пить прямо из горлышка, обильно орошая многострадальный ковер. Как это делается, мы отлично знали, поскольку миллион раз наблюдали папины вечеринки. Мы ели, пили, рыгали, пукали, снова ели и снова пили. Кидались хот-догами и претцелями. Бросали с двадцатого этажа куски пиццы, пытаясь превратить их в летающие тарелки, и с интересом наблюдали, как «инопланетяне» приземляются на асфальт Пятьдесят восьмой улицы. Потом начали выбрасывать и хот-доги. Булки с сосисками падали на прохожих, и те отчаянно пугались. Снова пили шампанское. Эшли вырвало — тоже на ковер. Мы позвонили еще раз и заказали новую партию еды. Каждый загадал, когда исполнят заказ: своего рода азартная игра. И в этот момент пришли мама с папой.

Ярость на мамином лице подсказала, что пора спасаться бегством. Мы с Лидией спрятались в шкаф, а бедняга Эшли оказался слишком пьян и не смог сдвинуться с места. Из шкафа мы слышали громкую пощечину, которую отвесила ему мама.

Родители считали себя поборниками строжайшей дисциплины. Почему-то им казалось, что наказаниями можно уравновесить безумства жизни в шоу-бизнесе. Но разве твердая рука способна восполнить постоянное отсутствие мамы и папы? Сейчас уже не помню, как именно нас наказали, но само событие прочно вошло в сознание ощущением страшного одиночества и заброшенности. Родители так и не поняли, что мы просто отчаянно ждали их возвращения.

Такого природного освещения, как в южной Калифорнии, нет больше ни в одной точке земного шара. Потому-то здесь и снимают кино. Особенно красиво весной, когда солнце еще не успевает подняться на диктаторскую высоту, которой достигает в летние месяцы. Оно светит сбоку, чуть смущенно. Длинные косые лучи рождают причудливые тени и смягчают краски. Больше всего люблю утро: все вокруг кажется розовым, а пальмы сверкают первозданной чистотой и свежестью. Приятно, уютно и интересно сидеть в постели, не спеша потягивать кофе (желательно с кофеином, хотя упорно стараюсь окончательно от него отказаться) и смотреть, как неуловимо меняется утреннее небо.

Но сегодня не до ритуалов. И секса тоже не предвидится — ни запланированного, ни вообще какого бы то ни было. Адам все еще злится. Промолчал всю обратную дорогу из «Хилтона», а ночь мы провели, избегая случайных прикосновений — каждый на своем конце постели. Встал он очень рано и ушел вниз еще до того, как я проснулась.

— Пожалуйста, Адам, не сердись! — умоляю, поймав грозного мужа в кухне. Еще даже не успела переодеться: стою в пеньюаре. — Понятия не имела, что Бретт придет.

— Тогда зачем же соврала? — сурово спрашивает он. Значит, все-таки слышал неосторожную реплику Стивена. О Господи! На лице застыло выражение боли. Уголки губ опустились. — Вчера разоделась в пух и прах, а все потому, что готовилась к встрече с Эллисом. Ну, а мне ничего не сказала.

— Просто не хотела тебя волновать.

— Это такая шутка? — презрительно уточняет Адам. Очень хочется погладить его по щеке, но он отмахивается.

— Честное слово, — жалко оправдываюсь я. — Наверное, действительно надо было сказать, что Бретт придет к Стивену, потому что я, конечно же, знала о визите. Но, видишь ли, порой лучше сражаться с демонами в одиночку. Мне очень не хотелось с ним встречаться, но пришлось. Все равно рано или поздно, в одном месте или в другом я бы непременно на него наткнулась. Не хотелось устраивать событие ни для тебя, ни для себя самой.

— В итоге событие все равно состоялось, только еще серьезнее.

— Вижу. И понимаю, что поступила плохо. Прости. — Я вздыхаю.

Сверху раздается голос Тэкери:

— Мамочка, где ты?

— Здесь, милый. Сейчас приду.

— Я надеялся, что всегда буду рядом. — Адам говорит уже спокойнее. — Что буду помогать, поддерживать, защищать. А в результате оказался последней пешкой в игре.

— В какой игре? Никакой игры нет. Прости, дорогой, действительно получилось как-то неловко. Увиделась с Бреттом в доме Стивена лишь потому, что у него там были дела, встреча с агентом. И все. Понятия не имела, что он явится на благотворительный вечер: в списке гостей он не значился. Наверное, надо было хорошенько подумать, прежде чем ехать туда самой. Давай постараемся забыть.

Адам все еще не верит.

— Послушай, он ровным счетом ничего для меня не значит. — Обнимаю мужа за шею, привлекаю к себе и нежно целую в губы. — Люблю тебя, и только тебя.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Иногда кажется, что Эллис все еще тебя держит.

— Давай не позволим чужому человеку встать между нами и испортить день. Тебе прекрасно известно, что мой мужчина — это ты.

Адам наконец-то улыбается и позволяет себя поцеловать.

Прихожу на работу. Вижу на столе гору корреспонденции и слышу, как поет Стивен. Напрашиваются два вывода: во-первых, хорошо, что он стал агентом, а не певцом; во-вторых, ночь босс провел отлично. Мэдлин, или как там ее зовут, наверняка получит небольшую роль в первом же фильме, который запустит Стивен.

— Опоздание на десять минут, — укоризненно заявляет Стивен. Знакомая округлая фигура появляется в дверях как раз в тот момент, когда я включаю компьютер. Ничего подобного. На часах ровно восемь. Одно из преимуществ жизни с помешанным на пунктуальности мужем — своевременное появление на рабочем месте по утрам. Однако в данном случае спорить бесполезно.

— Разве? Что ж, прошу прощения, — примирительно соглашаюсь я.

— Предстоит много работы. Во-первых, необходимо дать объявление о вакантном месте экономки.

— Экономка, — автоматически повторяю я и записываю в блокнот. Работая со Стивеном, быстро привыкаешь ничему не удивляться. Ни одно требование не смеет казаться необоснованным и эксцентричным. Однажды босс умудрился сунуть мне в руки собственные туфли, измазанные собачьим дерьмом, и велел о них позаботиться. (Я, разумеется, позаботилась: отправила прямиком в мусорный бак.) Но вот замена Марии — новость неожиданная. Она работала в доме всегда — во всяком случае, на моей памяти.

— Мария объявила об уходе?

— Нет, я ее уволил. — Не стоит задавать лишних вопросов. Со временем выяснится почему. — Так, а еще свари мне кофе. — Он исчезает в коридоре, но через пару мгновений возвращается: — И смени цветы в холле. Они выглядят такими же старыми, как я.

— Вообще-то их только вчера поставили.

— В таком случае можешь передать флористам, чтобы поучились работать.

Холл украшает цветочная композиция размером с джунгли Амазонки и стоимостью в тысячу долларов. Каждую неделю ее меняют, так что несвежей она не может казаться в принципе.

— Отправь одну из фотографий Мишель на «Нью-Лук пикчерс».

— Мишель?

— Ну, ты понимаешь, о ком я. Та малышка, с которой я был вчера. — Стивен мечтательно улыбается. О Господи, до чего же он отвратителен!

— Наверное, имеешь в виду Мэдлин?

— Да-да, конечно. «Нью-Лук» как раз собирается снимать комедию под названием… — Он чешет затылок. — Черт возьми, как же называется их комедия?

Я молчу и поудобнее устраиваюсь в рабочем кресле. Ждать, скорее всего, придется долго.

— Ну, ты знаешь… об одной милашке с собачкой. Сценарий шел под девизом «Собачья радость».

— «Собака знает все»?

— Да, точно! Срочно отправь на студию фото. Им как раз нужна красивая девочка на роль второго плана.

— Непременно. А можно послать еще и фотографию Лиззи?

— Что еще за Лиззи?

— Моя подруга. Лиззи Шугармэн, ты ее знаешь — дочка Чарлза Шугармэна. Играла в сериале «Семейные связи».

Лицо Стивена наконец-то озаряется искрой понимания.

— Да, пожалуй, отправь и ее тоже. Но я уже говорил, что если бы был готов принять эту девицу в число своих клиентов, то давно бы это сделал. Ничего особенного она собой не представляет.

Стивен ретируется в свой кабинет, а я вздыхаю. Да, время от времени пытаюсь что-то сделать для Лиззи. Во-первых, мы дружим с детства, а во-вторых, обвинить ее в полном отсутствии таланта нельзя. Просто известность отца, как правило, оказывается непреодолимым препятствием для дочери. Считается, что сама по себе ты ничего не значишь.

Приступаю к исполнению поручений. Первым делом надо разыскать Марию. У экономки двое детей, которые живут в Гватемале. Она не видела их четыре года. Все заработанные деньги она отсылает домой — родственникам, которые растят сына и дочку. Поднимаюсь по лестнице и думаю о том, что решение, должно быть, далось нелегко. Примериваю ситуацию на себя и понимаю, что вряд ли смогла бы обойтись без Тэкери. Мария рыдает в своей комнате.

— Что случилось?

— Он сказал, что я украла у него деньги, — с трудом произносит она сквозь слезы. Акцент нелегко понять и в хорошую минуту, а уж сейчас…

— Какие деньги?

— Не знаю. Не видела и не брала никаких денег.

— Конечно, не брала, какие сомнения, — пытаюсь успокоить я и сажусь рядом на кровать. С фотографии на столе лучезарно улыбаются очаровательные дети. — Но скажи, о каких деньгах беспокоится Стивен?

— Не знаю! Говорит, что я взяла в его офисе двести долларов. Но я же не захожу в его офис!

В мозгу зажигается лампочка. Порой Стивен обворожительно глуп.

— Не плачь, Мария. Я точно знаю, где лежат эти деньги, — уверенно заявляю я. — Вытри слезы и возвращайся на работу.

— Но он сказал, что я уволена.

— Не бойся, не уволена. — Я улыбаюсь. — Босс просто разнервничался, скоро все выяснится.

— Спасибо вам, мисс Перл. Огромное спасибо! — Бурная благодарность вызывает и сочувствие, и жалость.

Никаких проблем. Через десять минут приношу Стивену кофе, а заодно и двести долларов: не далее как вчера он отдал мне две бумажки и велел положить в коробку для мелкой наличности. Мистер Шо разговаривает по телефону.

— Нет, разумеется, они не захотят снимать тебя беременной! — кричит он кому-то. — Ты же растолстеешь!

Кладу деньги на стол перед его носом, на стопку файлов, которые он заказывал. Стивен озадаченно поднимает брови.

— Ты сам отдал их мне. Помнишь? — шепчу я.

— Нет, они не согласятся отложить съемки до рождения ребенка, — категорично заявляет он.

— На мелкие расходы, — продолжаю шипеть я. Наконец он вспоминает. Радостно хлопает себя по лбу и улыбается.

— Мы все глубоко разочарованы, — заявляет он в трубку. — Убытки понесешь не только ты. Не думала прервать беременность?

Трудно поверить, что жестокие слова произносит отец четверых детей. Возвращаюсь к себе и начинаю перебирать сложенные на полу файлы с фотографиями «твинки». Да, в этом городе каждая блондинка считает необходимым послать агенту свое фото в надежде на судьбоносный прорыв. Найти среди этой компании Мэдлин будет нелегко. Фамилию Стивен не помнит (да он и имя-то не помнит), а я не помню лица. Все «твинки» выглядят абсолютно одинаковыми — если не вглядываться, вполне можно принять за близнецов. Словно сошли с конвейера гламурных фотороботов. Самое забавное заключается в том, что большинство режиссеров даже и не прикоснутся к этим куколкам — ну, если только ради собственного удовольствия. По-настоящему успешные голливудские актрисы вовсе не отличаются безупречной внешностью. Обязательно присутствуют особенности и даже недостатки. Посмотрите на Джулию Роберте. Рот слишком велик для ее лица. Посмотрите на Сандру Баллок. Нос далек от совершенства. У Киры Найтли слишком выступающий подбородок. У Хилари Суонк тяжеловата челюсть. Нос Сары Джессики Паркер — вообще особая тема. Я вовсе не придираюсь и не пытаюсь никого унизить. Каждая из звезд по-своему красива. И в этом главное. Они знают себе цену и не стремятся выглядеть одинаковыми.

Стопка заканчивается, а найти фотографию Мэдлин так и не удается. Что ж, потом просмотрю еще раз. А пока кладу в конверт одну из фотографий Лиззи и резюме. Подражая почерку Стивена, пишу на листке его именной бумаги: «Надеюсь, эта малышка пригодится в комедии «Собака знает все»». Почему бы не попробовать, тем более что вся эта суета по большому счету ничего не значит.

Решаю, что делать дальше. Выбор безграничен: можно разобрать почту, оплатить счета Стивена. Можно начать читать один из лежащих на столе сценариев или украдкой ухватить несколько страничек «Райских кущ». Книжка призывно подмигивает из сумки и, само собой, побеждает.

«Такой любви, какую дарил Травио, Пердита прежде не знала. Сквозь открытое окно доносились звуки африканской ночи: стрекот цикад, далекий крик гиены, глухое уханье совы. В глубине души Пердита понимала, что вернуться к мужу больше не сможет. Новое чувство окончательно покорило, теперь она смогла бы заплатить зa него любую цену…»

Раздается телефонный звонок. Рассеянно снимаю трубку. Очень хочется в Африку — пейзажи, животные, закаты, Мерил Стрип, Роберт Редфорд. «Из Африки» — один из моих любимых фильмов.

— Перл. — Мгновенно узнаю голос Бретта. Глубокий, бархатистый, теплый, он завораживает одним лишь звуком. На мгновение охватывает странное чувство: кажется, время повернуло вспять и снова ждет радость. Он всегда умел подарить предвкушение счастья.

— Бретт, — говорю я как можно официальнее и холоднее, — Стивен сейчас разговаривает по телефону. Подождешь?

— Я звоню не Стивену. Хочу поговорить с тобой.

— Мне нечего тебе сказать.

— Конечно, нечего. Понимаю. Очень сожалею…

— Прости, Бретт, но у меня невероятно много дел, — перебиваю я. — Если хочешь поговорить со Стивеном, то лучше позвони ему в офис.

Кладу трубку. Руки трясутся. За окном садовник снова принимается чинить насос. Бедняга с таким отчаянием колотит по трубе, что хочется выйти и помочь.

Телефон звонит снова.

— Перл, не вешай трубку, — торопливо просит Бретт. — Хочу увидеть Тэкери.

Мгновенно вскипаю. Заявление оказывается неожиданным, как вспышка камеры поджидавшего за углом папарацци. Не подозревала, что Бретт знает, как зовут сына: он ведь так и, не признал его.

От растерянности не могу придумать, что сказать, но губы сами собой произносят короткое «Зачем?».

— Знаю, что это мой сын. Знаю, что поступил плохо и с ним, и с тобой. Хочу восстановить баланс.

— Баланс? — Нет уж, это слишком. Неужели он считает, что можно позвонить и восстановить баланс? От возмущения дар речи возвращается. — Нет, черт возьми! Не позволю! Тебе ни к чему его видеть! — рычу я. Все материнские чувства мгновенно встают на дыбы.

— Можешь не отвечать сейчас. Просто подумай, хорошо? — спокойно предлагает Бретт.

— Оставь нас в покое.

— И все же прошу: подумай.

— Мой ответ — нет!

Бретт некоторое время молчит, а потом наносит решительный удар:

— По-твоему, мальчику незачем знать настоящего отца?

— Абсолютно незачем. Настоящий отец — обманщик, — категорично заявляю я и кладу трубку.

Садовник неутомимо продолжает колотить. Стук металла о металл заполняет все закоулки. Спрятаться негде. После рождения Тэкери мне нередко доводилось оставаться в полном одиночестве, и тогда казалось, что мир безнадежно сомкнулся над головой. Сейчас ощущение возвращается. Порой жизнь оказывается настоящим полем битвы. Я не боец. Мой знак зодиака — Рыбы, да и вообще я всего лишь нежная девушка из Калифорнии. Не готовая к серьезным испытаниям.

Закончив работу, забираю сына из школы и еду не домой, а к папе. Мы с Тэкери частенько к нему наведываемся. Солнце давно одержало победу над утренней прохладой и сейчас ослепительно сияет, отражаясь в стеклах машин. Глаза застилает белая пелена. В Лос-Анджелесе невероятное движение! Все куда-то торопятся.

И все же дорога позволяет немного прийти в себя. Внезапное появление Бретта выбивает из колеи. Нет, это слишком мягко сказано. На самом деле я полностью раздавлена. Вчера, на благотворительном вечере, мы с Адамом пытались игнорировать его присутствие. И все же не заметить угрозу оказалось так же сложно, как пропустить мимо ушей раскаты грома во время праздника в саду. Мы оба словно окаменели: с трудом двигались, с трудом говорили, с трудом соображали. А Адам еще и взбесился. Ему отлично известно, что когда-то я очень любила Бретта. А я всегда знала, что рано или поздно придется встретиться с бывшим мужем: несмотря на гигантские размеры города, кинематографический мир Лос-Анджелеса тесен. Но популярный актер много снимался и очень долго отсутствовал, а потому удалось убедить себя, что так будет всегда.

Если говорить честно, то меня всегда тревожило то обстоятельство, что Тэкери не знает родного отца. Пожалуй, именно чувство несправедливого одиночества причиняло самую острую боль. Держа на руках новорожденного сына, крошечного человечка с красивыми карими глазами, я рассказывала ему, как грустно, что папа нас бросил. Мальчику необходим папа. Я обещала, что когда он подрастет, обязательно буду играть с ним в футбол. Обещала научить бриться, пить пиво, рассказывать неприличные анекдоты. Но мы оба знали, что все равно у меня это получится совсем не так, как получилось бы у самого настоящего папы. И мы оба знали, что невозможно заменить человека, который участвовал в процессе создания. На мою долю выпала постоянная борьба с чувством вины.

Но позволить Бретту неожиданно появиться в жизни сына? Позволить перевернуть устоявшийся мир? От одной мысли о появлении этого человека рядом с моим ребенком подступала дрожь. Предатель нанес жестокий, безжалостный удар. После его ухода я перестала есть, перестала спать, перестала выходить из дома. Перестала даже мыться. Все вокруг казалось черным, грязным, враждебным. И все же со временем я сумела вернуться к жизни и даже построила новую семью. Теперь предстоит решить, что лучше для всех нас: для Адама, Тэкери и меня самой. И сомнений здесь быть не может: лучше и спокойнее не позволять Бретту видеться с сыном. Это я знаю точно.

Судорожно вцепившись в руль, веду машину по переполненным улицам. Из задумчивости выводит голос Тэкери.

— Мамочка, а что у меня в ногах? — спрашивает он с заднего сиденья.

— Кости, — отвечаю я.

Парнишку бесконечно интересуют любые проявления естества.

— А еще?

— Еще мышцы, вены, сухожилия, связки…

— А кровь?

— Конечно. Много крови.

— А если я разрежу себе ногу, я увижу кровь?

Сворачиваю на дорожку к папиному дому и напоминаю себе, что ни в коем случае нельзя оставлять в доступных местах острые предметы. Торможу, выключаю мотор, отстегиваю сына и вынимаю его из машины. Два папиных лабрадора, Лаллабел и Перди, уже тут как тут: радостно прыгают вокруг, восторженно повизгивают и в знак приветствия облизывают малыша.

Люблю сюда приезжать. В этом доме я выросла. Он построен в тридцатых годах и считается одним из самых красивых особняков Лос-Анджелеса. Да-да, именно так однажды отозвался о нем журнал «Аркитекчурал дайджест». Дом действительно прекрасен: светлый камень, большие окна, внушительная дубовая парадная дверь, роскошная глициния, почти весь год закрывающая фасад яркой цветущей ширмой. Перед домом клумбы и мягкая трава. Уютное жизненное пространство отделено от внешнего мира белым забором. В саду растут высокие эвкалипты, создавая иллюзию девственного леса. Есть и бассейн, и небольшой загон, где я когда-то держала пони, и просторный внутренний двор — там папа любит устраивать барбекю.

— Привет! — кричу я, приоткрыв дверь, но тут же слышу доносящиеся от бассейна голоса. Мы с Тэкери идем на звук, собаки не отстают.

— Как жизнь, детка? — приветствует папа и подставляет для поцелуя покрытую многодневной щетиной щеку. За годы жизни в Америке акцент Северной Англии, конечно, изрядно стерся, но папочка так гордится своей родиной — а родился он в Ньюкасле-на-Тайне, — что порой специально расцвечивает речь местным говором. Папа полулежит в шезлонге под большим садовым зонтом и читает какие-то деловые бумаги, не обращая внимания на Кейси. Парнишке два года, и он независимо разгуливает в опасной близости к краю бассейна.

— Ну-ка, малыш, пойдем отсюда. — Сжимаю липкую ручонку и увожу брата к игрушкам. — Пап, тебе, наверное, поручили за ним следить?

— Конечно, — подтверждает Хизер. Она выходит из дома в бикини и обвязанном вокруг тоненькой талии саронге. — Оставила всего на две минуты.

Хизер доводится мне мачехой, а выглядит так, как выглядят все избранницы отца. Высокая стройная блондинка, некоторое время пользовалась успехом в модельном бизнесе. Самая настоящая, типичная «твинки». В год развода родителей мне исполнилось одиннадцать лет. Когда мы с братом познакомились с Хизер, то первое время постоянно смеялись — тайком, конечно: новую избранницу отца трудно было назвать интеллектуальной особой.

Папа женат в четвертый раз. Хизер родила ему Кейси, а месяцев через восемь подарит еще одного ребенка. На прошлой неделе объявила, что снова беременна. У нее растет дочь от предыдущего брака, пятнадцатилетняя Джоули. Хизер явилась на смену Кимберли: у той от отца детей не было. Кимберли, в свою очередь, приняла эстафету из рук моей мамы, а до мамы почетное место занимала Джоди; Лидия — дочь Джоди. Система достаточно сложная: единокровных братьев и сестер у меня больше, чем у нормальных людей домашних животных. Не всегда удается поддерживать прекрасные, безоблачные отношения. Ссоримся ли мы? Еще как!

В результате четырех браков нетрудно проследить ряд закономерностей. Мама оказалась единственной брюнеткой среди трех блондинок. Иногда я шучу (разумеется, когда мы с папой одни), что через несколько лет он непременно сменит Хизер на молодую модель. Он же отвечает, что вряд ли решится на пятую миссис Сэш, так как не потянет материально. Не верю. Отцу исполнилось пятьдесят семь, но он полон сил и интереса к жизни.

Некоторое время болтаем обо всем на свете. Дети играют. Папа читает бумаги. Замечаю, что выглядит он усталым. Конечно, многолетнее злоупотребление алкоголем и наркотиками не прошло бесследно, но сегодня он еще бледнее, чем обычно. Говорить не стоит — очень расстроится. Волосы, наверное, были бы седыми, но он регулярно красит их в коричневый цвет. На войну с морщинами мобилизован ботокс. Трудно, наверное, элегантно встречать старость, когда привык к статусу рок-звезды. Гевин Сэш борется с неумолимым временем всеми доступными средствами.

— Что случилось, пап? — осторожно осведомляюсь я. — Выглядишь немного утомленным.

— Юристы, — ворчит он. — Всюду и везде эти чертовы крючкотворы.

Я никогда не понимала сути отцовского бизнеса: сочинение песен, авторские гонорары, отчисления и проценты — его собственный закрытый мир, в котором действуют особые правила и установки. Сколько себя помню, папе постоянно приходится с кем-то и чем-то сражаться. То ему не платят заработанные деньги, то требуют вернуть аванс, то скрывают лицензионные договоры.

— Разве они не на твоей стороне? — удивляюсь я.

— Если работают на других, то нет. — Он тяжело вздыхает и снимает очки. — Продажная братия.

— Уверена, что все будет в порядке, — стараюсь я успокоить отца. Подхожу и начинаю разминать ему плечи. Он любит массаж. — Не стоит расстраиваться.

Но он никак не может расслабиться.

— К сожалению, в порядке бывает не все и не всегда. — Он резко встает и направляется к дому. — Иногда вокруг полное дерьмо.

Мы с Хизер переглядываемся. Ненавижу, когда папа в таком настроении. Несмотря на десятилетнее посещение занятий Общества анонимных алкоголиков, порой он все равно непредсказуем.

— Ничего, отойдет, — мудро успокаивает Хизер и удобнее устраивается в шезлонге. — Просто устал от бумажной работы, потому и злится.

Придвигаю стул и сажусь рядом.

— Как растет Кейси?

— О, прекрасно! Правда, солнышко? А как наш зайчик Тэкери?

Во всем мире одна лишь Хизер называет моего сына зайчиком, и я упорно подавляю желание сказать, что ненавижу слащавое прозвище. Из последних сил храню тактичное молчание. Дипломатия необходима в семейной жизни — во всяком случае, такой сложной, как наша.

— Если не считать склонности к садомазохизму, прекрасно.

Хизер смущается. Длинные сложные слова неизменно приводят ее в замешательство. Сын тем временем катит по моей ноге машинку и старательно гудит.

— О, кстати! — восклицает Хизер. — Совсем забыла. Возле парадной двери Тэкери ждет посылка. Сегодня утром привез курьер.

— Мне? Мне посылка? — в восторге повторяет Тэкери и стремительно несется в дом.

В коридоре стоит огромная коробка. Вдвоем мы с трудом вытаскиваем ее во двор. Чтобы открыть, требуется десять минут и два похода в кухню за ножницами подходящего размера. Внутри оказывается большая машина с рулевым управлением. Ездит по-настоящему, на маленьком моторчике, работающем от батарейки. Почти как «приус». Спрашиваю себя, как отнесется к подарку Адам.

В коробке лежит записка. Читаю с интересом: от кого подарок? До дня рождения сына еще несколько месяцев.

«Тэкери от папы в надежде на скорое знакомство».

Что? Теперь он посылает подарки? Меня охватывает безудержная, почти безумная ярость.

— Сигареты не найдется? — спрашиваю я у Хизер.

— Нет, милая, — щебечет она. — А зачем? Что-то произошло?

К счастью, Тэкери не интересуется, от кого пришла посылка. Он в полном восторге и уже ездит в машине по дорожкам сада.

Мэдисон-сквер-гарден бушевал. Прежде мне не доводилось видеть столько народу в одном месте. Слушатели-зрители теснились, толкались, раскачивались из стороны в сторону и сливались в едином порыве. Подобно гигантскому чудовищу толпа поглощала отдельные личности и перерабатывала их в пеструю волнующуюся массу. Зачем же пришли все эти люди? Неужели только для того, чтобы поглазеть на моего отца? Поверить было трудно.

Я смотрела из ложи вниз, в зал. Так, наверное, знакомится с подданными девятилетняя принцесса. Меня впервые взяли на концерт отца. Конечно, я знала, что он знаменит — слава витала в воздухе, — но понятия не имела, как это выглядит на самом деле. И вот сегодня состоялось настоящее знакомство. Идея принадлежала виновнику торжества.

— И что же, все они действительно знают папу? — спросила я у мамы, одновременно с риском для жизни перегибаясь через ограждение и глядя вниз. Зрелище впечатляло.

— Угу.

— Откуда?

— Покупают его пластинки, — ответила мама скучающим голосом. Одета она была, как всегда, словно только что сошла со страницы модного журнала: розовый брючный костюм, большие темные очки и несколько миль неумолчно звенящих золотых цепей на шее. Она откинулась на спинку стоявшего в глубине ложи кресла. Вряд ли с этого места можно было увидеть сцену. Перелистав яркие страницы журнала «Вог», она вздохнула и пожаловалась, что музыка утомляет. Маму утомляло все: обеды, завтраки, дни рождения, другие дети, ее дети, папино отсутствие, папино возвращение домой. Иногда она казалась отдельной непроницаемой вселенной, и трудно было угадать, что ей нравится. Судя по всему, больше всего ей нравилось, когда мы оставляли ее в покое.

Еще маме очень нравилась мода. Я любила просматривать ее журналы, вырезать самые красивые, на мой взгляд, картинки и дарить ей. Иногда она даже аккуратно складывала вырезку и убирала в сумку.

— Начинаешь соображать, — хвалила она, и меня распирало от гордости.

Но в этот вечер мама была недоступна.

— А почему они покупают папины пластинки? — не унималась я.

— Не знаю, — последовал рассеянный ответ. Наморщив нос, она внимательно изучала какой-то снимок. — Видят его по телевизору.

— А сюда пришли потому, что любят его?

— Сюда пришли потому, что он их вдохновляет.

— Что значит «вдохновляет»?

— Это значит, что он уводит их в другое место.

— А в какое?

Мама устало вздохнула:

— Смотри и слушай. Сейчас все поймешь. Зазвучали ударные, потом вступила бас-гитара, и из густого дыма на сцене материализовался папа. Поначалу он не был похож на себя — глаза обведены черным, обычные джинсы уступили место серебряным штанам. Серебряные штаны? Что ж, дело было в девяностых. Человека с микрофоном можно было принять за астронавта на Луне. Но потом я узнала походку: папа всегда ходил, чуть подпрыгивая, как будто на цыпочках, словно радуясь жизни. Толпа завопила. Я закрыла уши ладонями. Никогда не слышала ничего подобного.

На гигантских экранах появилось папино лицо. Со лба стекали ручейки пота, волосы тоже намокли. Нестерпимо хотелось помочь, пожалеть, вытереть пот. А еще очень хотелось, чтобы он посмотрел на меня и помахал.

— Папа! — во все горло завопила я и принялась отчаянно размахивать руками.

Лидия и Эшли тоже закричали. Но папа даже не взглянул: как будто и не знал, что мы в зале.

Все до единой песни мы помнили наизусть, и все же сейчас они казались совсем другими: на сцене папа отдавал людям душу. Мама сказала правду: чудо действительно происходило. Пространство раздвигалось. Глубокий, с характерной хрипотцой голос спорил с гитарами и разносился по залу. Папа пел о любви и сердечной боли, о нежности и печали. Теперь я понимаю, что темы вряд ли могли потрясти мир, но исполнение уносило каждого, кто слышал и видел, в заоблачные миры, где жизнь подчинялась мечте. Да, он действительно брал слушателя за руку и властно вел за собой в царство грез. О, как же я любила своего папу, как им гордилась!

Увитый плющом бутик Фреда Сегала располагается в милом моему сердцу районе Лос-Анджелеса, на углу Мелроуз и Кресент-Хайтс, в лабиринте стильных и дорогих улочек. Я очень люблю этот остров красоты и изящества в центре огромного шумного города. Люблю запах хорошей дорогой кожи, прекрасную одежду, дизайнерские сумки с хрустящей папиросной бумагой внутри. Люблю стук каблуков по дубовому полу, характерный металлический звон снимаемых с перекладины вешалок, невозмутимость услужливых элегантных консультантов, нежное позвякивание ожерелий и колье. Люблю, когда стилисты очаровательно улыбаются и приглашают к новым коллекциям, свежим образам, оригинальным линиям. Да, неожиданный удачный фасон способен сразить меня наповал. Признаюсь: я страдаю от зависимости — обожаю все модное. Но разве кто-нибудь сможет устоять против полета дизайнерской фантазии, буйства цветов, своеобразия фактуры, атмосферы красоты и стиля?

Ну, а потом, всласть надругавшись над кредитной карточкой, можно отправиться в маникюрный салон, а оттуда в кафе, на встречу с чашечкой капуччино.

Не понимаю, что заставляет людей ездить за покупками в другие места. Сегодня бутики работают до девяти. Тэкери сдан на попечение няни, Адам, как всегда, допоздна на студии, а я встречаюсь в кафе с Лиззи и Беллой.

Каждой женщине необходимы подруги. Да, разумеется, следует иметь не меньше трех жакетов от «Прада» и постоянную маникюршу, которую при случае можно назвать собственной, но не менее важно наличие подруг. Две — абсолютный минимум, поскольку функции диаметрально противоположны: одна — чтобы было с кем посмеяться, а вторая — в качестве плеча, на котором можно поплакать. Я уже говорила, что с Лиззи мы дружим с раннего детства. Порой хулиганка сводит меня с ума, но жизни без нее я не представляю: она ведь постоянно рядом. Белла — настоящая подруга. Иногда кажется немного суровой. Или старается такой казаться. Я перед ней в долгу, потому что после ухода Бретта она оказалась рядом и оставалась рядом в самое трудное время. Отвезла меня к доктору и завела речь об антидепрессантах. Навещала, веселила забавными подарками и милой болтовней. Буквально за руку провела через развод, а потом вытолкнула в жизнь, в реальный мир.

Лиззи сегодня тратит без оглядки. Моя школа: я уже успела приобрести два умопомрачительных топа от Роберта Родригеса.

— Главная задача — поразить Кэмерона! — уверенно заявляет Лиззи в ответ на изумленные возгласы: фирменные бумажные пакеты едва помещаются вокруг ее кресла.

— Покажи, что купила. — Она сует нос в мои сумки. — Класс! Хочешь посмотреть, что выбрала я?

Вытаскивает покупки, тут же обматывает шарфики вокруг шеи, прикладывает к стройной фигурке платья, юбки и блузки.

Вот за что я люблю Лиззи. Девушка в полной мере понимает важность хорошей одежды. А тратит еще смелее и экстравагантнее, чем я, и тем самым облегчает угрызения совести.

— Кэмерон позвонил? — уточняю я.

— Еще нет, но обязательно позвонит. — Лиззи лукаво улыбается.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Вчера мы так хорошо друг друга поняли. Как будто он тот самый… — Она рисует в воздухе причудливую фигуру. — Спорим, он возьмет меня в следующий фильм! — гордо заявляет Лиззи.

Белла молча воздевает глаза к потолку. Она любит Лиззи ничуть не меньше, чем я, но типично английское чувство юмора порой граничит с высокомерием. В отличие от непрактичной Лиззи Белла трезво смотрит на жизнь. Она очень рано осталась сиротой — родители умерли, когда Белла была еще подростком, — и потеря отозвалась изрядной долей цинизма. Выросла она в чужих семьях, но, к счастью, это обстоятельство не остановило полета фантазии и не лишило уверенности в себе. Увидев объявление о вакантном месте няни в Голливуде, она получила работу и приехала сюда. Случилось так, что няня требовалась в дом Стивена Шо, где работала и я.

Отлично помню нашу первую встречу. В свои восемнадцать лет Белла выглядела очень решительной и смелой.

— О да, комната меня вполне устраивает, — беззаботно заявила она, едва приехав. Красавице няне, которая только что явилась из Англии, отвели одну из лучших спален в особняке. Ничего подобного она, разумеется, в жизни не видела, однако признание считала ниже собственного достоинства. На мой взгляд, типичное проявление снобизма.

Белла мне понравилась ироничным, даже грубым отношением к начинающим старлеткам. Отношение не изменилось и сейчас: циничная особа даже не считает нужным скрывать презрение к хлопотам Лиззи.

«Зачем пополнять и без того многочисленные ряды?» — часто говорит она. Ирония заключается в том, что ей самой не раз предлагали работать моделью. И ничего удивительного: Белла необыкновенно красива, причем красота достается ей даром, без малейших усилий.

Природа позаботилась обо всем: и о фигуре, и о волосах, и о безупречном овале лица, и о выразительных голубых глазах. Сейчас она работает телеведущей и почти знаменита. В первые ряды звезд еще не вошла, но уже приобрела достаточную популярность, чтобы получать письма от поклонников и периодически вызывать у Лиззи легкие приступы зависти: Белла ведь даже пальцем не шевельнула, чтобы попасть на экран, а бедняжка Лиззи так старается!

Главная проблема Лиззи заключается в том, что знаменитым был не только ее отец, но и сама она успела познать славу — в шесть лет. Родители показали дочку на кастинге комедии положений, и бойкая малышка сразу получила роль. Два года не по годам смышленая, острая на язык Айседора из сериала «Семейные связи» радовала зрителей и получала хорошие рейтинги. Счастье продолжалось до тех пор, пока девочка не выросла и не вылетела из звездной обоймы.

В детстве я завидовала Лиззи и очень хотела, чтобы родители устроили мне пробы на телевидении. Лиззи пропускала кучу уроков. Как тут не позавидовать? А теперь нередко спрашиваю себя: о чем думали ее родители? Детям, рано познавшим известность, судьба готовит тяжкий путь.

Я уже отчаялась объяснить Лиззи, что известность далеко не так сладка, как кажется, и теперь пытаюсь хотя бы удержать ее от участия в порнофильмах.

— Все еще думаешь о порно? — со страхом спрашиваю я.

— А, порно… — беззаботно повторяет она. — Вообще-то никогда не строила серьезных планов. — Да, в постоянстве Лиззи трудно упрекнуть. — Хотя от дизайнерской вагины не отказалась бы. — Последняя фраза звучит устрашающе громко. — Всего-то восемнадцать тысяч долларов.

— А потом надо будет предложить всем режиссерам оценить приобретение по десятибалльной шкале, — комментирует Белла.

— Для начала было бы неплохо предложить всем заинтересованным лицам поучаствовать в сборе средств, — развивает мысль Лиззи, словно не замечая колкости. — А еще можно сдавать «помещение» во временное пользование.

Я с трудом сдерживаю смех, однако лицо Беллы остается суровым. Она сегодня вообще какая-то странная. Конечно, конкурировать с Лиззи в формулировках нелегко, но обычно она не столь резка. Решаю, что пора сменить тему, а потому рассказываю подругам о звонке Бретта и подарке для Тэкери. Надеюсь на толковый совет. Из нас троих Белла лучше всех соображает, как следует поступать в сложных ситуациях.

— Откажи, — лаконично, решительно заявляет она. — Скажи, что встречаться с мальчиком ему незачем. Единственный опекун — это ты.

— Да, но Бретт — родной отец, — слышу я собственный голос.

— Ну и что? Это не меняет дела. Откажи, — настаивает она. — Изменник не заслуживает радостей отцовства.

— А тебе самой хочется, чтобы Тэкери с ним познакомился? — сочувственно осведомляется Лиззи. Она более склонна к компромиссам.

— Даже и не знаю. Вопрос никогда не возникал. Впрочем, если говорить честно, то всегда считала правильным, чтобы сын знал родного отца.

— Так, может быть, мальчику стоит с ним увидеться? — предполагает Лиззи.

— Перл, хочешь, чтобы этот человек вернулся в твою жизнь? — сурово допрашивает Белла.

— Нет, конечно, нет.

— В таком случае откажи и поставь точку.

— А как же ребенок? — не сдается Лиззи. — Разве он не имеет собственных прав? — Надо сказать, подружка понимает суть проблемы. — Сам Тэкери хочет встречи?

— Не знаю. Не спрашивала. Тзкери знает, что Адам — не родной отец, но пугает меня вот что: вдруг мальчик полюбит Бретта, а тот снова исчезнет?

Меньше всего на свете хотелось бы доставлять Тэкери страдания.

— Значит, держи своих ребят подальше друг от друга, — делает вывод Белла. — Куда проще? Бретт — предатель. Без него тебе гораздо лучше.

Мы молча пьем кофе. Белла вздыхает.

— Что-нибудь случилось? — спрашиваю я.

— Не обращай внимания, — отмахивается Белла и снова вздыхает. — Превращаюсь в настоящую брюзгу. Дело в том, что получила письмо от тети. Очень неприятное.

— А я думала, что у тебя нет родственников, — замечаю я. Да, чрезвычайно тактично, ничего не скажешь!

Белле было тринадцать, когда от аневризмы умерла мама. Через год отец покончил с собой: въехал на машине в стену, оставив дочке одни лишь долги. С этих пор жизнь кидала из приюта в приют, из одной приемной семьи в другую, из школы в школу.

— Тетя Ливония — сестра отца, — поясняет Белла. — Она должна была обо мне позаботиться в случае смерти родителей. Так написано в письме, которое оставил мне папа. Но она и пальцем не шевельнула.

— Почему? — наивно спрашивает Лиззи.

— Не знаю. Все сделали органы опеки, а они, как известно, ничего не объясняют.

— А что в письме? — уточняю я.

— Пишет, что хочет встретиться. Собирается приехать в Лос-Анджелес. — Белла явно волнуется. — Уверяет, что для нее это крайне важно.

— А ты хочешь познакомиться? — осторожно спрашиваю я.

Белла молчит. Кажется, сейчас заплачет, а до сих пор мне ни разу не доводилось видеть ее в слезах.

— Всегда думала, как хорошо было бы иметь родственников, — наконец-то печально признается она. — И всегда об этом мечтала. Понимаете, когда остаешься в мире одна…

— Да-да, понимаем, — тихо соглашаюсь я.

— Но ведь она меня бросила. Почему не взяла к себе? Почему даже не захотела поддержать? Вот этого я никогда не могла понять. Она же знала, что, кроме нее, у меня никого не было.

Беру Беллу за руку и вижу, как в уголке глаза появляется прозрачная слезинка и медленно катится по нежной бледной щеке. Лиззи тут же протягивает бумажный платок.

— Может быть, тетя хочет встретиться, чтобы попросить прощения? — предполагает она.

— Трудно угадать, что движет людьми, — добавляю я.

— Может быть. — Белла горестно всхлипывает.

— А если не познакомишься, то так ничего и не узнаешь, — рассудительно замечает Лиззи.

— Да, понимаю, — соглашается Белла. Она выглядит растерянной и — что удивительно — беспомощной.

— При желании можно будет воспользоваться моментом и высказать накопившиеся обиды, — жизнерадостно добавляет Лиззи. Она обожает мелодрамы. — И покричать вволю, и поплакать всласть.

— Да, конечно. — Белла вытирает глаза и натянуто улыбается. — Просто все случилось немного неожиданно, потому и расстроилась.

— Не спеши с решением, — советует Лиззи. — Успокойся, подумай, постарайся понять, готова ли к новым отношениям.

— Да, здесь нужно время, — поддерживаю я. Иногда очень хочется помочь подруге, но не удается найти нужных слов.

Подходит администратор и сообщает, что уже девять часов и пора уходить, потому что магазин закрывается. Разве леди не заметили, что технические службы уже выключили свет? Мы оглядываемся и с удивлением обнаруживаем, что так оно и есть. Надо же, а мы-то действительно ничего не заметили! Лиззи просит еще минутку — ей жизненно необходимо заглянуть в секцию аксессуаров. Как всегда, добивается своего и исчезает. Мы с Беллой идем к машинам.

— Не терзай себя переживаниями и сомнениями, — советую я и крепко обнимаю подругу на прощание. — А вдруг эта встреча принесет родственную близость, к которой ты всегда стремилась?

Белла грустно улыбается и садится в машину. До чего же ее жалко! Мои родители далеки от совершенства, но они хотя бы есть.

В три часа ночи звонит телефон. Медленно выплываю из сна, в котором с упоением разгуливаю по бутику Фреда Сегала, и возвращаюсь к действительности. С трудом соображая, дотягиваюсь до тумбочки и беру трубку. В спальне темно, но из коридора пробивается лучик света: для Тэкери мы всегда оставляем лампу включенной. Адама способно разбудить только землетрясение, причем самое сильное. Он громко храпит, лежа на спине. Всегда спит в этой позе, словно загорает в темноте. Одеяло аккуратно — нет, скорее педантично — расправлено и наполовину прикрывает грудь. Так положено. Ноги широко раздвинуты и напоминают лучи морской звезды. Мне достается лишь самый краешек кровати.

— Перл, это Хизер, — произносит голос с совершенно незнакомыми интонациями. Это не та Хизер, которую я хорошо знаю. Наверное, кто-то ошибся номером.

— Какая Хизер?

— Хизер Сэш, какая же еще?

— Что случилось?

— Твой папа… — Голос теряется в рыданиях.

— Что? Что с ним?

— Инфаркт. По крайней мере я… они…они думают…

Инфаркт! Мгновенно принимаю вертикальное положение. Наверняка ошиблись номером. В нашей семье не бывает инфарктов. По крайней мере, с тех пор, как инфаркт перенес дедушка.

— Парамедики считают, что это инфаркт.

— А где он сейчас?

— Мы в «Кедрах». Гевин уже в реанимации. А меня к нему не пускают. — Она снова всхлипывает.

— Он поправится? — спрашиваю я. Дурацкий вопрос, но его диктует неумолимо подступающая паника.

— Не знаю, — сквозь рыдания отвечает Хизер.

— Сейчас приеду.

Не включая свет, быстро одеваюсь и бужу Адама. В состоянии шока теряю себя: кажется, что я — это не я. Кто-то посторонний наблюдает сверху, как мечусь по комнате и суетливо натягиваю все, что попадается под руку. Интересно, это и есть то самое состояние, которое называют «потусторонним опытом»?

— Я должен поехать с тобой, — настаивает Адам. Едва услышав новость, он тоже подскочил.

— Нет-нет. Останься с Тэкери.

— Но я волнуюсь за тебя. Не стоит сидеть в госпитале одной.

— Там Хизер. Мне будет спокойнее, если ты побудешь с Тэкери. — Должен же кто-то присмотреть за ребенком.

Аргумент на Адама не действует.

— Думаешь, так будет лучше? Но Тэкери тоже мог бы поехать.

— Зачем? Пусть спит! — Торопливо целую мужа в щеку. — Все, мне пора. Позвоню.

К тому времени как я добираюсь до госпиталя и нахожу Хизер, папа уже оказывается в операционной, а мачеха нервно меряет шагами комнату ожидания. Такой я ее еще не видела: в брюках от тренировочного костюма и старом свитере, с красным, распухшим от слез лицом.

— О, Перл! — Она бросается ко мне и обнимает, содрогаясь от рыданий; подобных сцен тоже до сих пор не случалось. Мы обнимаемся, и я с благодарностью ощущаю тепло, сочувствие, солидарность. Оказывается, папина очередная жена не так уж и плоха.

— Что сказали доктора?

— Никто ничего не говорит, все молчат. — Хизер сморкается в бумажный платок. Сейчас она очень похожа на испуганного, попавшего в ловушку зверька. — Просто бегом привезли его в операционную, а мне велели ждать здесь. Прошел почти час.

— А кто с Кейси?

— Джоули дома.

Веду мачеху к ряду стульев у стены и убеждаю присесть. В комнате, кроме нас, никого нет, но зато стоит большой аквариум с тропическими рыбками. Одна, полосатая, носится из конца в конец, будто не находит себе места.

— Как это произошло? — спрашиваю я.

— Перед сном Гевин жаловался на боль в груди, — с трудом, сквозь рыдания, произносит Хизер. — Думал, что желудок не в порядке. Принял таблетки и лег. Я уснула, а потом он разбудил меня и попросил вызвать «скорую». Сказал, что в грудь вонзились ножи.

— А вы не?.. — безуспешно пытаюсь подобрать нужные слова.

— Что?

Очень неловко спрашивать, но Хизер на двадцать лет моложе отца.

— Вы не занимались сексом? — шепотом заканчиваю я, так и не придумав скромной формулировки.

— Нет, — Хизер слабо улыбается и всхлипывает.

Слава Богу! Никому не нравится думать о том, что родители тоже это делают.

— А что сказали парамедики из «скорой»?

— Сказали, что необходимо срочно везти больного в госпиталь. Сказали, что, скорее всего, это инфаркт. — Она снова начинает рыдать. — Когда приехали в госпиталь, его сильно рвало.

Серьезность ситуации отзывается странным образом: в желудке совершает аварийную посадку реактивный самолет, оставляя за собой панику, хаос и ощущение черного ужаса. От инфаркта умирают. Неужели папа может умереть? Нет, произошла какая-то ужасная ошибка; я же не умею жить в мире, в котором нет папы. Даже не могу представить жизни без него. Он такой большой человек. Не в буквальном смысле — точнее сказать, крупная личность. Большие люди не умирают. Живут вечно, потому что получают особую лицензию свыше. Он не может умереть.

— Он обязательно прорвется, — утешаю я Хизер. Сама не знаю, откуда такая уверенность, но почему-то не сомневаюсь. Возможно, потому, что никаких иных вариантов просто не представляю. — Папа всегда был сильным. Непременно прорвется.

Хизер жалобно кивает. Нам обеим так хочется верить в избавление!

На стене висят большие часы. Минутная стрелка движется преступно медленно. Медсестры деловито курсируют мимо, но нам не говорят ни слова. Мы по очереди выходим в коридор, чтобы купить в автомате кофе. Настоящий кофе с настоящим кофеином. Обсуждаем, надо ли звонить брату и сестре. Подождать новостей или вызвать их немедленно, чтобы не пропустить последние мгновения? Смотрим друг на друга в полном недоумении и не знаем, как поступить. Решаем, что позвоним Эшли: он наверняка захочет знать. Но что делать с Лидией? Трудно понять. Лидия уже пять лет живет в Нью-Йорке, а с отцом не разговаривает и того дольше. Они поссорились и перестали общаться. Но сейчас такие обстоятельства… разве можно не сообщить? Хизер предлагает подождать развития событий.

Минутная стрелка ползет как черепаха. Не нахожу себе места: не могу ни сидеть, ни стоять. Возможно, сказывается удар кофеина по организму, не получавшему дозы уже целую неделю. В окна заглядывают первые лучи солнца. И вот, наконец, из операционной выходит доктор.

— Миссис Сэщ? — вопросительно произносит он, сделав несколько шагов. Человек азиатской внешности, небритый, в очках без оправы.

— Да! — Мы обе моментально вскакиваем. Доктор на мгновение теряется и переводит взгляд с одной на другую.

— Миссис Сэш — это я, — твердо произносит Хизер. — А это — дочь мистера Сэша.

— Перл Зисскинд-Сэш, — представляюсь я и протягиваю руку. Выйдя замуж, так и не нашла сил расстаться с девичьей фамилией. Настолько к ней привыкла, что не смогла представить иного существования и решила соединить с фамилией Адама. По-моему, не напрасно. Иногда помогает.

— Я доктор Ким. — Врач медленно пожимает наши протянутые ладони.

Хочется закричать, чтобы он скорее говорил правду. Сдерживаюсь и кричу молча, про себя.

— Есть новость хорошая и новость плохая, — наконец произносит доктор Ким, обращаясь к Хизер.

Я вздыхаю с облегчением. Хорошая новость наверняка означает, что отец жив.

— Хорошая новость: пациент еще дышит. Сердце стабилизировалось, — продолжает он тоном, которым умеют говорить только владельцы похоронного бюро и врачи, сообщающие дурные известия. — Плохая новость: пациент перенес весьма обширный инфаркт. Мы провели зондирование сердца.

— Что-что? — переспрашивает Хизер озадаченно, в полной растерянности.

— Это означает, что мы ввели трубку через бедренную артерию в паху и подвели ее к коронарной артерии, чтобы идентифицировать блокировку. Ввели нитроглицерин для расширения кровеносных сосудов и гепарин для разжижения крови. Затем произвели ангиопластику.

— Ангио… что? — снова переспрашивает Хизер.

Доктор вглядывается в ее лицо, явно пытаясь определить способность к пониманию, а потом продолжает. Правда, обращается уже ко мне:

— Ангиопластика заключается в помещении в месте блокировки шара-зонда, проводящего сквозь сердце кровь и кислород. Сейчас решающее значение имеет степень коронарного повреждения. Дело в том, что во время инфаркта часть сердечной мышцы отмирает и на этом месте немедленно возникает шрам. В результате сердце слабеет.

Сейчас мы переведем мистера Сэша в отделение коронарной терапии и продолжим исследования.

— Все будет хорошо, правда? — осторожно спрашиваю я.

Доктор молчит.

— Правда? — повторяю я и слышу, как в голосе звенит волнение.

— Правда заключается в том, что пока нельзя сказать ничего определенного.

— Нельзя сказать! — Хизер падает на стул и сморкается в платок, который тут же разваливается от чрезмерного употребления.

— Но вы же наверняка знаете, — слышу я собственный умоляющий голос.

— Разумеется, будем следить весьма тщательно, — сообщает доктор Ким профессиональным, ровным, отстраненным голосом. — Инфаркт обширен. Эхокардиограмма покажет степень поражения сердца. Если обнаружится множественная блокировка, может потребоваться шунтирование.

Хизер рыдает.

— Послушайте, — доктор Ким слегка понижает голос, теперь в его тоне можно уловить нотку сочувствия, — мистер Сэш находится в лучшем месте, какое только можно придумать в его положении. Наш госпиталь располагает новейшим оборудованием и самыми современными технологиями. Мы постараемся помочь.

— А шансы? Каковы шансы на выздоровление?

— Боюсь, придется подождать, что покажут исследования, — бесстрастно сообщает врач. — Мистер Сэш употреблял кокаин?

— Нет, — отвечает Хизер.

— Да, — отвечаю я.

— Во всяком случае, недолго, — уточняет Хизер.

— Да, недолго, — соглашаюсь я.

— Дело в том, что существует сильная корреляция между употреблением кокаина и инфарктом.

Отлично. Очень мило с его стороны это заметить. Явно устав от беседы с двумя глупыми женщинами, доктор Ким в конце концов скрывается за дверью, а вскоре из другой двери появляется Эшли. Мы принимаемся сумбурно рассказывать все, что знаем, а брат стоит, широко расставив ноги, кивает и потирает подбородок, словно выслушивает изложение судебного дела.

— Надо позвонить Лидии, — наконец решительно заключает он. Ему всегда удавалось ладить со сводной сестрой лучше, чем мне. — Она тоже имеет право знать.

Мы с Хизер покорно киваем. Эшли вытаскивает из кармана сотовый телефон и находит нужный номер.

— Что она сказала? — осведомляюсь я, когда он сует телефон обратно. Дело в том, что, когда все мы видели Лидию в последний раз, она открыто пожелала отцу смерти. Грандиозный скандал вошел в семейную историю. Кажется, я ничуть не удивилась бы, если бы сейчас сестра так же открыто обрадовалась исполнению желания.

— Потрясена и растеряна.

— Она вылетает?

— Не знаю, не сказала.

Выуживаю из Эшли три долларовых купюры и снова отправляюсь к автомату за кофе. Мы с Хизер уже едва держимся на ногах. И вот, наконец, нам позволяют увидеть папу.

Отсутствие родителей означало для нас не красивую фразу, а образ жизни. В мое последнее лето в Лос-Анджелесе мама с папой совсем не бывали дома. Зато я нередко изучала содержимое стоявшего в их спальне сейфа. Для нас, детей, забавная вещица всегда служила объектом повышенного интереса. Таинственные щелчки цифрового замка, совершенно потрясающая география железного ящика — он прятался в гардеробной, за бесконечными рядами вешалок с мамиными платьями. Однажды папа показал нам, как эта штука работает, и я моментально запомнила код.

В сейфе хранились кольца, браслеты, серьги и прочие побрякушки. Я любила их мерить, причем непременно вместе с нарядами, которые выбирала здесь же, в огромном, как комната, шкафу. Особое внимание привлекало потрясающее бриллиантовое ожерелье, которое мама надевала по самым выдающимся поводам. Оно сказочно сияло. Я с трудом справлялась со сложной застежкой и любовалась на собственное отражение в зеркале. Принцесса собиралась на бал. Герцогиня принимала гостей в своем великолепном замке. Кинозвезда появлялась перед зрителями в вечер триумфальной премьеры.

И вот в один прекрасный день в голову пришла мысль на время позаимствовать любимое колье. Было бы забавно показать украшение Лиззи. Подруга умела ценить достойные вещи. Поэтому я бережно убрала на место остальные сокровища, заперла сейф, аккуратно расправила мамины платья, села на велосипед и с ожерельем на шее поехала хвастаться.

Лиззи действительно сумела оценить ювелирное изделие по достоинству.

— А почему бы тебе его не продать? — подсказала она после того, как попросила разрешения примерить. — Деньги истратим в магазине игрушек, а на сдачу сходим в кино. Ломбарды охотно берут подобную дребедень и сразу платят кучу денег. Я точно знаю. За такое украшение можно получить целых сто долларов!

План показался замечательным. У мамы с папой столько драгоценностей, что они даже не заметят пропажи.

Нам заплатили больше — целых пятьсот долларов, и мы едва верили неожиданно свалившемуся счастью. Покупки из магазина игрушек едва помещались в руках, а из карманов все равно торчали купюры.

Продажа бриллиантового ожерелья радовала целых три недели. Три чудесных недели продолжались набеги на магазины игрушек, кафе-мороженое и кинотеатры. А через три недели мама с папой вернулись домой, открыли сейф и обнаружили пропажу. Приехала полиция. Я стояла на первом этаже, слушала разговоры в родительской спальне и надеялась, что все решат, что приходили грабители.

— Кто знает код? — спросил шериф.

— Только я и жена, — ответил папа.

— Уверены? — уточнил шериф. — Сейф в полной сохранности. Ни один вор не оставил бы на месте остальные драгоценности. Сколько, вы сказали, стоило колье?

— Больше миллиона долларов, — скорбно ответила мама.

Миллион долларов!

— Хм… странно… получается, что кто-то вскрыл сейф специально ради одного-единственного украшения. Но следы взлома полностью отсутствуют. Подозреваю, что код знал кто-то еще, кроме вас двоих. Может быть, слуги? Они знают о колье?

— Нет, не думаю.

— А дети?

— Дети? Дети знают, где стоит сейф.

— А код им известен?

— Нет, не думаю, — повторил папа.

— И все же стоит расспросить, сэр. В моей практике уже случались подобные истории.

Нас троих вызвали в спальню. Больше всего я боялась, что все вокруг услышат, как колотится мое сердце. В ужасе поднялась наверх. Еще чуть-чуть громче, и сердце меня выдаст. Знаем ли мы что-нибудь вот об этой штуке? Мы дружно помотали головами. Знаем ли мы код? Мы снова дружно помотали головами. Откуда нам знать, мы ведь всего лишь дети. Нас отпустили, и я вздохнула с облегчением.

Но когда невинные дети выходили из комнаты, из шкафа раздался еще один голос — голос криминалиста, эксперта по отпечаткам пальцев. Опытный специалист оповестил присутствующих о том, что отпечатки пальцев невероятно малы. Неправдоподобно малы. Он готов держать пари, что действовал ребенок десяти-одиннадцати лет. Меня немедленно вернули и подвергли перекрестному допросу. Я запуталась, испугалась, расплакалась, опозорилась. О, как жестоко опозорилась!

Невозможно описать папин гнев.

«Пердита умела лгать. Порой она сама удивлялась той легкости, с которой выдумывала истории. Как только муж вернулся с сафари, она рассказала о напавших на фруктовый сад бабуинах, о муравьях-легионерах, осаждавших дом в поисках укрытия перед сезоном дождей, и о том, какой одинокой и несчастной она была, пока он отсутствовал. Травио давно уехал, оставив лишь воспоминания о божественных ласках и мечты о новых радостях. Как удалось одному мужчине вызвать неукротимый ураган чувств? Пердита знала, что придется рассказать Алексу обо всем. Отныне их брак утратил смысл…»

Звонит сотовый и заставляет меня вернуться из «райских кущ».

К счастью, когда я опрометью помчалась в госпиталь, книга лежала в сумке. Обнаружив ее, я вознесла краткую молитву благосклонным богам сентиментальной литературы. Ожидание оказалось бесконечно долгим.

— Перл Сэш? — послышался в трубке незнакомый скрипучий голос. — Это Стюарт Уайс из «Дейли глоб». Можно узнать о состоянии вашего отца?

— Где вы раздобыли мой номер? — Гнев вспыхивает мгновенно. Папа всего лишь полдня в больнице, а пресса уже тут как тут. Как они вообще узнали о том, что случилось?

— Очень сожалею, что приходится беспокоить в такое время, — уходит от ответа репортер. Ни капли он не сожалеет.

— Мне нечего сказать. Прошу больше не звонить, — резко обрываю я и отключаю телефон. Бог мой, неужели не существует на свете права на личную жизнь?

В палату неслышно входит медсестра, и я от неожиданности подпрыгиваю. Папа связан, как лабораторная крыса. Во все стороны из него торчат трубки и провода. На расставленных вокруг мониторах вспыхивают лампочки, а приборы попискивают в такт биению сердца.

Как только доктора сказали, что пока от нас нет никакой пользы, Хизер тут же отправилась домой, чтобы немного отдохнуть, а Эшли умчался в офис. Я позвонила Адаму и Стивену. Сказала, что дождусь, когда папа проснется, и устроилась на дежурство в углу палаты, в страшном виниловом кресле.

Видеть папу в таком состоянии невыносимо тяжело. Лицо пепельно-бледное, а волосы на груди белые, седые, совсем не такие, как на голове. Респираторная трубка спускается по шее и груди, а руки ниже локтей привязаны к кровати ремнями.

Спрашиваю медсестру, действительно ли необходимо так ограничивать человека в движении.

— Это на тот случай, если больной очнется и попытается вытащить респираторную трубку, — поясняет она. — Такова естественная реакция, но трубка гарантирует дыхание.

Пока папа ничего не замечает. Глаза закрыты, на вид вполне мирно, а равномерная работа респиратора, издающего характерное шипение, странным образом успокаивает. Как только медсестра уходит, сжимаю бледную морщинистую ладонь и снова говорю папе, как я его люблю. Повторяю это так часто, что он, должно быть, уже устал от звука моего голоса.

Респиратор шипит, кардиограф пищит. В комнате царит спокойствие, и я возвращаюсь в «Райские кущи». Любовные романы отлично подходят для таких моментов: позволяют на время спрятаться от действительности, дарят любовь и оптимизм, не говоря уже о страсти.

Как было бы здорово, если бы в реальной жизни секс оказался столь же прекрасным, как в романах!

Конечно, жизнь развивается по своим законам и настоящая любовь не ограничивается страстью. Настоящая любовь — это доброта, взаимопонимание и золотая свадьба. Также как сказки, где принцессы и принцы встречаются, целуются и женятся в один долгий прекрасный день, любовные романы редко заглядывают в дома пожилых супругов. Большей частью истории заканчиваются свадьбой. А ведь настоящая любовь начинается потом.

Бедный папочка так и не смог понять эту простую истину. Жен менял почти так же часто, как прически. Трудно предположить, что само слово «обязательства» что-то для него значило. Знал ли он настоящую любовь? Внимательно вглядываюсь в родные, знакомые черты: нос с горбинкой, сломанный еще в юности, во время драки в Ньюкасле; решительный подбородок; глубоко посаженные глаза. На руке давняя, уже успевшая побледнеть татуировка: наши имена — Лидия, Эшли, Перл. По-настоящему папа любил только музыку и карьеру. Мы все об этом знали. Но нас, детей, он тоже любил — по-своему. И это я тоже всегда чувствовала и понимала.

Снова звонит сотовый.

— Перл, ты мне нужна. — Из далекого, чужого мира вторгается жалобный голос Стивена. — Необходимо записаться на прием к врачу.

— Стивен, я же сказала, что сижу в госпитале. У отца инфаркт.

— Да, но у меня на теле выступила какая-то странная сыпь. Нужно, чтобы ты срочно позвонила и договорилась. Я волнуюсь.

— Стивен, номер доктора в книге.

— В какой?

— В адресной книге на твоем столе.

— А вдруг это корь?

— Корь? Вряд ли, — авторитетно заключаю я и тихо добавляю: — Скорее уж сифилис.

— Что?

— Ничего.

— А еще мне нужен шампунь от перхоти. Может быть, купишь по дороге?

— Но я пока еще никуда не еду.

— Черт возьми!

— А ты смотрел в хозяйственном шкафу Марии?

— А что это такое?

— Большой шкаф на лестничной площадке, рядом с твоей спальней. Загляни туда. Там несколько тонн твоего шампуня.

— Хорошо, сейчас. — Отбой. Через две секунды новый звонок.

— Стивен, почему бы тебе не спросить Марию?

— Прошу прощения? — слышится в трубке смущенный голос. — Перл, это Бретт. Я только что узнал…

А он-то как узнал? И откуда у него мой номер?

— Зачем ты мне звонишь? — ледяным тоном обрываю я. Меньше всего на свете хочется разговаривать с Бреттом — даже меньше, чем со Стивеном.

— Стивен сообщил мне, что случилось, и дал номер телефона, — нежно говорит Бретт. — Хочу помочь.

— Помочь не может никто и ничем. — Я глубоко вздыхаю и осознаю безысходность собственных слов.

— Правда?

— Правда. — Обрываю торчащую из простыни ниточку.

— Гевин поправится?

— Не знаю, — отвечаю шепотом и вытираю впервые появившиеся слезы. До сих пор я не плакала — наверное, от шока. Но сейчас голос Бретта согрел, и чувства оттаяли. Внезапно подступают рыдания. Вздрагиваю. Телефон выскальзывает из руки и падает.

— Перл… Перл… — Голос Бретта доносится издалека, с сияющего чистотой кафельного пола. — Перл, с тобой все в порядке? Перл? Перл? Сейчас приеду!

Поднимаю телефон. Тыльная сторона, где находится аккумулятор, разбилась.

— Нет, не надо… пожалуйста… со мной ничего не случилось. Просто уронила телефон. Я просто очень расстроена. — Я всхлипываю и пытаюсь взять себя в руки.

— Конечно, моя дорогая, я все понимаю. Бедняжка. Бедная, бедная Перл.

Давно уже Бретт не называл меня «моя дорогая». Теплые слова приносят ощущение близости. На долю секунды успокаиваюсь, но вскоре гнев возвращается. Как он смеет так меня называть? Я вовсе не его дорогая!

— Спасибо за звонок, но, честное слово, сделать все равно ничего не удастся, — торопливо произношу я. Беру себя в руки и собираюсь нажать кнопку отбоя.

— Перл, мы ведь были счастливы вместе, разве не так? — Голос звучит призывно, соблазнительно, а слова удивляют. Зачем он это говорит, тем более сейчас?

В трубке повисает тягостная тишина, и вдруг ее нарушает мой шепот:

— Да.

— У тебя были все основания сердиться на меня.

Сердиться? Трудно поверить, что моя мама — католичка, ведь сказать, что я сердилась, значит, не сказать ничего. Ярость — вот самое милое и безобидное из тех чувств, с которыми мне пришлось сражаться, чтобы не сойти с ума.

После рождения Тэкери я погрузилась в мрачное отчаяние и такую черную депрессию, что под впечатлением оказалась бы сама Вирджиния Вульф. Частично причиной послужил гормональный сдвиг. Так объяснил доктор и выписал кучу антидепрессантов. Многие женщины после родов впадают в подобное состояние. Виной постоянное недосыпание, резкое изменение образа жизни — превращение в рабыню маленького горластого существа, невозможность отступления и ухода от пожизненной ответственности. Собственно, Бретт прекрасно справился с двумя последними препятствиями; спокойно отступил и с легкостью снял с себя всякую ответственность.

Однако мое депрессивное состояние тысячекратно усилилось предательством Бретта. Спустилась кромешная тьма. Черные тени окончательно поглотили робкие проблески света. Единственное, что мне осталось, — это печаль, разочарование, боль, унижение, одиночество, сознание собственной ненужности и никчемности — полный перечень признаков безнадежно разбитого сердца. Кажется, ничего не упущено. Сколько миллионов раз я корила себя за глупую, неосторожную любовь!

— Да, я сердилась, — спокойно соглашаюсь я. Палец завис над кнопкой отбоя.

— Я поступил плохо и знаю это, — медленно произносит Бретт. — Знаю, что не захочешь слушать, но все-таки скажу, что понимаю: совершил ужасную ошибку. — Он вздыхает, а я молчу. Сказать нечего. — Послушай, я доставил тебе боль. Очень сожалею. Правда. Прости. Я изменился.

Сколько раз я мечтала, что он вернется и произнесет вот эти слова! Он всегда был ненадежным, всегда любил флиртовать, но странным образом эта черта лишь добавляла шарма. Как и папа, Бретт обладал харизмой — необъяснимым, но ясно ощутимым свойством, притягивающим каждого, кто оказывался в зоне облучения. Харизма сделала его хорошим актером, и она же заставляла прощать непростительные оплошности и недостатки. Бретт переходил все границы: забывал о дне рождения, опаздывал на встречи, заигрывал с подругами. Но потом просто смотрел в глаза, отпускал какую-нибудь забавную шутку и мгновенно заставлял чувствовать себя единственной во всем мире. Не знаю, изменял ли он мне с кем-то, кроме Консуэлы Мартин. Не знаю, потому что боялась, да и сейчас боюсь, знать.

— Чего же ты хочешь? — спрашиваю после долгого молчания.

— Хочу, чтобы все было как раньше.

Смешно. Должно быть, он шутит.

— Знаешь, ты непоправимо опоздал. Я давно замужем. Может быть, рассчитывал, что буду ждать твоего возвращения? — Сама слышу обычно не свойственный мне грубый сарказм.

— Да, знаю, что ты замужем, Перл. Но я никогда не переставал тебя любить.

Я издаю почти такой же звук, как респиратор. Неожиданное, шокирующее откровение.

— Скорее всего, тебе просто что-то от меня потребовалось. Так лучше не мудри, а скажи прямо. На пустые разговоры нет времени. — В сознании уже отчетливо звучит сигнал тревоги. Пора спасаться.

— Ничего мне не потребовалось, — отвергает обвинение Бретт. — Всего лишь хотел сказать, что жалею обо всем, что случилось. Вовсе не думал тебя сердить. Если смогу чем-нибудь помочь, дай знать, хорошо? — Я ошеломленно молчу, не в силах произнести ни слова. — Хорошо? — настойчиво повторяет он.

— Хорошо, — невнятно бормочу я и наконец-то нажимаю кнопку окончания связи.

Во второй половине дня отец приходит в себя. На его щеках появляется едва заметный румянец. Респиратор убирают. Точно знаю, что папа на пути к выздоровлению: ворчит на медсестер. Холодный страх отступает в ту минуту, когда он просит попить. Сестры не дают, потому что может снова начаться рвота.

— Пап, мы так волновались, — признаюсь я.

— Да я и сам волновался. — Он слабо улыбается. Возвращается Хизер, а вместе с ней приходит Джоули. Доктора говорят, что отец молодец.

— Похоже, прорвался, — негромко сообщает один из них.

Мир вновь начинает обретать краски.

— Ну вот, теперь тебе лучше, — бесцеремонно подкатывается Джоули. — Достанешь билеты на Майли Сайруса?

— Джоули! — вступаюсь я, пытаясь защитить отца. — Гевин только что перенес инфаркт!

— Что, даже спросить нельзя? — огрызается она.

Такая грубиянка!

— Но он же болен! Дай хотя бы, выздороветь! — Я смотрю на Хизер в надежде на поддержку, но та опускает глаза.

Джоули снова поворачивается к отцу и сладким голосом продолжает:

— Говорят, все уже продано, но ты-то сможешь что-нибудь придумать? Например, раздобыть несколько билетов в ложу?

Папа добродушно улыбается:

— Попробую.

Джоули убивает меня победным взглядом. Все, пора уходить. Делить папу всегда было нелегко, а сейчас — тем более.

— Обещаешь вести себя хорошо? — Я прикасаюсь губами к его небритой щеке. — Главное, не бегай за медсестрами.

— Что, даже за блондинками нельзя? — возмущается папа. Блондинки — вечная тема для шуток. Сама я брюнетка, а потому считаю своим долгом поддерживать игру.

— Даже за блондинками, — строго говорю я. Крепко сжимаю потеплевшую ладонь и направляюсь к двери. — Завтра приду.

— Пока, детка, — хрипло произносит папа с отчетливым североанглийским выговором.

— Пока, пап!

Подъезжая к дому, вижу у ворот толпу репортеров и фотографов. Надо сказать, я с детства привыкла к отсутствию необходимой для нормального существования тайны личной жизни, однако в последнее время интерес к нашей семье заметно угас. Папа давно прекратил выступления, скандалов не случалось, и пресса переключилась на более интересные объекты. Подобно церкви, средства массовой информации появляются в ключевые моменты жизни — тогда, когда речь идет о рождении, браке или смерти. Журнал «Хелло!» первым сфотографировал новорожденного Кейси и наверняка заплатит огромную сумму за право запечатлеть его еще не родившегося брата (или сестру). Корреспонденты появились и во время нашей с Адамом свадьбы, предлагая продать ее за большие деньги, но мы решительно отказались. А вот возле дома папарацци в последний раз караулили в то время, когда папа разводился с Кимберли и женился на Хизер.

Радуясь хорошим новостям, опускаю стекло «мерседеса» и бросаю собакам кость. Сообщаю, что Гевин Сэш перенес инфаркт, но сейчас уже все плохое позади и артист на пути к выздоровлению. Информация воспринимается с благодарностью, даже с восторгом. Одна дама спрашивает, не соглашусь ли я на эксклюзивное интервью и не расскажу ли о пережитых страхах, но я отвечаю отказом. С какой стати делить со всем миром сокровенные чувства? Въезжаю в гараж, закрываю ворота и предоставляю любопытной своре полную свободу действий.

Мой дом всегда моя крепость, а после такого дня, как сегодня, особенно. После жесткого пластикового кресла в палате реанимации широкий мягкий диван с кучей подушек в гостиной кажется еще уютнее, чем обычно. Эта комната — мой земной рай.

Скидываю туфли, удобно устраиваюсь на прохладном шелке диванных подушек и только сейчас понимаю, до какой степени устала и измучилась. Адаму пришлось раньше уйти с работы, чтобы забрать Тэкери из школы, и сейчас оба играют в саду с новой машиной. Ах да, новая, почти настоящая машина! Вряд ли подарок обрадует Адама. Сейчас пять минут отдохну и пойду к ним. Но Тэкери уже успел меня увидеть.

— Мамочка, мама! — Малыш мчится со скоростью и напором идущего на взлет реактивного лайнера и крепко обнимает. — Дедушке уже лучше?

— Немножко лучше, — осторожно отвечаю я. — Надеюсь, он поправится.

Сын понимающе кивает и убегает обратно в сад.

Адаму тоже интересно услышать новости. Он приносит чашку мятного чая и садится рядом, чтобы послушать новый язык, который я только сегодня начала учить, — мудреный язык больниц и докторов. До сих пор имела о нем лишь самое смутное понятие. Непонятные слова типа «ангиопластика», «коронарограмма», «шунтирование» и «эхокардиограмма» с легкостью слетают с языка, словно я всю жизнь занималась медициной.

— А как ты сама? — участливо спрашивает Адам. — Как себя чувствуешь?

— Устала. А в остальном все в порядке. Главное, что папе уже лучше.

— Конечно. — Он массирует мне ступни — я положила ноги к нему на колени — и вдруг смотрит смущенно, словно извиняясь. Моментально понимаю, что последует. — Милая, не возражаешь, если я вернусь на работу?

— Но ведь уже почти шесть, — жалобно напоминаю я. В большинстве семей в это время все вместе обедают, но трудно припомнить, когда Адам приходил домой к обеду. Это единственный недостаток моего мужа: он постоянно работает. Уезжает в офис, когда нет еще и восьми, а возвращается домой не раньше девяти вечера. Шесть дней в неделю, включая субботу. Не будь я так уверена в его безупречной преданности, наверняка решила бы, что у парня роман на стороне.

— Сценарий надо закончить к концу недели. Если не выполню заказ, студия имеет право подать на меня в суд. — Он вздыхает. — Прости, дорогая. Отпустишь? Справишься одна?

Обычно удается справляться, а потому улыбаюсь и киваю, как и положено понимающей жене. Если хочешь покорить Голливуд, ни в коем случае нельзя жалеть ни времени, ни сил. А Адам невероятно честолюбив.

— Но прежде чем уеду… — Он смотрит вопросительно, почти умоляюще. — Может быть, немного поможешь кое-что прояснить? Видишь ли, в моей жизненной истории парень признается девушке в любви. Даже умудряется успешно прорваться сквозь первую базу. Но вот вопрос: удастся ли ему круговая пробежка?

Нет, Адам вовсе не делится секретами своей тайной жизни; я прекрасно понимаю, что речь идет о том самом сценарии, над которым он так упорно трудится.

Муж вообще нередко обращается ко мне за советом. Любит, когда в работе присутствуют женский взгляд и женская интуиция. Почти все сюжеты мы придумываем вместе. Едва поняв, что книжки служат не только для того, чтобы кидаться ими в кошек, я полюбила лихо закрученные сюжеты. И меня всегда увлекало то дело, которым занимается Адам.

— Нет, конечно, — со знанием дела отвечаю я. — Прежде непременно нужна еще одна сцена. Бедняге придется еще немного поухаживать. Девушкам необходима красивая прелюдия, так что не ленись и сочиняй романтическое свидание.

Адам расстраивается:

— Романтическое свидание? А что на нем делают?

Бедный Адам. Наша с ним совместная жизнь не богата примерами подобного рода. Сам он действовал просто и незамысловато: всю дорогу только кино и ужин.

— А что, если он пригласит ее в кино? — следует вопрос.

— Не слишком-то оригинально, — отвечаю я.

Иронии он не замечает.

— Ну, тогда, может быть, ужин?

— Это лучше, но придется чем-нибудь украсить. Что, если они пойдут в педикюрный салон, а потом он сведет ее с ума, целуя каждый пальчик на ногах?

— А что, женщинам это нравится?

— Еще как! Хочешь попробовать? — Я сую ему под нос ноги — разумеется, тщательно ухоженные, с аккуратно накрашенными ногтями, но Адам лишь отмахивается. — А может быть, он подарит ей ковбойскую шляпу и пригласит танцевать? Или устроит пикник на холме Кахуэнга? А как насчет кафе-мороженого?

— О, точно! — Адам радостно улыбается. — Спасибо за отличные идеи. Вернусь до полуночи.

Мимо окна гордо проезжает Тэкери на новой машине.

— Отличная штука, — одобрительно замечает Адам. — Где ты ее нашла?

Ах да, конечно. Машина.

Набираю в грудь побольше воздуха.

— Это ему Бретт прислал.

— Б-Б-Б?.. — Адам снова садится. Заикание немедленно дает себя знать. — И ты позволила?

— До тех пор пока Тэкери не открыл коробку, я не знала, что посылка от Бретта.

— Н-н-но почему же не отослала обратно?

— Потому что Тэкери уже увидел подарок и ни за что не захотел бы расстаться. Как, по-твоему, следовало поступить в этой ситуации?

— Следовало вернуть отправителю. Какие сомнения? И ни в коем случае не благодарить.

— Прости, не смогла, — огрызаюсь я. Голос как-то сам собой срывается. День выдался таким долгим, таким нервным и трудным.

— И что же мы собираемся делать дальше? Напишем благодарственное письмо? — Голос Адама тоже начинает звенеть; он даже не пытается скрыть раздражение и обиду.

— Бретт хочет встретиться с Тэкери, — спокойно сообщаю я. Незачем скрывать неожиданный поворот событий. Лицо Адама темнеет от дурного предчувствия. — Все в порядке, — спешу успокоить я, — разрешения он не получил.

— Так, значит, ты с ним разговаривала? — рычит Адам.

— Да, он мне звонил.

— Звонил?! — Адам взрывается.

— Звонил на работу, в офис. Послушай, постарайся не воспринимать простые поступки так болезненно. Мне его звонки нужны ничуть не больше, чем тебе. И, честно говоря, хотелось бы получить поддержку и даже помощь. Посоветуй, как себя вести. Я не знаю, должны ли мы разрешить ему встретиться с Тэкери или нет. Что ни говори, а Бретт — родной отец.

Адам тяжело вздыхает и в полной безысходности воздевает ладони.

— Кто мой родной отец? — слышится голос Тэкери. Оказывается, малыш вернулся из сада и услышал последние слова.

Муж бросает на меня полный отчаяния взгляд: «Смотри, что ты наделала».

Мальчик зовет Адама папой, и Адам блестяще справляется с ролью, но Тэкери знает, что у него есть и другой папа — где-то далеко. Обманывать ребенка мне не хотелось.

— Твой папа здесь, с тобой, — убежденно заверяю я. — Обними его покрепче, чтобы он не грустил и не скучал.

Малыш с готовностью повисает на Адаме, и тот нежно прижимает сына к груди.

— Обсудим позже, — говорит он уже гораздо спокойнее, — а сейчас, пожалуй, поеду.

Закрытая частная школа всегда оставалась аварийным вариантом.

— Если не перестанешь хулиганить, отправлю учиться в Англию, — миллион раз предупреждал папа.

Случай с пропавшим ожерельем решил судьбу воровки. Преступницу посадили в самолет и отправили в Хитроу. В аэропорту Лос-Анджелеса меня со слезами на глазах провожала Бетти. После этого последовали десять часов томительной скуки в самолете, да еще и с биркой на шее. Бирка гласила: «Ребенок путешествует без взрослых». Из аэропорта Хитрру пришлось ехать на автобусе в графство Бакингемшир. Меня тошнило, причем впервые в жизни не от избыточного количества сладостей, а от угрызений совести.

— Вот твоя спальня, — объявила полная медлительная особа, представившаяся матроной «Мэндлвуд-Эбби», закрытой школы для девочек. — Распакуй чемоданы и аккуратно разложи вещи вот в этом комоде. Твоя постель здесь. — Она показала на кровать с белыми простынями и одеялом цвета хаки. — Ванная комната там. — Ободранная дверь с вырезанными перочинным ножиком надписями, судя по всему, недавно была грубо обновлена блестящей краской. — Через полчаса ждем тебя внизу, в общей комнате. Познакомишься с другими девочками. Сейчас они играют в хоккей. — Матрона удовлетворенно вздохнула. — Ну, не буду мешать. Располагайся.

Я осмотрелась. В комнате стояли шесть кроватей, как в больничной палате. Возле каждой — небольшой комод с непременной семейной фотографией в рамке. На одинаковых казенных одеялах сидели самые разные игрушки — отражение индивидуальности хозяек. У меня не нашлось ни фотографии, ни игрушки.

Я тяжело опустилась на кровать. Трудно сказать, что давило сильнее — чувство безысходности или усталость. За окном мягкое английское солнце уже окрасило листья в сентябрьские цвета: желтый, красный, коричневый. Внизу, у подножия холма, зеленела спортивная площадка, и по ней бегали девочки в белых рубашках и темно-синих шортах. Здесь было четыре часа дня, а в Лос-Анджелесе — полночь. В самолете я не спала, а потому положила голову на подушку и закрыла глаза, чтобы остановить слезы. Никогда еще не было так грустно, так одиноко.

По словам папы, английские частные школы превращали детей не просто в хороших людей, а в великих людей. Он и сам учился в таком же закрытом заведении со строгими порядками, и поэтому стал хорошим и великим. Добравшись в начальной школе Беверли-Хиллз до шестого класса и до одиннадцати лет, я оказалась почти чемпионкой по вынужденному сидению за партой после уроков; обогнать меня сумела только Лиззи. Домашние задания считала процедурой не только излишней, но и унижающей человеческое достоинство. То же самое относилось и к регулярному посещению уроков. Я отлично умела прогуливать, умела играть на электрогитаре и даже накладывать макияж. Но прилежно учиться? Нет уж, спасибо, этот вариант даже не рассматривался.

Любимым развлечением долгое время оставалась игра в «привидения». Заключалась она в том, что мы с Эшли и Лидией раздевались догола и прятались в кустах за невысоким штакетником в ожидании автобусов с туристами. Гиды обычно торжественно оповещали: «А вот особняк Гевина Сэша». Завидев очередную цель, мы с дикими криками выскакивали из засады и выставляли напоказ голые задницы. Ах, до чего же приятно было видеть изумленные, шокированные лица!

Безобразия возникали невинно, внезапно, словно сами собой. Мы с Лиззи вполне искренне видели себя Бучем Кэссиди и Малышом Сандансом и вели жизнь в духе любимых героев — великолепную, исполненную лихих приключений, хулиганских, а порой и опасных эскапад, в избытке наполнявших кровь адреналином. Иногда буйная фантазия выходила за рамки закона: например, ничего не стоило убежать, прихватив чужую сумку, и даже стащить что-нибудь в магазине.

К сожалению, нас ни разу не выследили, ни разу не поймали и не наказали. По-моему, преступных наклонностей никто даже не замечал. Если не считать безобидных отсидок после уроков, наша подрывная деятельность оставалась без внимания и наказания. Никому не было до нас никакого дела. Очевидно, равнодушие угнетало, потому что разоблачение кражи ожерелья я восприняла почти с облегчением.

— Просыпайся, — произнес над ухом резкий голос.

Я вздрогнула и выплыла из глубокого сна, не сразу сообразив, где нахожусь. Должно быть, случайно отключилась. По комнате сновали пять девочек. Все они смеялись и шарили в моих чемоданах, которые я так и не успела распаковать. Одна с издевательским видом разгуливала мимо кровати: она уже успела напялить поверх школьной формы мою чудесную кофточку в цветочек — модную, из элегантного магазина в Беверли-Хиллз. Что такое хорошая одежда, я понимала уже в детстве.

— Думаю, это отлично подойдет, — заявила девица с отвратительным аристократическим английским акцентом.

— Эй вы! А ну-ка отойдите от моих вещей! — закричала я.

— Ой, смотрите-ка, янки! «Отойдите от моих вещей!» — Она передразнила мое протяжное американское произношение. Остальные засмеялись. — Не надейся. Я в этой спальне главная и беру все, что понравится. Всего лишь небольшой гонорар за хорошее отношение.

Я попыталась подняться и схватить свою одежду, но от долгого перелета, усталости и резкого грубого пробуждения закружилась голова. Девочка толкнула меня обратно на постель. Она оказалась гораздо выше и сильнее, а длинное лицо напоминало морду породистой борзой.

— Как тебя зовут, кстати?

— Перл Сэш.

— Как? Перл Сэш? Ну конечно! Перл Сэш, крысу съешь! — Борзая тут же сочинила обидную рифму и, довольная собой, громко расхохоталась. Остальные принялись хором скандировать:

— Перл Сэш, крысу съешь! Перл Сэш, крысу съешь!

— А я знаю, кто ты такая, — объявила другая девочка. — Ты дочка Гевина Сэша, так ведь? Говорили, что ты должна приехать.

— Вам-то что? — огрызнулась я.

— Лично мне ничего, — фыркнула Борзая. — Ровным счетом ничего. Не покупала его пластинок и не собираюсь покупать. Его музыка — лошадиный навоз.

— Не смей так говорить о моем отце! — закричала я и тут же поняла, что попалась на крючок. — Мой отец — легенда!

Девочки покатились со смеху.

— Твой отец — дерьмо, — сердито заключила одна. — И все знают, что дети знаменитостей — настоящее дерьмо, как и их родители!

— Сами не знаете, что говорите! — Я уже едва не плакала.

— Не жди особого отношения, крысоедка, даже если твой папочка и знаменит, — предупредила Борзая и вытащила из разгромленного чемодана мои новые джинсы. — Очень даже ничего штанишки! — Приложила к себе. — Нам не нравятся модницы и воображалы. Папочка тебе здесь не поможет. — Голос злобно заскрипел. — Слушай, пожалуй, не буду тебя обижать. — Она показала кофточку и джинсы, а потом наклонилась почти вплотную и презрительно заглянула в глаза. — В обмен на это. И вообще, хочу дать добрый совет на будущее: здесь ты никто. Можешь раз и навсегда забыть папочку, потому что он давно забыл о твоем существовании. Можешь забыть и мамочку, потому что ей нет до тебя никакого дела. Иначе не отправила бы сюда. Здесь ты просто одна из нас. Точно такая же пешка, ничем не лучше. И, как все остальные, можешь надеяться только на себя.

Должно быть, на Луне что-то произошло. Или все хорошие планеты каким-то таинственным образом отвернулись от Бель-Эйр. А может быть, Меркурий отвернулся прочь от Бель-Эйр или мои чакры нуждаются в просветлении? Можно лишь догадываться, почему сегодня утром все идет вкривь и вкось. Тэкери хочет покормить Сноуи и рассыпает зерно по всей кухне; Стивен страшно недоволен, потому что я звоню и предупреждаю, что до работы заеду в госпиталь навестить отца; в тостере сгорает тост; Адам оставляет записку: уехал на работу пораньше, потому что сроки поджимают. И это еще не все. Звонит горничная и предупреждает, что на этой неделе не сможет прийти и навести в доме порядок; банка с арахисовым маслом оказывается пустой, а это означает, что не с чем сделать сандвич для Тэкери; ключи от машины куда-то подевались и решительно отказываются возвращаться. Одним словом, если космос и решил сыграть со мной шутку, то далеко не самую добрую.

Адам скептически относится к карме, астрологии и прочим полезным вещам, способным установить в нашем существовании причинно-следственные связи. Но ведь он никогда не бывал в институте Эсален. Эта знаменитая холистическая школа расположена в городке Биг-Сюр. Там можно обрести себя и просто сказать миру: «А вот и я!» Там каждый познает свою сущность, все обнимаются со всеми и чувствуют себя прекрасно. Адам говорит, что ему подобные заведения кажутся искусственными и надуманными: даже если ты родился и живешь в Калифорнии, вовсе не обязательно бросаться в объятия и брататься с каждым встречным-поперечным. Что ж, такая точка зрения заслуживает уважения, но, с другой стороны, если не принимать в расчет звезды, эти грандиозные, величественные творения, освещающие и направляющие наши крошечные жизни, то как же объяснить существование неудачных дней, когда все просто валится из рук?

Ключи от машины, наконец, обнаруживаются в ящике с игрушечными машинками: должно быть, Тэкери положил их на место. Хватаю сына за руку и выскакиваю на крыльцо, чтобы ехать в школу. Не успеваю запереть дверь, как звонит сотовый.

— Стюарт Уайс из «Дейли глоб». Только что с огромным сожалением услышал о вашей утрате.

— Я же просила больше не звонить… подождите, о чем?

— О смерти вашего отца. Хотел спросить, нет ли у вас каких-нибудь комментариев.

Чтобы не упасть, хватаюсь за дверной косяк. Он сказал «о смерти отца»? Нет, не может быть! Из госпиталя наверняка бы позвонили. Да и доктор вчера сказал, что папа прорвался.

Ищу подходящие слова и не нахожу. Неужели правда? Отключаюсь и набираю номер Хизер. Автоответчик. Черт! Звоню Эшли. Занято. Дьявол! Тэкери хнычет и просит оторваться от телефона.

— Мамочка, поедем! В школу опоздаем!

Звоню в госпиталь и снова натыкаюсь на автоответчик. Если бы речь шла о срочной медицинской помощи, надо было бы отбиться и набрать 911. А сейчас какой смысл? Наконец слышится человеческий голос.

— Я звоню насчет Гевина Сэша, — произношу я, пытаясь сохранять спокойствие. — Он… умер? — Слово-то какое страшное! Невозможно поверить, что только что произнесла его рядом с именем отца. Но это всего лишь регистраторша, и она ничего не знает.

— Сейчас я вас соединю, — говорит она. В трубке звучит Пятая симфония Бетховена. Терпеть не могу эту музыку. Тэкери тянет за руку и обижается, что я не обращаю на него внимания.

— Кардиология, — раздается бодрый женский голос.

— Я звоню насчет Гевина Сэша, — повторяю я.

— Боюсь, мы больше не в состоянии принимать звонки, — твердо отвечает голос. — Это больница, а не пресс-центр.

— Но я его дочь. Мне необходимо узнать, что он жив… — В душе зарождается уверенность. Им надоели вопросы прессы, а у меня готов ответ. — Не могу дозвониться никому из родственников. Вчера я провела в палате весь день и уехала с надеждой на лучшее. Пожалуйста, подтвердите, что все в порядке.

Тэкери уже нетерпеливо молотит кулачками по моей ноге. Сотрудница кардиологического отделения вздыхает, а когда снова начинает говорить, то голос звучит иначе — мягко и сочувственно.

— Гевин Сэш скончался сегодня утром, в семь сорок пять. Случился второй инфаркт, с серьезными осложнениями. — Она замолкает, чтобы я могла освоиться со страшным известием. — Милая, ваша мама, кажется, еще здесь.

— Это мачеха, — поправляю я машинально, почти не замечая: давно привыкла.

— Может быть, позвать ее к телефону?

— Нет-нет, не надо. Спасибо.

— Примите соболезнования.

Смотрю на часы. Двадцать пять минут девятого. Папа ушел из жизни всего лишь сорок пять минут назад, когда я завтракала. Неужели не мог продержаться хотя бы немного, не мог потерпеть до моего приезда? Неужели не понимал, что я собираюсь к нему? Почему не дождался? Почему не позволил попрощаться? «Папочка, разве тебе не хотелось сказать мне «до свидания»?»

Опускаюсь на крыльцо и крепко обнимаю Тэкери. Отчаянно хочется ощутить тепло маленького человечка, почувствовать рядом родную душу.

— Ну что, поедем? — ноет сын и старается вырваться на свободу. Почему-то всегда казалось, что в подобный момент должны прийти слезы. Но глаза абсолютно сухи. Такое чувство, что сквозь тело пропустили электрический разряд. Мозг отключился: в голове ни единой мысли.

В клумбе копается птичка — смешно подпрыгивает и старательно вытаскивает из земли червяка. Ветерок шелестит в растущих вдоль дорожки кустах камелий: они сейчас в полном цвету, и на фоне темно-зеленых листьев розовые и красные шапки кажутся еще ярче. Пчела мирно пасется на клевере, который мы не в состоянии вывести с лужайки. Как странно, что все в саду выглядит точно таким же, как и раньше. Где-то далеко звучит полицейская сирена, потом над головой пролетает вертолет. Разве без папы мир имеет право оставаться прежним?

Снова звонит телефон. Дрожащими руками нажимаю кнопку.

— Перл, это Эшли. Боюсь, у нас дурные новости.

— Знаю.

Эшли молчит, а я сражаюсь с внезапным приступом тошноты. Наконец нахожу силы задать вопрос:

— Почему мне никто не позвонил?

— Я сам только что узнал. С папой была Хизер. Наверное, слишком расстроилась и растерялась.

— По крайней мере, он был не один.

Эшли всхлипывает. Трудно припомнить, когда брат в последний раз плакал.

— Папа не захотел бы уйти в одиночестве, — добавляю я.

— Да, наверное.

Внезапно в голову приходит мысль, что все равно надо ехать в госпиталь. Да, наверное, это самое логичное действие. Ведь утром я встала именно с таким намерением. Но сейчас-то зачем? Ведь уже нет родного, близкого человека, который скажет: «Привет, детка!» Нет ворчливого старика, способного резко оборвать: «Хватит говорить ерунду». Нет скептика-северянина, регулярно напоминавшего о необходимости вернуться с небес на землю. Где теперь его тело? В той же палате? Вряд ли. Наверное, уже куда-нибудь увезли. Куда? Ответить не могу и начинаю беспокоиться.

— А куда они его отвезут? — спрашиваю Эшли.

— Наверное, положат в морг до тех пор, пока мы не организуем похороны. Если хочешь, можем поехать посмотреть на него. Да, пожалуй, поеду прямо сейчас. Может быть, встретимся в «Кедрах»?

— Не знаю. — Кости почему-то становятся страшно тяжелыми. Настолько чужими и непослушными, что даже непонятно, как встать с крыльца. — Эшли, неужели папа действительно умер? — Вопрос, конечно, странный, но почему-то необходимо выяснить истину. Где-то в глубине души все равно живет надежда, что случилась то ли ошибка, то ли какая-то грандиозная жестокая шутка.

— Да, Перл. Боюсь, что так, — медленно подтверждает брат. — Послушай, все-таки, наверное, тебе лучше приехать и увидеть самой. Тогда придет ощущение завершенности. Жду в госпитале через полчаса.

Эшли отключается. Что же делать с Тэкери? Заставляю себя оторваться от крыльца, к которому прилипла, и звоню Адаму. Ассистентка сообщает, что мистер Зисскинд на совещании. Вполне типично, иного ответа не следовало и ожидать. Звоню Белле. Она готова помочь, уже выезжает. Подруги — всегда подруги. Что бы мы без них делали?

К моему приезду папино тело уже успевает остыть. Не задумываясь, скорее по привычке, наклоняюсь, целую в лоб и ощущаю губами холод. Кожа серая, похожа на шелк, а тело напоминает кокон, из которого только что вылетела бабочка. Праздник закончился.

— Прощай, папочка, — жалобно шепчу я. Очень хочется взять его за руку, но холод пугает. Беру за руку Эшли, брат стоит рядом и едва сдерживает слезы. — Я тебя люблю. — Смотрю в далекое, спокойное, чужое лицо, уже очень мало похожее на папино. — Буду очень-очень скучать.

Наконец-то по щеке скатывается слеза и капает на простыню. За ней еще одна. На простыне остается мокрое пятно. Если бы папа был жив, вытер бы слезы и велел держаться молодцом. Да, так бы и сказал: «Будь молодцом, детка»: но папа умер.

Дома слышу, что Белла со мной разговаривает, но ничего не понимаю. Вижу, как открывается рот. Изо рта вылетают какие-то звуки, должно быть, слова. Не знаю, что они значат. Кажется, что-то о шоке или о шоколаде.

Как вернулась из госпиталя, не помню. Может быть, привез Эшли? Сейчас рядом и Адам, и Лиззи. Долетают отдельные слова — какие-то странные. Кажется, «горе». А может быть, «море» или «город»? Кто-то упоминает об исцелении, а может быть, о переселении — не знаю. Какой-то другой язык. Язык горестной утраты.

Вижу, как Белла разговаривает по телефону: отменяет все мои дела. Потом заваривает чай. Потом сообщает Стивену, что выйти на работу я не смогу, и приглашает няню к Тэкери.

Сижу в кухне, смотрю на крошки на столе и не могу сказать ни слова. Мир похож на детский калейдоскоп: все стеклышки на месте, но постоянно движутся, и от этого картинка то и дело меняется.

— Хочу лечь, — наконец произношу я и ухожу от всех, ныряю в темноту. Мечтаю остаться здесь навсегда.

Смерть уравнивает всех. Не важно, чего мы достигли в жизни, кем стали. Смерть просто приходит и забирает, а все остальное отступает за горизонт.

Смерть не спрашивает, сколько музыкальных альбомов вы записали и продали, какие богатства нажили, сколько ботокса вкололи, чтобы стереть следы прожитых лет. Я считала папу бессмертным — может быть, потому, что его любили миллионы, может быть, потому, что его песни выше времени, а может быть, потому, что все в Калифорнии считают, что будут жить вечно. Папа не собирался уходить и не был готов с нами расстаться. Это я знаю точно.

Все вокруг говорит о желании жить дальше. Загнутый уголок книги, которую папа читал: она так и осталась лежать на столике возле кровати. Специальный файл «Личные рекорды», который он завел на подключенной к телевизору игровой приставке. Отмеченная в ежедневнике и жирно подчеркнутая дата встречи с автором слов для новой песни. Ну почему, почему смерть не захотела подождать хотя бы немного, не позволила записать еще несколько хороших песен, познакомиться с будущим ребенком или хотя бы попрощаться со мной?

На пять дней превращаюсь в зомби из «Скуби-Ду» — лишенное жизни, оцепенелое и слегка испуганное создание. Пребываю в спячке, почти в летаргическом сне и не нахожу сил выйти из дома. Потом звонит Хизер и просит помочь разобрать папины бумаги. Цепляюсь за спасительную соломинку. Рада любой возможности оказаться в его доме. И вот сейчас сижу в кабинете, за рабочим столом. Но с чего начать?

Открываю верхний ящик и вижу записную книжку с тщательно отмеченными результатами матчей футбольной команды «Ньюкасл юнайтед» начиная с 1983 года. Здесь же хранится папка с газетными вырезками, посвященными любимому клубу. Папа не пропускал ни одной игры, ни одной статьи. Когда бывал в Англии, непременно отправлялся на стадион. Здесь же оказывается номер журнала «Модел рейлроудер»: папа увлекался игрушечными железными дорогами. Под журналом лежит приглашение в «Зал славы рок-н-ролла», датированное 1994 годом, еще ниже — оплаченные счета, письма от адвокатов, контракты звукозаписывающих компаний, налоговые декларации, уходящие в глубину восьмидесятых годов. Все хранится вместе, без намека на классификацию. Организованность никогда не считалась основным достоинством Гевина Сэша. Разбирать придется долго.

Пытаюсь вспомнить последний раз, когда общение с папой оставило особенно яркое впечатление. Прошлым летом, у подножия горы со знаменитой надписью «Голливуд», проводился крикетный матч. Папа выступал за «Крикетный клуб Беверли-Хиллз» — так назвали себя скучающие по родине выходцы из Англии, иногда собирающиеся в парке, чтобы погонять мяч и пообщаться. Мы с Тэкери пришли посмотреть, и папа был так доволен игрой и собой, что от радости начал танцевать на поле — точно так же, как делал это на своих концертах. Даже без наркотиков и уже десять лет без спиртного он не утратил ни живости, ни очарования, ни чувства юмора. Все смеялись и восхищались.

Откидываюсь на спинку кресла и смотрю на старательно расставленную на книжных полках коллекцию наград: «Грэмми», «Уорлд мьюзик эвордс» и даже футбольные кубки. Папа выиграл их, как он любил говорить, «совсем молодым» и радовался каждому ничуть не меньше, чем музыкальным достижениям. Здесь же хранятся фотографии в рамках: папа на сцене, папа на коленях на голливудской Аллее славы, папа получает какую-то награду, папа поет в микрофон, папа со всеми своими детьми, папа с Тэкери. Надо сказать, он не сразу смирился с ролью деда, но первым внуком страшно гордился.

«Папочка, что же я буду без тебя делать?»

В комнату входит Хизер и садится в кожаное кресло напротив. Толстый слой косметики не в силах скрыть решительного и целеустремленного выражения. Мачеха встретила меня сдержанно, даже прохладно. Я раскрыла объятия, предлагая разделить боль, но она лишь отмахнулась: не то чтобы враждебно, но достаточно красноречиво, чтобы понять, что лишние нежности ни к чему. Что ж, каждый печалится по-своему.

— Кошмар, правда? — Хизер обводит взглядом папин стол.

— Можно сказать и так.

— Спасибо за помощь. Мне хватило одного подхода, чтобы сдаться.

— Как Кейси? — спрашиваю я. Ему хуже всех: человек вырастет, даже не успев узнать папу.

— Растерян. Не понимает, что случилось, — бесстрастно отвечает Хизер.

— А ты как?

— Я… я… — На мгновение кажется, что сейчас панцирь косметики лопнет и она заплачет.

Готовлюсь вновь раскрыть объятия. За последние несколько дней сама я только и делаю, что принимаю искреннюю поддержку, а вот Хизер, должно быть, чувствует себя страшно одинокой. Не знаю, как у нее с подругами. Но сильная женщина умеет взять себя в руки.

— Я прекрасно, — заявляет она. Выпрямляется в кресле и слегка похлопывает себя по щекам, чтобы прогнать слезы и собраться.

— Знаешь, с удовольствием побуду с тобой, когда придет время. — Смотрю на ее живот. Почему-то кажется, что больше ей некого позвать.

— Спасибо, но со мной действительно все в порядке, — отказывается Хизер с болезненной категоричностью.

— Или могу взять к себе Кейси.

— Сама справлюсь, — отрезает она.

Бедная, бедная Хизер! До чего же, должно быть, ей тяжело!

— Я организую открытые похороны в церкви Всех Святых в Беверли-Хиллз, — деловито сообщает мачеха и берет со стола какие-то бумаги.

Вот это новость! Неужели придется делить папу даже после смерти?

— А разве церемония не будет частной? — горестно спрашиваю я. — Для родственников и ближайших друзей?

— Гевин наверняка захотел бы проститься со всеми, в том числе и с поклонниками, — спокойно отвечает Хизер.

— Но он мертв и не сможет ни с кем проститься, — возражаю резче, чем хотелось бы самой.

— Я так решила, — снова отрезает она. Тон не допускает компромисса. Никогда не видела ее настолько прямолинейной.

— Но разве мое слово ничего не значит? Может быть, стоило обдумать похороны вместе? Хотелось бы включить в траурную мессу один очень красивый гимн. — Хизер сидит с ледяным видом и молчит. — Он же был моим отцом, — умоляю я.

— А я — его жена. — Слова звучат безжалостным приговором, а взгляд заставляет встать из-за стола и повернуться лицом к окну. Господи, что же делает с людьми горе? Почему та, с которой еще недавно удавалось найти общий язык, внезапно повела себя враждебно? Сжав побелевшими пальцами одну из папок, неподвижно смотрю в окно.

— Я уже выбрала гимны, а мой отец согласился произнести прощальную речь.

— Твой отец?! — Резко оборачиваюсь и нечаянно задеваю папкой стоящую на столе лампу. Бумаги театрально разлетаются в стороны, а стеклянный абажур со звоном падает на паркетный пол и разбивается на мелкие кусочки. Один осколок впивается мне в ногу, течет кровь. — Но ведь твой отец его даже не знал! Может быть, все-таки Эшли? Разве прощальное слово не принадлежит по праву старшему сыну?

Вытаскиваю из ноги стекло и вытираю кровь бумажным платком.

— Ты просто очень расстроена, — спокойно заключает Хизер и начинает собирать с пола осколки.

— Но ведь мы его семья. Видит Бог, мы намного ближе ему, чем ты. — Не хотелось произносить жестокую правду, но пришлось.

Хизер принимает воинственную позу.

— Придется тебя разочаровать, Перл. Гевин давным-давно развелся с твоей матерью. С матерью Лидии расстался еще раньше. Совсем недолго прожил с Кимберли. И женился на мне.

— Да, но…

— Я стала той женой, которую он так долго искал. — Хизер явно не шутит. Переводит дух и продолжает атаку: — Конечно, Гевин хорошо относился ко всем своим детям, — голос на мгновение смягчается, — но настоящей семьей стали мы с Кейси. — Надо понимать, Эшли, Лидия и я были ненастоящими: менее любимыми и менее родными. Не знаю, как реагировать на неожиданный выпад. — Как только Гевин женился на мне, сразу приобрел новых родственников, так что вполне естественно, если последние слова произнесет мой отец.

Возвращаюсь в папино кресло и смотрю на разбитую лампу. После его смерти прошло всего лишь несколько дней, а жизненная география непоправимо изменилась. Этот особняк больше нельзя считать родным домом. Теперь это абсолютно ясно. Даже когда папа приводил сюда новых жен, я все равно чувствовала себя уютно и уверенно — благодаря его душевному теплу и заботе. А без него сразу возникли новые границы, которые прежде трудно было даже представить.

В комнате повисает напряженное молчание. Складываю папины бумаги в стопки: налоговые документы в одну сторону, финансовые письма — в другую, старые журналы отправляю в мусорную корзину. Работа приносит успокоение, и возникшая неловкость постепенно сглаживается. Мне очень нравится сам процесс организации пространства. Хизер рассеянно просматривает письма от поклонников и поклонниц. Я же тем временем добираюсь до дна ящика и обнаруживаю старые конверты, перевязанные ленточками. Рядом лежат три папки. На одной написано «Перл», на второй — «Эшли», на третьей — «Лидия». Открываю папку со своим именем. Внутри оказываются старые школьные табели, несколько школьных фотографий (я притворно и приторно улыбаюсь), несколько собственноручно нарисованных открыток с одной и той же оригинальной надписью — «Дорогому папочке в день рождения» — и письмо, присланное давным-давно, из английской частной школы.

«Дорогие мама и папа!

Только что узнала новость — увидела в газетах. Пожалуйста, не разводитесь. Мне очень жаль, что так получилось с ожерельем. Простите, пожалуйста. Обещаю никогда больше не поступать плохо. Прошу вас, только не разводитесь. Очень прошу.

С любовью, Ваша дочка Перл,

P.S. Наша хоккейная команда выиграла кубок».

— Твой отец обожал собирать всякую дрянь, — раздается голос Хизер. Очевидно, фразу следует расценивать как призыв к миру и возобновлению общения. — В жизни не видела столько бумаг.

— Прости, что ты сказала? — Заставляю себя вернуться из прошлого в сегодняшний день. Кажется, в этом хоккейном матче именно я принесла команде победу.

— Сказала, что Гевин собирал всякую дрянь, — повторяет Хизер.

— Да, папа был страстным коллекционером, — соглашаюсь я.

— Думаю, некоторые из вещей стоит выставить на мемориальный аукцион, — добавляет она, по одному отправляя в мусорную корзину письма восхищенных фанатов. Читать признания в любви и верности ей явно не хочется. — Можно выручить кое-какие средства.

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Ну, во-первых, наверху несколько шкафов забиты сценическими костюмами. Во-вторых, награды, мотоцикл, игрушечная железная дорога…

Нет, это уже поистине невыносимо. Не выдерживаю и срываюсь.

— Не смей продавать! Тэкери любит эту железную дорогу, а я с удовольствием сохраню награды. Дети и внуки имеют право оставить что-нибудь на память.

— Хорошо, подумаем, — уступает Хизер и встает с кресла. — Но особенно увлекаться старьем не стоит. Всем нам надо двигаться дальше. — Последнюю фразу она бросает уже через плечо, выходя из комнаты. Перди и Лаллабел плетутся следом, опустив головы и поджав хвосты. Знаю, что они тоже тоскуют.

Двигаться дальше? Но как можно двигаться дальше? Не хочу никуда двигаться. Двигаться — значит забыть папу. Оставить его, покинуть. Перевести в разряд воспоминаний. Нет, к таким подвигам я не готова. Укладываю содержимое стола в коробки, а коробки гружу в машину.

— Пожалуй, заберу бумаги домой и там рассортирую! — кричу, обращаясь к Хизер. Она сейчас далеко, в кухне. Не могу оставаться под одной с ней крышей.

— Хорошо! — кричит она в ответ.

На миг останавливаюсь в нерешительности. Может быть, подойти и сказать «до свидания»? Смотрю в открытую дверь. Хизер кормит собак.

— Пока, — говорю я неуверенно.

— Пока. — Мачеха даже не оборачивается.

В отношении уюта и домашней обстановки британские частные школы недалеко ушли от тюрем. Об этом писал еще Ивлин Во, чьи книги я нашла в школьной библиотеке. Прочитала все его романы, да и вообще всю доступную литературу. Конечно, писатель был прав. Школа оказалась жестокой, враждебной и находилась за миллион миль от дома.

От смертельной тоски спасало чтение. Кроме книг, школьная библиотека имела и еще одно серьезное преимущество: здесь не было обидчиц. «Старшие» редко отягощали головы чтением. Поэтому я проводила за столом почти все время, погрузившись в чтение романов, и выныривала лишь тогда, когда звонок призывал на уроки, в столовую или сообщал, что пора ложиться спать.

Каждый день почтальон доставлял в библиотеку свежую газету. Я с интересом просматривала номер за номером, выуживая известия о папе. Оказывается, иногда родительская слава могла приносить некоторую пользу: в частности, удавалось узнавать, что происходит в семье, даже если письма давно не приходили. А еще я любила читать рецензии на папины концерты и альбомы и узнавать, куда его занесла гастрольная судьба.

К сожалению, газеты сообщали и иные новости.

«Гевин Сэш расстается со второй женой! — кричал заголовок. — Рок-звезда Гевин Сэш и модель Бонни Бэнкс подали на развод после двенадцати лет брака. «Расставание крайне тяжело, но необходимо нам обоим», — сказала Бонни, которая сейчас находится на Гавайях. Гевин Сэш продолжает жить в семейном особняке в Беверли-Хиллз, где его видели с таинственной блондинкой. Услышать комментарий артиста не удалось».

Я не заплакала. Окаменела от горя. Рядом со статьей была напечатана фотография мамы и папы, совсем новая: оба стояли на красной дорожке во время церемонии «Грэмми». Чтобы изобразить разрыв, редакция нарисовала между ними жирную черную линию.

— Хизер хочет все продать?! — восклицает Лиззи слишком громко и закидывает правую руку за голову, пытаясь принять позу, которую до сих пор понимает неправильно.

— Тсс… — шипит на нас стоящая впереди «твинки» в прозрачных леггинсах, через которые видны трусы.

— Но это же кошмар! — продолжает возмущаться Лиззи, правда, теперь уже шепотом. — Она обязана отдать те вещи, которые вы захотите сохранить.

— Я надеялась, что так и будет. Но она говорит, что надо двигаться вперед.

— Сука!

— Наверное, ей просто очень плохо без папы.

— Знаешь, в чем твоя главная проблема, Перл? — спрашивает Лиззи. — Ты не можешь тоже стать сукой. Пора разозлиться и ответить Хизер ее же оружием. Да, надо вести разговор на равных. Почему ты всегда скромничаешь и уходишь в тень?

— Вовсе нет.

Лиззи надувает детский розовый пузырь из малиновой жвачки, и «твинки» снова недовольно ворчит.

— Кроме того, твой отец должен был составить завещание.

— Полагаю, он это сделал.

— И что же?

С вытянутыми руками и широко расставленными ногами мы медленно движемся — вернее, как предписано наукой, перетекаем — в позу, которая мыслится как поза дракона, хотя, честно говоря, образ орангутанга кажется более актуальным. Сейчас половина третьего. Мы в клубе «Кранч» на бульваре Сансет, занимаемся китайской гимнастикой цигун. В самом Китае она популярна с глубокой древности, но в Лос-Анджелесе появилась совсем недавно. Упражнения положено выполнять молча, сосредоточенно, в полной тишине, но Лиззи решительно вызвалась меня сопровождать. Сказала, что не хочет бросать подругу в сложное время. Очень мило с ее стороны, хотя, по-моему, ей просто хочется поговорить о первом свидании с Кэмероном Валентином. Он использовал время с толком, однако потом попросил разрешения удалиться, так что до главного дело так и не дошло.

— Как бы там ни было, а отец наверняка оставил тебе кучу денег. В любой печали можно найти утешение. — Лиззи коварно улыбается. — Только подумай обо всем, на что сможешь потратить наследство.

— Лиззи! — укоризненно перебиваю я, хотя отлично понимаю, что подруга всего лишь пытается рассмешить.

Джейд, наша преподавательница, бросает осуждающий взгляд.

— Все мы — часть вселенной, а потому испытываем притяжение как неба, так и земли. Главное — найти баланс между двумя стихиями, — объясняет она и изгибается так, что становится похожей на дерево. В зале негромко играет китайская музыка. — Энергетическое поле, притягивающее все живое, должно иметь центр, поэтому в своей работе мы используем термин «центрирование». Он подразумевает состояние отсутствия дисбаланса.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь не впасть в дисбаланс. Со смерти папы прошло десять дней, и мне необходимо ощутить центрирование, что бы, черт подери, оно ни значило. За это время я успела совершить немало подвигов: разбила боковое зеркало в машине, потеряла айпод и пропустила назначенный визит в салон красоты, чего раньше не случалось ни при каких обстоятельствах. Да, необходимо найти центр энергетического поля. Упорно пытаюсь сосредоточиться. Искать центр очень приятно: процесс успокаивает, организует и даже немного отвлекает от мыслей о страшной мести, которой заслуживает Хизер.

— Хочешь услышать, как прошло свидание с Кэмероном, или нет? — шепчет Лиззи.

— Нет, — шепотом отвечаю я и даже улыбаюсь. Дело в том, что мой ответ все равно ничего не изменит.

— Медитация достигает состояния концентрации в центре и невозможности эту концентрацию нарушить, — бубнит Джейд. Ровный голос усыпляет. Сосредотачиваюсь на собственном центре. Интересно, где он может находиться? Что, если в сердце? Думаю о сердце. Бьется, качает кровь. Думаю о папином сердце. Не бьется. Лучше послушать болтовню Лиззи.

— Потом расскажешь, — шепчу я, пока мы сгибаем колени и перетекаем в следующую позу. Надо все-таки постараться и сконцентрироваться на балансе. Последние дни прошли при полном отсутствии баланса; даже странно, что земной шар как-то удержался на своей оси и не опрокинулся. Я звонила маме, и мы долго разговаривали.

— Уже слышала по радио, — ровным голосом ответила она, когда я рассказала, что случилось. — Глупый старик. Не знал меры в сексе, вот в чем его проблема.

Очень хотелось услышать пару добрых слов об отце. Нет, даже мертвый, он не заслуживал ни снисхождения, ни прощения. Как был, так и остался источником разочарования.

— Я не поеду на похороны, Перл, если ты звонишь из-за этого. Не собираюсь становиться в очередь с другими женами.

Я ответила, что она вовсе не обязана ехать, а позвонила я, чтобы поговорить и сообщить печальную весть. Хотя, конечно, если бы мама приехала, на душе стало бы теплее. Мы никогда не были особенно близки, и все же порою мне очень ее не хватает. Сама не знаю почему.

Наверное, к кактусу легче приласкаться, чем к маме. Однажды, когда я была еще подростком, она спокойно, равнодушно заметила, что некоторые женщины рождены для материнства, а некоторые созданы для других целей. К сожалению, она не относилась к числу естественных, земных матерей. Нет, конечно, она вовсе не злодейка в духе Круэллы де Виль; ей просто неинтересно. Кажется, она считает, что материнство заканчивается в момент появления ребенка на свет. Родила — и продолжай спокойно заниматься собственными делами, словно ничего и не произошло. В детстве не тоскуешь по тому, чего не знаешь. Но сейчас я иногда задумываюсь, какой бы могла стать, если бы постоянно ощущала мамину заботу и поддержку.

Мама наполовину испанка — на католическую, неврастеничную половину. Родина бабушки подарила ей гладкую кожу с оливковым оттенком, большие карие глаза, волосы цвета темного шоколада и склонность к посещению церкви. Развод противоречит ее жизненным принципам. Во всяком случае, так было во время расставания с папой.

— Католики не верят в развод, — бросила мама боевой клич, когда на горизонте появилась Кимберли. Впрочем, когда она сама хотела выйти замуж за Гевина Сэша, а он был женат на Джоди, вопрос не казался столь принципиальным. Не зря же в Голливуде бытует поговорка: «Если тебе не нравятся мои принципы, не переживай. У меня много других».

Мама с папой встретились во время пересадки в аэропорту. Он летел в Австралию на гастроли, а ее путь лежал на Большой Барьерный риф, где намечалась важная фотосессия. Однако в связи с погодными условиями самолет отправили на Гавайи, и им пришлось провести вместе двадцать два часа. Двадцать два часа, чтобы узнать и полюбить друг друга. После этого они целый год переписывались. А потом снова встретились и поженились. Правда, романтично? Мне всегда казалось, что кто-то должен превратить красивую историю в киносценарий.

Вот только героине следует быть не такой вспыльчивой и нетерпимой, как мама. Папа радовался общению, непосредственно наслаждался каждой минутой, а мама едва нас выносила и нередко выражала раздражение криком. Она видела в детях соперников: так и не смогла смириться с тем ужасным обстоятельством, что мы отвлекали на себя папино внимание и требовали любви.

Мы с мамой немного сблизились позже, когда я повзрослела и начала интересоваться модой. Она понимала моду глубоко, фундаментально и воспринимала настолько живо, что могла, как по волшебству, превратить скучное платье в самый настоящий шедевр. Подобный талант не нашел в обществе достойной оценки, а ведь это истинное искусство, требующее знаний, дизайнерских способностей, творческого начала. Мои лучшие воспоминания о маме относятся к совместным походам по магазинам.

— Дорогая, отнеси в примерочную, — могла ска зать она, снимая с вешалки кричащую фиолетовую юбку. — Хочу, чтобы ты померила ее вот с этим. — И уверенно выбирала яркую оранжевую рубашку или психоделическую шифоновую блузку.

Продавщицы в ужасе отворачивались от безумного сочетания цветов и стилей. Я же послушно брала вещи, отправлялась в примерочную и одевалась. Верила, что мама знает, что делает. Вскоре она появлялась с ожерельями, браслетами и туфлями, выбранными методом тщательного прочесывания местности. И вот, когда все детали костюма оказывались на своих местах, они неожиданно складывались в законченную картину, настоящее произведение искусства. И теперь уже продавщицы склоняли головы перед мощью и блеском маминого воображения.

Да, любовь к магазинам нас объединяла. Но после развода мама уехала на Гавайи, и тонкая нить оборвалась. Право опеки над детьми получил папа. Мама на нас не претендовала. К тому времени я повзрослела и, насколько понимаю теперь, не смогла принять ее ревнивого отношения к папиной новой любви. Иногда мы перезванивались, но ни тепла, ни взаимопонимания в разговорах не было.

— Джоди, разумеется, на похороны не пойдет, — констатировала мама. Она всегда ревновала к Джоди, хотя никто из нас ни разу ее не видел. Но эта неприязнь — мелочь по сравнению с враждебным отношением к Кимберли. — А Кимберли, наверное, явится? Чтоб ей гореть в аду! — Имя Кимберли неизменно сопровождалось славным напутствием: «Чтоб ей гореть в аду!» Для меня эта фраза почти превратилась в фамилию.

— Не знаю.

— Почему не знаешь? А Хизер будет? Еще одно чудо природы. — «Еще одно чудо природы» — фамилия Хизер. — Ты ведь наверняка с ней разговаривала?

— Да, конечно, я с ней разговаривала. — Мама умеет внушить чувство вины: сейчас, например, меня обвиняют в измене.

— Ну?

— Что «ну»?

— Ну и как она себя чувствует? — Мама, кажется, испытывает своеобразное изощренное удовольствие.

— По-моему, она в таком же шоке, как и все вокруг. Ей придется нелегко.

— И поделом. — Да, мамочке история определенно нравилась. — Ну, а я не поеду, даже не проси.

— Хорошо-хорошо, не волнуйся. Ты вовсе не обязана. Я позвонила просто так, чтобы…

— Но помолюсь за его душу во время мессы.

— Очень мило с твоей стороны.

— Он не заслуживает моего доброго отношения. Мерзавец. — Папина фамилия? Совершенно верно. — Ему и все молитвы мира не помогут.

— Да, мама.

— Даже после смерти.

— Да, мама.

Кажется, я сказала, что порой мне ее очень не хватает? Не верьте.

— Ладно, мне пора, а то опоздаю в спортзал.

— Что ж, тогда до свидания, — миролюбиво уступаю я.

Конечно, за много лет можно было бы привыкнуть к маминым резким прощаниям. И все же до сих пор они застают врасплох. Несколько секунд держу трубку возле уха, сражаясь с тоской по сочувствию и пониманию, и вдруг неожиданно снова слышу мамин голос.

— А ты знаешь, что всегда была папиной любимицей? — неожиданно спрашивает она.

— Прости, что ты сказала?

— Мануэль передает привет, — беззаботно добавляет мама. Мануэль — это ее близкий друг. Тренер из Мексики, по-английски не говорит.

Неделя прошла в сплошном кошмаре: постоянные нападения репортеров, куча всяких организационных дел, 103 сообщения на автоответчике, строго выдержанных в стилистике печали и сочувствия. Этот язык я освоила в совершенстве. «Мы с огромным сожалением узнали… неизмеримая утрата… великий человек…»

Регулярно звонит Хизер — она назначила себя главным распорядителем и организатором. Звонят и совсем незнакомые, посторонние люди.

Только Тэкери чувствует себя прекрасно. Было очень страшно говорить ему о смерти дедушки, но ребенок воспринял известие с легкостью, доступной лишь тому, кто не понимает смысла слов «никогда» и «навсегда».

Закрываю глаза и расставляю руки, как будто держу огромный воображаемый мяч. Цигун вселяет жизненную энергию и защищает от сил зла. Выстраивает баланс разума и тела, как учит нас Джейд. Представляю, как иду по туго натянутой проволоке, и спрашиваю себя, сумею ли когда-нибудь найти этот баланс.

Урок заканчивается. Все пьют воду из пластиковых бутылок. Джейд стоит возле двери и безмятежно прощается с каждой из подопечных. Лиззи набрасывает на голубую футболку кофту с капюшоном, я надеваю хлопчатобумажную рубашку. Направляемся к эскалатору, который доставляет нас вниз, в кафе на открытой площадке перед зданием.

— Ну, теперь рассказывай, — разрешаю я, как только мы с Лиззи усаживаемся за столик под навесом. Думать о чем-нибудь, кроме папиной смерти, сложно.

— Ну, во-первых, он заехал за мной на «ягуаре».

— Класс. — Очень важно, в какой машине появляется мужчина.

— Я надела платье от Марка Джекобса.

— Здорово.

— И он повез меня в «Иль Кампаниле».

— Блеск. — Куда мужчина везет девушку, тоже очень важно.

На соседний столик прилетает воробей и принимается старательно склевывать оставшиеся крошки.

— Кэмерон — просто чудо, — продолжает Лиззи. — Считает себя г… г… г… как же это? — Ярко-зеленые глаза устремляются в пространство: она пытается вспомнить. Надо сказать, Лиззи умеет выбирать нескучных кавалеров. Она встречалась с британским аристократом, на поверку оказавшимся трансвеститом; с адвокатом, который расплачивался за еду купонами; с чудаком, который возил подругу на стрельбище. И все это за последнюю неделю. — А, вот. Вспомнила. Он считает себя гаммоном.

— А что это такое? Похоже на гнома.

— Нет, гномы маленькие. А гаммон — это бессмертная духовная сущность.

— Понятно, — серьезно киваю я.

— Кэмерон верит, что все мы уже прожили много жизней и каждая жизнь отражается в наших снах. Но только гаммоны понимают, каким образом это происходит.

— А почему только гаммоны?

— Не знаю, — уклончиво отвечает Лиззи. — Кстати, что ты решила насчет встречи Тэкери с Бреттом?

— Пока еще ничего. Думаю. Он снова звонил.

— Правда?

— Звонил, чтобы выразить сочувствие. Но потом сказал кое-что еще. — Я замолкаю. Лиззи, конечно, не очень умеет хранить секреты, но если поделиться новостью с Беллой, она рассердится и начнет ругать за то, что вообще с ним разговаривала. Белла никогда не любила Бретта. — Обещаешь никому не рассказывать?

— Какие сомнения?

— Точно?

— Ты же знаешь, что на меня можно положиться.

— Вот-вот, именно это меня и волнует. — Мы обе смеемся. — Он сказал, что всегда меня любил.

Лиззи ставит чашку на стол.

— Да ты что?!

— Честное слово. Знаю, что нельзя даже думать об этом, но все равно…

— Он хочет вернуться? — перебивает Лиззи.

— Не знаю.

Официантка прогоняет воробья со стола и смахивает крошки на пол. Воробей преспокойно продолжает трапезу.

— Если бы не хотел, то не решился бы на такие слова, — прозорливо замечает Лиззи. — Может, стоит дать ему еще один шанс? Вдруг человек изменился?

— Именно это он и сказал.

— Правда? Сказал, что изменился? Вы так хорошо смотрелись вместе!

— Жаль только, что он немного опоздал. Не забывай, что я замужем.

— Да, конечно. Но Адам — жуткий зануда и болван.

— Лиззи! Поверить не могу, что ты это сказала! — восклицаю я. Возмутительная бесцеремонность! Конечно, тонкости и деликатности в обхождении от Лиззи ожидать не стоит, но назвать Адама жутким занудой и болваном — это уж слишком!

— Но это же правда, — пожимает плечами Лиззи. — С Бреттом ты была гораздо веселее. Вот скажи: когда вы с Адамом в последний раз вели себя непредсказуемо? — требует Лиззи.

— На благотворительном вечере, — отвечаю я.

— Ой, да ладно…

Надо признать, что доля правды в ее словах присутствовала. Когда-то, наверное, я действительно отличалась большей непосредственностью и даже смелостью. А после ухода Бретта стала всего бояться. Но размышлять некогда: пора ехать за Тэкери, а то ребенок останется в школе последним. Быстро встаю, прощаюсь с Лиззи и убегаю.

— Увидимся. — Она с улыбкой машет вслед.

Еду по бульвару Санта-Моника, потому что здесь меньше машин, чем на Сансет, и смотрю на ярко освещенные цитрины, украшенные наивными розовыми и красными валентинками. Хозяин цветочного магазина с неожиданным названием «Пустая ваза» постарался от души и возле входа повесил огромное сердце, собранное из живых роз. Каково? Удивительно, но с прошлого Дня святого Валентина уже прошел год и снова наступил милый праздник.

Приезжаю в итальянский ресторан «Траттория Луиджи», где в прошлом году в этот самый день мы с Адамом ужинали. И не только в прошлом году, но и в позапрошлом, и еще годом раньше. Открытка, розы и коробка шоколада тоже повторяются из года в год: белый шоколад и открытка с цветами и неизменной надписью: «Девушке, которую буду любить вечно». Не хватает мужества признаться, что терпеть не могу белый шоколад. Ужин неизменно проходит в спешке, поскольку Адам доблестно пытается проявить должное внимание и в то же время успеть сдать работу к назначенному сроку. Он знает, как важен для меня День святого Валентина, а потому ужинаем рано, чтобы можно было вернуться в офис. Почему-то сроки постоянно поджимают.

Итак, Лиззи назвала Адама занудой и болваном. Зануда, придумала тоже! Конечно, порой он может показаться слегка скучноватым. Определенно предсказуем. И уж, разумеется, не способен на безумные поступки. Но он добрый и любит меня. Хороший человек. Да и что вообще Лиззи понимает в семейной жизни? Устойчивые отношения — не ее сфера.

Адам — школьный приятель моего брата Эшли. Даже не могу вспомнить, когда мы познакомились: кажется, он существовал всегда. Но вот знакомство Адама с Эшли стало почти такой же частью семейной истории, как и знаменитые папины драки. Адам оказался в школе новеньким, и в туалете на него набросилась банда «крутых парней». Крепким сложением и силой он не отличался, а потому мог серьезно пострадать. Но к счастью, в критический момент в туалет вошел Эшли. Вошел, чтобы использовать помещение по прямому назначению. Однако путь к цели оказался отрезан. Эшли шутит, что вовсе не собирался спасать Адама, а просто спешил в туалет. Но как бы там ни было, спасение состоялось и они подружились.

Складывается впечатление, что Адам не выходил из нашего дома: во всяком случае, когда там была я, обязательно был и он. Обычно ребята сидели наверху, в комнате Эшли, слушали группы «Металлика» и «Аэросмит» и изображали игру на гитаре. Со временем музыка менялась, и из-за двери доносились звуки «Нирваны» и «Смэшин пампкинс», а им на смену пришли «Корн» и «Лимп бизкит». Художественный вкус лучше не становился, а вот дружба взрослела. Эшли поступил на юридический факультет, а Адам выбрал профессию сценариста и учился на сценарном отделении Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Но они остались друзьями. Более того, к этому времени Адам уже почти стал членом семьи — можно сказать, вторым братом. Мне очень нравилось слушать рассказы о том, как учат сочинять фильмы, а иногда он даже водил меня в кино. Это были не свидания, а профессиональные встречи двух увлеченных людей. Мы вдумчиво анализировали сценарии, прослеживали сюжетные линии, оценивали актерскую игру, искали и находили режиссерские секреты. Было по-настоящему интересно.

Мы даже вместе придумали собственный сценарий. Написал его Адам, а я подбросила несколько полезных идей. Все это происходило давным-давно, еще до начала моих отношений с Бреттом. Мы посмотрели «Ярмарку тщеславия» — версию Миры Наир с Риз Уизерспун в главной роли. Там Ребекка стремится выйти замуж за человека с большими деньгами. Я предложила:

— А почему бы не перевернуть сюжет? Например, парень пытается раздобыть деньги, чтобы ухаживать за богатой девушкой.

— Было, — отрезал Адам. — Шекспир, «Венецианский купец».

— Но ведь можно перенести сюжет в наше время, — не сдавалась я. — Превратить историю в романтическую комедию. Например, водитель автобуса без гроша за душой влюбляется в богатую наследницу и, чтобы заслужить внимание, строит из себя состоятельного человека.

— А с какой стати богатая наследница решила прокатиться на автобусе? — тут же уцепился Адам.

— У нее сломалась машина.

— А где он найдет деньги?

— Ограбит банк.

— И что же, его не поймают?

— Поймают. Но выяснится, что банк принадлежит отцу этой самой девушки. Отец поймет, что на преступление беднягу толкнула отчаянная любовь, и замнет дело.

— Не уверен, что получится правдоподобно.

— Не важно, правдоподобно или нет. Главное — счастливый конец. Все должно закончиться замечательно.

— Почему?

— Потому что мне нравятся фильмы со счастливым концом.

— Ладно, подумаю, — уклончиво отозвался Адам. Через некоторое время между студиями разгорелась аукционная война, и Адам продал сценарий за четыре с лишним миллиона долларов.

Дело в том, что я всегда воспринимала Адама как друга. Понимаю, что наши с ним отношения напоминают сюжет фильма «Когда Гарри встретил Салли». В этом фильме героиня Мэг Райан изображает оргазм в ресторане. Возникает вопрос, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной без вмешательства змея-искусителя. Когда-то я придерживалась точки зрения Мэг Райан; считала, что можно просто дружить, и все. Из того, что вам нравится вместе ходить в кино, еще вовсе не следует, что вы должны встречаться. Но потом Белла заметила, что, возможно, Адам настроен немного серьезнее.

— Он в тебя влюблен, — заявила она однажды, сидя в саду Стивена. Мы часто встречались за ленчем в саду.

— С ума сошла? — возмутилась я. Все эти англичане слегка не в себе, потому что пьют теплое пиво и почти не видят солнца. — Ничего подобного.

— Влюблен, — повторила Белла и кивнула.

— Нет. — Я покачала головой.

— Да. — Она снова кивнула.

— Нет.

Так продолжалось до тех пор, пока у нас не заболели шеи.

Разумеется, тогда я пропустила слова подруги мимо ушей. Англичане не в состоянии понять американскую любовь. Здесь парни не слоняются вокруг да около в романтическом томлении, а сразу назначают свидание. Да и вообще, в то время я была поглощена Бреттом. Когда Бретт меня бросил, Белла снова принялась нас сводить. Заявила, что Адам не остыл, но боится признаться, потому что не хочет испортить дружбу. Спросила, заметила ли я, что он перечисляет деньги на мой банковский счет. Что? Разумеется, не заметила. Неужели у кого-то хватит энтузиазма изучать состояние собственного счета? Белла объяснила, что Адам делает это, чтобы гарантировать мое финансовое благополучие. Так он сам ей сказал. Какой мужчина способен на столь бескорыстный поступок?

— Преданный мужчина, — серьезно ответила Белла. — Совсем не похожий на тех никчемных слюнтяев, к которым тебя почему-то тянет. Налицо проблемы с оценкой: всегда выбираешь плохих парней.

Я задумалась. А что, если подруга права? Что, если действительно существует некий стереотип? Может быть, именно с Адамом мне суждено почувствовать себя счастливой и обрести надежную гавань? Конечно, фейерверков и вспышек молнии ожидать не следовало — все эти яркие театральные эффекты я пережила с Бреттом. И что же в итоге? Увы, конец оказался печальным.

Озарение снисходило медленно, и горизонт постепенно светлел. Мы дружили. Знали друг друга с детства. Адам неизменно оставался добрым и надежным, так что можно было не бояться, что изменит и убежит к другой. А главное, он искренне и всерьез заботился обо мне и Тэкери. Конечно, после буйной фантазии Бретта отношения с Адамом могли показаться тусклыми — я это понимала, но зато эти отношения гарантировали надежность. Адам не мог причинить боли, как это сделал Бретт, а мне ведь надо было думать и о сыне. Мальчику нужен отец.

За прозрением последовал очень странный разговор с Адамом. Белла утверждала, что он с нетерпением ждет моего шага. Надо сказать, до этого мне ни разу в жизни не приходилось предлагать себя мужчине.

— В-видишь ли, начать не-нелегко. — В тот день я заикалась больше, чем Адам. Чтобы поговорить с ним наедине, пришлось несколько часов околачиваться на съемочной площадке, среди декораций.

— Да-давай выкладывай, — с трудом выдавил он. Со стороны можно было подумать, что играет заезженная пластинка (немалая редкость в век цифровых технологий).

Парень из группы обслуживания принес нам по стаканчику кофе. Мы сидели в зоне отдыха вдвоем, съемочная группа еще работала.

— Как ты считаешь, человек должен признаться очень хорошему другу, что тот ему нравится? — Вопрос прозвучал не слишком ловко.

— Нравится? — Адам посмотрел на меня, и в его очках я увидела собственное отражение и почему-то окончательно смутилась.

— Да, нравится. По-настоящему нравится.

— Не-не знаю. Это оп-оп-оп…

— Опрометчиво? — подсказала я. Всегда хотелось закончить предложение за Адама.

— Опасно, — поправил он. — Потому что можно испортить дэ-дэ-дэ…

— Дело?

— Дружбу.

— Правда? Ты так считаешь?

Адам уставился в стол, за которым мы сидели. Пауза затянулась надолго. Не предполагала, что разговор окажется таким сложным.

— У тебя есть си-си-си…

— Секрет? — предположила я.

— Нет, сигарета. — На мгновение он рассердился. Пожалуй, не стоило заканчивать за него фразы.

— Может, спросить в группе обслуживания?

Адам вернулся через несколько минут, на ходу глубоко затягиваясь. Тогда он еще курил.

— Знаешь, Белла кое-что мне сказала.

— Правда?

— Да.

— И ч-ч-что же она с-с-сказ-з-з…

О Господи! Да так мы будем объясняться до Рождества!

— Она сказала, что я тебе нравлюсь, и это здорово, потому что ты мне тоже нравишься. Вот я и подумала, что мы могли бы стать прекрасной парой. — Слова внезапно преодолели преграду и полились сами собой, стремительно и отчаянно. — Наверное, после стольких лет знакомства тебе странно это слышать, но ведь у нас все получится, потому что мы друзья. Правда?

Адам молчал. В эту минуту он напоминал оленя, внезапно оказавшегося на дороге в свете фар. Даже не двигался, просто моргал, и все. Забытая в руке сигарета продолжала гореть, и, наконец, на стол посыпался пепел. Я не знала, куда деваться от стыда. Кажется, Белла ошиблась, что-то неправильно поняла. В такой ситуации единственно уместное и разумное действие — застрелиться.

И вдруг к Адаму вернулся дар речи.

— Так, значит, ты тоже испытываешь ко мне чувства? — спросил он. Странно, но заикание бесследно исчезло.

Тоже. Он сказал «тоже». Ведь он сказал «тоже»? И имел в виду себя, то есть нас двоих? Так, может быть, Белла все-таки не ошиблась?

— Да, — ответила я.

— В самом деле?

— Да.

— Я всегда тебя любил, — неожиданно признался Адам, и сразу стало ясно, что это не преувеличение. Глаза его загорелись от внезапного возбуждения, а лицо засияло, как на рекламе зубной пасты.

— А почему ты молчал?

Адам посмотрел в стакан с кофе.

— Наверное, боялся. — Он нервно засмеялся. — Не говоря уж о твоем увлечении Бреттом.

— Оно оказалось ошибкой.

Теперь мы оба нервно засмеялись. Я лихорадочно придумывала продолжение диалога. Неловкость вытеснила из атмосферы кислород. Дышалось с трудом.

— Зачем ты перечислил на мой счет деньги? — спросила я.

— Это твоя доля.

— Что за глупости!

— Идею фильма придумала ты, а я всего лишь воплотил в слова. Так что часть гонорара по праву принадлежит тебе.

— Ничего подобного.

— Да-да, именно так.

— Нет. — Я покачала головой.

— Хочешь сказать, что ты из тех невест, которые спорят по каждому пустяку?

— Спорим, что нет? — предложила я, и мы снова глупо рассмеялись, радуясь, что самое сложное и главное уже сказано. Он произнес слово «невеста», и мир не рухнул.

Потом он спросил:

— Можно, я тебя поцелую?

Вопрос потряс до глубины души. Не то чтобы он прозвучал не к месту. Все дело в формальности подхода. Почему-то мне всегда казалось, что целуются импульсивно, не спрашивая разрешения.

— Вообще-то женихи именно это и делают, — ответила я. Ну вот, теперь прозвучало и слово «жених».

Адам перекинул ноги через скамейку, на которой сидел, и обошел вокруг стола. Поначалу поцелуй казался неуверенным, как будто пробным. Мы оба жутко нервничали. Но, в то же время, с первой секунды не пришлось сомневаться ни в нежности, ни в искренности. В объятиях Адама я сразу почувствовала себя любимой и желанной. Ну, а пиротехнические эффекты всего лишь дело времени.

Когда Адам возвращается с работы, я уже сплю в гостиной, прямо на диване. Одиннадцатый час. В душе шевелится раздражение.

— Прости, что так поздно, милая, — извиняется он. Целует в щеку и плюхается рядом. Эти слова звучат каждый день, потому что изо дня в день повторяется одно и то же.

— Ты ел?

— Нет. Умираю с голоду.

В кухне все готово и стол накрыт. Я всегда готовлю ужин на двоих в надежде, что муж вернется вовремя, но голод дает себя знать задолго до его возвращения. Адам приносит салат из креветок и два бокала охлажденного белого вина.

— Закончил сценарий? — спрашиваю я.

Он устраивается рядом со мной с подносом на коленях. Свой бокал ставит на стол, на подставку. На подносе аккуратно раскладывает, вилку и нож. Поправляет подставку, чтобы она располагалась строго параллельно краю стола, а потом перекладывает на подносе нож с вилкой.

— Да, наконец-то. — Он вздыхает с облегчением.

— Теперь сможешь немного отдохнуть. Может быть, даже вместе проведем выходные. Возьмешь два свободных дня, как все нормальные люди.

— Не знаю, получится ли. Теперь им срочно требуется переписать сценарий «Пресс-папье».

— «Пресс-папье»?

Престижный проект, и предложение свидетельствует о высокой оценке творчества Адама. Ощущаю законную гордость по поводу успехов супруга и сержусь на себя за мелочность. Вполне естественно, что всю неделю ему приходилось задерживаться допоздна. Работа сценариста нелегка: конкуренция не позволяет расслабиться.

— И когда думаешь начать?

— Боюсь, придется прямо сейчас.

У него всегда и все случается «прямо сейчас». С трудом скрываю разочарование.

— Лидия приедет на похороны, — сообщаю я, чтобы что-то сказать и в то же время оттянуть главную тему.

— Неужели? Что ж, она станет украшением церемонии. — Он отправляет в рот салат.

По вечерам мы с Адамом часто засиживаемся на диване дольше, чем следует, и болтаем. Я люблю это время и всегда жду приятной беседы. Он часто советуется относительно развития сюжета нового фильма. Диалоги тоже прорабатываем вместе. Но сегодня я решила взять быка за рога. Адаму, конечно, разговор не понравится, но ничего не поделаешь: мы взрослые люди. Глубоко вздыхаю и бросаюсь с головой в омут.

— Дорогой, я вот думаю о Тэкери.

— Надеюсь, парень не затеял очередную драку?

— Нет-нет, все спокойно. Просто я… — Замолкаю и пытаюсь найти нужные слова. — Просто мне хотелось бы дать ему возможность встретиться с Бреттом.

Адам кладет вилку на поднос, в полной тишине звук кажется очень громким. Смотрит на меня, поджав губы. Так, понятно. Оказывается, не все здесь взрослые люди.

— Дело в том, что для меня самой отец — главный человек в жизни. Только благодаря его влиянию я стала собой, хотя, к сожалению, раньше этого не понимала и не ценила. Поэтому и хочу, чтобы Тэкери узнал родного отца.

Замолкаю, потому что Адам смотрит так, словно я только что призналась в зверском убийстве.

— Послушай, я много об этом думала, — продолжаю, стараясь говорить тихо, невозмутимо и рассудительно. — Когда родители умирают, ничего не поделаешь. А Тэкери имеет право знать, откуда он родом. Только так он сможет понять и почувствовать себя.

Внезапно снова подступают слезы. Зачем? Их никто не звал. На этой неделе довелось наплакать столько литров, что вполне можно подавать заявку в Книгу рекордов Гиннесса.

Адам немного смягчается и внимательно на меня смотрит: по выражению лица пытается угадать степень искренности. Сам он выглядит озадаченным. Неприятно. Неужели настолько странно и необычно ценить семью, родителей? Я ведь не прошу ничего неразумного. В кармане у Адама звенит сотовый, и он вздрагивает. Вот так всегда: снова звонок, снова работа, снова поджимают сроки.

— Пожалуйста, не отвечай, — прошу я. — Давай поговорим.

Адам ставит поднос на стол и вытаскивает телефон.

— Да. Ко-конечно. Что, прямо сейчас? К какому сроку? Они что, с ума со-сошли?.. Хорошо… да, приеду. — Отключается и с решительным видом поворачивается ко мне: — Надо возвращаться в офис. Новый сценарий «Пресс-папье» нужен к утру. Вся съемочная группа готова и ждет.

— Неужели даже некогда поговорить? — умоляю я. — Не знаю, заметил ли ты, но умер мой отец, а тебя целую неделю нет дома.

— Прости. — В голосе слышится сочувствие, а рука ложится на плечо. Он обнимает меня и прижимает к себе. — Пожалуйста, п-прости. Знаю, что тебе сейчас нелегко, но не могу им отказать. Это настоящий прорыв.

Успех затягивает. Стремление к успеху способно полностью поглотить человека. Успех обольщает, сулит признание, известность, влияние, богатство. Все это я уже где-то видела.

После нескольких месяцев постоянного нытья и уговоров папа наконец разрешил мне оставить английскую частную школу и вернуться домой. От былой уверенности в себе почти ничего не осталось. В нашем доме прочно утвердилась Кимберли. Мне исполнилось пятнадцать лет, и я отличалась отчаянной независимостью, однако четкого направления в жизни не имела. Можно сказать, что из Англии вернулась трансформированная версия той девочки, которую три года назад отослали с глаз долой. Дерзость сменилась неуверенностью, заносчивость уступила место растерянности и болезненному желанию угодить. Почему-то я не переставала винить себя в разводе родителей.

Лиззи устроила в своем доме вечеринку в честь моего возвращения.

— Хочешь немного попробовать? — предложил лихой байкер с красной банданой на голове. Развернул на кофейном столике листок бумаги с белым порошком, а порошок аккуратно сгреб в тонкую полоску. Свернул в трубочку долларовую банкноту и предложил понюхать. Родителей Лиззи дома не было, и она собрала всех подряд: хиппи, рокеров, серферов, байкеров — компания получилась разношерстная, пестрая и шумная. Из колонок надрывались «Ганз-н-Роузез». Лиззи переживала период увлечения тяжелым роком.

— С удовольствием, — храбро согласилась я. Втянула в себя кокаин и запила большим глотком текилы прямо из бутылки. Готово, со мной можно было делать что угодно.

— Дочка Гевина Сэша, да? — уточнил парень.

— Да.

— Класс!

Я предложила ему приложиться к бутылке, и он сделал несколько серьезных глотков.

— Мне нравятся его песни. Гевин Сэш — по-настоящему крутой парень.

Я ощутила законную гордость. Мне всегда нравилось слушать, как хвалят папу. Наверное, так острее ощущалась сопричастность.

— Да, классный и крутой, — согласилась я. — Скоро выйдет его новый альбом.

— Здорово, — порадовался парень. — Кстати, меня зовут Джефф.

— А меня — Перл. — Мы по очереди приложились к горлышку.

— Наверное, интересно быть дочерью Гевина Сэша? Как живется с таким отцом?

Люди часто задавали этот дурацкий вопрос.

— Ну… — я пожала плечами, — вообще-то совершенно обычно. Нормально.

Джефф откинулся на спинку дивана и улыбнулся. Выглядел он волне взрослым, даже мужественным. На подбородке щетина, в углах глаз легкие морщинки, голые руки покрыты татуировкой — главным образом цветами. Это успокоило. У папы на руках тоже были цветы.

— Хочешь подняться наверх? — предложил он.

Я поняла, о чем речь. Любопытно. В частной школе для девочек такого кино не показывали.

— Пойдем.

Спустя десять минут я услышала, как Джефф внизу хвастался перед друзьями:

— Ни за что не угадаете, кого я только что трахал. Дочку самого Гевина Сэша.

Есть один хороший способ борьбы со стрессом. Надо потереть ладони, чтобы они согрелись, а потом закрыть ладонями глаза, сконцентрироваться на исходящем от них тепле и несколько раз глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Убрав руки, чувствуешь себя значительно спокойнее. Как правило, помогает. На похоронах, правда, все вокруг думают, что ты плачешь.

— Ты в порядке? — заботливо интересуется сидящий рядом Адам.

— Принимаю меры, чтобы не выплеснуть на Хизер боль и обиду, — отвечаю я достаточно громко, чтобы она могла услышать с первого ряда.

Конечно, можно было предположить, что день папиных похорон вряд ли будет похож на прогулку в парке, но сейчас действие начинает опасно напоминать плохое реалити-шоу. Есть на телевидении специальные программы, в которых наблюдают за чересчур властными, деспотичными женами, так почему бы не поставить камеру в церкви во время похорон и не направить на жаждущую исключительного внимания вдову?

Меня только что проводили к третьему ряду. Хорошо, пусть так. Третий ряд! Первый ряд в церкви, если я правильно понимаю, должны занять близкие родственники умершего. После того как Хизер не ответила ни на один мой звонок, я позвонила священнику и спросила, когда и как будет проходить служба. И он сказал, что наше место — на первой скамейке. Но Хизер рассудила иначе. Устроилась в первом ряду с Кейси и Джоули. Рядом с Джоули сидит ее отец — бывший супруг Хизер. Можете поверить? Она действительно притащила на папины похороны своего бывшего. Рядом с бывшим — родители Хизер. Во втором ряду всю скамейку заняли прочие ее родственники. На первых рядах с другой стороны, через проход, Хизер рассадила папиных музыкантов и нескольких менеджеров. Лидии, Эшли и мне места показали охранники. Наверное, надо благодарить и за такую милость, потому что народу собралось видимо-невидимо. Я посоветовала Эшли и Лидии дышать глубже. Папа знает, что мы его любим, где бы ни сидели. Но выдержка дается нелегко. Утром выяснилось, какую надпись Хизер заказала для папиного надгробия.

«Вечная любовь и память. Гевин Сэш. Легенда рока.

Обожаемый муж Хизер и любящий отец Джоули и Кейси».

А ниже, мелкими буквами, приписка:

«А также отец Лидии, Эшли и Перл».

Папа пришел бы в ярость. И даже не из-за того, что Лидия, Эшли и я оказались на задворках, сведенные почти до нуля мелким шрифтом и оттесненные дочерью, которая даже не была ему родной. Что и говорить, бесстыдная жестокость больно ранила. Но еще хуже выглядело выражение «легенда рока». Папа скептически относился и к самому титулу, и вообще ко всяческим попыткам создать из него объект поклонения. Даже помню, как он шутил насчет собственной эпитафии: «Гевин Сэш умер. Отличный карьерный ход». Это он придумал как-то на Рождество. Были и другие варианты. Например: «Наконец-то заслужил крупный шрифт на афише» или: «Ну вот, наконец, и успокоился». Нравилась ему и надпись на могиле Фрэнка Синатры: «Лучшее еще впереди». Понимала ли Хизер моего отца? Боюсь, что нет. Я попыталась что-то возразить по поводу эпитафии, но она и слушать ничего не захотела.

Служба начиналась с папиного любимого гимна «Господин наш и отец». Хотя бы здесь Хизер попала в точку. «Прости нам наши глупости и ошибки», — поем мы, и я изо всех сил стараюсь простить Хизер.

В сумке вибрирует сотовый. Быстро смотрю на номер. Звонит Стивен. Неужели этот человек вообще ничего не понимает? Не обращаю внимания и пою громче. Телефон снова вибрирует. Игнорирую. Босс требует внимания снова и снова.

О Господи!

— В чем дело? — спрашиваю шепотом.

— Потерял очки.

— Попроси Марию поискать.

— Она ушла.

— Ну, так поищи сам.

— Уже искал.

— В ящике стола смотрел?

— Нет.

— Посмотри.

Молчание.

— Нашел. Будь добра, на обратном пути купи…

— Стивен, я на папиных похоронах и сегодня уже не вернусь, — перебиваю я и решительно нажимаю кнопку отбоя.

Милостивый Боже, не дай мне убить Стивена!

Адам негромко поет слева. Беру его под руку, и локтем он крепко прижимает к себе мою ладонь — вроде бы простое движение, но за ним скрывается многое. У Адама сегодня тоже не самый приятный день. Утром у меня начались месячные, так что пока ребенок не предвидится. За завтраком он обнял меня и сказал, что надо надеяться на лучшее и продолжать попытки, но я все равно почувствовала, насколько глубоко он разочарован. Справа сидит Эшли и поет громче всех. Замечаю, что тыльной стороной ладони брат смахивает со щеки слезу, и очень хочу его обнять. За Эшли прячется Лидия. От нее, конечно, не дождешься ни слезинки. Все тот же упрямый подбородок. С нашей последней встречи она еще больше похорошела. Может быть, даже выглядит не такой сердитой. В больших испуганных глазах чуть меньше боли, а лицо утратило выражение негодования. Сестра слегка наклоняется и смотрит на меня, а я ощущаю тепло, которого не испытывала много лет: солидарность общего прошлого и узы общей утраты. Обострилось ли ее горе оттого, что она на годы лишила себя общения с папой? Боюсь, что так.

— Где Тэкери? — шепчет Лидия.

— Дома, с няней, — тоже шепотом отвечаю я. — После службы она его приведет.

— Мечтаю увидеть племянника. — Лидия улыбается. Она поссорилась с папой после того, как он женился на Хизер. Произошла ужасная сцена с такими эпитетами и характеристиками, что в церкви даже вспоминать страшно. Папины серийные браки Лидия почему-то всегда переживала как личное оскорбление. Мы с Эшли понимали, что он просто так устроен, а потому принимали непостоянство как неизбежность, а Лидия считала необходимым противостоять каждому новому витку биографии — возможно, потому, что по знаку зодиака она Овен.

Время от времени Эшли встречается с сестрой, когда бывает в Нью-Йорке, а иногда, правда, редко, я разговариваю с ней по телефону. Приезжать в Лос-Анджелес она всегда категорически отказывалась. Сейчас у Лидии собственный бизнес: она дизайнер и занимается созданием украшений из драгоценных камней и золота. Очень хочется верить, что на папу она уже не сердится, иначе не сидела бы сейчас рядом с нами.

Оглядываюсь. В церкви много знакомых лиц, и каждое рождает воспоминания. Пришли все: гитаристы, ударники, менеджеры, продюсеры. Странно видеть шумных, жизнерадостных людей печальными.

Священник уверенно ведет всех нас от молитвы к молитве, от гимна к гимну. Наконец наступает очередь прощального слова, которое произносит отец Хизер. Честное слово, это ужасно. Когда джентльмен говорит об отрезвляющих мыслях, я едва сдерживаю смех. Интересно, это заранее придуманная шутка? Могу поклясться, что слышу доносящийся сзади хохот. Наконец нас выпускают на яркое калифорнийское солнце, прямиком в лапы папарацци. После духоты и угнетающего запаха ладана глоток свежего воздуха кажется счастьем.

Мы хороним папу в мемориальном парке Вествуд, рядом с блондинкой и брюнеткой — Мерилин Монро и Натали Вуд. Думаю, он был бы рад. В похоронах участвуют только близкие родственники. С кладбища едем в папин дом — туда, где я выросла и где теперь безраздельно хозяйничает Хизер. Она наняла официантов, и сейчас они бегают, разнося закуски.

Папе это сборище наверняка бы понравилось. Разве не так всегда описывают похороны? Царит почти праздничная атмосфера, во дворе официанты предлагают вино и маленькие бутерброды. Собралось не меньше двухсот человек. Я приветствую кузенов, давних друзей, просто деловых знакомых и неожиданно натыкаюсь в толпе на Бетти. Она крепко меня обнимает, а я замечаю, как постарела добрая няня. Должно быть, ей уже лет шестьдесят пять, не меньше. Волосы не просто седые, а белые.

— Тебе будет очень не хватать отца. — Бетти всхлипывает, полагаю, из жалости и сочувствия ко мне. — Ты всегда любила его больше, чем он того заслуживал. Моя маленькая Перл. — Мы садимся рядышком. — А как поживает твоя мама?

— У нее все прекрасно.

— Не захотела приехать, чтобы поддержать тебя? — спрашивает няня, хотя прекрасно осведомлена об отношениях в нашем семействе.

— Нет. Наверное, для нее это слишком тяжелое событие, — отвечаю я.

Бетти вздыхает. По-моему, она никогда не одобряла образ жизни моих родителей.

— Ты следишь за собой? — заботливо интересуется она, и я киваю. — Нелегко пережить утрату. Надо себя беречь.

Обещаю себя беречь.

— Это твой муж играет с Тэкери? — Она показывает в дальний конец сада. Тэкери играет в футбол с кем-то, кто стоит ко мне спиной.

— Нет. Не знаю, кто это. Но Адам где-то здесь, — показываю в сторону толпы.

— Да, кстати. Спасибо за фотографии Тэкери, которые ты мне прислала. До чего же красивый мальчик!

— Красивый, — гордо соглашаюсь я. — Наверняка вырастет покорителем сердец.

В эту минуту сын бежит за мячом. Темные кудрявые волосы развеваются на ветру. И вдруг сердце обрывается. У того, кто с ним играет, точно такая же пышная каштановая копна волос. Человек оборачивается, и я узнаю Бретта.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Не в силах сдержать ярость, я вскакиваю со скамейки и решительно направляюсь к футболистам.

Бретт и Тэкери смотрят с одинаковым выражением недоумения. Господи, до чего же они похожи! Невыносимо. Впервые вижу их вместе: оказывается, Тэкери — точная копия отца.

— Играем в футбол, мамочка, — невинно поясняет Тэкери. — Разве это плохо?

Не хочу устраивать сцену в присутствии сына, а потому вынуждена остановиться и признать, что ничего плохого в футболе нет.

— Этот дядя классный, знает разные приемчики, — восхищенно сообщает Тэкери. — Вот, например, такой. Давай покажу.

К счастью, попытка малыша изобразить «приемчик» заканчивается точным ударом в кусты. Он бежит за мячом и на время исчезает из виду.

— Мог бы спросить у меня разрешения, — возмущенно шепчу я Бретту.

— Спрашивал, — спокойно отвечает он.

— Но я не разрешала. Что ты вообще здесь делаешь? — Сдерживаться удается с трудом. Будь я мужчиной, наверняка полезла бы в драку, но сейчас всего лишь заставляю себя глубоко дышать.

— Успокойся и не сердись. Я пришел не для того, чтобы встретиться с Тэкери, — невозмутимо заявляет Бретт.

— А для чего?

— Не для чего, а почему. Пришел потому, что сегодня провожают твоего отца. Гевин был моим тестем — забыла? — Бретт смотрит туда, где из кустов торчит попа Тэкери. — Может быть, не стоило тебя раздражать. Но я его любил, и с этим ничего не поделаешь.

Приходится признать, что Бретт говорит правду: они с папой действительно отлично ладили. Принято считать, что девушки выходят замуж за мужчин, которые чем-то напоминают им отцов. Так вот, должна сказать, что у Бретта действительно было немало общего с папой. Оба любили музыку, творчество, юмор, веселые дурачества и, разумеется, футбол. Увлечения объединили их с первой же минуты знакомства.

— Даже не собирался приезжать сюда из церкви. Просто хотел выразить соболезнование. Но Хизер увидела меня в толпе и велела ехать. Я не знал, что здесь будет Тэкери, — оправдывается Бретт. — Прошу прощения, если переступил черту.

Тэкери появляется из кустов с запутавшимися в волосах листьями. Смотрю на красавца сына и постепенно успокаиваюсь.

— Ну, давай! — кричит он Бретту и бьет по мячу.

— Можно мне поиграть? — спрашивает Бретт, ловко отбивая пас. — Если скажешь уйти, уйду. Может быть, действительно не стоит мешать. — Он смотрит большими выразительными глазами кинозвезды; тем самым взглядом, от которого я когда-то мгновенно таяла.

— Мамочка, разреши, пожалуйста, — поддерживает Тэкери.

Я в растерянности. Стоит ли устраивать из мелочи большую драму?

— Хорошо, играйте. — Сдаюсь и возвращаюсь к дому. У входа встречает Лидия и сообщает, что Адам только что стремительно покинул место действия. Проклятие! Большая драма уже началась.

— Проблемы? — спрашивает Лидия.

— Похоже, что так. Был бы в твоем распоряжении весь день, рассказала бы.

Я говорю в шутку, но Лидия серьезно смотрит на часы — модные, красивые, дорогие.

— Да, в моем распоряжении весь день, — сообщает она. — Самолет в девять вечера. Лечу ночным рейсом. Может быть, принести вина?

Как в детстве, устраиваемся на скамейке-качелях, откуда отлично виден Тэкери вместе с новым футбольным тренером. Лидия знает и о моем браке с Бреттом, и о разводе, и о новом замужестве, но в последние годы мы так редко и мало общаемся, поэтому детали, конечно, ей неизвестны. А я совсем забыла, как хорошо умеет слушать сестра.

— Ну и зря! Он классный. И с ребенком прекрасно ладит, — заключает она, едва я заканчиваю рассказ. Внимательно смотрит на Бретта ярко-голубыми глазами и постепенно осознает причину внезапного и стремительного ухода Адама. — Когда мы познакомились, он был отличным парнем. Изменился после того, как пришла известность? Доктор Джекилл превратился в мистера Хайда… или наоборот? Вечно путаю.

Лидия достает из сумочки пачку легких «Мальборо» и протягивает мне. Беру сигарету, прикуриваю, но затягиваюсь один-единственный раз. Нет, нельзя. С таким трудом бросила. Не хочу начинать снова.

— Кажется, ты его тоже любила.

— Пережила. — Пью вино, чтобы прогнать вкус никотина.

— Говоришь так, что не верится.

Официант предлагает канапе, но мы отказываемся.

— Папе слава тоже не пошла на пользу, — грустно изрекает Лидия и выпускает изо рта дым.

— И все же он не превратился в чудовище и не бросил беременную жену, как Бретт, — встаю я на его защиту.

— Нет, он бросил жену, когда ребенку исполнилось шесть, — ровным голосом уточняет сестра. — И это была всего лишь первая жена.

Конечно, Лидия права. Она снова глубоко затягивается. В долгом молчании не чувствуется ни неловкости, ни напряжения. Пожалуй, впервые вижу Лидию такой спокойной, уравновешенной, даже расслабленной. И одета тактично, со вкусом. Раньше мне всегда казалось, что она слишком старается хорошо выглядеть, но сегодня выбрала простой темно-синий брючный костюм и белую рубашку. Скромно и очень ей идет.

— Наверное, слава изрядно портит даже хороших людей, — продолжает Лидия.

Мы с интересом смотрим, как Бретт играет с Тэкери в догонялки: малыш с радостным визгом носится по саду.

— И папа признал бы это первым, если бы сам не оказался жертвой. Он так увлекся собой, что совсем не находил для нас времени.

— И все же он нас любил, — как всегда, возражаю я.

— Думаешь? — В голосе Лидии проскальзывает застаревшая боль, а лицо мгновенно темнеет.

— Уверена, — настаиваю я. Так хочется, чтобы она поверила.

— Папа не умел любить никого, кроме самого себя. Я молчу, потому что уже не раз спорила с Лидией по этому поводу. Легкий ветерок шелестит в кронах эвкалиптов, и до нас долетает терпкий аромат.

— Парень, похоже, больше не хочет оставаться в стороне. — Она показывает на Бретта, который в эту минуту учит Тэкери отбирать у соперника мяч.

Я вздыхаю. Понятия не имею, чего хочет и чего не хочет Бретт. Он появился слишком неожиданно.

— Ты еще не рассказала, как живешь в Нью-Йорке. Рядом кто-нибудь есть? — спрашиваю, чтобы сменить тему разговора.

Лидия улыбается:

— Нет, мужчины в моей жизни нет. Зато есть красивый кот Тео. — Она затушила окурок. — Ну и, конечно, успешный ювелирный бизнес. Дел хватает.

— Видела твои украшения в журнале «Стайл». Лидия скромно кивает.

— Похоже, их теперь носят все.

— Да, звезды интересуются, а заодно делают неплохую рекламу. На днях ко мне в магазин приходила Гвинет Пэлтроу. Вот, — она расстегивает и вынимает из ушей длинные серьги: сияющие кристаллы в виде черепа и скрещенных костей, — это тебе.

— Твой дизайн?

Сестра кивает, и я живо ощущаю гордость автора.

— И часы тоже?

— Да.

— Как красиво! Понятия не имела, что ты такая талантливая.

Лидия смотрит долгим взглядом, как будто пытается без слов открыть какой-то важный секрет.

— Понадобилось немало времени, чтобы понять, кто я и на что гожусь. — Она хочет сказать что-то еще, но в эту минуту к нам подходят Бретт и Тэкери. Мы обе встаем с качелей. — Ну, теперь моя очередь поиграть с племянником, — громко заявляет Лидия и шепотом добавляет: — А тебе, кажется, есть что обсудить с его отцом.

Она наклоняется, чтобы посмотреть Тэкери в глаза, знакомится и очень серьезно просит показать сад.

— Чудесный мальчишка, — говорит Бретт, едва они уходят. — Ты молодец, хорошо его воспитываешь.

Наступает моя очередь гордиться успехами. Быть матерью на самом деле не так легко, как пишут в книжках. Слегка улыбаюсь и, чтобы показаться беззаботной и равнодушной, маленькими глотками пью вино.

— Спасибо, — продолжает Бретт.

— За что именно? — уточняю я. Гнев возвращается. — Спасибо за то, что взяла на себя ответственность, пока ты… — Я заставляю себя замолчать.

— Спасибо за то, что сумела стать такой замечательной мамой, и за то, что позволила увидеть сына, — спокойно поясняет Бретт. — Для меня это очень важно. — Он долго молчит, а потом искренне продолжает: — Важнее, чем ты можешь представить.

Бретт смотрит вдаль задумчиво, отстраненно, и я впервые осознаю, что с ним что-то произошло. Не могу сказать, что именно, но ясно вижу, что человек изменился. Изменился серьезно и глубоко. Куда-то исчезли и самомнение, и заносчивость.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Что «зачем»? — Он недоуменно поворачивается.

— Зачем после стольких лет тебе внезапно потребовалось познакомиться с Тэкери?

— Все равно не поймешь, — тихо отвечает он. — Просто не сможешь понять. А уж тем более не сможешь простить — после всего, что я натворил.

Молчание длится вечно. Мне слегка не по себе. Тэкери и Лидия скрылись из виду, гости постепенно расходятся.

— Я кое-что тебе принес, — осторожно, словно с опаской произносит Бретт и опускает руку в карман брюк. И в голосе, и в движениях чувствуется сомнение. Он уже не так уверен в себе, как прежде. — Вот. — На раскрытой ладони лежит маленькая коробочка.

С первого взгляда узнаю кольцо. Изящное, с семью бриллиантами. Мое обручальное кольцо — я швырнула его, когда застала Бретта в объятиях Консуэлы Мартин.

— Может быть, напрасно стараюсь, но почему-то хочется, чтобы оно вернулось к тебе. Это же твое кольцо, — почти шепотом поясняет Бретт.

Я держу коробочку на ладони и не знаю, что сказать.

— А вот второе, свадебное, я так и не нашел. Да, впрочем, вряд ли оно тебе потребуется.

— У меня теперь другое, — говорю я и показываю руку с двумя подаренными Адамом кольцами: одно из них с огромным бриллиантом.

— Конечно, — обреченно соглашается Бретт.

— Не могу принять. — Закрываю коробочку и протягиваю Бретту. — Не имею права.

— Значит, сохрани для Тэкери, — настаивает он.

С дорожки доносятся голоса. Кто-то громко прощается. Я теряюсь в сомнениях.

— Пожалуйста, — просит Бретт. — Для меня это очень важно.

— Не могу.

— Можешь. Если для Тэкери, то можешь. Аргументы заканчиваются.

— Хорошо, если для Тэкери, то возьму. — Кладу коробочку в карман.

— Пойду, пожалуй, — говорит Бретт и медлит, как будто хочет поцеловать. И на одну крошечную, самую крошечную долю секунды я готова обнять его и поцеловать в ответ. И тогда все снова станет как прежде. Но о чем я думаю? Надо срочно повернуться и уйти. «Повернуться и уйти», — командует внутренний голос.

— Что ж, прощай, — холодно говорю я и твердым шагом направляюсь в сторону дома. И о чем только я думала?

В шестнадцать лет я победила в конкурсе на лучший рассказ. Дело было в средней школе Беверли-Хиллз. Конкурс считался региональным, и шедевр напечатали в местной газете. Впервые в жизни мне удалось одержать победу и вообще добиться успеха в школе, а потому папа отнесся к событию в высшей степени серьезно. Пригласил меня в ресторан, признался, что очень гордится успехами дочери, и показал газету с рассказом всем друзьям и знакомым. Папа всегда поддерживал наши творческие порывы.

Потом позвонила журналистка. Сказала, что их редакция прочитала рассказ и просит меня дать интервью. Я, разумеется, согласилась. Папа всегда давал интервью после выхода нового альбома. А мне не терпелось поговорить о своей работе.

Журналистка пришла к нам домой, и я повела ее во двор, где приготовила чай со льдом. В жизни она оказалась моложе, чем по телефону, и одета была соответственно: мини-юбка, туфли на шпильках.

— А твой отец дома? — поинтересовалась она, чересчур откровенно заглянув в дом.

— Нет, ушел, — не совсем уверенно ответила я, потому что никогда не знала, где он.

— Каково быть дочерью знаменитых родителей? — спросила журналистка, вытаскивая из большой сумки на длинном ремне диктофон и блокнот.

Неужели опять этот вопрос?

— Нормально, — лаконично ответила я.

— Можешь ли ты сказать, что тебя балуют?

— Не особенно. Папа довольно строг.

— И в чем же проявляется его строгость? — уточнила она, странно растягивая слова. Манера задавать вопросы очень напоминала тихое лошадиное ржание.

— Ну, знаете, требует, чтобы мы вели себя вежливо, убирали в своих комнатах, поддерживали в доме порядок. Гулять можно только до десяти.

— Ты очень переживала, когда родители развелись?

— Порядком.

— Почему? — Ну точно, лошадиное ржание.

— Потому, почему переживают все дети… Но теперь мне кажется, что так лучше и для мамы, и для папы. Во всяком случае, прекратились ссоры.

— Они часто ссорились? — Настырная девица серьезно посмотрела на меня и снова заржала: — И в чем же проявлялись их ссоры?

— Видите ли… по-моему, они соперничали. Оба достигли больших успехов, а потому… — Я остановилась. — Трудно объяснить.

— Может быть, ссорились из-за того, что отец принимал наркотики?

Допрос начинал действовать на нервы.

— Честно говоря, мне казалось, что вы собирались поговорить о моем рассказе, а не о моем папе.

— Конечно, конечно… — Журналистка на мгновение растерялась. — Просто начала издалека. Ну, ты понимаешь, для антуража. Итак, как же тебе пришла в голову сама идея рассказа?

В этот момент я поняла, что ни я, ни мой рассказ ни капли не интересовали бойкую особу. А пришла она исключительно ради папы. Следовало бы сообразить раньше.

На следующий день после похорон я вернулась на работу. В печали есть странная, но объективная закономерность: как бы мы ни тосковали, как бы ни страдали, мир неумолимо движется вперед. А когда рядом пятилетний ребенок, земной шар вращается еще быстрее. Каждый вечер человека надо искупать и уложить спать, попугая необходимо накормить, посудомоечную машину загрузить и разгрузить. Конечно, можно было бы положиться на няню и горничную, но рутина успокаивает, а общение с Тэкери дарит ощущение жизни.

Сегодняшний день до отказа наполнен делами, а значит, остается меньше времени на грусть и сожаления. Вечером Адам поведет меня в ресторан. Он заранее изучил путеводитель и выбрал достойное место, заказал по телефону столик, вызвал на вечер няню. И вот теперь нам предстоит в полной мере насладиться гастрономическими радостями в лучшем из новых голливудских ресторанов — французском заведении под названием «Комм са».

После похорон я почти не видела мужа. Каждый вечер и каждую ночь возникают новые сцены из «Пресс-папье», которые необходимо закончить срочно, к утру. Пытаюсь доказать Адаму, что отсутствие гармонии между работой и семейной жизнью порождает дисбаланс и дурную энергию. В ответ он обзывает меня типичным калифорнийским божьим одуванчиком. Хорошо хоть, что нашел в себе силы извиниться за неприличное поведение после похорон. Произошло это не сразу. Вернувшись в тот печальный день домой, я наткнулась на стену ледяного молчания. Что и говорить, в пассивно-агрессивном поведении Адам силен. Затем последовало бурное выяснение отношений с обвинениями в неверности и заявлениями типа «Настоящий отец — я, а Бретт и понятия не имеет о сыне». Наконец мне все-таки удалось убедить мужа в том, что на похоронах папы я вовсе не убегала от гостей, чтобы в кустах заняться сексом с Бреттом, и в итоге последовало неохотное признание: да, возможно, он действительно немного погорячился. Конечно, я тут же его простила. Ситуация сложна для всех. Хорошо, что сегодня вечером наконец отдохнем: выпьем по паре бокалов яблочного мартини, попробуем разные салаты, встретим знакомых. Ну и, конечно, Адам расскажет последние студийные сплетни. Обожаю слушать голливудские новости.

Можно ли представить работу более сюрреалистичную? Сейчас передо мной открывается неприятное зрелище голой жирной задницы агента по работе с талантами Стивена Шо. Более того, я собственными руками вытаскиваю из пятой точки босса колючки от кактусов. Может быть, это сон? Ущипните меня! Но это действительно так. Стивен играл со своими детьми в футбол и неудачно упал на кактус, и вот мне приходится теперь выполнять роль врача.

— О Господи, Стивен, надеюсь, меня ждет щедрый бонус! — не выдерживаю я.

Страдалец лишь невразумительно ворчит и громко стонет.

— Кстати, — изрекает он через некоторое время. — Надо будет сказать Бретту, чтобы приехал. Во время ленча у нас с Барри Файнманом родилась отличная идея. Хотим предложить ему главную роль в новой экранизации романа Джейн Остен.

— Но это же моя…

— Видишь ли, «Нью-Лук» собирается снимать «Нортенгерское аббатство». Подходящая роль для Бретта. Его типаж: характер сильный, мужественный и в то же время глубокий и чувственный. Ничего подобного он еще не играл.

— Но…

— Думаю, как раз то, что нужно. Непременно договорись о встрече. Не забудь.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не засунуть колючки обратно.

— И позвони доктору, — добавляет Стивен.

— Зачем?

— Чтобы приехал и сделал укол от столбняка. Травма может оказаться смертельной.

Буду только рада. Спасаюсь в своем кабинете и принимаюсь разбирать почту.

Корреспонденции всегда много. Стивен тратит такие огромные суммы, что вполне способен в одиночку удержать на плаву американскую экономику, а потому регулярно приходят кипы счетов. Ну, а когда он решает провести рабочий день не в городском офисе, а дома, курьер неизменно приносит дополнительную связку бумаг. С удовольствием пью кофе и одновременно просматриваю документы. Счет от адвоката, контракт на обслуживание офисного здания, ведомости на зарплату сотрудникам, три приглашения оформить новые кредитные карты, пятнадцать приглашений на светские мероприятия, куча рекламных проспектов, обещающих фантастические усовершенствования домашнего хозяйства. Тщательно сортирую почту, раскладываю в стопки по степени важности, а макулатуру отправляю в корзину.

Неожиданно в поступившей из офиса пачке обнаруживаю медицинские счета. Странно, им здесь быть не полагается. В функции агента не входит оплата лечения клиентов. Просматриваю бумаги и вижу, что услуги оплачены производящей компанией, снимавшей последний фильм с участием Бретта. Компания жаждет получить компенсацию. Начинаю читать внимательно и встречаю имя Бретта Эллиса. Срочная медицинская помощь. Зондирование желудка. Госпитализация. Пребывание в реабилитационном отделении.

Вот это да! Что же случилось? Да, Бретт действительно заметно изменился: сниматься отказывается, да и ведет себя совсем иначе. Есть ли связь? Пресса молчит — я заметила бы любое сообщение. Да и Стивен ничего не говорит.

Во всяком случае, меня это не касается. Вот только запретить себе думать невозможно, так же как невозможно не мечтать о каком-нибудь платье от Фреда Сегала, которое нельзя ни купить, ни забыть. Стараюсь отвлечься: вспоминаю летнюю коллекцию в «Барниз», шикарные туфли от Кристиана Лобутена, золотых рыбок Тэкери, сценарии Адама — все подряд. И все же после папиных похорон мысли о Бретте не отступают. Опасные мысли. В какой-то момент он дотронулся до моей руки — невинное прикосновение, почему-то застрявшее в памяти. Запах стирального порошка от рубашки. Выражение раскаяния на красивом лице. Было ли все это? Физическая привлекательность — опасная, грозная сила, способная порождать фантазии и иллюзии. Нет, не имею права вновь поддаться колдовским чарам.

И все же Бретт выглядел другим — таким, как раньше, до наступления эпохи головокружительного успеха и прихода славы. В самом начале нашего романа он как-то раз купил билеты в «Голливуд-Боул». Исполнялась увертюра Чайковского «1812 год», и грандиозный финал сопровождался фейерверком.

— Знаешь, а ведь Чайковский написал свое первое произведение для матери, — неожиданно заметил Бретт. — Когда она умерла, ему было четырнадцать лет, и он сочинил ей вальс.

— Но она не услышала?

— Нет. Правда, горько? Мать так и не узнала, что ее сын — гений. А Чайковский был гением.

Я кивнула, хотя и понятия не имела, кто такой Чайковский. До этого даже ни разу не была на концерте классической музыки.

— Многое бы отдал за такой талант, — признался Бретт. Да, в то время он умел восхищаться, да и вообще был скромным. Но скоро изменился: к третьему фильму так возгордился, что уже никто не мог с ним сравниться. Даже Чайковский.

И вот недавняя встреча напомнила о наших первых, по-настоящему счастливых днях. Он искренне радовался знакомству с Тэкери. Когда-то я страстно мечтала о том, что Бретт вернется и восхитится прекрасным ребенком, которого мы вместе создали. Хотелось разделить радость каждого нового достижения малыша. Все было впервые: первая улыбка, первые попытки ползать, первое слово — кстати, оно звучало почти как «па-па». Растить общего ребенка — почти то же самое, что сидеть за роскошным столом в прекрасном собственном ресторане. Ребенок и сам по себе дарит необыкновенную, ни с чем не сравнимую радость, а если можно разделить восхищение с близким человеком, радость становится еще ярче, еще острее.

Но какой смысл думать и вспоминать? У меня другая, новая жизнь. У меня есть Адам, и я его люблю. Если Бретт дошел до медицинских счетов, это его проблемы. Нельзя об этом думать. Кладу счета в конверт, чтобы переслать по назначению, и открываю в компьютере клиентскую базу Стивена, чтобы посмотреть адрес.

«Ожидается новый адрес», — отвечают мне.

Хм, неужели переехал? Что ж, все равно придется звонить, ведь Стивен хочет встретиться.

— Привет! — слышится голос Беллы, и она впархивает в кабинет. Я погрузилась в воспоминания и совсем забыла о том, что сегодня должна прийти подруга, причем не одна, а с тетушкой. На прошлой неделе она позвонила и сообщила, что тетя приехала в Лос-Анджелес и встреча состоялась. Она решила, что так надо. Не хочу ли я тоже познакомиться? У меня сложилось впечатление, что Белле не терпится похвастаться своей калифорнийской жизнью, а я вхожу в выставочную программу вместе со Стивеном Шо. Выйдя замуж за Джейми, его старшего сына, она автоматически приобрела сумасбродного свекра. Непонятно только, зачем им хвастаться.

— Очень занята? — спрашивает Белла.

— Ни за что не угадаешь, чем пришлось заниматься утром, — жалуюсь я. С тех пор как Белла нянчила в этом доме детей, мы не перестаем обмениваться причудливыми историями. Чтобы узнать Стивена во всей красе, надо на него поработать.

— Ну, рассказывай. — Подруга целует меня в обе щеки и усаживается в кресло напротив стола. Выглядит она счастливой.

— Вытаскивала кактусовые колючки из толстой задницы босса.

Белла смеется:

— Неужели обошлось без визита к врачу? Не верю, что наш ипохондрик согласился упустить возможность полечиться.

— Правильно делаешь, что не веришь. Врач приедет во второй половине дня. Слушай, ты же собиралась привезти тетушку.

— А она здесь. Пошла посмотреть сад.

Дружно вытягиваем шеи к окну и видим женщину сорока с лишним лет. Стоит недалеко от дома и любуется живописным прудом. Не подозревая, что находится под пристальным наблюдением, опускает ладонь в фонтан, который наконец-то снова заработал, и с удовольствием следит, как вода струится между пальцами. На ней яркое платье и практичные туфли на сплошной подошве. Новая родственница выглядит вполне симпатичной: веселые морщинки вокруг глаз, пухлые губы. Но ведь она бросила племянницу, когда та осталась сиротой, а потому твердо знаю, что не могу и не хочу проникнуться симпатией.

— Ну и как? — осторожно осведомляюсь я.

— Отлично. — Белла широко улыбается. Поправляет длинные светлые волосы и внимательно смотрит прозрачными голубыми глазами. До чего же красива! Стоит ли удивляться, что телевидение не прошло мимо?

— Она ничего? — Такого развития событий я почему-то не ожидала.

— Очень хорошая. Я боялась, что возникнет неловкость… ну, сама понимаешь, после стольких лет. Но тетя оказалась милой, Перл. Да, очень-очень милой. — Белла задумчиво смотрит в окно. — Не могу передать, как приятно наконец-то найти близкого человека. — Она стучит в стекло. Гостья из Англии поднимает глаза, и обе радостно машут. Никогда еще не видела подругу в таком счастливом возбуждении. — Наверное, это глупо, но ее приезд наполнил мое существование смыслом. Странно, да?

— Ничуть, — услужливо отрицаю я.

— Тетя пригласила меня к себе на Рождество. Только представь, Перл. После долгих лет одиночества встречу Рождество в кругу семьи! — Белла ликует, как будто узнала, что получила «Оскар».

Очень хочется спросить, из каких соображений тетя бросила ее и обрекла на эти самые долгие годы одиночества, однако молчу, чтобы не омрачать радость.

— Класс! — поддерживаю я.

— У нее много фотографий мамы и папы, — продолжает Белла.

— Ты смотрела фотографии родителей?

— Нет, они же в Англии. Но я хотя бы знаю, что осталась память. Даже не помню, как родители выглядели.

Белла совсем не похожа на себя — еще никогда не доводилось видеть ее в таком блаженном состоянии.

— Где вы встретились? Рассказывай, не терпится услышать все подробности.

— Она пришла ко мне домой. Мне не хотелось встречаться в людном месте, чтобы не попасться на глаза папарацци. Как только я открыла дверь, она бросилась меня обнимать.

— А тебе не кажется, что это как-то уж слишком? После всего, что было?

— Не кажется. Звучит, может быть, немного сомнительно, но на деле оказалось вполне естественно. Я сразу почувствовала себя так, словно вернулась домой: спокойно и уютно. Понимаешь?

Не понимаю, но все равно киваю.

— Ты ее простила?

— Не имеет смысла перетирать прошлое, Перл. Ты ведь сама не раз говорила, что иногда лучше простить и идти дальше. Поэтому я и согласилась дать ей деньги.

— Какие деньги?

— Ну, тете срочно нужна некоторая сумма, — беззаботно отмахнулась Белла.

— Сколько?

— Видишь ли, она овдовела. И у нее трое детей. Мои двоюродные братья, подумать только! Настоящая семья. — В глазах Беллы снова застыло опасное блаженное выражение.

— Но ведь ты ничего не знаешь об этой женщине! — восклицаю я жарче, чем следовало бы. В голове звучит сигнал тревоги.

— Она папина сестра, Перл, и я ощущаю ответственность.

— Но, Белла, она ведь и пальцем не шевельнула, когда ты осталась одна!

— И что же, следовать дурному примеру? Забыла, что сама не раз повторяла: «Надо поступать так, как велит сердце»?

— Но она хотя бы извинилась? Объяснила, почему не помогла тебе, не приютила?

— А зачем? Жизнь продолжается. — Говорить на скользкую тему Белле определенно не хочется.

Подруга всегда стоически переносила одиночество. Отделывалась язвительными, а порой и циничными шутками. Например, утверждала, что без родителей даже лучше, потому что не надо тащить за собой старые чемоданы. Конечно, никто и никогда не принимал подобные заявления за чистую монету. Но сейчас страстное желание обрести родственников перешло все мыслимые границы. Трудно поверить, что наивный лепет слышится из уст ироничной, рассудительной Беллы. Странная несоразмерность: подарив то, о чем она втайне так долго мечтала, судьба тут же отняла способность мыслить здраво.

— И сколько же тетя просит? — уточняю я. Чтобы сгладить остроту вопроса, делаю вид, что увлеченно пью кофе.

— Двадцать кусков.

— Двадцать тысяч! — Я едва не захлебываюсь.

— Фунтов.

— Так, значит, ты ей понадобилась только из-за денег? — Неприятно такое говорить, но приходится.

— Знаю, что понять нелегко, но все равно хочу помочь. Честное слово. У нее могут отобрать дом за долги.

— И ты даже не собираешься проверять, насколько правдива история?

— А зачем? — Белла смотрит непроницаемым взглядом, и я жалею, что спросила. — У меня же появилась семья, Перл. Семья! Исполнилась мечта всей жизни!

Невольно задумываюсь о том, что многое отдала бы, чтобы вернуть папу или, если бы не имела семьи, найти близких людей.

— А ты можешь позволить себе такую серьезную трату?

— У меня есть сбережения.

До чего же несправедливо! Белла приехала в Лос-Анджелес с пустыми руками. Она никогда не рассказывает о своих доходах и вообще не любит говорить о деньгах, но я твердо знаю, что каждый цент заработан честным трудом. Они с Джейми живут в фантастически прекрасном доме в Малибу, на берегу океана, и этот дом Белли купила на свои средства. Она ведет программу о кино на Эм-ти-ви, работает в модельном бизнесе и регулярно участвует в разговорных шоу в качестве гостьи. Неудивительно, что при такой нагрузке кое-какие денежки удается отложить. А ведь и Джейми тоже работает не бесплатно. И все же… вот так просто, ни с того ни с сего, отдать неизвестно кому целую кучу денег?

— Слушай, а почему бы тебе не повременить с ответом и немного не подумать? — осторожно предлагаю я. — Для начала съезди в гости в Англию, познакомься поближе, а потом уже решишь насчет денег.

— Тетя говорит, что сборщики долгов ждать не будут. Последние несколько сотен она потратила на дорогу сюда, потому что решила, что после стольких лет разлуки было бы грубо просить о помощи в письме. Уверяет, что я — последняя надежда. Перл, на моем месте ты бы и сама так же поступила.

Неужели? Неужели мне так же отчаянно хотелось бы найти семью? Неужели и Тэкери будет разыскивать родного отца с такой же безумной страстью?

— Хочешь познакомиться? — Белла встает.

— Конечно.

Мы идем в сад и находим тетушку возле гостевого дома: она заглядывает в окно.

— Тетя Ливония, это Перл, — объявляет Белла, едва мы оказываемся рядом.

Родственница резко, с легким испугом поворачивается, и мы пожимаем друг другу руки. Напоминаю себе о необходимости вести себя дружелюбно. Эта женщина очень дорога Белле.

— Вам нравится в Штатах? — вежливо интересуюсь я.

— Очень нравится, — отвечает она и настороженно меня разглядывает. — Все вокруг такое большое. Намного больше, чем дома.

Для женщины, способной отвергнуть осиротевшую племянницу, особа выглядит вполне добродушной. Я, в свою очередь, внимательно вглядываюсь в ее лицо в поисках ответов на многочисленные вопросы. Должны же остаться какие-то следы: может быть, сказалось тяжелое прошлое или отозвались болезненные переживания. Без причины ничего не бывает. Возможно, сейчас она глубоко раскаивается. Замечаю по-английски бледную кожу, морщины на лбу, начинающие седеть волосы неопределенного цвета, но так и не нахожу во внешности ничего, что могло бы напомнить о печали или сожалении. Для погрязшего в огромных долгах человека тетя кажется собранной и на удивление уверенной в себе.

— А где ваш дом? — любезно уточняю я.

— О, в крохотном городке недалеко от Лондона. Уверена, что вы о нем ни разу не слышали, — уклончиво отвечает она. Говорит, как Джуди Денч — очень отчетливо, старательно округляя гласные.

— А давайте попробуем. Я ведь училась в Англии.

— Никто не знает нашего местечка, — снова уходит от ответа Ливония. — Смотри, Белла, какие чудесные розы! — Она наклоняется над кустом и нюхает полураскрытый бутон.

— Да, розы прекрасные, — соглашается Белла и, как собачка, идет по пятам за тетушкой.

В конце концов, все втроем оказываемся в кухне. Мария накрыла стол возле выходящего в сад окна: нас ожидают не меньше дюжины салатов. Появляется Стивен, не переставая ахать и охать по поводу израненной задницы. Белла представляет гостью, но он не особенно интересуется и не задерживается. Ливония снова восхищается масштабами жизни в Америке. На британцев размеры всегда производят большое впечатление. И еще неизменно потрясает калифорнийская погода.

— Белла рассказала, что у вас есть дети, — мимоходом замечаю я, пока мы пьем холодный чай.

— Да, трое, — отвечает она, чуть наигранно напирая на звук «р».

— И сколько же им?

Гостья смотрит в потолок, словно пытается сосчитать. — Ой, так быстро растут, что даже сложно уследить! А у вас есть дети?

— Да, пятилетний сын. Он сейчас в школе. — Садовник включает газонокосилку, и Белла прикрывает окно и дверь, чтобы треск не мешал разговаривать. — А кто за ними присматривает в ваше отсутствие?

— Отвезла всех к подруге в Дорсет.

— Наверное, рады пропустить школу?

— Да… — Она явно сомневается и на мгновение теряется.

— Тэкери обрадовался бы любой возможности прогулять.

— К счастью, у них сейчас каникулы. — Уверенность возвращается.

Мы непринужденно болтаем, обсуждая все интересное и заманчивое, что предлагает туристам Лос-Анджелес: голливудскую Аллею славы, музей Гетти, знаменитую надпись «Голливуд» на горе и, самое главное, магазин Фреда Сегала и торговый центр в Беверли-Хиллз. Белла обещает показать тетушке достопримечательности и приглашает переехать из дешевого туристического отеля к ней домой. Однако Ливония отвергает предложение. Не перестаю наблюдать за Беллой: подруга на лету ловит каждое слово новоиспеченной родственницы и выглядит абсолютно счастливой. Но что-то в самой Ливонии меня тревожит, лучше бы она не просила денег. Это так вульгарно.

После ленча прощаемся: мне пора возвращаться к работе. Едва подхожу к столу, звонит телефон. Это Адам. Объясняет, что вынужден отменить сегодняшний поход в ресторан.

— На студии вечеринка, — устало объясняет он, — Не хочу идти, но придется.

— Это обязательно?

— Да. Правда не хочется. — Повторяется. — Но необходимо засветиться. Будут все: генеральный директор, Ник Харгрейвз, Бен Шмули… — Из трубки долетают еще несколько начальственных имен. — Очень не хочу идти. Ты же знаешь, как я нервничаю на таких сборищах.

Но наверное, необходимо. Как считаешь?

Адам всегда спрашивает мое мнение. Подозреваю, что для очистки совести.

— Думаю, лучше пойти.

— Я бы, конечно, хотел побыть с тобой. Ты ведь понимаешь?

— Да, конечно.

— Прости, дорогая. Не будешь скучать?

Скорее всего, не буду. Няня все равно придет, так что можно прогуляться по магазинам. Успех, разумеется, дело хорошее, но дается недешево: в этом месяце Адам уже в третий раз ломает общие планы.

К концу дня разбираюсь с почтой, выплачиваю зарплату всем служащим, на шесть недель вперед заказываю Стивену деликатесы из «Гурме дайет», а заодно и таблетки для улучшения пищеварения. Успеваю также выслушать новости с фронта свиданий: Лиззи уже трижды встречалась с Кэмероном Валентином и даже ходила в его церковь, причем стены от ее присутствия не рухнули. Заказываю для Адама каталог экологически чистых машин и отмечаю страницу, на которой видела «приус» с откидным верхом — первый в своем роде. Порядок в делах приносит удовлетворение, и самочувствие заметно улучшается. Люблю составлять списки, а потом с удовольствием ставлю жирную галочку напротив каждого исполненного пункта. Приятное чувство. Осталось выяснить лишь один вопрос, и рабочий день можно будет считать законченным. В конверте лежат медицинские счета, и требуется узнать адрес получателя. Собираюсь с духом.

— Привет, Перл, — сразу отвечает Бретт.

— Здравствуй. — Стараюсь говорить уверенно и деловито. — Во-первых, Стивен хочет с тобой встретиться, а во-вторых, мне нужен твой новый адрес, чтобы переслать счета из госпиталя.

— Да-да, конечно. А я уже жду, когда, наконец, они придут. Может быть, пришлешь сюда?

— Куда угодно, — бесстрастно отвечаю я.

Бретт диктует адрес:

— 9725, бульвар Уилшир, квартира 38. Беверли-Хиллз, индекс 90212.

— Ты живешь в квартире?

— Да.

— А что случилось с домом?

— Долго рассказывать, — вздыхает Бретт.

— С тобой все в порядке? — Слова слетают с языка прежде, чем удается их поймать.

— Да. Сейчас уже все хорошо. — Он снова вздыхает. — Приятно было тебя услышать, — добавляет немного жизнерадостнее.

— И мне тоже. — Бог мой, что я говорю?

— Как Тэкери? Чудесный мальчик.

— Бретт, что случилось? — спрашиваю я помимо своей воли. Чувствую себя как прыгающий в пропасть лемминг. Знаю же, что не должна проявлять ни капли интереса.

Бретт долго молчит, а потом все-таки отвечает:

— У меня был нервный срыв.

— Нервный срыв? — Трудно представить Бретта Эллиса с расшатанной нервной системой. Его основными качествами неизменно оставались уверенность в себе и невозмутимость.

— Да. — Он снова молчит. — Слушай, тебе незачем знать кровавые подробности. Просто отправь счета, и дело с концом. Все сделаю сам. — Он явно смущен.

— Прости, — тихо извиняюсь я.

— Ничего. Все хорошо. Мне крупно повезло. Повезло увидеть тебя… и познакомиться с сыном. Просто здорово.

Странно, что это обстоятельство внезапно стало для Бретта таким важным.

— Я могу чем-нибудь помочь? — Эти слова снова произносят губы, без моего участия.

— Да, можешь. — Пауза. — Вернись ко мне. Сердце перестает биться. Он шутит? Понятия не имею, что и как отвечать. Не нахожу слов. И все же приходится собраться с мыслями.

— Бретт, я замужем. У меня есть муж, и я его люблю. А ты опоздал.

— Правда? Опоздал? — переспрашивает он тихо и задумчиво, словно надеялся, что еще не все потеряно.

Да, опоздал, решительно напоминаю я губам и волевым усилием заставляю их подчиниться.

— Категорически опоздал, — отметаю я все сомнения и кладу трубку, забыв договориться о встрече со Стивеном по поводу новой экранизации Джейн Остен.

Проклятие!

Я знала, что Джесс Уитон пригласил меня в кино только потому, что моим отцом был сам Гевин Сэш. Но как раз в это время на моей физиономии поселились прыщи и принялись размножаться, как бактериологическое оружие, так что в старших классах школы проявлять особую разборчивость в отношении свиданий не приходилось: каждый новый эпизод добавлял ценное очко в негласной, но жесткой борьбе между девочками. Игнорировать очевидный факт не имело смысла, оставалось лишь наложить толстый слой косметики и постараться выглядеть как можно лучше. Джесс был байкером, и после уроков его оставляли еще чаще, чем меня. Однако когда после кино я пригласила его к нам домой, лицо парня осветилось неподдельным благоговением.

— Спасибо за то, что проводил Перл, — приветствовал его папа, встретив на дорожке.

— Не за что, мистер Сэш, — с трудом выдавил Джесс. — Как по-вашему, удобно попросить у вас автограф?

Парни всегда интересовались моим отцом. Ну, а я скоро поняла выгоду и начала использовать любопытство в собственных целях и рассказывать о том, о чем они хотели услышать: о новом папином альбоме, о предстоящем гастрольном туре, о том, что папа предпочитает на завтрак. Сплетни о звездах почему-то не надоедают. В итоге недостатка в свиданиях никогда не ощущалось, но вот только невозможно было понять, нравлюсь ли я хоть немного сама по себе.

Не то чтобы неуверенность останавливала. Скорее, наоборот. К семнадцати годам не осталось ни одного наркотика, который бы я не попробовала, и ни одной тусовки, в которой не приняла бы участия. Был даже период, когда мы с Лиззи занялись… ну, скажем, тем, что газеты стыдливо называют службой эскорта. Мне было безразлично, что и как называется, потому что платили нам не за секс. Суть заключалась в ином. Нас приглашали на самые роскошные вечеринки, какие только знал Лос-Анджелес: кинозвезды, политики, продюсеры и неизменные горы кокаина. Да, невиданные горы кокаина и неслыханные вечеринки. Некоторое время мы просто жили в причудливом мире голливудского Вавилона, а секс составлял неотъемлемую часть этой жизни.

Стоило ли удивляться тому, что однажды я очнулась в реабилитационном центре? В Лос-Анджелесе каждый рано или поздно оказывается в реабилитации. Лиззи, например, попадала трижды. Более того, можно сказать, что если в подростковом возрасте вы не прошли через чистилище, то что-то с вами не в порядке. Меня туда отправила Хизер, она как раз недавно сменила Кимберли на почетном матримониальном посту. Искренне благодарна ей за заботу. Сейчас вспоминаю шесть недель холодной индейки и жуткое ощущение растерянности — да, я потеряла и себя, и смысл жизни. У меня был знаменитый отец, но личность отсутствовала. Я хорошо разбиралась в одежде и туфлях, но понятия не имела, что делать с собственной жизнью.

К счастью, Хизер знала, что делать с моей жизнью, а потому записала на курсы секретарей. Понимаю, что профессия не из самых веселых. Но мне никогда и в голову не приходило, что можно заняться чем-нибудь более ярким и творческим. Просто надо было что-то делать, а не просто бесконечно оставаться дочерью Гевина Сэша.

Да, проблема заключалась именно в этом. Я чувствовала себя постоянной участницей странной, затерявшейся в вечности вечеринки, да еще и с табличкой на груди, оповещавшей всех вокруг, что перед ними дочь Гевина Сэша.

— А, так ты и есть дочка Гевина Сэша! — восклицали совершенно незнакомые люди, как будто были ближайшими друзьями семьи и знали меня с пеленок. Я гордилась папой и любила его. Любила беззаветно, как только дочь может любить отца. Но не умела быть собой.

Курсы секретарей стали первым шагом навстречу душевной, да и жизненной независимости. Хизер далеко не заглядывала: просто хотела отвлечь от наркотиков. Но, выйдя из реабилитационного центра, я придумала себе другую фамилию. То и дело ее меняла, и постепенно добровольная конспирация превратилась в забавное развлечение. Да, у меня имелось несколько неожиданных псевдонимов — на разные случаи жизни. Потом я поставила себе цель печатать со скоростью шестьдесят три слова в минуту и поняла, что достичь совершенства очень-очень трудно. Узнала и то, что Excel — весьма полезная компьютерная программа, наряду с другими, сложными, но интересными. Постепенно мир наполнился новым содержанием, а через год подвернулась должность персонального ассистента Стивена Шо. Возможно, работа не самая захватывающая, но я честно ее заслужила и добилась собственными силами, а потому она и значила для меня больше, чем все наркотики Голливуда, вместе взятые.

Сижу в кабинете гинеколога. Фотографии на стене комнаты ожидания всегда вызывают смех. Сюда я приехала сразу после восстановления ауры. Доктор Гринблат задерживается, и у меня достаточно времени, чтобы по достоинству оценить его вкус в украшении стен. Голливудское помешательство на славе порой приобретает чудовищные формы. Супермаркеты продают ветчину под названием «Здоровая знаменитость», алкогольные магазины вешают таблички типа «Одобрено звездами», химчистки предлагают услуги «в стиле известных актеров». А сейчас мне дают возможность насладиться не совсем обычными фотографиями популярных актрис, подтвержденные их же автографами. Что и говорить, ракурс вызывает недоумение. Можно подумать, нам мало порнографических журналов с изображениями женской промежности, чтобы созерцать подобные снимки в ожидании встречи с врачом-гинекологом. Кстати, доктор Гринблат известен как «ублажитель звезд».

Под кофточкой, ближе к телу, держу длинную тонкую пробирку со спермой Адама. Не верите? Честное слово. Вот как это делается: примерно с час назад супруг отправился в отдельную комнату с заданием собрать собственное семя. Успешно справившись с ответственной процедурой, он благополучно отбыл в свой возлюбленный офис, а я получила результат неустанных трудов, теперь уже аккуратно запечатанный в пробирке. Драгоценный материал необходимо хранить при температуре тела — вот почему пришлось засунуть пробирку под кофточку.

— Приношу извинения за задержку, — любезно произносит медсестра сквозь окошко в стене. — Доктор скоро вас примет.

— Хорошо, я подожду, не волнуйтесь.

В сумке лежит любовный роман, — «Райские кущи».

«Пердита больше не могла жить с чувством вины. Раскаяние угнетало, разрушало. Весь день она думала только о любовнике, а тело неудержимо рвалось ему навстречу. Она понимала, что должна оставить мужа. Выбора не было: или уйти, или убить себя. Боль проникла слишком глубоко».

— Миссис Зисскинд-Сэш? — окликает медсестра. Меня провожают в кабинет, подводят к высокой кушетке, велят снять трусы и выдают бумажную простыню, чтобы прикрыть наготу. Процедура известна: ноги в стремена, попу слегка приподнять. Остальное — дело доктора: он введет содержимое пробирки непосредственно туда, куда сперматозоиды должны бежать наперегонки, расталкивая друг друга локтями. Все происходит очень быстро.

— С сожалением услышал о кончине вашего отца, — говорит доктор, обращаясь к интимным частям моего тела. — Должно быть, испытали настоящий шок.

— Да, пришлось нелегко, — киваю я, глядя в потолок. Раньше беседы в подобных обстоятельствах смущали, но постепенно привыкаешь даже к столь причудливому общению. — Мы все были в шоке.

— Как вам удается справляться с переживаниями?

— Нормально, — автоматически отвечаю я. — Разве что немного эмоции захлестывают.

— Так всегда случается, — мудро изрекает доктор и засовывает холодную металлическую штуку туда, где, на мой взгляд, холодным металлическим штукам вовсе не место. — А в вашей семье эмоций, должно быть, больше, чем у остальных.

— Горе — всегда горе, — замечаю я. Терпеть не могу, когда люди считают нас исключением только потому, что папа был тем, кем был.

— Не уверен, что для вашей сестры все так просто, — возражает доктор, возясь с пробиркой.

— Для Лидии? — Понятия не имела, что доктор Гринблат знает Лидию.

— Я о статье, — лаконично произносит он.

— О какой статье?

— О статье в «Дейли глоб», — поясняет доктор. — Потерпите, сейчас закончу. — С минуту он сосредоточенно молчит, а потом продолжает: — Не знаете? А я думал, уже прочитали. Ну, ребята, вперед! — напутствует он, закончив процедуру. — Сейчас принесу газету. Все равно предстоит двадцать минут спокойствия, как раз и почитаете.

— После внутриматочного оплодотворения, как и после обычного секса, необходимо пролежать неподвижно двадцать минут. — Но только обещайте не проломить ногами крышу. Сперматозоидам не понравится, если вы…

— Что же, черт возьми, она написала? — перебиваю я.

— Лучше почитайте. — Доктор Гринблат выходит, а спустя минуту возвращается с номером «Дейли глоб». Отдает мне газету и закрывает за собой дверь.

«Отец, которого я почти не знала. Эксклюзивное интервью «Дейли глоб»

Все мы любим платиновый диск Гевина Сэша с трогательным названием «Помни меня» — именно он принес певцу мировую славу. Однако для Лидии Сэш, старшей дочери артиста, далеко не все воспоминания оказались теплыми.

«Первые пять лет моей жизни папа притворялся, что меня не существует на свете», — рассказывает тридцатитрехлетняя Лидия. Спустя месяц после смерти отца она впервые дает интервью.

«Я была секретом. Жена и дочь мешали сексуальному имиджу рок-звезды. Поэтому мы с мамой жили в маленьком доме в Англии, в городе Ньюкасл-на-Тайне.

Папа постоянно гастролировал, главным образом в Соединенных Штатах. Первые несколько лет я даже не понимала, что означает слово «отец»».

Когда карьера Сэша окончательно утвердилась, Лидия вместе с матерью переехала в Лос-Анджелес, где певец купил дом и свил семейное гнездо.

«Переезд кажется каким-то жутким потрясением, — рассказывает Лидия. — Почему-то мы с мамой внезапно начали жить с человеком, которого обе едва знали».

Через год родители Лидии расстались. Мать перенесла тяжелое душевное расстройство, а Гевин женился на модели Бонни Бэнкс, которая и вырастила Лидию.

«Переезд в Соединенные Штаты дался маме очень тяжело. Думаю, сказалась долгая разлука с отцом. Когда родители снова встретились, отец был уже очень и очень знаменит. Теперь рядом с мамой оказался другой человек — совсем не тот, которого она помнила», — говорит Лидия.

В настоящее время старшая дочь Гевина Сэша живет в Нью-Йорке и занимается дизайном ювелирных украшений.

«Самым тяжелым детским переживанием стала обида на то, что папа делал вид, будто меня не существует. Часто мне казалось, что он так поступает потому, что стыдится меня.

Сейчас, конечно, я понимаю, что причина заключалась в другом. Но осознание пришло поздно и болезненно».

Карьера Гевина Сэша стремительно взлетела после выхода альбома «Помни меня». В настоящее время артист считается одним из самых успешных музыкантов и композиторов наших дней: диски его разошлись тиражом в 50 миллионов экземпляров. Больше десяти лет певцу пришлось вести упорную борьбу с алкогольной и наркотической зависимостью. Полная победа пришла лишь в 1998 году.

«Я простила отцу наркотики, безумные поступки, долгое отсутствие. Простила даже четыре женитьбы. Если ваш отец — звезда, рано или поздно вы поймете, что все это неизбежно. И все же детская боль и обида сохранились в душе.

Отец все время писал и пел песни о любви и вере, но никогда не понимал, что означали те слова, которые он произносил».

Ах, Лидия, но он же любил тебя! Я едва сдерживаюсь, чтобы не крикнуть это. Пусть по-своему, но любил. Знаю, что папа был далек от совершенства. Знаю и то, что ты пострадала куда серьезнее, чем мы с Эшли, но и отплатила за обиду: так и не позволила забыть, что когда-то он скрывал в Англии семью — жену и дочку. Обвинения звучали при каждой ссоре. Но отец любил нас, своих детей. Так стоило ли выносить на всеобщий суд болезненные подробности?

Сколько бы ни старалась, никак не могу припомнить времени, когда журналы и газеты не писали бы об отце. В большинстве случаев заголовки вызывали лишь смех. Например, мы читали: «Гевин Сэш устраивает вечеринку в «Роксбери»». Нелепость, потому что папа терпеть не мог этот ресторан. Или еще: «Гевин Сэш попал в аварию на мотоцикле» — и это тогда, когда мотоцикл преспокойно отдыхал в мастерской на техобслуживании. Было и такое: «Гевин Сэш в детстве страдал от недостатка родительского внимания». Да, однажды, когда папе было девять лет, бабушка действительно уехала на выходные, а папу оставила у тети Сью.

Как правило, вульгарная ложь служила поводом для шуток. Сам папа обычно говорил, что журналисты — люди особой породы. Профессиональный успех журналиста состоит в том, что в газету, на которой напечатана его фамилия, заворачивают рыбу с картошкой. Но история Лидии, конечно, стоит особняком.

Нам всю жизнь приходилось отбиваться от назойливой прессы, наступавшей на пятки, искажавшей картину нашей жизни и не дававшей покоя просьбами об интервью и фото. Мы неизменно отвечали отказом.

Я сердито сажусь. К черту двадцать минут покоя! Не могу лежать! И о чем только она думала? Хватаю сотовый телефон.

— О чем ты думала, Лидия? — набрасываюсь я на сестру, даже не поздоровавшись.

— А, прочитала интервью в «Глоб»? — Слышно, как сестра затягивается сигаретой.

— Но зачем, Лидия? Неужели так уж необходимо выворачивать душу наизнанку?

— Во всяком случае, разговор с прессой значительно дешевле, чем визиты к психоаналитику, — заявляет Лидия.

— Но ведь отец любил тебя. Правда любил.

— Он любил только себя, и больше никого. Ни тебя, ни меня — только себя.

— Неправда. Слушай, я знаю, что тебе было непросто. На твою долю достались горькие обиды, и все же, когда он перевез вас в Лос-Анджелес, то сделал это потому, что хотел, чтобы вы были рядом. Иначе, зачем было увозить вас из Англии?

— Не «зачем», а «почему». Да просто потому, что мама ему все уши прожужжала. Думаешь, я сама обо всем этом не думала? Еще как думала! И всю жизнь понимала, что ему я не нужна. Никто из нас не нужен. Все мы были для него досадным недоразумением. Поверь, можно было бы рассказать «Глоб» гораздо больше: например, как он довел маму до сумасшествия…

— Он не доводил твою мать до сумасшествия, — возражаю я. Вечный спорный вопрос. Распад начался вскоре после переезда Джоди и Лидии в Лос-Анджелес. Никто толком не знает, что случилось. Папа никогда не любил об этом говорить. По-моему, даже Лидия довольствуется лишь собственными домыслами. Разве кто-нибудь способен проникнуть в секреты брака, кроме двоих посвященных? В итоге Джоди попала в психиатрическую лечебницу, а потом, после развода, вернулась в Англию. По-моему, теперь она находится под постоянным медицинским присмотром.

— Почему ты всегда его оправдываешь? — спрашивает Лидия. — Да и вообще любишь находить объяснения любым неблаговидным поступкам?

Разве?

— Просто не хочу, чтобы тебе было настолько плохо. Пытаюсь хоть немного сгладить разочарование.

— Вряд ли кто-то сможет помочь. Да я и сама уже справилась. Но тебе хотелось узнать, с какой стати я дала это интервью. Отвечаю: надоело видеть и слышать, как все вокруг превозносят до небес несравненного Гевина Сэша.

Не знаю, что сказать в ответ на резкое заявление. И чувствую, что совсем не понимаю Лидию. Печально. Печально, что папы больше нет. Печально, что появилось это интервью. Печально все, что произошло с Джоди. Почему у нас такая странная, болезненно искаженная семья? Неужели мы не в состоянии быть нормальными людьми? Внезапно подступают слезы, механически нажимаю кнопку отбоя.

Стою посреди кабинета без трусов и плачу навзрыд.

— Все в порядке? — спрашивает медсестра. Она, конечно, слышала, что я разговаривала по телефону.

— Как по-вашему, я реву от радости? — ору я в ответ. Одеваюсь, выхожу и извиняюсь. Вовсе не хотела ее обидеть.

Веду машину и ощущаю непривычные удары в груди. Подозреваю, что так бьется сердце. Ссоры безобразны, и обычно мне удается обходиться без открытых столкновений. Странно, что вообще рискнула позвонить Лидии. И все же ссоры наводят на размышления. Да, отец, конечно, был человеком далеко не идеальным, но действительно ли он хотел отречься от Лидии? Мне всегда казалось, что он ее любил. Наверняка хотел загладить прошлое. Неужели все мы совсем ничего для него не значили? Неужели и я мешала его карьере? Предположим, Лидия права. Возможно, я никогда не знала и не понимала отца.

Внезапно происходит землетрясение, и мир мгновенно распадается на части.

— Разумеется, твой отец тебя любил, — уверяет Адам. Я остановила машину под пальмой на бульваре Санта-Моника и позвонила самому близкому человеку, чтобы услышать слова поддержки. Он занят: по голосу понятно, что разговаривать со мной ему некогда.

— Нет, но любил ли он нас по-настоящему? Лидия говорит, что все мы ему только мешали.

— Разумеется, вы ему не мешали, — отвечает Адам, даже не задумываясь.

— Но может быть, все-таки мешали? Может быть…

— Дорогая, не мучь себя. Лучше сходи и купи что-нибудь у Фреда Сегала. Постарайся отвлечься.

— Но мне необходимо знать.

— Слушай, не заводись. Может быть, поговорим потом? Дело в том, что…

Дело в том, что у мужа нет времени. Разумеется, нет времени. У Адама очень напряженный рабочий график. Я прощаюсь.

И все же непонятно, что думать, когда что-то думать необходимо. Хочется заглянуть в свою жизнь и увидеть в глубине колодца не грязь, а чистую воду. Поэтому звоню Эшли.

— Папа действительно был негодяем?

— Не больше, чем все остальные.

— А ты читал интервью в «Глоб»?

— Да. — Эшли вздыхает.

— Зачем Лидия это сделала?

— Понятия не имею.

— Она уверяет, что отец не любил никого из нас. — Почему это так важно для меня? — Но ведь он любил, правда?

Эшли молчит. Молчит долго. Возможно, потому, что он адвокат, а адвокаты всегда выдерживают значительную паузу, чтобы придать словам больший вес. А может быть, потому, что действительно думает.

— Отца всегда было трудно понять, — наконец произносит он.

Это не ответ на мой вопрос.

— Он был сложным человеком, — продолжает Эшли. — Думаю, его часто терзали сомнения. Он был очень честолюбив, но, в то же время, многого боялся.

— Но ведь он нас любил, правда?

— Конечно, — успокаивает Эшли, но почему-то кажется, что брат выбирает те слова, которые мне хочется услышать. — Какая теперь разница? Ведь его больше нет.

— Просто не вынесла бы, если бы узнала, что он нас не любил. — Снова подступают слезы. — А еще я очень по нему скучаю, Эш. Ужасно. — Слезы уже текут по щекам.

— Знаю, — отвечает Эшли. — Мне тоже очень не хватает отца.

Жду какого-то волшебного утешения, но Эшли не знает, что сказать. Спустя пару секунд понимаю, что плакать по телефону глупо.

В десять минут четвертого сворачиваю на Альта-Виста — милую зеленую улицу, где расположена школа Тэкери. Смотрюсь в боковое зеркало. Лицо напоминает произведение абстрактной живописи: большие и маленькие красные пятна служат фоном для черных следов от туши. Навожу порядок и шарю в сумке в поисках пудры. Но что это? У школьных ворот собралась целая толпа журналистов и папарацци. Подъезжаю и попадаю под обстрел фотокамер.

— Можно узнать вашу реакцию на интервью сестры? — налетает один из репортеров.

Внезапно перед капотом появляется телекамера. Фотографы забегают сбоку, со стороны пассажирского сиденья, и заглядывают в кабину. Один уже тянется к ручке двери. К счастью, успеваю нажать кнопку автоматического замка.

— Скажите, что вы чувствуете? — наседает кто-то.

— Не могли бы вы уделить десять минут радиостанции Кей-си-дабл-ю-си? — слышится громкий крик.

Машина в ловушке, а я в панике. Невозможно даже открыть дверь. Как же забрать Тэкери?

— Пожалуйста, освободите дорогу! — прошу через закрытое стекло и истошно сигналю.

Никакой реакции. Хватаю телефон и звоню в школу.

— Меня заблокировали фотографы, прямо у ваших ворот, — лихорадочно сообщаю директору, пытаясь перекричать шум.

— Мы посылали вам эс-эм-эс, пытались предупредить, — отвечает она.

— Может быть, есть какая-нибудь боковая дверь, через которую можно войти?

— Боюсь, что нет. У нас только один вход.

— Значит, придется прорываться, — решаю я. — Кто-нибудь сможет встретить меня на крыльце?

— Конечно, — соглашается директор. — Будем ждать. Ничего не поделаешь. Приходится проявлять смелость и настойчивость. Отпираю дверь машины, с силой толкаю и пытаюсь выбраться. Вспышки камер ослепляют.

— Перл, расскажите о своих отношениях с Лидией.

— А других тайных сестер и братьев у вас нет?

— Скажите, как можно связаться с Джоди Сэш?

— Пожалуйста, пропустите. Прошу вас. Мне необходимо забрать из школы сына, а сказать вам нечего. — Умоляю я напрасно. Толпа подступает, окружает плотным кольцом. Чувствую дыхание разгоряченных людей. Чей-то локоть впивается в бок, и дальше идти нельзя, потому что путь преграждает телекамера. — Не могли бы вы освободить дорогу? — Я повышаю голос.

Толпа слегка расступается, и я иду вперед. Однако на пути оказывается чья-то нога. Спотыкаюсь и падаю носом в асфальт. Больно разбиваю коленку. Теперь перед глазами только ноги, ноги, ноги — в опасной близости к лицу. Черт возьми, а где же сумка? Подавляя страх, поднимаюсь на колени. Вижу сумку — она отлетела в сторону. Толпа наступает. Сквозь ноги дотягиваюсь до сумки, крепко хватаю за ручку и тяну. Пытаюсь встать, но почему-то дышать очень трудно. Воздуха не хватает, кругом только лица. Только вопросы. Только камеры. Только микрофоны.

— Дайте немного воздуха, — шепчу я. Внезапно подступает слабость. Толпа напирает. Господи, до чего же страшно! Лица расплываются, звуки сливаются в сплошной гул. Понимаю, что сейчас меня затопчут насмерть. И вдруг слышу знакомый голос.

— Прочь с дороги, — раздается сердитая команда. В толпе взволнованный ропот.

— Расступитесь, — еще решительнее повторяет человек.

Меня поднимают и на руках несут к крыльцу.

— Это же Бретт Эллис, — комментирует толпа, и камеры начинают щелкать с бешеной скоростью. — Ее бывший муж!

В школьном холле меня кладут на диванчик. Постепенно прихожу в себя. Директриса приносит стакан воды и пластырь, чтобы заклеить разбитую коленку.

— Простите, пожалуйста, — извиняюсь, чувствуя себя виновной в безобразном сборище у ворот. Другие матери, ожидающие детей, смотрят с откровенным любопытством и нескрываемой неприязнью. Я никогда никому не говорю, кто мой отец. Таков принцип, и, едва выйдя из подросткового возраста, я неуклонно ему следую.

— Почему они на вас напали? — интересуется одна из мам. — Вы знамениты?

— Нет, что вы. Просто ограбила банк, — скромно отвечаю я. От стыда хочется провалиться сквозь землю.

Директор тактично уводит нас к себе в кабинет.

— Как себя чувствуешь? — озабоченно спрашивает Бретт.

— Уже почти нормально. — Я изучаю коленку. На вид рана не очень страшная, но зато очень больно. — Вот уж не думала, что буду счастлива тебя видеть. — Я радуюсь избавлению и даже смеюсь. — Не ожидала засады.

Знакомлю Бретта с директором школы. Представляю его как друга и скромно умалчиваю о причастности к рождению Тэкери. Как раз в этот момент в кабинете появляется сын.

— Что с твоей ногой? — спрашивает он, даже не поздоровавшись.

— Просто упала. Ничего страшного.

— Ой, кровь! — восхищенно восклицает малыш и принимается с любопытством рассматривать коленку. — Можно потрогать? — Наконец замечает Бретта. — А, привет. Мы с тобой играли в футбол. Сыграем еще как-нибудь?

— Может, и сыграем, — допускает Бретт, явно довольный, что его узнали и вспомнили. — Только сначала надо придумать, как отсюда выбраться. — Смотрит сквозь жалюзи на толпу репортеров. — Что это они вдруг взбесились?

Рассказываю об интервью Лидии.

— Что ж, остается только сказать ей спасибо. Внимание прессы — как раз то, что тебе нужно больше всего на свете.

— Да уж, ни за что не обошлась бы, — подтверждаю я.

— И о чем только она думала? — Бретт сочувственно вздыхает. — Не переживай, шум скоро утихнет. Скандалы быстро рассасываются. Но вот как доставить вас обоих домой в целостности и сохранности? — Он снова смотрит на воинственное сборище. — А с обратной стороны никак нельзя выйти? — спрашивает у директрисы, взяв на себя командование спасательной операцией.

— Нет. К сожалению, у нас только парадный вход. А дверь с другой стороны ведет на игровую площадку, — качает она головой.

— А за площадкой что?

— Площадка окружена сплошным забором, а за забором расположен частный сад и дом.

— Можно посмотреть? — просит Бретт. Оба уходят.

— Мамочка, а почему мы не едем домой?

— Сейчас поедем, солнышко. Вот только Бретта подождем.

— А кто такой Бретт? — Малыш явно растерян, и я понимаю, что он до сих пор не знает, как зовут «футбольного дядю».

— Это тот человек, который с тобой играл. — Тоже смотрю в щели жалюзи. Толпа стала еще больше. Прорваться практически невозможно, особенно вместе с Тэкери.

Бретт возвращается с готовым планом отступления, и я с радостью возлагаю на него ответственность. Ощущать заботу необыкновенно приятно. План заключается в следующем: машину предстоит оставить возле школы, а когда толпа рассосется, мне ее пригонит школьный сантехник. Мы втроем перелезем через забор, пройдем по соседскому саду и окажемся на параллельной улице. Хозяева дома согласились помочь и уже вызвали такси, которое приедет через несколько минут.

В детстве подобные эскапады приходилось совершать вместе с папой. Не раз случались ситуации, выпутываться из которых предстояло самыми причудливыми способами. Теперь эти веселые приключения ушли в далекое прошлое.

Забор за школой оказывается не меньше двенадцати футов в высоту. К тому же доски сплошь покрыты колючими зарослями бугенвиллеи. Мы с Тэкери с опаской задираем головы.

— Разве здесь можно перелезть? — возмущаюсь я. Бретт явно сошел с ума. — За кого ты меня принимаешь — за супермена в женском обличье?

— Ты мне доверяешь? — Он неуверенно улыбается.

— Еще чего! — решительно заявляю я и почему-то не могу удержаться от смеха.

— Вот увидишь, операция пройдет успешно, — успокаивает Бретт и исчезает. Возвращается через несколько минут, сжимая в руках конец длинной лестницы — второй конец держит слегка обескураженный сантехник. Лестницу приставляют к забору, а бугенвиллею прикрывают плотной тряпкой, чтобы не так кололась. Из соседнего сада доносятся голоса.

Бретт залезает на лестницу, смотрит вниз и благодарит любезных соседей:

— Больше вам спасибо. Извините, что доставили столько хлопот.

— Рады помочь, — отвечает мужской голос.

— Мамочка, что мы делаем? — спрашивает Тэкери.

— Кажется, играем в солдат, — объясняю я. — Прокладываем новый путь.

— Как интересно! — Мальчик в восторге.

— Ну что, сможешь перелезть? — серьезно обращается к нему Бретт.

— Конечно, смогу. — Тэкери надувается, стараясь выглядеть больше и взрослее.

Он отважно карабкается по лестнице, а Бретт поднимается следом, чтобы подстраховать. Наконец, малыш уже наверху. Спуститься помогает добрый сосед. Теперь моя очередь. Проклинаю короткую узкую юбку и лезу.

— Не смей подглядывать, — сурово приказываю Бретту: он и меня тоже страхует.

— Избави Боже, — клянется он и озорно улыбается.

— Чрезвычайно вам признательна. — Оборачиваюсь напоследок и благодарю директрису и нескольких мам: все они собрались, чтобы подержать лестницу. Что и говорить, подобное зрелище увидишь не каждый день.

И вот, наконец, сидим втроем в такси и благополучно едем в Бель-Эйр. Тэкери устроился у меня на коленях, потому что детского кресла не нашлось. Путь открыт, вокруг не заметно ни одного фотографа. Чувство свободы пьянит, сознание счастливого избавления кружит голову. Живо обсуждаем, как толпа репортеров караулит мою машину, и весело смеемся.

— Представляю, как у этих нахалов вытянутся физиономии, когда за руль сядет сантехник, — хихикаю я.

— Мы победили, — торжественно объявляет Бретт. — Только подумай, как они там стоят и чешут затылки.

Тэкери опускает стекло и выглядывает, с удовольствием подставляя лицо теплому ветру. И вдруг меня осеняет.

— А что ты делал около школы? — с подозрением спрашиваю я.

Бретт заметно теряется и, кажется, даже смущается.

— Хочешь услышать правду?

— Только правду, и ничего, кроме правды.

— Не считай меня маньяком-преследователем, но иногда прихожу и смотрю, как ты забираешь Тэкери из школы. Мне нравится наблюдать за ним… — Бретт на секунду замолкает, — и за тобой.

Почему-то становится слегка не по себе. Вот уж точно, маньяк-преследователь. Просто стоит и следит за нами? Да как он смеет?! Кто дал право?

Сейчас приеду домой и первым делом позвоню в полицию. Думаю о том, что именно следует сказать, и вдруг замечаю, как Бретт смотрит на Тэкери. Кажется, ему действительно интересно.

— Мне нравится видеть его счастливое личико, — продолжает он. — Нравится смотреть, как малыш выскакивает, прижимая к груди рисунки и чемоданчик для завтрака. А ты кажешься такой спокойной, уверенной, довольной. И очень-очень красивой. Материнство тебе идет.

Напоминаю себе, что лесть следует пропускать мимо ушей.

Такси мчится по бульвару Сансет, мимо Пинк-Пэлис — особняка, знаменитого бассейном в форме сердца. Когда-то он принадлежал Джейн Мэнсфилд. Высокая живая изгородь сияет изумрудной зеленью, особенно яркой на фоне розовых стен.

— Смотри-ка, какой хитрый номер. — Бретт показывает на номерной знак идущей впереди машины. На нем написано: «2FKNFST» — «Слишком быстро, черт возьми».

— Не понимаю, — серьезно признаюсь я.

— «2FKNFST» означает «Too fucking fast» («Слишком быстро, черт возьми»), — поясняет Бретт.

— Да нет, я говорю, что не понимаю тебя, а не знак. Когда Тэкери родился, ты и ухом не повел. Что же случилось сейчас?

— Был дураком, — признается Бретт с непроницаемым видом. Он сидит боком, спиной к двери — так удобнее смотреть на нас. — Понимаю, что не имею права надеяться на возвращение в вашу жизнь, и все-таки…

— Тсс! — Прикладываю палец к губам. Нельзя. Подобные разговоры не для ушей Тэкери.

Такси сворачивает на Стоун-Кэньон-роуд с изящными живыми изгородями и ажурными решетками. Руководствуясь подробными указаниями, водитель везет нас сквозь лабиринт элегантных особняков и аккуратно подстриженных лужаек. И вдруг вместо собственных электронных ворот вижу толпу фотографов и репортеров. Можно было предположить, что они и сюда доберутся. О Господи! Неужели покоя не будет больше никогда?

— Остановитесь! Быстрее! Поворачивайте обратно! — кричу я таксисту. — Придется сначала отвезти тебя, — говорю Бретту, вне себя от волнения. — Нельзя позволить папарацци сфотографировать нас вместе возле моего дома. Адам с ума сойдет. Кстати, а где твоя машина? — В суматохе даже в голову не пришло, что его машина тоже осталась где-то недалеко от школы.

— Я приехал на мотоцикле. Завтра заберу, — невозмутимо отвечает Бретт. Называет водителю адрес, и машина едет в новом направлении.

— Мам, хочу в туалет, — сообщает Тэкери, едва такси останавливается.

— Может быть, потерпишь? — жалобно прошу я. Страшно не хочется заходить в квартиру.

— Пойдем ко мне, — тут же услужливо предлагает Бретт.

— Нет-нет, спасибо, все в порядке. Тэкери немного подождет.

— Я не могу ждать.

— Можешь.

— Нет, не могу. Очень хочу.

— Иди на травку.

— Ты сама говорила, что на травку писают только собаки.

— Хватит спорить, — смеется Бретт. — Поднимайтесь наверх. Обещаю, что не укушу.

Обреченно вздыхаю, и все мы идем по лестнице на второй этаж, чего делать, разумеется, не следует. Бретт возится с замком, а я тем временем собираюсь с духом. Совсем не хочется встречаться с очередной «твинки» и восторгаться ее вкусом в обстановке квартиры. Не хочется считать зарубки на столбике кровати, созерцать фотографии подруг, восхищаться бесконечными победами. Зачем мне все это?

Квартира оказалась почти пустой: женская рука в ней определенно не чувствовалась. Посреди гостиной — диван без покрывала, возле окна — заваленный бумагами стол, по углам — стопки книг (книжный шкаф отсутствует), пара гитар, телевизор и старый потертый ковер на полу. Дверь в спальню открыта. Видна неубранная постель без изголовья, на полу валяется одежда.

Должна признаться, что видимое отсутствие «твинки» порадовало. Подумать только, что пришлось бы вести непринужденную беседу… однако вид квартиры меня неожиданно поразил, и мне трудно сдержать любопытство. Получив главную роль в третьем боевике, Бретт купил дом на Голливудских холмах — огромный особняк по немыслимой цене. Это произошло уже после нашего расставания, но я прекрасно помню, как читала о его коллекции машин, о дорогой экстравагантной мебели, о любви к роскоши. Журнал «Хелло!» как-то поместил огромную, во весь разворот, фотографию: Бретт Эллис возле собственного бассейна. Мистер Совершенство в обтягивающих белых плавках. Не хватало лишь пузыря изо рта, как в комиксах: «Девушки, смотрите, что у меня есть». Помню, как в ярости выдирала страницы и швыряла их в стену (судя по всему, психотерапевту не удалось окончательно снять проблему). Но смысл в том, что Бретт купался в богатстве. Так что же произошло? Куда все улетучилось?

В этот момент замечаю фотографии. Их много. На столе, на самом почетном месте, в красивой рамочке стоит наша свадебная фотография. Сама я давным-давно собрала все ненужные снимки в одну коробку и закинула на чердак, в дальний угол. Вот уж где не ожидала увидеть их снова! Я выгляжу очень счастливой и красивой, а платье от Веры Вонг почти скрывает будущего Тэкери. Бретт обнимает меня и радостно улыбается в объектив. Мы только что поклялись «любить друг друга и в радости, и в горе». Оказывается, все это было шуткой.

Рядом, тоже в рамке, стоит фотография Тэкери, вырезанная из журнала. Помню, как в прошлом году папа поехал с нами на пикник. Один ловкий папарацци подобрался почти вплотную. Папу Бретт отрезал, а сияющий Тэкери в панаме просто чудесен. На стене красуется большой черно-белый снимок. На нем мы с Тэкери сосредоточенно направляемся из школы к машине. Бретт, должно быть, снимал сам, телеобъективом. Как странно, что я ни разу его не заметила.

Пока Бретт отводит Тэкери в туалет, я стою неподвижно и ошеломленно рассматриваю фотографию.

— Хорошо получилось, правда? — спрашивает Бретт, возвращаясь. Лишившись дара речи, молча киваю. — Удивлена?

— Еще бы.

— Я же сказал, что не переставал тебя любить, — нежно произносит Бретт. — Мы созданы друг для друга, как половинки одной души.

Хочется спросить, откуда же в таком случае взялся повод для развода. Как случилось, что он оказался в постели с Консуэлой, почему не вернулся ко мне? Хотелось закричать, но я всего лишь стояла неподвижно и молчала. Почему-то вспомнился фильм «Тупой и еще тупее», причем я играю сразу обе роли. Наконец возвращается Тэкери и заявляет, что проголодался.

— Давай-ка посмотрим, что у нас в холодильнике. Любишь хот-доги? — спрашивает Бретт и берет малыша за руку.

— Да! — радостно вопит Тэкери. — Хот-доги! Хот-доги!

— Можно ему дать? — Бретт вопросительно смотрит на меня.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я. — Нам пора. Все это так неловко. Пойдем, Тэкери.

— Но я же голоден, — не сдается сын.

— Поешь дома.

— Ну, хотя бы один хот-дог?

— Хорошо, только один. Возьмем с собой в такси. Оба исчезают в кухне. Слышно, как включается микроволновка.

— А можно посмотреть, что по телевизору? — спрашивает Тэкери.

— Нет! — кричу я, но Бретт говорит «да». — Нам пора, — настаиваю я.

К сожалению, Тэкери не так-то легко сбить с пути. Парень отлично знает, чего хочет. Находит пульт и устраивается на диване.

— Все, мы уходим. — Уже ясно, что все усилия напрасны. С таким же успехом можно бороться с приливом. Бретт достает из холодильника бутылку белого вина и наполняет бокалы.

— Подожди минутку, — уговаривает он. — У тебя выдался нелегкий день. Присядь и отдохни хотя бы несколько минут. Как твое колено? — Убирает со стола бумаги и придвигает мне стул.

Нельзя уступать. Адам придет в бешенство, если узнает.

В открытое окно залетает легкий, свежий ветерок. Белые шторы надуваются, как паруса в океане. Возле дома растет дерево, сплошь покрытое мелкими бело-розовыми цветами, и поэтому кажется, что окно открывается в сад. На улице лают друг на друга две собаки, а таксист курит, ожидая нас.

— Ощущение, будто ты живешь на дереве, — говорю я и смотрю сквозь листву.

— И мне тоже так кажется, — радуется Бретт. — И даже птичье гнездо есть. Смотри. — Он показывает в глубину кроны, где ветки причудливо переплетаются. — Видишь, вон там сидит хозяйка.

Среди листьев блестят крохотные черные глазки. За нами настороженно наблюдает маленькая птичка.

— Тэкери, посмотри, какое гнездышко.

Бесполезно: сын увлечен телевизором.

— Мы побудем совсем немножко, — предупреждаю я, обращаясь к его затылку, но ответа не слышу. С удовольствием пью вино. Оно оказывается ледяным и мгновенно успокаивает. Бретт садится рядом.

— Спасибо, — благодарю я. — Вино очень кстати. Иногда кажется, что я — это не я. После смерти папы…

— Чувствуешь себя потерянной?

— Да.

Бретту всегда удавалось каким-то непостижимым образом читать мои мысли.

— Твой отец тебя обожал. Знаешь об этом? Откуда ему известно, что именно эти слова мне сейчас жизненно необходимы?

— Разве? А вот Лидия так не считает.

— Если начнешь сомневаться, доведешь себя до сумасшествия. — Бретт смотрит внимательно и с любовью, совсем как раньше.

— Но почему же Лидия говорит, что отец ее никогда не любил? Ведь это не так, правда? Ты его хорошо знал.

— Возможно, Гевин просто не сразу осознал, что в жизни главное. — Бретт улыбается, и я понимаю истинное значение его слов. — Могу сказать, что накануне нашей свадьбы он недвусмысленно проявил любовь к тебе.

— Правда?

— Да. — Бретт смущенно усмехается. — Отозвал меня в сторону и предупредил, что если разобью тебе сердце, буду иметь дело с ним. Пригрозил, что оторвет яйца.

Мы смеемся. Папа всегда выражался прямо.

— Расскажи мне о нем.

— О папе?

— Да, расскажи, каким он был, — все, что вспомнишь.

— Тебе действительно интересно? — Конечно.

Странно, но вдруг понимаю, что в последние недели мечтаю только об этом. Так хочется поговорить об отце. Хочется воскресить в душе пережитое, погрузиться в воспоминания. Рассказывать можно бесконечно. О том, как он сидел возле меня всю ночь, когда я отключилась, впервые попробовав героин. О том, как летом, когда мне нечем было себя занять, устроил на работу в свой гастрольный тур. Как гордился татуировкой с моим именем.

— Неужели можно сказать, что такой отец не любил свою дочь? — спрашивает Бретт, очевидно, желая подвести итоги.

Но я еще не наговорилась. Губы продолжают двигаться, слова стремительно вылетают, и остановить их невозможно. Воспоминания несутся наперегонки. Вот папа просит меня стать его подружкой на его же свадьбе — тогда он женился на Кимберли (понимаю, что решение необычное, но папа любил во всем устанавливать собственные правила). Вот он болеет корью и развлекается тем, что вяжет моей кукле свитер. Вот плачет, когда вместе со мной смотрит гениальный фильм «Унесенные ветром».

Рассказываю, рассказываю и рассказываю, но переживания не иссякают. Кажется, весь последний месяц душа томилась взаперти, а теперь двери внезапно открылись и чувства хлынули на свободу. Что делать с Хизер, которая собирается продать папину игрушечную железную дорогу? Как случилось, что мачеха оказалась настолько черствой? Что мне делать, если не могу больше ходить в папин дом, но и не ходить тоже не могу? И так далее, без конца.

Бретт выслушивает каждую историю от слова до слова. Процесс увлекает и затягивает — настолько, что мы оба искренне удивляемся, когда приходит таксист и спрашивает, помнят ли пассажиры о его существовании. Мы оба смеемся, потому что забыли обо всем на свете.

— Потом вызовем другое такси, — говорит Бретт. Достает из кармана бумажку в пятьдесят долларов и показывает на диван, где крепко спит Тэкери. Кажется, приключения немного утомили героя.

Бретт приносит из холодильника еще одну бутылку вина. Неужели первая уже закончилась? Совсем забыла, что разговаривать с ним всегда было легко и приятно. Да и просто сидеть рядом хорошо. Легкий ветерок, прохладное вино, ровное дыхание Тэкери. Чувствую, как в душе наконец-то освободилась туго сжатая пружина.

— Постоянно говорю только о себе. Я, я, я.

Бретт смеется. Когда-то у нас была общая шутка о людях, которых интересует только собственная персона. В Лос-Анджелесе таких суперэгоистов немало. «Я, я, я» — твердили мы, передразнивая кое-кого из знакомых.

— Ну, а обо мне особенно и рассказывать нечего, — с улыбкой замечает Бретт.

— Но почему ты живешь здесь, в этой квартире? Куда делся дом?

— Продал, — беспечно отвечает он. — Дом мне не нужен. Слишком велик для одинокого мужчины.

— А как же Консуэла? — бесцеремонно интересуюсь и слышу в собственном голосе кокетливые нотки. Кажется, наши с Тэкери фотографии и скромное убранство сделали свое дело: уверенности заметно прибавилось. А привычный гнев куда-то испарился.

— Оказалась пустым местом. Я просто заблуждался. — Бретт задумчиво смотрит в бокал. — Видишь ли, трудно объяснить, но когда пришел успех, со мной что-то случилось. Как будто потерялся. Тебе знакомо это чувство? — Он внимательно смотрит на меня, и я понимающе улыбаюсь. — Поверил в собственную невероятную исключительность. Этакая великая кинозвезда, которой все позволено: можно делать что хочешь, трахать кого заблагорассудится, говорить первое, что придет в голову. Был просто отвратителен, и сам это понимаю. — Он проводит ладонью по темным волосам и неподвижно смотрит в окно. — Нормальные жизненные правила словно перестали распространяться на мою персону. Родители пытались что-то объяснить, но я и слушать не хотел. Помнишь, они так и не приехали на нашу свадьбу?

Мрачно киваю. Еще бы не помнить: было жутко обидно.

— Тогда я не мог тебе сказать, но мы всерьез поссорились. Мама с папой заявили, что я не похож на того сына, которого они вырастили. Требовали, чтобы одумался и начал вести себя так, как положено взрослому человеку. Куда там! — Он медленно пьет вино. Где-то далеко слышится полицейская сирена. — Разве дурака можно переубедить?

Он долго молчит, а сирена приближается.

— А когда получил «Золотой глобус», стало совсем плохо.

Не может быть. Он же всегда мечтал о наградах.

— Правда, — подтверждает Бретт, заметив в моем взгляде недоверие. — Когда получаешь такой приз, роли начинают сыпаться без счета, а гонорары взлетают выше всех разумных пределов. Со всем этим грузом приходится как-то жить, да и соответствовать необходимо. Человеческая сущность оказывается предметом обсуждения каждого встречного и поперечного. Вот так и началась настоящая паранойя.

Он снова замолкает. Сидит, медленно сгибая и разгибая пальцы, и смотрит на свои руки.

— Сначала все говорят тебе, какой ты великий. Менеджеры, журналисты, продюсеры, режиссеры, поклонники. Даже Стивен. Начинает работать страшная машина, построенная специально, чтобы убедить несчастного в собственной исключительности. Постепенно начинаешь верить. А спустя некоторое время уже не сомневаешься, что и сам Бог тебе не судья. — В голосе слышатся сердитые нотки. — А был я самовлюбленным болваном, и больше никем. Все эти девчонки, которые пачками виснут на шее. Знаешь, что до Консуэлы были и другие?

В сердце вонзается нож, но я стоически молчу. Думаю, что знаю и всегда знала, но не хотела верить.

— Лгать незачем, — продолжает Бретт. — Все они ровным счетом ничего не значили. Но и остановиться было невозможно: безумный, безумный мир кружил и вертел в нелепом водовороте. Дошло до того, что я подкатывался даже к твоей подруге Белле. Она тебе призналась?

Снова мрачно киваю. Дело было на вечеринке. Народу собралось полно, и я потеряла обоих — и Бретта, и Беллу. Потом Адам рассказал, что видел, как Бретт испытывал на ней свои чары, но получил отставку. Я всегда оправдывала Бретта и говорила себе, что он просто выпил лишнего.

— Совсем перестал себя контролировать. Теперь, конечно, очень-очень стыдно. Превратился в чудовище. Ведь поначалу был совсем не таким, правда? — Он смотрит так, словно умоляет подтвердить, но я молчу.

— Звездная машина без конца закручивает гайки, — продолжает Бретт. — Чем больше славы на тебя сваливается, тем безжалостнее все вокруг выдавливают прибыль. Рабочий график становится невыносимым, груз, который приходится тащить, тяжелеет день ото дня… рецензии, сценарии, сроки, ночные съемки, дневные съемки, звонки в четыре утра… — Он с трудом сдерживает раздражение. — В итоге оказывается, что у тебя зачем-то три юриста и десять машин, а обслуживающего персонала больше, чем в Белом доме. От постоянного перенапряжения пропал сон. Несколько месяцев не удавалось заснуть. — Он снова берет бокал, руки заметно дрожат. — Как-то само собой получилось, что начал регулярно принимать снотворное. Мысль о передозировке даже в голову не приходила. Но ловушка в том, что чем больше таблеток принимаешь, тем больше их требуется. И вот настала ночь, когда уже не соображал, сколько снотворного проглотил. Да, вот так просто и глупо. Следующее, что помню, — это больничная палата, где оказался после процедур. Повезло: ассистент вовремя меня обнаружил.

Бретт неподвижно, с болью смотрит на цветущее дерево. В комнате тихо, только слышно, как мирно посапывает Тэкери. Моя рука незаметно преодолевает разделяющее нас расстояние и оказывается в его ладони. Бретт крепко ее сжимает. Как это случилось? Теперь мы сидим, держась за руки.

— В госпитале было время подумать о собственной жизни. Ни единого друга у меня не было, потому что не заслужил дружбы. Когда-то настоящим другом была ты, но как я с тобой обошелся?

Бретт опускает глаза и смотрит на мою руку. Да, он говорит искренне. В глубине души я не раз спрашивала себя, не поспешила ли с замужеством. Может быть, надо было подождать еще немного, и он бы вернулся? Кажется, так оно и есть: произошла ошибка.

Солнце уже садится, и небо окрашивается в цвета мороженого: розовый, кремовый, малиновый. Люди возвращаются с работы, озабоченно спешат домой. Интересно, кто их ждет? Найдется ли в этом городе еще кто-нибудь, чья жизнь запуталась столь же безнадежно, как наша? Посторонние всегда выглядят так, словно у них все в порядке, но на самом деле никому не удается избежать трудностей и даже драм. У каждого свои проблемы, свои сложности.

Наконец Бретт выпускает мою руку и трет глаза, как будто хочет взглянуть на мир по-новому.

— Ну а теперь, наконец, удалось кое-что изменить, говорит он почти жизнерадостно и разливает по бокалам остатки вина. — Продал дом. Все равно одному там делать нечего. Избавился от машин. Жизнь сразу стала гораздо проще и лучше. — Он на мгновение задумывается. — Все эти дикие излишества совсем ни к чему. Персидские ковры, часы «Ролекс»… представляешь, у меня их набралось пятьдесят штук. Только подумай: пятьдесят! — Он усмехается. — И это при том, что надеть можно только одни. Просто неприлично. А ведь главное в жизни — это люди. Только люди имеют значение. Сейчас даже не слишком важно, доведется ли сниматься снова или нет.

— Правда? — Последнему утверждению трудно поверить. Бретт всегда упорно работал, чтобы попасть на вершину и получить безраздельное право выбирать лучшие роли.

— Абсолютная правда, — просто подтверждает он. — Знаю, что был ужасным отцом. Знаю, что непросто вернуться в чью-то жизнь, и все же очень хочу загладить вину перед Тэкери. Знаешь, я просто влюбился в нашего парнишку.

Дружно оборачиваемся и смотрим на Тэкери: сын устроился поудобнее и теперь лежит на спине, свесив с дивана ногу.

— Если честно, то хочу добиться прощения. — Бретт переводит взгляд на меня и говорит почти шепотом. Глаза зовут. Гладит по руке, и я чувствую, как заряжаюсь. Да, простое движение творит чудеса и рождает странные, неизвестно откуда прилетевшие мысли. «Поцелуй», — шепчет кто-то.

— Но это невозможно, — отвечаю в пространство и отвожу взгляд. — Да и вообще нам пора. Можешь вызвать такси? — Встаю и чувствую, как кружится голова. Неужели выпила лишнего? Или все дело в Бретте?

— Я тебя обидел? — спрашивает он и вскакивает.

— Нет. Просто то, о чем ты говоришь, невыполнимо, — отвечаю я.

— Да, конечно, — тихо соглашается он. — Понимаю.

— Я замужем за Адамом и не могу вернуться к тебе. Это было бы нечестно.

— Знаю, — еще тише произносит Бретт. — Прости. Не стоило ничего говорить.

— Да, не стоило, — раздраженно подтверждаю я.

Но он кладет руку на плечо, другой рукой касается щеки, и способность сопротивляться окончательно улетучивается. Умная женщина сейчас повернулась бы и ушла, но я почему-то продолжаю стоять, ощущая тепло ладони, нежность прикосновения, близость когда-то любимого человека.

— Совсем забыл, до чего ты красива, — восхищенно шепчет Бретт. — Добрая, верная, честная: все это я знаю. Ты всегда была такой. Но еще и восхитительно красивая.

Смотрю в глубокие глаза и не могу пошевелиться: ноги примерзли к полу. Сейчас на лице Бретта такое же выражение, какое было в день свадьбы, а в глазах читаются преданность, забота, желание. Да, действительно лучше поскорее уйти. Вопрос лишь в том, как поставить одну ногу перед другой в направлении двери, а потом поменять ноги местами. Не так уж и трудно. Но теперь Бретт держит мое лицо в ладонях, и сердце трепещет, как не трепетало уже много лет. «Пора, — напоминаю себе. — Двигайся к выходу». Но он легко целует в шею, и дыхание останавливается. Нет, невозможно. Недопустимо. Прошло немало времени, все чувства давным-давно улетучились.

— Как по-твоему, у меня есть шанс? — шепчет он.

— Нет, — едва слышно отвечаю я. Но руки почему-то обвиваются вокруг его шеи. «Не делай этого!» — предупреждаю себя, но прижимаюсь всем телом и — о, ужас! — чувствую, что поступила правильно. Драма сегодняшнего дня растаяла в воздухе, тоска по отцу притупилась. Удивительно, но в объятиях Бретта прошлое перестало существовать.

— Люблю тебя. Всегда любил, — говорит он и целует жадно, смело.

Сдаюсь. Уступаю напору и захлестнувшей волне страсти и желания. Ладонь ложится на грудь и ласкает, лишая остатков здравого смысла. Вторая ладонь проникает под юбку. Но все это время внутренний голос не устает повторять: «Остановись. Остановись. Остановись!»

— Нет, нельзя, — наконец произношу я и вырываюсь. Даже направляюсь к двери. Но Бретт крепко держит за руку.

— Пойдем со мной, — искушает он. — Там можно уединиться. — И ведет в спальню.

— Бретт, нельзя, не могу, — отказываюсь я, но мы оба прекрасно понимаем, что это неправда.

Когда я впервые увидела Бретта, он стоял на улице и кричал на девушку. Дело было возле клуба «Йогатопия» в Брентвуде. Я только что закончила занятия и с ковриком в одной руке и бутылкой воды в другой направлялась к припаркованной неподалеку машине. И разумеется, не могла не заметить, что на тротуаре парень кричит на девушку. Парень был высоким и симпатичным, но некрасиво кричал.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — орал он во весь голос на несчастную «твинки» и отчаянно размахивал руками. — Испортила все, все и даже не задумалась! Бессердечная сука!

Я бы, конечно, прошла мимо и не обратила внимания на скандал, но краем глаза заметила лицо блондинки: оно выражало неподдельный ужас.

— Только не бей, — взмолилась она, и не напрасно: парень выглядел слишком воинственно и определенно не владел собой.

Любой прохожий на моем месте поступил бы точно так же.

— Если хотя бы тронете пальцем, немедленно вызову полицию, — храбро пригрозила я.

Реплика подействовала. Парень внезапно замолчал и изумленно обернулся, да так резко, что случайно задел бутылку с водой. Бутылка отлетела в сторону. Стало страшно, что теперь гнев перекинется на меня.

Но шумный незнакомец уже немного угомонился.

— Все в порядке. Думаю, обойдемся без крайностей, — заверил он. — Вы просто не поняли, в чем дело.

— Прекрасно поняла, — сурово отрезала я. — Никто не давал права бить женщин. Вам придется научиться держать себя в руках. Кстати, сквернословить на улицах тоже нельзя.

Я собиралась пройти мимо, но заметила, что нарушитель спокойствия улыбается. И блондинка тоже.

— Мы всего лишь играли сцену. Ну, можно сказать, репетировали. — Молодой человек показал на табличку на соседнем здании: «Театральная школа Джека Манделла, Вечерние классы». — Нас всех отправили на улицу и впускают по очереди, парами… но мне жаль, что так вышло с водой. Позволите купить другую бутылку?

От растерянности и неловкости я почти утратила дар речи. До чего же глупо! Конечно, театральная школа. Всем прекрасно известно, что она расположена именно здесь. А сейчас уже стало понятно, что и другие пары репетируют ту же самую сцену. Да, опозорилась, ничего не скажешь.

— Вон там, через дорогу, кафе. Пойдемте, попробуем компенсировать утрату.

— Нет-нет, не беспокойтесь, все в порядке, — пыталась отказаться я. Однако настойчивый незнакомец не сдавался.

— Пожалуйста, — уже почти умолял он. — Иначе придется весь вечер бороться с угрызениями совести. — Сразу было заметно, что убеждать начинающий актер умеет. Глаза сияли искренним энтузиазмом и неподдельным дружелюбием. И я согласилась. — А вы храбро бросились на защиту, — заметил он, когда мы переходили улицу. Красивый парень, ничего не скажешь. — Всегда так уверенно ставите на место хулиганов?

— Занятие опасное, но кто-то должен это делать, — сказала я, и он рассмеялся так, что всем вокруг сразу захотелось присоединиться.

В кафе в это время проходили поэтические чтения. Стоя в очереди, мы оказались невольными участниками события. Выступал гений из Англии. Сказал, что его фамилия Беловски, и начал читать стихотворение о том, как провалился в кружку с пивом и плавал там на кукурузных хлопьях. Гений был ужасно смешным, и мы снова начали хохотать.

— Здорово, — похвалил мой спутник, когда Беловски замолчал и все начали хлопать. — Люблю стихи.

— И я тоже, — призналась я.

Он пристально посмотрел мне в лицо, как будто хотел запомнить.

— Может быть, возьмем кофе, немного посидим и послушаем?

Вообще-то я не привыкла пить кофе с молодыми людьми с улицы — в буквальном смысле. Но этот человек казался по-настоящему привлекательным. И не только внешне, хотя его смело можно было назвать очень красивым. Он излучал спокойную уверенность и надежность. С ним было интересно, весело, беззаботно. Да и речь шла всего лишь о кофе, а забавный поэт уже начал читать следующее стихотворение.

— А как же ваши занятия? — шепотом осведомилась я.

— Подождут, — невозмутимо ответил он. Купил два капуччино и бутылку воды. — Пойдемте вон туда. — Взглядом показал на свободный столик. — Здесь тоже есть чему поучиться. Да, кстати, мы же до сих пор не познакомились. Меня зовут Бретт Эллис. Безработный актер. Готов трудиться за еду. — Бретт широко улыбнулся слишком крупным для худого лица ртом и протянул руку.

— Перл Джава, — представилась я и пожала широкую теплую ладонь. Псевдоним, возможно, оказался слишком прозрачным: именно это слово первым пришло мне в голову, потому что было написано на кофейной чашке. Впрочем, новый знакомый не заметил странного совпадения.

Свою настоящую фамилию я произнесла только через полгода. Бретт оказался первым, в ком можно было не сомневаться: он полюбил меня исключительно за меня.

Словарь определяет чувство вины как раскаяние в совершенном проступке, правонарушении или преступлении. А я бы сказала, что это та самая часть сознания, которая ставит нас перед собственным судом, свершающимся в голове, и безжалостно клеймит за содеянное. Да, пусть судья в моей голове вынесет приговор и предоставит самой справляться с муками совести. Виновата? Нет мне прощения!

Но чувство вины предполагает существование не только внутреннего судьи. Есть еще и придирчивое, въедливое жюри присяжных. Оно не позволяет уснуть ночью, заставляет выискивать возможность признания, советует надеяться на прощение, вынуждает униженно ждать, что кто-то снисходительно похлопает по руке, слегка обнимет за плечи и утешит, заверив, что все случившееся не так уж и страшно. Но я не обольщаюсь: поступила ужасно, а потому оправдания нет и быть не может. Вам уже известно, что моя мама — католичка. Так вот, католикам гораздо легче. Как прекрасен обряд исповеди: пара молитв, и вины как не бывало! Буддисты нараспев произносят сутры и склоняются перед образом Будды, умоляя даровать прощение. А исполнив обряд покаяния у ног божества, приносят извинения тому человеку, перед которым провинились. Вот этого я сделать не в состоянии, потому что сначала пришлось бы рассказать Адаму правду, а значит, нанести страшный удар.

Как мы с Тэкери добрались домой после вечера у Бретта? Понятия не имею. Ночью я без конца ходила по комнатам, бродила по саду, считала овец до тех пор, пока без двадцати семь не зазвонил будильник. Днем кое-как занимаюсь обычными делами — насколько это возможно, учитывая, что в каждой точке маршрута толпятся репортеры, — но душа погружена в состояние глубочайшего шока, мысли путаются, и даже дыхание дается непросто. Адам не заслуживает предательства. Как я могла ему изменить? Презренная, лживая, бесчестная. Кажется, уже начинаю сходить с ума.

Промучившись два дня, отправляюсь к психоаналитику, хотя когда-то давала себе слово, что больше ноги моей не будет в этом кабинете. Но ничего не поделаешь, приходится сдаваться.

— Я отвратительный человек. Ненавижу себя, — со слезами на глазах заявляю доктору Золенски. — Никогда не думала, что поступлю с Адамом так ужасно. Он добрый, замечательный. Как я могла предать его, обмануть? — Доктор Золенски протягивает пачку бумажных носовых платков и что-то записывает карандашом в блокноте. — Изменила мужу. Поверить не могу, что это сделала я. Совсем на меня не похоже. Хочу забыть, но не могу. Мне очень-очень плохо.

Доктор Золенски очень добрый человек, это сразу видно по глазам. Никогда не осуждает. Иногда задает вопросы, но большей частью просто слушает, зажав бороду в кулаке и склонив набок лысую бугристую голову. Его кабинет расположен в Беверли-Хиллз и сплошь уставлен книгами — от пола и до потолка. После того как меня бросил Бретт, я ходила сюда регулярно, каждую неделю, и даже представить не могла, что со временем книг окажется еще больше. А вот сейчас вижу, что по углам выросло несколько новых стопок.

— Вы все еще его любите? — спрашивает Золенски.

— Кого, Бретта или Адама?

— Скажите сами, — мимоходом замечает он.

— Люблю Адама, своего мужа. Должна любить мужа.

— Должны?

— Но он же мой муж. Разумеется, я должна его любить.

— Понятно, — произносит Золенски и запускает в бороду карандаш. С улицы доносится свист дождевальной установки: садовники поливают газон перед зданием. — И что же, по-вашему, спровоцировало близость с бывшим мужем?

— Не знаю, — честно признаюсь я и тяжело вздыхаю. — Уже миллион раз задавала себе этот вопрос. Переполняли чувства. Умер папа. Похороны. Интервью Лидии.

— Интервью Лидии?

— Да, с него-то и началась катастрофа. Жизнь вышла из-под контроля и покатилась под откос.

— Расскажите о тех событиях, которые привели к встрече с Бреттом. — Доктор возвращает к фактам, и я начинаю с того, как прочитала статью и спросила себя, могли папа действительно нас не любить. Совсем расстроилась. Потом поехала за Тэкери и оказалась в окружении безжалостных репортеров. Упала, едва не потеряла сознание. Бретт спас, привез к себе, в тихую, спокойную квартиру с цветущим деревом, из ветвей которого блестящими черными глазками смотрела птичка…

— Наверное, просто не выдержала испытаний, — заключаю я. — Непростительная, ужасная ошибка.

— Понятно, — снова произносит доктор. Вспоминаю, что он и раньше часто повторял это слово. — А как складывается секс с мужем?

— Это важно? — тут же съеживаюсь я. Не люблю рассуждать о сексе.

— Зигмунд Фрейд считал, что сексуальное удовлетворение является залогом эмоционального благополучия, — серьезно поясняет доктор.

— До появления Бретта я была абсолютно счастлива с Адамом. Надеялась, что нашла голливудский «счастливый конец», — рассказываю я. — После всех испытаний с Бреттом можно считать, что Адам послан в ответ на молитвы.

Смотрю на доктора Золенски. Он выглядит задумчивым, как обычно. Понимаю, что изменить ситуацию чудесным образом ему вряд ли удастся, но по крайней мере он обладает профессиональной проницательностью. Доктор откашливается и пьет воду из высокого узкого стакана. Дождевальные установки за окном выключаются, и с улицы доносится шум машин.

— Дело в том, что голливудские благополучные финалы возникли не на пустом месте, — спокойно заявляет он. — Еще со времен древних греков любой рассказ требовал убедительного окончания. Все романы и фильмы построены по определенному принципу. Непременно присутствует кульминация, а за кульминацией следует развязка, в которой все сюжетные линии, обстоятельства и переживания героев прилежно упаковываются в подарочную бумагу. Жизнь, к сожалению, устроена совсем иначе. Структура и организация в ней отсутствуют, да и сцену расплаты редко увидишь. Жизнь запутанна, беспорядочна и непонятна.

— Моя-то уж точно, — подтверждаю я.

Он снова откашливается и сурово смотрит в глаза:

— У жителей Голливуда существует серьезная проблема, с которой постоянно приходится сталкиваться в работе. Дело в том, что здесь все действительно ждут счастливого голливудского конца. Вы не одиноки, Перл. Даже не поверите, как много режиссеров и продюсеров пытаются жить в соответствии с теми идеалами, которые они воплощают в своих фильмах. Да, в этом городе свои сложности. Его обитатели попадают в одну и ту же ловушку. Надо вести себя осторожно и осмотрительно, потому что реальная жизнь отличается от жизни в кино. Давайте попробуем вернуть ситуацию на землю. Позвольте задать несколько вопросов о вашем муже. Чем именно он вас привлек?

— Что вы имеете в виду?

— Может быть, внешностью, чувством юмора, умом, манерой поведения?

Глубоко задумываюсь. Хочется ответить правдиво. Адам, конечно, умен, но это не главное. Выглядит отлично, но и это тоже не самое важное.

— Он добрый… и надежный.

— Понятно, — снова произносит Золенски.

— Видите ли, мы знакомы с детства — старые друзья. И я осталась одна с маленьким Тэкери.

— Понятно. Значит, отношения оказались удобными?

— Не хотелось бы использовать это слово. Можно подумать, что я заранее все рассчитала.

— А вы не рассчитывали?

— Нет. Я любила Адама.

— А как же Бретт?

— Бретт мне изменил. — Отвечаю и внимательно вслушиваюсь в собственный голос, пытаясь уловить привычный гнев. Но фраза звучит совсем не так ядовито, как раньше. Обида и злость на Бретта поддерживали, а теперь я чувствую себя так, словно сорвалась с якоря.

— Да-да, это мы уже выяснили, — соглашается Золенски. — Но прежде чем он изменил, что вас в нем привлекало?

— Ну, в то время все было по-другому, — отвечаю я и мысленно возвращаюсь в кафе, где мы вместе слушали стихи.

День святого Валентина начинается в нашем доме по давно устоявшемуся образцу — в постели. Адам дарит коробку белого шоколада и открытку с цветами. Текст стандартный: «Девушке, которую буду любить вечно». Потом врывается Тэкери и дарит нам обоим рамку для фотографии в форме сердца: сделал в школе своими руками. Я дарю своим мужчинам книги: младшему — чудесную раскладную книжку с яркими объемными картинками, а старшему — любовные сонеты Шекспира.

Подпись содержит клятву в неувядающей любви. Да, я твердо решила, что моя миссия состоит в том, чтобы окружить Адама нежностью и заботой. Он должен чувствовать себя любимым, а значит, любовь надо проявлять чаще и активнее. Мужу необходима полная, абсолютная, всеобъемлющая ласка. После того как я переспала с Бреттом, прошла уже целая неделя. Этот день я стерла из памяти; его не существовало. Падение окончательно забыто. Так о чем мы говорили?

Ах да, конечно. День святого Валентина. Вообще-то я ценю этот праздник. Посвятить день дорогим сердцу людям и романтическому чувству, дарить подарки и говорить приятные слова — разве можно придумать идею достойнее? Когда-то Бретт устраивал целую цепочку приятных сюрпризов: эсэмэски, послания по электронной почте, цветы, воздушные шарики. Так, шаг за шагом, мы подходили к кульминации — вечернему свиданию. Но думать о Бретте строго запрещено. Да я о нем вовсе и не думаю. Сегодня состоится встреча с адвокатами по поводу папиного завещания. Ничего хорошего ждать не приходится, главным образом из-за присутствия Хизер. После похорон она ни разу о себе не напомнила, чем очень меня порадовала. Хочется верить, что серьезных драм сегодня не случится, и все же больно думать о предстоящем разделе папиного состояния. К тому же это еще одно напоминание об окончательности утраты. Наверное, никогда не смогу привыкнуть к отсутствию самого дорогого человека.

Адвокатская контора «Бернстайн, Готлиб и Кратчер» находится в Беверли-Хиллз, на Кэнон-драйв, между дорогим обувным магазином и рестораном со столиками на тротуаре. На кирпичной стене блестит медная табличка, а в холле журчит фонтан. К счастью, сразу нахожу место для парковки и благодарю парковочных богов: очень боялась опоздать. С утра Стивен закидал поручениями, а когда я оперативно справилась со всеми делами, очень неохотно отпустил до конца рабочего дня.

Эшли появляется почти одновременно со мной, и мы сердечно обнимаемся в холле.

— Это ведь ненадолго, правда? — спрашиваю я. Брат — юрист и отлично разбирается в подобных процедурах.

— Думаю, да. Чистая формальность, — отвечает он.

— Хорошо, а то я договорилась встретиться за ленчем с Лиззи и Беллой.

— Как ты? — заботливо спрашивает Эшли, пока поднимаемся на второй этаж, в офис Александра Бернстайна. Он, конечно, не самый эмоциональный собеседник, но зато надежный старший брат.

— Кажется, ничего, — отвечаю я. — Во всяком случае, лучше, чем в первое время. Прости, что расклеилась из-за Лидии.

— Ничего страшного. — Эшли улыбается.

— А ты как?

— Я-то в порядке. — Скорее всего, больше все равно не удастся добиться ни слова.

Офис Бернстайна оказывается просторной комнатой с дубовыми панелями на стенах, толстым мягким ковром на полу и темно-синими бархатными шторами на окнах. Посреди комнаты стоит большой стол, напротив — несколько кожаных кресел. Вся эта солидная мебель пустует. Подхожу к окну и смотрю вниз, на ресторанные столики. Официантка подает салаты и белое вино молодой паре, которая отчаянно ссорится. Интересно, из-за чего ругаются другие? Должно быть, кто-то изменил. Скорее всего, мужчина. Мужчины изменяют гораздо чаще.

Размышления прерывает появление Хизер. На ней светло-розовые спортивные штаны и белая футболка — костюм, совершенно неуместный в офисе адвоката. Признаки беременности уже заметны.

— Привет, — жизнерадостно здоровается она, как будто все собрались на пикник. Мы с Эшли вежливо улыбаемся, и мачеха устраивается в одном из кожаных кресел. Александр Бернстайн входит следом за ней, представляется и со всеми по очереди здоровается за руку.

— А мисс Лидию Сэш мы сегодня увидим? — спрашивает он, садясь за стол. Адвокат — человек средних лет, с коротко подстриженными светлыми волосами, в рубашке с коротким рукавом и с профессионально бесстрастными манерами. Почему-то казалось, что он должен быть старше. Эшли объясняет, что Лидия не захотела снова лететь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. — Очень хорошо, — невозмутимо провозглашает адвокат. — В таком случае начнем.

Достает из ящика стола коричневую папку.

— Дело в том, что закон не требует официального чтения завещания после смерти завещателя, — поясняет он. — Единственное условие, которое выдвигает законодательство, заключается в том, чтобы документ прошел регистрацию у секретаря того округа, в котором проживал умерший. Каждый из вас может получить копию завещания. — Он встает, церемонно обходит вокруг стола и лично вручает каждому из нас копию. Его кожаные туфли безупречно начищены и блестят так же самодовольно, как и лицо. — Однако наша встреча необходима, поскольку завещательные распоряжения нельзя считать однозначными и определенными. — Он возвращается на свое место, кладет руки на стол и переплетает пальцы. — Вы увидите, что завещатель намеревался разделить состояние между всеми своими наследниками. Миссис Хизер Сэш и ее дети должны получить дом здесь, в Калифорнии. Им же достается доход с полиса страхования жизни. Остальные объекты недвижимости, а именно дом в Англии и квартиру в Нью-Йорке, предполагается продать. Вырученные суммы вместе с иными инвестициями, авторскими отчислениями и полагающимися процентами должны быть поделены в равных долях между мисс Лидией Сэш, мистером Эшли Сэшем, мисс Перл Сэш и мистером Кейси Сэшем.

Я незаметно, но с облегчением вздыхаю. Никогда не сомневалась в справедливости папы, и все же в глубине души таился страх, что после грандиозного скандала он мог забыть о Лидии. Судя по ее отсутствию, она опасалась того же. Но я всегда знала, что папа любил сестру, — просто знала, и все.

— Однако существует проблема. — Мистер Бернстайн значительно покашливает. С улицы доносится рев мотоцикла. — К сожалению, налоговые дела завещателя не урегулированы. Налоговое управление США имеет к мистеру Сэшу серьезные претензии, которые, боюсь, не так-то просто устранить. — Хизер благосклонно улыбается, однако на лице Эшли мгновенно возникает озабоченное выражение. — И это еще не все, — продолжает адвокат. — Иск выдвигает также фирма «Деф рекордз», выплатившая крупный аванс в счет будущих авторских отчислений. Есть и другие кредиторы: они перечислены на обратной стороне тех документов, которые я вам раздал.

Все мы дружно переворачиваем листы. Смотрю на цифры и ничего не понимаю. Суммы достигают десятков миллионов.

— Сколько всего должен отец? — деловито осведомляется Эшли. Брат наверняка знает, что серьезных проблем не возникнет. Папа был богатым человеком. Просто заплатим долги, а остальные деньги и имущество поделим.

— Боюсь, на данном этапе трудно произвести даже примерную оценку, — отвечает Бернстайн, задумчиво потирая подбородок. — Налоговое управление преследовало мистера Сэша много лет. Вполне возможно, речь идет об очень крупных суммах.

— Означает ли это, что он был банкротом? — спрашивает Хизер, благодушие и жизнерадостность которой заметно блекнут.

— Это означает, что люди, наследующие имущество несостоятельного должника, одновременно приобретают ответственность перед кредиторами, налоговым управлением и государством, — официально заявляет Бернстайн.

— Так что же, нам еще и долги придется платить?! — пронзительно визжит мачеха.

— Боюсь, что так.

— О Господи! — Возглас полон отчаяния.

— Вполне возможно, если продажа остального имущества не покроет долгов, дом в Калифорнии тоже придется продать, — продолжает адвокат. — Мы имеем дело с налоговым управлением США…

— Но это несправедливо! — Хизер вскакивает и начинает нервно ходить по комнате. — Гевин был богат, ведь диски продавались миллионами!

— Действительно, авторские отчисления, должно быть, покроют значительную часть долга, — поддерживает Эшли. — Они ведь продолжают поступать и приносить доход.

— Не забывайте о том, что самые популярные песни ваш отец написал не сам. Если бы автором был он, ситуация складывалась бы совсем иначе.

— А гонорар исполнителя?

— Вы когда-нибудь видели давний контракт, который мистер Сэш заключил с фирмой звукозаписи? — вкрадчиво интересуется адвокат. — Боюсь, менеджер был нечестным человеком и подсунул ужасную, несправедливую сделку. Зато себе начислил абсурдно большие проценты. Сегодня такой контракт просто не мог бы существовать. Доля вашего отца оказалась ничтожной. Последующие договоры были заключены прилично, в его пользу, но к тому времени главные хиты уже состоялись.

— Хотите ли вы сказать, что никакого наследства не существует? — уточняю я, стараясь выразиться как можно яснее.

— Боюсь, что так. По крайней мере, в настоящий момент, — отвечает Бернстайн чуть более жизнерадостно, чем хотелось бы. — Разумеется, мы будем работать, бороться и постараемся спасти все, что возможно. В том случае… — он откашливается, — в том случае, если вы пожелаете продолжить сотрудничество и вновь наймете нас в качестве поверенных. Для этого необходимо подписать директивное письмо, поскольку нам потребуется оплата.

Совещание продолжается. Подписываются необходимые бумаги, изучаются цифры, планируется стратегия, и Эшли милостиво соглашается заняться вопросом вплотную. Какое счастье, что в семье есть юрист! Я окончательно сбита с толку. Может быть, нынешняя ситуация всего лишь ловкий прием, чтобы держать нас в напряжении, а Эшли сумеет все уладить и обеспечит счастливый конец? Но неприятное предчувствие подсказывает, что это не так. Наконец мы уходим из адвокатской конторы «Бернстайн, Готлиб и Кратчер». Я измучена, голодна и опустошена. В довершение всех бед под «дворником» нахожу штрафную квитанцию за превышение срока стоянки.

— Может быть, перекусишь вместе со мной и девочками? — уныло приглашаю Эшли. Хизер уже умчалась, едва попрощавшись.

— Нет, пора возвращаться на работу, — отвечает он также печально. — Как по-твоему, отец знал, что финансы в ужасном состоянии? — Брат выглядит угнетенным, словно его мужской гордости был нанесен сокрушительный удар.

Я задумываюсь.

— Теперь, когда ты спросил, вспоминаю, что в последний день он просматривал какие-то юридические бумаги. И выглядел очень расстроенным. А еще… — воспоминания цепляются одно за другое, — а еще в ящиках его стола скопилось множество всяких финансовых писем. Они до сих пор у меня в машине, в коробках.

— Надо будет посмотреть, — устало заключает Эшли. — Бедный папа.

— Но ведь все уладится? — с надеждой в голосе спрашиваю я.

— Не знаю, — грустно пожимает плечами брат. — Картина не слишком обнадеживает.

— Странно, что папа подписал с фирмой звукозаписи такой невыгодный контракт, да еще и агенту отдал больше, чем следовало.

— Наверное, слишком стремился к успеху, — предположил Эшли, тяжело вздыхая. — В обмен на славу люди готовы подписать все, что угодно.

Подробности встречи с адвокатом приходится пересказать во время позднего ленча с Лиззи и Беллой. Мы встречаемся в очаровательном ресторанчике «Ле пти фор». Это уютное гнездышко с чистенькими льняными скатертями на столах прилепилось к отелю «Сансет-Плаза». Лиззи приветствует меня обычным воздушным поцелуем и сразу интересуется, как она выглядит.

— Новый ансамбль. Как тебе? — Кокетливо кружится, чтобы дать возможность в полной мере оценить платье без бретелек от Бетси Джонсон — красное в белый горошек — в сочетании с белым поясом, белой сумкой и красными туфлями от «Прада».

— С ума сойти, — отвечаю я, изо всех сил изображая жизнерадостное восхищение.

Лиззи действительно неотразима: ярко-красные губы, копна рыжих волос ниже плеч. Белла собрала светлые волосы в пучок, а изящную фигуру подчеркнула изысканным нарядом от Эллы Мосс. Белла в отличие от Лиззи никогда не привлекает внимания к собственной персоне и очень смущается от комплиментов. Поэтому ей я ничего не говорю.

— Все постепенно рассосется само собой. Не бери в голову, — беззаботно советует Лиззи, выслушав рассказ о папиных долгах и наливая из большой бутылки стакан воды.

В ресторане негромко звучит одна из папиных песен. Я давным-давно привыкла повсюду слышать родной голос, но сейчас, когда папы уже нет, впечатление складывается странное. Вслушиваюсь в знакомый тембр и чувствую, как подкатывает тоска.

— А ты рассчитывала на наследство? — практично осведомляется Белла.

— Нет, обо мне заботится Адам, — отвечаю я. — Просто жаль, что получается не так, как хотелось бы папе. Он бы, конечно, постарался всех обеспечить. — Официантка приносит козий сыр и салат. — А еще очень грустно, если вдруг придется продать дом. Что ни говори, а я в нем выросла.

— Ну, до этого дело не дойдет, — заверяет Лиззи с необоснованным оптимизмом. Как всегда, подружка пытается поддержать. Собираюсь возразить, однако Лиззи показывает в небо: там, в далекой синеве, крохотный самолетик старательно выписывает реактивным следом букву «Б» и сердечко. — Ой, смотрите, валентинка! — щебечет Лиззи и мгновенно переключается: — Смотрите, что подарил мне Кэмерон! — На груди сияет бриллиантовая брошка в форме сердца. — Правда, прелесть?

Ей явно не терпится обсудить новый роман, а я рада немного отвлечься и готова выслушать свежие впечатления.

— Представляете, мы до сих пор ни разу не переспали, — объявляет Лиззи. — Кэмерон говорит, что с хорошим спешить не стоит. А я не могу ждать. Та-а-ак хочется прыгнуть с ним в постель! — Она изображает то ли экстаз, то ли разочарование — не слишком понятно, что именно. И тяжело дышит.

Женщина за соседним столиком поворачивается и смотрит на нас в упор. Внимание окружающих Лиззи нравится.

— Ни за что не поверите. — Кладет вилку, берет кусок хлеба и храбро откусывает. Впервые вижу, чтобы Лиззи ела хлеб. — Я вступила в Отделение.

— Во что? — в один голос переспрашиваем мы с Беллой.

— Так Кэмерон называет свою церковь. Отделение.

— Отделение чего? — уточняет Белла.

— Буду квантовой спиритуалисткой, — гордо заявляет Лиззи.

— Квантовой спиритуалисткой?! — в ужасе повторяю я. В Голливуде немало известных личностей попали под влияние церкви квантового спиритуализма, но каждый пребывающий в здравом уме знает, что культ этот довольно странный и сомнительный. — Лиззи, не может быть!

— Очень даже может. Кэмерон уже со всеми меня познакомил. Говорит, что если женщина хочет быть с мужчиной, ей необходимо вступить в его церковь.

Я изучала их теорию, и в ней много полезного. — Лиззи выпрямляется и значительно поднимает подбородок. — Они считают, что каждый человек — часть духовной вселенной, а потому бессмертен.

Мы с Беллой недоуменно смотрим на подругу, но та, как автомат, повторяет заученные слова:

— В качестве бессмертной сущности дух живет в форме рыбы. И еще знаете что? Меня будут проверять.

— Как ресторанный счет? — уточняет Белла, сдерживая смех.

— Это специальный обряд, во время которого надо рассказывать о сокровенных мечтах, — невозмутимо продолжает Лиззи. — И надо дать им целую кучу денег.

— О, Лиззи, только не это!

— Несколько тысяч, — добавляет она.

— Лиззи, пожалуйста, не делай этого, прошу, — умоляю я.

— Конечно, Лиззи, — поддерживает Белла, поняв, что подруга настроена серьезно. — Все знают, что квантовые спиритуалисты ведут себя… странно.

— Всем просто кажется, что они странные, но это потому, что никто их не понимает, — упорствует Лиззи. — А на самом деле это приличные люди. Кроме того, уверена: если выдержу испытание, Кэмерон сделает мне предложение. Он отличный парень. А главное, — она на мгновение умолкает, чтобы усилить эффект, — главное, он обещает снимать меня во всех своих картинах. Уже даже показал следующий сценарий. Там есть роль для девушки с лишним весом… представляете? Можно есть сколько угодно.

Не верю собственным ушам. Сажая Лиззи рядом с Кэмероном Валентином, я хотела всего лишь устроить подруге пару свиданий, но никак не превратить в жертву секты.

— Но, Лиззи, если ты ему нравишься, то разве не все равно, в какую церковь ты ходишь?

Лиззи закрывает уши ладонями, показывая, что не хочет ничего слушать.

— Нельзя идти на компромисс ради мужчины.

— Это не компромисс.

— Но, Лиззи…

— Но, Перл, — передразнивает она, и сразу становится ясно, что мы с Беллой проиграли.

Нервно пью минеральную воду. Белла смотрит на меня так, как смотрят друг на друга встревоженные родители распоясавшейся дочери-подростка. Женщина за соседним столом торопливо расплачивается и уходит.

— Ну, а как дела с Бреттом? — Лиззи переходит в нападение и одновременно знаком подзывает официантку. — Можно посмотреть десертное меню? — Снова переключается на меня. — Видела в газетах ваши с ним фотографии, — лихо атакует она. — Пишут, что вы снова вместе.

На лице Беллы читается откровенное раздражение. Сейчас сотрет меня в порошок!

— Как будто не знаешь, что нельзя верить ни единому слову, — обороняюсь я.

— А на фотографиях вы смотритесь очень даже мило, — не унимается Лиззи.

Просила же не говорить! Пытаюсь стукнуть ее под столом ногой, но промахиваюсь, а она слишком занята: изучает поднос с десертами, который услужливо держит официантка.

— Сливовое пирожное, пожалуйста, — наконец принимает решение Лиззи. Прежде она никогда не позволяла себе десерт.

— Что ты делала с Бреттом? — интересуется Белла. Она говорит ровно, спокойно, но между гласными и согласными слышится осуждение. — Мы же договорились, что не будешь с ним встречаться.

— Он оказался около школы Тэкери, и ничего нельзя было сделать, — жалко оправдываюсь я.

— С какой стати он там оказался?

— Честное слово, не знаю, — вру я, и Белла тут же чувствует неискренность.

— Ты не спросила, что он делает возле школы?

— Ну…

Она смотрит прямо и безжалостно. Спасения нет. Как моллюск на обшивке тонущего корабля, не отцепится ни за что на свете. Приходится рассказать о приключениях. О том, как на меня напали папарацци, как устроили засаду на подступах к школе, как Бретт ловко вызволил нас с Тэкери из ловушки. Понимаю, что рассказываю сказку и старательно изображаю бывшего мужа героем. Мне всегда хотелось, чтобы Белла видела в нем не только плохие черты, но и благородное начало.

— И вот теперь Бретт, наконец, явился рыцарем в сияющих доспехах. — Она жестоко смеется. — Господи, что за негодяй! Даже знаю, что было дальше: он привез тебя к себе домой, ты упала в его объятия и между вами случилась безумная, страстная любовь.

— Разумеется, нет, — быстро возражаю я, но тут же ловлю себя на том, что смотрю куда-то в сторону. Хватаю ложку и пробую десерт Лиззи.

— Вкусно, — одобряю с неестественным энтузиазмом. Главное сейчас — любым способом перевести разговор в безопасное русло. Концентрируюсь на пирожном со сливами и нежнейшим кремом, но Белла слишком хорошо меня знает. Чувствую на себе безжалостно сверлящий взгляд.

— О Боже! — медленно произносит она. — Точно. Так все и было.

— Ничего подобного, — отпираюсь я и засовываю в рот еще кусочек. Понимаю, что стараюсь напрасно: игра проиграна.

— Не смеши. Ты не смогла бы соврать, даже если от этого зависела бы жизнь.

— Смотри, только никому, — в отчаянии заклинаю я. — Обещаешь?

— Конечно, обещаю. — Белла еще не пришла в себя от только что перенесенного шока.

— И я тоже обещаю, — подает голос Лиззи.

— И что же дальше? — спрашивает Белла. Серьезность ситуации постепенно проникает в ее сознание, и неодобрение сменяется озабоченностью.

— Не знаю. Понятия не имею. Чувствую себя последней дурой. — Закрываю глаза и пытаюсь хоть что-нибудь осознать.

— Дорогая, не терзай себя, — успокаивает Лиззи, слизывая с ложки крем. — Все равно рано или поздно это должно было произойти.

— Нет, не должно. — Я начинаю злиться. Что она понимает?

— Но ты же всегда его любила.

— Ничего подобного, — авторитетно заявляет Белла. — Ей просто казалось, что любила.

— Правда? О Господи! Ничего не знаю. Такая путаница. — В полном отчаянии запускаю пятерню в волосы и мечтаю обратить время вспять, чтобы прожить эту неделю заново.

— Но ведь ты любишь Адама, правда? — осторожно уточняет Белла. Ее практичный ум учитывает все оттенки.

— Конечно, люблю.

— А Бретт после этой встречи появлялся?

— Нет… да. Звонил. Сказал, что уезжает. Какое-то срочное дело.

— Отлично. Значит, просто забудь, и все. Больше никогда с ним не общайся. Объясни, что не можешь его видеть, и спокойно живи дальше. — Белла дает прекрасный совет. Так просто.

— А что, если им действительно суждено оказаться вместе? — высказывает свое мнение Лиззи. — Что, если Бретт и есть настоящая и единственная любовь всей ее жизни?

— Если бы Перл была настоящей любовью жизни Бретта, он никогда бы не изменил, — уверенно парирует Белла.

— Но если бы он не любил, то не ждал бы возле школы.

— Слишком поздно, — заключает Белла. — Поезд ушел.

— А он прислал тебе валентинку? — интересуется Лиззи.

— Нет, — отвечаю шепотом. Не то чтобы валентинка облегчила бы жизнь — забот хватает и без мыслей о том, куда ее спрятать, — но я почти ждала знака внимания. Бретт знает, как я ценю подобные мелочи, и было бы приятно получить подтверждение серьезности его намерений.

— А вдруг это он заказал самолет? — предполагает Лиззи, но я уже почти не слушаю. Слишком много проблем.

— Перл, тебе необходимо его забыть, — настаивает Белла с практичностью Марты Стюарт, пекущей пирог. — Знаю, что это непросто. Но Бретт ненадежный человек. Ему невозможно доверять. Если Адам узнает, сердце его будет навсегда разбито. Неужели стоит рисковать всем хорошим, что вас объединяет?

— Нет. Конечно, нет.

— Так что же дальше?

Лиззи молчит. Да и что, в конце концов, она может сказать?

— Постараюсь все забыть, как будто ничего не случилось.

Официантка приносит счет. Расплачиваемся и идем к стоянке за рестораном. Солнце светит ярко, отражается в машинах и слепит глаза. Прищуриваюсь. Лиззи сочувственно меня обнимает и исчезает в поисках своего «корветта».

— Да, кстати, твоя тетя уже уехала? — спрашиваю Беллу, пока мы с ней бродим среди машин, отыскивая свои. Хорошо, что я во всем призналась. Хорошо, что она сейчас рядом, все знает и все понимает. Не смогла бы лгать — мы слишком близкие подруги.

— Нет еще, — радостно отвечает она и лезет в сумочку зa ключами. Улыбается с самым счастливым видом, и я ощущаю укол зависти: уж слишком довольной и умиротворенной выглядит обычно сдержанная подруга. — Я оплатила ей еще неделю в отеле «Беверли-Хиллз». Хотела показать, что не держу зла за прошлое.

— Щедро и благородно.

— Если бы ты внезапно нашла давно потерянную тетушку, то поступила бы точно так же. Поверь мне, Перл, это правда.

— А как же ее дети?

— О, за ними присматривают в Англии. Я обещала, что на Рождество непременно приеду повидаться со всеми. Дождаться не могу. Рождество в Англии… со своей семьей.

Белла сжимает руки, словно боится расплескать восторг. Сейчас она очень похожа на ребенка, доверчивого, невинного и простодушного.

— И все еще намерена дать ей деньги?

— Очень хочу помочь, Перл. Она же родная. Знаю, что ты не одобряешь, но для меня это важно.

Кажется, понимаю. Думаю, что на месте Беллы я тоже захотела бы помочь.

Следующие две недели проходят как в тумане. Кажется, будто мир вокруг слегка разладился. Выезжая со стоянки, случайно разбиваю второе боковое зеркало (а ведь если честно, то водитель я внимательный и аккуратный). Забываю в «Мейси» кошелек (к счастью, его находят и сдают). По ошибке выбрасываю в мусорную корзину нераспечатанную почту Стивена (было ли там что-нибудь важное, постепенно выяснится). Но главное заключается в том, что все это время мне удается быть любящей, преданной женой и Адам ничего не замечает. Мы ведем привычную жизнь с поздними ужинами и йогой по воскресеньям. Еще немного, и злосчастный инцидент с Бреттом окончательно сотрется из памяти. Собственно, что за инцидент? Видите, я уже обо всем забыла.

Чтобы продвинуться в благородной миссии и продемонстрировать Адаму неувядающую любовь и заботу, я организовала небольшой сюрприз: заказала романтическую субботнюю ночь в апартаментах отеля «Си бриз» в Санта-Барбаре. Путеводители описывают местечко как роскошный отель у моря, окруженный пальмами и бугенвиллеями. За Тэкери присмотрит специально приглашенная няня.

— А ты уверена, что удачно выбрала отель? — спрашивает Адам. Мы мчимся по автостраде на его машине (моя все еще без боковых зеркал). — Перед тем как заказывать, надо обязательно прочитать отзывы. Читала?

— Конечно, читала.

— И посмотрела рекомендации в путеводителях?

— Разумеется, посмотрела.

— Лучше все выяснить заранее.

— Милый, все должно быть чудесно.

Автострада, ведущая в Санта-Барбару, взбирается на гору Санта-Моника. Покрытые свежей зеленой травой склоны по-весеннему прелестны. Живописно пасется скот. Кажется, мегаполис остался за спиной. Дорога круто спускается в сельскохозяйственные районы долины Окснард: ровные ряды овощей радуют глаз и душу. Огибая поля, едем к океану. Дальше шоссе повторяет линию скалистого берега.

По пути лениво разговариваем обо всем, что составляет сущность бытия: о работе Адама, о школе Тэкери, об уходе папы. Странно и непривычно, что в жизнь вошло и это печальное событие. Ну и, конечно, как всегда, обсуждаем сценарий, который Адам пишет в настоящее время.

— Нужна романтическая сцена: герой делает героине предложение. Есть идеи? — спрашивает он.

— Приглашает на вечерний пикник на пляже и маленькими свечками зажигает слова «Выходи за меня замуж», — отвечаю я не задумываясь.

— Здорово, — радуется Адам. — Отличная мысль. А как он дарит кольцо?

— Показывает на небо и говорит: «Посмотри, какая яркая звезда». Она смотрит, но ничего не видит. «Вон там», — показывает он пальцем. И в конце концов она замечает, что на пальце, которым он все время тычет в небо, сверкает бриллиант.

— Точно. Так и напишу. Гениально, Перл.

А я ничего и не придумала. Так сделал мне предложение Бретт. Мы сидели на песке на пляже в Санта-Монике и смотрели, как опускается в океан солнце. Бретт устроил шикарный пикник: салями, холодное мясо и прочие богатые белками продукты, потому что я уже была беременна Тэкери. Загородная прогулка была задумана в качестве извинения и примирения. Услышав о беременности, Бретт чуть с ума не сошел от ярости. Новость стала шоком для нас обоих. Но спустя несколько дней он пришел в себя и пригласил в небольшое романтическое путешествие. Поужинали, полюбовались на закат, а потом предались любви прямо на песке, под покровом темноты. Ко всему, что мы делали вместе, Бретт относился очень серьезно, а потому, узнав о беременности и пережив эмоциональный взрыв, решил поступить правильно. Правда, потом, когда Тэкери уже стал заметен невооруженным глазом, все изменилось. Но мы не думаем о Бретте. Думаем об идеях для киносценария.

— Может быть, мне стоит написать собственный сценарий? — рассеянно предполагаю я, пытаясь вернуться в реальную жизнь.

— Тебе? — Адам с трудом сдерживает смех. — Знаешь, это гораздо сложнее, чем кажется. Работа требует концентрации. Чтобы написать сценарий, придется сидеть на одном месте дольше, чем двадцать секунд.

— По-твоему, я не способна сконцентрироваться на одном предмете дольше, чем на двадцать секунд?

— По-моему, сочинять сценарий — не совсем то же самое, что бегать туда-сюда, выполняя поручения Стивена. Требуется настойчивость.

Он что, хочет сказать, что я недостаточно умна? Готова поклясться, что так оно и есть. Чувствую, как начинаю заводиться, но сражаться не хочется. Мы выбрались на приятную прогулку. К тому же вполне возможно, что Адам прав.

Отель не обманул ожиданий. Номер светлый, просторный, с аккуратно побеленными стенами и балконом, с которого открывается вид на пляж и высокие стройные пальмы. Дизайн номера скучноват: светлая мебель, бежевое покрывало на кровати, нейтральные картины на стенах — на всех почему-то изображены фрукты.

Наверное, так безопаснее. Но Адам любит опрятность и традиционность. Мы арендуем кабинку для переодевания и устраиваемся возле бассейна. Лениво потягиваем коктейли, я дочитываю роман «Любовь в полдень». Вечером идем в ресторан, едим омаров и пьем вино — слишком много вина. Возвращаемся в номер и мгновенно засыпаем.

Но сейчас за окном брезжит нежно-розовый рассвет, а сквозь открытую дверь балкона в комнату залетает влажный соленый воздух. Адам просыпается.

— Дорогая, — зовет он и привлекает к себе привычным движением. Продолжение представить нетрудно. Даже в полусне я отстраняюсь. После того знаменательного дня с Бреттом близости с Адамом не случилось еще ни разу. Прикосновение кажется неуместным, неприятным. Рука прожигает бедро, хочется сорвать с себя кожу. Выскакиваю из кровати и торопливо шлепаю в ванную.

— Эй, может быть, все-таки вернешься? — зовет Адам минут через десять. Смотрю в зеркало и ненавижу себя.

«Постарайся себя пересилить, — говорю я отражению. — Ты перед Адамом в долгу».

Первые ночи с Бреттом оказались настолько необузданными, что порой становилось страшно. Страсть доходила до сумасшествия. Мир превратился в абстракцию, в расплывчатое нечто. Со временем безумие слегка поблекло, но чувства, которые пробуждал любимый, сохранились и приходили снова и снова. Я и сейчас все помню. Его объятия. Уверенные прикосновения. Страстное обладание. Одно дыхание — и я снова с ним.

Познакомившись с Бреттом, поначалу я ему не доверяла. С какой стати этот яркий, неотразимый парень заинтересовался заурядной, ничем не примечательной девушкой? Я же не сказала ему, что мой отец — Гевин Сэш. Он продолжал считать, что меня зовут Перл Джава. Разве без Гевина Сэша во мне было что-нибудь интересное? Ровным счетом ничего. Даже не блондинка. Всего лишь невысокая брюнетка, которая работала помощницей агента. Пустое место в городе, где каждый — яркая личность.

— Красота сияет изнутри, — заявил Бретт на втором свидании. — А ты сияешь и изнутри, и снаружи. — Я даже не поверила, что слова относятся ко мне. Захотелось обернуться и посмотреть, с кем же он разговаривает на самом деле.

Потом решила, что парень узнал, кто мой отец. Нет, не похоже. Никаких признаков поклонения идолу.

— По-моему, ты очень забавная, — сообщил Бретт на третьем свидании. Прежде никто не говорил мне таких слов. Должно быть, он думал о какой-то другой девушке. Попыталась понять мотивы: чего хотел от меня этот человек? Не мог же восхищаться искренне, особенно здесь, в Голливуде.

— Почему я тебе нравлюсь? — наконец спросила прямо.

— Потому что ты красивая, умная, сексуальная, забавная и любишь людей.

— Да, но…

— И совсем себя не ценишь. В этом-то и кроется секрет.

Потребовалось немало времени, чтобы поверить в его искренность. Да, кажется, Бретт действительно любил меня такой, какой видел.

Когда я наконец-то призналась, что имя Перл Джава явилось с кофейной чашки, он чуть не лопнул от смеха (надо сказать, было не слишком приятно, когда мы встречали моих знакомых и все как один спрашивали о папе).

— Так, значит, считаешь, что тебя можно полюбить только из-за отца? — хохотал он. — Шутишь?

Потом посмотрел внимательно и увидел, что мне не до шуток. Схватил в охапку и прижал к теплой, надежной груди.

— Перл Сэш, я тебя люблю, — признался он громогласно. — Хотя… — На секунду задумался и лукаво продолжил: — Может быть, сможешь раздобыть для меня автограф своего отца?

Теперь уже рассмеялась и я. Да, он все понял.

Эта история случилась давным-давно, а сейчас — это сейчас. Надо жить в реальном мире. И делать следует только то, что положено. Возвращаюсь в спальню и ложусь рядом с Адамом.

— Почему так долго? — нетерпеливо спрашивает он. Закрываю глаза и заставляю тело слушаться. А Бретта сумею забыть — уверена.

После завтрака отправляемся гулять на пляж. На песке сидят чайки и чего-то ждут. Океан блестит в утреннем свете, накатывается на берег и разбивается кудрявыми волнами. Снимаю босоножки, беру Адама за руку, и мы идем далеко-далеко — туда, где пляж постепенно сужается и упирается в скалы.

— Восхитительная поездка, — говорит он. Крепко сжимает мои пальцы и тянет к себе. — Никогда не хватает времени, чтобы побыть вдвоем.

Да, так оно и есть. Женившись на мне, Адам сразу стал отцом, и того беззаботного времени, которым все пары наслаждаются до рождения ребенка, нам с ним не досталось.

— Наверное, стоит отдохнуть по-настоящему, — продолжает он. — Тебе необходимо отвлечься. В последнее время совсем изнервничалась.

— Я?

— Ну… смерть отца и так далее.

Адам наклоняется и поднимает раковину.

— Смотри, какое совершенство, — восхищается он, рассматривая перламутровое чудо со всех сторон. — Вот, это тебе.

Принимаю подарок и кладу в карман шорт.

Дома у меня хранятся раковины, которые Адам подарил во время нашего медового месяца. Свадьба состоялась в Лос-Анджелесе в тесном кругу, и потом мы на пять дней уехали в Мексику, а Тэкери оставили у папы и Хизер. Счастливое было время: читали книги, мечтали о будущем, обсуждали сценарии. Адам уже имел за плечами один фильм и, конечно, мечтал о продолжении. Говорил, что собирается покорить Голливуд, и я видела, что это не пустые слова.

— А тебе удастся выкроить время? — спрашиваю я.

— Все брошу, — уверенно заявляет он. — Куда поедем?

— В Африку.

Адам хохочет так громко, что кроншнеп испуганно взмывает в воздух.

— В Африку! Ничего себе!

— Ну, ты спросил, и я ответила.

— Да, спросил, — с улыбкой подтверждает он. — Не уверен, что найду столько времени. Может быть, приземлимся где-нибудь поближе? Ну, например, можно еще разок наведаться в Мексику.

— Можно было бы туда поехать, когда у Тэкери закончатся каникулы в середине четверти.

Мы идем молча. Переступаем через водоросли, смотрим на пыхтящих бегунов — сторонники истязания плоти облюбовали идущую параллельно пляжу велосипедную дорожку. Океан слегка волнуется, а легкий ветерок приятно освежает лицо. И вдруг меня внезапно осеняет. Ведь английская тетушка Беллы сказала, что ее дети сейчас на каникулах в середине четверти! А тогда был всего лишь январь. В январе в школах не бывает каникул, даже в Англии. А она об этом не знала. Вот и ответ.

— Она мошенница, — говорю я и резко останавливаюсь.

— Кто? — спрашивает Адам и тянет за руку.

— Та, которая выдает себя за тетю Беллы. Мошенница и охотится за деньгами.

— Что? — Адам ничего не понимает. Мы продолжаем путь, только уже медленнее, и я рассказываю все, что знаю сама.

— Разговор меня сразу насторожил. Она не сказала, где живет, не сказала, сколько лет детям. Все утаила, потому что хочет выманить у Беллы деньги. Разве ей не следует срочно возвратиться домой, если судебные приставы стучатся в дверь?

— Нельзя обвинять человека в мошенничестве лишь потому, что он не говорит, где живет и сколько лет детям, — бесстрастно замечает Адам.

— Да, но она все равно показалась мне подозрительной. Белла вряд ли помнит, как выглядела тетя. И в то же время постоянно дает интервью журналам и рассказывает, как потеряла родителей, как мыкалась по чужим людям, потому что тетя не захотела помочь, как приехала в Лос-Анджелес с пустыми руками и добилась успеха. Журналы любят истории, в которых человек сам строит собственную судьбу. Вполне возможно, что какая-нибудь ловкая аферистка прочитала, интервью и выдала себя за ту самую английскую тетушку.

— Кажется, кто-то прочитал слишком много сентиментальных романов. — Адам смотрит на меня с нескрываемой иронией и ускоряет шаг, словно хочет убежать от глупых предположений.

— Но ведь такой вариант возможен, правда? — Я догоняю.

— Теоретически возможен, — соглашается он. — Но Белла далеко не глупа, вряд ли ее легко обмануть.

— Знаешь, она так счастлива обрести хоть какую-то семью, что даже не задумывается и не сомневается. А мне кажется очень подозрительным еще и то обстоятельство, что мнимая родственница не привезла ни одной фотографии покойного брата и невестки.

— Ну и что?

— Как что? Она сказала Белле, что у нее сохранились фотографии и папы, и мамы. Так почему же не взять их с собой? Белла мечтает увидеть родителей хотя бы на фото. — Адам останавливается. Сейчас он выглядит серьезным. — И готова немедленно отдать целых двадцать тысяч фунтов! Подумать только!

— Двадцать тысяч фунтов? — Вот теперь-то Адам по-настоящему включился. В скалу ударяет мощная волна и осыпает нас брызгами.

— Надо немедленно позвонить Белле и предупредить об обмане.

— Подожди, Перл. Не спеши. Что, если ты ошибаешься? Прежде чем обвинять, надо все проверить, ведь для Беллы обстоятельства очень важны, очень значительны.

Да, он, конечно, прав.

— Но необходимо срочно что-то предпринять.

Адам глубоко задумывается.

— Слушай, а ты знаешь, где может жить настоящая тетушка?

— Нет.

— А как ее зовут?

— Белла называла ее Ливония.

— Фамилия?

Я качаю головой:

— Не знаю. Она была замужем, так что фамилия будет не такой, как у Беллы. Слишком сложно.

— Ничего подобного, — уверенно возражает Адам. — Единственное, что тебе нужно сделать, — это найти настоящую тетушку. Если твои подозрения справедливы и эта женщина — самозванка, то где-то в Англии живет та самая сестра отца по имени Ливония. Позвони Белле и узнай фамилию. Сможешь придумать какой-нибудь повод? Выясни, где она может жить, и попытайся разыскать. Если действительно обнаружится Ливония такая-то, срочно сообщай и Белле, и в полицию.

— Но на поиски потребуется время. Эта особа, должно быть, уже вернулась в Англию, а в конце месяца Белла собиралась перевести деньги.

— В твоем распоряжении целая неделя. И если кто-то вообще способен справиться с задачей, то только ты.

Я улыбаюсь. На комплименты Адам скуп.

И вот мы мчимся на машине в обратном направлении и обещаем друг другу чаще уезжать на отдых вдвоем. Смена обстановки подействовала на меня благотворно. Чувствую, что перевернула страницу и оставила прошлое за спиной. К тому же впереди маячит важная миссия.

В понедельник утром Стивен вызывает к себе. Мне не терпится засесть за телефон и начать поиски тетушки: с учетом разницы во времени в Англии уже вторая половина дня. Но Стивену позвонили со студии «Нью-Лук пикчерс».

— Ты отправила им фотографию этой рыжей девицы? — рычит он из-за огромного, покрытого тисненой кожей стола и выглядит настоящей карикатурой на власть.

— Кажется, да, — испуганно отвечаю я. О Господи, сейчас босс начнет беситься?

— Твоя подружка Лиззи?

— Да. — Страх растет. Будет жутко стыдно, если он меня уволит.

— Они приглашают ее на пробу в новую комедию. Говорят, что именно такая героиня им и нужна.

— Правда?

— Да. Но я крайне недоволен тобой, Перл. Знаешь почему?

— Э-э-э…

— Крайне недоволен потому, что ты не показала мне ее раньше. Надо было давным-давно включить в наш каталог. Она прекрасно подходит на роль, просто прекрасно. Почему ты до сих пор молчала?

Очень хочется возразить, но какой смысл?

— Договорись с Фрэнком, чтобы составил ей контракт, хорошо? Да, кстати. Я сердит на тебя еще кое за что.

Что же на сей раз?

— Обнаружил, что в твоем кабинете в выходные горел свет.

— Это потому, что ты хотел провести в дом новый кабель для Интернета. Здесь работали мастера.

— Оправдание всегда найдется, — сурово заключает Стивен. — Лишний свет означает лишний расход электричества. Думаешь, я сделан из денег? Немедленно напомни всем сотрудникам о необходимости выключать свет. Пошли сообщения по электронной почте.

— Хорошо, Стивен.

Порой спрашиваю себя, что меня удерживает на этой работе. Возвращаюсь в кабинет и сразу звоню Лиззи, чтобы сообщить радостную весть. Пока подруга восторженно щебечет, нахожу в Интернете британский телефонный справочник. Ищу Ливонию Спайрс — это девичья фамилия Беллы. Ей самой я оставила сообщение с просьбой срочно позвонить, так что в данный момент располагаю лишь этой информацией. Нахожу Л. Спайрс в Гилфорде, откуда родом Белла. Как только прощаюсь с Лиззи, сразу звоню, но номер оказывается неправильным. Есть еще пять Л. Спайрс в Лондоне: два телефона не отвечают, а три переключены на автоответчик, и я оставляю сообщения.

Процедура поисков очень похожа на прогулку по зыбучим пескам. Не знаю даже, действительно ли тетина фамилия Спайрс. Но внезапно взгляд натыкается на рекламное объявление детективного агентства: «Питер Добсворт, частный детектив. Конфиденциальные услуги. Результат гарантирован». И как только я раньше не догадалась? Звоню. Отвечает чуть хрипловатый голос с северным акцентом. Объясняю ситуацию и предупреждаю, что дополнительных сведений немного, но, судя по всему, испугать детектива нелегко.

— Должен сказать, что случаи вымогательства в отношении известных людей случаются не так уж и редко, — спокойно заключает он. — Мошенники читают интервью, выясняют подробности личной жизни и используют каждый удобный случай, чтобы получить деньги. Ничего исключительного в данном случае нет. Вам известно, где жила подруга?

— Кажется, в Гилфорде.

— А имена родителей знаете? Может быть, она когда-нибудь упоминала имена двоюродных братьев и сестер?

Пытаюсь вспомнить, кого и что именно Белла упоминала в разговорах, но, к сожалению, на ум ничего не приходит.

— Ничего страшного, — успокаивает Добсворт. — Приходилось работать и с более скудными данными. Говорите, Белла осталась сиротой в тринадцать лет? — Детектив расспрашивает медленно: очевидно, записывает.

— Можно будет обратиться в социальные службы. — Слышно, как он сосет карамельку. — Немедленно начну поиски и сделаю все, что смогу. А если узнаете какие-нибудь новые детали, немедленно позвоните.

В качестве залога выступают данные моей кредитной карты. Наконец разговор заканчивается. Вешаю трубку и чувствую прилив наивного оптимизма. Конечно, за услуги придется заплатить, причем немало, но дело того стоит. Я точно знаю, что «тетушка» на самом деле никакая не тетушка. Просто знаю, и все.

Скоро возле дома останавливается грузовик. Прибыли десять шестидесятидюймовых плоских плазменных телевизоров по десять тысяч долларов каждый. К каждому прилагаются колонки, DVD-плейеры и стереосистема, по мощности пригодная для самого многолюдного рок-фестиваля. Смеюсь про себя: все это оборудование предназначено человеку, которого тревожит неумеренное потребление электричества. Вспоминаю Бретта с его склонностью к излишествам.

— Стивен, ты заказывал новые телевизоры? — спрашиваю по внутренней связи, пока курьер нетерпеливо топчется возле машины в ожидании начала разгрузки.

— А, точно. Заказывал, — бормочет босс. — Распорядись, чтобы установили и подключили.

— А что делать со старыми?

— Выбрось, — равнодушно отвечает он. — Да, и позвони Карлоффу Крейзу. Скажи, что Лилли Каллаган собирается сегодня на ленч в «Айви».

Лилли Каллаган — одна из основных клиенток Стивена. Последний фильм с ее участием сделал отличные сборы, и теперь необходимо закрепить успех. Карлофф Крейз — это король папарацци, человек, наживший состояние за счет того, что на протяжении многих лет нанимает самых пронырливых фотографов и заставляет прилипать к знаменитостям, как жвачка к подошве. Отношения с ним Стивена смело можно назвать потрясающе удачным симбиозом. Снимок фоторепортера приносит звезде внимание широкой публики. Пусть это внимание не всегда наилучшего свойства, но если время от времени не попадать в светскую хронику, можно оказаться в тени и даже в некотором забвении. Фотографии в массовых изданиях способны значительно повысить популярность и даже поднять гонорар. Поэтому Стивен не считает зазорным подсказывать Крейзу, где и когда можно застать его клиентов. Ради увеличения собственной прибыли он готов на все.

— Карлофф Крейз? — уточняю я, когда трубку наконец снимают.

— Кто спрашивает? — бесцеремонно интересуется скрипучий голос, и я сразу понимаю, что это действительно он. Мы разговаривали по телефону уже много раз.

— Это Перл, ассистентка Стивена Шо.

— А, понятно. — Собеседник явно заинтересован.

— Стивен поручил передать, что Лилли Каллаган сегодня будет на ленче в «Айви».

— Отлично. — Крейз воспринимает новость с энтузиазмом. — А еще? Может быть, знаете, где можно застать Брэда Питта с Анджелиной?

Его интересуют все актеры, но особенно, конечно, те, интерес к которым подогревается пикантной личной жизнью.

— К сожалению, в этом вопросе не сильна, — отвечаю я. Выполнив поручение, собираюсь положить трубку, но в последний момент решаюсь попросить об одолжении. В конце концов, только что навела человека на немалые деньги. — Простите, Карлофф. Хотела обратиться к вам с просьбой.

— В чем дело?

— Не могли бы вы избавить меня от своих парней? С тех пор как умер отец, ходят по пятам и буквально сводят с ума. Наверняка у вас найдутся личности интереснее меня.

— Найдутся. — Школу хороших манер Карлофф определенно не посещал. Продолжать он не спешит: слышно, как закуривает сигарету. — Честно говоря, не помешала бы ваша помощь. Так, мелочи: кое-какие подробности. Сами понимаете: вы — мне, я — вам.

— Но я не имею права распространять информацию о клиентах Стивена. Вам это отлично известно.

— Да. Но что, если речь пойдет о вашем бывшем муже?

— О бывшем муже?

— Да, у нас появилась одна интересная картинка. Собираемся напечатать на следующей неделе. Хотелось бы услышать ваш комментарий. Посмотрите?

— Почему бы и нет?

— Сейчас пришлю в приложенном файле. Скажите электронный адрес.

Называю адрес и пытаюсь представить, о какой фотографии может идти речь. Никаких подробностей из жизни Бреттая, конечно, не сообщу. Информация о перемещении клиентов — одно дело, а личные сведения — совсем другое. Электронное письмо от Карлоффа приходит немедленно: он еще не успел положить трубку. Открываю и едва не теряю сознание. Не могу ни дышать, ни говорить, ни думать.

— Получили? — Резкий голос Карлоффа выводит из ступора, но слова все равно отсутствуют. — Эй, вы здесь? — окликает он. Неподвижно смотрю на фотографию. — Знаете что-нибудь об этой истории?

— К сожалению, ничего не знаю, — с трудом выдавливаю я и вешаю трубку.

Передо мной Белла и Бретт — вместе. Снимок сделан издали, с помощью телеобъектива. Они идут по улице рядом. За руки не держатся, но сразу видно: оба счастливы. Да и сопроводительный текст подсказывает, что так оно и есть. «Бретт Эллис и Белла Шо — новая яркая голливудская пара» — такова подпись.

Теперь ясно, почему Белла отчаянно настаивала на том, чтобы я не возвращалась к Бретту. Всего лишь потому, что сама положила на него глаз.

Издаю отчаянный протяжный вой и яростно стучу кулаком по столу. Как она могла?! Как он мог?! Как они могли?!

— Все в порядке? — доносится из коридора голос Марии.

— Да. Больно ударилась о стол, — вру я. Снова смотрю на ужасный снимок. Ошибки быть не может. Это пара. Счастливы вместе.

Какая же я дура! Дура, дура, дура! Поддалась. Почти поверила. Бретт ни капли не изменился. Да и не мог измениться. Мужчины не умеют меняться. Он вовсе не хотел, чтобы я к нему вернулась. Так, всего лишь очередная победа.

А Белла хороша! Подруга называется! Теперь все ясно, все встает на свои места. Не так давно она за спиной Джейми связалась с одним продюсером. Правда, пыталась отделаться шутками и уверяла, что ни разу не изменила мужу. Но теперь я ей уже не верю. Разве не Белла как-то сказала, что леопарды на всю жизнь остаются пятнистыми? Разве не она предупреждала, что верить Бретту нельзя? Разве не она настаивала, чтобы я с ним развелась? Для чего? Чтобы забрать интересного мужчину себе? Неужели спокойная, уравновешенная, рассудительная и успешная Белла действительно способна на подлость?

Голова идет кругом. Да, дурой была, дурой и останусь. Можно повторить хоть миллион раз: дура, дура, дура. Остается одно: уползти домой, забиться в угол и умереть.

К сожалению, Адам принципиальный противник оружия, а потому в нашем доме невозможно найти пистолет, чтобы застрелиться. Кроме того, необходимо регулярно кормить и укладывать спать любимого пятилетнего человека. Вот так и получается, что хотя в голове бушует ураган, по сравнению с которым «Катрина» всего лишь легкий ветерок, вечером покорно отправляюсь в сад играть в футбол. Потом ребенок просит на ужин спагетти с сыром, потом наступает время почитать перед сном очередную главу «Винни-Пуха», а после этого приходится срочно ловить бедного, ничего не подозревающего паучка, который по неосторожности забрел в ванную комнату.

Когда сын наконец засыпает, позволяю себе выпустить бесов. Хожу — нет, скорее, мечусь из угла в угол. Ругаю мироздание последними словами. Нахожу пачку сигарет, которую когда-то припрятала на черный день в дальнем углу шкафа, в теплых сапогах, и закуриваю здесь же, в окружении коробок с обувью. С наслаждением вдыхаю никотин, а попутно нахожу игрушечного Супермена, который потерялся на прошлой неделе. Тогда поиски продолжались три часа и результата не дали. Выглядит герой точно так же, как чувствую себя я: потерянным, жалким и абсолютно беспомощным, несмотря на громкое имя.

Раздумываю, не выкурить ли еще одну сигаретку, но вместо этого решаю позвонить Мелоди Мей. Мелоди Мей — мой медиум. Она обладает способностью улавливать энергию по телефону и наверняка посоветует, что делать.

— Вижу темный цвет, — сообщает Мелоди.

— Правда? — Не иначе как надвигается гроза.

— Вижу маленькую комнату.

— Да? — Наверное, тюрьма. Это знамение. Если убью его, наверняка проведу остаток дней в тюрьме.

— Вижу женщину.

Так и есть: Белла.

— Что она говорит?

— Говорит, что подойдет шестой или восьмой размер.

— Двенадцать долларов девяносто девять центов в минуту, и ты уже медиум! — не выдерживаю я.

Вешаю трубку и собираюсь позвонить Лиззи: даже от нее больше пользы, чем от Мелоди Мей. Но в этот момент слышу, как на дорожку въезжает машина Адама. Что? Он же никогда не возвращается так рано! Сломя голову несусь в ванную и прыскаю в рот освежитель дыхания, чтобы замаскировать запах сигареты. Когда муж уже входит в дом, успеваю плюхнуться на диван и даже схватить книгу. Правда, вверх ногами, но ничего — он все равно не заметит.

— Я вот подумал, не потребуются ли нам эти штуки? — говорит Адам и, странно улыбаясь, достает бумажный пакет. Целует в щеку. — Лучшие из всех возможных. Журнал «Консьюмер Байз» считает их самыми надежными. — Гордо протягивает пакет мне.

Сердце обрывается. Кажется, я знаю, что купил Адам. Нет, не шоколад. Аккуратный и организованный муж имеет только один, но огромный недостаток: он никогда ничего не забывает.

— Уже почти четыре недели, — добавляет он, — а у тебя до сих пор не началось… э-э-э… так ведь?

Согласно киваю. Так и есть. Ничего не началось. Честно говоря, за всеми проблемами начисто забыла о женском графике. А в пакете лежат тесты на беременность.

— Так что же? — намекает Адам. — Может быть, стоит… э-э-э?..

— Конечно, — соглашаюсь я с наигранной радостью и кладу тесты на стол. — Надежнее всего они работают по утрам, так что утром и займусь.

— Можно использовать в любое время, так написано в инструкции. Вот, смотри. — Адам берет со стола пакет и показывает руководство, которое внятно сообщает, что тест можно проводить в любое время дня. Замечаю выражение его лица. Точно такое же бывает у Тэкери, когда парень видит в магазине леденец и отчаянно мечтает его получить — здесь и сейчас.

— Но пока не хочется в туалет, — вру я.

Адам исчезает в кухне, возвращается со стаканом воды и внимательно смотрит, как я пью.

Стены нашей ванной разноцветные: верхняя половина синяя, а нижняя выложена очаровательной бело-голубой кафельной плиткой. Я очень тщательно, до мелочей продумала интерьер. Нередко ванные в домах не слишком ухожены, а зря: именно эту комнату гости рассматривают с особым пристрастием. Помня о том, что впечатление создают мелочи, я разыскала старинные медные краны для раковины, а на аккуратной деревянной полочке расставила свечи и ароматические смеси в красивых флакончиках. Но больше всего горжусь старой, сделанной еще в шестидесятые годы фотографией на стене: Элвис Пресли сидит в машине, причем не где-нибудь, а на нашей улице. Исторический снимок я купила на аукционе и была счастлива.

А сейчас смотрю на фотографию и представляю, что сижу в машине рядом с Элвисом. Может быть, волшебник смог бы вызволить меня из этой невозможной ситуации, увез бы в новую жизнь, в какую-нибудь другую страну, другую эпоху, например, туда, где растет «зеленая, зеленая трава у дома». Какая разница, где именно она растет? Орошаю палочку теста, опускаю крышку унитаза, сажусь и жду. Чтобы принять решение, индикатору требуется три минуты. «Пожалуйста, избавь меня от беременности», — мысленно молюсь я какому-то неведомому богу. Возможно, самому Элвису.

— Дорогой Элвис, спаси, пожалуйста, — шепотом обращаюсь я к фотографии. Понимаю, что от разговора с изображением Пресли в туалете до полного сумасшествия рукой подать, но мне немедленно нужна помощь. Срочно, сию секунду. — Вот только, кажется, я всерьез влипла, — рассказываю я кумиру. — Тебе ведь знакомо это чувство, правда? Еще бы, уж кто-кто, а ты отлично умел ввязываться в истории. — Элвис не отвечает. — Да, я знала, что ты меня поймешь. Проблема в том, что если сейчас тест окажется положительным, то я даже не смогу сказать, от кого беременна. Представляешь? Вот тебе и отель, где разбиваются сердца.

Элвис молча улыбается.

— Помнишь «Отель, где разбиваются сердца»? — На фотографии певец выглядит таким счастливым!

Сверлю тест взглядом, заклиная выдать негативный результат. Медленно проявляется темная линия; точно знаю, что это и есть отрицательный показатель. Но пока что прошла лишь одна минута, а надо ждать три минуты. Время ползет нестерпимо медленно. Если сейчас цвет изменится, то как вести себя дальше? Врать Адаму? Или признаться? Поставить под угрозу все, что между нами есть, или молчать в надежде, что он никогда не узнает? У нас будет ребенок, и половина шансов за то, что это его ребенок. А если все-таки не его? И правильно ли будет вводить в заблуждение самого ребенка? Не знаю, смогу ли жить в постоянной лжи.

— Пожалуйста, Элвис, отведи от меня беременность, пожалуйста! Пожалуйста!

Элвис смотрит с безмятежной улыбкой. Но все напрасно: упрямо вылезает положительный результат, и молиться бесполезно даже Элвису, королю всех и всяческих несуразиц. Скажу Адаму, что ничего нет, а потом прерву беременность. Неужели я только что сказала слово «прерву»? Как страшно прервать уже начавшуюся жизнь. Но размышлять некогда, надо принимать практичное решение, искать выход. Выбора нет: только врать, а потом выбираться из тупика своими силами. Да, именно так и следует поступить.

— Ну, и каков же результат? — спрашивает Адам, пока я с лихорадочно бьющимся сердцем преодолеваю расстояние до дивана. Спокойно. Главное — это спокойствие.

Адам выжидающе поднимает глаза от газеты, которую якобы читает: терпеть он больше не в силах. Внимательно смотрит мне в лицо.

— Положительный, да? — радостно восклицает он, заглядывая в глаза прежде, чем успеваю что-нибудь ответить. — Конечно, так и есть! Вижу по твоему лицу. Все-таки мы это сделали! — Он подскакивает и заключает меня в объятия. — Получилось! Наш ребенок!

Ну почему, почему я ничего не умею скрывать? Обнимаю мужа в ответ, но от напряжения и переживаний слезы текут рекой. О Боже, ну как же меня угораздило? Надо немедленно сказать правду.

— Адам, мне необходимо с тобой поговорить, — начинаю я.

Но Адам не желает ничего слушать.

— Конечно. Непременно поговорим, дорогая. Все обсудим. Но сейчас ты слишком разволновалась. Наверное, гормоны. Рождение детей — вообще дело эмоциональное. Такая великолепная новость! А как мы его назовем? — Он останавливается. — Или ее. Что, если будет девочка? В любом случае скоро у Тэкери появится братик или сестричка.

Неужели я могла совершить такую подлость? Не знаю, куда спрятать глаза.

Утром Адам уезжает на работу и забирает с собой Тэкери, чтобы отвезти в школу. Остаюсь одна. Хожу по дому, хожу по саду. Ничего другого делать не могу. Пытаюсь привести в порядок мысли. Шагаю к кустам олеандра в конце сада, огибаю клумбы с геранью и стерлицией и возвращаюсь на патио. Руки дрожат. Голова раскалывается. Ночью уснуть так и не удалось. Хочется позвонить Белле — она-то наверняка знает, что делать. Но тут же вспоминаю о фотографии. Нет, не могу. Больше никогда ей не позвоню. Остро ощущаю боль предательства и в поисках утешения пытаюсь еще раз обойти сад. На этот раз иду мимо коробок с деталями подвесной скамейки. Адам потратил не одно воскресное утро, чтобы найти в каталогах лучший вариант. В конце концов, купил, но еще даже не успел собрать. Миную садовый сарай, где хранятся газонокосилки и прочие полезные агрегаты и инструменты, подхожу к кустам камелий, на которых до сих пор сохранились цветы. На дереве прыгают белки — кажется, играют в догонялки, но смотреть на них не хватает сил.

Беременность! Как это случилось? Зачем?

В головокружительной ярости хватаю горшок с кактусом и швыряю на бетонный пол патио. Потом следующий, за ним еще один. Земля неаккуратно рассыпается. Идиотка! Бегу в дом и в слезах падаю на диван, носом в подушку.

Просыпаюсь от телефонного звонка. Кажется, вдоволь наревелась и уснула. На светло-зеленом шелке дивана осталась некрасивая грязь: мокрое пятно от лица и черный след от туши. Слышу, как Стивен допытывается у автоответчика, куда я делась. Черт! Сколько же я проспала? Часы на камине бьют полдень. Кошмар.

— Стивен, прости, пожалуйста. — Немедленно перезваниваю боссу. — Ужасное утро. Спустилась шина. Но теперь уже механик здесь, и не позднее чем через час приеду.

В офисе действую на автопилоте. В голове бушует буря, и рутинная работа кажется почти успокаивающей. Если подольше почитать электронную почту, то можно будет сделать вид, что вообще ничего не случилось. Начинаю просматривать составленный Стивеном список неотложных дел.

Мария приносит почту.

— Не очень-то хорошо вы выглядите, мисус, — сочувственно замечает она. Прежде чем выйти из дома, я нанесла на лицо толстый слой тонального крема и добросовестно напудрилась, но так и не смогла замазать темные круги под глазами и следы слез. — Может быть, принести мятный чай?

Благодарно киваю и отвечаю на телефонный звонок. Звонят с киностудий «Нью-Лук пикчерс»: спрашивают, можно ли прислать сценарий «Нортенгерского аббатства» для Бретта Эллиса. Отвечаю, чтобы присылали: мы непременно передадим. Среди почты обнаруживаю номер «Нэшнл инкуайрер». «Оставь, — приказываю себе, — даже не открывай». Но поделать ничего не могу и ожесточенно листаю журнал в поисках страшной фотографии Бретта и Беллы. Не нахожу. Ах да, Крейз ведь сказал, что снимок появится на следующей неделе. В этом номере его и быть не может, еще рано. Наверное, сочиняют сопроводительный текст. Приказываю себе успокоиться. Все будет хорошо. Главное, глубже дышать: вдох — выдох, вдох — выдох. — Но почему-то все равно продолжаю листать журнал. Может быть, уже напечатали маленькую заметку? Внимательнее просматриваю страницы. У Кейт Хадсон появился новый парень, у Дженнифер Энистон тоже. Останавливаюсь на странице «Десять лучших нарядов», где звезды представлены в вечерних платьях. Виктория Бекхэм в шедевре от Валенсиага выглядит худой как палка. Девочка, все-таки надо нормально питаться! Пролистываю рекламу липосакции и домашнего ремонта и натыкаюсь на объявление, занимающее не меньше четверти страницы. Это еще что за новость?

«Памяти Гевина Сэша. Интернет-аукцион личных вещей легендарного рок-музыканта. Заходите на сайт www.Gavinsashauction.com».

Какие же еще испытания пошлет сегодня жизнь? Давайте, ребята, наваливайтесь, не жалейте. Бейте лежачего, чего уж тут! Между прочим, гороскоп ничего подобного не обещал. Не предупредил ни о беременности, ни об очередном выпаде злой мачехи, ни об измене бывшего мужа (интересная формулировка, правда?). Хочется поднять голову к небу и закричать, что все на свете нечестно. Хаос предназначался кому-то другому, а мне гороскоп обещал любовь и умиротворение. Где же они? Не согласна, возражаю!

Со смерти папы еще не прошло и двух месяцев. Неужели Хизер действительно готова все продать? Захожу на сайт и вижу знакомые предметы: одежду, гитары, обувь, солнечные очки, шляпы, старый микрофон, некоторые из наград и даже игрушечную железную дорогу. Железная дорога!

Сразу набираю номер.

— Хизер, это Перл. — Я совсем не настроена миндальничать.

— Да, милая, — отвечает она скучающим тоном.

— Только что увидела объявление об аукционе.

— Да, милая, — повторяет она с той же интонацией.

— Может быть, стоило сначала спросить?

— Кого и о чем спросить?

— Спросить, не нужны ли мне какие-то вещи, а потом уже выставлять на продажу. Я же говорила, что хочу сохранить для Тэкери железную дорогу.

— Да, милая. Но разговор состоялся еще до того, как стало известно о миллиардных долгах твоего отца.

— Пока мы еще не знаем, сколько именно придется заплатить. Некоторые из этих вещей очень дороги мне как память об отце.

— На это я тебе уже отвечала: Гевин был моим мужем, — подчеркнуто заявляет Хизер.

Некоторое время мы обе молчим.

— Но можно взять хотя бы кое-какие мелочи?

— Собралось несколько коробок, которые я намерена выбросить. Если хочешь, можешь их забрать. Но не тяни, а то окажутся в мусорном баке.

Говорят, человека можно по-настоящему узнать, только начав делить с ним наследство. Подмечено точно. Молча вешаю трубку.

Сайт аукциона все еще открыт. Минимальная цена папиной железной дороги — две тысячи долларов. Две тысячи! Но ведь это всего лишь игрушка! Регистрируюсь и ставлю две двадцать пять. Кто-то тут же предлагает две пятьдесят. Я повышаю: две двести. Спустя секунду появляется цифра в две тысячи триста долларов. Решительно накидываю сотню — две четыреста — и закрываю страницу.

Собираюсь уходить. Вспомнив строгое распоряжение Стивена, выключаю свет и компьютер, но в этот момент телефон снова звонит. Не хочу снимать трубку, потому что школа Тэкери налагает на опаздывающих родителей штраф. Однако звонок кажется истошно настойчивым, а у меня в запасе остается еще несколько минут. Снимаю трубку.

— Это Питер Добсворт, — произносит незнакомый голос.

— Чем могу помочь? — официально интересуюсь я.

— Это Перл Зисскинд-Сэш?

— Да.

— Значит, все верно. Я обещал с вами связаться, — продолжает голос, а потом в сомнении замолкает, понимая, что я не узнаю имя. — Питер Добсворт, частный детектив из Англии, которого вы просили разыскать Ливонию Спайрс.

— О, простите, пожалуйста! — Должно быть, начинаю сходить с ума: совсем забыла об этой истории.

— Появилась некоторая значимая информация. Думаю, вам будет интересно.

Так быстро? Не ожидала такой прыти.

— Выяснилось, что Ливония Спайрс в настоящее время носит имя миссис Ливония Мастерс и проживает по адресу Бэнкхерст-роуд, 72, Кэтфорд. Начал я с того, что заглянул в архив регистрации браков, а дальше все оказалось просто. — Сыщик умолкает. Слышно, как переворачиваются страницы блокнота. — У Ливонии был брат, Джон Спайрс, женатый на Лили. Оба умерли, и у них осталась дочь по имени Изабелла. У самой Ливонии Мастере трое детей. Был и муж, но тоже умер. Мне удалось ее сфотографировать. Несколько снимков сейчас отправлю вам приложением. Посмотрите внимательно: та ли эта женщина, с которой знакомила вас подруга?

Включаю компьютер и сажусь за стол. Вижу, что почта уже пришла. Открываю файл.

Фотографии очень четкие. Невысокая полная женщина выходит из дома. Одета просто и тепло: поношенная дубленка, шапка, перчатки. В руке большая сумка. На одном снимке она запирает дверь, а на другом идет по дорожке обычного английского дома довоенной постройки, стоящего в плотном ряду точно таких же заурядных жилищ.

Внимательно вглядываюсь. Из-под вязаной шапки без намека на кокетство выбиваются темные, с сединой, волосы. На лице заметны морщины, но в целом английская миссис вовсе не выглядит старой. Скорее всего, около пятидесяти. Идет по дорожке навстречу невидимой беспристрастной камере и кажется усталой, даже печальной. Но главное в ином: без сомнения, это совсем не та женщина, которую я видела рядом с Беллой.

— А вы уверены, что это действительно Ливония? — спрашиваю по телефону детектива.

— Не люблю утверждать категорично, пока не поговорю с человеком и не услышу имя от него самого, однако готов свидетельствовать на девяносто девять процентов, что это и есть настоящая Ливония Мастерс. Полученные данные не оставляют сомнений. Ну, что скажете: с ней встречались в Лос-Анджелесе?

— Нет, не с ней. Никаких сомнений: это совсем другой человек.

— В таком случае остается связаться с этой особой и получить подтверждение, что она действительно Ливония Спайрс — то есть носила фамилию Спайрс до замужества. А потом необходимо как можно быстрее поставить в известность соответствующие службы и вашу подругу. Предоставите дело мне?

— Нет, лучше попробую сама. — Почему-то кажется, что поручать деликатный разговор незнакомому человеку неприлично. — У вас есть номер ее телефона?

— Разумеется.

— Дело в том, что вопрос достаточно болезненный. Не хотелось бы ранить чувства. Спасибо за помощь. Как только поговорю, непременно с вами свяжусь.

Вечером не нахожу ни сил, ни желания звонить по английскому номеру. Да и вообще большой вопрос, стоит ли и дальше заниматься этим запутанным делом. Я так зла на Беллу, что готова бросить бывшую подругу на произвол судьбы. Предательница вполне заслуживает наказания. Так я твержу себе бессонной ночью.

В конце концов, это ее проблема, а вовсе не моя. Лежу, глядя в потолок, и слушаю, как храпит Адам. Муж, как всегда, спит на спине, лицом вверх, в ожидании ночного загара. Под одеялом смутно вырисовывается безвольная фигура. Когда-то мне казалось, что дружба с Беллой продлится вечно. В отношениях между девушками постоянство встречается нечасто, но Белла всегда казалась невероятно преданной, на редкость искренней и верной. Сколько мы с ней откровенничали, сколько грустили, сколько смеялись! Помню, как она удивилась, когда вскоре после ее приезда в Голливуд я заказала нам обеим мартини с оливкой.

— Дома мы едим овощи с мясом, — заметила она недоуменно. Оказывается, прежде Белла даже не видела оливок. Но училась поразительно быстро. Познала все голливудские премудрости, вплоть до кражи бывшего мужа у лучшей подруги.

На будильнике высвечиваются красные цифры: 4:35. Тусклый свет падает на стоящий рядом стакан с водой, и на стене спальни чуть заметно темнеет эфемерная тень. Очень хочется уснуть, отдохнуть, забыться хотя бы ненадолго. Отворачиваюсь от будильника, закрываю глаза и заставляю себя успокоиться. Думаю о пространстве и темноте. Несколько раз повторяю, что необходимо освободиться и расслабиться. Проходит пять минут. Часы все так же светятся во мраке, а я все так же думаю о Бретте и Белле. И еще о ребенке, который теперь растет во мне. И об игрушечной железной дороге. Мысли ходят по кругу, как в карусели.

Встаю, снимаю с крючка на двери халат и тихонько спускаюсь вниз, в кухню, чтобы выпить стакан молока. Включаю свет. За окном темно. Ночь совсем черная, а город странно, неестественно тих. Вздрагиваю, плотнее запахиваю халат и наливаю молоко. Обычно темнота не внушает страха, но сегодня повсюду чудятся демоны. Почему бы не позвонить английской тетушке прямо сейчас? В Британии как раз время ленча. Возможно, Ливония сидит за тарелкой фасоли или рыбы с жареной картошкой. Английская еда проста, питательна и уютна. Мысль о том, что где-то сейчас светло и кипит жизнь, кажется привлекательной, приятной, успокаивающей. Но стоит ли впутываться в темную историю? Белла оказалась подлой сучкой. Телефон под рукой, на кухонной консоли. Что ж, убедиться в собственной прозорливости и разоблачить обман всегда полезно.

Старательно набираю номер.

— Алло, — сразу отвечает неуверенный голос. Произношение определенно английское, не аристократическое, но вполне приемлемое и по-домашнему милое.

— Это Ливония Мастерс?

— Да. — Никаких сомнений.

— Та самая Ливония Мастерс, которая раньше была Ливонией Спайрс?

— Да-да. С кем я говорю?

— М-м-м… — Сейчас, в ответственный момент, понимаю, что не слишком тщательно подготовилась к сложной беседе. — Видите ли… меня зовут Перл Зисскинд-Сэш.

— Как, простите?

— Перл Зисскинд-Сэш. Да, немного длинно и сложно. Понимаете, дело в том, что вы меня не знаете. Я подруга Изабеллы, которая, насколько мне известно, приходится вам племянницей.

В трубке повисает тяжелое молчание.

— У вас ведь есть племянница по имени Изабелла?

Молчание продолжается.

— Да, есть, — наконец раздается слабый голос. — С ней что-то случилось?

— Нет-нет… вернее, в некотором роде. К ней приехала женщина, назвавшаяся тетей Ливонией из Англии. Просит денег, крупную сумму, и я заподозрила мошенничество. Она выдает себя за вас.

— Выдает за кого?

— За вас.

— Не понимаю.

Объясняю снова, на сей раз медленнее.

— Вы пытались связаться с Изабеллой в недавнем прошлом? — В трубке снова воцаряется гробовое молчание. Кажется, зря я об этом спросила. — Миссис Мастерс? — Слышно, как собеседница всхлипывает и сморкается. — Миссис Мастерс?

— Да, я здесь. Я не поддерживаю никаких контактов с Изабеллой. После похорон Джона ни разу ее не видела. — Она замолкает и снова всхлипывает. — Джон — мой брат и ее отец. Понимаете, было столько неоплаченных счетов, столько долгов, столько детей. Муж потерял работу и не хотел брать девочку к себе. — Она всхлипывает громче. — Мы поступили плохо, неправильно. Я должна была ее приютить. Обещала Джону. Но муж категорически возражал… — Ливония уже открыто рыдает прямо в трубку. — Он всегда был сложным человеком… а теперь уже умер.

В Англии плачет незнакомая миссис Мастере, а я слушаю и чувствую тяжесть ее горя. Спутник переносит раскаяние из Кэтфорда в Лос-Анджелес — по космической пустоте. Честно говоря, такой реакции не ожидала.

— У Беллы все хорошо, не переживайте, — успокаиваю я. Неприятно, что расстроила человека до слез. — Более того, мне кажется, она была бы очень рада вас видеть.

— Но почему? С какой стати ей хотеть бы меня видеть? — Миссис Мастерс не в силах понять. — Я же ее бросила, отвергла. Девочке было всего тринадцать. Осталась круглой сиротой, а я не помогла. Она должна меня ненавидеть.

— Не думаю, что Белла затаила злобу. Я знаю, что это не так. Она только что оплатила той, которая выдала себя за вас, недельное проживание в отеле «Беверли-Хиллз».

— Зачем она это сделала?

— Просто потому, что считала ее родственницей. — В трубке снова молчание. — Миссис Мастере, не думаю, что Белла на вас в обиде.

— Но я даже не знаю, где она живет. Надеялась, что появится какая-нибудь связь после того, как племянницу забрали органы социальной опеки, но так ни разу…

— Она не злится и не сердится, а живет сейчас здесь, в Лос-Анджелесе.

— В Лос-Анджелесе? — Слышно, как искренне изумлена собеседница.

— Да.

— Лос-Анджелес, — тихо повторяет она. — Так вы звоните оттуда, из Америки?

— Да.

— Боже милостивый! И у нее все в порядке? Белла всегда была умной девочкой.

— Все прекрасно. Ведет телевизионное шоу.

— Не может быть!

— Очень даже может. Дать вам ее телефон? Или адрес? Ливония колеблется.

— Даже и не знаю.

— Мне кажется, она будет рада познакомиться с родственницей.

— Думаете?

Диктую номер телефона и адрес, обещаю обо всем рассказать Белле и передать телефонный номер. Вешаю трубку, пью свое молоко и вспоминаю разговор. Хороший разговор. Можно с чистой совестью ложиться спать.

Но сон все равно не приходит. Читаю «Любовь в раю». Бесполезно.

В итоге где-то около шести встаю, кое-как одеваюсь и оставляю Адаму записку: «Поехала прокатиться».

Еще очень рано; в низинах стоит туман, и свет непогашенных фонарей расплывается тусклыми оранжевыми кругами. Все вокруг кажется застывшим, почти неживым. Первые лучи солнца нерешительно вступают в схватку с ночной тьмой. Дрожу от холода и торопливо плюхаюсь на сиденье машины. Включаю радио. Чтобы прийти в себя, настраиваюсь на волну «Стар-98» и постепенно начинаю ощущать связь с реальным миром. Ди-джей радостно обещает грандиозный день. «Невероятно грандиозный! — подбадриваю себя. — Вот сейчас выскажу Белле все, что о ней думаю. Сразу станет легче. Возможно, поделюсь ценной информацией о тетушке, но первым делом разберусь с ее подлым, недостойным звания подруги поведением. Выложу все начистоту. Оружие к бою!»

Выезжаю на бульвар Сансет и вымещаю на акселераторе бушующие в душе чувства — обиду, помноженную на ярость. Сегодня Белла пожалеет, что вылезла из постели. Как она смеет мне лгать? Как смеет настраивать против Бретта?

Домчавшись до конца бульвара, замечаю, что дорога уже не в моем единоличном распоряжении, а дневной свет все-таки победил ночь, хотя еще и не окончательно справился с туманом. На берегу туман вообще хозяйничает полноправно, так что приходится сбавить скорость. Решимость, впрочем, не слабеет. Наконец торможу возле расположенного у самого пляжа дома Беллы и уже точно знаю каждое слово грядущей пламенной речи.

Бесцеремонно тыкаю пальцем в кнопку звонка и долго держу. Сейчас застану ее врасплох и заставлю выслушать все до единой характеристики, которые предательница заслужила. Мысленно репетирую и в этот момент слышу, как щелкают замки.

— Как у тебя хватает совести? — начинаю я, едва дверь медленно открывается. — Как только хватает совести? — повторяю еще громче и пронзительнее.

— Хватает совести для чего? — недоуменно переспрашивает заспанный мужской голос. Передо мной появляется Джейми, муж Беллы. Бедняга стоит на крыльце в пижамных штанах и футболке. Темные волосы в первозданном беспорядке, а на щеках и подбородке колосится щетина.

От неожиданности переживаю краткий, но острый шок. Кажется, Белла говорила, что муж в отъезде, где-то что-то снимает. Погрузившись в собственные страдания, я даже ни разу не подумала о реакции Джейми. Как он воспримет роман жены? Что почувствует и как справится с ударом? Мгновенно осознаю, что не готова сообщить ни в чем не повинному человеку удручающую новость. Какой бы страшной кары ни заслуживала Белла, пусть муж узнает об измене от кого-нибудь другого.

— Как хватает совести столько возиться с замками? — поспешно изворачиваюсь я и лихорадочно придумываю достойное объяснение внезапному появлению на чужом крыльце без пятнадцать семь утра. — Белла дома? — интересуюсь беззаботно, как будто ничего особенного и не происходит.

— Да, только еще спит, — бормочет Джейми и сонно трет глаза. — Кажется, еще рано, да?

— Ранняя пташка, — весело чирикаю я.

— Залетай, пташка, — дружески приглашает он и широко открывает дверь. — Кофе хочешь? — Шаркая шлепанцами, плетется в кухню.

— Да, пожалуйста.

Дом Беллы не слишком велик, но стоит в фантастическом месте. Французское окно в гостиной выходит на вымощенный терракотовой плиткой балкон. Вместо балюстрады он огражден прозрачным стеклом, так что океан простирается прямо перед глазами и никакие архитектурные излишества не мешают любоваться изменчивой стихией. Выхожу и погружаюсь в созерцание набегающих на пляж волн. На песке вода теряет мощь и растерянно отступает.

— Перл, почему так рано? — Белла стоит за моей спиной, возле двери, и завязывает пояс на шелковом халате. Рядом сладко потягивается хозяин дома — огромный пушистый кот по имени Мистер Уилберфорс. Прячу кинжал до поры до времени и позволяю ей поцеловать себя в обе щеки.

— Есть важная новость, — сообщаю безмятежно. К счастью, предлог для вторжения и оправдание бесцеремонного поведения действительно имеются. — Очень важная и срочная новость, которую необходимо сообщить лично.

— Что случилось?

На балконе появляется Джейми с подносом. На подносе три чашки крепкого горячего кофе. Как ни в чем не бывало дружно усаживаемся за стол. Можно подумать, что между нами ничего не произошло.

— Смотрите, дельфин. — Джейми спокойно кивает в сторону океана. Сцена совсем не похожа на ту, которая представлялась по дороге.

— Эта англичанка… твоя тетя… — начинаю я.

— Да. — При одном лишь упоминании лицо Беллы светлеет.

— Дело в том, что она вовсе не твоя тетя. Она мошенница.

— О чем ты?

— Самая настоящая самозванка, обманщица. Ты уже отправила ей деньги?

— Нет, но…

— Не делай этого. Как бы ни складывалась ситуация, не переводи деньги. Потому что я нашла твою настоящую, родную тетушку. Она живет в Англии, в Кэтфорде.

Белла сидит неподвижно, с застывшим лицом. Сомневаюсь, что она мне верит.

— Настоящая тетя не хотела тебя разыскивать, потому что очень переживала и стыдилась из-за того, что не смогла приютить в детстве, — продолжаю я. — Ей не разрешил муж, и она всегда горько об этом сожалела. Когда разговаривала со мной по телефону, даже расплакалась.

— Разговаривала с тобой? — недоверчиво переспрашивает Белла.

— Да.

— Но как?

Начинаю рассказывать историю с самого начала и чувствую себя прозорливой мисс Марпл. Говорю о том, как неожиданно почувствовала обман, рассказываю об английском частном детективе, о фотографиях. Оба, и Белла, и Джейми, слушают затаив дыхание. Замолкаю, чтобы дать возможность осмыслить новость. Хорошо, что все-таки решилась приехать. Утаить информацию было бы неправильно. Аморально. Пусть Белла изменница и лгунья, но имеет право знать истину. Обычно уверенная в себе красавица выглядит растерянной, беспомощной, печальной. Мне ее даже жаль. Теперь начнет сомневаться, перестанет доверять собственным суждениям, а уж я-то знаю, каково это.

— Должен признаться, что эта особа сразу вызвала у меня немалые подозрения, — Джейми первым приходит в себя. — Думал, она просто излишне любопытна, но теперь понимаю, в чем дело: присматривалась и вынюхивала, где и чем можно поживиться. Надо срочно звонить в полицию.

— Перл, даже не знаю, когда и как смогу тебя отблагодарить, — неожиданно произносит Белла. Встает и со слезами на глазах крепко обнимает. — Все это ты сделала ради меня!

— Друзья для этого и существуют, — бормочу я и морщусь от собственных слов. Отстраняюсь, чтобы прервать объятие. Прикосновение вызывает ощущение неловкости. Обман способен принимать разнообразные, порой причудливые формы, и руки Беллы пугают. — Ну, мне пора, — говорю я и слышу в собственном голосе ледяные мотки.

— Так рано? Останься, пожалуйста, Перл, и позавтракай с нами.

— Не могу. К сожалению, спешу. — Встаю, чтобы уйти. — Но полицейские непременно захотят с тобой поговорить.

— Объяснишь, где и как меня найти.

— У тебя все в порядке? — спрашивает Белла.

— Все отлично, — коротко отвечаю я.

— Выглядишь не очень. Да и говоришь как-то странно. Чем-то расстроена?

— Нет, что ты! Конечно, нет. Просто пора ехать. Стивен будет ждать на работе.

Стучаться в дверь папиного дома непривычно. Здесь я выросла и раньше всегда приходила со своим ключом. Но теперь чувствую, что надо постучать. Без папы это уже не мой дом. Стою на крыльце под безжалостным дневным солнцем. Смотрю, как нежится на теплом камне ящерица. Вот заметила меня и, вильнув длинным хвостом, шмыгнула в клумбу. В дальнем конце сада, где я так любила играть в детстве, кричат вороны — наверное, скандалят из-за добычи.

После несостоявшейся во вторник ссоры с Беллой всю оставшуюся часть недели я чувствовала себя как солдат на посту: спасало только чувство долга. Но сегодня пятница, и с работы удалось улизнуть уже к ленчу, потому что Стивен поехал на студию. Дожидаюсь, пока Хизер откроет дверь, и размышляю, чем займусь в выходные и что сделаю, чтобы подавить до сих пор бушующее в душе негодование. Тэкери нужна новая одежда, так что предстоит поход по магазинам. На следующей неделе уже запланирована консультация у доктора Гринблата. Хочу посоветоваться относительно аборта. Никогда не думала, что придется думать об аборте: для этого я слишком люблю детей. Но поговорить все-таки следует. Может быть, доктор знает какую-нибудь новую технологию определения отцовства. Если отец — Бретт, то прерву беременность, а Адаму скажу, что случился выкидыш. Ну, а если окажется, что Адам все-таки добился своего, то оставлю. В любом случае пока еще ничего не решено.

Дверь открывает Рассел Андерс. Неожиданное появление постороннего мужчины мгновенно сводит на нет всю предварительную подготовку к встрече с Хизер. Разумеется, я сразу узнаю того, кто стоит передо мной в дверях папиного дома. Рассел — вокалист группы «Стьюпид лаки догз», которую постоянно крутят на радиостанции «Стар-98». В Лос-Анджелесе знаменитости встречаются на каждом шагу, а теперь даже открывают дверь в доме Гевина Сэша. Интересно, что здесь делает этот лохматый тип?

— Чем могу помочь? — спрашивает он официальным тоном.

— Видите ли, я Перл Сэш. Пришла, чтобы забрать кое-что из папиных вещей.

Рассел щедро улыбается, широко открывает дверь и показывает сложенные в коридоре коробки, из которых беспорядочно торчат книги, вешалки, кроссовки, крикетные биты, бумаги, свитера, рубашки, географические карты. Все это добро едва помещается и грозит вывалиться на пол.

— Вот, пожалуйста, — добродушно приглашает он.

Переступаю порог. Лаллабел и Перди радостно бросаются навстречу, дружески машут хвостами и лижут туфли. Наверное, тоже скучают по хозяину.

— Дорогой, кто там? — доносится из кухни голос Хизер. «Дорогой»? Папина вдова выходит, держась за поясницу: беременность уже очень заметна.

— Привет, Перл, — здоровается она как ни в чем не бывало и смотрит на коробки. — Бери, что нужно. Хорошие вещи я отобрала для аукциона, а все, что останется, заберет благотворительный магазин. Кстати, ты знакома с Расселом?

Хизер льнет к Расселу Андерсу, и он обнимает ее так, что не остается никаких сомнений относительно их отношений. Чтобы найти замену папе, потребовалось меньше двух месяцев. Его ребенок еще даже не родился.

— Привет, — сухо отвечаю я и отвожу взгляд. Не могу смотреть на сладкую парочку. Может быть, Рассел существовал и при жизни папы? Как-то подозрительно близко они знакомы.

— Может быть, помочь разобрать? — любезно предлагает Рассел.

— Нет, спасибо, справлюсь. — Опускаюсь на колени и приступаю к делу. Передо мной остатки папиной жизни. Вытаскиваю деревянную фигурку кота. Кот дружески мне улыбается, но я его почему-то не узнаю. Следующим оказывается старый фотоаппарат. Чтобы достать его, приходится преодолеть сопротивление пластмассовой вешалки. Выясняется, что объектив разбит. Рядом лежит кружка в виде Микки-Мауса, полная шариков для настольного тенниса. Бесполезный хлам.

На дне коробки обнаруживается ремень, который папа постоянно носил. Откладываю в сторону. И на том спасибо. Неожиданно вижу коробочку с золотыми запонками — должно быть, Хизер случайно пропустила ценный лот. Быстро прячу находку в карман. Целая коробка заполнена фотографиями, большей частью нашими детскими. Сразу отношу ее в багажник машины и попутно делаю неожиданное открытие: оказывается, там до сих пор стоят коробки с бумагами из папиного стола. Черт возьми, забыла вынуть. Места не хватает.

И все же постепенно в багажник переезжают теннисная ракетка и крикетная бита, а через полчаса еще четыре коробки с памятными вещицами. Главным образом в них собирается всякая ерунда: несколько дисков, старый свитер, в котором папа играл в крикет, бейсболка, туфли на платформе: помню, как он в них выступал. Настроение почему-то заметно улучшается. То, что не влезло в багажник, складываю на заднее сиденье. Не заходя в дом, формально прощаюсь и поспешно уезжаю.

Неужели можно засунуть человеческую жизнь в четыре картонные коробки и поставить в багажник? Понятия не имею, что буду делать с этими вещами. Скорее всего сложу на чердаке. Может быть, Хизер права и материальные остатки значения не имеют? Может быть, важны лишь воспоминания?

Из папиного дома еду за Тэкери. Забираю сына из школы и везу домой. Адам уже нас ждет.

— Папа дома! Папа дома! — с восторгом пищит малыш.

Я тоже радуюсь. Наконец-то сможем вместе пообедать. В холодильнике припасены отличные стейки, сейчас устроим в саду барбекю. Погода прекрасная: тепло, но не жарко.

Однако Адам явно не в себе. Всю неделю он искрился от восторга: даже успел накупить кучу детской одежды и несколько книг на тему «Как выбрать имя ребенку».

— Как тебе нравится Абрахам? — спросил он сегодня утром, пока за завтраком читал одну из книг. — Или Адриан, Адонис. Или Адольф. Интересно, сейчас кто-нибудь сможет назвать ребенка Адольфом? — Он весело рассмеялся.

Но сейчас определенно не до смеха. Когда Адам расстроен или взволнован, он ведет себя очень тихо. Перед совещаниями на студии всегда молчит. А еще суетится. Руки постоянно движутся и что-то делают: приглаживают волосы, трут подбородок, залезают в карманы и тут же снова вылезают, барабанят по всем доступным поверхностям. Захожу в кухню и вижу оставшиеся с утра кофейные чашки: он их до сих пор не вымыл. Что-то определенно произошло.

— Все в порядке? — спрашиваю я, пока разбираю чемоданчик для ленча и мою пустые контейнеры.

— Все от-т-тлично, — отвечает Адам. В голосе отчетливо слышится гнев, так что нетрудно понять: отличного мало. Он барабанит пальцами по клетке с попугаем, и Сноуи негодующе верещит.

— Что-нибудь случилось на студии? — допытываюсь я.

— Нет, — твердо отвечает Адам.

Тэкери включает телевизор в гостиной. Слышно, как Любопытный Джордж поет свою любимую песенку.

— Хочешь пива? — Открываю холодильник и достаю бутылку «Миллер лайт». — Может быть, поджарим на обед стейки?

— Перл… — Адам начинает что-то говорить, но тут же замолкает, вздыхает, и во вздохе ясно слышится отчаянье. Наконец садится за стол и неподвижно смотрит в сад. Он бледен и похож на человека, утомленного жизнью и миром. Прекращаю возню и обнимаю, но он словно и не замечает. Мои ладони лежат на его плечах, а его руки упрямо сложены на коленях.

— В чем дело? — Наклоняюсь и вопросительно заглядываю в лицо.

— Я никогда тебя не удовлетворял, правда?

— О, пожалуйста, только не это! Миллион раз говорила, что люблю тебя.

— Но не так, как любила Б-б-б…

— Бретта. — Иногда невозможно удержаться, чтобы не закончить за него фразу.

— Да, Бретта, — повторяет он.

— Тебя я люблю больше, чем когда-либо любила Бретта, — уверяю я и пытаюсь удержать руку, которая теперь барабанит по столу, но Адам не позволяет.

— Наверное, пора прекратить игры, — тихо произносит он.

— О чем ты?

Он собирается с духом, глубоко вздыхает и говорит:

— Думаю, тебе лучше собрать вещи и уйти.

Слова бьют по голове, как деревянная колотушка в мультфильме про Тома и Джерри, вот только так же быстро прийти в себя не удается.

— Что? — Чтобы не упасть, хватаюсь за стул и тяжело оседаю.

— Мне известно о мерзком свидании с Бреттом. Понятия не имею, зачем ты пытаешься притворяться.

Я молчу. Слишком потрясена, чтобы о чем-то думать.

— Твой роман с Бреттом. Я все знаю.

Слово «роман» кажется совершенно неуместным. Романы случаются в фильмах и книгах. Романы подразумевают тайные встречи, секретную переписку и клятвы в вечной любви. А это был вовсе не роман. Просто случайная ошибка. Слабость. Уступка.

Смотрю вниз, на свои туфли — они из красной кожи, с бантиками, на высоких каблуках. Понимаю, что как раз такими и должны быть туфли неверной жены.

— Не знаю, что ответить.

— А я знаю, что это правда. — Адам укоризненно смотрит в глаза. На усталом лице застыла боль.

— Но никакого романа не было и нет. Бретт всего лишь застал меня врасплох.

— Врасплох? Так, значит, можно заниматься сексом всего лишь потому, что кто-то застает врасплох? — В голосе звенит гнев.

— Но тебя не было рядом! Тебя никогда нет рядом. Умер папа, и мне нужно было с кем-нибудь поговорить.

— Или с кем-нибудь переспать?

О Господи, неужели все так безобразно?

— Если я много работаю, значит, можно мне изменять, верно? — продолжает Адам.

— Нет!

— А ведь я столько работаю, чтобы обеспечить вас с Тэкери.

— Послушай, не говори так. Этого не должно было произойти. Я не оправдываюсь, а просто хочу объяснить. Я… я… — Пытаюсь найти нужные слова, но они не приходят. Можно ли убедить человека в собственном раскаянии? Можно ли доказать, что произошла ужасная ошибка? Вижу, как Адам страдает, и мучительно хочу утешить. Сердце разрывается на части. — Прости, — шепчу я. — Прости, мне очень-очень жаль.

— Ты предала меня. — Адам встает и идет к раковине. Теперь в голосе слышится ярость. — Более того, ты предала и Тэкери, и саму себя.

Понимаю, что он прав. Адам вовсе не мелкий и не низкий человек. Порой он может быть рассеянным и невнимательным — настоящий трудоголик, вечно в погоне за успехом. Честолюбивый и целеустремленный. Но никогда не был злым. А главное, он абсолютно, безысходно прав.

— Ну, а ребенок? Ты хотя бы знаешь, чей он? — Теперь уже в голосе сквозит не боль, а злоба.

Качаю головой и из последних сил сдерживаю готовые пролиться слезы. Заслужила, ничего не скажешь.

— Может быть, надеешься, что буду растить очередного щенка Бретта? — Теперь уже Адам рычит. Подобной гримасы на его лице в жизни не видела.

— Нет. Я… я…

В мусульманских странах женщину забили бы камнями за прелюбодеяние. Какое милостивое избавление! Ничто не может быть хуже той пропасти, которая сейчас разверзлась между нами. Наступает долгое молчание — отчаянное, болезненное, неопределенное.

— Пожалуй, соберу вещи, — произношу деревянными губами и заставляю себя встать. С трудом иду по кухне. Возле двери останавливаюсь и оборачиваюсь. На что надеюсь? Не знаю. Может быть, на помилование или хотя бы на отсрочку исполнения приговора. Но вижу, как по лицу Адама катятся слезы. Нет, я недостойна ни помилования, ни жалости. Окончательно разбила сердце доброго, любящего и доверчивого человека.

Поднимаюсь в спальню. Сражаясь с застилающей глаза пеленой, машинально бросаю в сумку какие-то вещи. Понятия не имею, что беру, да это и не важно. Достаю из-под подушки пижаму Тэкери, складываю несколько пар шорт, несколько футболок. Что я скажу сыну? Голова кружится и раскалывается, неожиданно подступает тошнота. Сажусь на кровать и на несколько минут отключаюсь.

— Мамочка, ты не заболела? — В дверях стоит Тэкери.

— Мама неважно себя чувствовала, — объясняю я, — но теперь уже лучше. — Иду в ванную, умываюсь и чищу зубы. Тэкери внимательно наблюдает. Убираю зубную щетку в пакет с туалетными принадлежностями.

— Почему папа кричал?

— Он немного расстроен. Иногда такое случается: мамы и папы ссорятся, но потом мирятся, и все бывает хорошо. А нам с тобой предстоит небольшое путешествие.

— В Диснейленд?

— Нет, не в Диснейленд. — Лихорадочно пытаюсь придумать. Куда? Куда мы поедем?

— Это будет таинственное волшебное путешествие, — наконец решаю я.

Спускаемся и выходим из дома. Кладу сумку на переднее сиденье, потому что вся машина забита коробками с папиными вещами. Адама нигде не видно.

— Хочу попрощаться с папой, — настаивает Тэкери, и мы возвращаемся в дом. Неужели такое возможно? Оглядываю свой любимый, родной, милый и уютный дом, свое гнездо и убежище. Ковры, которые я выбирала. Фотографии в рамках, книги, первая весенняя лилия, которую на днях срезала и поставила в вазу. И вот все это приходится покидать? Что же я наделала?

— А почему ты не едешь с нами? — спрашивает Тэкери Адама, Малыш нашел папу в саду на скамейке — тот сидит, неподвижно глядя в пространство.

— Не знаю, — отвечает Адам. Вытирает слезы и обнимает малыша. — Но я буду очень скучать по тебе.

— И я буду скучать, папочка.

— Тебе позвонить? — осторожно осведомляюсь я.

— Зачем? — холодно отвечает Адам.

— Не знаю… — Чувствую, что, как леди Макбет, схожу с ума от чувства вины. — О, Адам, мне так стыдно! Честное слово, эта единственная встреча вовсе ничего не значила. — Я уже умоляю. — Никакого романа нет и не было. Случайная оплошность. С тех пор он даже не звонил.

— Это многое меняет, — ядовито замечает Адам, — но вот только меня уже не касается.

— Мне очень жаль, правда.

Адам молчит.

— Пожалуйста, поверь. Пожалуйста. Прости, что доставила боль.

Он продолжает молчать. Зато спина, на которую смотрю, отвечает вполне красноречиво.

— Пойдем, Тэкери. — Сжимаю крохотную руку сына. — Как ты узнал? — спрашиваю напоследок.

— От Лиззи.

— От Лиззи? — Я потрясена.

— Случайно встретил в ресторане. Она теперь квантовая спиритуалистка. Тебе это известно?

— Да.

— Сказала, что не имеет права молчать, так как ее церковь считает, что необходимо объяснять людям то, чего они сами не видят. — Адам вздыхает. — Наверное, в этом есть определенное рациональное зерно.

Сказать нечего. Знала же, что нельзя ей доверять. Еще крепче сжимаю руку Тэкери.

— Прости, — шепчу снова. — Пойдем, Тэкери. Нам пора.

Не соображая ровным счетом ничего, на автопилоте я еду в отель «Беверли-Хиллз». Некоторое время поживем здесь. Сворачиваю с бульвара Сансет в тенистую аллею. Дорога вьется между экзотических деревьев и пышных цветов. Чудесный отель стал тихим пристанищем для многих несчастных душ. Ну и, конечно, не раз служил любовным гнездышком для знаменитостей. Всем известно, что Кларк Гейбл тайно встречался здесь с Кароль Ломбард, Лиз Тейлор привозила сюда всех мужей по очереди, а Барбра Стрейзанд и Элиот Гулд бесшабашно резвились в бассейне. А расставания? Сколько мужчин и женщин находили здесь мирную гавань после неудач в отношениях, скандалов и разрывов? Сколько несчастных жен и мужей приезжали, не зная, куда податься дальше? Сколько отверженных и горько разочарованных любовников входили в эти двери, с трудом сдерживая слезы, не зная, что ждет в будущем, и даже не представляя, когда появится возможность покинуть убежище? Отель подобных сведений не дает, и в этом заключается одно из его многочисленных достоинств.

Да, я благодарна жизнерадостным служащим в розовых рубашках. Благодарна безмятежному холлу с тихой музыкой, мягкими коврами, до блеска начищенными бронзовыми дверными ручками и ароматными букетами цветов в больших вазах. Здесь спокойно. Останусь здесь на несколько дней и буду молить Бога, чтобы Адам все-таки нашел в себе силы простить.

Мне предлагают номер на двоих недалеко от бассейна, для некурящих и с двуспальной кроватью.

— Отлично. — Соглашаюсь и протягиваю кредитную карточку. Любой вариант вполне годится. Единственное требование — возможность закрыть за собой дверь. Внезапно наваливается усталость. Прислоняюсь к конторке и пытаюсь противостоять жаре, душевной травме и неумолимо нарастающему приступу тошноты. Рядом ноет Тэкери: оказывается, здесь совсем не так интересно, как в Диснейленде.

— Простите, но эта карта заблокирована, — вежливо сообщает служащая. — Может быть, есть другая?

Достаю другую, и она с готовностью проводит кусочек пластика через всезнающий аппарат.

— Боюсь, эта тоже не годится.

Любезная мисс проверяет все пять карт, которые лежат в бумажнике, но ни одна не работает. Тихая музыка продолжает беззаботно звучать, и на ее фоне ситуация вырисовывается во всей зловещей красе. Адам отрезал мне доступ к банковским счетам. Я наказана. Оскорбленный супруг больше не собирается платить за неверную жену и ее ребенка.

— Может быть, попробуете еще разок? — умоляю я. — Уверена, что хотя бы одна окажется действительной. — Увы, результат снова отрицательный. — Сколько стоит номер? — Заглядываю в бумажник и вижу сто пятнадцать долларов наличными.

— Триста восемьдесят пять долларов, — слышу в ответ. Теперь служащая смотрит с презрительной улыбкой, почти как на грязь под ногами. Чувствую себя соответственно. — Плюс налог, — добивает она. Да, оказывается, совсем недешево. А я-то и не знала.

— Простите. — Отчаянно хватаю Тэкери за руку и поспешно возвращаюсь к машине.

Куда же теперь? Тэкери ноет все громче и настырнее: устал и проголодался. Денег нет. Поверить не могу, что у меня нет денег. У папы больше нельзя занять. И у Хизер тоже. Жизнь больно хлещет по лицу, как рыба холодным хвостом. Слезы застилают глаза, и приходится остановиться на обочине. Итак, отныне я предоставлена самой себе. Бензина меньше четверти бака, кредитные карточки не действуют, а в кошельке сто пятнадцать долларов — до зарплаты.

На углу бульвара Сансет находим «Макдональдс», и Тэкери выбирает «хэппи мил» с фигуркой Бэтмена. Парень снова улыбается. Всего-то два доллара девяносто девять центов, а сколько радости! Отличная цена. Но ни пушистых ковров, ни услужливого персонала. Охранник выпроваживает бездомного, и тот грязно ругается. Музыка здесь тоже звучит, но только не умиротворяющая, а дерганая и ядовитая.

Приказываю себе успокоиться и звоню Эшли. Звонок переключается на автоответчик. Время от времени брат летает по делам в Нью-Йорк. Не помню, предупреждал ли он, что собирается уехать, или нет? Может быть, Лиззи? Ни в коем случае. Только не она. И не Белла. Лицемерие невыносимо. Есть на свете другие подруги и на худой конец Стивен. Но просить так неловко, так стыдно! Как я теперь вообще смогу смотреть людям в глаза? Головокружение возвращается, а следом и тошнота.

Оставляю Тэкери за столом и выскакиваю на улицу. Выворачиваюсь наизнанку прямо на тротуаре, и все смотрят. Унизительно. Отвратительно.

Нахожу мотель в противоположном, более дешевом конце бульвара Сансет, неподалеку от Голливуда. Деревья здесь сменяются бетоном, а особняки — чередой недорогих торговых точек. Вижу кафе и забегаловки, дешевые обувные магазины, супермаркет «Ралфс» и здание управления социального страхования. По мостовой прогуливаются несколько девушек в мини-юбках, туфлях на шпильках и почти без кофточек. Внимательно смотрят, как я останавливаюсь и выхожу из машины. Рядом с видавшими виды грузовиками и арендованными туристическими машинами «мерседес» выглядит птицей из чуждой стаи. В жизни не думала, что когда-нибудь придется здесь парковаться.

— Сколько стоит комната? — спрашиваю девицу за конторкой. В ушах у нее огромные кольца, на глазах голубые тени до бровей, а во рту жвачка.

— Семьдесят девять, — отвечает она, не отрываясь от яркого журнала, который читает.

— Подойдет, — говорю я.

— Плюс налог, — уточняет она и смотрит на меня с подозрением.

Пока этого достаточно. Даже телевизор есть.

Медленно просыпаюсь. В первый момент все замечательно. Я дома, в своей постели, на своем любимом белье из «Блумингдейла». Папа жив, я не беременна, и вообще все в порядке. Но потом открываю глаза, реальность наплывает, а вместе с ней приходит осознание несчастья. Даже двигаться не хочется: сразу почувствуются чужая кровать, дешевое белье, электризующееся нейлоновое покрывало, неприятные синтетические подушки, неопределенность и незащищенность. Вечером Тэкери обнаружил под кроватью использованный презерватив, а из-за стены до глубокой ночи доносились звуки, достойные олимпийской медали в сексе, но вовсе не ушей пятилетнего ребенка. Наступило субботнее утро, и очередной уикэнд я встречаю бездомной, с двадцатью шестью долларами в кошельке. Интересно, дно кризиса уже достигнуто? Закрываю глаза и мечтаю, чтобы день исчез, а тьма поглотила меня навсегда.

— Мамочка, ты проснулась?

Тэкери вылезает из стоящей у противоположной стены узкой кровати и ложится рядом со мной. Обнимаю сына, и на мгновение мир кажется чуть светлее.

— Что мы будем сегодня делать?

— Не знаю, милый, — грустно признаюсь я. Здесь оставаться все равно нельзя. Денег нет. Ощущение болезненной тяжести в желудке возвращается, и я тревожно вздрагиваю. Что ж, заслужила.

— Выглядишь просто ужасно. Когда ты в последний раз ела? — спрашивает Эшли, едва открыв дверь. К счастью, он позвонил, и мы с Тэкери сразу поехали к нему, в дорогую квартиру-пентхаус.

— Во всяком случае, у тебя есть работа, — прагматично заявляет брат.

Эшли всегда первым делом думает о деньгах. Мы сидим за полированным столом из палисандрового дерева и задумчиво созерцаем пустые тарелки из-под яичницы с ветчиной, которую он нам приготовил, и грязь, оставшуюся после Тэкери. Сам Тэкери радостно и азартно вскрикивает в спальне: играет в пинбол.

— Только до поры до времени. Стивен слишком скуп, чтобы оплачивать декретный отпуск.

— Значит, собираешься оставить ребенка? — осторожно осведомляется Эшли. — Это вовсе не обязательно.

— Понимаю. — Мысль заставляет вздрогнуть. Было бы очень печально избавиться, особенно после того, как мы с Адамом приложили столько усилий. — Не знаешь, существует ли какой-нибудь метод установления отцовства?

— Только тест ДНК после рождения ребенка, — отвечает Эшли. Он всегда увлекался естественными науками. Когда клонировали овечку Долли, праздновал научный прорыв с шампанским и уверял, что новый успех генетики — одно из величайших достижений человечества. — Насколько мне известно, других технологий пока не существует. — А разве результат что-нибудь изменит?

— Возможно. Если отец ребенка — Адам, то, может быть, он примет меня обратно.

— А если Бретт?

— Бретт слишком ненадежен. Когда узнал о Тэкери, сначала повел себя благородно, а потом сбежал. Да и вообще о нем речь не идет. Сейчас он занят Беллой.

Эшли качает головой и вздыхает:

— Разумеется, можешь жить здесь сколько захочешь.

Он широко разводит руки, словно обнимая свое любимое жилище. Квартира находится в Западном Голливуде, на шестом этаже башни, построенной в стиле ар-деко. Просторная и красивая — не зря Эшли много лет собирает мебель ар-деко, под стать самому зданию. Но здесь всего лишь две спальни и нет сада для игр и беготни моего живого, непоседливого и шумного сына.

— Спасибо, — с искренней признательностью благодарю я. Убираю со стола тарелки, а потом тщательно собираю с пола кусочки ветчины — следы завтрака Тэкери. Эшли, как всегда, очень добр, но стеснять брата неудобно.

— А еще всегда есть мама, — с сомнением в голосе продолжает он.

— Будем надеяться, что так далеко дело не зайдет. Мы оба с усилием смеемся. Уношу тарелки в кухню.

— Как по-твоему, можно рассчитывать на какие-нибудь средства от папиного наследства? — спрашиваю, возвращаясь в столовую. — Знаю, что адвокат предупреждал, чтобы не особенно надеялись, но сейчас деньги не помешали бы.

Эшли пожимает плечами.

— Судя по всему, хорошего в наследственных делах мало, — мрачно признается он. — Агент присвоил колоссальные деньги. К тому же папа много лет жил не по средствам. Боюсь, Хизер придется расстаться с домом.

Почти невозможно представить, что дом уйдет из нашей семьи. Так хотелось верить, что, несмотря на препятствия, нам все-таки удастся его сохранить.

— Знаешь, что она спелась с Расселом Андерсом из «Стьюпид лаки догз»?

— Быстро, однако. — Эшли ничуть не удивлен. — Впрочем, мне эта дама всегда казалась ловкой вымогательницей.

— Думаю, просто заботится о собственном благополучии, — замечаю я и только сейчас в полной мере осознаю практичность Хизер.

Почему мне не удается вести себя так же напористо? Почему жизнь завела в ловушку? На какие средства жить дальше? Снова просыпается отчаяние. Те тысяча двести долларов в неделю, которые мне платит Стивен, едва покроют цену жилья. А школа Тэкери? Что же делать? По щеке ползет слеза, за ней еще одна и еще. Эшли через стол неловко сжимает мою руку, но остановить поток уже невозможно.

— Какая нелепость! — рыдаю я. — Какая глупость! — Чувствую, что под носом становится совсем мокро. — А самое гадкое, что страшно обидела Адама. Для него это жестокий удар. Ты бы видел его лицо.

Эшли исчезает. Бурные эмоции никогда не были его стихией, а рыдающая женщина — серьезное испытание нервов. Возвращается с рулоном туалетной бумаги.

— Адам постепенно успокоится, — бормочет он, чтобы хоть как-то меня утешить.

— Успокоится ли? Мне так страшно: он жутко страдал. — Отрываю от рулона солидный кусок и сморкаюсь.

— По-моему, он всегда чувствовал, что ты неравнодушна к Бретту, — мягко поясняет Эшли.

— Ничего подобного. Совершенно равнодушна. Почему всем что-то кажется?

Эшли хмурится.

— Настало время говорить начистоту, — сурово заявляет он. — Так вот: Адам всегда считал, что в твоих глазах недотягивает до Бретта. Во многом, конечно, виновата его ревность, но она ведь на чем-то основана, верно?

Сказать нечего. Сдержанный, замкнутый Эшли выразился достаточно откровенно, да и Адама он знает лучше, чем все остальные, вместе взятые.

— Пусть Адам вернется на работу, нырнет в новый сценарий, может быть, даже снимет новый фильм. Дай ему время. Он честолюбив, а потому скоро отвлечется. Другой вопрос: чего ты сама хочешь?

Я смотрю с удивлением:

— Как чего? Хочу, чтобы Адам разрешил мне вернуться.

— Честно?

— Конечно. Хочу, чтобы жизнь вошла в нормальное русло.

— Дело в том… — Эшли замолкает. — Возможно, не стоит этого говорить.

— Говори, не бойся. — Лучшего времени для правды не придумаешь.

— Трудно судить о чужих семейных отношениях, но…

— Но?

— Я всегда спрашивал себя, насколько вы подходите друг другу. Адам — чрезвычайно серьезный парень. Порою скованный, даже зажатый. И очень педантичный. А ты…

— Хочешь сказать, что я для него недостаточно умна?

— Не вредничай. Сама знаешь, что это не так. Просто ты легче, живее, веселее… — Эшли вздыхает. — Сам не знаю, что хочу сказать. — Встает из-за стола и кладет руку на спинку стула. Типичная адвокатская поза: можно подумать, что я клиентка и собираюсь подписать сделку ценой в миллион. — Всегда спрашивал себя, что может вас объединять. — Он неловко покашливает, и откровение повисает в воздухе.

Вот уж не думала, что услышу такое признание от Эшли. Они с Адамом — давние друзья; казалось бы, брат должен горой стоять за наше воссоединение.

— Слушай, а что, если мне погулять с племянником? — неожиданно предлагает брат. — В роли душевной подружки чувствую себя не очень-то уютно.

— В Диснейленд поедем? — раздается голос Тэкери. Оказывается, малыш стоит возле двери. Интересно, давно? Что успел услышать и, может быть, даже понять?

— Точно. Поехали в Диснейленд. Я там уже сто лет не был.

Странно остаться одной в чужом доме. Квартира Эшли напоминает джентльменский клуб: вокруг темное дерево, книги и мужской дух. Мебель подобрана тщательно, с идеей и безупречным вкусом. Громоздкий диван тридцатых годов прошлого века с резными подлокотниками, деревянные клубные стулья, шторы с абстрактным рисунком. Наверное, в такой комнате отлично чувствовали бы себя дедушка с бабушкой. Выхожу на балкон. Утро сегодня снова туманное, и рассмотреть удается немногое. В ясную погоду отсюда можно увидеть Тихий океан, но только не сейчас. Сейчас видны лишь снующие по Фэрфакс-авеню машины. Можно заметить почту на Нортон-стрит, неподалеку от светофора, и парковку возле супермаркета, где пытаются приткнуться вновь приехавшие покупатели. На бульваре Хейворт цветут палисандровые деревья. На фоне серых крыш кисти сирени выглядят трогательным натюрмортом.

Не нахожу себе места и бесцельно брожу по квартире. Останавливаюсь в спальне и рассматриваю черное кожаное изголовье кровати, научно-фантастический роман на тумбочке, винтажный будильник. Стесняюсь собственного нескромного любопытства. Ложусь в гостевой комнате в надежде немного отдохнуть и забыться, однако уснуть не позволяет хаос в голове. Встаю, завариваю чай с ромашкой и внезапно вспоминаю о фотографиях и папках, подписанных нашими именами. Они остались в машине, на заднем сиденье. Эшли будет рад увидеть снимки из детства. Вызываю лифт, спускаюсь и приношу в квартиру несколько коробок.

Фотографий много, несколько дюжин. Устраиваюсь на полу в гостиной и начинаю вынимать по одной. Наверху оказываются более поздние: мы с Эшли подростками стоим рядом с папой на пляже в Малибу. Эшли в день окончания юридического факультета. Я в форме ученицы английской частной школы. Удивительно, но на фотографиях все выглядят на редкость счастливыми: улыбки застыли навечно. Сияющие лица никогда не расскажут историю от начала и до конца.

Постепенно докапываюсь до детских снимков. Я на лошади, Эшли на лошади, Лидия на лошади. Мама в бикини на пляже. Лидия со своей мамой в крохотном садике в Англии. Лидия в возрасте Тэкери на коленях у папы в английской гостиной. Лидия с папой сидят за рождественским столом в бумажных колпаках и смеются. Лидия совсем маленькая со своей мамой. Лидия на горшке. Лидия стоит в кроватке. Лидия здесь, Лидия там, Лидия, Лидия, Лидия. Ее фотографии занимают всю нижнюю половину коробки. Как сестра может сомневаться в папиной любви? Откуда все это, если он ее не обожал?

Открываю коробку с бумагами из рабочего стола. Сверху лежат три папки с нашими именами. Беру ту, на которой стоит имя Эшли. Также как и в моей, здесь собраны воспоминания о детстве: школьные табели, грамота за успехи в футболе, перевязанный голубой ленточкой локон младенческих волос, несколько рисунков и открытка, на которой корявым детским почерком нацарапано поздравление с Днем отца. Откладываю папку в сторону. Эшли, конечно, захочет оставить ее себе.

Наследующей папке написано: «Лидия». Снова школьные табели, рисунки, свидетельство о крещении, грамоты за победы в плавании — она всегда отлично плавала. Внизу два письма. Одно написано папой от руки, а второе — вернее, копия — напечатано на машинке и адресовано Роберту Стоуну, который был первым папиным менеджером. Адресовано письмо так: «Роберту Стоуну, в компанию «Арденн инкорпорейтед»».

Название фирмы кажется странно знакомым, но откуда и почему, не помню. Письмо датировано 1981 годом. Лидии пять лет, а я еще даже не родилась.

«Дорогой Роберт.

Хочу сообщить, что на следующей неделе привезу в Калифорнию жену и дочку. Теперь они будут жить со мной. Скрывать их существование больше не хочу.

Понимаю, что решение нарушает условия контракта со студией и противоречит нашему соглашению. Но семья — часть моей жизни, и терпеть разлуку я больше не в силах. Если придется расторгнуть контракт и даже заплатить неустойку, значит, так тому и быть. Жена и дочь несравнимо важнее.

С уважением, Гевин Сэш».

Он любил ее! Ради дочки рисковал договором с фирмой звукозаписи! Хочется крикнуть Лидии, чтобы не сомневалась в папиной искренности. Но ниже лежит еще один листок, рукописный. Это слова песни с простым названием «Прости меня».

Сижу в квартире Эшли в полном одиночестве, но чувствую себя значительно бодрее. Не знаю, почему так стремилась найти подтверждение папиной любви к нам, но оказалось, что именно уверенности мучительно не хватало. К ленчу успеваю рассортировать все фотографии. Теперь они собраны в три аккуратные стопки: для Эшли, для Лидии и для меня. Люблю сортировать, раскладывать и наводить порядок. Всегда любила. За спокойной работой хорошо думается. Заглядываю еще в несколько коробок из папиного стола. Оказалось, что в денежных вопросах он был совершенно беспомощным. Обнаруживаю старые банковские балансы, счета к кредитным картам, квитанции. Нахожу даже самые первые контракты. Один из них подписан с Робертом Стоуном и отдает фирме «Арденн инкорпорейтед» тридцать пять процентов всех заработков артиста Гевина Сэша. Тридцать пять процентов! Стивен согласился бы умереть за тридцать пять процентов хотя бы от одного из своих клиентов. В наши дни максимальная выгода менеджеров и агентов — процентов пятнадцать — двадцать. Но почему же само название «Арденн инкорпорейтед» звучит так знакомо? Точно знаю, что уже где-то его слышала.

Первый папин контракт вызывает не меньшую боль. Фирма «Деф рекордз» отчисляла певцу всего лишь два процента доходов от продажи его пластинок. Поверить невозможно: два процента! Стоит ли удивляться, что Гевин Сэш разорился? И стоит ли удивляться, что студия «Деф рекордз», которая теперь, кстати, входит в корпорацию «Нью-Лук пикчерс» и в конгломерат Стивена, процветает? Нормальный контракт со звукозаписывающей фирмой дает артисту не меньше четырнадцати процентов. Учитывая, сколько альбомов было продано, папа мог бы заработать огромные деньги. Но, судя по всему, бедняга был рад любым условиям: разве мог он предположить, что по миру разойдется больше пятидесяти миллионов дисков? Боюсь, что, кроме аванса, он тогда ничего не получил.

Звонит сотовый.

— Перл!

Сразу узнаю голос Бретта. Забавно, что разрушитель моего собственного счастливого конца позвонил именно сейчас.

— Что тебе нужно? — грубо отзываюсь я.

— Ты где?

— У Эшли.

— У Эшли? Все в порядке?

— А тебе, черт возьми, какое дело? — Я не считаю нужным сдерживаться. — Какого хрена ты мне звонишь?

— Ничего себе, — озадаченно произносит Бретт. Столь бурной реакции он явно не ожидал. — Да я просто…

— Я не настолько глупа, — нетерпеливо перебиваю я. Не хочу ничего слушать.

— А разве кто-то сказал, что ты глупа? — удивляется Бретт.

— Видела вашу с Беллой фотографию. Как ты мог?!

Бретт весело хохочет. А вот такой реакций я не ожидала. Неужели он настолько черств и непонятлив? Как можно смеяться?

— С Беллой? — переспрашивает Бретт. — Но, дорогая…

— Не смей так меня называть, — обрываю я. — Никакая я тебе не дорогая. Даже не пытайся отрицать, потому что я видела фотографию и…

— Перл, сейчас приеду. — Он не дает договорить. — Через двадцать минут буду.

— Не смей, — категорически запрещаю я, но Бретт уже отключился и ничего не слышит.

Звонок раздается в тот момент, когда я крашу губы. На решающий поединок гладиаторы выходят в начищенных до блеска доспехах.

— Привет, — с опаской здоровается Бретт, едва открываю дверь. Наверное, боится, что начну чем-нибудь кидаться. Только такого обращения негодяй и заслуживает. На нем кожаная куртка лихого байкера, а под мышкой шлем. Увидев, что я не вооружена, решается переступить через порог.

— Хочу кое-куда тебя пригласить.

— Ни за что на свете.

— Но ты сразу все поймешь.

— С какой стати?

— Сама увидишь.

— Еще чего.

— Ну пожалуйста, поедем. Не пожалеешь.

— Не могу, — отпираюсь я. — Очень много дел.

— Перл, это необходимо, правда, — серьезно настаивает Бретт. — Пожалуйста. Хочу объяснить что-то очень-очень важное.

— Но я видела вашу с Беллой фотографию.

— Поедем. — Он уже на грани отчаяния. — Обещаю, надолго не задержу.

Уговаривать этот человек всегда умел.

Сижу на заднем сиденье мотоцикла, а потому вынуждена крепко обнять Бретта. Ощущаю под курткой крепкие мускулы и даже чувствую, как при каждом вздохе равномерно поднимается и опускается грудь. Мчимся по Фаунтейн-авеню на восток мимо маленьких, покрытых сайдингом домиков и безликих многоэтажек, построенных в пятидесятые годы. Потом выезжаем на шоссе. Я в восторге от скорости, но, когда Бретт бесстрашно лавирует между машинами, в ужасе закрываю глаза.

— Смотри, не убей. У меня ребенок! — кричу ему в ухо. Что я вообще делаю и о чем думаю? Под колесами свистит бетонное покрытие. Опасно, черт возьми!

Скоро небоскребы остаются за спиной, а пейзаж приобретает промышленно-утилитарные черты. Железнодорожные пути, склады, депо, огромные ангары тянутся до самого горизонта. Оказывается, в стороне от пальм Беверли-Хиллз Лос-Анджелес почти уродлив.

— Куда ты меня везешь? — пытаюсь выяснить у Бретта, но он не слышит. Наконец сворачиваем с автострады и оказываемся там, где я не была еще ни разу в жизни.

Тротуар завален мусором, небо опутано телефонными проводами. На витринах магазинов и окнах домов красуются решетки, заборы венчает колючая проволока, стены расписаны и разрисованы причудливыми граффити. Проезжаем мимо магазина автомобильных кузовов, магазина интимных товаров, благотворительного магазина и рекламных щитов на испанском языке. Наконец, Бретт тормозит возле большого здания, окруженного забором из шлакобетонных блоков с тяжелыми металлическими воротами.

— Добро пожаловать в прославленный Комптон, — провозглашает он, как только мы останавливаемся на краю дороги между двумя грузовиками и снимаем шлемы.

Вот это да! Всем известно, что Комптон — один из самых опасных районов в США. Главные достопримечательности — преступность и гангстерские группировки.

— Зачем ты меня сюда притащил?

— Сейчас увидишь. — Бретт загадочно усмехается. — Пойдем.

Уверенно ведет к ржавым воротам и нажимает кнопку.

— Это Бретт, — представляется он в микрофон переговорного устройства. В смотровом отверстии появляется глаз, а следом раздается скрежет отодвигаемого засова. Ворота открывает девочка лет двенадцати-тринадцати с яркой латиноамериканской внешностью.

— Привет, Бретт, — радостно здоровается она, широко улыбаясь и едва не пожирая гостя взглядом.

— Здравствуй, Амелия. Это моя подруга Перл, — приветствует он. Входим в небольшой двор и видим множество цветущих растений — и в горшках, и на клумбах. Резкий контраст с серым бетоном за забором.

— Добро пожаловать, — приветливо произносит девочка и закрывает за нами ворота. Замечаю торчащий живот. Одета Амелия в просторную футболку, скрывающую золотисто-карамельный оттенок кожи. Неужели беременна? Не может быть — сама еще ребенок. — Осталось три месяца, — гордо поясняет она, перехватив мой взгляд. — И тогда у меня будет свой малыш.

— Сколько же тебе лет?

— Тринадцать, сеньора. Пойдемте, я вас провожу. — Она кивает в сторону синей двери. Теперь понимаю, что здание скорее всего когда-то было школой.

Входим и попадаем в офис. Две сотрудницы перестают стучать по клавиатурам компьютеров и дружно приветствуют Бретта. Идем по длинному темному коридору, в конце которого в приоткрытую дверь заглядывает яркое солнце. Двери расположены и по обе стороны коридора. Бретт открывает первую и знаком приглашает в комнату. Это просторная спальня: три кровати аккуратно застелены желтыми покрывалами. Сразу вспоминается английская школа, вот только здесь веселее и уютнее, да и краска еще совсем свежая. Очень чисто. На окне белые домашние шторы, на полу ковер.

— Это моя спальня, — уверенно поясняет Амелия и садится на одну из кроватей. — А это Феликс. — Она берет в руки плюшевого медвежонка. — По-испански означает «счастливый». Это кровать Беатрис, а здесь спит Дора. — Показывает на соседние кровати, а потом кивает в сторону трех маленьких письменных столов у стены: — А здесь мы занимаемся.

— Очень красиво, — хвалю я и вслед за Амелией выхожу в коридор. Бретт молчит, но чувствуется, что внимательно за мной наблюдает и следит за реакцией. Амелия показывает другие спальни: надо сказать, они ничем не отличаются от первой. Открывает двери ванных и шкафов и, наконец, приводит в просторную столовую. Несколько девочек-подростков сидят вокруг одного из столов и пьют лимонад. Почти все они темнокожие.

— Может быть, откроешь тайну и скажешь, где мы? — спрашиваю Бретта, когда из столовой выходим в залитый солнцем сад — небольшой, но любовно ухоженный. Большое дерево авокадо щедро накрыло густой тенью мощеную площадку, где еще несколько девочек играют в карты. Цветущий куст жимолости наполняет воздух сладким ароматом.

— Нравится? — в свою очередь, интересуется Бретт. Мы останавливаемся возле двери и любуемся садом.

Амелия присоединяется к подружкам.

— Что же это?

— Своего рода сиротский приют, — негромко отвечает Бретт. — Все эти девочки растут без родителей, многие испытали насилие, почти все не знали иной заботы, кроме социальной. У меня здесь живут шестьдесят девочек. Всем понадобится особая поддержка, чтобы окончить школу и поступить в колледж. В ином случае ждет работа в «Макдоналдсе», и это еще далеко не худший вариант. — Он ненадолго задумывается, а потом продолжает: — В помощи нуждаются все. Посмотри на Амелию. А ведь беременна не одна она.

— Что с ней будет?

— Мы позаботимся. Научим ухаживать за ребенком, дадим возможность продолжить учебу. Сейчас запускаю специальную программу. — Он подходит к фонтанчику с питьевой водой и наполняет бумажный стакан.

— Не хочешь пить?

Я качаю головой.

— Это мой любимый проект, Перл, и мне очень хотелось, чтобы ты его увидела. Хочешь знать, почему меня сфотографировали вместе с Беллой? — Бретт залпом опустошает стакан. — Можешь назвать еще кого-нибудь, кто вырос без родителей? И кто, по-твоему, сможет дать дельный совет по организации подобного заведения? — Он пристально смотрит, пытаясь угадать, поняла ли я, что к чему. — А уж ты-то должна лучше всех знать, что прессе доверять нельзя. — Бретт широко улыбается, а потом начинает смеяться.

Подхожу к круглому столу под ярким зонтом и почти падаю на пластиковый стул. Накатывает волна облегчения. Оказывается, все так просто объясняется! Незачем было беситься и лить слезы. Вела себя как последняя дура.

— Я позвонил бы раньше, но ты ведь запретила. Не хотелось вторгаться между вами с Адамом: ситуация ведь не самая простая.

Смущенно ерзаю на стуле. Бретт впервые вспомнил о том злосчастном дне, а мне хотелось бы окончательно о нем забыть.

— Проект серьезный. — Чувствуя мое смущение, он возвращается к нейтральной теме. — Чтобы организовать приют, потребовалось несколько месяцев. Я приезжал сюда каждый день: следил за строительством, вел переговоры с социальными службами, отбирал подходящих сотрудников. Делал то, что должен делать. Сниматься в кино — отличное занятие, но здесь идет настоящая жизнь. — Его лицо светится воодушевлением. — Здесь я приношу реальную пользу реальным людям.

Не могу сдержать улыбку: Бретт так искренне и наивно стремится произвести благоприятное впечатление. Надо признаться, это ему удается. Вижу перед собой прежнего идеалиста, готового изменить мир.

— Понимаешь, — он берет стул и садится рядом, — хотелось привезти тебя сюда, чтобы показать, как я изменился. Хотелось доказать, что я стал другим. А Беллу попросил ничего не говорить, потому что сам хотел все рассказать и показать.

Неожиданно подступает жажда. Да, наверное, надо все-таки выпить воды. День очень теплый. Подхожу к фонтанчику, беру из стопки бумажный стакан и подставляю под холодную струю. Столько событий за одну неделю — стоит только подумать, как начинает кружиться голова.

— Тебе здесь нравится? — робко спрашивает Бретт.

— Да. — Подробнее ответить не могу: окончательно запуталась в переживаниях.

— Сейчас все авторские отчисления и проценты уходят сюда, — продолжает Бретт. — Надо сказать, деньги немалые. — Он задумчиво качает головой. — Но в ближайшее время непременно организую сбор средств: предстоит много расходов. — Начинает увлеченно перечислять первоочередные нужды.

Я улыбаюсь и делаю вид, что слушаю, хотя голос, постепенно отходит на второй план, а мысли возвращаются к бумагам, которые просматривала утром.

Чувствую себя так, как, наверное, чувствовал Ньютон, сидя под яблоней. Яблоко падает, бьет по макушке, и в голову внезапно приходит единственно верная идея. Чеки авторских отчислений. Вот оно! Наконец вспоминаю, где видела название «Арденн инкорпорейтед». И как только можно было не догадаться? Теперь ясно, что все это означает. Это означает, что необходимо срочно заняться одним важным делом.

— Перл, ты меня слышишь? — Бретт берет меня за руку. — Нормально себя чувствуешь?

— Что?

— С тобой все в порядке?

— Прости. Мм… понимаешь, мне необходимо срочно вернуться к Эшли.

— Я тебя чем-то обидел?

— Нет. Я…

— Зря привез тебя сюда?

— Нет. Но сейчас необходимо как можно быстрее уехать.

— Дело в Адаме? Я переживал, боялся, что навредил. Если могу чем-нибудь…

— О… нет. Честно говоря, он меня выгнал, — сообщаю неожиданно для себя самой и удивляюсь беспечности собственного тона. Не собиралась ничего говорить Бретту, но хранить секрет не имеет смысла. А сейчас голова занята иными, более важными вопросами.

— Он тебя выгнал?

— Да. Узнал о нашей встрече.

Бретт прикрывает глаза.

— Теперь ясно, что означал тот звонок.

— Какой звонок?

— Адам позвонил и сказал, чтобы я позвонил тебе.

— Что? — От удивления, растерянности и отсутствия подходящих слов начинаю смеяться.

Адам звонил Бретту? За кого же он меня принимает? Может быть, за рабыню, которую можно запросто отдать, подарить? Считает, что я не в состоянии сама за собой присмотреть? Не знаю, что делать и как жить? Да как он посмел звонить?! Как посмел думать, что если я не с ним, то, значит, вернусь к Бретту?! Как посмел вмешаться?! Только извращенец способен позвонить бывшему мужу своей жены после того, как вышвырнул ее на улицу и заблокировал все кредитные карты! Я оскорблена. Мне не нужна опека — ни Адама, ни Бретта, ни кого-то еще.

— Будь добр, отвези меня, пожалуйста, в Западный Голливуд, — сухо прошу я.

Бретт выглядит озадаченным.

— Сердишься?

— Нет. Да. Нет. Слушай, отвезешь или взять такси?

— Конечно, отвезу. К Эшли?

— Да.

— Ты живешь у него?

— Пока.

— А потом?

— Отвези, а?

— Перл, может быть, все-таки подумаешь… — Он хочет взять меня за руку, но я отстраняюсь.

Подумаю о чем? О том, чтобы начать с той самой точки, на которой закончился предыдущий раунд? О том, чтобы притвориться, как будто он нас не бросил? О том, чтобы притвориться небеременной? Та встреча оказалась жуткой ошибкой. Жестокой ошибкой, потому что меня застигли врасплох. Но больше ничего подобного не случится. Мне никто не нужен. Позабочусь и о себе, и о своих детях — да, об обоих.

— Будь добр, отвези в Западный Голливуд.

Когда Бретт привозит меня к дому Эшли, оказывается, что дядя с племянником до сих пор не вернулись из Диснейленда.

— Спасибо, — говорю я и равнодушно отворачиваюсь.

— Можно зайти? — спрашивает он.

— Нет.

— А можно будет снова тебя увидеть?

— Не знаю, — отвечаю я и убегаю в подъезд, на ходу нащупывая в сумке ключи от квартиры. Честно говоря, понятия не имею, что думать о Бретте. Ясно лишь одно: необходимо самой обеспечивать нас с Тэкери и будущего ребенка. Ни за что на свете нельзя надеяться на мужчину. Папа всегда говорил, что мы должны быть независимыми и самостоятельными. Впервые в жизни понимаю, насколько это важно. Да, у меня родится мой собственный ребенок. Счастливое событие произойдет красиво и на моих собственных условиях. Теперь уже точно знаю, как поступать и что делать.

Прежде всего, нахожу в коробках несколько документов и внимательно читаю. Потом снимаю с полки книгу по авторскому праву и открываю главу о деятельности агентов по работе с талантами и незаконной практике. Здесь все расписано четко, ясно и понятно. Даже проще, чем казалось раньше. Убираю документы в сумку и невольно улыбаюсь. Еще и удовлетворение удастся получить.

Помню, что в спальне Эшли, на комоде, видела старый ноутбук фирмы «Эппл». Переношу его на обеденный стол, смахиваю пыль и включаю. Компьютер приветливо подмигивает зеленым глазом. Открываю новый документ, глубоко вздыхаю и начинаю печатать.

Даже со скоростью шестьдесят три слова в минуту не всегда удается успеть за собственными мыслями. Слова льются рекой. Слова, о существовании которых я прежде и не подозревала. Выскакивают неизвестно откуда и ложатся на экран компьютера удивительно ловко, складно и осмысленно. Почему же я не догадывалась сделать это раньше? Возвращаются Тэкери и Эшли. Оба в восторге, требуют внимания, рассказывают, как катались в чайных чашках и жали лапу Микки-Маусу. Приходится сказать ребятам, что очень занята. Не могу оторваться, должна печатать.

— Потерпишь нас в своей квартире месяц? — спрашиваю Эшли, когда он укладывает Тэкери спать и возвращается в комнату.

— Какие вопросы? Живите сколько угодно.

— Не больше месяца, обещаю.

— Прекрасно. Но что будет потом?

— Не могу сказать.

— Почему?

— Потому что у меня появился план.

— Да?

— Да. Но пока это секрет. Боюсь сглазить.

— Хорошо, настаивать не буду. — Славный добрый Эшли, он всегда умеет понять. — Есть хочешь?

— Нет. Надо печатать.

Печатаю весь вечер, до тех пор, пока глаза не начинают закрываться. На следующий день, в воскресенье, встаю в пять утра и снова сажусь к компьютеру. Эшли предлагает отвезти Тэкери на пляж. Благодарю и с готовностью принимаю помощь.

— А тебе не трудно? — спрашиваю из вежливости.

— Ничуть. Даже интересно. Но может быть, все-таки скажешь, чем занимаешься?

— Ты же обещал не спрашивать.

— Ну не вредничай, скажи, — настаивает Эшли.

— Сочиняю свой собственный счастливый конец, — авторитетно заявляю я.

— Что-то вроде тех историй, которые писала в школе? — Брат с любопытством заглядывает через плечо.

— Что-то похожее, — подтверждаю я и быстро опускаю крышку компьютера. Не хочу, чтобы он читал раньше времени.

— Мне они всегда нравились.

— Правда?

— Да. А еще я всегда удивлялся, почему ты не решаешься на серьезную работу.

Я же знала, что план отличный!

На следующий день отвожу Тэкери в школу и возвращаюсь к обеденному столу. Печатаю, печатаю, печатаю и еще немножко печатаю.

Звонит Стивен.

— У меня корь, — уверенно вру я. — Доктор сказал, что болезнь ужасно заразная. Необходим месяц полной изоляции.

— Но…

— Прости, но тебе придется взять кого-то на замену. — Вешаю трубку.

Так и живу. Понедельник перетекает во вторник, Вторник сменяется средой, а мои пальцы барабанят и барабанят по клавиатуре.

Звонит Лиззи.

— Не могу с тобой разговаривать, — отрезаю я.

— Почему? — щебечет она.

— Отлично знаешь почему.

— Но я хотела помочь…

— Огромное спасибо. Очень помогла, ничего не скажешь.

— Ой, не говори так, Перл. Можно мне приехать и все объяснить?

— Нет.

— Пожалуйста.

— Я занята.

— Чем?

— Какого черта я должна делиться с тобой еще чем-то?

Отключаю телефон. Прежняя Перл скорее всего выслушала бы лепет Лиззи. Но у теперешней Перл нет времени на глупости. Жизнь изменилась, а вместе с ней изменилась и я. Впервые за долгие годы вижу перед собой ясный, прямой путь. Пусть Лиззи немножко погрустит — ей полезно.

Звонит Белла. Звонит Бретт. Снова звонит Стивен. Даже Адам звонит.

— Не могу разговаривать, — отвечаю всем. — Очень занята.

Я действительно очень занята. Работа поглощает целиком. Утром отвожу Тэкери в школу, ближе к вечеру забираю. Несколько часов мы с сыном вместе играем. Но как только он ложится спать, сразу возвращаюсь на свое место. Случается, сижу до рассвета. В сутках слишком мало часов, чтобы успеть напечатать все, что рождается в голове.

Иногда, поздним вечером, делаю небольшую паузу. Всего лишь пять минут, чтобы потянуться, подумать и принести очередную порцию кофе — стол уже заставлен пустыми чашками. С нежностью смотрю на сладко спящего Тэкери.

— Все будет замечательно, — обещаю самому любимому на свете мужчине. — Непременно, обязательно. Нас трое — ты, я и малыш. Жизнь прекрасна.

В конце месяца внимательно, придирчиво читаю плод упорного и вдохновенного труда. Исправляю ошибки и опечатки, кое-где добавляю диалоги, слегка приукрашиваю эпитетами описания и на принтере Эшли распечатываю все сто пятьдесят страниц рукописи. Последним появляется титульный лист с заглавием. Теперь предстоят заботы иного порядка: ярко-красная помада и какое-нибудь интересное платье вместо джинсов и футболки, в которых прожила целый месяц.

Обходиться без привычной одежды непросто. Хорошо хоть, что, уходя от Адама, не забыла бросить в сумку любимый красный костюм от Донны Каран.

На минуту заезжаю на работу, чтобы забрать кое-какие стратегически важные бумаги, и лечу дальше, в Беверли-Хиллз, где расположена Шо-тауэр, штаб-квартира Стивена Шо.

Сегодня утро среды, а по средам Стивен всегда работает здесь. Оставляю машину на стоянке, вхожу в просторный холл и на лифте поднимаюсь на девятый этаж. Фрэнк, ассистент Стивена в офисе, встречает слегка озадаченно. Бедняга ютится в закутке возле лифта, а всю остальную площадь занимает не в меру огромный, перегруженный украшениями кабинет босса.

— Перл, какой сюрприз! А я слышал, что у тебя корь, — говорит Фрэнк, недоуменно глядя, как я решительно, уверенно и в то же время изящно шагаю по мягкому ковру. — Стивен сейчас занят: у него совещание. Может быть?..

— Не беспокойся, — отвечаю я.

Открываю стеклянную дверь кабинета и захожу.

— Эй, не видишь, что у меня совещание? — рычит Стивен.

— Не вижу, — заявляю я. — Простите, джентльмены, — обращаюсь к двум мужчинам в темных костюмах, сидящим в креслах перед огромным столом всемогущего начальника. — Боюсь, вынуждена попросить вас удалиться. Совещание окончено.

Оба слегка пугаются, но покорно встают. Стивен вне себя от ярости.

— Ничего подобного. Сидите. — Теперь уже он рычит не на меня, а на подчиненных.

Те покорно садятся.

— Что ты себе позволяешь, Перл? — грохочет мистер Шо.

— Джентльмены, думаю, вам все-таки лучше удалиться, потому что в ином случае вы можете стать свидетелями совсем не детской сцены. — Оба снова встают и опасливо смотрят на Стивена. — Сюда, пожалуйста. — Веду их к двери, возле которой застыл ошарашенный Фрэнк.

— Как ты смеешь?! — кричит Стивен. Бедняга побагровел от возмущения. — Разве ты не заразна?

— Заразна, и даже очень. — Жестоко улыбаюсь и плотно закрываю дверь. — Садись! — В моем голосе звучат почти нацистские нотки. Откуда они взялись?

От удивления Стивен открывает рот и падает в кресло. Отлично.

— Нам с тобой пора кое-что обсудить. — Обхожу вокруг стола, поворачиваю кресло к себе, наклоняюсь и заглядываю в круглое лицо. Смотрю прямо в глаза. Сейчас я волк, жаждущий крови, и с огромным трудом подавляю желание оскалиться и угрожающе заурчать. — Постарайся мысленно вернуться на тридцать с лишним лет назад. Фирма «Арденн инкорпорейтед» принадлежала тебе, не так ли?

— О чем ты? — раздраженно отмахивается Стивен. Замечаю на его рубашке грязное пятно — очевидно, что-то разлил. Изо рта дурно пахнет. До чего же толстяк отвратителен!

— Точно знаю, что это одна из твоих управляющих компаний. Даже и не пытайся отрицать.

— Хорошо, не буду пытаться отрицать. — Стивен начинает откровенно обороняться, и мне это нравится. Приятно видеть босса не в своей тарелке. — Но какое отношение «Арденн инкорпорейтед» имеет вообще к чему-нибудь?

— «Арденн инкорпорейтед» — та самая управляющая компания, которая заключила для моего отца контракт со студией «Деф рекордз». Тридцать лет назад Роберт Стоун был твоим партнером, не так ли?

— Э-э-э…

— Не так ли? — яростно повторяю я и снова смотрю ему в глаза.

— Да, — спокойно отвечает Стивен. — Но Роберт уже умер. Давно умер.

— Не имеет значения. Он был твоим деловым партнером. А «Деф рекордз» — один из твоих активов. Дочерняя компания «Нью-Лук пикчерс». Верно?

— Это что, допрос? Двадцать вопросов сразу?

— Не двадцать вопросов, а всего лишь один вопрос, но очень важный. — Для обострения драматического эффекта умолкаю, выпрямляюсь и изящно опираюсь на стол. — Если «Арденн инкорпорейтед» являлась управляющей компанией моего отца и заключила для него контракт со своей же собственной звукозаписывающей фирмой, значит, имел место вопиющий случай двойного источника дохода. Разве не так? Вы получали комиссионные в качестве менеджеров — тридцать три процента. Грабеж средь бела дня. Безжалостно обдирали талантливого парня, который жаждал славы. А потом еще снимали пену с продажи записей.

Стивен молчит, но тревожно ерзает в кресле. Отлично понимает, что прижат к ногтю.

— Два процента! Два вонючих процента — это все, что вы ему дали! — Изо всех сил держусь, чтобы не заплакать от боли. Стивен в смятении проводит ладонью по лысине. — Если бы назначили четырнадцать процентов, как положено у приличных, порядочных агентов, Гевин Сэш, помимо аванса, заработал бы семьдесят, восемьдесят, а то и все сто миллионов. Но он не получил ничего. Понимаешь, ни-че-го! Моего бедного отца ободрал тот самый человек, на которого я работаю. — Стивен выглядит откровенно испуганным. — Но ведь в то время ты молчал о собственной причастности к студии «Деф рекордз», не так ли? — Я уже взяла себя в руки и превратилась в Ганнибала Лектера, учуявшего запах плоти. — Разве тебе не известно, что все это незаконно? Не говоря о том, что вдобавок неэтично, аморально и патологически алчно. — Пристально смотрю на босса. Он не выдерживает и закрывает глаза. — Разумеется, известно. Но интересно другое: знаешь ли ты, что твой контракт с моим отцом не имеет силы?

Стивен продолжает молчать и лишь смущенно покашливает.

— По самым скромным подсчетам, сумма накопленных процентов и авторских отчислений, которые должен был получить отец, составляет от сорока до пятидесяти миллионов долларов. Столько ты должен Гевину Сэшу. Вот, здесь все видно. — Кладу на стол плотно исписанный цифрами лист.

Даже не взглянув, Стивен комкает мои вычисления и запускает в корзину возле двери. Не попадает. Однако приходит в себя и обретает утраченную уверенность.

— Надеешься, что испугаюсь и выпишу чек? — Он ядовито смеется. — Ошибаешься, детка. И не подумаю. А вот в суд непременно обращусь. — Встает из кресла. — Не собираюсь ничего платить.

— Как некрасиво! Что ж, придется поведать миру о твоем участии в делах киностудии «Нью-Лук пикчерс» и показать всем клиентам, что их ты тоже немилосердно обдираешь.

Стивен садится на место.

— Не посмеешь, — ошеломленно произносит он и вновь начинает заметно нервничать.

— Давай прикинем. Я насчитала больше пятидесяти контрактов — все твои клиенты, всех ты устроил на «Нью-Лук», и никто из них не подозревает о твоем непосредственном финансовом интересе в этой компании. Получается колоссальный двойной источник дохода. Колоссальное количество судебных исков. Колоссальная сумма денег. — Я говорю медленно, внятно и вижу, что Стивен уже не находит себе места. — Придется платить миллиарды. И кто после этого тебе поверит? Бизнес прогорит, рухнет, взорвется. Разве не так?

— У тебя нет доказательств.

— Давай снова прикинем. В моем распоряжении все контракты. Думаю, этих доказательств будет вполне достаточно, — деловито сообщаю я. Разговор откровенно радует.

— Ты забрала контракты?

— Но ведь они хранились в моем кабинете. Какие проблемы?

Стивен сокрушенно вздыхает. Хорошо хоть, что хватает совести признать поражение.

— И сколько же ты хочешь? — с несчастным видом осведомляется он.

— Знала, что удастся тебя убедить, — высокомерно изрекаю я. — Пожалуй, соглашусь на пятьдесят миллионов.

— Что?

— О, это очень скромная сумма. Ты получаешь солидную скидку. Но еще я хочу…

— Это злостный шантаж, — перебивает Стивен. Он потрясен до глубины души. Забавно. До сих пор еще ни разу не приходилось видеть босса испуганным. Отвратительным — да, испуганным — нет. — Больше платить не буду, — предупреждает он и пытается встать.

— Ты. — Пальцем я с силой ткнула в его жирное плечо и заставила опуститься в кресло. — Ты сделаешь все, что я скажу. — Оказывается, во мне дремал нацистский офицер. Кто бы мог подумать? — Прежде всего, напишешь письмо на мое имя, с копией для своего банка, и распорядишься, чтобы Гевину Сэшу выплатили пятьдесят миллионов долларов.

— Прямо сейчас? — лопочет Стивен.

— Лучшего времени не придумаешь, — отвечаю я. Выдвигаю ящик стола, в котором, насколько мне известно, хранится бумага. — Сейчас сообщу Фрэнку банковские реквизиты, и до конца недели ты перечислишь деньги на папин счет.

— До конца недели? — Стивен в ужасе.

— В ином случае предам гласности маленькие секреты мистера Шо.

— Но твой отец мертв, — возражает Стивен. — Почему бы тебе не получить деньги самой?

— Потому что в этом случае окажусь ничуть не лучше тебя, — огрызаюсь я. — Лидия и Эшли заслуживают своей доли. И даже Хизер. Папины адвокаты разберутся, — объясняю уже спокойнее и подаю ручку.

Стивен пишет письмо и нервно отдает мне.

— Еще тебе предстоит устроить на «Нью-Лук пикчерс» один сценарий.

— Какой еще сценарий?

— Вот этот. — Направляюсь к сумке, которую оставила на стуле возле двери, достаю свой сценарий и с шумом шлепаю толстую стопку листов на стол.

Стивен смотрит с опаской, словно под нос ему только что подложили готовую взорваться гранату. Читает вслух:

— «Двадцать два часа». Автор — Перл Сэш. — Качает головой и начинает хрипло хохотать. — Это написала ты? — Он едва не рыдает от смеха.

— Да, я.

— Ты написала сценарий? Ты?! — Он хохочет так самозабвенно, что из свинячьих глаз уже и правда текут слезы. — Но ведь ты всего лишь секретарша.

— О да, всего лишь секретарша. — Мне удается довольно точно скопировать его голос. — Не желаешь посмотреть?

— Конечно, посмотрю. Наверняка будет очень весело. — Стивен с трудом сдерживает смех, открывает первую страницу и читает синопсис. — Неплохо, — бормочет вполголоса. Листает дальше и проглатывает первую сцену. Увлекается и, кажется, забывает обо всех неприятностях. Переворачивает страницу за страницей. Я стою возле окна и смотрю вдаль, на Беверли-Хиллз. Отсюда отлично виден особняк Стивена. Богатство этого человека просто неприлично.

— Хватит, дочитаешь на досуге, — прерываю, когда становится ясно, что интерес гарантирован.

— Здорово написано! — восклицает он и переворачивает еще одну страницу. — Мне действительно нравится.

— Не сомневалась, — нахально заявляю я. Сама не понимаю, откуда взялась уверенность, но я действительно знала, что ему понравится. — Предложи сценарий Барри Файнману. Пусть заплатит столько, сколько сочтет нужным. Если не возьмет, значит, так тому и быть. Но пусть непременно посмотрит.

Стивен поражен.

— Уж не хочешь ли сказать, что увольняешься? — спрашивает он. Неужели я нужна ему даже после откровенного шантажа? Стивен Шо поистине непредсказуем. — Знаешь, когда злишься, ты производишь сильное впечатление.

— Да, хочу сказать, что увольняюсь, — подтверждаю я. — А тебе советую немедленно записаться на прием к врачу: вдруг уже заразился корью?

Когда мы с Тэкери собрались переезжать из пентхауса на крыше небоскреба, Эшли едва не заплакал. А я, честно говоря, на такой высоте чувствовала себя не слишком уютно: что ни говори, а Лос-Анджелес расположен на геологическом разломе Сан-Андреас. Повышенной сейсмологической активности и в наши дни никто не отменял.

— Вовсе незачем спешить, — уговаривал брат. — Без парнишки здесь будет ужасно пусто и скучно.

— Но я же обещала, что поживем только месяц. Ты и так слишком добр. — Я поцеловала его в щеку. — Если будем маячить в квартире и дальше, ты никогда не заведешь девушку.

В итоге мы все-таки задержались еще на некоторое время, потому что, получив свой миллион долларов… Позвольте мне сказать еще разок — это так приятно! Так вот, получив свой миллион долларов, я занялась поисками подходящего жилья. Оказалось, что Барри Файнману сценарий очень понравился. Точнее, он пришел в восторг и купил право обладания шедевром за два миллиона: миллион долларов авансом, а еще миллион после выхода фильма. Ну, а благодаря небольшому, но приятному депозиту Стивена теперь можно было рассчитывать и на долю папиного наследства.

На одной из уютных зеленых улочек Западного Голливуда мне посчастливилось найти чудесный небольшой дом. Три спальни, сад, чтобы было, где играть детям (скоро их будет двое), красивая круговая веранда и маленький гостевой дом. В нем я сейчас обустраиваю кабинет, чтобы спокойно и сосредоточенно работать над следующим сценарием. Конечно, новое жилище не столь грандиозно, как наш с Адамом особняк, да и почтовый индекс не такой престижный — 90069, — но подстраиваться под нравы Голливуда я не собираюсь. Напоминаю себе, что умеренность — новая роскошь. На этот счет Бретт прав. Пока владею домом на правах аренды, но со временем собираюсь его купить — такой вариант возможен. Мне нравится квартал. Многие из соседей — геи, причем нередко с детьми. У некоторых ребятишек по два папы, у некоторых — по две мамы, а у кого-то только мама или только папа. Семья двадцать первого века не вписывается в традиционные рамки. Мы здесь на своем месте — лишних вопросов никто не задает.

Новое, свободное от мужчин существование прекрасно своей простотой. Никаких драм и много места в постели. В конце концов, разве Джинджер Роджерс не вытворяла на сцене то же самое, что и Фред Астер? Только на заднем плане и на каблуках. Теперь-то я отлично осознаю, что раньше излишне зависела от мужчин. Часто вспоминаю любимую поговорку Лиззи: «Основное правило в жизни женщины: свяжешься с техникой или с мужчиной — жди проблем». В последнее время существование окончательно запуталось и утонуло в страданиях, переживаниях и чувстве вины, так что теперь я мечтаю только о пространстве — и в этом пространстве нет места Бретту. Надо заняться детьми, собой и всерьез подумать о новой карьере. Пора научиться независимости.

Однако феминизм хорош лишь до тех пор, пока ребенок не начинает скучать по папе. Тэкери очень не хватает Адама, и этим обстоятельством приходится заниматься вплотную. К тому же пришла пора обсудить ряд серьезных вопросов. Поэтому сегодня после школы мы с сыном впервые поедем в наш старый дом. Ничего не поделаешь — надо, хотя очень не хочется. По телефону Адам разговаривал на удивление дружелюбно. Не виделись мы уже семь недель.

— Папочка! — Едва машина останавливается, Тэкери срывается с места и несется к Адаму. — Папочка, я так по тебе соскучился!

— И я соскучился. — Адам крепко обнимает малыша.

— А мы пойдем играть? — с места в карьер атакует Тэкери. Мне нравится детская манера сразу переходить к сути, без водянистого вступления и лишних рассуждений. Собственно, парень ради этого ехал.

Адам смотрит на меня, словно спрашивая разрешения, и я киваю.

Пока они увлеченно бегают по саду, захожу в дом. Со времени нашего ухода ничего не изменилось. Все вещи обитают на строго определенных, раз и навсегда установленных местах. Подушки аккуратно взбиты, кухня блестит чистотой, комнатные растения политы и бодро зеленеют. Разумеется, нигде не найти ни единой грязной кофейной чашки. И все же дом изменился, стал нежилым и чужим. Понимаю, что я тоже изменилась. Нелегко объяснить, но, кажется, стала более уверенной, нашла себя.

Выхожу на патио, сажусь в кресло и просматриваю почту: все, что пришло на мое имя, аккуратно сложено возле двери. Несколько каталогов и устаревших светских приглашений. Ничего важного. Откладываю бумаги и смотрю на мальчиков. Тэкери носится, как дикий кот. Когда сын успел так вырасти? Даже не заметила. Адам уже с трудом за ним успевает.

Наконец оба устают.

— Пойду в свою комнату, проверю, как живут игрушки, — заявляет Тэкери, залпом выпив полкувшина воды. Адам в изнеможении падает на стул рядом со мной.

Некоторое время мы с Адамом молчим, просто смотрим в сад. За время моего отсутствия зацвели апельсиновые деревья. Я приготовила миллион разных речей, но не могу вспомнить ни слова.

— Живые изгороди пора стричь, — замечаю, чтобы с чего-то начать.

— Да. Обязательно напомню садовнику, — соглашается Адам.

Снова наступает неловкое молчание. Потом начинаем говорить одновременно и оба смущаемся.

— Ты первый, — предлагаю я.

— Нет, ты.

— Просто хотела еще раз сказать, что сожалею.

— Знаю. Мне тоже очень жаль.

— Но тебе не о чем жалеть и не за что просить прощения.

— Есть за что. Я вел себя эгоистично и грубо. — Адам тяжело вздыхает.

— Неправда. Не наговаривай на себя понапрасну. Во всем виновата только я: я поступила плохо. А ты был чудесным отцом, добрым и ласковым мужем. Да, всегда оставался прекрасным мужем.

— Но только не для тебя. Наш брак никогда не работал в полную силу. Разве не так?

Он, конечно, прав. Что-то в совместной жизни не очень клеилось. В глубине души я это понимаю, но вот сказать вслух вряд ли осмелюсь. Вовсе не надеюсь, что Адам примет меня обратно, такого просто не может быть. Но и признать семью несостоятельной не готова: слишком страшно.

— Того страстного союза, о котором я мечтал, не получилось, — продолжает Адам печально.

— Неужели я так разочаровала?

— Вовсе нет. Но совместная жизнь оказалась не такой, какой я ее представлял. Так долго любил тебя издали…

— И что же, вблизи я оказалась намного хуже?

— Дело не в том, лучше или хуже. — Адам качает головой. — Сейчас речь совсем о других проблемах.

Я смотрю вниз, на плитки, которыми вымощен пол патио. Между квадратиками пробивается трава.

— Правда заключается в том, что ты вышла за меня с горя. Я это отлично понимаю, да в глубине души и ты тоже. Прыгнула в новые отношения, чтобы забыть боль и обиду. Я вовремя оказался под рукой. Тэкери рос, срочно требовался отец. Но все произошло слишком рано. Я обрадовался твоему вниманию. Если в чем-то тогда и провинился, то только в том, что идеализировал тебя. Но ты меня никогда не любила. Мы всегда просто дружили. Поэтому секс у нас был без страсти. Наверное, поэтому и ребенка у нас не получилось. Не было химии. — Он снова печально вздыхает. — Химии не было никогда. Наверное, я всегда это понимал, но не хотел признавать и обманывал самого себя.

— О, Адам! — Хватаю его за обе руки и внезапно оказываюсь на коленях. Вот уж не ожидала ничего подобного. Стерпеть крики и оскорбления было бы легче. А сейчас… хочется крепко обнять и утешить. Невыносимо сознавать, что по твоей вине человек так страдает. — Наверное, чувствуешь себя обманутым? — бормочу я. — Никогда даже в мыслях не было ничего подобного, никогда не хотела тебя использовать.

— Знаю. — Адам грустно улыбается и вытирает слезы. Оказывается, он плачет! Всегда был таким нежным!

— А знаешь, что я и сейчас тебя люблю? — уточняю тихо.

— Знаю. Но не так, как жена должна любить мужа, а иначе: по-дружески. Не зря ведь у древних греков существовало пять слов для обозначения любви. Они чувствовали, что одним словом невозможно передать разные понятия.

Мы держимся за руки, а пальцы наши крепко переплетены, как и прежде, на протяжении нескольких лет. И все же он прав.

— Появился бы Бретт или нет, наш брак все равно бы рано или поздно развалился, — продолжает Адам. — Мне казалось, что общий ребенок сблизит, но сам посыл оказался ошибочным. Зря старался.

— О, Адам! — снова восклицаю я. Других слов не находится.

— Дело в том, что надо найти ту, которая действительно полюбит, а не будет убеждать себя, что любит.

— Это так очевидно?

— Знаю, что ты меня любила. Но не той огромной любовью, о которой ты постоянно читала в своих сентиментальных романах. Такого чувства не было. И вот пришла пора посмотреть правде в глаза. Ни за что не поверишь, но во многом я даже признателен Бретту.

— Невыносимо сознавать, какую боль я тебе причинила.

— Да, больно, обидно и тяжело, но мы взрослые люди. Мне хотелось, чтобы ты любила меня так же, как любила Бретта. Вряд ли повторение возможно. Ты постоянно рвешься к нему. Вижу это в глазах и даже в сердце. Как могла новая любовь расцвести в тени прежней, незабытой? Хочешь, чтобы Тэкери узнал, кто его настоящий отец? Рассказывай, я не в силах противостоять. Жизнь складывается так, как складывается.

— Но Бретт больше ничего для меня не значит. — Адам, кажется, не верит. — Честное слово, так и есть.

— Только ты одна способна разобраться в собственных чувствах, — вздыхает он.

— Хочу забыть о том ужасном дне, хочу навсегда стереть из памяти. Жестокая и несправедливая ошибка. И не только потому, что я тебе изменила, но и по сотне других причин. И все же я решила, что хочу ребенка. Тебе не придется меня поддерживать. Справлюсь сама, без посторонней помощи. Уже арендовала небольшой дом. Продала сценарий и твердо намерена вести независимый образ жизни.

— Подожди-ка, что ты сказала? — Адам откровенно изумлен, словно услышал, что я слетала на Луну.

— Намерена вести независимый образ жизни.

— Нет, до этого?

— Сказала, что продала сценарий. За два миллиона.

— За ш-ш-шесть недель успела написать и продать сценарий?

— Вообще-то даже за месяц.

— Н-н-но это же невероятно.

— Почему невероятно? Ты же это делаешь.

— Да, но…

— Но не думал, что я способна повторить твой подвиг?

— Нет… я… я…

— Продолжай, не стесняйся. Не думал, что я достаточно умна?

— Нет же. Я… я п-п-просто поражен. Продала за два миллиона?

— За два миллиона.

— Д-д-два миллиона. — Заикание вернулось. Судя по всему, Адам действительно под впечатлением.

— Да. Видишь ли, не так давно состоялась весьма интересная и полезная встреча со Стивеном.

— Со Стивеном?

— Да, со Стивеном. Будешь повторять каждое слово?

— Нет.

— Ну, так вот… — Встаю с колен и снова сажусь на стул — ноги уже затекли. Рассказываю о бурной беседе с мистером Шо. Адам слушает внимательно, старается не пропустить ни единой подробности. А мне вдруг становится ясно, что мы с ним действительно все время были просто хорошими друзьями и, что самое забавное и приятное, друзьями и останемся. Не важно, он ли отец будущего ребенка или нет, он всегда будет рядом. Да, Адам Зисскинд не захочет уйти из жизни Перл Сэш.

— Так о чем же сценарий? — Адам добирается до самого актуального и интригующего момента в развитии сюжета.

— О рок-звезде и о любви. По пути в Австралию знаменитый певец встречает в самолете красивую модель. На Гавайях обоим приходится задержаться на двадцать два часа. Зарождается чувство. Он женат, а потому они пытаются забыть друг друга, но не могут и целый год пишут друг другу письма.

— А потом?

— А потом, разумеется, женятся. Счастливый конец, хеппи-энд. Ты же знаешь, я не могу без благополучной развязки. Сценарий называется «Двадцать два часа».

— Потрясающе, Перл! Просто потрясающе. И что же, «Нью-Лук» дала зеленый свет?

— Не только дала зеленый свет, но и заказала следующий сценарий. — Даже рассказ об успехе вызывает бодрящий прилив адреналина.

— Поверить не могу! — Адам сражен наповал. — Просто невероятно! Разумеется, ты всегда отличалась богатым воображением.

— Честно говоря, я почти ничего не выдумала. Такова история мамы и папы. Ты ведь слышал об их отношениях, правда?

Адам на секунду теряется, а потом его осеняет.

— Конечно, так и есть. Как я сразу не догадался? — Он задумывается. — А ты уверена, что хочешь поведать миру тайну?

— Никто не узнает, что это рассказ о моих родителях. Возможно, несколько человек догадаются. Знаешь, пока писала, испытывала странное, близкое к восторгу чувство. Очень хотелось показать, что папа был романтиком с любящей душой и всегда стремился поступать так, как считал правильным. Лидия пытается представить его расчетливым бабником, но я никогда не сомневалась, что он другой.

— Ты права. — Адам замолкает и в задумчивости потирает подбородок. — Хотя… — Продолжать он не осмеливается.

— Что?

— Нет, нехорошо так говорить.

— Говори.

— Дело в том, что… брак твоих родителей трудно назвать счастливым концом.

— В традиционном смысле, наверное, так и есть. Но ведь семья все-таки существовала. Странная, необычная. Необычная — не обязательно плохая. В любом случае фильм заканчивается свадьбой.

Мысль о папином уходе снова доставляет боль. Если бы он был рядом! Наверняка сейчас гордился бы мной. Адам, видимо, сочувствует и кладет руку на плечо.

— Нам пора, — говорю я и только сейчас замечаю, что уже действительно поздно. Солнце село, а небо на западе окрасилось в причудливые золотисто-розовые тона. Прощаться почему-то неловко.

— Но нам необходимо еще многое обсудить, — серьезно замечает Адам. — Например, предстоит решить практические вопросы.

— Мне ничего не нужно. Я же сказала, что абсолютно самостоятельна и независима. — Встаю и вешаю на плечо сумку. — Тебе вовсе незачем меня поддерживать. — Ах, до чего же приятно говорить такие слова!

— А вещи из дома? Здесь много твоего.

— Делить все пополам? Ужасно. К тому же не настроена осложнять быт лишним имуществом. — Поворачиваюсь, чтобы уйти. — Хотя, может быть, возьму что-нибудь из одежды. Чувствую, что уже немного пообносилась. Да и Тэкери скорее всего захочет перевезти любимые игрушки.

— Но ведь мы с ним будем видеться? — Адам внезапно пугается.

— Неужели думаешь, что я способна отобрать у тебя сына? — Я улыбаюсь, и Адам с облегчением вздыхает. — С ума сошел? А как насчет маленького? — показываю на свой живот. — Он ведь может быть твоим.

— Вряд ли. Мы целых четыре года пытались сделать ребенка. Так с какой стати ему вдруг объявиться в самый неподходящий момент? Нет уж, заслуга наверняка принадлежит Бретту. — И в лице, и в голосе Адама столько боли, что хочется зажмуриться.

— Как бы там ни было, а мы с детьми будем семьей, пусть и необычной. Не забывай, я ведь и сама из необычной семьи.

— А ты сказала Бретту, что беременна? — спрашивает Адам, пока мотор греется.

— Нет.

— Почему?

— Ты же знаешь, как он снялся с места перед появлением Тэкери.

— И теперь боишься повторения истории? Забавно. Если не в состоянии расстаться, то сейчас самое время дать человеку еще один шанс, — говорит Адам.

— Я с ним рассталась. Не забывай, я независимая женщина.

— И все же сообщи, Перл, — грустно настаивает Адам. — Если Бретт снова тебя бросит, будешь точно знать ему цену.

— И что же дальше?

— А дальше решать тебе. Не забывай, ты независимая женщина.

Проходит еще несколько месяцев. Свежая весна постепенно уступает натиску душного, бесконечно долгого калифорнийского лета. Асфальт плавится, но моя решимость и стремление к независимости растут и крепнут. Адам приезжает к нам. Мы ездим к нему. В итоге Тэкери видит отца гораздо чаще, чем в то время, когда жил с ним под одной крышей. Мне кажется, Адам даже с кем-то встречается. Я пригласила няню. Она из Гватемалы, и зовут ее Каролина. Главная обязанность Каролины — забирать Тэкери из школы. Благодаря ее помощи у меня освободилось несколько часов, и это время я посвящаю исключительно работе. Пишу новый сценарий.

Я заметно увеличилась в размерах. Новенькому, как зовет малыша Тэкери, уже тридцать семь недель. Это значит, что ростом он примерно семнадцать дюймов, а весит около шести фунтов.

— А ребенок понимает, что мама с ним разговаривает? — спросила я доктора Гринблата, когда пришла на УЗИ.

— Вполне возможно. Кстати, если хотите, можем узнать, кто это — мальчик или девочка.

— Конечно, хочу.

— Ультразвуковое исследование не может гарантировать стопроцентную точность, и все же… — Доктор погрузился в изучение картинки на мониторе. — И все же я бы сказал, что вот это не что иное, как пенис.

Я тоже посмотрела на экран. Голова, пульсирующее сердце и много странных форм, одна из которых действительно выглядит как пенис. Беременность приобретает новое измерение. Два мальчика! Мне предстоит воспитывать двух мужчин. Первой реакцией оказалась паника: сразила немедленно, прямо в кабинете доктора. Самостоятельность и независимость — прекрасные понятия, и все же каждая мать знает, каково это — вырастить ребенка. Пришлось напомнить себе, что пять миллионов долларов на банковском счету способны купить любую помощь. Да, с удовольствием повторю еще раз: пять миллионов долларов. И все эти деньги я заработала самостоятельно, честным трудом. Надо признаться, солидная сумма приносит больше уверенности в собственных силах, чем все сеансы психоаналитиков, вместе взятые. Дело в том, что студии так понравился первый сценарий, что за второй она заплатила вперед. Значит, неплохо получается!

Работа действует благотворно. Каждый день беру большую кружку мятного чая (сейчас никакого кофе — ребенку он ни к чему) и отправляюсь в гостевой дом. Задергиваю желтые шторы на окнах, которые повесила собственными руками, усаживаюсь в удобное кресло с высокой спинкой (сама купила), включаю компьютер и погружаюсь в параллельную жизнь. Процесс увлекает, затягивает, поглощает и отвлекает от вредных мыслей, в частности от мыслей о Бретте.

Тэкери встречается с Бреттом раз в две недели. Пришлось объяснить сыну, что ему крупно повезло: не каждый мальчик может похвастаться сразу двумя папами. Не знаю, как малыш воспринял известие о внезапном появлении второго папы, но прореагировал крайне лаконично.

— Классно, — оценил он и тут же переключился: — А можно посмотреть новую серию «Человека-паука»?

Каролина привозит Тэкери к родному отцу после школы, а через несколько часов забирает. Самой мне совсем не хочется встречаться с Бреттом. Он часто звонит и просит вернуться, но вариант даже не рассматривается. Рядом с крупной и яркой личностью жизнь становится чересчур сложной, запутанной и бурной. О беременности я до сих пор так и не сказала. Наверное, напрасно, ведь ребенка все равно не спрячешь. И все же не могу себя заставить: слишком боюсь, что снова испугается и убежит.

— Ты просто обязана сказать, — убеждают девочки. Мы сидим в кафе в бутике Фреда Сегала: встретились, чтобы порадовать себя вечерним шопингом. Стоит ли отказываться от невинных удовольствий? В последнее время не до развлечений, да к тому же я дала себе честное слово, что куплю только одну просторную рубашку. Не стоит забывать, что умеренность — это новая роскошь. К счастью, и с Беллой, и с Лиззи восстановились нормальные отношения. Лиззи все-таки сумела сломать стену обиды. Появилась на моем крыльце в Западном Голливуде с подарочным сертификатом спа-центра в руках и выражением искреннего раскаяния на лице.

— Нельзя было говорить Адаму то, что я сказала, — начала она оправдываться, едва поздоровавшись. — Ужасная ошибка… честное слово, мне очень, очень жаль. — Речь, конечно, была отрепетирована в машине, по дороге. Лицо Лиззи утратило обычную жизнерадостность, и даже кудрявые рыжие волосы поблекли. — Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Ненавидишь, да?

— Нет, — коротко ответила я и пригласила в дом.

— Сможешь когда-нибудь простить?

— Наверное. — Я постаралась улыбнуться. — Все зависит от стоимости услуг в сертификате.

Лиззи с жаром бросилась обниматься.

— Прости. Мне очень-очень стыдно.

— Знаю.

— Но это была не настоящая я, — вдруг заявила она.

— Как это — не настоящая ты? — Раздражение вернулось. — Кто же еще, если не ты?

— Я, и все же не совсем я. Постарайся понять.

— Объясни.

— Все дело в квантовых спиритуалистах.

— Так, значит, это они заставили тебя лезть не в свое дело?

— Да. Нет. Ну, что-то в этом роде. Они меня подавили. Зомбировали.

— Но это же ужасно. — Никогда не подозревала, что влияние Кэмерона Валентина может оказаться настолько вредным. — И что же, ты до сих пор с ними общаешься?

— Нет.

Как же все-таки хорошо, что Лиззи снова рядом! Одно дело — расстаться с мужем, но потерять подругу детства… это грозит настоящим одиночеством. А ведь могла потерять и Беллу.

И вот сейчас та самая Белла, которая столько лет внушала мне, что Бретт Эллис не стоит даже вздоха, сидит за столиком кафе в окружении пакетов с покупками и доказывает, что необходимо поведать первому мужу о второй беременности.

— Если он отец, то разве не имеет права знать? — настаивает она.

— Но ты ведь сама твердила, что негодяй не имеет никаких прав, — пытаюсь защищаться я.

— Твердила. Но теперь вижу, что человек изменился.

— Ага, значит, только негодяи не имеют прав?

— Перл, разве не прекрасно, если вы с Бреттом снова будете вместе? — присоединяется к атаке Лиззи. — Ты всегда его любила и продолжаешь любить. И он тебя любит. Помнишь самолет?

— Какой самолет?

— Не притворяйся. Самолет в День святого Валентина.

— Что еще за самолет в День святого Валентина?

— Помнишь, я тебе показывала? Сначала буква «Б», потом сердечко, а потом буква «П»? Это означает «Бретт любит Перл». Разве не романтично?

Задумываюсь и начинаю что-то смутно припоминать, как будто сцену из прошлой жизни.

— Да-да, — настаивает Лиззи. — Точно знаю, я следила: сначала появилась буква «Б», потом сердце, а потом буква «П».

— А я помню только «Б» и больше ничего. В любом случае имена могут быть любыми. Бен любит Пенни.

Брэд любит Пэтси. Бегемот любит Принцессу.

— Нет, это точно означало, что Бретт любит Перл. — Лиззи победно улыбается.

— Какая разница? Мне не нужен мужчина. Не хочу мужчину.

— Не ври. Мужчина нужен. — Лиззи сверлит взглядом одинокого парня возле стойки бара. — Придумала. Знаю, что подарить тебе на Рождество.

— И что же?

— Одну вещь. Работает на батарейках. Первая буква — «В», — громко заявляет она. — Да, кстати, хотите услышать новости о «Собака знает все»?

— Нет, не хотим, — дразним мы с Беллой, отлично сознавая, что выбора у нас нет. Съемки фильма только что начались. Весной Лиззи прошла пробы и получила роль.

В общем, у нее все прекрасно. Но хочется услышать и рассказ Беллы. После того как я разбудила ее рано утром и сообщила о том, что разыскала настоящую тетушку, полиция арестовала мошенницу. Белла позвонила в Англию, а месяц назад съездила в гости.

— Ну и как Англия? — спрашиваю я.

— Все время шел дождь, — отвечает Белла без энтузиазма. Странно, но какой-то особой эйфории не заметно. Более того, мне даже кажется, что подруга несколько разочарована.

— И?..

— Понимаешь, если честно, то я чувствовала себя неловко. Тетя пригласила меня к себе домой на весь вечер. Встретила замечательно: пожала руку, напоила чаем. Но все равно постоянно ощущалась какая-то скованность, напряженность. Сама не знаю, чего ждала, но разговаривали мы как чужие.

— Чтобы сблизиться, нужно время, — тихо замечаю я.

— Да, наверное.

— Ливония хотела познакомиться с тобой поближе?

— Да. Долго рассказывала, как сожалеет о том, что не смогла меня приютить. Объяснила причину. Она не виновата: муж был категорически настроен против племянницы. Как бы там ни было, а я предложила забыть старое.

— Она наверняка обрадовалась.

— Да. И все же… — Белла задумывается. — Сама не понимаю. Все же как-то странно. Почему-то казалось, что теплых чувств должно быть больше. Больше родственной простоты, что ли. По-моему, с мошенницей, которая только притворялась тетей, найти общий язык было легче.

— Но ведь это потому, что она играла роль. Воплощала голливудскую фантазию. Картинка оказалась фальшивой. Реальная жизнь сложнее целлулоидной пленки.

Белла кивает.

— А фотографии родителей привезла? — интересуется Лиззи.

— Да. — Белла заметно воодушевляется. Открывает сумку и достает целую коллекцию снимков. Я внимательно разглядываю каждый: молодые счастливые лица кажутся знакомыми.

— Все будет хорошо, поверь. Просто нужно время. — Беру Беллу за руку, и она улыбается.

— А главное, не забывай, что сэкономила двадцать тысяч фунтов, — с серьезным видом замечает Лиззи. — Радоваться стоит хотя бы этому. Теперь сможешь оплатить мою дизайнерскую вагину.

Мы весело смеемся и радуемся встрече. Да, можно обойтись без мужчины, но без Беллы и Лиззи — ни за что.

Новый дом уже успел стать родным. Оставляю машину в гараже и иду по садовой дорожке. Дерево перед крыльцом приветливо склоняется, а широкая веранда приглашает отдохнуть в кресле-качалке. Внутри горит свет, блестит чистый пол, легкие кремовые шторы идеально гармонируют с простой и удобной мебелью. Пожалуй, в прежнем огромном доме мне так и не удалось добиться безусловного уюта, душевного тепла и безмятежности.

Отпускаю Каролину и кладу ей в ладонь шестьдесят долларов за дополнительную вечернюю смену. Надеваю любимую пижаму и с удовольствием залезаю под одеяло.

Не тут-то было: подает голос сотовый телефон.

— Перл, это Хизер.

— Э-э-э… привет, — с сомнением здороваюсь я. После того как мачеха поспешила распродать все папины вещи, вплоть до трусов и последнего свитера, мы разговаривали только один раз: я звонила, чтобы сказать о значительном пополнении папиного счета. Теперь ей незачем продавать дом. Но с какой стати Хизер вдруг вспомнила обо мне, да еще в одиннадцатом часу?

— Перл, ты мне нужна. — Голос звучит так же требовательно, как в ту страшную ночь, когда папа попал в госпиталь.

— Что случилось?

— Рожаю, — Слышно, как она тяжело дышит.

— Что, прямо сейчас?

— Да, сейчас. Пожалуйста, Перл, помоги. Больше некому.

— А куда же подевался этот… Рассел Андерс?

— Мы расстались. Вернее, он… а-а-а… — Снова тяжелое дыхание и стоны. — Он меня бросил. А-а-а… пожалуйста… а-а-а…

— Где ты?

— В такси. Джоули осталась с Кейси, а я еду в… а-а-а… в «Кедры».

— Выезжаю. Встретимся в госпитале. Отключаюсь и тут же звоню Каролине. Она, должно быть, еще и до дома не добралась.

— Каролина, моя мачеха рожает. У нее ребенок, понимаешь? Мне нужно срочно ехать в госпиталь. Можешь вернуться к нам?

— Да, мисус. Прямо сейчас?

— Да-да, немедленно. Я могу пробыть там долго. Сможешь провести с Тэкери всю ночь? Заплачу вдвойне.

— Без проблем, мисус.

Каролина приезжает через десять минут, а еще через десять минут я уже в госпитале. Так надо. Конечно, Хизер — не самая лучшая на свете мачеха, но она жена моего папы. Мне говорят, что миссис Сэш уже в родильном отделении, в палате ожидания. Захожу. Комната разделена на отдельные боксы зелеными шторами, но Хизер нахожу сразу и безошибочно. Этот вой ни с чем не спутаешь.

— А-а-а-а-а! — кричит она. — Неужели нельзя дать обезболивающее?

Открываю штору. В руку Хизер уже введена капельница, а живот опоясан черным ремнем, провода от которого теряются в недрах компьютера. Над головой на черно-белом мониторе бежит зубчатая дорожка: показывает сердцебиение ребенка и силу схваток. Новая жизнь рвется в мир.

— О, Перл, спасибо! — кричит Хизер. — Спасибо за то, что приехала! — По щекам текут слезы и оставляют черные следы от туши.

— Не благодари. Все в порядке. Все будет хорошо. — Сжимаю ее руку, а она смотрит с преувеличенной благодарностью.

— Сейчас так не хватает твоего отца. — Поток слез усиливается. Еще крепче стискиваю ладонь, и некоторое время мы обе слушаем стоны из соседних боксов.

— А-а-а! — Внезапно Хизер снова начинает кричать. — Чертовски больно! Почему здесь нет твоего отца? Кто разрешал ему умирать? Как он посмел? Я жутко на него зла!

— Понимаю, — успокаиваю я. — Но от него все равно было бы мало толку.

Штора открывается, и появляется медсестра-латиноамериканка.

— Что за шум? Слишком громко кричим, — приговаривает она. Смотрит на монитор и на бумажную ленту, которую выплевывает компьютер. — Хорошо, милочка, давайте проверим, как наши дела.

Деловито откидывает простыню и осматривает Хизер. Я стою рядом, и мы обе смотрим на монитор. Там бьется сердечко.

— О, придется еще подождать: расширение всего пять сантиметров, — сообщает сестра.

— Еще ждать? — недоверчиво переспрашивает Хизер. — С такой болью?

— Расширение должно достигнуть десяти сантиметров, — терпеливо объясняет сестра.

Фильм «Собака знает все», где Лиззи сыграла главную роль, оказался настолько успешным, что теперь она снимается в продолжении, хотя для этого приходится преодолевать аллергию на шерсть животных. Лиззи умудрилась выйти замуж за режиссера и спустя три недели развестись, а полученные по брачному контракту деньги вложила в создание дизайнерской вагины.

Белла снова ездила в Англию, чтобы провести вместе с семьей Рождество. Рассказывает, что постоянно лил дождь и что следующая встреча состоится здесь, в Лос-Анджелесе: родственники приедут к ней, потому что в Англии невозможно принять по-настоящему горячий душ и все страшно дорого.

Стивен, наконец, сделал публичное заявление относительно финансового участия в корпорации «Нью-Лук пикчерс», чтобы сохранить репутацию честного, достойного уважения агента. Правда, спустя три недели его арестовали за появление в общественном месте с проституткой-трансвеститом.

Эшли не так давно начал встречаться с коллегой из правового отдела своей фирмы, и я затаила дыхание. Однако уже через месяц они расстались, так как особа оказалась квантовой спиритуалисткой. Эти люди повсюду.

Лидия открыла ювелирный магазин в Лос-Анджелесе. В прошлом месяце ее украшения появились в журнале «Вог».

Через год после рождения маленького Гевина Хизер вышла замуж за Чэда Сакера из группы «Ред-Хот мистикс». Адам встречается с Джасмин Ли — если помните, на благотворительном вечере я пыталась свести ее с Эшли. Кстати, Джасмин работает редактором на киностудии. Думаю, что они с Адамом вполне друг другу подходят, хотя следить за собой она так и не научилась. Я предложила ей вместе походить по магазинам.

Моя мама продолжает жить на Гавайях и собирается выйти замуж за своего тренера. Свадьба состоится в католической церкви.

Своего второго мальчика я родила в «Кедрах». Тест на ДНК мы решили не проводить, поскольку в этом нет никакой необходимости. Младший сын — точная копия Тэкери, а Тэкери как был, так и остается точной копией Бретта. Бретт переехал к нам. Не устает твердить, что любит меня, и я почти готова поверить.