Письмо к филиппийцам — радостное послание, но в нем присутствует ясное осознание быстротечности времени. Сам Павел ожидал смертного приговора; церковь находилась в напряжении, готовая к нападению со стороны внешнего мира и к посягательству на истину ложного учения внутри церкви. Помимо всего, стрелки часов Бога неумолимо приближались к часу, который одновременно мог стать и концом, и кульминацией событий.

Так обстояли дела в то время, когда писал Павел, и течение лет только в известной мере приблизило конец мира, а характерные приметы и напряжение в двадцатом столетии сделали Послание к Филиппийцам в высшей степени актуальным сейчас. Краткость человеческой жизни, печальное зрелище, которое представляет собой церковь, отступившая перед миром и постепенно дряхлеющая в убежищах деноминаций, — все это вместе должно пробудить в нас важнейшие вопросы. Каким целям посвятить свою оставшуюся жизнь? В чем истинная природа церкви? Что такое верность церкви и как нам сохранить ее неколебимой и незапятнанной в дни опасности и догматической неразберихи? И что обещает нам наш Господь? Чем Он окажется для нас в час нужды? Как нам воспользоваться Его благами и будем ли мы удовлетворены ими?

Это письмо Павла, самое теплое и непритязательное, является трактатом, обращенным к нашему времени.

Все способствовало тому, чтобы, придя в Филиппы, Павел ясно осознал, что именно в этом и заключалась Божья воля.

Начало его второго миссионерского путешествия было малообещающим, и в конце концов оно, похоже, сошло на нет (Деян. 15:36–40; 16:6–8). Таковы факты, и было бы рискованно дополнять то, что Библия оставляет недосказанным. Тем не менее мы видим контраст между началом первого и началом второго путешествия. В первом случае ясно видны руководство Святого Духа и единодушие церкви, из которого родилось первое путешествие (Деян. 13:1—3); во втором — отсутствие упоминания о руководстве Божьем, нарушение тесного товарищества Павла и Варнавы и несколько сдержанная похвала братьев (Деян. 15:36—40).

Позднее Павел писал филиппийцам о том, как необходимо сохранять единство в истине и в работе благовествования (Флп. 1:27–2:3; 3:17–4:3). Возможно, он с сожалением думал о том, что все могло бы сложиться иначе, если бы только он и Варнава повременили с отъездом. Понял ли он запоздало, что Господь времен не может быть прославлен торопливостью Его слуг? Может быть, начиная второе путешествие ради работы Божьей, он не услышал волю Бога?

Тем не менее Павел и его товарищи направились на север из сирийской Антиохии, идя по длинной главной дороге через Киликийские ворота на родину самого Павла. Неутомимая евангелизационная работа Апостолов видна в том, что уже существовали церкви, которые надо было укрепить (Деян. 15:41), но записей о том, как и кем они были основаны, не сохранилось. Церкви, основанные самим Павлом в Антиохии, Листре и Дервии, действительно существовали, это подтверждается тем, что теперь он должен путешествовать «по городам», передавая им решения Иерусалимского совета (Деян. 16:4; ср. 15:22–29). Красноречивее всяких слов о самом Павле говорит то, что он без колебаний, еще раз (ср. Деян. 14:21) возвращается в Листру, место его жестоких страданий (Деян. 14:19—20)!

Но теперь миссия Павла столкнулась с непосредственным противодействием Святого Духа. Текст Деян. 16:6—8 — единственный в своем роде: здесь так ярко передается ощущение, что бьешься головой о каменную стену; этот текст мог бы считаться классическим в любом литературном произведении:

«Прошедши чрез Фригию и Галатийскую страну, они не были допущены Духом Святым проповедывать слово в Асии. Дошедши до Мисии, предпринимали идти в Вифинию; но Дух не допустил их. Миновавши же Мисию, сошли они в Троаду».

Галатия располагалась в той части Малой Азии, которая сейчас нам известна как Турция; область Фригии лежала к западу от Галатии, Мисия — к северу от Фригии, а Вифиния замыкала участок вдоль побережья Черного моря, в пределах которого все дороги оказались для Апостолов заблокированными постоянным «нет» с небес, до тех пор пока они, в конце концов, не повернули на запад и, нигде не останавливаясь в Мисии, достигли города Троады (на северо–западе средиземноморского побережья современной Турции).

Жаль, что здесь так много недосказанного. Эта фраза («но Дух не допустил их») — полна реального руководства Божьего (хотя и отрицательного), но она ничего не говорит о том, какими действиями Бог так ясно выразил Свою волю. Мы знаем только, что выход из тупика был найден в Троаде (Деян. 16:9–10). У Павла было видение. Его осмотрительная реакция резко отличается от настойчивости, проявленной им в начале путешествия (Деян. 15:38): он представляет видение на рассмотрение своих товарищей и не предпринимает никаких действий, пока не достигнуто единогласие. Видение было одному Павлу — решение о дальнейшем служении принадлежало им всем (Деян. 16:10).

С этого момента все отмечено помощью Бога и твердостью человека в выполнении Его воли. Судоходные пути из Троады тянулись на север, вдоль побережья, минуя вход в Босфор, проскальзывая между материком и прибрежным островом Самофракия (Деян. 16:11). Таким образом, после двухдневного пребывания в море апостольское сообщество прибыло в македонский морской порт Неаполь, но (вероятно, осознавая Божью волю) двинулось дальше, к Филиппам. Атака учения Христа на власть, культуру и коррупцию греческой цивилизации началась всерьез. Однако она началась без трубных звуков. Там они «пробыли несколько дней», никуда не двигаясь до дня субботнего.

Столицей провинции был город Фессалоники, но Филиппы имели свое особое значение и в прошлом, и в настоящем. Город получил свое название от имени отца Александра Великого, Филиппа Македонянина, отвоевавшего его у фракийцев в 360 г. до н. э. Несколько позднее он стал ареной решающей битвы, в которой армии, верные убитому Юлию Цезарю, воюя под объединенным командованием Октавиана (будущего императора Августа) и Марка Антония, одержали победу над мятежными силами Брута и Кассия. Именно в честь этого события городу, в то время уже разросшемуся, было присвоено высокое звание «колонии»[1].

В качестве «колонии» Филиппы были фактически «Римом в миниатюре»[2].

Август дал Филиппам право италийской юрисдикции (ius Italicum), «благодаря которой все правовое положение колонистов: права на собственность, передача земли, оплата налогов, местная администрация и закон — стало таким же, как если бы они находились на итальянской земле»[3]. Как римские граждане, они пользовались правом свободы от наказания кнутом и ареста, а также правом апелляции к цезарю (ср. Деян. 16:37,38; 25:11; см. далее 1:27; 3:20.). Надписи на филиппийских монетах были сделаны на латыни.

Итак, город со знаменитым прошлым и привилегированным и гордым настоящим должен был услышать Благую весть о дарах, которыми удостаивает Бог, а не люди (Флп. 3:9). Эту весть провозглашал человек, который все человеческие высокие звания считал совершенно никчемными по сравнению с непревзойденной ценностью знания Господа Иисуса Христа (Флп. 3:8).

Основание церкви в Филиппах — это образец для всякого подобного дела. Необходимыми условиями с человеческой стороны были молитва, проповедь, забота о личной жертвенной посвященности Божьему делу. Церковь буквально родилась в месте молитвы (Деян. 16:13,16,18), которое, очевидно, стало постоянным и основным местом для проповеди. В проповеди звучала неизменная апостольская тема о спасении через веру в Господа Иисуса Христа (Деян. 16:17,30–31). Слова одержимой демоном девушки, последовавшей за Павлом: «Сии человеки — рабы Бога Всевышнего, которые возвещают нам путь спасения» — показывают, что именно эта тема занимала центральное место в апостольском слове. Поэтому ясно, что вопрос темничного стража «Что мне делать, чтобы спастись?» означает не стремление спастись от наказания за случившееся в темнице ночью, а желание обрести спасение, о котором они говорили с того времени, как прибыли.

Кроме темничного стража и Лидии, в то время и другие пришли к осознанию Иисуса как Спасителя, поскольку в Деян. 16:40 говорится о «братьях». Но эти два человека иллюстрируют апостольскую цель — основать церковь, приводя каждого отдельного человека к осознанию личной преданности Иисусу как Спасителю. Павел и Сила должны были начать с малого — с нескольких женщин, собиравшихся за городом в месте молитвы. В подобной работе Господь, Которого проповедуют, часто испытывает Своих исполнителей, чтобы увидеть, полностью ли они сами преданы Ему. Павел и Сила, забитые в колодки, лежа на своих истерзанных спинах, в своей полночной молитве дали темничному стражу прекрасный ответ (Деян. 16:25).

Но основание церкви — прежде всего дело Божье. Мы видим, что в Филиппах Бог дал духовное просветление (Деян. 16:14), подтвердил благовествование силой (Деян. 16:18) и путями, которые не дано понять с помощью человеческой логики, привел Своих слуг туда, где уже был тот, кто ожидал услышать слово спасения (Деян. 16:19–31). Таким образом, Бог показывает Себя властителем человеческого сердца. Как прекрасно Лука описывает опыт Лидии (Деян. 16:14)! Возможно, он наблюдал, как осветилось лицо Лидии, будто таинственно и внезапно зажегся внутренний светильник.

Но Господь — наш повелитель и в духовной борьбе. Почему Павел «вознегодовал» на крики одержимой демоном девушки? [4] Может быть, просто оттого, что такая реклама не благоприятствовала Евангелию. Но, скорее всего, это произошло потому, что девушка говорила о вести Апостолов как об одном из возможных «путей спасения». Подвергалась сомнению уникальность и исключительность Благой вести Христа. Решительное действие Павла показывает, что он не мог позволить считать Его одним из многих других. И чудесная легкость, с которой Бог восторжествовал над демоном, показывает небесное одобрение такого исключительного отношения ко Христу.

Однако, как это часто бывает, верховная власть Бога над обстоятельствами идет самыми таинственными путями. С нашей точки зрения спасающий Бог должен использовать Свою власть, чтобы спасти, и как единственный Бог показать, что никого другого, кроме Него, нет. И если Он решил привести к Себе тюремного стража, то почему для исполнения этого намерения Его слуги попадают в темницу, подвергаются аресту и избиению? На это не дано ответа: Он — Господь; Он делает то, что считает необходимым.

Во всяком случае, именно таким образом Благая весть Божья пришла в Филиппы и создала церковь. И нет ничего удивительного в том, что люди, в которых Павел видел сверхъестественную силу благодати в действии и которым он сам дал так много, столь дороги ему.

Изучение Библии довольно часто ставит нас перед такими проблемами, которые требуют скорее мастерства детектива, чем знаний ученого. Вот одна из таких проблем: откуда Павел писал свое письмо в Филиппы? Только одно известно определенно: он писал из заключения (1:13). Из четырех известных заключений, которым подвергался Апостол, то, которое произошло в самих Филиппах, можно, конечно, исключить. Его иерусалимское заключение (Деян. 21:27–23:31) было слишком кратким для размаха деятельности, отраженного в Послании к Филиппийцам. Таким образом, остаются кесарийские (Деян. 23:31–26:32) и римские узы (Деян. 28:30–31). Кроме того, многие специалисты по Новому Завету добавляют вероятность заключения в Эфесе, которое хотя и не отмечено в Деяниях Апостолов, но могло иметь место в период, описанный в Деяниях 19.

Есть некоторые моменты в детальном изучении Послания к Филиппийцам, когда ответ на этот вопрос может помочь нам понять то, о чем говорит Апостол. Например, его опыт, выраженный в словах «обстоятельства мои» (1:12), был значительно шире, если Павел писал из Рима. Хотя бы потому, что прошло больше времени и сюда могут быть включены события его предыдущих заключений и нынешнего путешествия в Рим. Или еще — знание места может подсказать нам, о каком выборе упоминает Павел в 1:22. Если он находился в Кесарии или Эфесе, то, как римский гражданин, он мог бы по крайней мере продлить свою земную жизнь, обратившись к цезарю, и в этом смысле выбор между жизнью и смертью находился в его собственных руках. Тем не менее, не претендуя на окончательную определенность в этом вопросе, для целей нашего исследования будет допущено, что именно Рим был местом заключения Апостола, на что есть намек в 1:13[5].

Где бы оно ни было написано, Послание поражает своим очень личным тоном, теплотой взаимоотношений, очевидно, равно драгоценных как для филиппийцев, так и для Павла. Письмо просто исходит из сердца (напр. 1:7—8), хотя оно и является результатом глубоких размышлений. Благодаря прибытию Епафродита, Павел знает новости общины и может обратиться к конкретным нуждам церкви.

Среди филиппийцев, помимо Епафродита, Апостол упоминает по имени только двух пререкающихся женщин, Еводию и Синтихию (Флп. 4:2). Надо сказать, что весьма рискованно было привлекать к ним общественное внимание! Но потребность в единстве и опасность для церкви, в случае если бы оно осталось недостигнутым, были более серьезны.

Единство в общине — одна из трех главных тем, которые Павел поднимает в этом замечательном письме. Как и все его послания, письмо к филиппийцам начинается со вступительного благословения. Затем он, как обычно, переходит к своей собственной молитве, отмеченной надеждой и любовью по отношению к ним (Флп. 1:1–11). Так как Апостол только что слышал о них от Епафродита, он хочет, чтобы и они узнали, как у него обстоят дела (Флп. 1:12–26). Но поделившись новостями на данный момент, он внезапно начинает важную тему: «Только одно! Живите достойно благовествования Христова… стойте в одном духе, единодушно…» (Флп. 1:27 — перевод автора). Здесь нет постепенного введения, постепенного подхода к теме; это скорее взрыв. И именно к этому вопросу он снова возвращается, прежде чем завершить письмо дополнительными сведениями личного характера[6]. Еводия и Синтихия — это не отдельный феномен; в них мы видим симптом болезни, которая могла бы оказаться роковой для церкви.

Слово «роковой» никоим образом нельзя считать слишком сильным в данном случае. Павел ясно дает понять, что видит в разобщенности грех, который угрожает сердцу церкви, лишает ее возможности действовать и делает бессильной перед лицом враждебного мира.

В двух наиболее важных случаях, когда Павел призывает филиппийскую церковь к единству (2:2; 4:2), он предварительно напоминает некоторые истины, касающиеся церкви. В 2:1 [7] он говорит филиппийцам, что они «во Христе», что на них излилась «любовь» Отца и что Духом им дан дар общения. Именно работа трех ипостасей Бога сделала их тем, что они есть. И жить дальше в разобщенности, а не в общем согласии — значит грешить против Бога и Его работы. Конечно, не случайно в 4:1 Павел обращается к филиппийцам как к своим «возлюбленным» и «братьям». Прежде чем призвать конфликтующие стороны разрешить свои разногласия, он напоминает им об их статусе: они принадлежат к одной семье («братия»), вдохновляющий дух которой есть истинная любовь («возлюбленные… возлюбленные»), поэтому разобщенность так глубоко ненавистна Апостолу.

Теперь попытайтесь посмотреть на положение дел в Риме с позиции Павла — через окно темницы. С одной стороны, его приход и поведение воодушевили церковь (Флп. 1:12—14). Очень многие вверяют себя Господу, и все больше людей вовлекаются в работу по евангелизации. С другой стороны, начали проявляться и разногласия: среди «братий» существуют две партии (Флп. 1:15–17). Павел употребляет прекрасное «семейное» слово — «братия»; но здесь оно служит также для того, чтобы вскрыть — а не спрятать — разобщенность, которой не должно быть. Какой печальный спутник эта разобщенность, тем более теперь, когда они вновь обрели энергию, необходимую для проповеди Благой вести!

Мы не знаем всех подробностей и, следовательно, безопаснее будет задавать вопросы, чем высказывать предположения. Ясно одно, что в римской церкви рука об руку шли новая жизнь и новые раздоры. Может быть, Павел на наглядном примере пытается преподать принцип? Давайте вернемся в прошлое, в Рим времен Павла; а теперь посмотрим вокруг, на современную церковь; возможно, мы сможем увидеть, как вместе с обновлением приходит разобщение? Мы могли бы вспомнить движение Братств в прошлом веке. Члены Братств искренне стремились восстановить новозаветный строй и обычаи в жизни церкви. Начало было наполнено блестящими надеждами великого Божьего движения, а закончилось все печальной историей разделений на партии. И в результате многое из того, что могло бы стать дорогой вверх, ушло в песок. Мы могли бы вспомнить о многих церквах, затронутых духовным обновлением как будто только для того, чтобы сразу же лишиться сил из–за раскола на партии. Можно не сомневаться: разобщение — это главное оружие против действенности церкви!

Однако, возвращаясь к двум основным высказываниям, в которых Апостол призывает церковь к единству (2:2; 4:2), мы видим кое–что еще с учетом предшествующего контекста, а именно: церковь подвергается нападкам земных врагов. В 1:28 Павел говорит о «противниках», которых церковь может «испугаться» — буквально: «страшиться». Зная, как устоять в опасности, он пишет свое «следовательно…» (буквально — «итак») в 2:1 и разъясняет, что существует эффективный ответ враждебному миру — единая церковь.

Впечатляет, когда тот же ход мыслей обнаруживается в 4:1, где слово «итак» связывает угрозу, направленную против церкви, и источник, который дает церкви стойкость, способность устоять против этой угрозы. В данный момент угроза исходит от тех, кого Павел называет «врагами креста Христова» (Флп. 3:18). Интересно и важно отметить, что их враждебность была не догматической, а этической. Как нам известно, их понимание свершенного Господом на кресте и вера в искупление точно соответствовали Священному Писанию, но они жили как враги креста, так как все их поведение говорило о сосредоточенности на этом мире: они потакали собственным аппетитам и постыдным качествам. По мнению Павла, эти люди отреклись от спасающей силы Христа, от той сути, ради провозглашения которой существует церковь, и от той Личности (Флп. 3:20), Которую она с надеждой ожидает. И снова звучит призыв к единению: «стоять так». То есть, понимая значение креста и живя в соответствии с полным спасением, которое совершил Господь Иисус.

Раскрывая своим читателям эти две главные темы — единство церкви и истинную сущность нападок на нее — Павел одновременно касается нескольких христианских истин. Он говорит о духовной войне, в которой невидимый враг поражает церковь смертельным оружием разобщенности; о личной и общей битве за моральную праведную жизни; о евангелизационной задаче церкви; о работе Бога (Отца, Сына и Святого Духа) в создании церкви и о центральном месте Христа как Спасителя. Все это объединено в третьей главной теме Послания к Филиппийцам: ожидание возвращения нашего Господа Иисуса Христа.

Шесть раз упоминая о грядущем дне Господнем, говоря о превознесении Христа и близком Его возвращении (Флп. 1:6,10; 2:9–11; 3:20–21; 4:5), в Послании к Филиппийцам, как и во всем Новом Завете, особое значение придается этому необыкновенному ожиданию. На этот день направлена деятельность Отца, поскольку для Его славы каждое без исключения существо должно признать Иисуса Господом (Флп. 2:9–11). Поэтому Отец постоянно занимается подготовкой христиан к великому дню (Флп. 1:6).

Ради этого дня должны работать и христиане. Господь близок, и каждый христианин обязан жить, уподобляясь Ему, настойчиво стремясь к святости, он должен приготовить для Него плоды праведности и привести других к вере, чтобы вместе радоваться у Его трона (Флп. 4:5; 1:10–11; 2:16–17). В этот день будет действовать Сам Господь Иисус. Он проявит Свою славу, и все враги покорятся (Флп. 2:9–11). Своей благодатной силой Он избавит нас от оков и слабостей нашей унизительной греховной природы и преобразит нас в соответствии со Своим прекрасным образом (Флп. 3:20–21). Все достигнет своего предназначения.

Итак, три темы тесно переплетаются в письме к филиппийцам. Но ни одна из них, ни даже все они вместе, ни настоящая ситуация, ни грядущее событие не становятся объединяющим фактором — им является Личность нашего Господа Иисуса Христа.

Он совершенный божественный Господь, единосущный Отцу и равный Ему в славе, полноправный носитель божественного имени, вместе с Отцом Он источник милости и мира и небесного богатства (Флп. 2:6,9–11; 1:2; 4:19). Святой Дух — это Дух Иисуса (Флп. 1:20). Для Своих людей Он — грядущий, Господь будущего (Флп. 1:6,10; 2:9–11,16; 3:20–21; 4:5); но Он также Иисус прошлого: креста, опыта личной веры — этого высшего дара послушания Богу и дара той праведности, которая удовлетворяет Божьим требованиям (Флп. 2:8; 3:18; 1:29; 3:14; 3:9). И еще Он — Господь Иисус Христос настоящего: да, Он придет как Преобразователь, но Он уже и сейчас преобразует, потому что именно Он источник нынешнего плода праведности, который христиане принесут к престолу Его славы (Флп. 3:21; 1:11). Он — их радость (Флп. 1:18; 3:1,3; 4:4,10). С Ним приходит безопасность, Он дает уверенность, потому что Он Властелин обстоятельств и в любом испытании «восполнит всякую нужду» (Флп. 1:14; 4:7; 1:13,26,29; 2:19,23; 4:19). Они почитают Его достойным всецелой преданности и будут служить Ему до конца (Флп. 3:7–8; 2:21,30). Их цель — уподобиться Христу (Флп. 1:20; 2:5; 3:10–14). Именно в Нем они видят свое единение и стремятся осуществить его, любя друг друга, как Он любил их, и сообразуя свои чувства с Его чувствами (Флп. 4:21; 2:1–4; 1:8). Их миссия — проповедь о Христе, и Он — главная награда для них по скончании этого преходящего мира (Флп. 1:15,17,18,27,20–23).

Это великолепие Христа; это Иисус, Который есть радость Его людей.

Почему можно называть христианина святым? За греческим словом hagios (которое используется и в значении имени существительного «святой» (англ. saint), и имени прилагательного «святой, священный» (англ. holy) — и даже за его древнееврейским аналогом qodes — стоит понятие: быть «обособленным» или «в стороне». Возникает вопрос: обособленным от чего? Однако эти слова выражают, скорее всего, «принадлежность к другому порядку вещей» или «жизнь в другой среде». Поэтому «святой» (имя прилаг.) — это особое слово, оно используется в Библии при описания Бога. Действительно, существительное «святость» — самое сокровенное библейское слово для обозначения божественного естества. «Имя» Божье — то есть обобщенное выражение всего, чем Он Себя проявил, — встречается в Библии в сочетании «Его святое имя» чаще, чем все другие описания («Его великое имя» и т. д.). В Лк. 1:35 сила Всевышнего есть Святой Дух, и Сын Божий — Святое дитя.

Центральное место в Библии в целом занимают слова из Ис. 6:3: «Свят, свят, свят ГОСПОДЬ Саваоф». Согласно древнееврейскому правилу употребления повторов, слово «свят», повторенное здесь трижды, говорит о совершенной божественной сущности и о том, что святость Бога непревзойденна по своей природе[9]. Когда Исайя услышал этот небесный глас, прославляющий Божью святость, он тотчас же пришел к глубокому осознанию греха[10]. Так, используя опыт одного человека, Библия показывает нам, что святость Господа — это не только некая истина о Его сущности и нечто исключительное, но это также и моральная святость: это моральное совершенство всего Его существа.

И именно это слово (и понятие) используется для обозначения христианина.

Павел мог бы адресовать свое письмо просто «филиппийцам» (как в 4:15), но это не соответствовало бы его намерению. Он подчеркивает здесь не их природную сущность и положение в этом мире, а то, чем они являются по благодати и какими их видит Бог. Они филиппийцы, и это немалая честь. Но благодать присвоила им самую высшую честь из всех возможных — она сделала их причастными божественной сущности: Сам Святой Бог даст им Свое звание и Свой характер и назовет их святыми.

Все святые находятся во Христе, и, следовательно, все без исключения получают обещанные Богом благодать и мир. Но одновременно они находятся и в Филиппах и часто видят, как сложно прививается жизнь во имя Христа среди реальностей этого мира.

Быть «святым», как мы отмечали, означает принадлежать другому порядку вещей. Это позитивное отделение вызывается переходом в божественное владение, подчинением себя власти Христа. Истинное (библейское) отделение состоит в том, чтобы уподобиться Богу. Главная заповедь «Будьте святы, ибо Я свят» неоднократно повторяется в Библии (Лев. 11:44, ср.: Лев. 11:45; 19:2; 20:26; Мф. 5:48; 1 Пет. 1:15 и т. д.). К сожалению, мы искажаем библейский идеал, когда, создавая свой образ жизни, пытаемся отрицать все ценности мирского общества. Такой подход господствовал очень долго в христианской среде — и во многих отношениях все еще продолжает господствовать. Молодых христиан призывают не делать что–либо лишь на том основании, что такие поступки являются «мирскими».

Сегодня мы иногда посмеиваемся над попытками старших христиан уберечь нас от ловушек, расставленных жизнью. Но нам следует дважды подумать, прежде чем посмеяться, потому что наше поколение имеет потенциальную возможность для значительно более серьезной ошибки, так как мы забыли, что существует такая вещь, как отделение. Наши старейшины запрещали нам смотреть фильмы, которые мы теперь считаем совершенно безобидными. Но изменили ли мы ситуацию к лучшему, позволив войти в наши гостиные фильмам и другим телевизионным программам с очевидно аморальным и антихристианским содержанием?

Суть проблемы состоит в следующем: отделение святого — это не реакция против мира, а ответ на призыв Бога; не простое желание отличаться от мира, а искренняя решимость уподобиться Богу, повинуясь Его Слову. Это положительное отличие, которое показывает стороннему наблюдателю, что святой принадлежит другому порядку вещей, среде и системе понятий.

Одна из самых ценных отличительных черт нового положения — это стремление отдельного человека жить особой жизнью в сообществе всех святых. Здесь мы снова видим, что отделение возникает из сопричастности, так как Господь, привлекая нас к Себе, и Сам присоединяется к нам, ко всему сообществу Своих людей. Сегодня тема братства всех святых имеет широкий и узкий аспекты. Более узкий аспект (тот, на котором Павел главным образом сосредоточивается в Послании к Филиппийцам) — это братское единство в поместной церкви; более широкий аспект (актуальная проблема наших дней) — это разногласия, которые порождают отчуждение среди различных групп верующих.

Мы слишком равнодушны в обоих случаях. Для Павла христианское единство имело большую ценность и находилось не на окраине христианской истины, а близко к самому ее центру. Таким должно быть и наше отношение. Если смысл Священного Писания понятен, мы должны любить всех, кто соглашается принять эти истины, должны проявлять свою любовь, преодолевая все барьеры, чтобы вместе совершать богослужения, принимать участие в Господних таинствах и работать ради распространения Благой вести. А там, где Писание неясно или где христиане, почитающие Священное Писание, приходят к разным заключениям, правильно ли отлучать от церкви тех, кто спасен той же Кровью и стремится организовать свою жизнь в соответствии с той же богодухновенной Книгой? Смеем ли мы быть такими убежденными в своей собственной мудрости, такими уверенными в нашем собственном понимании, чтобы предпочесть авторитету Библии авторитет нашего ее толкования?

Давайте зададим и такой практический вопрос. Почему мир должен обращать внимание на наши евангелизационные призывы, если он не видит в собственной жизни церкви, чтобы Христос решил проблемы одиночества, отчужденности и раздоров? Мир жаждет увидеть людей, которые решили свои проблемы, пребывая во Христе; людей, чей образ жизни может вновь сделать привлекательной вечную мораль, данную Богом, так как в них ясно видно святое уподобление Иисусу. Этого ждет от нас современный мир, так было и в Филиппах во времена Павла.

Одна из великих тем Библии, объединяющая оба Завета, — это тема церкви, людей Божьих. Новый Завет говорит о церкви Иисуса языком Ветхого Завета: «Израиль» Божий и Божий «храм» и «жена» (Гал. 6:16; 1 Кор. 3:16–17; Еф. 5:23 и далее; Отк. 19:7; ср. Иер. 2:1–3; Ис. 62:5 и т. д.). На всем протяжении библейской истории церковь имела лидеров. В Ветхом Завете Бог установил служение (напр. Лев. 7:6,8–10; Чис. 8; Втор. 2:18 и далее; 14:22–27), и Павел цитирует Писания Ветхого Завета и повеления Господа Иисуса, чтобы поддержать апостолов и старейшин (напр. 1 Кор. 9:9–14; 1 Тим. 5:17 и далее).

В Исх. 19:6 выражен Божий идеал церкви: «Вы будете у Меня царством священников и народом святым». Но народ Израиля в целом оказался недостойным быть этим царством священников, и ему было приказано передать священнические функции одному из своих племен (см. напр. Чис. 8). Таким образом, читая Ветхий Завет, мы видим, что необходимость духовенства была вызвана состоянием и нуждами церкви. Это остается библейским принципом: доктрина церкви диктует доктрину духовенства.

В Новом Завете сказано, что, поскольку Господь Иисус Христос — наш Посредник, мы имеем «дерзновение входить во святилище посредством крови Иисуса Христа» (Евр. 10:19). Мы имеем доступ в Святая Святых (Евр. 10:20), и, следовательно, христиане — это сообщество первосвященников, в полной мере обладающее преимуществами первосвященства. И еще Новый Завет говорит, что верующие устрояют «из себя дом духовный, священство святое, чтобы приносить духовные жертвы» (1 Пет. 2:5), и что мы, «верующие», — «царственное священство, народ святый» (1 Пет. 2:7,9). Желание Бога иметь царство священников исполнено в Израиле Божьем.

Итак, священство всех верующих — неотъемлемая часть библейского понятия о церкви. В этом смысле «церковь» и «духовенство» идентичны. Как христиане мы исполняем священническую функцию не только когда вступаем в Божье святое присутствие в полной чистоте, но и когда твердо держимся нашего вероисповедания и помогаем друг другу возрастать в благочестии, — это действия, хорошо сопоставимые со священническими обязанностями в Ветхом Завете (Евр. 10:19 и далее). Павел действительно видит святых деятелями в работе служения, благодаря которым растет церковь (Еф. 4:12). В Новом Завете нет таких понятий, как «духовенство» и «миряне»: мы все пастыри и все принимаем пастырство. Нам сегодня необходимо не так называемое «богословие мирян», а возврат к библейской доктрине о церкви.

Разбросанные повсюду церкви не были изолированными. Великой связующей нитью между ними была личность Апостола; они делились друг с другом апостольскими письмами; и кроме того, в Новом Завете есть свидетельство о множестве путешествующих служителей, которые полагались на гостеприимство и поддержку церквей, которые они посещали (Кол. 4:16; Деян. 11:27; 18:24–28; 21:30; 3 Ин. 7 и т. д.).

Время от времени в разных местах появлялись служители, полномочия которых распространялись на целые области. «Старец» (2 Ин. 1 и 3 Ин. 1) видел себя в некотором смысле блюстителем церквей, которым он писал, а Тимофею и Титу было поручено хранить чистоту учения и поддерживать должный порядок в церковной жизни, а также назначать пресвитеров в целой группе церквей, вверенных их заботам (1 Тим. 1:3 и далее; 2:8–15; 3:14; 5:1–25; Тит. 1:5; 2:1; 3:1).

Тем не менее многого мы просто не знаем. По некоторым стихам (напр. Деян. 6:3; 14:23; Тит. 1:5) можно предположить, что Апостолы играли какую–то роль в назначении местных руководителей, но так ли это? Малочисленность Апостолов, быстрое распространение церквей, трудности путешествия и свобода, которой обладали церкви, говорят все–таки, что в этом вопросе не существовало твердых правил. Как и во многих других случаях, вопрос остается открытым. Нет определенно установленного числа пресвитеров, главное, чтобы их было больше одного. В Новым Завете нет указаний на то, чтобы кто–то осуществлял надзор за всей областью. Деятельность Тимофея и Тита может использоваться в качестве примера, а не нормы. Если нужды группы церквей лучше всего удовлетворяются таким образом, то пусть будет так. Использование звания «епископа» (хотя в Новом Завете и нет указаний на это) не более предосудительно, чем поручение дьякону финансовых и хозяйственных забот. Но все служения, местные или в пределах области, должны оцениваться с учетом их пользы, достижений и способности удовлетворять нужды церкви. Поскольку определенные нужды удовлетворяются и уходят в прошлое, а церкви встречаются с новыми обстоятельствами и даже новыми угрозами, то состав пресвитеров может меняться, возрастать или сокращаться в размерах. Так же и необходимость в пастыре над областью может возникать или исчезать. Апостольские церкви могли свободно решать эти вопросы, и, следуя Священному Писанию, мы должны сохранить такую же гибкость, взяв за образец формы и нормы апостольского руководства.

Стих 1:1 Послания к Флиппийцам помог нам не только увидеть новозаветную церковь изнутри, но и осознать общую картину.

Как должно осуществляться руководство? Какими должны быть взаимоотношения между лидерами и теми, кого они ведут? Один предлог «с» дает ответ: «…святым, — пишет Павел, — с епископами и диаконами». Сильный прирожденный лидер легко и непринужденно становится впереди и считает само собой разумеющимся, что все следуют за ним; чересчур скромный лидер отводит своей личности подчиненное место и рискует потерять уважение. По–настоящему требовательное руководство, строгая дисциплина и взаимное уважение обретаются в братском руководстве — святые с блюстителями и дьяконами.

Такое руководство имеет множество граней. Оно включает в себя осознание того, что лидер и ведомый разделяют один и тот же христианский опыт: оба они грешники, спасенные одной бесценной кровью, всегда и безо всяких различий целиком зависящие от одной и той же терпеливой милости Божьей (Флп. 3:4–14; 1 Тим. 1:12–16). Оно подразумевает, что на первое место ставится все, что создает и поддерживает единство Духа в узах мира (Флп. 4:2). Оно предполагает, что лидеры осознают себя в первую очередь членами тела церкви и только потом — духовенством. Таким образом, они видят любую ситуацию изнутри тела Христова, а не как люди, попавшие извне (или даже сверху!) [25]. Оно включает в себя терпеливое ожидание того, что Святой Дух дарует единодушие церкви в выработке и исполнении ее планов (Деян. 16:9 и далее). Оно означает открытые взаимоотношения, в которых руководители не стараются настоять на своем, не ведут игру один против другого, а действуют с искренней прямотой (Тит. 2:7). Оно предполагает готовность подчиниться, отбросить желание играть роль и добиваться положения и быть готовым к единству с другими (1 Кор. 16:12). Оно подразумевает, что благополучие тела Христова ставится впереди всех личных преимуществ, успехов или репутации (1 Кор. 9:1—23) и включает в себя равную жертву ради Господа и Его благовествования (1 Кор. 9:24–27; 2 Кор. 11:23–33; Гал. 6:17). Это руководство тех, кто рад быть служащим среди святых (Лк. 22:27).

То, что Бог свершил и совершает — важная тема стихов 2–7, — с наибольшей очевидностью выражено в стихе 6. Нет никакой другой реально действующей силы, кроме Него, и Его действие охватывает собой начало, продолжение и завершение христианского опыта.

Итак, первое: начавший в вас доброе дело. Глагол (enarchomai), использованный здесь, придает торжественность всему сказанному. В Новом Завете он встречается всего два раза (см. также Гал. 3:3) и означает «знаменовать, торжественно отмечать начало». Использованная грамматическая форма указывает на решительное и намеренное действие, когда всякая неустойчивость и незаконченность исключаются. Все было спланировано и исполнено в совершенстве.

История филиппийской женщины, Лидии, ярко иллюстрирует это «торжественное начало доброго дела». Миссия Павла в Филиппах была сосредоточена на спасении, и, скорее всего, слова, сказанные им тюремщику, он прежде говорил Лидии и другим женщинам, собравшимся в месте молитвы: «Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой» (Деян. 16:31). Несомненно, Лидия могла запомнить момент своего обращения и поведать о том, как она вверила себя Христу. Но когда та же самая история рассказывается в Деяниях Апостолов, то излагается она не в тех выражениях, которые использовала бы Лидия. Мы читаем: «Господь отверз сердце ее внимать тому, что говорил Павел» (Деян. 16:14). Именно Бог начал доброе дело. И это есть истинная, внутренняя история всякого обращения: это дело Бога, начавшееся прежде создания мира, когда Он избрал нас во Христе (Еф. 1:4).

Спасение было бы совсем ненадежным делом, если бы базировалось только на моем желании избрать Христа. Человеческая воля очень изменчива, она резко переходит от твердости к непостоянству. Именно воля Божья — основание для спасения. Никто не был бы спасен, не действуй Господь по Своей собственной добровольной и необъяснимой любви (ср.: Втор. 7:7–8). Он избрал Свой народ до создания мира и в решающий момент раскрывает наши сердца, чтобы мы услышали, поняли и приняли «слово истины, благовествование вашего спасения» (Еф. 1:13). Следовательно, уверенность основана на том, что Бог пожелал моего спасения.

Во–вторых, Он не только ознаменовал начало христианского опыта, но и принял на себя ответственность за его продолжение: будет совершать его; или, поскольку глагол дан в усилительной форме и может означать длительность, «будет всегда заниматься его окончательной отделкой» [26].

Бог никогда не оставляет. Нигде в Священном Писании этот вопрос не разработан более драматично, чем в Книге Пророка Иезекииля (гл. 20). Пророк не щадит свой народ. Восстание Израиля против Господа было реальным и ужасным и сделало его исторический путь извилистым и запутанным. Трижды звонит колокол осуждения (ст. 8,13,21): «но они возмутились». Четыре раза звучит колокол уверения (ст. 9,14,22,44): «Я поступил ради имени Моего». Бог не позволит Своему народу уйти; Он действует согласно побуждениям и мотивам Его собственной природы. Именно Бог «избрал Израиля» (ст. 5), и Он обещал хранить верность этому выбору до дня, когда «весь дом Израилев, весь, сколько ни есть его на земле» (ст. 40) будет служить Ему на Его святой горе. Он никогда не откажется от провозглашенного Им намерения иметь Свой народ для Себя. И так же, как Израиль Божий, мы, истинные наследники обетовании Иезекииля, можем сказать, что Он будет и дальше совершенствовать нас. То, что мы останемся пребывать в благодати, так же несомненно, как и то, что Бог, Который не может лгать, будет продолжать Свою работу в нас (Тит. 1:2, ср. Чис. 23:19).

Уверенность, данная нам Богом, гарантирует не только исход; она простирается на опыт каждого дня, поскольку во всем Бог «совершает окончательную отделку». Хорошие и плохие новости, трудности, благословения, неожиданное счастье, неожиданные неприятности — во всем этом есть смысл. Во всех обстоятельствах вера утверждает: «Без всего этого я не смогу приготовиться ко дню Христову». В этом состоит непосредственная, практическая, укрепляющая силы польза от христианской уверенности.

В–третьих, исход гарантирован. Бог действует согласно Своему плану, и день Иисуса Христа установлен в календаре Отца (Мк. 13:32). Это выглядит так, словно Он заключил договор с Собой и Своим Сыном. День придет, и все и вся будут вовремя подготовлены к нему. Не будет спешки в последнюю минуту или латания дыр. Помехи не отдалят день Господень, и легкомыслие не испортит его. Отец уравновесит заслуги Своего Сына должным ответом людей на Его дело на Голгофе, и Он выведет Своего Сына из невидимого великолепия небес и открыто покажет Его изумленному и преклонившемуся миру. Для Своей собственной славы Отец должен однажды увидеть всякое колено преклоненным перед Иисусом и услышать, что всякий язык признает Его Господство. И наше спасение так же гарантировано, как наступление этого дня! Потому что именно мы, святые, верующие, объекты доброго дела и есть те, кто должен быть приготовлен к Его приходу, «когда Он приидет прославиться во святых Своих и явиться дивным в день оный во всех веровавших» (2 Фес. 1:10).

В этом наша уверенность. Для нас потерять свое спасение не более вероятно, чем для Отца нарушить Свое обещание прославить Своего Сына. И неудивительно, что Павел говорит языком человека, не имеющего никаких сомнений: «будучи уверен». Стойкость святых опирается на стойкость Бога.

Когда Павел делал такие твердые и значительные заявления для филиппийцев, его побуждали скорее очевидные факты, нежели интуиция любящего человека. Он вспоминал их участие в благовествовании (ст. 5) и затем переходил к выражению уверенности в прочности их положения (ст. 6). Высказав правильную мысль (ст. 7), что любовь, которую он к ним чувствует, могли пробудить только христиане, такие же истинные, как он сам, Павел приходит к признанию, что имеет их в своем сердце [27] потому, что они едины с ним при «защищении и утверждении благовествовании». Иными словами, христианская уверенность проистекает из очевидных фактов, которые доказывают, что эти люди — истинные дети Божьи.

Конечно, мы не должны пренебрегать внутренней, личной и духовной убежденностью в христианской уверенности. Это замечательное переживание — чувствовать, как Сам Дух несет свидетельство нашему духу о том, что мы — дети Божьи (Рим. 8:16), или чувствовать снова, что Божья любовь излилась в наши сердца Духом Святым (Рим. 5:5), ведь и в человеческих взаимоотношениях мы высоко ценим любовь к нам со стороны тех, кого мы любим. Однако, если это сознание принадлежности к детям Божьим не подтверждается такой жизнью, какой должно жить дитя Божье, то не является ли такое «сознание» шатким и даже нереальным? Идея христианской уверенности играет важную роль в 1 Послании Иоанна. Отчасти она опирается на наше ощущение, что Дух Божий пребывает в нас (1 Ин. 3:24; 4:13). Однако несомненно, что Иоанн придает особое значение свидетельству нашей жизни — проявлению искреннего сострадания, соблюдению Божьих заповедей, уподоблению своей жизни — жизни Иисуса и любви к братьям (1 Ин. 3:14 и далее; 2:3; 5:2; 2:6). Это фундамент нашего знания о том, что мы — дети Божьи. Следовательно, Библия призывает христиан «делать твердым» свое «звание и избрание» (2 Пет. 1:10), свидетельствуя жизнью, которая становится совершеннее с помощью христианских ценностей и навыков.

Павел нашел такое свидетельство в филиппийцах. В свидетельстве — шесть отдельных моментов, но все они группируются вокруг общей темы «благовествования». Павел видел между филиппийцами и собой единодушие в истине: он говорит об их участии в благовествовании (ст. 5) и об их работе при защищении и утверждении благовествования (ст. 7). Ему нет надобности разъяснять, что он имеет в виду под «благовествованием». Он считает само собой разумеющимся, что они держатся той же Благой вести, что и он, которую кратко можно сформулировать словами: «спасение верой во Христа». Именно так и было сказано в проповеди филиппийскому стражу в темнице: «Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой» (Деян. 16:31). Это единодушие в учении и опыте — основа товарищества, о котором упоминается на протяжении всего Нового Завета. Действительно, слово «участие» означает «совместное владение», «участие в общей цели». Приверженность истине — это отличительная черта христианина и основа уверенности (1 Ин. 4:13–14).

Далее, Павел упоминает об их участии в распространении Благой вести, т. к. стих 5 следует переводить согласно Переработанной версии (Revised Version) как «продвижение Благой вести»[28]. Те, кто действительно приняли Благую весть, непременно пропагандируют ее. Благую весть надо не скрывать, а работать с ней (ср. Лк. 19:11–27). Их забота о евангелизации соединялась с работой по укреплению верующих в их вере, что описано Павлом как утверждение благовествования. Это слово «утверждение» (bebaiosis) связано со словом, которое использовал Петр в уже упомянутой цитате об утверждении «звания и избрания». Оно снова встречается в Евр. 6:16, в выражении «клятва воудостоверение», чтобы дать некий базис, более твердый, или длительный, или в каком–то смысле более надежный, чем прежде. Поэтому в данном случае слово «утверждение» хорошо выражает суть работы по наставлению или укреплению — этого необходимого дополнения к евангелизации (ср. Деян. 14:22).

Остальные три момента можно рассмотреть совместно. Павел видел в филиппийцах упорство, с которым они продолжали свое сотрудничество с ним от первого дня даже доныне (ст. 5), и стойкость, с которой они были готовы отстаивать благовествование, даже если это могло повлечь за собой тюремное заключение для его приверженцев. Он видел также их отождествление себя с благовествованием всякий раз, как оно подвергалось сомнению, поскольку они тут же вставали на его защиту (ст. 7). Главное место среди этих трех качеств, конечно, принадлежит упорству. Связь филиппийцев с благовествованием не была ни преходящей, ни обусловленной благоприятными обстоятельствами. Не была она и безмолвной. Филиппийцы всегда хранили свою веру; держались своей веры в оппозиции; громко и открыто говорили в пользу своей веры, когда ее оспаривали. Они проявляли упорство. Они не ожидали, что люди поверят на слово их заявлению о том, что они — дети Божьи, они показывали своей жизнью, что это действительно так. Они представили человеческое свидетельство, которое стало хорошим основанием для уверенности.

Но, несмотря на то что Павел отметил в них свидетельство уверенности, он в значительно большей степени видел в них свидетельство благодати. Когда он посмотрел на жизнь своих друзей в Филиппах и обдумал их истинную преданность благовествованию, он добавил: вас всех, как соучастников моих в благодати. Именно благодать Божья, действовавшая в них, принесла эти плоды.

Таким образом, настоящая уверенность Павла в филиппийцах основывалась на том, что он рассматривал их как деяние Божье. В стихе 3 он благодарит Бога при воспоминании о них. Если в них есть что–то достойное похвалы, то Автор этого — Бог. В стихе 6 он рассматривает их как начало, продолжение и завершение божественного творчества. В стихе 7: их жизнь приносит плоды потому, что они соучаствуют в Божьей благодати. Бог творит, а там, где действует Бог, Он, несомненно, выполнит задачу.

Есть истина, которая не требует доказательств: работа Бога всегда эффективна. Но в данном отрывке письма наряду с этой аксиомой есть две другие идеи, каждая из которых порождает свою проблему. Во–первых, несмотря на то что Бог действует эффективно и совершенно, филиппийцы тоже должны быть активными в благовествовании (ст. 5,7). Если все делает Бог, то почему им надо что–то делать? Во–вторых, хоть Павел и уверен в их безопасности во Христе, он беспрестанно молится за них (ст. 3,4,9). Если им гарантированы вечные благословения, зачем же он молится, как будто все еще остается какое–то сомнение?

Каждое из писем Павла наполнено истинами из богатой сокровищницы — Библии. Здесь мы должны напомнить себе об одной из основных библейских истин, которую можно найти, например, в Рим. 6:1–11 или Еф. 2:1–10: стать христианином означает перейти от смерти к жизни. Ожидать от грешника, что он будет прилагать усилия ради своего спасения, или призывать его к этому так же бессмысленно, как рассчитывать на то, что труп породит жизнь. Если характер окончательно сформировался, то возможность освободиться, стать иным утрачена. Греховная натура и привычка к греху «держат на крючке» грешника. Наше прошлое — унаследованное и избранное — нельзя перекроить: грешник мертв из–за своего греха. Спасение, если оно вообще может произойти, совершается всецело Богом. Только Божья работа действительно переносит грешника от смерти к жизни. Согласно Рим. 6:1–23, мы соединены со Христом в Его смерти и воскресении и именно поэтому получаем Божий дар жизни. И еще (как сказано в Еф. 2:1–10): мы соединены с Христом в Его воскресении, вознесении и небесной славе, что равноценно новому Божьему акту творения. А если дар жизни реален, то он скажется в новом образе жизни; если новое творение реально, оно проявит себя в новой деятельности. Совершая дело спасения, Бог дает нам новые способности — способность повиноваться (Рим. 6) и способность совершать добрые дела, которые Он предназначил нам исполнять (Еф. 2:10). Поэтому дела филиппийцев (ст. 5,7) (или наши) не заменяют дело Божье, словно в нем нет необходимости, не дополняют его, как будто оно недостаточно; они, скорее, служат доказательством, что дело благодати свершилось.

И мы можем смотреть на себя и друг на друга так, как Павел смотрел на филиппийцев, и радоваться, увидев явные доказательства того, что мы сделались соучастниками спасения в вечной благодати. Но мы должны быть очень внимательными и заботливыми, а не просто взаимно восхищаться друг другом. Все, что мы замечаем друг в друге, — внешнее; внутреннюю сущность может видеть только Господь. Можно открыто исповедовать духовные истины и, казалось бы, следовать им, но при этом быть далеко от реального участия в них. Со стороны нельзя увидеть христианина, который отступает перед неверующим. Как внимательны поэтому мы должны быть друг к другу! Именно по этой причине Апостол непрестанно молится о том, чтобы филиппийцы всегда в полной мере чувствовали в своем опыте реальность Христа (ср. ст. 9). С точки зрения Бога проблема решена. Он знает истинное положение вещей. Человек тоже может чувствовать уверенность в своем сознании, поскольку

Святой Дух свидетельствует, что мы — дети Божьи (Рим. 8:16). Но среди своих собратьев–христиан мы должны молиться о возрастании уверенности в своих взаимоотношениях с Богом и подкреплять ее свидетельством нашей жизни. Это основной путь, которым мы можем проявить пасторскую и духовную заботу друг о друге.

Итак, великая и истинная доктрина о христианской уверенности не имеет ничего общего с гордостью. Спасение, в котором мы не сомневаемся, целиком соделано Богом для беспомощных, отчаявшихся грешников. Оно не может привести нас к самодовольству, так как наша уверенность возрастает, только когда мы видим твердые доказательства этому. Оно не межет сделать нас ленивыми, поскольку эти доказательства зависят от того, насколько глубоко мы преданы делу благовествования. Не может сделать оно нас и независимыми друг от друга, ведь мы нуждаемся во взаимной молитве, чтобы не сбиться с пути и продвигаться в нашей жизни с Богом. Вот поэтому Апостол, твердо и выразительно говоря о своей уверенности в друзьях, так же решительно подчеркнул важность молитвы: всегда во всякой молитве… за всех вас.

Уверенность, в библейском понимании, заставляет святых быть очень внимательными.

Павел дает нам ясную картину развивающейся христианской жизни: существует семя, из которого молодое растение выбрасывает свои побеги; затем наступает пора цветения, и наконец появляются плоды.

Наше исследование полезно будет начать с момента уборки урожая.

Христианский рост, говорит Павел, предназначен для дня Христова (имеется в виду приход Христа). Он в пути, и мы должны быть готовыми к встрече. Ответственность за нашу готовность целиком лежит на нас. Именно наша любовь должна более и более возрастать, именно мы обязаны идти вперед в познании и позаботиться о том, чтобы мы были чисты и непреткновенны, когда Он снова придет. Но не противоречит ли это истине, которую мы отметили в стихе 6, ведь там говорится, что спасение всецело зависит от Бога, а не от наших усилий? Конечно же нет! Потому что, как мы тоже заметили, благодать, которая спасает, дает и силы. Свободный дар спасения — это одновременно и дар новой жизни. Христианин, спасенный благодатью, доказывает, что спасен, проявлением новых жизненных сил. Следовательно (и это подразумевается в молитве Павла), Слово Божье к каждому, кто стал христианином — это всегда призыв к действию: работать, двигаться вперед, подражать Христу, быть воином, борцом и земледельцем (Флп. 2:12; 3:13 и далее; 4:9; 2 Тим. 2:3—6). Это целая программа работы и добрых дел, запланированная Богом для тех, кого Он создал заново во Христе (Еф. 2:10). Иными словами, именно благодаря послушанию — активному, приобретенному дорогой ценой, личному, добровольному, дисциплинированному послушанию — мы начинаем обретать сознательный опыт и понимание того, что значит наше спасение во Христе. Вот почему Библия говорит, что Бог дает Святого Духа тем, кто Ему повинуется (Деян. 5:32).

Итак, христианин — это человек, имеющий цель, которую надо достичь в установленный срок, и Господа, Которому надо угождать; или, используя метафору Павла об урожае, тот, кто имеет плоды праведности, чтобы принести их в славу и похвалу Божию. Бог будет прославлен лишь в том случае, если при славном явлении Его Сына в день оный не будет ни одной диссонирующей ноты, ибо каждое колено преклонится и всякий язык исповедует, что Иисус Христос есть Господь, — во славу Бога–Отца (Флп. 2:10 и далее). А сейчас Бог прославляется тем, что верующие, готовясь встретить своего Господа, проявляют такое же беспокойство, как и Бог–Отец, о том, чтобы день торжества Спасителя не был ничем омрачен.

Но как это происходит на практике?

Для подготовки христиан к приходу Господа Павел не предлагает ничего нового, неожиданного, чтобы сделать их достойными присутствия Христа. Напротив, существует программа роста, которая начинается с семени (ст. 9) и заканчивается урожаем (ст. 11). Как мы сейчас увидим, он относится к этой метафоре урожая очень серьезно.

По мнению Павла точка, с которой начинается рост христианина, — это любовь. Именно любовь — то семя, от которого он ожидает мощного роста, так как она возрастает более и более [29]. Ее растущие побеги принимаются и поддерживаются двумя опорами — познанием и всяким чувством[30], и под их контролем начинают распускаться листья и цветы: сначала особый образ жизни христианина, так как мы познаем лучшее[31], а затем, в самой сердцевине этого образа жизни [32], — прекрасные цветы святости — и во внутреннем мире человека (чисты), и во внешнем поведении (непреткновенны) [33]. А в итоге — созревший плод, праведность, отвечающая требованиям великого дня Господня.

Следовательно, для Павла жизнь христианина — это жизнь запрограммированного роста. Его взгляд ясен, когда он с нетерпением ожидает завершения дела рук Божьих (ст. 6) в жизни, которая чиста и непреткновенна, исполнена плодов праведности. Но все это в будущем — идеальная реальность, к которой неуклонно приближается верующий. Если бы существовал какой–то другой путь, какая–то более легкая тропа, более короткая дорога к совершенству, разве не сказала бы об этом горячая любовь Апостола? Но нет легкого пути, нет внезапно обретенной праведности.

Контраст между нашим желанием и тем, что решило премудрое провидение Божье, прекрасно отмечен в Пс. 125:4–6. Народ Божий чувствовал потребность в новом, возрождающем деянии Господа и жаждал, чтобы это произошло со всей внезапностью и полнотой, как дождь, который мгновенно наполняет высохшие русла рек. Но путь Господа иной: надо сеять со слезами, чтобы пожинать с радостью; чтобы внести снопы, надо сначала вынести семена. Мы можем очень хотеть, чтобы было по–другому; мы иногда» слышим о других программах от проповедников; нам могут предлагать какой–то опыт или технику, выдавая их за быстрый путь к святости. Но Павел ничего не говорит о подобных вещах — даже своим возлюбленным филиппийцам.

Теперь мы должны обратиться к изучению некоторых деталей этой программы роста. Мы сразу же замечаем, что Павел сеет любовь как начаток христианской жизни: это отправная точка роста — любовь ваша должна более и более возрастать. Он не упоминает о каком–либо объекте, на который должна быть направлена их любовь; он говорит скорее о той добродетели любви, которая должна пропитать все их существо и характер, и тогда всякое отношение и всякое действие будет подсказано и отмечено этой любовью.

Павел был человеком, глубоко познавшим любовь в своей собственной жизни. Прежде чем сообщить филиппийцам, что он молится о любви, которая должна занимать подобающее место в их жизни (ст. 9 и далее), он раскрывает им свое любящее сердце (ст. 8). Сознательно или неосознанно, он показывал, что значит любовь для христианина. Его любовь к ним была настоящей. Она не была фасадом, хорошей маской, которую он надел на себя ради их пользы или чтобы отвечать требованиям, предъявляемым к апостолу. Его любовь была настолько настоящей, что он не колеблется призвать Бога себе в свидетели в этом вопросе — Бога, Который знает сердце. Кроме того, его любовь была сильной; я люблю… вас [в англ. переводе «я тоскую…» — прим. пер.]; глагол (epipotheo) выражает сильное желание и нужду (он использован, например, в 2:26, где речь идет о тоске по родине). «Я тоскую о вас, — в сущности говорит он, — чувствую себя неспокойно, пока мы не вместе». Но третья черта его любви превосходит даже эти две: это любовь, подобная любви Христа, — любовью Иисуса Христа. Это означает, что образцом для его любви к ним является любовь Христа. Но выражение, которое он использует, отражает нечто большее, чем подражание. Павел говорит, что он достиг такой глубины в своем единении с Христом, что их сердца бьются как одно, — и более того, что большее сердце — сердце Иисуса — завладело сердцем Его слуги. Любовь Христа стала центром личности Павла.

Было бы естественным для филиппийцев задаться вопросом: смогут ли они когда–нибудь любить так, словно они соединились с сердцем Иисуса? Такое эмоциональное отождествление с Господом кажется невероятным, настолько далеко оно от непостоянства и своенравия, которые нам привычны, известны по опыту. Павел, однако, разговаривает с ними не как с людьми, которым недостает любви и которые должны просить о ней, но как с теми, кто имеет любовь (любовь ваша, ст. 9) и кому надо заставить ее расти. В Послании к Филиппийцам любовь показана как суть нового естества, данного верующему. Лидия стала христианкой не раньше, чем настояла на том, чтобы Павел и его товарищи были гостями в ее доме. Тюремщик стал христианином не раньше, чем начал омывать раны Павла, хотя до этого забил ноги Апостола в колоду (Деян. 16:15,24,33). Когда враждебность людей заставила Павла покинуть Филиппы, церковь, напротив, поддержала Апостола (ст. 5–7) и не раз посылала ему помощь (4:16). Любовь была их новым качеством во Христе.

Это утверждение о христианине, выраженное разными способами, остается постоянным в Новом Завете. В самом деле, это уникальная черта христианского опыта. Когда Павел в другом месте пишет, что «кто во Христе, тот новая тварь» (2 Кор. 5:17), он учит, что Бог сделал для нас все, что необходимо сделать; когда Петр утверждает, что «от божественной силы Его даровано нам все потребное для жизни и благочестия», здесь звучит та же нота завершенности; и он дополнительно разъясняет, что Божьим обетованием мы становимся «причастниками Божеского естества» (2 Пет. 1:3–4). Оба — и Павел, и Петр — говорят об этом деле Божьем в прошедшем времени: это наше основное наследие как верующих. В нашей земной жизни нам остается доделать то, что Бог уже «заложил». Мы призваны становиться тем, что мы есть.

Это мощный императив (нравственное повеление) христианской этики. Любая другая этическая система призывает нас к дающимся дорогой ценой усилиям, чтобы стать тем, чем мы не являемся. Но в совершенном спасении, завещанном нам во Христе, новое естество уже принадлежит нам, ожидая проявления, готовое к росту, к раскрытию своего потенциала через наше послушание Слову Божьему. Для филиппийцев особенной и непосредственной чертой послушания, как это ясно видел Павел, была любовь: это была та область, в которой благодать Божья уже заметно действовала; и именно в этой области их церковная жизнь начинала подвергаться опасности (ср. 1:27; 2:1–4; 4:1–3).

Что же касается нас, то, вникая в это письмо, мы осознаем, что требование Павла относится и к нам. Мы слишком легко смиряемся со взаимоотношениями, вызывающими сожаление. Мы соглашаемся, что разногласия и споры неизбежны в жизни поместной церкви. Мы терпим — а иногда даже с гордостью — разобщенность видимой церкви. Мы стремимся избегать болезненных саморазоблачений и ничего не делаем для примирения. Мы опасаемся, чтобы переговоры между деноминациями не подвергли каким–то образом риску главную истину благовествования. И при всем этом мы забываем, что самое важное — это истина любви Христовой, самая добрая и могущественная сила, ведущая к обновлению.

Мы спрашиваем, каким образом это семя любви должно возрастать более и более? Ответ: рост любви контролируется и направляется познанием и чувством.

Словарь поможет нам понять смысл слов, используемых здесь Павлом. Слово, переведенное как познание (epignosis), встречается в Новом Завете двадцать раз и всегда относится к познанию дел Божьих, к религиозному, духовному, богословскому знанию (напр. Рим. 1:28; Кол. 2:2). Часто оно предполагает видение самой сути вопроса, понимание его реального существа, как в том случае, когда Павел говорит, что «законом познается грех» (Рим. 3:20, ср. Рим. 10:2). Оно ассоциируется с наставнической работой Святого Духа (Еф. 1:17, ср. Кол. 1:9). Когда это слово относится к христианской жизни и росту, то характеризуется четырьмя чертами. Во–первых, познание есть средство спасения: спасение описывается как «познание истины» (1 Тим. 2:4; 2 Тим. 2:25; 3:7; Евр. 10:26, ср. 2 Пет. 1:3; 2:20). Во–вторых, познание отличает христиан как таковых (Тит. 1:1; 2 Пет. 1:2): христианин — это человек «в познании». В–третьих, познание — это одно из доказательств христианского роста (Кол. 1:10; 2:2; 3:1–10; Фил. 6; 2 Пет. 1:8): стих 2:2 в Послании к Колоссянам особенно близок по смыслу к данному отрывку в Послании к Филиппийцам. В–четвертых, познание — это состояние зрелого христианина (Еф. 4:13).

Мы растем соразмерно нашим знаниям. Без познания спасения не может быть продвижения на пути к зрелости. Если мы не знаем Господа, как можем мы Его любить? И чем лучше мы Его знаем, тем больше любим. Мы можем выразить это следующим образом: когда Павел видит христиан растущими, по мере того как их любовь возрастает в познании, он рассматривает каждого христианина как учащегося. Истина — это необходимая составная часть христианского опыта. Чтобы быть христианином, человек должен прийти к познанию истины. Рост христианина означает возрастание его в овладении истиной вширь и вглубь. Невежество (незнание) — это коренная причина остановки в росте.

«Каждый человек — библейский студент» — это должно быть лозунгом и характеристикой христианина. Но остается одна проблема. Не правда ли, многие люди, похоже, растут в знании, не возрастая при этом как христиане? Развитие разума не сопровождается таким же развитием личности. Именно для того чтобы избежать такой опасности, Павел продолжает далее говорить о любви, возрастающей во всяком чувстве. Это слово (aisthesis) используется здесь единственный раз в Новом Завете, но в Евр. 5:14 обнаруживается очень близкое ему слово, где оно переводится как чувства. Родственный глагол (aisthanomai) утвердился в значении «понимать», «постигать значение чего–либо» (напр. Лк. 9:45). Aisthesis — это «использование способности, дающей человеку возможность принимать моральное решение» [34]. Используя это слово вместе со словом познание, Павел связывает знание истины с применением ее в жизни. Он соединяет два вопроса: «Чему учит Библия?» и «Как эта истина влияет на повседневную жизнь?» Ведь именно это Библия и подразумевает под «знанием»: это не просто упражнение разума; ничто не познается истинно до тех пор, пока не переходит в послушание.

Итак, познание и чувство — это базис общей задачи христианской жизни и особенно — долга христианской любви. Суть вопроса прекрасно выражена автором гимна:

Процесс созревания продолжается: семя любви растет, чтобы перерасти в нечто большее. Павел раскрывает перед нами совсем другую жизнь. Она отличается принципами, которыми дорожит (познавая лучшее); она иная по своей внутренней сути (чисты) и во внешнем поведении (непреткновенны); она отличается своим конечным результатом — итоговыми плодами праведности, к которым она постоянно стремится.

Для христианина существует такое понятие, как «высшая жизнь». Тут она описана как лучшее (ст. 10), буквально — «нечто отличающееся». Глагол diaphero (здесь в форме причастия) обычно обозначает и то, что отличается, и то, что выше по качеству. То же выражение, что использовано в Послании к Филиппийцам, встречается в Послании к Римлянам 2:18, где оно подчеркивает, что высшая жизнь — это жизнь в повиновении Божьей воле, выраженной в Слове Божьем. В свете нашего обсуждения слова познание, нет сомнений в том, что это именно та жизнь, которую Павел рекомендует филиппийцам.

Опыт учит нас, что для христианина существуют две опасности, мешающие жить особой, или другой, жизнью. Одна состоит в том, что мы забываем обо всем и становимся детьми своего века, идем мирскими путями — хотя и наводим на них христианский глянец! Другая опасность — это желание отличия ради самого отличия. Но христианская жизнь лишь тогда сможет стать особой и поднимется на более высокий уровень, когда она будет иметь свой источник в Боге. Мы учимся жить ею благодаря откровению Слова, а Сын Божий дает нам совершенный пример, которому надо следовать.

Мы должны подходить к этой «высшей жизни» внимательно, вверяться ей и воплощать ее на практике. Потому что таково значение слова познавая (dokimazein, ст. 10). Оно содержит в себе и умственную сторону — способность понимать то, что ценно, и практическую — умение проверять это на опыте.

Павел не говорит о внезапных превращениях, рискованных — раз и навсегда — решениях или духовных «опытах» и кризисах. Он описывает упорное продвижение вперед, по мере того как мы рассматриваем все вопросы в свете Священного Писания и неуклонно следуем воле Божьей.

Цель состоит в том, чтобы вся наша жизнь была исполнена праведности (ст. 11). Познание лучшего необходимо, чтобы… вы были чисты и непреткновенны… [то есть] исполнены плодов праведности…», практической праведности святой жизни. «Полноценное зерно» урожая, готового к жатве, — это чистота и непреткновенность, готовность ко дню Христову (ст. 10), всесторонняя святость внутренней и внешней жизни. Чистота — качество, которое должно быть присуще сокровенным областям разума и сердца христианина. Даже всевидящее око Божье не должно заметить чего–либо неприглядного во внутреннем мире и в характере. Непреткновенный — это качество означает и «не спотыкающийся, не оступающийся», и «не совершающий проступков» и призывает к чистоте жизни, которая может служить примером, к жизни, которую ни в чем нельзя упрекнуть[36]. Именно это должным образом выражает полное спасение, свершенное Иисусом и дарованное нам, никакая меньшая цель не удовлетворит Того, Кто требовал от своего друга Авраама: «Ходи предо Мною и будь непорочен» (Быт. 17:1).

Задача кажется невыполнимой, не отказаться ли от нее? Но прежде, чем мы уступим этим искушениям, давайте зададим еще два вопроса. Первый: что побуждает нас к достижению успеха? И второй: сознаем ли мы, что невыполнимая, с нашей точки зрения, задача, в действительности имеет гарантированный результат? Именно эти вопросы помогают точно увидеть соответствующие акценты стихов 10 и 11.

В первых одиннадцати стихах 1 главы есть не менее семи ясных упоминаний о Господе Иисусе Христе. Из них два (ст. 6, 10) касаются ожидания дня Христова, а одно (ст. 10) представляет нам этот день как великую цель, к которой мы, люди Христовы, не только движемся, но и осознанно стремимся. Наши любимые грехи, наши укоренившиеся привычки, наши неудачные попытки достичь святости должны быть, конечно, выявлены и отвергнуты при мысли о том, что Господь, Которого мы любим, грядет. В этом подлинный и практический смысл слов:

Тема заявлена словами обстоятельства мои (ст. 12). Но Павел наполняет их особым смыслом, даже торжественностью, используя вводное выражение: Желаю, братия, чтобы вы знали, которое он в других случаях использует, чтобы привлечь внимание к чему–то, имеющему, по его мнению, огромное значение (Рим. 1:13; 1 Кор. 10:1; 11:3; 1 Фес. 4:13 и т. д.). Мы можем радоваться этому, так как остальная часть стиха настолько проста, что мы легко могли бы и не обратить на нее должного внимания. Его предыдущие обстоятельства, говорит он, послужили к большему успеху благовествования.

Что с ним происходило? Это, конечно, зависит от того, откуда писал Павел, а мы по–прежнему будем предполагать, что из Рима. В этом случае обстоятельства начались, когда Апостол достиг Иерусалима и когда Святой Дух предупредил, что там его ждут огорчения и тюремное заключение (Деян. 21:17; 20:22 и далее).

Неприятности не заставили себя ждать. Хотя Павел изо всех сил старался погасить сомнения иудеев, ему было предъявлено ложное обвинение со стороны его собственного народа. Его едва не линчевала фанатичная толпа, и в итоге он попал в римскую тюрьму, избежав бичевания только благодаря заявлению о своем гражданстве. Все его дело было насмешкой над правосудием, поскольку, несмотря на то что право было на его стороне, он не мог добиться слушания дела. Павел подвергался несправедливым оскорблениям и злобным оговорам, был даже заговор с целью убить его. Его держали в заключении из–за того, что власти жаждали популярности или денег или из–за чересчур педантичной показной приверженности букве закона (Деян. 21:7–26:32). Обман, незаконные действия и поношение, окружавшие его, были выше всякого понимания, и, однако, он, оглядываясь назад, заявляет, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования!

Но его страдания еще не закончились. Началось продолжительное испытание штормом на море, когда его жизнь висела, казалось, на волоске как из–за стихии, так и из–за мелочной назойливости (Деян. 27). В конце концов он достиг Рима; это был далеко не посольский въезд, на который он, возможно, раньше надеялся (ср. Деян. 19:21). Он прибыл в компании осужденных, скованный цепью. Предстояло вынести по крайней мере двухлетний арест в ожидании решения земного царя. Тем не менее, находясь в заключении, все еще скованный, невыслушанный, в полной неопределенности — он смотрит назад и заявляет: Обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования.

Конечно, он переживал и моменты облегчения. Его история не была чередой непрерывных огорчений. Рядом с ним — люди, которые были верны ему, даже когда это стало непопулярно и опасно: мужественный «сын сестры Павла», непоколебимый Аристарх, возлюбленный Лука (который из скромности скрывает свое благотворное присутствие за местоимением «мы»); неожиданные союзники, такие, как центурион Юлий; неизвестные, которые заботились о нем в его нужде и не побоялись запятнать свою репутацию, выйдя навстречу его печальной процессии, когда она приближалась к Риму (Деян. 23:16; 27:1 и далее, 43; 28:15). Сам Господь не забывал его, но ощутимо поддерживал осознанным присутствием в критические моменты (Деян. 23:11; 27:23). Все это Павел вспомнил, когда оглянулся назад и сказал, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования.

Но обратите внимание на слово really (действительно, на самом деле). Оно показывает, в каком направлении ведет его память. Не было необходимости говорить, что все, что укрепляло его и поддерживало, «действительно» было направлено к распространению благовествования. Поэтому он обращает особое внимание на массу темных нитей, вплетенных последними годами в полотно его жизни, — враждебность людей и физическая боль, ложь, оговоры и обман, ошибки правосудия, цепи, невозможность путешествий ради благовествования, душевное смятение из–за необходимости апеллировать к цезарю против своего народа, близость смерти и потеря надежды, триумф безнравственности и продолжающееся попрание истины. Он предлагает нам посмотреть в лицо всем этим вещам, потому что именно они привели в результате — в противоположность тому, что можно было бы ожидать на поверхностный взгляд, — к росту благовествования.

Действительно, прошлым управлял лишь один фактор. Когда Павел оглядывается назад, то видит его, и это есть нечто, что всегда истинно. Это касается не только апостолов и особых людей. Он действителен для каждого верующего, так как в каждом случае «начавший в вас доброе дело будет совершать его даже до дня Иисуса Христа» (1:6). Бог правит. Тяготы жизни — это руки Гончара, Который к тому же — наш Отец (Ис. 64:8); жизненные пожары — от Очистителя (Мал. 3:3). Он не уступает процесса совершенствования другим; и никогда Он в Своем всемогущем величии не сбивается с курса из–за преступных действий злонамеренных людей или слабостей хороших людей. «Бог не человек, чтоб Ему лгать, и не сын человеческий, чтоб Ему изменяться. Он ли скажет, и не сделает? будет говорить, и не исполнит?» (Чис. 23:19).

Павел не оставил свои проблемы за дверью своего дома–тюрьмы, когда она закрылась за ним. Он делает обзор своих обстоятельств ради филиппийцев и нас, раскрывает ситуацию реальных личных неприятностей. Примечательно то, как он избегает подробно останавливаться на своих неудобствах из–за уз — хотя не надо иметь богатого воображения, чтобы почувствовать цепи, волочащиеся за ним при каждом движении, даже если он лишь тянется за глотком воды, или усталость из–за невозможности побыть одному.

Однако все это не рассматривается детально. Павел направляет взгляд своих читателей куда–то в другое место, в христианский мир, где он находится. Есть две противоположные группы людей, и он — между ними. Одна группа состоит из его истинных друзей, которые действуют по доброй воле и из любви к Апостолу и его делу; другие же пышат злобой против него. Этой ситуацией Павел не может пренебречь, поскольку он ввергнут в нее теми, кто сделал его мишенью для своих нападок. Более того, он — Апостол в церкви и поэтому должен действовать определенным образом. Как он поступит? Отречется ли он от этих людей из–за их отношения к нему и той враждебной атмосферы, которую они создали, или будет их игнорировать?

Павел не игнорирует происходящее и не стремится занять негативную позицию. Он имеет позитивный и ясный подход к проблемам настоящего. Он заявляет в стихе 18: Но что до того? как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться. «Проповедали Христа» — не просто «не оскорбляли или не затрагивали Христа». Как часто христиане оправдывают какие–то поступки тем, что Христос не затронут! Как часто мы считаем, что можем делать то или другое, заниматься тем или иным просто потому, что «это не мешает мне быть христианином» или «это никоим образом не влияет на христианскую жизнь»! Павел имел более определенную позицию: проповедуется ли Христос? Свидетельствует ли это о Нем? Способствует ли это возвещению Христа, делу благовествования?

О чем говорит здесь Павел? Он говорит, что закон, который руководит всей историей и который руководил его собственным недавним прошлым, должен действовать и в принятии наших решений. Этот закон состоит в том, что Бог, управляя Своими людьми, ведет их ко дню славы Христовой. Павел понимает, что Бог поворачивает события к большему успеху благовествования, и сам он принимает повседневные решения в соответствии с тем, что, по его мнению, будет лучше и больше проповедовать Христа. Здесь нет различия по существу, а только лишь другой способ выражения той же идеи: один фактор правит всем — Христос и Его слава.

Та же главная заинтересованность остается у Апостола, когда он рассматривает будущее. Он стоит перед той же перспективой, что и все мы: он или умрет, или будет жить. Он, как и все, может испытывать неуверенность на счет обстоятельств этой альтернативы. Но сам этот опыт неизбежен. Какой же принцип ведет его в грядущее? Ответ Павла изумителен: ныне, как и всегда, возвеличится Христос в теле моем, жизнью ли то, или смертью (ст. 20). Павел — не «всезнайка», и для него будущее остается белым пятном. Но он твердо знает одно: что бы ни принесло будущее, возвеличится Христос. Он не оставляет места для неопределенности на этот счет. Чем бы ни обернулось будущее, его задача не в том, чтобы носить фотографию Христа в своем бумажнике, время от времени показывая ее избранным людям, но в том, чтобы показывать Христа живого всем, кто хочет смотреть, Христа, который проявляется во всех качествах и способностях Павла — Христа, «возвеличенного в моем теле» (RV).

Итак, Иисус Христос — это центральный, руководящий фактор для Павла — и для всех, кто будет жить по примеру Апостола. Наша вера в Отца Господа

Иисуса открывает нам, что все делается ко дню Христову, очевидно это или нет. Наш Господь — ключ ко всей истории и к истории отдельного человека, и Он должен стать решающим фактором в выборе каждого христианина. Предпочтение отдается тому, что служит успеху благовествования и проповеди Спасителя. Господь — также основа важнейшего решения христианина, когда он оказывается перед лицом будущего: слава Христа должна быть нашим главным и руководящим интересом. В пылу искушений, в гуще жизни, под давлением обстоятельств христианин — это тот, кто «не видит иного человека, кроме единого Иисуса».

Отбросив жалость к самому себе, Павел описывает не то, как эти узы подействовали на него, а какое действие они оказали на других. Во–первых, он говорит нам, что его узы стали свидетельством миру. Именно это помогло ему прийти к важнейшему заключению, что все происшедшее с ним послужило к дальнейшему успеху благовествования: узы мои о Христе сделались известными всей претории и всем прочим.

Претория была отборным отрядом первоклассных имперских войск. В нее стремились попасть, поскольку там платили вдвойне, были отличные условия службы и хорошие перспективы на получение пенсии, были и особые обязанности. Одной из обязанностей было охранять заключенных, ожидающих суда самого цезаря, и мы можем представить себе длинную череду преторианцев, которые поочередно были стражами Павла. Несомненно, Апостол, проповедовавший язычникам, не замедлил и им поведать о Господе Иисусе Христе. В дополнение к такому свидетельству они были очевидцами множества разговоров Павла с теми, кто свободно посещал его дом (Деян. 28:30 и далее). Таким образом, благовествование распространялось среди преторианской стражи, а также и всех прочих, оказывая глубокое воздействие на римское общество. Но когда Павла спрашивают, как ему это удалось, он поднимает свои цепи: узы мои,., сделались известными. Да, именно страдания принесли плоды свидетельства миру.

Его узы оказали и другое влияние: они стали стимулом для церкви. Это побудило христиан к более смелому и активному проповедованию. Четырнадцатый стих очень поучителен в этом отношении. Мы узнаем, что исполнители — братья. Современная церковь, к сожалению, считает, что свидетельство — это дело «епископов и диаконов» (1:1), тех, кто призван к служению «на полный рабочий день». Они — глашатаи церкви перед миром. Но не так было в апостольской церкви. Братья несли миру слово о Христе. Это наставление проходит через весь Новый Завет. В самом деле, Павел возвращается к нему в Флп. 2:15 и далее, где говорится, что именно отдельный христианин может говорить о личном спасении (2:12), он видится как светила в мире, содержа слово жизни. Здесь, помимо примера христианского страдания, мы получаем и образец апостольского учения о природе служения и работе в церкви. Этому образцу мы должны следовать и в наши дни, ради собственной жизни. Пример Павла показывает нам, что может сделать один человек, если он всецело предан Господу; но нам надо еще понять, что могло бы произойти, если бы выступила вся церковь, все люди Божьи, проявив рвение ради Бога. Нечто подобное начало происходить в Риме во время заключения Павла.

Павел говорит нам также о силе, которая отличала служение «братьев в Господе», и о том, откуда она взялась. Они были в Господе, ободрившись… Павел не объясняет точно, в чем состояла связь между его «узами» и ростом уверенности. Слова о Христе показывают, что Павел воспринял заключение как возможность показать свою приверженность Господу. Но в греческом оригинале написано «во Христе», и это выражает более глубокую идею. Когда Христос соединил Павла с Собой, Он связал его также с Божьим планом, согласно которому Павел должен пойти в тюрьму. Римские христиане, несомненно, видели преданность Павла, и такой пример мог быть хорошим стимулом. Но, что еще важнее, — они видели его непоколебимую уверенность в том, что Иисус есть Господь, на Которого надо полагаться, даже если кажется, что все идет плохо; ведь именно Он осуществляет верховный контроль, даже если кажется, что Его слуга зависит от власти человека. Да, именно такого абсолютно надежного Христа они увидели заново и почувствовали большую уверенность в Нем.

Уверенность сказалась в манере их свидетельства, которая стала более смелой и безбоязненной. В этом есть нечто удивительное. Ведь Павел оказался в тюрьме именно потому, что он был смелым и бесстрашным в своей проповеди Христа. Однако неожиданно инстинкт самосохранения в них стал ослабевать, и на смену пришло вновь обретенное бесстрашие.

Затем следует содержание их свидетельства. Поскольку они обрели силу, исходящую к ним от Господа, о чем же они должны были говорить, как не о Нем? Сказанное ими определено в стихе 14 как слово Божие, а это означает, что их проповедь исходила не от них самих, но была Божьей истиной. Суть их свидетельства состояла в проповедовании Христа (ст. 15, 17, 18). Глагол «проповедовать» (keryssein) означает «исполнять работу вестника» — то есть передавать верно и ясно то, что другой, высший авторитет, повелел провозгласить. Здесь, несомненно, содержится наказ и для нашего времени: ясно провозглашать послание, исходящее от Бога и сосредоточенное на Господе Иисусе Христе.

Церковь призывалась к провозглашению Благой вести страданиями Павла. Его страдание было позитивным и плодотворным.

Не каждый страдающий христианин так же плодотворен, каким был Апостол, или вообще плодотворен в каком бы то ни было смысле. Многие христиане страдают, но не оказывают при этом никакого положительного влияния на мир или церковь. Иными словами, плодотворность, хотя она и брала начало в страданиях Павла — его «заключении», его «узах» — этим не объясняется. Должно быть какое–то другое объяснение.

Три момента обращают на себя внимание при взгляде на страдавшего Павла. Первый мы уже рассмотрели, но должны сейчас снова вернуться к нему, поскольку это уместно: в своем страдании он держался в тени. Он не использовал факт своих страданий ни для того, чтобы уйти в себя, ни для того, чтобы сделаться объектом внимания и интереса со стороны других людей. Эти стихи (13–14), в словах «узы мои», со своим основанием имеют такой же всеобщий смысл, как и любая другая пара стихов в Новом Завете. Он заставляет нас смотреть на узы, а не на запястья, которые они натерли и изранили; и смотреть на эти узы только таким образом, чтобы мы могли лучше оценить нравственное воздействие, оказанное ими на мир и на церковь.

Во–вторых, страдающий Павел продолжал свидетельствовать о Христе. Он пишет, что узы мои о Христе сделались известными. Каким образом они стали известными? Один скованный человек выглядит точно так же, как и другой. Кандалы не говорят ничего, но человек говорит. Это был узник, вся речь которого была о Другом. Сидел ли он один со своим стражем, или заходил к нему кто–нибудь, разговор всегда был один и тот же — о Христе. Страдание давало возможность свидетельствовать о Господе.

Словесное свидетельство базировалось на внутреннем отношении Павла к своим страданиям. Он считал себя — и в оковах! — человеком в строю. Он пишет: «Я поставлен защищать благовествование» (ст. 17), используя здесь военный термин. Когда кончался срок службы одного преторианца, он сменялся другим. Оковы передавались из одних рук в другие, и новый страж был «поставлен» надзирать за Павлом. Не его делом было обсуждать обязанности, возложенные на него: такие решения принимались другими и в другом месте. Возможно, солдат хотел бы служить в более захватывающих и интересных обстоятельствах. Но от него требовалось именно это; именно в этой ситуации надо было поддержать традиции полка и заслужить одобрение командира. Так и Павел считал себя находящимся «на службе». Он не рассматривал свои страдания ни как акт Божьей забывчивости (Почему Бог позволил, чтобы это случилось со мной?), ни как отставку от служения (Я смотрел в будущее с надеждой, думал, что буду полезен многие годы, и посмотрите на меня!), ни как дело сатаны (Боюсь, в этом случае дьявол добился своего), но как место службы, как назначенное ему служение, как поставленную задачу. Когда солдат приходил «на дежурство», чтобы стеречь Павла, не улыбался ли украдкой Апостол и не говорил ли себе: «Ведь он не знает, что я здесь для того, чтобы стеречь его — для Христа»? Великий посол больше не свободен для странствий по суше и морю с Благой вестью, но он не перестал быть послом. Изменилась форма его посланничества, но не его цель и назначение. Он исполняет «посольство в узах» (Еф. 6:20).

Павел так легко говорит о своем опыте, что можно обмануться, полагая, что все ему очень просто давалось. Но почему же Павлу было легче, чем нам, оставить путь жалости к самому себе, говорить больше о Христе, чем о своих переживаниях и принимать все и каждое обстоятельство как место службы, на которую он назначен? Такая нелегкая позиция ума и сердца вырабатывается только практикой, умением делать достойный выбор в самом разгаре бед и напастей, которые вырабатывают терпение (Рим. 5:3).

Однажды разговаривали два друга, один старший и мудрый, другой более молодой, который находился в периоде суровых испытаний. Старший друг с любящей мудростью сказал: «Помни, этот момент больше никогда не повторится; пусть и в нем будет что–то для Иисуса». Но не остается «чего–то для Иисуса», если мы погружены в наши страдания, упускаем возможность сказать слово о Господе и думаем, что какая–то другая, не Его, рука привела нас туда, где мы есть. «Что–то для Иисуса» появляется, когда мы думаем и говорим о Нем и Его славе, если мы признаем Его всевышнюю волю и доверяемся Ей.

Когда Павел смотрит в будущее, он выражает свою неизменную уверенность (ст. 20): ныне, как и всегда, возвеличится Христос. Как необходимо, чтобы это слово «ныне» внедрилось в наши мысли, и сердца, и волю! Именно ныне мы должны показать, как велик Христос. У нас никогда больше не будет возможности жить для Него в этот момент, угождать Ему в этой ситуации, радовать Его, вверяясь Ему в этих тяжелых испытаниях.

Такие чувства приводят в восторг сердце, но у Павла было не слишком приподнятое настроение, когда он смотрел на свои оковы и свою истерзанную плоть. Не приподнятое настроение — но решимость: ныне, как и всегда!

Как подтверждение достойной жизни филиппийцев Павел особенно хотел услышать, что они стойко выдерживают нападки. Он сам ранее нашел Филиппы местом страдания, да и в целом апостольская церковь находилась под огнем, поэтому напоминание о том, что надо держаться стойко, было своевременным.

Итак, достойная жизнь это не «убежавшая от мира и закрытая в монастыре добродетель». Она — на виду и уязвима. Три необходимости следуют одна за другой: жить достойно, стоять твердо, быть едиными. Жизнь, достойная благовествования, подобна драгоценному камню в двойной оправе. Она заключена в оправу сопротивления враждебному миру, против которого должна стоять. Она способна на это благодаря своей второй оправе — единству церкви. Это наиболее важный момент в учении Павла, поэтому для ясности мы попробуем выразить его еще другим образом. Если мы рискнем перефразировать Павла, он говорит следующее: «Моя цель по отношению к вам состоит в том, чтобы вы жили достойно благовествования. Присутствую я или отсутствую, я хочу слышать о вас одно — что вы твердо выдерживаете нападки. Но помните вот о чем: стойкость, требующая непреклонной решимости со стороны каждого человека, есть общее дело всего сообщества. Стойкость требует от вас единства духа и души, вашей совместной борьбы за веру, которую вы все имеете».

Стойкость, таким образом, имеет своим основанием единство. Когда мы рассматриваем единство, о котором говорит здесь Павел, то обнаруживаем в нем четыре элемента. Вначале он говорит о нем как о единстве Духа: стоите в одном духе. Скорее всего, это следует понимать как указание на Святого Духа по двум причинам. С негативной точки зрения, если оно не относится к Святому Духу, то его очень трудно отличить от последующего слова «единодушно». Конечно, можно предположить, что Павел использует выражение подобное нашему выражению «сердцем и душой», то есть с полной отдачей и энтузиазмом, но повторение корня «один» («в одном духе… единодушно») противоречит этому. Похоже, что он перечисляет отдельные аспекты единства, которого он желает им. С позитивной точки зрения, фраза стойте в одном духе имеет параллель в 4:1, во фразе «стойте… в Господе». Общая направленность и смысл этого последнего выражения, в сущности, идентичны настоящим стихам, что делает параллелизм еще более знаменательным. В 4:1 непоколебимая стойкость филиппийцев основывается на Господе Иисусе. Он имеет их «в» Своем владении; они — получатели Его благодати; Он — объект их любви и веры и их общее личное и совместное достояние. Та же истина выражена словами «в одном духе», кроме того, здесь большее ударение падает на то, что Бог сделал и делает для них.

По учению Нового Завета, Отец — великий Архитектор спасения, Сын — Исполнитель, а Дух прилагает к отдельному человеку и к церкви блага, которые Отец запланировал, а Сын осуществил (ср. Еф. 1:4 и далее, 7,13 и далее; Тит. 1:2; 2:11; 3:5). И Павел, говоря об их единстве в Духе, привлекает внимание к благословениям, которыми их удостоил Дух, введший их в церковь (1 Кор. 12:13), возродивший к новой жизни (Ин. 3:5; Тит. 3:5) и обитающий в них в полноте божественной силы (Рим. 8:11). Их единство, таким образом, есть нечто свершенное Богом. Для христиан это твердо установленный факт, и, когда они видят враждебный мир и хотят понять, способны ли они — по отдельности или вместе — выдержать атаки с его стороны, Павел советует: «Помните, что Бог сделал для вас; живите и растите вместе в том благом, чем все вы сообща владеете во Христе».

Затем Павел сразу же переходит к разговору о единстве сердца и души: единодушно. Слово «душа» (psyche) относится к области привязанностей и нравственных усилий. Оно указывает на то, как мы воспринимаем какие–то вещи и как мы на них реагируем. Оно поднимает вопрос о том, что мы считаем ценным и что для нас является достойной целью в жизни. Это сердце, разум и воля, обозначенные одним словом, то, что мы день за днем переживаем как свой «внутренний мир». Другими словами, Павел призывает их к единодушию — единству чувств, решений и стремлений. Когда Павел писал эти слова, он не видел плодов от церкви, вдохновленной «единодушием». Многие христиане были очень далеки от такого единодушия с Павлом (Флп. 1:15–17). В предыдущем отрывке он учил нас, что реальное единство есть нечто иное, чем чувство единственности. Он предлагал перейти от разнообразия эмоций к единству миссии. Однако единство без взаимной любви, общих интересов и ценностей может быть таким же холодным, как брак по расчету. Пока оно остается единством только в самой сути и крепко держится лишь за то, без чего нет вообще никакого единства, ему далеко до того идеала, который Павел представляет сейчас церкви в Филиппах, когда убеждает ее членов сопереживать друг другу, быть едиными в чувствах, стремлениях и решениях.

Теперь он переходит к единству в действии: подвизаясь. Церковь, единая в своем деле, должна быть церковью без пассажиров. Есть ли единство там, где существует молчаливая или высказанная позиция: «Я согласен с вами, но ничего не буду для вас делать» или «Я согласен с вашими целями, но не пойду с вами осуществлять их»? Молчаливое согласие — это еще не единство; согласие не кооперация; одобрение еще не партнерство; недостатрчно просто не голосовать против.

Наконец, есть четвертый элемент единства, благодаря которому церковь непоколебимо стоит перед миром. Это единство в вере: за веру евангельскую. Эту фразу можно рассматривать двояко. С одной стороны, «вера» может означать действие — «верить» — и призыв к церкви приводить других к вере в Благую весть Христа; это касается прежде всего личного опыта. С другой стороны, мы могли бы понять «веру» как сущность, в которой определяется благовествование, и призыв «подвизаться за веру» — эквивалент призыву «бороться за истину». Но оба эти толкования не исключают одно другое. Они имеют общий знаменатель. Выступает ли церковь для того, чтобы привести других к вере, или рассматривается как общность людей, считающих определенные вещи истинными, оба значения согласуются в определении благовествования. Прежде чем кто–то начнет проповедовать и призывать других поверить, он должен знать, что проповедовать. Поэтому Павел возвращается здесь к своей четкой позиции, освещенной в стихах 15—18. Он подчеркивает то, что декларируется на всем протяжении Нового Завета: единство церкви — это единство в учении и опыте спасения.

Прежде чем жизнь в единстве сможет осуществиться, принимаются за истину определенные положения о тех, кто должен жить в единении друг с другом. Эти положения воздействуют на них, побуждая их к жизни в единстве. Для иллюстрации возьмите один из четырех перечисленных пунктов. Когда Павел говорит: «Если есть какое общение Духа» («if there is… any participation in the Spirit»: «participation» — «участие»), или, что лучше, в RV — «апу fellowship of the Spirit» («fellowship» — «товарищество, братство»), он имеет в виду следующее: «Работа Святого Духа состоит в том, чтобы создать общение между верующим и Богом и между самими верующими. Если такое общение (братство) создано в Филиппах (а я знаю, что это так, говорит Павел), то можете ли вы противиться моему призыву жить в единении?» Факт созданного Богом общения (братства) подразумевает и единую церковь.

Затем мы отмечаем, что порядок первых трех составляющих в стихе тот же самый, что и в призыве «благодати» в 2 Кор. 13:13: «Христа… любовь… Духа». Действительно, заключительное выражение «общение духа» есть, по существу, то же самое. Может быть, Павел напоминает здесь филиппийцам о великом труде Троицы по спасению, благодаря которому они находятся «во Христе», испытывают на себе реальность Божьей любви и вовлечены в общение, Создателем и Обитателем которого является Святой Дух?

Свои призывы Павел разделяет на три части и поочередно предлагает их вниманию читателей. Если они во Христе, то у них есть утешение (или поддержка), это они познали на опыте. Если они знают любовь Божью, то имеют истинное утешение и отраду. Если они приведены Духом к общению («братству» — «fellowship»), могут ли они жить иначе, чем в братском общении?

Оба слова — утешение (paraklesis) и отрада (paramythion), судя по тому как они употреблены в Новом Завете, исполнены доброты, нежности. В них отражается настоящая «забота», которая является проявлением любви к нуждающимся и которая рождает слова и дела, способные повести народ к более полноценной жизни. Во Христе христиане чувствуют на себе любящую заботу, которая помогает им в нужде, ободряет их и зовет к новой жизни. В любви Отца они нашли глубокое утешение, голос, который обращается к их печалям, руку, которая прикасается к их ранам. И Павел хочет, чтобы мы рассматривали эти благословения так: они сейчас побуждают нас быть друг для друга тем, чем стал Бог во Христе для каждого из нас. Наше переживание общения с Сыном и Отцом пришло к нам через Святого Духа, который является вечным связующим звеном в общении Троицы. Во Христе Дух изливает на церковь общение — чудесный аспект божественной сущности. Обладать полученным даром общения и не использовать его — это, вероятно, отрицание спасительной истины.

Что можно сказать о четвертой составляющей — милосердии и сострадании? По отношению друг к другу эти слова выражают причину и следствие. Милосердие (splanchna) — это внутренний источник эмоций, эквивалент, в нашем понимании, «сердца» как места, где сосредоточены чувства. Сострадательность (oiktirmos) — это сами чувства, эмоции, направленные на их объект. Павел здесь обратился к субъективной стороне спасения. Человек, спасенный Отцом, Сыном и Святым Духом, преобразован Ими в новое создание, с новым сердцем и новыми чувствами. Это тоже побуждает его к иной жизни с иными взаимоотношениями и возможностью глубоко отождествлять себя с другими: еще один мотив и источник единства.

Итак, в стихе 1 учение о спасении утверждается в своей классической троичной форме как дело Отца, Сына и Святого Духа. Если у людей нет согласия в принятии и понимании этого, то как могут они быть едиными? Необходимо говорить о «принятии и понимании», ибо акцент на единстве в мыслях (ст. 2) подчеркивает, что люди не могут реально объединиться, пока они не определились в своих взглядах на Божье дело — его надо понять разумом и сердцем, усвоить как истину и жить в согласии с ним. По этой причине Павел не мог оставить столь важную проблему в покое до тех пор, пока не разъяснил ее на индивидуальном, личном уровне милосердия и сострадания. Истинное согласие в учении естественным образом проистекает из чувств людей, обновленных спасительной работой Бога во Христе.

Обученный хор легко поет в унисон, но для обычной паствы с разными и посредственными музыкальными способностями такая задача требует больших усилий. Павел рассматривал единство как следствие принятия великих истин, на которых покоится благовествование, но он не считал, что оно может прийти автоматически, без всяких усилий. Единство «естественно» по отношению к благовествованию, но оно придет не «само собой», а лишь благодаря усилию, послушанию и заботливому культивированию. На этом основании истины стиха 1 ведут нас к призыву стиха 2.

Нас сразу же поражает «сосредоточенность на внутреннем мире». В противоположность 1:27, где Павел использует понятие «подвизаясь», здесь он занят мыслями (дважды), любовью и единодушием. Эти понятия включают в себя внутреннюю позицию отдельного христианина. Не будет истинного единства там, где процветает внутренняя антипатия.

Нет ли здесь противоречия с предыдущим высказыванием Павла о радости по поводу того, что Христос проповедуется даже людьми с негативными устремлениями? Не говорим ли мы теперь, что без совершенного освящения мы не можем быть полностью едиными друг с другом? Да, это так. Общение и единство небесное превзойдут все самое лучшее, что мы знаем на земле, именно по той причине, что это будет общение освященных. Освящение — наша цель на земле, но не решение проблемы. Мы не можем сказать о ком–то: «Если бы только он обладал большей святостью, я мог бы с ним ладить». Ведь равным образом и он мог бы сказать то же самое обо мне! Поэтому объективные реальности учения и личного опыта спасения должны находиться в центре наших мыслей о единстве, чтобы формировать базис, на котором мы строим наши взаимоотношения на более глубоком уровне единства.

Павел подчеркивает важность согласия в мыслях: одни мысли… единомысленны, буквально: «думайте одно и то же… думая одно», то есть первоочередная задача — согласие в истине. А в пределах этого существует единство в любви: имейте ту же любовь. Обратите внимание, он не говорит «любите одно и то же», но «обладайте той же любовью». Павел имеет в виду любовь, равную Божьей любви, которой Он удостоил нас, чтобы мы действовали и реагировали так, как Он в подобной ситуации. Кроме того, это единство единодушия. Буквально — мы «одинаковы душой». «Душа» — это «истинный человек», особенно его привязанности и воля. Если мы допускаем, что слово «любовь» отражает эмоциональный аспект единства, то можно допустить, что единодушие подчеркивает волевую сторону. Видение единства Павлом охватывает разум, чувства и волю.

В стихах 3 и 4 появляется новый аспект, который хотя и не отсутствовал в стихе 2, как мы увидим, но не был ясно обозначен. Он выражен словом каждый. Мы не смогли бы понять значения стиха 2, не говоря обо «мне», о «нем» и так далее. Тем не менее глаголы оставались во множественном числе, а личность лишь подразумевалась. Теперь личность — в центре внимания. Ответственность за достойную жизнь в единении — это ответственность индивидуальная, персональная, моя.

На самом деле в стихе 3 нет глагола, и этот стих можно было бы с успехом объединить со стихом 2, как это сделано в RV: «doing nothing…» («ничего не делая…»). Однако правильнее будет считать его частью утверждения о личной ответственности. Вначале говорится о неверном отношении к себе в области целей (любопрение, фракционизм или своекорыстие, эгоизм) и в области оценки (тщеславие, или самомнение). Затем следует правильная позиция в области самооценки (смиренномудрие) и в области целей (каждый заботится и о других, ст. 4).

Мы можем представить себе учение Павла с 1:27 по 2:4 в виде перевернутого треугольника. Длинная линия наверху — это место, где церковь смотрит в лицо миру, обнаруживает его враждебность, но тем не менее стоит твердо. Однако эта устойчивость зависит от прочности «опор», поддерживающих ее, и они не «раздвинуты» для устойчивости, а, как в треугольнике, сходятся в одной точке — точке индивидуальной ответственности. Павел не оставляет вопроса о достойной жизни, рождающей стойкость, до тех пор пока не находит для нее опоры в достойной жизни отдельного человека, несвоекорыстного, нетщеславного, который смиренно себя оценивает, ищет благоденствия для других людей и ставит их нужды на первое место. Стойкость зависит от единства, а единство зависит от меня.

Мы уже поняли, что, прежде чем заявлять о единстве жизни в общении, необходимо привести в согласие учение и опыт спасения. В этом заключается правильное толкование стиха 1. Но, чтобы по справедливости оценить развитие мысли Павла от стиха 1 к стиху 4 и воздать должное ее глубине, необходимо снова посмотреть на взаимоотношения между истиной и единством. Там, где есть согласие учения и опыта спасения, должно быть и единство, — «должно» не в смысле автоматического результата, а в смысле обязанности, от которой нельзя уклоняться. Сам Павел был поразительно последователен в выполнении этой обязанности. В своем заключении, со всеми его испытаниями и неопределенностью, он был исполнен радости (ст. 2) оттого, что его филиппийцы жили достойно благовествования, которое он разделял с ними. Кальвин справедливо замечает, «как мало он беспокоился о себе, лишь бы только все хорошо было у церкви… Его ожидали пытки, наготове был палач, однако все это не мешало ему переживать чистую радость, видя, что в церквах все обстоит благополучно»[50]. Но Павел радуется не благополучию в церкви вообще, а конкретно — в церкви, живущей евангельской жизнью, объединенной единством мысли, сердца и воли, бескорыстной взаимной заботой. Еще Кальвин говорит о «главной примете, указывающей на процветание церкви…»,[51] — взаимном согласии и братской гармонии.

Когда Павел говорит о Христе Иисусе: будучи образом Божиим, то есть, полностью обладая божественной природой, он подчеркивает этот факт использованием не просто глагола «быть», а более сильного, который в своем типичном применении имеет усиливающее значение: «быть действительно и истинно», «быть характерно», даже «быть по природе»[63]. В таком тексте как этот, где каждое слово взвешено и отмерено, можно допустить, что во всей полноте глагол означает: Он был Богом действительно и истинно, по своей собственной и неотъемлемой природе.

Но, будучи таковым, Он уничижил Себя Самого. Само понятие «уничижения» предполагает лишение или уменьшение, утрату чего–то, чем владели прежде. Когда Иисус уничижил Себя Самого, унизил (уменьшил) ли Он Себя и, если это так, каким образом?

Здесь содержится мысль, которую надо трактовать с большой осторожностью[64].

Полезно отметить, во–первых, тот факт, что глагол «уничижить» во всех других случаях в Новом Завете означает «лишить что–то его надлежащего места и применения» [65]. «Христос на самом деле, — говорит Кальвин, — не мог избавиться от божественности; но Он держал ее скрытой до времени… Он оставил в стороне Свою славу в глазах людей, не умаляя, но скрывая ее». Или еще: слово «kenosis», согласно Д. Г. Доу, «говорит о том, что Бог обладает такой природой, что Его не изменяет принятие ограничений человеческой жизни… Он волен быть нашим Богом, не переставая быть Господом Богом». Или в более узком смысле, если следовать упомянутому выше толкованию Колланжа, «kenosis было добровольное лишение проявления Господства»[66].

Во–вторых, мы должны заметить, что задавая совершенно естественный вопрос: «Чего лишил Себя Христос Иисус?», мы фактически отходим от непосредственного хода мысли в этом тексте. Потому что сразу за глаголом уничижил следует пояснение: приняв образ раба. Иными словами, наше внимание уводится из области таинственного (взаимоотношения между новой воплощенной жизнью и вечной божественной) и фокусируется в области исторической реальности, реальности вечного Бога, ставшего истинным человеком. Это не «чего Он лишил Себя?», а «во что Он уничижил Себя?» Обратим внимание на то, что такое толкование проистекает из гибкости английского глагола «to empty» и не отражает использования кепоо в греческом тексте Нового Завета, но тем не менее оно прекрасно схватывает движение мысли Павла: Иисус Христос ввел все Свое божественное существо неумаленным в новое, человеческое. Невозможно вообразить нашу жизнь, если бы это не открылось нам в Священном Писании.

И все же, может быть, вопрос «во что Он уничижил Себя?» не так уж далек, если вообще далек, от мысли Павла. Параллель между уничижил Себя Самого и словом Исайи относительно Раба Господня, что Он «предал душу Свою на смерть» (Ис. 53:12), слишком очевидна, чтобы ей можно было противиться. Основополагающая мысль — это мысль о намеренном, сознательном поступке: Раб Господень добровольно и полностью предал себя смерти; Иисус, для того чтобы умереть, сначала низвел все Свое существо до положения Раба Господня[67].

Говоря о состоянии, в которое предал Себя Господь Иисус, Павел отмечает три момента. Во–первых, целью великой перемены было служение послушания; Он принял образ раба. Во–вторых, сфера, в которой служение должно было осуществляться, была истинно человеческой, Он сделался подобным человекам. В–третьих, Его истинная человеческая природа «оставила место» для той другой реальности, которую Он принес с Собой. У Него было истинно человеческое естество: Павел снова использует слово образ, которое уже обсуждалось; но теперь имеется в виду состояние раба. Сын стал действительно рабом. От Его Божественной реальности ничто не отнимается фразой сделавшись подобным человекам: «это оставляет место для другой стороны Его существа — Божественной, в образе которой Он не показался. Его уподобление людям было реальным, но оно не отражало всю Его сущность»[68].

Во всем этом — все то же откровение «чувствований Христа». Ему принадлежит вечная слава и по природе, и по праву, но это — не сцена для самовыражения, не стартовая площадка для самовозвышения; все это — ради самоотречения. Собственное «я» — это нечто, что надо «излить».

Рассказ продолжается. К концу стиха 7 уже совершилось реальное воплощение, и теперь Павел пишет, что Иисус Христос, и по виду став как человек (ст. 7), внешне не отличался от других людей [69], то есть те, кто встречался с Ним, считали, что они находятся в присутствии человека. Они могли сказать: «Не плотник ли Он?» (Мк. 6:3). Их наблюдение было действительно верным, но как глубоко они заблуждались! Исайя вполне мог сказать: «Кому открылась мышца Господня?» (53:1) — или, как мы могли бы перефразировать: «Кто поверил бы, не будь это открыто Богом, что это Сам Господь, сошедший, чтобы спасти?» Обратите внимание, как Павел говорит (ст. 5–6), что именно Иисус существовал до воплощения и обладал истинной природой Бога — но Иисус ведь имя «плотника»! Предвечный и воплощенный Сын Божий были одним и тем же лицом:

Вопрос «Кто?» мог бы показаться излишним, потому что вознесен был Иисус. Ответ правильный, но недостаточный. Отрывок, который мы только что рассматривали (2:6–8), раскрывает сначала предвечного Иисуса, «Иисуса до Вифлеема», Который был истинно и всецело Богом (ст. 6); затем, во–вторых, Иисуса, Который, оставаясь истинно и всецело Богом, стал истинно человеком (ст. 7); к тому же Он пережил смерть, и смерть позорную, смерть отверженного на кресте (ст. 8). От начала до конца видна неделимая личность, ибо изначально это Христос Иисус (ст. 5), Тот, Кто был образом Божиим, точно так же, как и земным Иисусом (ст. 10), получил имя выше всякого имени (ст. 9), чтобы всякий язык исповедал Его Господом (ст. 11). Одна из самых практических истин вознесения проистекает, как мы увидим, из этого наблюдения.

Что произошло при вознесении? Часто мы выражаем свою оценку — хорошо или плохо — словами «выше» и «ниже». Школьник с гордостью сообщает: «В следующей четверти я поднимусь выше»; бывший студент признает, что его отчислили[77]; люди поднимаются и падают в наших глазах; немногие избранные «подняты» до «высоких постов».

Но не думаем же мы, что наши сыновья и дочери посещают школы, где самые младшие находятся на первом этаже, а самые старшие несколькими этажами выше! Разве мы полагаем, что все университеты должны находиться на вершинах холмов? И точно так же мы не должны смотреть на повествование о вознесении как на карту Вселенной с небесами «там наверху», землей здесь и адом под поверхностью[78].

Воля Великого Бога в отношении Его Сына известна: он должен быть вознесен превыше всего, так как в глазах Отца Он выше «всякого имени». Поэтому на глазах избранных свидетелей[79] Отец представил видимое свидетельство Своей оценки Иисуса: что Он есть Господь всего — равным образом неба, земли и преисподней, что Его божественность неоспорима, потому что Ему поклоняются на небесах, где никому, кроме Бога, не могут поклоняться, и что теперь Он перешел из состояния инкогнито к Своему полному и признанному обладанию божественным именем и Господством[80]. Историческое, физическое событие вознесения — это нравственный и духовный комментарий к личности Иисуса.

Как произошло это событие? Бог превознес Его (ст. 9, ср. 1 Пет. 1:21). Отрывок, подобный Евр. 4:14, возможно, говорит об Иисусе, проходящем небеса, благодаря Своей собственной силе и по собственному желанию, на что Он, конечно, имел полное право. Но из Флп. 2:9 ясно, что вознесение было деянием Божьим, и, как нам известно из других мест, это не было актом, совершенным наскоро или по внезапному решению, а свершилось по окончании сорока дней (Деян. 1:3)[81]: это хорошо обдуманное божественное действие.

А теперь: почему? Почему Бог так превознес Иисуса? Согласно нашему отрывку, это был отклик на что–то, связанное словом посему (ст. 9) с тем, что происходило раньше. На что отозвался Бог? Ответ, указывающий на смерть крестную (ст. 8), соответствует Библии (Евр. 2:9), но недостаточно точен для разбираемых стихов. Потому что здесь крестная смерть есть последнее событие, о котором говорится в конце длинного предложения, начавшегося в стихе 5 словами «чувствования Христа». Вознесение — это божественный ответ не на тот или иной аспект жизни Иисуса, а на личность Иисуса, на Его взгляды, ценности, принципы, которым Он следует, — Его «чувствования». Он не стремился к Своей славе (ст. 6), не отстаивал Свою Божественность, не прятал Свой уникальный человеческий опыт: Он уничижил Себя Самого (ст. 7) и смирил Себя (ст. 8). От сияния славы — к унижению смерти и месту проклятия, от славы — к отождествлению с нашим обычным прахом — так Своим собственным смиряющим решением Иисус показал и послушание, и величайшую любовь. И Отцу отрадно видеть это, потому что таков закон Божий: тот, кто смирил себя, будет возвышен.

К какой цели все это ведет? Говоря без обиняков, это ведет к полному познанию тайны о Царстве Иисуса. В одном из прекрасных гимнов прошлых лет поется: «О, день венчания грядет, Он все ближе и ближе…»[82]. Эти слова волнуют, когда их поешь, но они не верны! Иисус был увенчан в тот день, когда вознесся[83]. День венчания уже был, он был давным–давно! Однако, к великому сожалению, немногие слышали о нем. Любящие Иисуса помнят Его и радуются, но миллионы людей в мире не знают, что Иисус есть Царь. Но они узнают — в день, когда Царь придет.

В этот день всякий язык исповедует, что Господь Иисус Христос. Как нам связать краткость этих стихов с тем, что говорит по этому вопросу остальное Писание? К сожалению, мы должны констатировать, что запоздалое исповедание, в ответ на видимую славу Его, будет не спасительным исповеданием, а скупым признанием, вырванным божественной силой из губ неверящих, оставшихся такими же, какими они были на протяжении всей их земной жизни. Все покорятся, все исповедуют, но не все спасутся.

Итак, таковы факты, раскрывающие вознесение нашего Господа Иисуса. И мы могли бы спросить, о чем говорит нам вознесение?

Во–первых, и это яснее всего, вознесение провозглашает уже существующую реальность царствующего Господа. Оно совершено уже давно и остается реальностью по сей день. Среди миллионов тех, кому ничего не известно о вознесении, мы действительно знаем о нем. Иисус есть Царь. Согласно этому отрывку, существует должный ответ царствующему Господу, ибо в день, когда Он появится во всей Своей славе, в ней будет нечто, что вызовет не обусловленное ничем, кроме самой славы, преклонение и исповедание (ст. 10–11). Именно нашим радостным почтением и нашей гласной проповедью Его имени мы в наших настоящих обстоятельствах свидетельствуем всем, что Он царствует и что мы — Его народ.

Во–вторых, вознесение, как представил его здесь Павел, говорит нам о границах, поставленных перед евангелизацией. Когда Господин возвращается, то это день отчета, а не продолжения возможностей; это день, когда дверь закрывается и определяются судьбы в вечности (Мф. 25:19; Лк. 19:15,27; Мф. 25:10,46). Наиболее выразительно описан этот день в Отк. 20:12, когда книги раскрыты и те, чьи имена не найдены в книге жизни Агнца, стоят перед престолом, им нечем защитить или прикрыть себя, кроме облачения, созданного их земными делами, ибо все дела записаны на небесах. Слишком поздно они обнаружат, что смерть не вызвала чуда превращения и те, кто здесь держались на расстоянии от Господа Иисуса, в таком же положении окажутся и там и не будут желать ничего другого; нечистые так и останутся нечистыми, и отвергающие Бога отвергнут Его в последний раз. Не тогда, а сейчас — назначенное время. В данный момент день спасения ближе, чем когда мы впервые уверовали и в блаженство, которое Он приносит верующим, и в катастрофу, которую Он несет для неверующего. Единственный посредник между нашими неспасенными друзьями и этим страшным днем — это наш язык, говорящий об Иисусе.

Конечно, действует не только наш язык. Библейское учение о Боге, Который непрестанно работает, чтобы привести к Христу всех, кого Он хочет спасти, содержится и в других местах Священного Писания. Для нас же убедительным дополнением к свидетельству языка служит высказывание о колене, которое преклоняется перед Господом, обозначая тем самым жизнь, посвященную послушанию Ему. Какую форму должно принять такое послушание? Здесь выявляется третья истина вознесения: существует образ жизни, который имеет отличительный признак божественного одобрения. Выше мы отмечали постоянство Христа на всем протяжении Его великого пути, который привел Его от небесной славы к Голгофе и далее — к величайшей высоте. Он вознесен превыше всего, потому что, пройдя через все, Он оставался все Тем же: Тем, Кто из послушания Богу и из любви к грешникам сказал «нет» всему, что могло бы быть выгодно Ему Самому. Он никогда не переставал смотреть вверх, на Отца, ища Его одобрения, и вокруг, на других, желая им вечного блаженства. Он ничего не удерживал, если, отказываясь от этого, мог повиноваться Богу и спасать погибших.

Мы возвращаемся к моменту, с которого начинался этот замечательный отрывок: Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе (ст. 5). Яркое описание «чувствований Христа» (ст. 6–8) дано и для того, чтобы мы могли узнать жизнь, соответствующую нашей новой природе, и для того, чтобы мы могли решиться подражать Ему[84]. Потому что ученикам прошлого, которые не знали дороги («Не знаем, куда идешь; и как можем знать путь?»), Иисус счел достаточным сказать в ответ: «Я есмь путь» (Ин. 14:5 и далее).

Первые слова стиха 14 — как порыв холода в жаркий день. Акцент, сделанный Павлом (ст. 13) на полноте работы Божьей, не подготовил нас к указанию, что мы должны делать все\ Однако такова логика Священного Писания, возведенная в принцип в стихах 12–13. Наше послушание — это путь, которым мы на опыте вступаем в полноту того, что Бог совершает в нас. Он делает все, и мы обязаны делать все. это наш полный ответ на Его вседостаточность.

В наши дни отнюдь не умолк голос, призывающий христиан к освящению, не требующему усилий, которое основывается на некоем внутреннем переживании Бога. Лозунг «дайте волю и пустите Бога» бывало пользовался популярностью и выразился, например, в словах Ф. Р. Хейвергала:

Итак, христианская жизнь — это жизнь дела, а именно: свидетельства и укрепления личности (характера) во Христе. Когда Господь Иисус жил Своей особой жизнью, Он имел поддержку в предстоящей Ему радости (Евр. 12:2), и когда мы стараемся подражать нашему Спасителю, Павел не оставляет нас без поддержки, напоминая о том, что ждет нас впереди.

Во–первых, он показывает нам внутренние ценности той жизни, которую он обрисовал. Он ссылается на жертву и служение веры вашей (ст. 17). Слово жертва указывает на наш статус как священников. Мы не приносим в качестве жертвы животных, но у нас есть жертва, назначенная Богом и угодная Ему (Рим. 12:1; Еф. 5:1). Жертва жизни — в послушании, становлении личности, святости и свидетельстве — жизни, к которой побуждает нас наша вера. Это наше священническое служение Богу.

Во–вторых, Павел поддерживает нас в следовании за Христом своим собственным апостольским одобрением такого образа жизни. Он убедительно выразил это в стихе 17. Мы должны помнить, что угроза смерти для него в это время была близкой и реальной (Флп. 1:19 и далее). Он говорит здесь о ней так: соделываюсь жертвою. Слово имеет отношение к «жертве возлияния» в Ветхом Завете. Правила в этой системе жертвоприношений не абсолютно ясны, но мы можем по крайней мере сказать, что жертва возлияния сопутствовала большей жертве; это была небольшая часть, но необходимая, дополнявшая главную жертву, доводя до окончательной завершенности (напр. Чис. 15:8 и далее). Павел говорит, что счел бы радостью то, что он трудился до усталости (так как именно это означают слова в ст. 16), если тем самым он смог «окончательно довершить» назначенную для них жертву работы, становления характера и свидетельства. Едва ли он мог бы более высоко оценить жизнь, к которой их призывает.

Тем не менее Павел говорит о еще более высокой ценности христианской жизни. Поскольку, в–третьих, поощряя нас на нашем пути, он показывает, что жизнь в подражании Христу будет одобрена перед лицом Самого Христа в день Его прихода. Павел предвкушает радость, когда вернется Христос (ст. 16), если, конечно, его филиппийцы будут держаться направления, которое он для них обозначил. Мог бы он радоваться, если бы Христу пришлось упрекать их при Своем возвращении, если бы не было сказано: «Хорошо» (Мф. 25:21; Лк. 19:17)? Но как велика будет его радость, когда он увидит благосклонность Христа к ним и Его одобрение! И путь, ведущий к этому дню и к радостной встрече с Христом при Его явлении, — это путь смиренной работы, настойчивого стремления к святости личности и яркого свидетельства невежественному миру.

Эти стихи — раскрытое окно в сердце Павла. Он был сложным человеком. Мы знаем, что при необходимости он мог держаться с подобающим достоинством как Апостол Христа, и в этом случае он не потерпел бы никаких возражений и не позволил бы принизить свой авторитет. Однако в Послании к Филиппийцам мы находим не другого Павла, а иную грань его личности. Присущие ему достоинство и авторитет Апостола, который мог сказать: «Я прославляю служение мое» (Рим. 11:13), не имеют ничего общего с самонадеянным высокомерием. В его гармоничной личности соединились достоинство и величие звания со смирением и самозабвением человека, подражающего Иисусу Христу (1 Кор. 11:1).

В стихе 22 один поворот мысли хорошо раскрывает это. Павел говорит о Тимофее и предлагает доказательство его достоинства как христианина. Вместе они как отец и сын. Если бы мы могли на мгновение забыть написанное здесь и попытались предсказать, чего требует такое сравнение, то вышло бы примерно так: «Так как сын служит отцу, то он служил мне». Вместе они были отцом и сыном. Один был естественным лидером, другой — естественным подчиненным. Однако Павел не говорит: «Поэтому он служил мне». Это значило бы возвеличить себя, представить себя человеком, которому другие должны повиноваться. Павел заканчивает иначе: «Потому что он служил мне». Мы были «вместе рабами».

Идея «рабства» обобщенно представляет отношение Павла к Господу Иисусу Христу, его позицию рабского повиновения. В данном отрывке это выражено тремя способами. Во–первых, Павел покорялся тому, как Господь организовал его жизнь. Имея в виду предполагаемую миссию Тимофея (ст. 19), он выражает надежду в Господе Иисусе; а в стихе 24 — уверенность в Господе, имея в виду собственное будущее. Один вопрос незначителен — сможет отправиться Тимофей или нет; второй гораздо более важен — будет Павел жить или умрет; будет он жить в заключении или свободным человеком. Оба одинаково находятся в Господней власти. Степень покорности Павла воле Господа особенно хорошо видна во втором. Еще раз давайте попытаемся представить, что мог бы сказать здесь Павел? «Я уверен в справедливости римского закона и в том, что я буду освобожден, поскольку, в конце концов, против меня нет реального обвинения»; или: «Я римский гражданин и уверен в своем положении». Но он не говорит ничего подобного. Он апеллирует к самому высшему суду — к престолу Божьему; он отказывается от какого–либо утверждения личного престижа, но покоряется власти своего Господа. Вера Павла открыла ему, что всемогущий Бог правит всем: свободой, тюремным заключением, комфортом, дискомфортом, болезнью и здоровьем. Павел на деле без сомнений принимал то, что посылал Господь. Именно Господь назначил его Апостолом, и Господь же определит сферу и условия его апостольства — будут ли это прежние свободные странствия с поручением к языческому миру, тесные стены римской тюрьмы или смертный приговор.

Во–вторых, Павел покорился Господу для служения. Не для бездеятельности, подобно тому как покоряется побежденная армия и отправляется до конца войны в лагерь для военнопленных, но для труда. Покорность Павла была послушанием ради исполнения Господней воли. И поэтому вместе с Тимофеем он работал как раб ради благовествования, равняясь на Христа, принявшего «образ раба» (Флп. 2:7, примечание). Те, кто принадлежат Христу, должны следовать Его примеру. Господь Иисус стал «рабом» ради послушания Своему Отцу и пронес Свое послушание даже до смерти, чтобы дать нам спасение; рабство Павла было обращено вверх, к Иисусу, в совершенном послушании и вовне — к людям в рабстве благовествования. Послушание и евангелизм — это определяющие полюса христианского рабства.

В–третьих, Павел повиновался Господу Иисусу, принимая Его как пример для своих взаимоотношений с другими людьми. Жертва Иисуса ради блага других состояла, в частности, и в том, что Он принял образ раба и сделался подобным людям. То же и с Павлом: его рабство Христу выразилось в отказе от себя ради заботы о других людях, что и проявляется здесь в его взаимоотношениях с другими христианами. Нам следует подробно остановиться на этом, потому что (как кажется) существует опасность, что можно потерпеть неудачу, несмотря на преданность делу Христа, распространению благовествования, завоеванию человека и улучшению участи голодающего мира. Однако Павел считал своих друзей–христиан в Филиппах достойными самого лучшего, что он мог им дать. Он отдал им Тимофея, человека высоких добродетелей (ст. 20), который, видимо, занимал центральное место в жизни Павла. Легко написать слова: Надеюсь же в Господе Иисусе… послать к вам Тимофея, но дорогого стоило привести их в исполнение. Та же позиция видна в готовности Павла послать Епафродита обратно в Филиппы. Его собственная любовь и потребность в Епафродите очевидны из стиха 27, но радость самого Епафродита (ст. 26) и филиппийцев (ст. 28) имели решающее значение.

Теперь мы перейдем от этого косвенного изображения Павла к тщательно нарисованному портрету Тимофея. И снова четко проявляется взаимосвязь между примером Господа Иисуса и реальной жизнью верующего. Как для Господа, так и для Тимофея, выдающегося человека (ст. 19—22), посвящение Богу вылилось в служение людям Божьим.

Я не имею никого равно усердного, — говорит Павел. Эти слова могут относиться к личной уникальности Тимофея, что соответствует контексту, так как Павел переходит далее к противопоставлению Тимофея тем, кто ищут своего. Но эти слова могут означать также: «Я не имею никого другого настолько подобного мне» — и это не противоречит контексту, потому что Павел затем описывает их счастливое единение во взаимоотношениях, как у отца и сына. Или, может быть, Павел хотел сказать, что у него не было больше никого столь же подходящего для данного задания. Это тоже подвело бы к словам: никого, кто бы, как Тимофей, столь искренно заботился о вас» [96]. Если Павел сознавал такое разнообразие возможных значений (а он, конечно, должен был сознавать), тогда Тимофей действительно заслуживает звания выдающегося человека.

Прежде всего, Тимофей искренно заботился о других христианах. Мы могли бы истолковать вторую часть стиха 20 так, что он будет «естественно и по–настоящему стараться» ради благоденствия филиппийцев. Слово искренно (англ. genuine — подлинный, истинный, искренний; genus — род) содержит в себе смысл: «по праву рождения», нечто, чем владеют благодаря духовной линии родства[97]. В работе Тимофея не было ничего вынужденного или искусственного: она была подлинным плодом возрожденной натуры и нашла свое выражение в настоящей заботе. Силу этого слова можно почувствовать, отмечая, что оно использовалось как для описания беспокойства Марфы, так и тяжести заботы, которую неизбежно нес Павел (Лк. 10:41; 2 Кор. 11:28). Тимофей был истинным чадом своего духовного отца.

Во–вторых, мы узнаем, что Тимофей превосходил всех в своей преданности Господу Иисусу. Слово все в стихе 21 надо понимать как обобщение. Оно не могло относиться, например, к Епафродиту, который ставил Иисуса на первое место. Однако какое это печальное обобщение! Общей тенденцией у христиан, как это видел Павел, было ставить на первое место себя, а потом Иисуса. Но не так было с Тимофеем.

Третьей особенностью характера Тимофея было его безропотное приятие второго места: как сын с отцом. Павел, как мы видели, смягчил оценку их отношений, сказав: «Служил со мной» [98], тем самым ставя себя рядом с Тимофеем в рабстве ради благовествования. Но даже и при этом подчиненное положение Тимофея очевидно. В терминах рабства он был рабом второго разряда. Его задача — быть заместителем командира. И он был готов к этому. Он никогда не посягал на большее.

Четвертая черта подразумевается в только что сказанном, но ради полноты картины можно ее упомянуть. Тимофей был рабом ради распространения благовествования. Он, вместе с Павлом, — преемник Того, Кто «принял образ раба». Он был человеком, чья жизнь целиком была посвящена благовествованию, человеком, принявшим все Его требования и повиновавшимся Ему.

Однако эти четыре черты характера Тимофея — не просто четыре отдельных момента. Они — единое целое, и данный отрывок объединяет их. Стихи 20—21, благодаря имеющемуся в них параллелизму, ставят знак равенства между искренней заботой о других и поисками того, что угодно Иисусу Христу. Выражаясь яснее, христианин доказывает свою исключительную преданность Господу Иисусу тем, что искренно заботится о благоденствии других. Это неизбежно, потому что Господь Иисус показал Свое всецелое повиновение Богу тем, что полностью пожертвовал Собою ради других. Тимофей был подобен своему Господу.

Точно так же связаны между собой стихи 21 и 22. Факты, упомянутые в стихе 22, служат доводом к положению, принятому в стихе 21: «Вы хотите иметь доказательство выдающейся преданности Тимофея Господу Иисусу? Вот оно: он как раб служил распространению благовествования». Таким образом, как стихи 20–21 отождествляли поиски блага для других христиан с интересами Иисуса Христа, точно так же стихи 21— 22 отождествляют предоставление приоритета Господу Иисусу с рабством ради благовествования. А это и есть портрет подлинного христианина, сформированного по образу Апостола и полезного для дела. Он ставит Господа на первое место тем, что стремится к духовному благу других через жертвенное служение бл аговествованию.

Насколько нам известно, Павел не был связан с Епафродитом теми особыми узами, которые связывали его с Тимофеем, то есть, не он привел Епафродита ко Христу. Если бы они встретились, когда Павел был гордым фарисеем, то Епафродита он бы счел языческим «псом», не более того. Но Христос привел их к настоящему духовному родству (ст. 27), к истинному братству и сотрудничеству в работе (ст. 25).

Обрисованная здесь связь между Павлом и Епафродитом и попутно раскрытое отношение Павла к филиппийской церкви в целом расширяют то, что мы уже отметили во взаимоотношениях Павла с другими христианами. Мы видели, что он готов был отдать лучшее из того, что имел. Но это было не формальное копирование Иисуса; не отдельное упражнение в исполнении долга; его сердце было исполнено теплой привязанности, щедрой похвалы и настоящей заботы. Сердечная привязанность чувствуется в искренней радости Павла, вызванной тем, что Епафродит избежал смерти (ст. 27). Он выражает щедрую похвалу, нанизывая слово на слово в своей высокой оценке Епафродита, которого он любит как брата, признает как сподвижника и приветствует как служителя (ст. 25). Его истинная забота проявляется в словах скорее и менее печален в стихе 28.

Ничто из этого не может автоматически стать чертами характера христиан. Мы не всегда любим друг друга и не всегда готовы признавать друг в друге сотрудников и сподвижников. Иногда мы подозрительны, держимся в стороне, боясь общения с теми, кто приобретен той же бесценной кровью; мы отказываемся молиться с теми, кто призывает все то же бесценное имя. Есть христиане, которые завидуют дарам, данным Богом другим, и боятся, что похвала, заслуженная собратом христианином, может быть угрозой их собственному престижу. Слишком часто забота о себе притупляет чувствительность наших сердец и мы остаемся равнодушными к нуждам церкви. Наше рвение («скорее», ст. 28) направлено к собственному успеху, а беспокойство уменьшается только по мере возрастания нашей уверенности в собственном будущем. Апостольский пример, который является примером Христа, — это цель, которой мы еще не достигли, и мишень, которую мы даже не всегда стремимся ясно различать.

Павел вскоре скажет: «Подражайте… мне» (3:17). Его непроизвольный автопортрет нарисован четко: он был глубоко смиренным; он подчинил свои усилия Господу; и он поставил нужды церкви выше своих собственных. Если Господь Иисус — образец для христианина, то Павел был образцовым христианином. А что же Епафродит, достойный похвалы? Таких имейте в уважении, — говорит Павел (ст. 29). Когда мы видим, что одни и те же указания повторяются, нам следует понять, что Святой Дух настаивает. Писание повторяет истину не для заполнения пустот, а чтобы подчеркнуть ее. И вот, в третий раз, мы поставлены лицом к лицу с человеком, в котором сияет пример Иисуса Христа, чья освященная преданность Христу ярко проявлялась в том, как он служит другим христианам и работает, чтобы распространять благовествование.

По отношению к другим христианам Епафродит испытывал крепкое чувство товарищества, он предлагал им свою помощь, предоставляя свои дарования в распоряжение церкви и проявляя заботу об их благе. Павел нашел в нем брата, и сотрудника, и сподвижника. У нас нет желания выхватывать какие–то черты характера и возводить их в нечто, чего Павел и не подразумевал, однако эти три определения указывают на человека с гармоничным характером. Будь он вздорным, придирчивым, беспокойным человеком, готовым выискивать промахи и скорым на критику, его еще можно было бы, в христианском милосердии, назвать работником и солдатом, но он не был бы удостоен этих званий: «сотрудник и сподвижник».

И к тому же именно Епафродита церковь выбрала своим посланцем, и Павел хвалит его за то, как он выполнил свою задачу. Он был посланником филиппийцев (ст. 25), тем, кто восполнил служение церкви Апостолу. Позднее мы более подробно остановимся на том, как он беззаветно исполнил свою службу, подвергая опасности жизнь, дабы восполнить недостаток… услуг Павлу (ст. 30). Эта фраза многое говорит нам об этом человеке, но в данном случае она особо указывает на то, что он с готовностью предоставлял свои дарования в распоряжение поместной церкви. Среди христиан, с которыми он был связан, Епафродит был известен своей надежностью и готовностью исполнять любое дело. Они были согласны оказать ему доверие, а он был готов оправдать его.

Он выполнил это поручение с большой ответственностью. То была не просто работа, которую надо было сделать. Он чуть не расстался с жизнью в своем рвении служить Павлу от имени филиппийцев (ст. 30), и эта искренняя, самозабвенная забота о других христианах довела его почти до тяжкой скорби (ст. 26). Слово, переведенное как тяжко скорбел (ademoneuo) использовано для описания глубокого волнения духа Господа в Гефсиманском саду (Мк. 14:33), оно всегда указывает на сильное беспокойство (Лк. 10:41; 2 Кор. 11:28). У Епафродита оно было вызвано простым фактом: он узнал, что филиппийцы тревожились за него! Узнав об их тревоге, он испытал не самолюбивую гордость из–за того, что там, дома, он был центром внимания, а душевно мучился оттого, что причинял им беспокойство.

За его чуткостью по отношению к другим стоит основополагающее посвящение Господу Иисусу. В своем служении он был сотрудником и сподвижником (ст. 25), не балластом. Его отличали усердие, выносливость и преданность — усердие в работе, выносливость и преданность солдата; он за дело Христово был близок к смерти (ст. 30). Буквально: «он подошел близко к смерти». В греческом языке слова «к смерти» идентичны словам «до смерти» в 2:8. Епафродит шел, следуя примеру великой преемственности. Дополнительно сказанные слова: подвергая опасности жизнь — еще больше говорят нам об этом человеке. Глагол paraboleuomai встречается только здесь в Новом Завете, в греческом языке он использовался как термин, относящийся к рискованному делу, азартной игре. Мы могли бы сказать, что он взял на себя обдуманный риск, готовый отдать все, что имел, даже самого себя, в ответ на призыв Иисуса. Глубокое уважение вызывает такой человек, и хорошо бы нам стремиться быть похожими на него. Именно с этой целью даны здесь портреты Епафродита, Тимофея и Павла. Благодать Божья активно действовала в них. Плодотворная работа всегда пребывающего с нами Бога (ст. 13) изменяла их желания и поступки, уподобляя великому Рабу, Господу Иисусу Христу. Они отличались характерами, дарами и темпераментами; их происхождение было абсолютно разным; но каждый из них стремился к тому, чтобы походить на Спасителя; они любили Его и следовали Его примеру.

То, что было справедливо по отношению к ним, может относиться и к нам; Бог не изменился.

Поразительно, что Павел, великий противник обрезания для христиан (ср. Деян. 15), сослался именно на этот обряд, подкрепляя свое утверждение, что он и филиппийцы были правы, когда противостали тем, кого он называет псами. «Обрезание, — говорит он с определенным нажимом, — мы». Он не мог бы выбрать более подходящее, или более поучительное, библейское слово.

Прежде всего, Павел имел в 'виду, что мы — народ, заключивший завет с Богом. Обрезание велением Божьим было введено в семье Авраама и от его потомков передано Израилю как отличительный признак особых взаимоотношений, которые Бог установил с ним. Оно выделяло людей завета (ср. Суд. 14:3). Идея «завета» — это великая объединяющая тема Библии. Впервые она возникает в рассказе о Ное (Быт. 6:18), когда завет Божий хранит Ноя при стихийном бедствии — потопе.

Идея завета полнее раскрывается нам в Божьих отношениях с Аврамом (Быт. 15:18), мы видим, что завет опирается на жертву, которую определяет Бог. В повелении обрезания завет облекается в конкретную форму (Быт. 15:9—17). Верный Своему завету, Бог решает вывести Свой народ из Египта (Исх. 2:24; 6:2–8). Идея завета достигает своего наибольшего развития в рассказе о Моисее и его освобождении из Египта, потому что именно людей, избавленных кровью агнца (Исх. 12), Бог удостаивает статуса людей завета и скрепляет взаимоотношения кровью на горе Синай (Исх. 24:4–8).

Завет стал основой пророческих откровений о прекрасном будущем народа Божьего. Исайя предсказал вечный «завет мира» (Ис. 54:10), дарованный Рабом Господним, на которого было возложено «наказание мира нашего» (Ис. 53:5). Иеремия предвидел «новый завет», опирающийся на такое разрешение проблемы греха, когда Бог говорит: «Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более» (Иер. 31:31–34). Иезекииль видел, что настанет «завет мира, завет вечный», главным благословением которого будет неизменное пребывание Бога среди Своего народа (Иез. 37:26–28). Господь Иисус привел эту замечательную последовательность предсказаний к кульминации: «В ту ночь, в которую предан был, [Он] взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: "приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание". Также и чашу после вечери, и сказал: "сия чаша есть новый завет в Моей Крови…"» (1 Кор. 11:23–25; ср. Мф. 26:28; Мк. 14:24; Лк. 22:20).

Когда Павел говорит: обрезание — мы, он утверждает для себя и филиппийцев привилегию быть бесспорными наследниками этой многовековой божественной программы спасения. Но есть нечто большее, чем это, так как Павел не говорит просто: «Мы — люди завета». Он говорит: Обрезание — мы. Что конкретно он имеет в виду? Как соотносятся обрезание и сам завет?

Ключевой текст — Бытие 17 — и самое важное можно выразить просто. Завет — это Божье обетование. Бог дает клятву в особо важных вопросах. Аврам принимает обетование, которое является, во–первых, личным: Аврам становится Авраамом (ст. 5) — это живое обещание возрождения или обновленной природы, так как с новым именем творится новый человек. Во–вторых, это обетование национальное: множество народов (ст. 5б—6). В–третьих, оно духовное: «буду Богом твоим и потомков твоих после тебя» (ст. 7). В–четвертых, территориальное: «землю, по которой ты странствуешь» (ст. 8); и наконец, что подчеркивает самый важный момент, снова духовное: «и буду им Богом» (ст. 8).

Однако Бытие 17 определяет завет и другим способом. Мы читаем в стихе 10: «Сей есть завет Мой… да будет у вас обрезан (весь мужеский пол)». Завет, который, в первую очередь, есть (ст. 4–8) обещание Бога избранному человеку, не может внезапно изменить свою суть. Поэтому, когда он определяется, (ст. 10—14) как видимый знак, он должен при этом говорить о движении благодати от Бога к человеку. Обрезание символизирует распространение обетовании завета на тех людей, которых Бог избрал.

Все это Павел относит к себе, к своим филиппийцам и к нам, когда говорит, что мы — обрезание, то есть, мы избранные получатели обетовании Божьих. Слова Павла сильнее, чем в переводе RSV, так как слова «истинное» (англ. «true») нет в греческом тексте Павла: «обрезание — мы» — не истинное по сравнению с ложным, или какое бы то ни было, а единственное. Мы — единственный «Израиль», сыновья Авраама, дети завета, избранные наследники обетовании. Но каких обетовании конкретно? Мы видели, что в главе 17 Бытия подчеркнут один аспект божественной клятвы: обещаны духовные отношения между Богом и Авраамом, а впоследствии — потомками Авраама (Быт. 17:7). Следующие слова стали рассматриваться как суть обетования завета и стали наиболее часто цитируемым стихом в Библии: «буду вашим Богом, а вы будете Моим народом» (Лев. 26:12). Павел, филиппийцы, все сообщество верующих христиан на протяжении многих лет — избранный народ Божий; каждый в отдельности рожден свыше, лично и вместе — мы наследники Господних обетовании благодати. Павел словно бы сказал: «Мы можем не сомневаться в том, что Бог наложил на нас свою личную печать избрания и владения, потому что мы — обрезание».

Истинно ли такое вдохновляющее утверждение? Для нашей твердой уверенности в том, что мы — народ Божий и имеем его обещанные благословения, Павел добавляет три пункта, которые определяют признаки принадлежности к избранному народу: познание на опыте Духа Божьего, должное отношение к Иисусу Христу и отказ от собственных усилий. Здесь поочередно даны аспекты истинной религии: устремленность вверх, внешний и внутренний аспекты, так как христианин всегда должен заботиться о том, чтобы быть в единстве с Богом, достойно вести себя по отношению к другим людям и оберегать свой собственный внутренний мир.

Устремленность вверх, как аспект истинной религии, побуждается и руководится Духом Божьим: «…служащие Богу духом» (Флп. 3:3). Слово «служение» в греческом тексте Нового Завета, и как существительное (latreia) и как глагол (latreuo), имеет исключительно религиозное значение и объединяет два аспекта слова «service» (служение, служба) в нашем обычном применении. Мы говорим о «христианском служении», но мы также говорим: «Ты идешь на службу?» Интересна эта связь богослужения и работы, и здесь есть опасность неестественного и небиблейского разделения между тем, что происходит внутри и за пределами наших церковных собраний. Вся наша жизнь — служение Богу. Молитва — это служение Господу, и то же можно сказать о жизни тела, посвященного Богу (Лк. 2:37; Рим. 12:1). Служение Богу включает в себя всю личность христианина (Лк. 1:74; 2 Тим. 1:3). Для его осуществления необходима правильная позиция по отношению к Богу и поддержка, данная свыше (Евр. 12:28).

Все это выражено словами «…Богу духом». Прикосновение божественного лежит на богослужении тех, «кто, благодаря внутреннему присутствию освящающего и изменяющего Духа, предлагают в жертву не мертвые тела, а посвященную и обновленную жизнь»[100]. Служение духом освобождает от привязанности к какому–то определенному месту (Ин. 4:21–24) и от жертвоприношения животных (Евр. 10:15–18). Служение духом требует сердца, которое всегда с ним, тела, которое есть храм Святого Духа (Рим. 1:9; 1 Кор. 6:19). Но служение духом говорит и о посредничестве Святого Духа, работающего в нас, молящегося за нас (Рим. 8:26 и далее), делающего богослужение угодным Богу. Богослужение — это святая, глубочайшая и самая истинная реальность, потому что мы имеем обещание, что в богослужении Бог принимает нас как Своих священнослужителей через действие Святого Духа (ср. Еф. 2:18).

Внешнее отличие людей Божьих состоит в том, что они — люди, хвалящиеся Христом Иисусом. Он — радостная тема их разговора. Они находят огромное удовлетворение в Нем; благодарно и радостно воспринимают Его личность и то, что Он сделал, и прославляют Его как единственно достойного всех восхвалений: Господь Иисус Христос.

Итак, Бог обратился вниз с небес, чтобы привести к Себе людей. Он воодушевил их Духом, показал им красоту и совершенство Своего Сына и дал им веру в Него. Но он показал им также их истинную сущность, поэтому, наряду с переживанием на опыте животворящего Духа и истины искупающего Сына, они сознают, что сами совершенно лишены какой–либо ценности: они не на плоть надеющиеся.

Этот негатив в полной мере соответствует двум предыдущим замечательным позитивам. Если мы народ Божий только потому, что Дух Божий «нас, мертвых… оживотворил» (Еф. 2:1), где же тогда основание для самовосхваления? Если только один Иисус достоин хвалы, какое же место остается для самопрославления? Если энергия плоти лишь все более и более предает нас гневу Божьему, что пользы в том, чтобы надеяться на себя? Слово плоть резюмирует, каков человек, когда он находится в стороне от благодати Христовой. Это человеческое существо, не измененное Божьей возрождающей и исправляющей работой. «Плоть» — это человек без Бога: и в высший момент его развития, когда он велик и прекрасен, и в самой низкой точке его падения: неспасенный грешник, такой скверный, каким он только может быть. Решение «не на плоть надеяться» — это равноправная часть в символе веры христианина, так что мы исповедуем: «Я верую в Святого Духа, который даровал мне новую жизнь, сделал меня священником Божьим и руководит мной в истинном служении Богу. Я верую в Господа Иисуса Христа, единственного Спасителя, единственно достойного неумолкающей хвалы. Я верую, что во мне, в моей плоти, нет ничего благого».

Итак, истинная религия — вот первый источник радости. Но Павел, как внимательный наставник, знает, что недостаточно декларировать истину; необходимо также оградить ее от возможных искажений. Поэтому он устанавливает предупреждающий знак: «Берегитесь». Слово псы одно из самых оскорбительных и, несомненно, во времена Павла было не менее обидным, чем в наши дни. И все же Павел использует его, это указывает на то, что речь идет о чем–то весьма важном, поскольку подобное слово не выбирают с легкостью.

Суть вопроса разъясняется очень быстро. Павел определяет как псов, то есть исключенных из братства народа Божьего, тех, кто, говоря о спасении, после Христа ставит знак плюс. Во–первых, они прибавляют «дела»: они злые делатели, выражение, которое скорее означает: «злые защитники (необходимости) дел». Затем они добавляют обряд: они — те, кто калечит плоть, потому что в своем настойчивом требовании обряда обрезания они возвеличивают простой акт — исполнение ритуала. Это те люди, которые учат: «если не обрежетесь по обряду Моисееву, не можете спастись» (Деян. 15:1); а в стихе 5 (Деян. 15:5) есть другое их требование: «соблюдать закон Моисеев». По их мнению, спасение, кроме веры во Христа, равным образом нуждается еще в личных делах праведности и принятии религиозного обряда. Христос — это не все, чем они хвалятся; свою долю имеет церковь и ее обряды; часть несут личность и ее усилия. Берегитесь, предупреждает Павел, в этом направлении — опасность!

В наше время, когда не многие способны на моральное и духовное негодование, нам не всегда легко понять накал духа Павла. В чем же состоит опасность, заставлявшая его быть столь настойчивым?

Противники, которых он атаковал, умаляли абсолютную достаточность того, что совершил Христос, и это вело к неправильному пониманию доктрины и пути спасения. Те, кто «дополняет Христа», до сих пор с нами. Это секты, такие, как мормоны, которые хорошо говорят о Христе, но ставят членство в своей секте неотъемлемой частью спасения; священники, которые, какой бы ни была их личная вера в Христа, все же своим служением побуждают людей надеяться на обряды, церемонии и таинства; и даже те, кто к делу Христа добавляет некое дополнительное переживание Святого Духа как необходимое условие для полного спасения. Все еще с нами те, кто искажает путь спасения, кто верит только в свои заслуги, заработанные собственными усилиями. И те, кто умаляет исключительную славу Иисуса, — до сих пор с нами. В христианском мире есть даже такие, кто подвергает сомнению реальность воплощения и воскресения, и такие, кто хотел бы найти спасение, каждый в меру своего разумения, во всех «великих» мировых религиях.

Для Павла все это имело значение. Он утверждал, что проповедует истину, а не понимание или грань ее; Христос, в понимании Павла, — это единственный и вседостаточный Спаситель грешников; а Благая весть, которую он провозглашал, — один Христос, одна благодать, одна вера; это единственная Благая весть, которая гарантирует, что мы будем приняты Богом и получим вечную славу. Следовательно, мы должны присоединиться к негодованию Павла, любить истину, как это делал он, прославлять Господа Иисуса Христа, как он, опираться на благовествование и делиться им с другими, как он.

Таким образом, «Гнев и радость» — подходящее название для этой главы. По отношению к нашему Господу Иисусу Христу и ко всему, что говорится о нем, мы должны жаждать истинной и чистой ревности, которая радуется в Его славе и негодует на все, что умаляет или принижает славу Его имени и Его спасительной работы. Святой гнев действительно существует, гнев, без которого радость в Господе меньше.

Павел только что показал Иисуса Христа как вседостаточное богатство, к которому он стремится все более и более (ст. 8). Теперь он меняет образ: Господь Иисус — обитель, настолько манящая, что Павел не может вынести пребывания вне ее. Он не хочет ничего, кроме того как найтись в Нем (ст. 9). Похожее выражение было в 2:7, где он говорит об Иисусе Христе: «по виду став как человек» (в англ. тексте в обоих случаях использован один и тот же глагол в пассивной форме: «be found», т. е. «найтись, его находят»). Это значит, что любому случайному наблюдателю, встретившему Его, Господь Иисус представлялся просто человеком. Павел хочет «найтись во Христе», чтобы всякий, кто смотрит на него, видел бы его человеком во Христе; и как бы ни обернулись для него в будущем обстоятельства, он хочет смотреть им в лицо как человек во Христе. Иисус — его неизменная обитель. Павел может находиться в Риме, Филиппах, Иерусалиме; он может быть здоровым, больным, обеспокоенным, свободным от забот — но он всегда будет «в Нем».

Это дарованное нам Богом спасение настолько свободно, настолько независимо от каких–то усилий или заслуг с нашей стороны, что можно подумать, что и грех ставится в заслугу. Павел видел это, когда повторял чей–то недоброжелательный вопрос: «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро?» (Рим. 3:8). Действительно, если Бог показал нам Свое удивительное милосердие в то время, когда мы были грешниками, не продолжать ли нам грешить и таким образом провоцировать еще большую и величайшую милость? Если независимо от наших дел и заслуг Бог благословил нас даром праведности, не должны ли мы и дальше оставаться без дел и заслуг и надеяться на еще большие блага?

Сам факт, что благовествование Павла открыто для этого обвинения, есть доказательство того, что он проповедовал и верил в спасение по благодати. Если бы он оставил хоть малейшее место для нашего вклада в свое спасение, о его учении нельзя было бы злословить таким образом. Но спасение оплачено не нами.

Мы, спасенные, получили дар Божьей праведности, что влечет за собой «правильную жизнь». Чтобы разъяснить это, Павел в стихе 10 показывает, что христианин приведен спасением в область нравственной смелости и стойкости. Апостол дает этому характерное определение — «сообразоваться Христу». Не ясно ли, что если мы обязаны Христу спасением, то будем стараться уподобиться Тому, Кто принес нам такой дар?

Тема уподобления Христу вводится словами чтобы познать Его. С точки зрения Священного Писания, наше определение «знания» как истины, хранимой разумом, — всего лишь третья часть целого. Библия добавила бы, во–первых, практическое измерение. Ничто не познается по–настоящему до тех пор, пока не становится частью повседневного поведения: «Удаление от зла — разум» (Иов. 28:28). Во–вторых, Библия добавила бы личное измерение. В личных взаимоотношениях «знать» — значит вступить в теснейшую близость и союз: «Адам познал Еву, жену свою» (Быт. 4:1). Библия говорит так не для того, чтобы избежать вопросов секса, а потому что именно это и есть брак, и это есть знание между людьми — глубокий, сокровенный союз. Поэтому Павел, спасенный всецело и единственно Христом, хочет вступить с Ним в самый глубокий союз. Он хочет познать Его.

Что же означает «познать»? Жизненный путь Христа, как показано в 2:5—11, был путем сошествия в смерть и через нее в славу вознесения. Чтобы уподобиться Христу, войти с Ним в сокровенный союз, познать Его, необходимо пережить тот же опыт, сообразуясь[103] смерти Его, чтобы достигнуть воскресения мертвых. Как часто мы недоумеваем, когда жизнь приносит нам свои испытания! Но чего мы ожидали? Хотим мы сообразоваться Христу или нет? Уподобление Христу ведет на Голгофу. Мы должны быть готовыми — и не можем надеяться избежать — к пути Распятого. Именно так было с Павлом: вниз — к темнице, а оттуда — к плахе палача. «Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы»; «Раб не больше господина своего»: нам сказано: «огненного искушения… не чуждайтесь, как приключения для вас странного. Но как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь» (2 Тим. 3:12; Ин. 15:20; 1 Пет. 4:12 и далее). Это путь, пройденный Господом Иисусом, и для нас это путь уподобления Христу.

Однако, подробно остановившись на словах «сообразуясь смерти Его», мы рассматривали стих не по порядку. Теперь мы должны вернуться к началу и посмотреть, какие ободрения Павел использует, говоря о реальности креста в опыте христианина. Во–первых, давайте спросим, почему он говорит о воскресении Христа раньше, чем о Его смерти? Конечно, он перевернул ход событий в опыте нашего Господа, но он сделал это с определенной целью. Для Христа смерть предшествовала воскресению, но для христианина, который решается следовать за Господом, сила воскресшего Христа — первое событие опыта. Так что, когда мы идем по пути уподобления Христу в апостольской решимости «сообразоваться Ему» вплоть до того, чтобы разделить Его страдания, у нас есть сила Его воскресения, чтобы укрепить, сохранить и провести нас через все.

Но есть и нечто большее. Снова, прежде чем сказать: «сообразуясь смерти Его», Павел обратился к «участию» в Его страданиях. Почему он дважды упоминает о кресте Христовом? По следующей причине: он хочет, чтобы мы поняли, что в своем желании следовать за Ним и нести свой крест мы не оставлены в одиночестве; Он поддерживает нас; мы не копируем мертвую Модель, а идем вместе с живым Спасителем.

Этот акцент на силе и поддержке Христа укрепляет нас в пути. Но цель тоже поощряет нас: мы хотим достигнуть воскресения мертвых (ст. 11). Нас могли бы ввести в заблуждение слова если возможно[104], которые, казалось бы, указывают на то, что Павел не был уверен в окончательном спасении. Это не только диссонировало бы со стихом 9, но и категорически противоречило бы 1:23 и многим другим высказываниям в посланиях Павла (напр., 2 Кор. 5:1; Рим. 8:38 и далее). Этот стих действительно выражает неуверенность, но не в цели, а в пути к ней. Воскресение несомненно; неясны различные обстоятельства. Мы не знаем ни сколько дней нам осталось на земле, ни каковы они будут, но мы точно знаем, что будет ли их много или мало, будут ли они спокойными или бурными, в конце их будет слава, воскресение мертвых. Итак, Павел поддерживает себя и нас на пути уподобления Христу своей решимостью, словно бы говоря:

Наконец мы подходим к заключительному стиху этого отрывка. Павел выразил свою готовность «идти до конца» со Христом, настолько глубока и всеобъемлюща его радость в Нем. Сейчас он приостанавливается, чтобы оценить прошлое (не потому, чтобы я уже достиг), настоящее (стремлюсь) и будущее (не достигну ли и я).

Здесь говорится о трех моментах. Во–первых, о новом понимании, которое приносит с собой обращение. Мы уже уяснили, что если мы позволяем себе быть одновременно и подсудимым и судьей на своем собственном суде, то не можем правильно оценить самих себя. Теперь мы видим, что это действительно так. Когда–то Павел думал, что он «достиг», потому что судил о себе «по правде законной — непорочный» (ст. 6). Но посмотрите на его оценку теперь: Говорю так не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился. Безгрешным совершенством не обладает даже Апостол до прихода славы. Он видит себя новыми глазами; к нему пришло духовное понимание. Более того, зная, что он еще не «достиг», Павел сознает, что он несет личную ответственность за то, чтобы стремиться. Тот самый Павел, который в стихе 9 напоминал нам, что своими стараниями мы не можем обрести праведности, которая от Бога, теперь полон решимости прилагать все усилия, чтобы жить праведной жизнью. Он говорит: стремлюсь. Слово это решительное — «преследую цель», «гонюсь» — такое же сильное, как и его действия, когда он в былое время преследовал церковь (ст. 6).

Во–вторых, мы узнаем, в чем состоит фабула обращения: достиг меня Христос Иисус. Мы храним как сокровище память о своем обращении, когда мы с верой протянули пустые руки к Иисусу. Но за этим, делая это возможным, воплощая это в реальность, стояло деяние Бога, который избрал нас. Избрал ли Павел Христа? Конечно да, но только потому, что Иисус прежде избрал Павла. Выбор принадлежал Христу; все, что мы сделали, вытекало из решения, уже принятого Богом во Христе. Мы реагировали на Его выбор и могли сделать это только благодаря Его призыву. Сам Иисус сказал: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал» (Ин. 15:16). Вот что дает нам чувство безопасности и уверенность: мы — «во Христе», потому что такова была Его неизменная, любящая воля.

Наконец, мы находим здесь единственную цель тех, кто действительно обращен: не достигну ли и я. Довольно точна версия RV «не постигну (то есть схвачу, достигну) ли я то, ради чего я был достигнут Христом Иисусом». Для чего Он завладел мной? С одной стороны, целей столько же, сколько отдельных людей, потому что для каждого Бог уже предназначил добрые дела, которые мы должны совершать для Него (Еф. 2:10). Но в то же время, для каждого обращенного человека существует одна и та же цель: найти себя во Христе и расти, уподобляясь Ему.

Рассмотрев эти сопутствующие аспекты примера Павла, мы переходим к главному направлению его учения. Он уже обрисовал свой стиль жизни и призвал к единению и подражанию. Теперь, для более отчетливого понимания нашей задачи, он приводит негативный пример. Чтобы ярче обрисовать ту жизнь, к которой он зовет нас, Павел противопоставляет ей жизнь, которую он отвергает. Мы более ясно поймем, чему следовать, если будем знать, чего избегать.

Против кого именно он предостерегает нас? Одни исследователи говорят, что «враги креста» — это стремящиеся «обратить в иудаизм», люди «христианства с плюсом» стиха 2. Другие полагают, что Павел предостерегает против злоупотребления своей свободой во Христе, превращения ее в потворство своим слабостям (ср. Рим. 3:8; 6:1), или от тяги в мир, всегда открытой двери, чтобы сойти с пути Христова (ср. Рим. 12:2а). В конечном счете, не имеет значения, кого он осуждает, и лучше не связывать эти стихи слишком определенно с какой–либо ситуацией в прошлом. Потому что угроза, как мы увидим, все еще существует и мысль Апостола совершенно ясна, даже если отсутствуют имена.

Во–первых, Павел говорит, что их конец — погибель. Он смотрит поверх этого мира на тот, что впереди, и не обнаруживает там для них никакой надежды, ничего, кроме вечной утраты. Их ждет судьба противящегося мира и «зверя» из Откровения Апостола Иоанна — гибель, описанная как «озеро огненное» и «смерть вторая» (Флп. 1:28; Отк. 17:11; 19:20; 20:14). Исследователи Библии имеют разные мнения на этот счет, и детальное рассмотрение этого вопроса увело бы нас далеко в сторону. Достаточно сказать, что их окончательный финал — это вечное и непреодолимое удаление от Бога. «Конец» же для Павла, цель и результат его апостольской жизни, совершенно другой: «почесть вышнего звания Божия во Христе Иисусе» (Флп. 3:14; ср. 1:23).

Во–вторых, они поклоняются себе: их бог — чрево. Они не признают ни надобности, ни авторитета помимо личного удовлетворения. Их аппетиты определяют их жизни. И это не по–апостольски. Павел «не надеялся на плоть» и свидетельствовал, что он был далек от совершенства («не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился») и от довольства своими настоящими достижениями («простираясь вперед… стремлюсь…») (Флп. 3:3612–14). Следовательно, опять противопоставляются два образа жизни.

В–третьих, они видят славу в том, чего должны стыдиться. Их понятие о ценностях оправдывает вещи, которые должны быть преданы проклятию. Павел же «хвалился Христом Иисусом» (ст. 3, 7–12) и прилагал все усилия, чтобы достичь того, что Христос предназначил в его жизни. Контраст здесь в том, что моральным авторитетом в жизни, в одном случае, становится собственное «я», а в другом, — Христос.

Наконец, — противопоставление горизонтов. Они привязаны к земле. Они мыслят о земном. Все их внимание, их точка зрения или взгляд на вещи, общий характер их мышления, привычные для них объекты забот — все это сосредоточено на земле и ограничено горизонтами этого мира. А взгляд Павла устремлен в небеса и к «почести вышнего звания» (ст. 14).

Почему Павел останавливается на этой неприемлемой для него жизни? Он хочет предостеречь от нее. Это не внешняя опасность или маловероятная случайность. Он видит, что его филиппийцы ежедневно встречаются с примером такого поведения: смотрите на тех, которые поступают по образу (ст. 17). Есть два непримиримых образа жизни, и Павел не мог не противопоставить их друг другу. Здесь нет рецепта для (так называемого) «мира». Нет обещания избавить от борьбы, напряжения и постоянного искушения. Как Израиль в былое время, так и современный христианин стоит между благословением и проклятием, путем жизни и путем смерти (ср. Втор. 30:12), и весь путь христианина — это борьба, чтобы избрать жизнь. В этом смысл противопоставления жизни Апостола и жизни тех, кого он называет враги креста. Честно и с любовью к нам Павел поставил предупредительный знак.

Поскольку мы не сможем избежать искушения, пока не будем в безопасности со Христом, мы должны немного подробнее рассмотреть диагноз Павла, чтобы более четко увидеть характер тех, чей конец — гибель. На их пути к концу есть три отдельных момента духовного перерождения: их бог — чрево, слава их — в сраме и они мыслят о земном.

Духовное перерождение начинается с потакания своим желаниям. Вкусы и чувства перестали им подчиняться, напротив, они господствуют над ними. Ими руководит желание доставлять себе телесное удовольствие. Павел не говорит об этом детально, не называет их прелюбодеями или наркоманами и не определяет их излюбленные похоти. Если бы он сделал это, то мы могли бы отстраниться от предостережения, если оно не имеет к нам прямого отношения. Но оно направлено не против конкретных грехов, а против греха, лежащего в основе, — потворства себе. Одного христианина искушение может склонять к сексуальному греху, другого — к сплетням, третьего — к лежанию в кровати по утрам, вместо того чтобы наедине общаться с Богом. Павел ставит предупреждающий знак: в этом направлении — тропа вниз, и те, кто идет по ней, — враги креста Христова. Должно быть, в римской церкви было много зрелых верующих, потому что Павел написал им свое основное догматическое послание, но при этом он все–таки считал, что следует призвать их отвращаться от пирования и пьянства, сладострастия и распутства (Рим. 13:13). Телесный грех всегда лежит недалеко даже от самого продвинутого вперед святого, и предостережение необходимо.

Духовное перерождение, по второму наблюдению Павла, влечет за собой полное изменение моральных норм: слава их — в сраме. Иными словами, они возвеличивают то, чего должны были бы стыдиться, но не стыдятся. Определенно — это следующая стадия падения. Сначала они потакают своим слабостям, а затем оправдывают себя и говорят, что это пристойный и допустимый образ жизни. В далеком прошлом пророк Исайя наблюдал то же самое в жизни своего народа. Он видел тех, «которые зло называют добром, и добро злом». Он отмечал полное изменение их моральных норм: они «тьму почитают светом, и свет тьмою» и «горькое почитают сладким, и сладкое горьким» (Ис. 5:20). Свет и тьма — это объективные реальности. Этим примером Исайя показывал, что они пытались сделать свой поставленный с ног на голову моральный кодекс нормой общественного поведения. Горькое и сладкое относятся к вопросам индивидуального предпочтения. На этом примере он подчеркивал, что их общественный кодекс коренился в их жизни, посвященной тому, чтобы доставлять себе удовольствие. Точно так же обстоит дело и с теми, кого описывает Павел. Но опять он не углубляется в детали, рассматривает не то или иное изменение моральных ценностей, но само изменение как таковое. Предостережение дано. В этом направлении — тропа вниз, и те, кто идет по ней, — враги креста Христова.

Иногда мы думаем, что никогда раньше не было таких попыток изменить моральные нормы, как в наше время. Очень непохоже, чтобы это было так. Сейчас, как и всегда, мир проповедует свои собственные нормы, и слишком часто они очень далеки от требований Слова Божьего. Мы, христиане, призваны не только верить в открытое нам учение, но и повиноваться данному нам закону. Мы должны постоянно размышлять над ними, чтобы сделать достойными наши пути, нашу общественную жизнь и поведение (И. Нав. 1:8).

В окончательном диагнозе вскрыта коренная причина болезни — они культивируют мирское мышление: они мыслят о земном. В самом центре их существа, там, где жизнь определяет свое направление, где формируются позиции и склонности, которые впоследствии влияют на решения и управляют предпочтениями, — в этом жизненно важном центре — мир и его пути целиком поглощают внимание. Мысли сосредоточены на земле.

Поразмыслите над другим местом в Библии, где Павел раскрывает, по какой причине мир подвержен Божьему гневу. Люди «подавляют истину»; «они, познавши Бога, не прославили Его, как Бога»; они «осуетились в умствованиях своих»; «они заменили истину Божию ложью»; «они не заботились иметь Бога в разуме»; «предал их Бог превратному уму» (Рим. 1:18— 32). Центр духовного падения был там, где люди познают, усваивают истину, рассуждают, делают умозаключения. Неповиновение Богу разумом — это основное состояние грешника.

Теперь обратимся к высказываниям, где Павел раскрывает жизнь возрождения: «преобразуйтесь обновлением ума вашего»; «обновиться духом ума вашего»; «о горнем помышляйте, а не о земном» (Рим. 12:2; Еф. 4:23; Кол. 3:2). Какую жизненно важную роль играет разум в опыте христианина! Вскоре Павел скажет филиппийцам: «Что только истинно… честною… справедливо… чисто… любезно… достославно… о том помышляйте» (4:8). Мудрый человек советовал: «Больше всего хранимого храни сердце твое; потому что из него источники жизни» (Прит. 4:23). Разум, в заблуждении удалившийся от Бога, — самая могущественная из сил, приводящих к духовной катастрофе. Павел снова поставил свой предупреждающий знак. В этом направление — тропа вниз, и те, кто идет по ней, — враги креста Христова.

Четырехкратное описание судьбы, чувств, совести и разума тех, о ком плачет Павел, резюмируется в одном утверждении: они враги креста Христова. Легко понять, почему участь врагов креста — гибель, потому что никто, кроме Христа, не может привести нас к Богу и никакое другое имя, кроме Его имени, не может спасти (Ин. 14:6; Деян. 4:12). Именно Своим крестом Он достиг этой цели, даруя нам новую жизнь в Его Царстве (Еф. 2:13–19; Рим. 5:8–9; Кол. 1:13–14). Но почему потакание своим желаниям, извращенные нормы и мирской образ мыслей делают нас врагами креста?

Первый ответ на этот вопрос труднее всего принять. По своей природе мы находимся во вражде с Богом, и это определяет состояние наших чувств, совести и разума. Когда мы вспоминаем, какими мы были до своего обращения или смотрим на своих друзей–нехристиан, нам не часто приходит в голову такое слово, как «враждебность» по отношению к Богу и Христу. По большей части, мы не испытывали враждебных чувств. Просто мы не желали, чтобы нас беспокоили, или не хотели встретиться лицом к лицу с требованиями Иисуса, или слишком много думать об обязанности отдать Ему всю свою жизнь. Но мы должны помнить, что Иисус называл своими «врагами» тех, «которые не хотели, чтобы Я царствовал над ними» (Лк. 19:27). Мы способны судить о своем состоянии не больше, чем пациент, который, услышав от врача диагноз «рак», отвечает: «Но я чувствую себя хорошо». Божественный Диагност отмечает, что, именно «будучи врагами, мы примирились с Богом смертью Сына Его» и что «плотские помышления суть вражда против Бога» (Рим. 5:10; 8:7).

Во–вторых, когда мы созерцаем крест — или. скорее, Того, Кто умер на кресте, — мы видим там воплощение ценностей, прямо противоположных, враждебных тем, против которых Павел предостерегает в стихе 19. В Гефсимании наш Господь отказался от Своих желаний. На кресте Он утвердил праведность Бога и Его закон (Рим. 3:25–31), с величайшей ответственностью принял (вплоть до смерти) все законные долги наши и аннулировал (погасил) их, прибив их, как оплаченные счета, к Своему кресту (Кол. 2:14). Он имел «божественные чувствования», которые мы рассматривали в 2:5—8: решимость повиноваться Богу и любить грешников, чего бы это ни стоило Ему Самому.

В–третьих, на кресте Христос взял на Себя все наше желание угодить себе, все наши сомнительные нравственные компромиссы и явные нравственные падения и понес на Себе наш грех, который приковал нас к земле и предназначил аду. Тем, что Он понес наш грех в Своем теле на кресте, Он уплатил наш долг перед Богом, смыл наше прошлое и воссоздал нас в Своем собственном образе. Продолжать грешить, словно Он никогда не умирал, дорожить грешными привычками, словно Он не выявил их, жить в пределах земных горизонтов, словно Сын Божий не открыл нашим глазам видение небес, и оставаться связанными путами прежней жизни, когда Он достиг новой жизни для грешников, — не означает ли это противиться всему, что означает крест? Не вражда ли это?

Но тот, кто любит Его крест, видя в нем «силу Божию» (1 Кор. 1:18), тот считает свое единство с распятым и воскресшим Христом основой и способом своей жизни. Епископ Хэндли Моул умер в 1920 году. В январе 1919 года он писал племяннику: «Я часто молился, чтобы ежедневно и до конца я мог жить как бы в палатке, разбитой между Крестом и Могилой нашего Господа, — пустым Крестом, символом и печатью Его завершенного дела жертвы и искупления, и пустой Могилой, свидетельством и зароком как Его вечной победы ради нас над последним врагом — смертью, так и нашей жизни, сокрытой с Ним в Боге. Пусть твоя палатка тоже всегда будет там»[110]. Там, могли бы мы сказать, не только благодаря силе креста и воскресения перед лицом смерти, но и благодаря их силе перед лицом жизни:

Итак, мы увидели, как жизнь и перспективы врагов креста Христова пункт за пунктом противопоставлялись жизни и надеждам Павла. В стихе 20 он начинает разговор о надежде, общей для всех христиан, и естественно переходит от я свидетельства к мы коллективной истины. Но снова Апостол подчеркивает контраст между «врагами» и теми, с кем он отождествляет себя.

«Враги креста» направляются к гибели (ст. 19), а мы ожидаем Спасителя с небес (ст. 20). Они рабы своего тела, поклоняются и делают богов из своих аппетитов. Мы же ищем обновления своего тела, так как считаем его «уничиженным» (ст. 21). Они имеют искаженную, поставленную с ног на голову систему ценностей, гордясь постыдными вещами, у нас же — истинное понимание ценностей и некоторое понимание Его славы уже сейчас (ст. 21). И наконец, они привязаны к земле, тогда как наше… жительство — на небесах (ст. 20).

Итак, противопоставление закончено, но определение — или подразумеваемое определение — неожиданно. Они — «враги креста Христова». Можно было ожидать, что описывая противоположный тип людей, Апостол назовет их «друзьями креста Христова», и это было бы справедливо, потому что Голгофа — источник всего, что отличает нас от «врагов» Христа. Но он этого не делает. Павел определяет нас как ожидающих второго пришествия — мы ожидаем… Спасителя.

Эта аналогия креста и возвращения достойна внимания. Мы считаем крест кардинальной христианской доктриной до такой степени, какой мы обычно не жалуем второе пришествие, не правда ли? Однако для Павла эти два события в равной мере — основа настоящей христианской жизни. Действительно, чем глубже вникаешь в эти стихи, тем очевиднее становится, что Павел мог точно так же назвать «врагами» тех, кто отрицает возвращение Господа, а христианами тех, кто живет, уповая на дарованное Им через крест спасение.

Следовательно, возвращение Христа — это особая христианская доктрина и ее нельзя выбрасывать из нашего символа веры, если мы не хотим отойти от Нового Завета. Мы должны научиться думать в соответствии с Божьим Словом. Мы уже получили наставление о том, что «начавший… доброе дело» постоянно свершает его с перспективой «дня Иисуса Христа» (Флп. 1:6). Второе пришествие — это запланированное окончание Божьего дела спасения. С другой стороны, мы узнали, что смерть Христа получила божественную оценку и ответ: «Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени» (Флп. 2:8–11). И предопределенный результат этого — всеобщее преклонение перед Иисусом Христом, Который есть Господь. Возвращение Господа — это единственное надлежащее и адекватное подтверждение Божьей оценки Голгофы. Ничто другое не будет достаточным для выражения того, что Бог думает о послушании своего Сына. Отвергать второе пришествие — значит не оценить крест; забыть о возвращении — значит не понимать всеобъемлющей силы креста.

У Павла четкое осознание, что возвращение Христа, наряду с крестом, — это центральный пункт христианской веры, и он ждет, что все христиане будут едиными с ним в ожидании Господа с надеждой. Поэтому он говорит: мы. В чем состоит это ожидание?

Во–первых, мы ожидаем благословений, которые принесет с собой возвращающийся Христос. Павел попадает прямо в точку наших современных нужд: уничиженное тело наше (ст. 21). Неудивительно, что он предостерегал нас так решительно от тех, чей «бог — чрево» (ст. 19). Ведь христиане прекрасно сознают низменные потребности своего тела. Это область, где мы постоянно не достигаем цели и терпим поражение: нам не удается контролировать свое вожделение, сдерживать свой язык, преодолевать лень, которая заставляет нас бодрствовать поздней ночью, а потом допоздна лежать в кровати по утрам и подавлять «немощную плоть», мешающую стремлениям «бодрого духа» (ср. Мк. 14:38; Рим. 7:18—24). Не говоря уже о постепенной утрате с годами телесных сил, о снижении наших мыслительных способностей, или об ослабляющих и часто унизительных аспектах болезни, или об ухудшении зрения, и о других бесчисленных способах, которыми наше тело подавляет нас, — поистине уничиженное тело наше.

Но мы надеемся на Того, Кто «уничиженное тело наше преобразит… сообразно славному телу Его». В другом месте Павел описал это изменение, как возрождение нашей личности: сеется семя, которое вырастает в неповторимый, прекрасный цветок (1 Кор. 15:35–49). Семя ничтожно, невзрачно и внешне малообещающе. Однако это семя становится цветком в непрерывном процессе замечательных превращений. Так будет с нашими любимыми, кто уже сейчас с Господом. Мы узнаем их, когда увидим, потому что существует непрерывность в славе; так будет с нами, теми, кто любит Его крест и Его пришествие.

Когда Павел говорит, что наша судьба — быть сообразно славному телу Его, мы должны быть очень осторожными в своем стремлении понять, что это означает. «Тело Его славы» (буквально) — это форма проявления внешнего действия и выражение, которое прекрасно передает Его внутреннюю, совершенную природу. Но что значат такие слова, как «внешний» и «внутренний», по отношению к небесному состоянию? В настоящее время мы не можем сказать этого. Библия — даже сам Иисус — допускает этот привычный язык пространства и времени в отношении небес, в то же время давая нам понять, что все это превосходит наши настоящие способности мыслить и изображать[112].

У нас есть ключ к пониманию того, что имеет в виду здесь Павел, так как сообразно в стихе 21 это перевод того же слова, что и сообразуясь в стихе 10 [113]. Там оно явно относится к такому же, как у Него, опыту, а не к такой же, как у Него, внешности. В настоящем стихе, конечно, баланс должен быть таким же: когда Господь Иисус придет снова, это будет сделано для того, чтобы привести нас к полному и совершенному спасению, которое Он приобрел на кресте. В частности, согласно настоящим стихам, вместо тела, которое так часто бывает не в ладу с духовными стремлениями, так часто тормозит наши духовные старания, будет тело, «сообразно Его телу» в том, чтобы быть прекрасным средством, дающим возможность жить полной, всецелой жизнью Христа. И в то же время, можем ли мы исключить мысль, что внешне каждый из нас тоже будет в какой–то мере отражать образ нашего Спасителя? В конце концов, именно в Его образ мы преображаемся, и слава того дня, когда Он придет, будет отчасти в том, что мы найдем себя подобными Тому, Кого увидим (Еф. 4:24; 1 Ин. 3:2).

Итак, благословения, которые приносит возвращающийся Господь, огромны, и все же не их мы страстно ожидаем в первую очередь. Главное горячее желание — Сам Господь: ожидаем и Спасителя, Господа (нашего) Иисуса Христа. Глагол (apekdechomai) выражает сосредоточенное рвение и постоянство ожиданий. Он предполагает взгляд, отстраненный от всего другого, чтобы следить только за Ним, когда Он придет в полноте Своего звания Спасителя (здесь снова есть связь между пришествием и крестом) и в полноте Своей богочеловеческой личности — Господь Иисус Христос… Именно Он Сам больше всего влечет нас в христианской надежде. Мы, конечно, с нетерпением ожидаем многого: освобождения от греха и искушения; встречи с великими людьми прошлого — Авраамом, Исайей, самим Павлом; воссоединения с любимыми, которых мы знали на земле; великолепия небесных горизонтов. Но превыше всего этого — то, что дает смысл и средоточие небесам, — та единственная Личность, благодаря Которой собралась эта замечательная компания и для Кого Одного слава: «Агнец как бы закланный», «Агнец, который среди престола» (Отк. 5:6; 7:17), Спаситель, Господь Иисус Христос. «Так всегда с Господом будем», — писал в другом месте Павел (1 Фес. 4:17). «Рабы Его будут служить Ему. И узрят лице Его», — обещал Иоанн (Отк. 22:3–4).

Никакой аргумент против возможности второго пришествия не устоит перед учением, данным в этих стихах. Здесь действительно есть упование, или надежда, так как в Новом Завете в надежде нет сомнений, а только уверенность, что то, на что мы надеемся, произойдет. Павел не говорит о времени возвращения Христа. Христианин должен быть готов к нему постоянно, оно может быть близким или промедлить тысячи лет (Флп. 4:5–6; 2 Пет. 3:3–10). Но ничто не может остановить этого события в момент, предназначенный для него Богом (Мк. 13:32; Деян. 1:7).

Гарантия видна здесь в словах силою, которою Он действует и покоряет Себе все (ст. 21). Три момента подчеркивает здесь Павел. Во–первых, это сила, живущая в Его божественной природе. Это выражено словами которою… действует. Греческое слово (dynamai) — «динамит», а также — «взрывать динамитом» неплохо указывает на его силу. Второе. Многие люди обладают большой силой, и даже большой духовной силой, но им не хватает возможности, или права, или мудрости, или способности привести ее в действие. Но не нашему Господу! Его сила — еще и действенная сила. Мы уже встречались с глаголом, соответствующим существительному, переведенному здесь как сила (2:13). Его значение — «сила в действии», «работа», которая точно достигает объекта и которую нельзя увести в сторону от поставленной цели.

В–третьих, это неодолимая сила, которая покоряет Себе все — «силы» природы, вселенную, неверующие сердца людей, духовную греховность в святых местах, князя тьмы: назовите любого противника возвращения Христа, и Священное Писание разобьет его доводы силой, которая покоряет все. Итак, сила Христа неотъемлема, действенна и неодолима, и именно эта сила гарантирует обетование Его второго пришествия.

Мы пристально смотрим в будущее не для того, чтобы узнать свой «гороскоп». Обетование Его прихода дано без определенной даты, и мы должны жить день за днем, готовясь встретить нашего Господа (Лк. 12:35–48). Жизнь в настоящем мотивируется осознанием будущего. Действительно, Павел начинает обсуждение будущего пришествия с фразы в настоящем времени: Наше же жительство — на небесах. В действительности — это слово «гражданство» (как в RV). Христиане уже сейчас являются гражданами государства небесного, и таков наш статус, когда мы ждем своего Спасителя. Мы принадлежим далекому отечеству и ждем Царя этой страны, чтобы Он пришел и призвал нас. Наши имена занесены там в списки граждан, и место нам обеспечено. Но пока мы здесь и ждем, мы должны жить так, как если бы находились там.

Все это было понятно филиппийцам, потому что они жили, как граждане далекого Рима, и знали, что это влекло за собой особые права и обязанности. В нашем небесном отечестве постоянно присутствует Царь, и все граждане его сообразуются с Его образом. Давайте же до Его прихода, в нашей настоящей жизни, сообразоваться «смерти Его, чтобы достигнуть воскресения мертвых» (Флп. 3:10–11). В небесах все повинуется Его воле; и мы должны отдаться главной обязанности послушания. В небесах Его всемогущая сила очевидна и переживается на опыте; но Его сила действует в нас и сейчас (Флп. 2:13; Еф. 3:20), чтобы мы могли прожить свою жизнь по апостольскому примеру и в соответствии с истиной Христовой.

Рискуя показаться утомительным, прошу вас снова посмотреть на структуру этого отрывка. Она представляет собой ту же схему, которую мы обнаружили в 1:27—2:4. Опять мы имеем перевернутый треугольник с основанием наверху и вершиной внизу. Основание представляет собой границу, на которой встречаются друг с другом церковь и мир: «вражда» в 3:18. Вершина, на которую опирается церковь в борьбе, — это отдельный верующий: «сердца и помышления» в 4:7. Потребности верующего в параллельном отрывке 1:27—2:4 проявлялись в радостном подчинении и послушании воле Божьей, примером чего служил Христос (2:5–8). Но когда Павел анализирует потребности отдельного человека в данном тексте, он говорит не о добродетелях, которые надо практиковать, а о благословениях, которые нужно принять: мир Божий… соблюдет сердца ваши и помышления ваши (ст. 7), и Бог мира будет с вами (ст. 9).

Во–первых, есть потребность в охране сердец и помышлений. Мы уже обращались к отрывкам из Писания, которые подтверждают эту мысль Павла. Сердца и помышления указывают на источник и истечение. Источником является сердце, этот исчерпывающий термин, который Библия использует, чтобы охватить функции, которые мы распределили бы между умом, волей, чувствами и совестью. Это внутренняя сторона личности, которая определяет всю внешнюю жизнь. Помышления — это выход этого источника на поверхность в виде планов, которые мы лелеем, фантазий, которые нас пленяют, и так далее. Итак, сердце в этом смысле имеет то же значение, что и «мысли» в 3:19, — внутренний источник и родник жизни, и, как мы видели там, именно мысли, уводящие в сторону от Бога, — причина падения человека и главный объект Божьего гнева (ср. Рим. 1:18 и далее). Именно ум, обновленный во Христе, служит отправной точкой для новой жизни чада Божьего (ср. Рим. 12:2). Поскольку внешнее влияние церкви на мир определяется ее собственным внутренним единством, что, в свою очередь, зависит от освященных личностей, то первая и самая настоятельная потребность — это преобразование и сохранение сердец и помышлений во Христе Иисусе, чтобы они не пошли путем «врагов креста Христова» и чтобы падение отдельного человека не было угрозой делу благовествования.

Затем Павел говорит о другой необходимости: о потребности в осознанном присутствии Бога — Бог мира будет с вами (ст. 9). Почему Павел напоминает это обетование? Может быть, он стремится предупредить неверное понимание его учения о возвращении Христа. Сейчас на земле во плоти Господа нет, Он ушел. Тем не менее, положение верующего — это не просто ожидание возвращения Христа, это и переживание реальности Господа, Который присутствует всегда.

И даже здесь есть элемент опасности. Присутствие Бога может стать скорее религиозным догматом, чем живой реальностью. Теоретически мы знаем, что Он с нами; на практике мы забываем о Нем и, не имея живого ощущения Его присутствия, мы впадаем в грех и праздность, которые, конечно, не омрачали бы нашу жизнь, если бы мы остро осознавали Господа рядом. Следовательно, у нас есть реальная потребность знать, что Бог мира — с нами.

Павел говорит о трех обетованиях, выражая их следующими словами: который превыше всякого ума, мир Божий… соблюдет и Бог мира будет с вами.

Первое обетование вселяет надежду на то, что наша жизнь будет отмечена сверхъестественным (божественным) знаком, превыше всякого ума (ст. 7). Здесь имеется ввиду не что–то таинственное и непостижимое само по себе, а нечто, что человек не может объяснить; нечто, выходящее за пределы человеческого понимания.

Наше стояние ради Христа вызывает недоумение у многих людей, они не понимают, почему мы хотим (как они говорят) быть другими. Мир приписывает наши попытки жить по другим стандартам личной прихоти — так, в некрологе одной женщины было отмечено, что «ее главным увлечением была религия». В чем мы сегодня нуждаемся — как и в любой период истории — так это в капельке сверхъестественного, в чем–то, чего нельзя объяснить, кроме как словами: «Это перст Божий» (Исх. 8:19). Именно это нам сейчас обещано — мир, который превыше всякого ума, стоящий на страже наших сердец.

Второе обетование: мир Божий будет охранять нас и Сам Бог будет с нами: мир Божий… соблюдет… Бог мира будет с вами. Это картина осажденной цитадели. Это замок души христианина. Если замок можно удержать, то освящение и обновление возрастают; если его можно захватить, то начинается отступление и духовный упадок. Но у него сильный гарнизон. Его стены постоянно патрулируются. Его часовые никогда не спят на посту. Войско — это придворная стража Царя царей, она марширует под знаменем мира Божьего внутри цитадели, и сердца и мысли сохраняются в покое, потому что их Защитник — сам Царь, Бог мира, Который с ними. Представлял себе Павел такую картину или нет, вот результат его слов: присутствие Бога в силе и на опыте.

Третье обетование — мир, мир Божий… Бог мира. Обособленное от своего содержания в Новом Завете слово «мир» представляет собой род зефира, в нем много мягкости и сладости, но ценного вещества немного. Но если мы рассматриваем библейский текст, который связывает «мир» и «Бога», то там оно исполнено силы и энергии. «Бог мира» — это Бог, устанавливающий мир между собой и грешниками, то есть мир связан с Божьим делом спасения. Например, когда воскресший Христос посетил Своих учеников в первый вечер Пасхи, Его слова, обращенные к ним, были: «Мир вам». Это было не обычное приветствие, поскольку он повторил его почти тотчас же: «Мир вам», — чтобы подчеркнуть удивительную и замечательную реальность (Ин. 20:19,21). Иоанн связывает слово «мир» и показ Христом Своих рук и ребер (Ин. 20:20), потому что мир — это первый плод Голгофы. Бог мира — это Бог спасения, который уничтожает грех крестом Своего Сына.

Бог мира — это также и Бог силы, потому что это «Бог… мира, воздвигший из мертвых… Господа нашего Иисуса», и воскресение в Новом Завете — это замечательное проявление божественной силы (Евр. 13:20; Еф. 1:19—20). В другом месте: «Бог же мира сокрушит сатану под ногами вашими вскоре» (Рим. 16:20). Бог мира — это и Бог победы. Итак, обетование мира действительно исчерпывающе: спасение, сила и победа.

Каждый из нас несет огромную ответственность: движение вперед и непоколебимая стойкость церкви в мире зависит, в конечном счете, от состояния моего сердца, качества моей святости. В этой ситуации надо помнить, что Бог всегда пребывает с нами (2:13) и отмечает нашу жизнь знаком сверхъестественного. Он наша Стража и наш Защитник. Он дает нам мир. Задача наша огромна; сила, которую дает нам Бог, равноценна ей.

Придавая особое значение внутренней эффективности этого спасительного мира, мы не должны ограничивать его сферой спокойных чувств — «ощущением» покоя. Новозаветная идея «мира» взята из Ветхого Завета, где «мир» (shalom) имеет основное значение — «цельность». Это, несомненно, внутренняя цельность состоявшейся личности, но это, кроме того, и родственное слово, включающее в себя «мир с Богом» и мирную интеграцию в сообщество народа Божьего. Поэтому нельзя сужать смысл слова «мир», использованного Павлом; например, когда он обращается к Еводии и Синтихии, то предлагает им не просто успокоение, но мир, способный поправить их разорванные взаимоотношения, то есть — Божий сильный мир, как внутреннюю крепость и как противоядие против недобрых чувств по отношению друг к другу. Именно во внешних областях мир Божий проявляется в жизни как признак божественного.

До сих пор мы читали стихи 7 и 9, подробно рассматривая обетования, которые в них даются. И оставляли без внимания очень важное слово, общее для них, — слово и. В стихе 7 не сказано: Мир Божий… соблюдет сердца ваши; в нем говорится: И мир Божий… Точно так же, стих 9 говорит: и Бог мира будет с вами.

Иначе говоря, обетования — это следствие чего–то, что утверждалось ранее. В обоих случаях это «что–то» — ряд повелений. Слово Божье говорит нам, что если мы хотим обладать обетованиями, то должны повиноваться повелениям. Рассмотрим эти повеления как четыре закона.

Во–первых, есть закон для наших взаимоотношений; он утверждает, что центральное место всегда принадлежит Господу Иисусу Христу: Радуйтесь всегда в Господе… Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко (ст. 4—5). Возможность хвалиться Христом — отличительна черта религии завета Божьего (3:3), это был другой способ сказать: «Радуйтесь о Господе» (3:1). Суть в том, что нужно так ценить Иисуса Христа и так жаждать Его улыбки одобрения, чтобы ничто иное уже не имело значения. Он — вся наша радость. И естественно, мы не можем надеяться обладать миром Божьим, если не ставим на первое место Его, Который и есть наш мир (Еф. 2:14). Но в действительности главный пафос повеления Павла не в этом. Когда он говорит здесь, что мы должны «радоваться в Господе», то продолжает, побуждая нас подражать Ему в своем поведении: Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко. Должно быть, когда Павел ранее призывал человека к освященным взаимоотношениям (2:5–8), он смотрел на пример Христа, который так увлекал его. Он обобщает отношение Господа к другим в прекрасном слове, которое мы перевели как «кротость» (epieikes), безропотная готовность принять других такими, как они есть. Таким был Христос, и такими должны быть те, кто претендует на радость в Нем: тем более что Он рядом, Его пришествие близко. Как Он будет радоваться в нас, когда увидит, что мы так радуемся в Нем, что искренне готовы уподобиться Ему!

Во–вторых, есть закон для наших обстоятельств: молитва. Не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом (ст. 6). Павел предлагает здесь неизменное и универсальное лекарство от беспокойства: Не заботьтесь… но всегда… Соединение молитвы и благодарения — это лучшее противоядие от беспокойства и прелюдия к обладанию миром. В молитве беспокойство разрешается полным доверием к Богу. То, что причиняет беспокойство, приносится Тому, Кто абсолютно компетентен и в Чьих руках можно оставить проблему. В благодарении тревоги гасятся добровольным принятием беспокоящего обстоятельства как чего–то, что назначено премудрым, вселюбящим и всевышним Богом. Молитва поднимает вопрос, вызывающий беспокойство: «Как?» (Как мне справиться?) — и отвечает, указывая на Него, на Его ресурсы и обетования. Благодарение спрашивает: «Почему?» (Почему это случилось со мной?) — и отвечает, указывая на великого Делателя всего, Который никогда не действует бесцельно и Чьи цели всегда оправдываются.

Язык Апостола богат и выразителен, он подчеркивает значение, которое Павел придает этому рецепту мирной жизни. Главное слово молитва (proseuche): его сокровенный смысл — обращение с просьбой к Богу. Во время тревог легче всего спрятаться в угол, жалуясь самому себе, но только тогда, когда мы приносим проблему Богу, мы находим выход. Наш взгляд должен так настойчиво устремиться вверх, чтобы перед лицом престола в нем мгновенно, как в зеркале, отразилась вся жизнь. Прошение (deesis) указывает на наш смиренный статус просителей и на принесение наших нужд Господу. Желания (aitema) отвечают на Его доброжелательный вопрос: «Чего ты хочешь от Меня?» (Мк. 10:51). Павел объясняет нам просто и понятно: здесь — главный путь, ведущий к миру. Он использует повелительное наклонение, потому что пишет о вещах, которые мы должны делать и практиковать как верующие. Он дает нам закон для руководства в наших обстоятельствах.

В–третьих, есть закон для наших мыслей, дисциплина для нашего ума: что только истинно… о том помышляйте (ст. 8). К сожалению, слово наконец (ст. 8), как будто отделяет закон для наших мыслей от предыдущих законов; но ссылка на Бога мира (ст. 9) напоминает нам о мире Божием (ст. 7) и снимает разрыв между стихами 7 и 8… Кроме того, греческий текст Павла не требует этого слова[115]. Здесь лучше прозвучало бы слово «затем»: наши молитвы должны поддерживаться нашими мыслями, так как мы стремимся познать Его мир.

Глагол помышлять (logizomai) означает тщательно обдумать, определить ценности и привести свой образ жизни в соответствие с ними.

Таким образом, мы снова видим, что кардинальное место занимает ум христианина, как в отношении хорошего, так и плохого. Так же, как плотский ум — самый легкий пропуск к падению, так и ум, настроенный на мысли, которые Бог одобряет, — это самый надежный путь к практической святости. Если в случае трудных взаимоотношений мы затемняем свои оценки и взгляды полуправдой или позволяем поверхностным и недоброжелательным суждениям о другом человеке кипеть в наших мыслях, едва ли мы похожи на Христа. Нам следует правдиво думать о себе и о другом человеке и ценить все, что в другом есть привлекательного и достойного похвалы. Это будет путем к миру.

Мы должны высоко ценить и руководствоваться всем тем, что действительно истинно, что заслуживает серьезных размышлений и поощряет глубокомыслие[116], что сочетается со справедливостью и нравственной чистотой, что приятно и любезно, что говорит доброе[117], что обладает истинной ценностью и заслуживает похвалы. Воля Божья состоит в том, чтобы мы формировали свои мысли в уподобление Его мыслям: тем, кто так поступает, Он обещает Свой спасительный мир и Свое присутствие как Бога мира.

В–четвертых, мы находим здесь закон для нашего поведения — авторитет Слова Божьего: Чему вы научились, что приняли и слышали и видели во мне, то исполняйте (ст. 9). Если мы хотим познать присутствие Бога мира, то, конечно, мы должны стремиться к жизни, которую Он одобряет. «И это Бог вам откроет», — сказал Павел в отношении своего собственного апостольского примера (3:15). Павел на практике осуществлял то, что проповедовал {слышали и видели), и потому обладал апостольским авторитетом и мог требовать от своих читателей принять то, чему он учил (приняли). Мы, хоть нет уже с нами Павла, должны следовать апостольскому слову, продолжающемуся апостольству Священного Писания в христианской церкви.

Итак, это законы или непременные условия обладания Божьими обетованиями. Если мы хотим, как церковь, непоколебимо стоять перед лицом мира, то мы должны в первую очередь заботиться о своем личном освящении, состоянии своего сердца и мыслей. Следовательно, если мы хотим, чтобы в нашей душе действовала сила Божья, то нам нужно принять во внимание эти законы, исполнять которые обязывает нас Бог. Мы должны строить свои взаимоотношения по примеру Христа, все делать с молитвой, настраивать свой ум на благочестивые мысли и подчинять свою жизнь Слову Божьему. Исполняйте это, «и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе… и Бог мира будет с вами». Если мы пренебрегаем законами, то должны быть готовы остаться без благословений.

Павел имел достаточно, потому что другие христиане помогали ему в нужде, и он был рад выразить свою признательность. Таким образом, он провозглашает принцип: один христианин имеет достаточно, потому что другой христианин щедр. Или, поскольку «всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше» (Иак. 1:17), то Господь использует щедрых христиан для помощи нуждающимся христианам (ср. 2 Кор. 8:1–15, особенно ст. 13–15).

Щедрость филиппийцев постоянно проявляется в их отношении к Павлу: вы и прежде заботились о мне (буквально: «не переставали заботиться), но вам не благоприятствовали обстоятельства (ст. 10). Похоже, что филиппийцам не всегда было легко сообщаться с Павлом и помогать ему, как они бы того хотели, но они неизменно заботились о нем, даже когда не могли проявить это действием. Как только появилась возможность, они тотчас же ухватились за нее. Среди них преобладал дух щедрости, истинно христианский дух (ср. Рим. 12:13; 2 Кор. 9:1,6–7; 1 Пет. 4:8–9). Мы можем считать, что это написано для нашего поучения.

В понимании Павла такое чувство щедрости неотделимо от христианских взаимоотношений. Оно было фактически средством христианского общения, и он хвалит и одобряет его как таковое. Вы хорошо поступили, — говорит он, — принявши участие в моей скорби (ст. 14). Его нужда не была для них чем–то далеким. Они чувствовали ее и откликнулись и, действуя таким образом, по оценке Павла, «красиво поступили» (буквально). Поступать так прекрасно. Один член страдал, и все взяли это на заметку (ср. 1 Кор. 12:26 и далее; Иак. 2:14–16; 1 Ин. 3:16–18).

Наконец, эта щедрость копит сокровище на небесах (см. ст. 17). Павел всегда был очень щепетилен в отношении денежной помощи от церквей, которые он основал, и ни в коем случае не давал повода сказать, что им двигали собственные интересы. Поэтому здесь, несмотря на то что Апостол нуждался в помощи филиппийцев и не скрывал своей радости и удовлетворения от того, что получил ее (ст. 15), в то время когда другие церкви не оказали ему участия, он заметил, тем не менее, что не жаждал того, что они послали. Он даже рискует показаться невежливым, чтобы подчеркнуть истинную ценность помощи: не потому, чтобы я искал даяния. Казалось бы, что за ответ на дело чуткого христианского общения! Но в этом не было какого–то умысла. Просто он с полным спокойствием принимал любые обстоятельства, назначенные ему Господом, и действительно не жаждал для себя их искренних даяний. Однако он желал кое–чего для них — плода, умножающегося в пользу вашу (ст. 17). И, кажется, он считает, что христиане должны искать возможностей распространять свою щедрость на нуждающихся, потому что, продавая то, что имеют, и раздавая милостыню, они создадут себе «влагалища неветшающие, сокровище неоскудевающее на небесах» (Лк. 12:33). Потому что Бог не будет неправедным и не забудет их труд и любовь, которую они показали ему, служа святым (Евр. 6:10).

Именно на этой ноте Павел заканчивает свое сопутствующее наставление о христианской щедрости. Это дело, угодное Богу: благовонное курение, жертва приятная, благоугодная Богу (ст. 18). В Библии много упоминаний о «благовонном курении». После потопа Ной принес Богу жертву всесожжения, и мы читаем: «И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека…» (Быт. 8:21). Картина проста, наставление очевидно. Жертва всесожжения выражает собой послушную преданность Богу, и Бога радуют Его люди, преданные Ему. Павел учит здесь, что, когда христианин берет на заметку христианские нужды и искренне жертвует, чтобы удовлетворить их, для Бога это все та же жертва всесожжения, и Он с удовольствием принимает ее.

Итак, щедрость вносит первый вклад в христианскую удовлетворенность. Господь использует ресурсы одного, чтобы восполнить нужды другого. Второй фактор в создании христианской удовлетворенности — это собственное отношение христианина к обстоятельствам. Мы, христиане, в трудные времена можем либо жаловаться, либо, благодаря дисциплине, быть довольными, считая, что имеем все необходимое, чего бы это ни касалось. В этих стихах Павел говорит о личном, и он свидетельствует, что «довольно» и «удовлетворенность» тесно связанные друг с другом понятия — если речь идет о том, в чем мы сами испытываем нужду. Это самодисциплина, когда человеку не надо больше того, что он имеет.

Прежде всего мы должны принять решение не жаждать. Мы уже отметили, как щепетильно Павел обособлял свою финансовую независимость от награды за проповедь благовествования (см. также 1 Кор. 9:18), даже рискуя быть не слишком любезным в выражении своей благодарности филиппийцам за их щедрый дар: не потому, что нуждаюсь (ст. 11); не потому, чтобы я искал даяния (ст. 17). Но здесь нет небрежности или неохотной благодарности, и Павел охраняет замечательную христианскую противоположность жадности — удовлетворенность. Это слово использовалось философами–стоиками для определения бесчувственно, безжизненно безучастного человека, которого ничто не трогало, потому что в себе самом он нашел полностью удовлетворяющий его мир. Павел придал этому слову значение «спокойной удовлетворенности» христианина, противоположной ненасытному желанию иметь все больше. Свободный от духа жадности, Павел был способен «одолевать» любое обстоятельство (ст. 11—12). В прошлом Давид, великий человек, не выдержал испытаний ни лишениями, ни жизнью в процветании (1 Цар. 27:1; 2 Цар. 11:1 и далее), Иосиф же победил на обеих аренах (Быт. 39:9; 40:8). Павел соответствовал Иосифу. Обстоятельства больше не имели над ним власти, так как он был доволен.

Этой удовлетворенности он научился. Выражение я научился (ст. 11) делает акцент на личном местоимении, словно Павел еще и спрашивает, понятен ли филиппийцам и нам его опыт; «Я научился (а вы?)». Где он научился этому и как? Говорит ли он об убедительном и запоминающемся прошлом событии, возможно, на пути в Дамаск, или, возможно, как в 3:7, ссылается на какой–то другой случай, какой–то пережитый им опыт Христа, который раз и навсегда изгнал из его мыслей желание мирского благополучия? Однако скорее Апостол использует эту решительную глагольную форму, чтобы показать, что это постоянная и неизменная черта его характера. Он никогда не будет другим. Ибо во второй части стиха 12 он использует другой глагол, когда говорит: научился всему и во всем. Этот глагол использовался в греческих тайных религиях для обозначения людей, прошедших различные «ступени» и наконец принявших в полное владение саму «тайну». Павел говорит: «Я прошел разные ступени возрастающей отстраненности от вещей мира, от его удобств и неудобств, и наконец я достиг зрелости в этом вопросе. Я знаю секрет; обстоятельства никогда больше не смогут затронуть меня». Итак, удовлетворенность — это характерная черта зрелого верующего, и к ней должны стремиться все верующие, если хотят возрастать во Христе, который не имел «где приклонить голову» (Лк. 9:58).

Интересно сравнить это с оценкой событий в Массе, когда Израиль путешествовал из Египта. В Исх. 17:7 мы читаем: «И нарек месту тому имя: Масса и Мерива, по причине укорения сынов Израилевых и потому, что они искушали Господа, говоря: есть ли Господь среди нас, или нет?» Но в Пс. 80:8 сказано: «При водах Меривы испытал тебя». Масса и Мерива были не случайностями на пути, а преднамеренными деяниями Бога, чтобы «испытать» веру Его народа (ср. Втор. 8:2), проверяя качество их преданности Ему. Но люди встретили испытание в духе неверия. Они пытались подтолкнуть руку Бога. «Если бы Бог действительно был с нами, этого никогда бы не случилось. Пусть он выведет нас, и мы доверимся ему». Таким образом, они «испытывали» Бога. Насколько отличалась их реакция от замысла Бога! Если бы они доверились, как оправдалось бы их доверие в Нем!

Павел выучил урок. Мало–помалу, испытание за испытанием, обстоятельство за обстоятельством, он упорно проходил низшие «ступени», пока, наконец, не «закончил образование» и не стал обладателем «секрета». Удовлетворенность далась нелегко. Он приобрел ее ценой изнуряющей дисциплины. Но, как мы сейчас увидим, он нашел в ней Божью благодать, потому что его сердце, отученное от «вещей», принадлежало целиком и исключительно Богу.

Павел, довольный христианин, отдает всю славу Богу. Стих 20 выражает такие знакомые идеи, что легко можно не заметить, как это удивительно. Что значить отдавать славу Богу? Это значит принимать все обстоятельства, как посланные Богом, и прославлять Бога во всех них: и когда филиппийцы не могли помочь ему (ст. 10), и время голода и изобилия (ст. 12), и церкви, которые им пренебрегали, и те, которые его помнили (ст. 15). Павел был доволен, потому что Бог всегда достоин доверия и должен быть прославлен, даже когда (согласно мировым стандартам) кажется, что Он не такой! Апостол научился быть довольным, потому что он научился доверять.

Он показывает это двумя способами. Во–первых, в выражениях личного опыта: Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе (ст. 13). Никогда не было обстоятельств, над которыми не властен Бог, и поэтому никакое обстоятельство не могло когда–либо победить Павла. Здесь выражена сильная вера. Стихи говорят о двух видах силы. С одной стороны, Павел чувствовал силу в конкретной жизненной ситуации: «Я способен на все», то есть он имеет силу, чтобы встретиться с особыми обстоятельствами каждого дня и подчинить их. Это сила для победы над требованиями каждого дня. Но она возникает из силы другого рода, не присущей Павлу. Павел обладает этой повседневной силой для повседневных нужд благодаря Тому, Кто «наделяет… динамитом». Бог тайно вливает силу (dynamis) в своего Апостола, и когда появляется потребность, она готова к применению.

Очень важное слово — в. Павел все может, лишь когда находится в укрепляющем… Иисусе Христе. Что это значит? Когда Израиль в Египте, в ночь Пасхи, нашел убежище в домах, двери которых были отмечены кровью агнца, они были, так сказать, «в агнце». Они укрылись за его кровью, и они питались его плотью. Так и Павел был «во Христе»; и мы сейчас, живя ежедневно под защитой Его крови и питаясь ежедневно и ежеминутно Его плотью (ср. Ин. 6:51–56), сохраняем живые взаимоотношения с самим Агнцем, нашим некогда распятым, а теперь воскресшим Господом, и живем во благах, которые Он приобрел для нас. Однако к этим взаимоотношениям, когда мы пребываем «во Христе», прийти можно только сознательно. Так, псалмопевец писал: «Под крыльями Его будешь безопасен» (Пс. 90:4). Он тоже тот, кто «в» Боге. Так же, как цыпленок бежит под крыло матери ради безопасности, так и он бежит к Богу. Точно так же Павел и мы сами находимся «во Христе», прибегая к Нему для защиты, крепко прижимаясь к Нему, скрываясь в Нем и находя в Нем спасение при виде опасности.

Следовательно, мы тоже можем на своем опыте познать доверие к Богу. Мы тоже можем обрести способность все мочь «в» Нем, Который вливает в нас активную силу. Сила возникает благодаря постоянному и спокойному обладанию благами искупления, неизменному стремлению найти спасение в защите, которую Он предлагает. Такое доверие имеет своим результатом победу.

Однако то, что Павел выражает на примере собственного опыта, — это не только его личная особенность, но может относиться так же точно и к нам, поэтому Апостол заявляет о доверии к Богу и как о христианской доктрине: Бог мой… восполнит всякую нужду вашу, по богатству Своему в славе, Христом Иисусом (ст. 19). Все личного опыта (ст. 13) соответствует всякой нужде, которая могла бы возникнуть у филиппийцев или у нас. Нет ничего невозможного для Бога, которого Павел знает достаточно хорошо, чтобы назвать: Бог мой. Он восполнит… по богатству Своему в славе. Он полностью удовлетворит вашу нужду. И поддержка Его не будет ограничена размерами вашей нужды, а скорее будет по богатству Своему.

И, словно этого заверения было недостаточно, Павел добавляет слова: в славе. Трудно точно сказать, что они означают. Может быть, они дополняют глагол «восполнит»: «Он восполнит… в славе», то есть, в славной, великолепной мере. Может быть, они определяют богатства: «Он восполнит мерой, соответствующей Его замечательным богатствам». Они могут означать «в славе (обители славы)» — все небесные ресурсы, предоставленные в распоряжение христианина на земле. Таково богатство его поддержки.

Но ключ ко всему этому — в словах Христом Иисусом. Он передает нам все блага и благословения Божьи. Более того, Он Сам — суть всех благословений. Он не канал, по которому они текут, а место, где они сосредоточены. Именно благодаря Христу Павел доволен, и именно Христа он предлагает нам как средство и гарантию нашей удовлетворенности. Павел уверен, что человек во Христе имеет все.

На поверхностный взгляд, мир, в котором жил Павел, очень отличается от нашего. Но на самом деле похожего гораздо больше, чем различий. Знакомые нам расовые, национальные, социальные и религиозные границы не представляют собой ничего нового. Точно так же обстояло дело и в мире Павла, где грек не выносил варвара, еврей презирал язычника, а блага римской цивилизации сопровождались крестами, на которых борцы за национальную свободу оканчивали свою жизнь.

Но Павел знал о новом человечестве, которое родилось, о новых людях, которые вытеснили и преодолели шовинизм, о истинном «третьем мире», переступившем культурные границы грека и варвара, религиозные границы еврея и язычника и политические границы имперского Рима и его мятежных подданных. Записывая заключительные слова, он мог мысленно видеть филиппийцев, встречающих на пристани в Неаполе тех, кто прибыл, как однажды сам Павел. Повсюду они могли находить членов нового народа, и он побуждает их преодолевать старые барьеры, обычно разделявшие их, и приветствовать всякого святого во Христе Иисусе. Павел оглядывается и на свое ближайшее окружение в Риме и связывает их с филиппийцами как членов одной семьи: Приветствуют вас находящиеся со мною братия. Потом его мысли простираются шире. Он припоминает полный список членов церкви в Риме и, несомненно, охватывающий весь мир список тех, кого он знает во всех церквах. Нет ни одного человека, который не согласился бы приветствовать филиппийцев: Приветствуют вас все святые. И есть еще такие, чья естественная любовь обрела новую глубину и новые измерения благодаря совместному пребыванию во Христе. Многие в Филиппах были ветеранами римских войн, обосновавшимися в новых домах, полученных как часть платы за служение своему народу. Они все еще имели связи с нынешними членами императорской свиты: а наипаче из кесарева дома. Святые — особый, отдельный народ на земле; у них взаимное влечение: приветствуйте всякого святого… приветствуют вас все святые; они поистине связаны друг с другом семейными узами как братия.

Это народ, к которому мы принадлежим как христиане; и все же мы так мало знаем о реальности, о волнующих или о практических выводах из этого. Мы позволили церкви потерять ее особую роль нового человечества; мы присоединили ее к националистическим интересам; нам мало дела до того, что христиане берутся за оружие, готовые из принципа убивать своих братьев и сестер во Христе; мы утратили свою любовь в деноминациях, которые слепо отлучают от церкви тех, кто имеет в сердце Спасителя и кто обязан своим вечным спасением той же бесценной крови. В этом — стыд и жалость, которые невозможно выразить словами. Удивительно ли, что когда мы смотрим на то жалкое, раздробленное состояние, в котором находится церковь Христова, то находим ее бессильной перед атакой со стороны мира и догматических заблуждений (Флп. 1:27–2:4; 3:17–4:3)? Мы утратили единство, без которого невозможна непоколебимая стойкость. Конечно, когда Павел писал, еще не было огромных проблем наших деноминационных разногласий, но как бы он плакал, если бы предвидел их! Где народ Божий, святые Всевышнего? И в чем решение проблемы нашей колоссальной разобщенности?

Прекрасный образ в стихе 21 будит в нас раскаяние в том, что безосновательно разделяет нас, зовет отделиться от мирских привязанностей, чтобы чтить нашу высшую привязанность к новому человечеству, скорбеть о том единстве христиан, которое могло бы быть, и умолять Бога, чтобы оно все–таки состоялось. Опыт уже четверти века показывает, что едва ли деноминационные комитеты восстановят более широкое и славное единство, которое подразумевал Павел. Недостаточно привести в порядок передовые посты или даже решиться на объединенную позицию против всех остальных! Мы нуждаемся в помощи Бога, меняющего обстоятельства и нас через прямое оживляющее действие Своего Духа, чтобы снести многолетние барьеры. Последуем же за Павлом навстречу Богу всей благодати, Который и есть все, в чем мы нуждаемся, — нашему Господу Иисусу Христу.

О письме Павла к филиппийцам определенно известно одно — он писал его из тюрьмы (Флп. 1:13). Это сужает круг. Из четырех известных нам заключений Апостола можно исключить одно, в самих Филиппах (Деян. 16); а иерусалимское заключение (Деян. 22–23) было слишком коротким для размаха деятельности, отраженной в письме. Таким образом, в качестве возможных мест его происхождения остаются Кесария (Деян. 23:31–26:32) и Рим (Деян. 28:30–31). Кроме того, многие исследователи допускают заключение в Эфесе в период, который описан в 19 главе Деяний.

Однако есть шесть фактов, заявленых в письме к филиппийцам или легко выделяемых из его содержания, которые помогают еще больше сузить круг.

1. Когда Павел писал филиппийцам, он стоял перед близким окончанием своего дела: освобождение или смерть (Флп. 1:19–26). По его мнению, первое было более вероятным. Если он ссылается на смертный приговор, то он должен был находиться в Риме. Как римский гражданин, будь Павел где–то в другом месте, он всегда мог приостановить казнь апелляцией к императору. Апостол полагал, что для благополучия церкви необходимо его дальнейшее служение (Флп. 1:24 и далее), поэтому маловероятно, чтобы он молча покорился казни — в Ефесе или где–нибудь еще — скорее, он обеспечил бы продолжение своей земной жизни, обратившись с апелляцией.

2. Во время его заключения было много сообщений между Павлом и Филиппами. Филиппийцы узнали новости об обстоятельствах Павла, и это оживило их заботу; Епафродит прибыл с их даянием; новость о болезни Епафродита достигла Филипп; Павел узнал, что филиппийцы горевали о Епафродите; Епафродит вскоре должен доставить письмо в Филиппы; Тимофей скоро посетит их, а затем расскажет Павлу об их ситуации (Флп. 4:10,18; 2:26,25,19). Какой близости к Филиппам все это требует? Это единственный действительно сильный аргумент в пользу заключения в Эфесе, но не решающий. Он никак не является непреодолимым препятствием для римской и кесарийской теорий. Согласно Деяниям Апостолов, Павел находился в Филиппах во время Пасхи и считал возможным быть в Иерусалиме на Пятидесятницу, то есть спустя семь недель. Даже при том, что ему потребовалось пять дней, чтобы достичь Троады, у него достаточно времени, чтобы провести там семь дней (Деян. 20:6,16). По мнению Дж. А. Т. Робинсона[119], это расписание совмещается с кесарийским происхождением письма (которое он доказывает). Следовательно, оно не может быть возражением против более короткого путешествия в Рим.

3. Из своей тюрьмы Павел наблюдал энергичную жизнь церкви (Флп. 1:13–18). На этом основании иногда отдают предпочтение Риму, как месту происхождения письма перед Эфесом и Кесарией, но нет никакого объяснения, почему так должно быть. Замечание Д. Гутри, что «Кесария с трудом отвечает этому требованию» [120], не подтверждено аргументами. Действительно, образ Кесарии или Эфеса, созданный в Деяниях (Деян. 21:8–16; 19:1–19), вполне подходящий фон для Флп. 1:13 и далее — как и Послание к Римлянам в пользу римского происхождения. Павел фактически ничего не говорит о размере церкви, которую он видит в свое окно; он говорит только о ее энергии. Мы знаем, что в церкви легко может сочетаться величина с бездеятельностью, и, напротив, маленькое общество бывает полным жизни.

4. Наряду с другими задачами, письмо в Филиппы было выражением благодарности за даяния, полученные (Флп. 4:10) после периода, когда помощь отсутствовала. Павел снисходительно смотрит на этот промежуточный период. Но вряд ли он говорит о десяти годах, прошедших со времени предыдущих даров (Флп. 4:16) до его римского заключения! Если бы он не получал даров в течение этого времени, то этот аргумент имел бы смысл. Но ведь Павел говорил о ненарушенном общении с первого дня «доныне» (Флп. 15:). Этот аспект филиппийских даяний и почти ничтожный интервал между подарками 4:10 и 16 мог бы укрепить мысль, что Павел писал письмо в Эфесе. Но вероятность этого сразу же аннулируется отсутствием в филиппийском письме ссылок на большой сбор для «бедных святых», что было очень характерно в македонийских церквах (2 Кор. 8:1—5; 9:1–4; Рим. 15:26 и далее). Робинсон отмечает, что, напротив, акцент поставлен на сбор филиппийцев для личных нужд Павла… который он с особой щепетильностью отделяет от другого сбора (2 Кор. 8:16–24; 12:13–18; Деян. 20:33–35). Тогда создается впечатление, словно Послание к Филиппийцам было написано задолго до или после проекта, который так занимал время и мысли Павла[121].

5. Предполагается, что на эфесское или кесарийское происхождение указывает элемент спора с евреями в Флп. 3:2 и далее. В этих местах (Эфесе и Кесарии) Павел находился в гуще этой частной проблемы, тогда как Деян. 28 раскрывает самое учтивое отношение со стороны иудейских лидеров в Риме. Но Павел говорит в Флп. 3 не о том, что он вовлечен в дискуссию, а что у него есть основание считать, что именно для безопасности филиппийской церкви он должен повторить то, что он уже говорил им. Отрывок указывает на их ситуацию, а не его.

6. Помогают ли определить место написания Послания ссылки на «преторию» и «кесарев дом» (Флп. 1:13; 4:22)? Очевидно, что они соответствуют римскому заключению, где, как имперский заключенный, Павел несомненно охранялся бы преторианцами и имел бы контакты со слугами и другой челядью. Но упоминание могло относиться и к Иродовой претории (Деян. 23:35). Известно также, что преторианцы были расквартированы в Эфесе, и, согласно Гутри, «по–видимому, со времени Августа в Эфесе был дом цезаря»[122].

Учитывая все это, скажем, что доказательства хорошо сбалансированы! Можем ли мы достичь большей ясности, рассматривая вопрос с негативной точки зрения?

Серьезное затруднение в этой гипотезе — отсутствие упоминания в Деяниях или где–нибудь в другом месте о заключении в Эфесе. Только недвусмысленное косвенное доказательство могло бы преодолеть это препятствие, но трудно представить себе, что такое существует. Напротив, сильно свидетельствует против Эфеса альтернатива смерти или освобождения для Павла, а также высокая похвала Тимофею (Флп. 2:20— 21), когда он вспоминает, что пришел из Эфеса в сопровождении Ераста (Деян. 19:22), и эти два человека, очевидно, были избраны из более широкого круга товарищей Павла. С Акилой и Прискиллой в команде был ли Павел способен написать, что «все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу» (Деян. 18:26; Флп. 2:21)?

Главным препятствием в кесарийской гипотезе является то, что Павел ожидал или смерти или освобождения и возвращения в Филиппы. Правда, Павел не говорит, что его смерть будет следствием законного приговора. Говоря о пребывании Павла в Кесарии, Робинсон указывает на решимость евреев привести его к смерти с помощью убийц[123]. Однако есть один фактор, который делает это толкование несостоятельным: в качестве альтернативы своей смерти Павел видит освобождение и продолжение служения. Как показывает Деян. 25:3, заключение в Кесарии настолько защищало Павла от банд убийц, что евреям пришлось замыслить перевод Павла в Иерусалим, чтобы они могли использовать поездку как возможность для убийства. Если Павел думал тогда о смерти от руки евреев, то его освобождение было бы прямым путем, чтобы предать себя, беззащитного, в руки убийц.

Традиционное предположение, что письмо филиппийцам отправлено из римского заключения, является единственным, которое объясняет четкую альтернативу смерти или освобождения, и хотя едва ли это происхождение послания можно считать доказанным, оно наиболее свободно от проблем. Единственное серьезное возражение — возможность столь многочисленных поездок от Павла в Филиппы и обратно, но, как мы отмечали выше, это нельзя считать невозможным. Мнение о том, что это письмо было написано во время римского заключения, до сих пор распространено наиболее широко, а письмо в таком случае датировалось бы любым временем после 59 г. н. э. (на начало заключения есть ссылка в Деян. 28:30), что давало возможность для различных сообщений между Павлом и Филиппами[124].