Вооружись терпением, читатель! Мы отправляемся в смелое путешествие по джунглям американской научной фантастики. Будем исследователями, проникнем в заросли, где среди цепких лиан, кровососных орхидей, ядовитых колючек, среди мрака чащи и засасывающей топи болот можно найти интереснейшие образцы игры ума, а порой и хинное дерево горечи сердца. В эти джунгли стоит углубиться, чтобы лучше понять, что тревожит сегодня американцев, среди которых уже немало таких, кто ищет выхода из дремучей чащи. Однако редкими будут еще наши находки, и на своем пути мы встретим много такого, что свидетельствует о фантазии, питаемой ненавистью, безысходностью, о фантазии, которая не в силах подняться до смелой и светлой мечты.

Итак, раздвинем завесу ярких и крикливых обложек…

Автоматическая аппаратура, совершенная, безотказная и безызносная, при полном отсутствии видимости точно посадила огромный самолет на бетонную, изъеденную временем дорожку. Подпрыгивая на рытвинах, подъехали бензозаправщики с нацеленными на самолет фотоэлектрическими фарами и через присоединившиеся шланги заполнили бак горючим. Бензин, без помощи людей получаемый на нефтеперегонных заводах, был подан по трубам на аэродром. Нефть поступала на заводы по нефтепроводу с неиссякающих промыслов, где узкоумные машины сами бурили скважины в нужных местах.

Вслед за бензозаправщиками к самолету подъехали бомбовозы и подвесили к фюзеляжу атомные бомбы, изготовленные на управляемых кибернетическими устройствами заводах, получающих сырье с автоматически разрабатываемых урановых рудников.

Самолет снова поднялся в воздух. Автопилот повел его по давным-давно заданному маршруту. Точно в нужном месте радиолокаторы в несчетный раз обнаружили один и тот же объект поражения и дали сигнал приборам бомбометания. Ядерные бомбы несравнимой ни с чем силы были сброшены на…

…на место, где двести лет назад существовал шумный, веселый, прекрасный город с дворцами и мостами, с парками и музеями, с величественной историей и светлыми надеждами…

Бомбы, сотрясая планету, взорвались среди серых бугров и черных кратеров, вздымая над пустыней тучу смертоносной пыли, которая расплылась уродливым грибом над безжизненной, давно уже необитаемой радиоактивной Землей…

Самолет развернулся и по заданной истлевшими мертвецами программе полетел обратно на свой старый, но все еще функционирующий аэродром без людей, где тупые машины снова заправили его горючим и упрямо снабдили страшными орудиями уничтожения, которым давно уже некого было уничтожать на мертвой планете.

Закроем эту мрачную страницу и обратимся к другой.

…Взрываются атомные бомбы, взвиваются в небо зловещие столбы черного дыма, расплываются там смертоносными грибами… Рухнули здания, сожжены сады и леса, испарились реки, почернела земля… В ужасе бегут в пустыню уцелевшие люди, пораженные неизлечимой болезнью. Рождаются дети-уроды. Забыты причины войны, погубившей культуру, забыты и основы самой культуры… К грозящим смертью развалинам нельзя подойти… Суеверный ужас порождает новую религию дикарей. Грубо утверждается право сильного. Снова бредет по земле одетый в шкуры пещерный человек. Перед ним — скрытые травой заржавевшие полосы металла. Назначение их не понять новым питекантропам, сутулым, длинноруким, снова заросшим шерстью, разучившимся мыслить…

С содроганием перелистывает читатель эти мрачные страницы, написанные, быть может, без всякой мысли вызвать протест против атомных войн. Но ради чего бы ни создавались американскими авторами романы о конце цивилизации и одичании человека — ради ли привычного устрашения, игры на нервах в годы военного психоза или ради затаенного, тлеющего, как искра под пеплом, возмущения безумной гонкой атомного вооружения, — все равно эти книги неизбежно воспринимаются читателем как предупреждение о близкой пропасти небытия, как призыв остановиться.

Первый роман об атомной войне и ее последствиях “Последние и первые люди” принадлежит Аллафу Стеббельдогу. На страницах романа не только упирались в облака огненные фонтаны взрывов, не только разверзалась земля и от ужаса сходили с ума люди, обреченные на одичание, — в нем подробно и точно рассказывалось о цепной реакции атомного распада, и притом совсем так, как в знаменитом секретном Манхэттен-проекте. И вот после окончания второй мировой войны взбешенные безграмотные маккартисты начали преследование писателя, затеяли беспримерное в истории расследование… От электрического стула писателя спасло лишь то, что его роман был опубликован в Лондоне в 1930 году… то есть до того, как физиками были сделаны открытия, легшие в основу атомной бомбы.

Оказывается, предугадывая пути развития современной физики, можно было понять и связанную с этим для человечества опасность в случае возможных конфликтов на Земле.

В Америке еще недавно издавалось свыше тридцати толстых научно-фантастических журналов и около семидесяти стеклографических изданий, которыми обменивались между собою страстные любители научной фантастики.

Но к знаменательному для развития человеческой фантазии 1957 году на американском научно-фантастическом фронте произошел кризис. Закрылось около двадцати журналов.

Что же случилось? Иссякла фантазия? Нет, у американцев ее всегда было достаточно. Скорее ответ нужно было бы искать в самом направлении американской фантастики, в своеобразном пресыщении читателя вымыслом, в ошеломляющем, парализующем читателя влиянии мрачной безысходности, пронизывающей типичные западные представления о будущем. На Западе стало страшно думать о будущем.

Но вот 4 октября 1957 года все человечество было потрясено беспримерным событием — запуском первого советского искусственного спутника Земли. Вслед за этим началось отнюдь не фантастическое, а самое реальное завоевание человеком космоса. Это решающим образом отразилось на американской фантастике. Достаточно сказать, что число американских научно-фантастических изданий снова удвоилось. Правда, решающих изменений в направлении фантастики не произошло.

Какой бы невероятной ни казалась порой американская научная фантастика, она все же невольно отражает действительность, реальные достижения, стремления, умонастроения.

Своим родоначальником американские фантасты считают Гуго Гернсбека, опубликовавшего в 1911 году роман “Ральф 124С-41+” — таково имя главного героя.

Американских фантастов, как и других, привлекает, например, мысль о множественности сосуществующих рядом миров, одновременно непостижимо далеких и предельно близких. В романе Хэлла Клеменса “Миссия тяготения” рассказывается об исследовании тяжелой планеты Солнца Лебедь-61. Ее можно увидеть лишь в сильнейший телескоп, но до планеты в то же время рукой подать, если понять принцип полоски Мёбиуса (кольцо из полоски тонкой бумаги, края которой перед склеиванием вывернули один относительно другого). Если по ней в одном направлении поползет муха, то она побывает и на той и на другой стороне полоски. Пройдя половину всего пути, муха окажется как раз под тем местом, откуда начала движение. Вот фантасты и воображают, что вселенная подобна полоске Мёбиуса. Стоит только каким-нибудь образом пройти сквозь воображаемую ее толщину, и вы окажетесь в другом конце Галактики”

Американские фантасты охотно отзываются на научные гипотезы, иной раз гиперболизируя их, доводя до абсурда, охотно принимают на вооружение термины, рожденные самыми новыми открытиями, но мало интересуются сущностью самих открытий. Прогресс науки и техники, питающий научно-фантастическую литературу, порой пугает их. Так, Форстер в романе “Машина остановилась” (1928) показывает страшный мир одичавших в технической цивилизации людей, живущих изолированно, каждый сам по себе, обслуживаемых некоей машиной и не способных уже ни трудиться, ни мыслить. Но вот машина остановилась…

Об этом и рассказывает писатель, боящийся, что технический прогресс заведет человека в тупик, а поэтому — прочь от машины, к первобытности, натуральности.

Своеобразно ту же мысль проводит и современный писатель Мэррей Лейнстер в рассказе “Отряд исследователей”. Дикие, непроходимые джунгли неведомых и хищных растений, летающие вампиры, похожие на голых обезьян, страшные чудовища-сфиксы, сухопутные пресмыкающиеся, быстрые, ловкие, кровожадные, жестоко мстящие за смерть своих собратьев, — все это делает одну из вновь открытых планет не пригодной для заселения. И не выдерживает, погибает созданная там колония совершенных роботов, исполнительных, точных, неутомимых, но… не мыслящих творчески и поэтому не способных быстро ориентироваться в новых условиях. Зато выживает человек, нелегально поселившийся здесь и покоряющий природу новой планеты не с помощью машин, а с помощью… прирученного орла-разведчика, носящего на груди телевизионную камеру, да дрессированных медведей, могучих, умных и преданных ему. Друзья человека — животные, а не машины, как бы говорит между строк пресыщенный достижениями цивилизации автор. И вместе с тем в рассказе присутствует верная мысль о том, что никакая совершенная машина не может заменить живой, пытливый, творческий ум человека.

Роботы, человекоподобные мыслящие механизмы, порождение века электронных машин и автоматики, века неизживаемого страха угнетателей перед живым разумом угнетенных, века, являющегося преддверием неизбежного кризиса одряхлевшей капиталистической системы, — это целая ветвь американской научно-фантастической литературы.

На суде выступает не прокурор или адвокат, не истец или свидетель, не обвиняемый или ответчик, даже не человек с его страстями, настроениями, страхом и надеждой, — на суде выступает машина, вздумавшая с убийственной, холодной, математической логикой оспаривать право собственности на нее у фирмы, ее изготовившей. Уложив в своей электронной памяти все своды законов, пользуясь ими лучше пламенных барристеров в париках и черных мантиях, деловитых атторнеев и солиситоров, крючкотворов-законников и высокочтимых “их лордств” судей, эта кибернетическая машина, способная производить самые сложные логические действия, с непостижимой для человеческого ума алмазной логикой последовательно доказывает, что, поскольку сами ее доказательства свидетельствуют о ее способности мыслить, она, так же как и раб, есть мыслящая собственность и на нее следует распространить закон о запрете рабства.

Представители фирмы были в восторге от блестящих способностей созданной ими машины, но они были в отчаянии от тупика, в который она загнала их своей логикой.

Конечно, это лишь милая шутка, но… Перевернем страницу.

Современные ученые считают возможным создание электронно-вычислительных машин, способных не только управлять станками, изготовляющими, скажем, телевизоры, но и проектировать эти телевизоры, даже совершенствовать их, решая математические и логические задачи.

Американские фантасты продолжают мысль ученых: значит, можно реально представить кибернетические машины, которые будут производить себе подобных. Значит, машины будут размножаться!

И вот мы читаем о бунте машин против людей. Это уже не милая шутка. Она перерастает в мрачную картину неверия в Человека, в его будущее. Машины, размножаясь и совершенствуясь, не обладая ни гуманностью, ни милосердием, исповедуя одну лишь рациональность, тупо беспощадные, бесстрашные и всесильные, должны смести с лица земли слабую человеческую расу, их породившую.

Горькие мысли, мрачные предвидения.

Профессор биохимии Принстонского университета Азимов, автор многих романов о роботах (“Я — робот”, “Стальные пещеры”, “Течение пространства”), совершил немало экскурсов в психологию человекообразных машин. В его романах читателю с его чувствами и переживаниями противостоят нелюди, лишенные эмоций, как некий недосягаемый образец для “слабых” представителей человечества…

Есть романы, в которых функции руководства нациями и народами (к тому же через посредство ООН!) передаются роботам. Роботы бесстрастны, холодны и точны, а главное — столь же послушны своим хозяевам, как, скажем, холодной памяти Джон Фостер Даллес.

Мрачная ирония безысходности! Поистине завеса мрака перед взглядом, обращенным вперед!

Но перевернем страницу,

…Межпланетные корабли бороздят космическое пространство. На спутнике Юпитера бойко работает салун с рулеткой, в городах Венеры царит разнузданный разврат, еще на какой-то планете люди режут друг друга, чтобы завладеть сокровищами недр. Слабые, забитые, вымирающие туземцы протягивают трехпалые ручки, клянча подаяние у наглых и энергичных, сильных и жестоких землян. Гангстеры завладевают межпланетными ракетами и спасаются в глубинах космоса от преследования полицейских. Звездная девчонка щеголяет своей беспутностью, известной во всей солнечной системе. Все это мы находим в книгах у “короля” фантастов Гамильтона и других писателей подобного толка.

Доктор философии Эдвард Смит написал “Космическую оперу”, как называют ее англичане, — многотомную серию романов “Лендсмен”: “Трехпланетное”, “Галактический патруль”, “Дети Лендсмена” и так далее, подобно серии романов о “Тарзане”…

Столкнулись две галактики, обнаружили друг друга две антагонистические культуры. Одна — на планете Аризии, добродетельная и высокая, позволившая путешествовать в космосе не как-нибудь, а с помощью одного лишь напряжения мысли, другая — на планете Эддар, столь же высокая, но мрачная, носительница злого начала, некое космическое темное царство межзвездного Вельзевула. Эти две культуры, два начала — добра и зла — сталкиваются всюду, в том числе и у нас на Земле, сначала на Атлантиде, потом в древнем Риме… На арене идет бой гладиаторов, аризианцев… Нерон же был не кем иным, как эддарианцем! Во время первой мировой войны представителем Аризии на Земле был доблестно сражавшийся против германцев капитан Кайтон. Но вот действие уходит в будущее — после второй и третьей мировых войн. Война необходима автору, не мыслящему знакомого ему капиталистического общества без войн. Он переносит ее на галактики. Вместо Антанты или НАТО создается союз “Трипланетания” — Земля, Венера, Марс… Наконец в войну втягивается цивилизация земноводных неведомого мира, и вот эддарианцы — государство на искусственном планетоиде — разгромлены.

Вот оно, зеркало фантазии! Все земные конфликты, империалистические союзы, блоки НАТО и СЕАТО — все это по принципу геометрической пропорции переносится в космические масштабы, как неизменное, застывшее, данное раз и навсегда…

В романе “Темная Андромеда” автор Мерак рассказывает о борьбе человечества с союзом ни много ни мало, как целых ста солнц в туманности Андромеды, о шпионаже на Андромеде, о поимке засланной туда с Земли девушки-шпионки. Столкнув интересы противников, земляне разбивают союз ста солнц, и вот следует традиционный “хэппи энд”.

Это довольно распространенный вид космического шпионажа и детектива. В космосе — да и в будущем — все, как сейчас на Земле: и мотивы действия, и сами действия, и герои-супермены, и даже ружье, хотя и атомное, но все-таки ружье или пистолет… А в романе “Звездные короли” Гамильтона в немыслимо далекое будущее, куда герой попадает в порядке обмена душ, перенесены нравы и обычаи монархического средневековья с баронами созвездий, империями галактик и полицией современной Америки… и, конечно, с неизбежной, истребительной войной, перенесенной в галактические масштабы, с физическим уничтожением уже самого пространства…

Неожиданное для американских трафаретов решение находит космическая тема в романе “Ветры времени”, написанном доктором антропологии Техасского университета Чадом Оливером!

Молодой американский врач, отдыхая, ловил в горной речке форелей. Гроза загнала его в пещеру. Странный человек, высокий, тонкий, чем-то отличающийся от всех людей, вдруг схватил врача, парализовал его неведомым аппаратом и унес в пещеру, где сидело еще пять или шесть таких же странных людей.

Много, много лет назад быстрее света летел в космосе корабль. Путешественники посетили множество планет, пытаясь найти собратьев. Повсюду человечество либо не достигло еще высокой культуры, либо планеты были уже мертвыми и ветры развеяли по их поверхности радиоактивную пыль. Но ведь именно этому хотели помешать космические путешественники, в этом и состояла их благородная миссия. Отчаяние овладело ими. Всюду человечество достигало вершины своего развития, а потом гибло от чрезмерных знаний. Только на родной планете путешественников культура избежала гибели. Находясь на скрещении космических путей, она испытала на себе благотворное, предостерегающее влияние иных цивилизаций.

Корабль терпит аварию, и путники оказываются на Земле, где есть люди, знающие лишь каменные топоры, каменные наконечники для стрел, шкуры да первобытный костер… И тогда путники, принося себя в жертву великой цели, решают ждать, заснуть в анабиозе на пятнадцать тысяч лет. Когда они проснулись, один из них и схватил удившего форель американца, чтобы узнать от него все о Земле. Врачу, уже переставшему быть пленником, приходятся по сердцу космические гости. Разочарованный в капиталистической Америке, он уверяет своих новых друзей, что человечество еще не доросло до встречи с ними и нет еще космических кораблей Он предлагает сделать сыворотку, которая позволит всем снова заснуть, в том числе и ему самому. Сыворотка погружает их в сон… Но вот они снова просыпаются, выходят из пещеры… и к ужасу своему убеждаются, что ничто не изменилось. Однако в небе вдруг сверкает молния — это след космического корабля! Нет, они проснулись вовремя! Человечество созрело.

Так американский ученый, взявшийся за перо, пытается убедить людей, что настало время понять многое, чтобы избежать увядания и гибели цивилизации. Конечно, он не убедит своих читателей, что нужно ждать предупреждения из космоса. Но он объективно напоминает о существовании на Земле такой культуры, которая прилагает все усилия, чтобы не допустить превращения всего созданного людьми в руины, покрытые слоем радиоактивной пыли. Фантазия здесь отражает действительность.

Вот еще одна космическая новелла. Герои, попав на неведомую планету, находят гигантские сооружения, создать которые было под силу лишь титанам, но не видят нигде следов жизни. Так и не разгадав тайны, они вылетают, в обратный рейс и в пути обнаруживают, что корабль их заражен микросуществами, пожирающими металл… Это они воздвигли в процессе своей жизнедеятельности неведомые сооружения, стены, башни, Подобные колониям кораллов на Земле, это они представляли жизнь на казавшейся мертвой планете. В металлической питательной среде микросущества размножаются с невероятной быстротой. Они погубят одного за другим путешественников, погубят корабль… Есть возможность долететь до Земли, спастись, но… это значит занести на родную планету чудовищную заразу, обречь человечество, быть может, на гибель или отчаянную, беспримерную борьбу за жизнь!.. И самоотверженные астронавты решают сделать путешествие долгим… Они направляют корабль не к Земле, а от нее, уносясь в бездну космоса, чтобы никогда не вернуться. Новелла “Путешествие будет долгим” написана американцем, верящим в подвиг, в самоотверженность, в лучшие черты человеческого характера.

Перевернем еще одну страницу космических новелл. Перед нами снова холодная жестокость беспредельного космоса. На этот раз она использована не ради утверждения героизма и благородства жертвующих собой астронавтов — неумолимая механическая жестокость расчетов и уравнений обрекает на неизбежную гибель юное существо, восемнадцатилетнюю девушку, легкомысленно пробравшуюся в рассчитанную лишь на одного человека ракету экстренной помощи, чтобы повидаться с любимым братом, несущим службу на далекой планете. Новеллист Том Годвин написал “Неумолимое уравнение”, психологическую новеллу ужаса. В силу законов неумолимого уравнения вес лишнего человека автоматически вытесняет его из ракеты. Лишний вес — лишняя жизнь. Они должны быть выброшены за борт. Автору не приходит в голову показать в этой острейшей ситуации подлинный героизм, готовность пожертвовать собой. Нет! Холодный и жестокий пилот, истратив положенное количество сочувственных слов и объяснив пассажирке, что по законам космических путешествий каждый лишний пассажир подлежит уничтожению, дает обреченной поговорить по радио с потрясенным братом и написать письма родителям. Затем этот механический исполнитель долга и представитель неумолимой бесчеловечности твердо нажимает рукой красный рычаг и выбрасывает растерянную девушку с голубыми глазами, в маленьких туфельках с блестящими бусинками в космос… Насколько человечнее было бы то же неумолимое уравнение, если бы за скобками оказалось другое лицо, подлинно мужественный человек-герой, оставивший в ракете девушку и включивший автоматическую аппаратуру спуска! Но американский новеллист был заинтересован лишь в нагнетании ужаса, а отнюдь не в показе силы и благородства человека.

Привлекает внимание необычная для американской космической темы новелла “Универсальный язык”. Автор ее, Бим Пайпер, известен, в частности, и данью антисоветской теме, поэтому эволюция его творчества в какой-то мере отражает ныне общие сдвиги в сознании американского общества. Даже в нарисованной им несколько мрачной картине мертвого города по воле автора или помимо нее встает символ разума в виде “общего языка”, присущего всем мыслящим существам.

Полузасыпанный песком город на Марсе, где последний марсианин умер пятьдесят тысяч лет назад.

Земные археологи проникают в засыпанное красным песком двадцатиэтажное здание, оказавшееся марсианским университетом. Кто-то тщательно запер все помещения, стараясь уберечь ценности от одичавших обитателей умиравшей планеты. Загадочны надписи на стенах, непонятны книги… Как прочесть неизвестный мертвый язык? Ведь не найти надписей, где бы марсианская письменность сопоставлялась с любой другой, известной. И все-таки ключ нашелся. Он оказался таблицей Менделеева. Какой бы ни была цивилизация, каким бы языком и письменностью она ни обладала, но если она познала вещество, то таблица элементов будет точно такой же, как у нас на Земле или на неведомой планете далекого Лебедя-61, она будет общей для всех культур вселенной. Таблица элементов оказалась тем “универсальным языком”, на котором смогли бы общаться обитатели любой планеты, любой галактики. И эта таблица помогла разгадать загадку мертвого языка давно исчезнувших марсиан. Какие тайны откроют теперь марсианские книги?

Церковники и ханжи не оставили космическую тему без внимания. Некий мистер Люис написал трилогию: “Вне молчаливой планеты”, “Перельяндра” и “Эта странная мощь”. Главный герой трилогии доктор Ренсон попадает на Марс, счастливую планету, населенную полупризраками, полулюдьми. Жизнь там чудесна, ибо не было, оказывается, грехопадения, которое проклятием легло на обитателей Земли… И на Венере тоже, как выясняется, не знали грехопадения. Дьявол не успел еще соблазнить венерианскую Еву, видимо, слишком занятый на Земле…

Во втором томе трилогии доктор Ренсон по велению высших сил направляется на Венеру, где встречает прекрасную нагую женщину Перельяндру, тамошнюю Еву. Черт, спрятавшийся в самом Ренсоне, пытается искусить венерианскую Еву. Однако после положенной борьбы доктор Ренсон спасает Еву от грехопадения. Вернувшись на Землю — об этом повествует уже третья книга романа, — доктор Ренсон, умудренный опытом борьбы с дьяволом на Марсе и Венере, борется с темными силами на Земле.

Следующим шагом американских фантастов были уже телепатия, черная магия, мистика, питающие фантазию немалого числа писателей Америки.

Известно, что фантазия в Америке служит также и реакции. Помимо дешевых, пустых или заведомо мракобесных творений авторов-фантастов, в США выходит немало ярко выраженных антисоветских романов о войне и шпионаже, запугивающих, оглупляющих американского читателя. Такие книги не заслуживают сколько-нибудь серьезного анализа и разбора, ибо цель их ясна — отравлять ум людей ненавистью и злобой.

А между тем фантазия — качество величайшей ценности. Без фантазии нельзя было бы изобрести дифференциального и интегрального исчисления. Так говорил о силе фантазии Владимир Ильич Ленин.

Фантазия — это способность представить себе то, чего нет. Она лежит в основе всякого творчества, возвышающего человека над животным миром.

Фантазией обладает ученый, выдвигающий научную гипотезу, конструктор, мысленно видящий никогда не существовавшую еще машину, фантазией обладает поэт; но фантазией порождены также представления о сверхъестественных силах, аде, привидениях, чертях и прочем.

Мечта делает фантазию светлой. Но далеко не всякая фантазия может подняться до уровня мечты. Мечта — это фантазия, направленная желанием. Однако любая фантазия, поднялась ли она до мечты или просто переносит нас в мир, отличный от действительности, неизменно отталкивается от действительности, отражает ее, становясь своеобразным зеркалом этой действительности.

Свойство фантазии отражать действительность, подчеркивая те или иные ее стороны, неоценимо для литературы, призванной протестовать против существующего порядка, гневно обнажать мрачные стороны современного ей общества.

Свойством фантазии остранять обычное, чтобы с бичующей яркостью показать его, пользовались многие выдающиеся писатели. Свифт сталкивал своего героя с лилипутами и великанами, позволяя ему видеть в них остраненные черты знакомого общества, или с разумными лошадьми, и тогда еще более беспощадно обнажались человеческие пороки, или, наконец, переносил его на фантастический, висящий в воздухе остров Лапуту и смешил читателя уродливо преувеличенными, но столь знакомыми ему чертами его современника.

Именно к такой фантастике прибегал в своих социально-критических романах Герберт Уэллс. Он отнюдь не мечтал о нашествиях бездушных, безжалостных, питающихся кровью марсиан, а переносил их на Землю с целью показать современную ему, гнилую в своей основе капиталистическую Англию в минуты острых катаклизмов. Он вовсе не мечтал всерьез о человеке-невидимке, но, создав его, он смог показать обреченность гениального одиночки-ученого в условиях капиталистического общества. Тем более не хотел видеть Уэллс грядущее биологическое разделение людей на ушедших под землю морлоков, продолжающих, как их предки-рабочие, производить материальные ценности, и на беспомощных, изнеженных, но скотоподобных элоев, потомков тех, кто жил за чужой счет, и годных теперь только для того, чтобы поставлять морлокам свое нежное мясо… Уэллс не мечтал об этом, но он отразил в своем “зеркале фантазии” разделение современного ему капиталистического общества на эксплуататоров и угнетенных и, доведя это разделение до предела, произнес тем приговор капитализму, отрицая его как систему, способную привести лишь к вырождению, скотству, каннибальству…

Обличающая фантазия Карела Чапека населила мир мыслящими саламандрами, сначала безобидными, смешными, милыми, а потом страшными, равнодушно-бесчеловечными, захватывающими мио, холодно уничтожающими населенные материки для создания нужных им отмелей… В этом наступлении на человечество новой человекообразной, но звериной в своей сущности расы узнаются знакомые, античеловеческие стремления современного Карелу Чапеку фашизма, который он с такой ненавистью обличал в романе “Война с саламандрами”, предостерегая человечество об опасности погибнуть под фашистским “саламандровым” сапогом…

Как мы уже видели, американская научная фантастика опирается не на мечту, не на направленную светлым желанием фантазию, а на фантазию, переносящую читателя в мир, не похожий на действительность, или вводящую в знакомый мир устрашающе преувеличенные достижения техники, вызывающие необыкновенные ситуации. Наука, ее задачи, терминология, гиперболизированные достижения техники привлекаются лишь для создания умопомрачительных конфликтов и внушения читателю безысходности, обреченности.

Однако неверно по одним только пустым или пугающим книгам судить обо всей американской научно-фантастической литературе, как это делалось у нас одно время.

Русский перевод книги Бредбери “451° по Фаренгейту” показал, что в Америке есть научно-фантастическая литература уэллсовского направления. Пусть это не литература светлой мечты, но это литература вольного или невольного отрицания капиталистической действительности, нежелания мириться ни с террористическим мракобесием Маккарти, ни с авантюристической политикой скачки по краю пропасти войны.

Фантазия Рэя Бредбери сделала его книгу “лупой совести” честного американца. “Смотрите, куда мы идем!” — говорит он. Великая техника достигнет умопомрачительных высот и скоростей, телевидение окружит нас со всех сторон абстрактным изображением, отгородит от реального мира и забот; покрытые огнеупорным слоем, наши дома не смогут гореть, но… пожарные останутся, чтобы по первому доносу мчаться на воющих саламандрах к месту происшествия, судорожно разматывать пожарные рукава и направлять в огонь струю… керосина! А сжигаемые пожарной командой незаконно хранимые книги — все равно, Шекспир ли это или библия, — охваченные огнем, будут разлетаться, словно стая диковинных птиц, пламенея красными и желтыми перьями… И пепел грязным снегом покроет все вокруг, а сажа трауром ляжет на потные лица молодчиков, у которых в современной Америке найдутся достойные коллеги, не так давно сжигавшие книги Маркса, Горького, Твена…

Бредбери, наблюдая действительность, показывает своеобразные ножницы между возможностями развития техники и культуры, уже сейчас ощущаемые в США. Техника еще более разовьется, поднимется, а культура человека, оглушенного, ослепленного телевидением и радио, оставшегося без книг, постыдно падет, увянет. И читатель воскликнет: “Так дальше не может продолжаться!”

Бредбери, подобно Уэллсу, не придает значения реальности описываемых им научных или технических усовершенствований и открытий, — они нужны ему лишь для выражения замысла. Но обстановку и характеры героев Бредбери рисует с предельной реалистичностью даже в том случае, когда прибегает к фантазии, далекой от науки. В новелле “Детская площадка” Бредбери с гневным, бичующим преувеличением показывает, как уродуется в США юное поколение. С отвращением видит он, что в США, начиная с колыбели, с детских площадок, воспитывают в детях жестокость. И дело не в безудержных шалостях и расквашенных носах, живописуемых писателем. Нет! Дело серьезнее!.. За отвратительным озорством детей читатель видит целую систему калечения юного поколения, систему, готовящую тех, кто способен выжить в жестокой свалке, с ранних лет приучающую детей к виду крови, к страшным преступлениям, так назойливо и бесстыдно рекламируемым на страницах комиксов. Видя рост детской преступности в США, Бредбери не может без ненависти говорить об уродовании детей, но… увы! он почти не видит выхода… Чтобы подчеркнуть безнадежность положения, он предлагает обмен судьбами между детьми и их самоотверженными и сердобольными отцами, готовыми принять на себя всю тяжесть изуродованного детства.

Также не видит Бредбери выхода из жестокой системы угнетения народов во имя интересов доллара и наживы. Но писатель понимает вину и в лице героев принимает ответственность за все содеянное во имя наживы.

В новелле “И камни заговорили…” Бредбери показывает чету странствующих американцев, автомобиль которых мчится через южноамериканские джунгли.

Прорвавшейся ненавистью влетает в открытое окно отравленная стрела. Та же кипящая ненависть хитро установила на шоссе обломки ножей мачете, которые прорезают шину… Обрывок лежащей на шоссе газеты сообщает, что Европа и Северная Америка перестали существовать. Атомная война… Произошло что-то страшное, непоправимое. На месте городов дымятся радиоактивные кратеры, почти все население погибло, рухнуло все, на что мог опираться американец, в какой бы стране он ни находился… Сменив колесо, американцы снова мчатся по шоссе, чтобы перебраться через границу, но… они не нужны в соседней стране, пограничники не пропускают их, отнимая деньги, предназначенные для взяток, подкупа. В машине не осталось бензина, путники бросают ее, пешком бредут в ближайший городок. Только одну ночь позволил им переночевать знакомый хозяин гостиницы. И они слышат ночью, как ликует народ, вдруг почувствовавший себя свободным… Свободным от чего? От того гнета, который всегда олицетворяли собой американцы, который продолжают еще олицетворять эти беспомощные путники мужчина и женщина, обреченные на расправу, самосуд. Они не погибли от атомных взрывов, как их соотечественники, но им суждено погибнуть от ненависти тех, кого они вчера угнетали… Герои Бредбери понимают тяжесть ответственности и не бегут от возмездия…

Новелла Бредбери многослойна, как всякое подлинно талантливое произведение, она говорит, быть может, о большем, чем хотел сказать писатель.

Фантазия Бредбери закономерно отражает действительность. Особенно ценно в творчестве Бредбери то, что он не утратил веры в человека, он заглядывает в тайники его души, чистые и нетронутые, где сохранятся, несмотря ни на что, крупицы светлого и хорошего. И как бы ни протестовал Бредбери против выхолащивания гипертрофированной техникой из души человека всего человеческого, он вовсе не отрицает техники, не зовет к первобытной природе и вигвамам. Нет, в своих рассказах о космических полетах он показывает героизм и яркие черты характера людей, пользующихся чудесными достижениями техники. Бредбери лишь против уродств технического века, а не против технического прогресса. И даже если бы мир постигла катастрофа, — страх перед которой сквозит во многих произведениях Бредбери, — если бы одичали потомки, все равно останется в их сердцах что-то, что теплым лучом надежды осветит их будущее.

Полны язвящей сатиры произведения таких писателей, как Джон Дж. Макгир, Фредерик Поль и К.М.Корнблат.

Американские фантасты не ограничиваются показом отрицательных сторон современной Америки. Пол Андерсон в романе “Сэм Холл” не только бичует маккартизм, но и мечтает о том, чтобы изгнать маккартистов из страны.

А вот перед нами научно-фантастическая новелла Джозефа Шеллита “Чудо-ребенок”. Это уэллсовская “пища богов” на современный американский лад.

Дети уэллсовской “пищи богов” не только ростом много выше обыкновенных людей, которые кажутся рядом с ними пигмеями, они также и гиганты духа, мечтающие о том, чтобы расти, расти… переделывать мир, сделать то, что не под силу пигмеям. Стремясь в иное, светлое будущее, они символически противостоят мелкому миру пигмеев, пугающихся всего смелого, огромного, цепляющихся за маленькое, старое, убогое… Острый ум писателя угадывает неизбежность столкновения сил, олицетворяющих новое с злобно-упрямым пигмейством, тянущим историю вспять. Писатель предсказывает грядущие социальные потрясения.

В рассказе “Чудо-ребенок” американская “пища богов” — это электрический “матуратор”, некий паукообразный аппарат вроде рентгеновского, с помощью которого можно воздействовать на нервную систему, ускорять и направлять развитие человека и, более того, формировать его по заранее намеченному плану.

Чудо-ребенок, созданный с помощью электрифицированной “пищи богов”, отнюдь не уэллсовский гигант тела и духа, мечтающий о светлом будущем. Новый человек должен стать концентратом способностей, прославляемых в капиталистическом обществе, способностей, приносящих удачу, власть, богатство. Словом, один из героев новеллы задумал создать “гиганта капитализма”, и чудо-ребенок проектируется как воплощение звериной сущности человека. Так на страницах новеллы появляется чудовище, некий сверхволк, перегрызающий горло всем остальным волкам и в первую очередь — по канонам фрейдизма — своим собственным родителям…

Новелла Джозефа Шеллита “Чудо-ребенок” — невольное разоблачение системы “свободной конкуренции”, уродующей душу человека, приближающей его к зверю.

Будущее!.. В американской научно-фантастической литературе оно почти всегда тревожно, полно опасностей и “неизбежных катастроф”.

Писатель Роберт Хайнлайн не мыслит себе будущего с иной социальной системой, чем капитализм. Он допускает, что капитализм будет существовать и в пору, когда человек овладеет космическим пространством, когда планета Венера при новых совершенных способах передвижений будет не дальше от США, чем тихоокеанские острова.

И он решает показать в рассказе “Логика империи” капиталистическую колонию будущего. Перед нами колония на Венере — мир чудовищной эксплуатации и рабского труда людей, завербованных обманом или насилием, отчаянием или посулами.

На завоеванной гением человека планете происходит аукцион, где с молотка продаются завербованные рабочие. Патроны-покупатели, обосновавшиеся здесь капиталисты с Земли, смахивающие на фермеров-рабовладельцев из южных штатов, ощупывают мускулы покупаемых рабов.

Жутко правдоподобны фантастические пейзажи Венеры. Можно поклясться, что на Венере действительно существует описанный Хайнлайном амфибиеобразный народец, безобидный, слабый, притесняемый колонизаторами.

В глухих недоступных болотах Венеры вольным казачьим станом живет община беглых невольников, живет, Дружа с амфибиеобразным народцем, пользуясь его помощью, закладывая на Венере новый, отличный от капиталистического строя уклад.

Со всех сторон через туман болот сюда стремятся беглые люди. И им помогают туземцы.

Перевернем еще страницу американской научной фантастики.

Появление советских искусственных спутников Земли потрясло капиталистический мир. Изрядно перепугало военных руководителей НАТО, не на шутку встревожило финансовых воротил. Простые люди и ученые всего мира увидели в советских спутниках и космических ракетах, достигших Луны, победу науки, призванной расширить знания человека, проложить ему путь к космосу. Люди, мыслящие лишь военными категориями, атомными бомбами и базами, увидели в атом новую возможность экспансии.

Луна, Луна! Друг влюбленных и живописцев, мечта астронавтов! Но есть, оказывается, люди, которые мечтают увидеть на Луне атомную базу. Представим на минуту, что это так и что этой базой управляют властолюбцы, достойные недоброй памяти бесноватого фюрера. Будущее самой Америки стало бы зависеть от прихотей командования лунной бомбардировочной базы. В любую минуту эту базу можно было бы использовать в преступных целях.

Именно такой случай атомного шантажа захотел показать нам Роберт Хайнлайн в своей новелле “Долгая вахта”. Новелла отражает сдвиги в американском общественном мнении, которые впоследствии так ярко проявились во время посещения Н.С.Хрущевым Америки. Хайнлайн, как и многие еще вчера заблуждавшиеся американцы, сегодня верит, хочет верить, что преступление может быть предотвращено.

“Девять кораблей взметнулись с Лунной Базы. Вскоре восемь из них образовали круг, в центре которого был девятый — самый маленький. Этот строй они сохраняли на всем пути до Земли.

На маленьком корабле виднелась эмблема адмирала, однако на нем не было ни одного живого существа. Это был даже не пассажирский корабль, а радиоуправляемый самолет, предназначенный для радиоактивного груза. В этом рейсе он имел на борту лишь свинцовый гроб и гейгеровский счетчик, который ни на минуту не утихал”.

Герой новеллы ценой жизни предотвратил замышляемое атомное преступление — и в этом отражается вера большинства простых американцев, которые, подобно герою новеллы, страстно хотят сохранить мир, не допустят атомного преступления против человечества, даже если бы для этого пришлось встать на долгую и трудную вахту.

И вот еще одно произведение на космическую тему — “Двое с Луны” Т.Л.Томаса. Это реалистический рассказ о героях, находящихся в фантастической обстановке. Люди по двое ежемесячно сменяют друг друга на лунной исследовательской станции. Бесконечно трудно прожить в лунных условиях этот месяц, всего только одни лунные сутки… И пусть нет никаких сверхъестественных лунных чудовищ, все правдоподобно и просто на Луне, но тем страшнее ее природа, тем больше подвиг, совершаемый на Луне простыми людьми… Простыми, но… Подтекст рассказа говорит о том, что люди возвращаются с Луны совсем не простыми… Что-то появляется в их взгляде, словно им стало известно нечто, жителям — Земли не доступное. Но Тем внимательнее присматриваются люди к вернувшимся с Луны, тем больше слушают их, обретших “опасное”, как кажется кое-кому на Земле, влияние… Но ничего особенного, как оказывается, не произошло с людьми на Луне, в них не вселились “чужие” души, их никто там не подменил, ничему не научил… Они просто познали там жизнь, дружбу, товарищество, взаимовыручку, тяжесть одиночества, страх гибели… Именно поэтому возвысились они над обыденностью, над привычными условностями и инерцией, над топью рутины… В своей кажущейся “надчеловечности” они стали безмерно человечнее… В рассказе романтизируется космический подвиг, робко, но все же высказывается неясная тяга к желанным переменам в жизни людей, переменам, явно пугающим власть имущих…

Так космическая тема становится все более реалистической в американской фантастике по мере того, как реальными становятся достижения человечества, и прежде всего Советского Союза, в завоевании космоса.

Это отражает характерные сдвиги в сознании американцев.

Рассматривая западную научно-фантастическую литературу, нельзя пройти мимо экранизации некоторых известных научно-фантастических произведений. Английский режиссер Александр Корда поставил по сценарию Герберта Уэллса еще до второй мировой войны фильм “Облик грядущего”. Многое наивно звучит сейчас в этом фильме, отражавшем протест передовых слоев английского общества против надвигающейся войны. Мелькают годы на экране, меняется облик английского города… Уэллсу казалось, что война затянется на сто лет и… погибнет цивилизация, рассыплется под военным сапогом фашиствующих военных вождей, у которых останется лишь одно стремление продолжать бойню, неизвестно зачем и во имя чего… Не останется уже ни машин, ни бензина, люди будут жить среди руин, эпидемии истребят население, одичавшее, забывшее все, что составляло сущность жизни до войны… Как хрупка цивилизация!.. Как быстро она может быть разрушена!.. Ведь она держится на индустриальной базе и на обучении нового поколения. Если база разрушена, а поколение не обучается, то… Пещерный человек словно дремлет в каждом, он готов проснуться.

Но Уэллс не хочет так мрачно смотреть вперед, он ищет выхода… Культура людей не может погибнуть, Разум должен восторжествовать… И носителем этого всечеловеческого Разума Уэллс делает некую технократическую организацию инженеров и ученых, под руководством которой возрождается на новых началах рациональности и благополучия жизнь на Земле.

Социально наивные картины лишены в фильме живой основы — человека будущего, его образа, и носят умозрительно символичный характер. Характерно здесь лишь конечное торжество Разума в жизни человеческого общества.

Но вот на Землю вторгается чужой, холодный, жестокий Разум неведомых марсиан. Знаменитый роман Уэллса “Борьба миров” в самые последние годы экранизируется в Голливуде. И действие переносятся в нашу современность. Именно сейчас прилетают на Землю марсиане, чтобы подготовить для колонизации приглянувшуюся им планету.

Лучшая традиция Уэллса сохранена в картине — это соседство фантастического и ощутимо реального… Вся первая половина картины с падением на Землю тела, отвинчивающимся люком, с толпой любопытных, — все это может быть принято за документальные кадры. И в этом огромная сила воздействия этого фильма.

И поражает потусторонняя жестокость пришельцев, оттененная наивной верой простых людей в гуманизм высшего Разума. Пришельцы с Марса показываются такими, какими были колонизаторы на Земле. Их не интересуют двуногие земляне, они не вступают с ними ни в какое общение, они просто уничтожают их всех, как вредных насекомых.

И бессильны оказываются современные армии, пушки, даже сброшенная на военные машины марсиан атомная бомба…

Окруженные некоей электронной защитой, словно сделанные из чужих атомов, плывут в воздухе диковинные машины, из которых на лебединой шее высовывается боевая головка, извергающая все уничтожающий луч…

Весь мир в опасности. Марсиане высадились всюду, и всюду они уничтожают все на своем пути, педантично сметая с Земли землян и их строения, как выметал бы человек из своего будущего жилища муравьев.

У Герберта Уэллса “Борьба миров”-обвинительный акт против современного ему общества, он показывает в фантастической обстановке его гнилость и слабость.

Постановщики же современной “Борьбы миров”, показав неотвратимую наступательную силу Злого Разума марсиан, расписываясь от имени человечества в его беспомощности, подменяют Уэллса, используют острую ситуацию, чтобы показать защиту божью… Блестящая выдумка Уэллса, показавшего, что марсиане погибли на Земле от микробов, американские постановщики использовали, чтобы представить микроба как орудие божие… И подчеркнуто это тем, что в гибнущем городе небоскребов уцелели люди, лишь молившиеся в церкви…

Интересно, что в фильме американские ученые, узнав примитивный состав крови марсиан, готовили биологическую борьбу с ними, по крайней мере задумали ее, но… обезумевшая толпа в панике уничтожила все, что было для этого приготовлено. Так что человек в конечном счете ничего не противопоставил пришельцам, кроме молитв…

Так модернизировали американские кинематографисты Уэллса.

Любопытно трактует японская кинематография тему страшной опасности, нависающей над человечеством.

В фильме “Гондзилла” показано некое чудовище, порожденное атомными взрывами. С виду оно напоминает исполинского динозавра, но извергает из пасти огнеметное пламя и губительно радиоактивно. К тому же, выйдя из океана, оно разрушает город Токио, где небоскребы достают ему лишь до пояса.

Конечно, чудовище это символично, оно олицетворяет в себе ту угрозу, которая висит над человечеством из-за безумной политики продолжающегося атомного вооружения, но символизация эта материализована наивно и не заставляет зрителя переживать.

Совсем иные чувства вызывает знаменитый американский фильм “На берегу”, повесть о том, что никогда не происходило и может не произойти…

С большой художественной убедительностью авторы фильма, тактично выправляя роман австралийского писателя Невила Шата, по которому сделан фильм, показывают островок жизни, оставшийся на Земле после уничтожившей все атомной войны.

Никто уже не может разобраться в Австралии, где и почему началась эта убийственная атомная война 1954 года…

По-прежнему еще живут люди на последнем материке Земли, но… он также обречен на гибель. Воздушные и морские течения принесут с собой губительную радиацию, и тогда… все кончится…

И в фильме мы видим жизнь, прекрасную, зовущую жизнь, хороших людей и их чувства, побеждающие даже неотвратимость гибели… Картина показывает, как может быть прекрасна жизнь, но… Ее может не быть… И мы видим жуткие, пустынные улицы Сан-Франциско, где не осталось в живых ни одного человека… Но все цело там — и небоскребы, и памятники, и даже аптеки… Нет только людей, погибших от радиации, умерших каждый на своей кровати…

Тщетно силится найти последняя подводная лодка хоть одного живого человека. Но кто же подает радиосигналы? Оказывается, на ключ давит недопитая бутылочка кока-колы, запутавшаяся в шнурке занавески. И ветер колеблет занавеску, то опуская, то нажимая на ключ бутылкой…

И это все, что сохранилось от человеческой цивилизации. Она закончилась здесь, скоро она закончится и в последнем уголке Земли.

Ужас овладевает всеми, кто задумывается над этим… Им отвечают последние слова фильма: “Еще не поздно, брат…” Да, еще не поздно. Этого еще не случилось, это может не случиться, если люди одумаются.

Но тогда им придется согласиться с Советским Союзом, предлагающим запретить и испытания ядерного оружия и само ядерное оружие…

Но что же будет тогда? Разве сможет существовать капитализм баз угрозы возможной войны, которая действует на его обреченный организм, как наркотик?..

Ответа на это не дает американская литература и ее ветвь — американская научная фантастика.

Мы выходим из джунглей американской научной фантастики; мы увидели “жуткие” космические драмы, содрогались от нарисованных страхом или чувством безысходности картин, содрогались потому, что они воскрешали в нашей памяти подлинные картины разрушенных атомной бомбой японских городов; иной раз интерес к незнакомому, странному мешал нам увидеть враждебную сущность произведений, прикрытую внешней занимательностью. Мы не заглянули в самые мрачные уголки ненависти, мракобесия, упадка, не считая их главными в развивающейся американской литературе. Научно-фантастическая ветвь американской литературы не стоит на месте. Если вчера она, отражая пессимизм и безысходность обреченного капитализма, покончила с традиционным “хэппи эндом”, паразитируя на науке, пользуясь ее достижениями, ее терминологией, — но сегодня в этой литературе все слышней становится голос прогрессивных писателей, отдающих себе отчет в том. куда идет мир. В определенной части американской научно-фантастической литературы привлекает критическое отношение к действительности и предостерегающие нотки трибунов, видящих гибельность выбранного руководителями современного им общества пути. И наиболее привлекающая к себе часть американской научно-фантастической литературы, подобно фильму “На берегу”, иной раз даже, помимо воли авторов, объективно работает на священную ненависть людей к войне и к уничтожению городов, стран, народов. Эта ненависть просыпается у читателя.

Советские люди много думают об американцах. Им хочется больше и лучше узнать их стремления, мечты, тревоги. Фантазия — отражение действительности, ее волшебное зеркало. Через фантазию американцев можно увидеть и понять их действительность, почувствовать тупик американского образа жизни, в котором бьется, как в клетке, мечта. Американская научная фантастика помогает заглянуть в думы и жизнь американцев.

Александр Казанцев

Он был не один.

Об этом говорила белая стрелка крошечного прибора на пульте управления.

Тем не менее в рубке, кроме него, никого не было. Слышался лишь шум двигателя. Но белая стрелка ползла вверх. Когда маленький корабль оторвался от “Звездной Пыли”, она стояла на нуле, а теперь она двигалась. Это означало, что за дверцей грузового отсека присутствует какое-то тело, излучающее тепло.

Это могло быть только живое человеческое тело. Он откинулся в кресле. Он был пилотом КЭПа, не раз видел смерть и всегда без колебаний выполнял все, что от него требовалось. Но даже для пилота КЭПа нужно некоторое время, чтобы заставить себя пересечь рубку и хладнокровно, без рассуждений убить человека, которого никогда до этого не встречал.

Однако таков был закон, четко и лаконично сформулированный в пункте восемь мрачного параграфа “л” Межпланетной инструкции: “Любой пассажир, обнаруженный во время полета на КЭПе, подлежит немедленному уничтожению”. Таков был закон, и от него не могло быть никаких отступлений. Он был продиктован не прихотью человека, а условиями границ обитаемого мира. После того как человек вылетел за пределы солнечной системы и началось завоевание Галактики, возникла необходимость наладить контакт с колониями и исследовательскими партиями, работавшими на новых планетах. Напряженными усилиями человеческого гения были созданы огромные звездные корабли. Постройка каждого корабля требовала колоссальных затрат и отнимала много времени. Корабли появлялись на разных планетах строго по графику и уносили колонистов к новым мирам. Они никогда не выходили из графика: любая задержка нарушила бы регулярное сообщение между старой Землей и новыми мирами Границы.

Однако часто приходилось оказывать помощь или снабжать оборудованием и продовольствием группы людей на той или иной планете в непредусмотренное расписанием время. Для этого предназначались КЭПы — корабли экстренной помощи. Маленькие, хрупкие, изготовлявшиеся из легких металлов и пластмасс, они легко умещались в корпусе звездолета. У них был небольшой ракетный двигатель, потреблявший сравнительно немного горючего. На борту каждого звездолета помещалось четыре КЭПа. Когда приходил сигнал о помощи, ближайший звездолет выпускал КЭП с грузом, а затем продолжал свой путь.

Снабженные атомными конвертерами, звездолеты не нуждались в жидком ракетном топливе, потребляемом кораблями экстренной помощи. Они могли брать лишь очень ограниченный запас этого тяжелого горючего, и поэтому тратить его приходилось чрезвычайно экономно. Счетные машины определяли курс, массу КЭПа, пилота и груза, необходимое количество горючего. Они были очень точны и ничего не упускали в своих расчетах, но они не могли учесть дополнительный вес непредвиденного пассажира.

“Звездная Пыль” приняла сигнал одной из исследовательских партий, работающих на Вудене. Шесть человек были поражены лихорадкой, вызываемой укусом зеленой мошки “кула”, а весь имевшийся у них запас сыворотки уничтожил ураган, который пронесся накануне над лагерем.

Получив сигнал, “Звездная Пыль” уменьшила скорость, выпустила КЭП с небольшим грузом сыворотки, а затем легла на прежний курс, и вот час спустя прибор показывал, что в грузовом отсеке, кроме маленькой картонной коробки с сывороткой, находилось живое существо. Пилот остановил взгляд на узкой белой дверце. За ней жил и дышал человек, которому предстояло узнать, что его убежище открыли слишком поздно. Пилот ничем не мог ему помочь. Из-за добавочной массы пассажира ему не хватит горючего во время торможения; истратив последние остатки топлива, КЭП начнет стремительно падать. Корабль вместе с пилотом и пассажиром врежется в землю и превратится в груду человеческих костей и обломков металла. Спрятавшись на корабле, этот человек подписал себе смертный приговор.

Он снова взглянул на предательскую белую стрелку и поднялся. То, что ему предстояло совершить, было тяжело для них обоих, и чем скорее все будет кончено, тем лучше. Он пересек рубку и остановился перед белой дверцей.

— Выходите! — Приказ прозвучал резко и отрывисто, заглушив на мгновение рокот двигателей.

За дверью послышался шорох, и затем снова стало тихо. Он представил себе забившегося в уголок пассажира, который вдруг осознал ужасные последствия своего легкомысленного поступка.

— Я сказал — выходите!

Он слышал, как человек двинулся, чтобы выполнить его приказ. Он ждал, не спуская глаз с дверцы. Рука лежала на рукоятке атомного пистолета, висевшего у него на поясе.

Дверь открылась, и оттуда появился улыбающийся пассажир.

— Ладно, сдаюсь. Что теперь будет?

Перед ним стояла девушка.

Он молча смотрел на нее. Рука соскользнула с пистолета. Это было ужасно. Пассажир оказался девушкой, которой не было еще и двадцати лет. Она спокойно стояла перед ним в своих летних туфельках, и ее каштановая кудрявая головка едва доставала ему до плеча. От нее исходил слабый аромат духов. Она подняла к нему улыбающееся лицо, и ее глаза смотрели бесстрашно и выжидающе.

Что теперь будет? Если бы этот вопрос был задан самоуверенным голосом мужчины, он бы ответил на него решительно и быстро. Сорвав с него опознавательный жетон, он открыл бы люк. В случае сопротивления он пустил бы в ход пистолет. Все кончилось бы в несколько минут, и тело случайного пассажира было бы выброшено в безвоздушное пространство. Все было бы просто, будь пассажир мужчиной.

Он вернулся к своему креслу и жестом предложил девушке сесть на стоящий у стены стенд с контрольными приборами. Видя его мрачное лицо, девушка перестала улыбаться. Она напоминала напроказившего щенка, которого застали на месте преступления и который знает, что его ждет наказание.

— Вы еще ничего мне не сказали, — начала она робко. — Я виновата. Что же теперь со мной будет? Мне, наверное, придется уплатить штраф?

Он резко прервал ее:

— Что вы здесь делали? Почему вы спрятались на КЭПе?

— Я хотела повидать брата. Он работает на Вудене в правительственной топографической экспедиции. Я его не видела целых десять лет, с тех пор как он покинул Землю.

— Куда вы летели на “Звездной Пыли”?

— На Мимир. Я устроилась там на работу. Брат все время посылал нам деньги — отцу, матери и мне. Он платил за мои курсы по изучению языков. Я окончила досрочно, и мне предложили место на Мимире. А Джерри еще не скоро покончит с Вуденом, он попадет на Мимир не раньше чем через год. Поэтому я здесь и спряталась. Ведь здесь хватит для меня места, и, если нужно, я уплачу штраф. У меня нет больше ни братьев ни сестер, а мы с Джерри не виделись очень долго. Мне не хотелось ждать еще целый год, и я спряталась здесь. Я, конечно, понимала, что нарушаю какие-то правила…

Нарушаю какие-то правила! Она была не виновата, что не знала законов. Она жила на Земле. Там не понимали, что законы Границы по необходимости жестоки и безжалостны, как и среда, породившая их. Но ведь была же в звездолете надпись на двери! У входа в секцию, где находился КЭП: “Посторонним не входить!” И все-таки она вошла.

— Ваш брат знает, что вы летели на Мимир?

— Конечно. Я еще месяц назад сообщила ему, что окончила курсы и лечу на Мимир на “Звездной Пыли”. Я знала, что он собирается через год уехать с Вудена. Он получит повышение и хочет тогда обосноваться на Мимире.

На Вудене работали две исследовательские партии. Он спросил ее:

— Как зовут вашего брата?

— Кросс. Джерри Кросс. Он в Группе Два. Он дал нам такой адрес. А вы его знаете?

Сыворотку нужно было доставить Группе Один. Группа Два находилась на расстоянии восьми тысяч миль от нее, за Западным морем.

— Нет, я никогда его не встречал.

Он повернулся к пульту и уменьшил торможение, хорошо зная, что это все равно не отвратит неизбежного конца. Он делал все, чтобы хоть немного его отсрочить. Почувствовав, что корабль задрожал и начал падать, девушка слегка привстала от удивления.

— Мы сейчас летим быстрее? Почему? — спросила она.

— Чтобы сэкономить горючее.

— Так, значит, его мало?

Он медлил с ответом. Затем спросил:

— Как вам удалось спрятаться на корабле?

— Я дождалась, когда никто на меня не смотрел, и пробралась сюда. Кто-то говорил, что пришел сигнал с Вудена и туда направляют КЭП, а я слышала. Я проскользнула в грузовую камеру, а корабль был уже готов к полету. Сама не знаю, как мне это удалось. Все казалось очень просто: попасть на Вуден и увидеть брата. А теперь у вас такое лицо… я понимаю, что это был не очень мудрый поступок.

Она снова улыбнулась ему.

— Я буду примерным преступником. Я хочу возместить все расходы и уплатить штраф. Я умею готовить и чинить одежду и вообще знаю много полезных вещей. Я даже могу быть сиделкой.

— А вы знали, что мы везем для партии?

— Нет. Вероятно, какое-нибудь оборудование?

Почему она не была мужчиной, преследующим свои тайные и корыстные цели, или преступником, который бежал от, правосудия в надежде навсегда затеряться в огромном новом мире? Никогда еще пилоту КЭПа не приходилось сталкиваться с таким пассажиром. Среди тех немногих, кто пробирался на корабль, бывали люди низкие и эгоистичные, жестокие и опасные, но никогда еще на борту КЭПа не было голубоглазой улыбающейся девушки, готовой уплатить штраф и выполнять любую работу только для того, чтобы увидеть брата.

Он повернулся к пульту управления и нажал кнопку, вызывая “Звездную Пыль”. Это было бесполезно, но он должен был испробовать все средства. Нельзя было схватить ее и толкнуть в люк, как поступил бы пилот, будь “пассажир” мужчиной. До тех пор пока КЭП тормозился силой тяготения, отсрочка была неопасной. Из коммуникатора раздался голос:

— Слушает “Звездная Пыль”. Сообщите опознавательные и докладывайте.

— Бартон. КЭП 34ГII. Экстренно. Вызываю командира корабля Делхарта.

Послышалось слабое нестройное гудение. Вызов проходил через соответствующие каналы.

Девушка молча наблюдала за ним. Она больше не улыбалась.

— Вы хотите, чтобы они вернулись за мной? — спросила она.

Коммуникатор щелкнул, и далекий голос сказал:

— Командир, вас вызывает КЭП.

— Они вернутся за мной? — еще раз спросила она. — И я не смогу увидеть брата?

— Бартон! — раздался резкий голос Делхарта. — Что за срочность?

— Пассажир.

— Пассажир? — в вопросе прозвучало удивление. — Тогда почему срочный вызов? Вы его обнаружили вовремя, непосредственной опасности нет. Вам надо связаться с Бюро корабельной информации, чтобы они оповестили ближайших родственников.

— Пассажир еще на борту, и обстоятельства не совсем обычные…

— Необычные? — перебил его командир. В его голосе ясно слышалось нетерпение. — Вы отлично знаете, что у вас мало горючего. И вам не хуже, чем мне, известен закон: “Каждый пассажир, обнаруженный во время полета на КЭПе, подлежит немедленному уничтожению”.

Бартон услышал, как вскрикнула девушка.

— Этот пассажир — девушка.

— Что?!

— Она хотела повидаться с братом. Это — еще совсем ребенок. Она не представляла себе, что делает.

— Понятно, — голос стал мягче. — И вы меня вызвали, надеясь, что я смогу вам чем-нибудь помочь? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Мне очень жаль, Бартон, но я не в силах ничего сделать. Звездолет не может отклониться от графика. От этого зависят жизни слишком многих людей. Я чувствую то же, что и вы, но я не в состоянии что-либо изменить, как и вы. Выполняйте свой долг. Соединяю вас с Бюро информации.

Голос в коммуникаторе замолк. Оттуда доносилось лишь легкое потрескивание. Бартон повернулся к девушке. Она сидела, подавшись вперед, и смотрела на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

— О чем он говорил? Что вы должны сделать? Уничтожить? Что он имел в виду? Этого не может быть!

Оставалось мало времени, и он не мог ей лгать.

— Он сказал то, что следовало.

— Нет!

Девушка отпрянула от него, как будто он собирался ее ударить. Она подняла руку, словно желая отстранить то страшное, что надвигалось на нее.

— Однако это так.

— Нет! Этого не может быть. Вы не в своем уме. Что вы говорите!

— Мне очень жаль, — он старался говорить с ней как можно мягче. — Мне следовало сказать вам раньше, но я хотел сделать все, что в моих силах. Я вызвал “Звездную Пыль”. Вы слышали, что сказал командир?

— Это невозможно. Если вы выбросите меня за борт, я умру.

— Да.

Она ловила его взгляд, стараясь прочесть в нем правду, и недоверие в ее глазах сменилось ужасом. Она прижалась к стене, маленькая и беззащитная, как мягкая тряпичная кукла. Казалось, в ней угасла последняя искорка надежды.

— И вы собираетесь это сделать? Вы хотите меня убить?

— Мне очень жаль, — сказал он. — Вы даже не представляете себе, как мне вас жаль. Но так должно быть, и никто во всей вселенной не в силах что-либо изменить.

— Вызываю КЭП, — раздался металлический голос в коммуникаторе. — Говорит Бюро информации. Дайте опознавательные данные.

Бартон встал с кресла и подошел к девушке. Она судорожно вцепилась в край своего сиденья. Лицо, поднятое к нему, было совершенно белым под густой шапкой каштановых волос. Тем резче выделялась на нем ярко-красная полоса губной помады.

— Уже?

— Мне нужен ваш опознавательный жетон, — сказал он.

Она разжала руки и нащупала дрожащими пальцами висевшую у нее на шее цепочку, к которой был прикреплен маленький пластмассовый диск. Пилот помог ей снять диск и вернулся на свое место.

— Сообщаю данные. Опознавательный номер Т837…

— Одну минуту, — прервал его голос. — На серой карточке?

— Да.

— Время исполнения приговора?

— Я сообщу вам позже.

— Позже? Это не по форме. Сначала требуется точное время смерти…

Он с огромным трудом заставил свой голос не дрогнуть.

— Тогда пусть будет не по форме. Сначала запишите остальные данные. Пассажир — девушка, и она все слышит. Вы это можете понять?

Наступила тишина. Затем голос сказал:

— Простите. Продолжайте.

Он начал читать очень медленно, чтобы дать ей возможность оправиться от первого чувства ужаса и постепенно свыкнуться с неизбежностью.

— Номер Т8374 тире 54. Имя — Мэрилин Ли Кросс. Пол — женский. Родилась 7 июля 2160 г. (“Ей только восемнадцать”, — пронеслось у него в голове). Рост — 5 футов 3 дюйма. Вес — 110 фунтов.

Казалось странным, что такого маленького веса было достаточно, чтобы сокрушить целый корабль.

— Волосы — каштановые. Глаза — голубые. Телосложение — хрупкое. Группа крови — 0. (“Господи, кому нужны эти сведения”, — подумал он.) Пункт назначения — Порт-Сити, Мимир.

Он кончил и сказал:

— Я вас вызову позже.

Затем снова повернулся к девушке. Она прижалась к стене и смотрела на него каким-то зачарованным взглядом.

— Они хотят, чтобы вы убили меня? Вы все ждете моей смерти?

В ее голосе исчезло напряжение, и она говорила, как испуганный и смущенный ребенок.

— Все хотят меня убить, а я ничего не сделала. Я никому не причинила зла. Я только хотела увидеть брата.

— Все не так, как вы думаете, совсем не так, — сказал он. — Никто не хочет вас убивать. И никто не допустил бы этого, если бы это зависело от людей.

— Но тогда почему все так? Я не понимаю.

Он объяснил ей создавшееся положение. Она долго молчала, а когда наконец заговорила, в ее глазах уже не было ужаса.

— Значит, все это только потому, что у вас мало топлива?

— Да.

— И я должна умереть, чтобы не погибли еще семь человек?

— Именно так.

— И никто не хочет моей смерти?

— Никто.

— Тогда, может быть… Вы уверены, что ничего нельзя сделать? Неужели люди не спасли бы меня?

— Все с радостью помогли бы вам, но никто ничего не в состоянии сделать. Все что я мог — это вызвать “Звездную Пыль”.

— А она не вернется, понимаю. Но, может быть, есть другие звездолеты? Неужели нет никакой надежды?

Она наклонилась вперед, с волнением ожидая его ответа.

— Нет.

Слово упало, как холодный камень. Она снова откинулась к стене, глаза ее потухли.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Да. На расстоянии сорока световых лет нет ни одного корабля, и никто ничего не может изменить.

Она опустила глаза и начала нервно перебирать складки платья. Постепенно она свыкнется с мыслью о своей страшной судьбе. Но на это нужно время, а его у нее очень мало. Сколько же его осталось?

На КЭПе не было установки, охлаждающей корпус. Поэтому необходимо было уменьшить скорость до среднего уровня, прежде чем корабль войдет в атмосферу. А сейчас они приближались к месту назначения со скоростью, превышающей установленную для них счетными машинами. Вот-вот должен был наступить критический момент, когда придется возобновить торможение, и тогда вес девушки станет очень важным фактором, который не учли счетные машины при определении количества топлива. Когда начнется торможение, она должна будет покинуть корабль. Иного выхода не было.

— Сколько я могу еще здесь оставаться?

Бартон невольно вздрогнул: этот вопрос прозвучал как эхо его собственных мыслей. Сколько? Он и сам не знал. Это было известно только счетным машинам. Каждый КЭП получал ничтожное количество дополнительного горючего на случай неблагоприятных условий полета. Все сведения, касающиеся курса корабля, хранили запоминающие элементы вычислительных машин. Эти данные нельзя было изменить. Можно было только сообщить счетным машинам новые данные — вес девушки и точное время, когда он уменьшил торможение.

Не успел он вызвать “Звездную Пыль”, как из коммуникатора раздался голос командира:

— Бартон, Бюро информации сообщило, что вы не закончили рапорт. Вы уменьшили торможение?

Командир уже догадался.

— Я торможу при одной десятой силы притяжения, — ответил он. — Уменьшил торможение в семнадцать пятнадцать, а вес — сто десять. Мне бы хотелось оставаться на одной десятой, пока позволяют счетные машины. Вы сможете сделать расчет?

Пилоту КЭПа строго запрещалось во время полета вносить какие бы то ни было изменения в курс, вычисленный для него счетными машинами, но командир даже не напомнил ему об этом. Делхарт никогда не был бы назначен командиром космического корабля, если бы не умел быстро разбираться в обстановке и не знал хорошо людей. Поэтому он только сказал:

— Я передаю сведения счетным машинам.

Коммуникатор умолк. Пилот и девушка ждали. Счетные машины должны были ответить немедленно. Новые данные вкладывались в стальную пасть первого элемента, и электрические импульсы проходили через сложную цепь. Время от времени щелкало реле, поворачивался крошечный зубец. Электрические импульсы безошибочно находили ответ. Невидимые, они с убийственной точностью решают сейчас, сколько осталось жить девушке, сидящей напротив пилота. Пять маленьких металлических сегментов на втором элементе двигались один за другим, соприкасаясь с лентой, смазанной краской, а затем другая стальная паст выбрасывала листок с ответом.

Хронометр на распределительной доске показывал 18.10, когда снова раздался голос командира:

— Вы должны возобновить торможение в 19.10.

Девушка взглянула на хронометр и тут же отвела взгляд.

— Это — оставшееся время? — спросила она. Бартон молча кивнул, и она опять опустила глаза.

— Запишите исправления в курсе, — сказал командир. — При обычных обстоятельствах я не допустил бы ничего подобного, но я понимаю ваше положение. Вы не должны отклоняться от этих инструкций. В 19.10 представьте рапорт.

Незнакомый технический служащий продиктовал Бартону новые сведения, и тот записал их на бумажной ленте, прикрепленной к краю пульта управления. Он знал, что при сближении с атмосферой ускорение достигнет такой величины, при которой сто десять фунтов превратятся в пятьсот пятьдесят. Техник кончил читать. Бартон коротко поблагодарил и прервал связь. После минутного колебания он выключил коммуникатор. Хронометр показал 18.13. До 19.10 оставался почти час. Ему было бы неприятно, если бы кто-нибудь услышал то, что скажет девушка в этот последний час. Он начал медленно проверять показания приборов.

Было уже 18.20, когда девушка пошевелилась.

— Это — единственный выход? — спросила она.

Он повернулся к ней.

— Теперь вы понимаете? Никто не допустил бы этого, если бы можно было хоть что-то изменить.

— Я понимаю, — произнесла она. Лицо ее уже не было бледным, и помада теперь не выделялась так резко. — Я не имела представления о том, что делала, когда пряталась на этом корабле. Теперь я должна за это расплачиваться.

Она нарушила закон, установленный людьми, — “не входить”, и это повлекло за собой нарушение физического закона: количество топлива h, обеспечивающее доставку КЭПа с массой m к месту назначения, окажется недостаточным, если масса будет m + х.

КЭП подчинялся только физическим законам, а их не могли изменить даже горы человеческого сочувствия.

— Я боюсь. Я не хочу умирать. Я хочу жить, но никто ничего не делает, чтобы спасти меня. Никого не трогает, что я умру.

— Трогает, — сказал он, — и меня, и командира, и служащего из Бюро информации. Всех нас это волнует, и каждый сделал то немногое, что было в его силах. А больше мы ничего сделать не можем.

— Я еще могу понять, что не хватает топлива, — с тоской произнесла она, словно не слыша его последних слов. — Но почему я должна умереть из-за этого? Одна я…

Она не могла примириться с этой мыслью. Никогда раньше она не знала, что такое опасность смерти, ничего не знала о мирах, где человеческая жизнь была хрупкой и эфемерной, как морская пена, разбивающаяся о скалистый берег. Она жила на доброй старой Земле, в спокойном и дружелюбном мире, где люди имели право быть юными и легкомысленными и могли смеяться. На Земле жизнь человека ценили и оберегали. Там всегда была уверенность, что наступит завтра. Она пришла из мира мягких ветров, теплого солнца, музыки, лунного света, и ей была неведома суровая и трудная жизнь Границы.

— Как ужасно быстро все это произошло. Еще час назад я летела на Мимир, а теперь “Звездная Пыль” продолжает свой путь без меня, а я должна умереть. Я никогда больше не увижу Джерри и маму с папой. Никогда… ничего… не… увижу.

Он колебался, не зная, как сделать, чтобы она все поняла и не считала себя жертвой жестокой несправедливости. Она мыслила категориями спокойной и безопасной Земли, где не уничтожали красивых девушек На Земле ее призывы о спасении заполнили бы эфир и быстроходные черные дозорные корабли вылетели бы ей на помощь; имя Мэрилин Ли Кросс стало бы известно повсюду, и все было бы сделано для ее спасения. Однако они были не на Земле и здесь не было дозорных кораблей, не было ничего, кроме “Звездной Пыли”, удаляющейся от них со скоростью света.

Никто, никто не сможет ей помочь. Мэрилин Ли Кросс не будет улыбаться с экранов телевизоров. Мэрилин Ли Кросс останется только в навсегда отравленной памяти пилота КЭПа, а имя ее, занесенное на серую карточку, будет передано в один из отделов Бюро корабельной информации.

— Здесь все не так, как на Земле, — сказал он, — и вовсе не потому, что никого не волнует ваша судьба; просто… здесь все не так, как на Земле. Граница необъятна, и вдоль нее, на окраине обитаемых миров, далеко друг от друга, разбросаны колонии и исследовательские партии. На Вудене, например, всего шестнадцать человек, шестнадцать человек на целой планете! Участникам исследовательских партий, топографических отрядов, колонистам постоянно приходится бороться с чуждой для них средой, чтобы проложить дорогу тем, кто последует за ними, но среда не дремлет, и поэтому каждая ошибка оказывается роковой. На протяжении Границы нет надписей, предупреждающих об опасности, и их не будет, пока не проложены пути для новых поколений й не освоены до конца новые миры. До тех пор люди должны будут жестоко расплачиваться за свои ошибки и никто не сможет им помочь.

— Я летела на Мимир и ничего не знала о законах Границы. Меня интересовал только Мимир, и мне казалось, что там безопасно.

— На Мимире — да, но вы покинули корабль, на котором вы летели.

Помолчав, она сказала:

— Все казалось таким заманчивым. На вашем корабле было для меня достаточно места. Я ничего не знала о топливе и о том, что может произойти.

Она замолчала; Бартон отвернулся и стал смотреть на экран телевизора. Он хотел дать ей возможность самой справиться с тяжелым чувством страха, на смену которому должно было прийти спокойное примирение со своей судьбой.

— Не будь таким сентиментальным болваном, Сэм!

— Сентиментальный я или кет, — упорствовал Сэм, — но, когда я вижу рабство, я понимаю, что это — рабство. А на Венере царит самое настоящее рабство!

Хэмпфри Уингейт фыркнул.

— Просто смешно! Клиенты Компании — служащие, работающие по законным, добровольно заключенным контрактам.

Джонс удивленно поднял брови:

— В самом деле? Что же это за контракт, на основании которого человека бросают в тюрьму, если он уходит с работы?

— Неверно! Каждый рабочий имеет право уволиться после обычного двухнедельного предупреждения, — уж мне ли не знать! Я…

— Да, да, — устало согласился Джонс. — Ты юрист. Тебе все известно насчет контрактов. Но дело в том, глупый ты человек, что все это — только юридическая видимость. Свободный контракт — великолепно! А то, о чем говорю я, — факты, а не казуистика. Мне безразлично, что написано в контракте, но фактически люди там — рабы!

Уингейт осушил свой бокал и поставил его на стол.

— Так что я, по-твоему, круглый дурак? Ну что ж, я скажу тебе, Сэм Хоустон Джонс, кто ты такой: обыкновенный салонный болтун! Тебе никогда в жизни не приходилось зарабатывать на хлеб, и ты находишь просто ужасным, что другому приходится это делать. Нет, погоди минутку, — продолжал он, увидев, что Джонс порывается что-то сказать, — послушай меня. Клиенты Компании на Венере гораздо лучше устроены, чем большинство людей их класса здесь, на Земле. Им обеспечены работа, питание, жилье. Если они заболевают, им оказывается медицинская помощь. Но беда в том, что эти люди не хотят работать…

— А кто хочет работать?

— Не будь смешным. Если бы они не были связаны довольно жестким контрактом, ничто не помешало бы им бросить хорошую работу, как только она им надоест, и потребовать от Компании бесплатного проезда обратно на Землю. Так вот, хоть это и не приходит тебе в голову, в твою благородную, свободолюбивую, милосердную голову, но Компания имеет обязательства по отношению к своим акционерам — к тебе, в частности! — и не может позволить себе гонять туда и обратно межпланетный транспорт для людей, считающих, что мир обязан их содержать.

— Ты убил меня своим сарказмом, дружище, — проговорил Джонс, сделав гримасу. — Я стыжусь того, что я акционер.

— Тогда почему же ты не продашь свои акции?

На лице Джонса отразилось негодование.

— Какое же это разрешение вопроса? Ты думаешь, что, спустив свои акции, я могу снять с себя ответственность за то, что мне известно о Венере?

— Да ну их к черту! — воскликнул Уингейт. — Пей!

— Ладно, — согласился Джонс. Это был его первый вечер после возвращения из учебного полета в качестве офицера запаса; теперь надо было наверстывать упущенное. Скверно, подумал Уингейт, что этот полет привел его именно на Венеру…

Корабль показался низко над горизонтом — сначала в виде точки. Телевизионные камеры тотчас же поймали его. Казалось, корабль не летит, а неподвижно висит в воздухе, лишь увеличиваясь в размерах. Но вот он пронесся мимо первой телевизионной станции, и его пронзительный рев слегка поколебал телекамеру.

Пролетев еще миль тридцать над пустыней Нью-Мексико, он приземлился, его фюзеляжные костыли взбороздили плотный песок. Из-под хвостовой части корабля взметнулся огромный столб пыли и стал медленно расстилаться по пустыне.

Как только корабль начал спускаться, вверх поднялись вертолеты, чтобы встретить его. Когда корабль приземлился, они находились еще на расстоянии десяти миль. Пыль осела на земле. Корабль лежал теперь неподвижно. В наступающих сумерках его четкие линии как бы расплывались и он напоминал диковинного зверя, притаившегося в пустыне.

Только после того, как головной вертолет приблизился на расстояние мили, его телекамера отчетливо уловила корабль.

Телеобъектив дал его наплывом, и телезрители смотрели на экран, затаив дыхание. Они с восхищением разглядывали короткие, стреловидные крылья и зияющее отверстие в хвостовой части корабля, из которого еще вырывалось пламя, как из самого ада. Но наибольшее любопытство вызывала у них средняя часть корабля, где находилась дверь.

И вдруг дверь распахнулась. В косых лучах закатного солнца показались две фигуры. Они остановились на пороге, глядя наружу неподвижным взором — казалось, бесконечно долго. Затем переглянулись и спрыгнули на землю.

До земли было всего лишь четыре фута, но оба они упали на колени. Однако тут же вскочили, отряхнули пыль с одежды и направились к месту, где их ожидали вертолеты. И люди по всей стране наблюдали уже знакомую им лунную походку — раскачивание тела из стороны в сторону, чтобы оторвать от земли слишком тяжелые ноги, а при опускании ног ступня будто шлепала о землю.

Телекамеры приблизились к ним, и на экранах крупным планом вспыхнули лица этих двух мужчин, стоящих рядом. Даже с первого взгляда лица казались необычными. А когда телекамеры задержались на них, стало ясно, что необычное заключалось в глазах: выражение глаз было спокойное, непреклонное, проницательное, испытующее, однако исполненное сочувствия. Их взгляд словно исходил из глубины и был направлен на что-то такое, что находилось вне обычного поля зрения. Это был как бы отсутствующий взгляд, неотразимый, полный мощной силы, хотя и принадлежал просто человеку. И даже когда глаза их были закрыты, они казались необычными. Сеть мельчайших морщинок собиралась у уголков глаз. Из-за этих морщинок вокруг глаз оба они выглядели старше своих лет, старше и какими-то странно высохшими.

Телекамеры задержались на их лицах, когда они неуклюжей походкой шли к вертолетам. Несмотря на то, что навстречу им поспешили многие известные люди, телекамеры держали в объективе только лица новоприбывших, и все могли видеть этот странный взгляд.

В Мэконе, штат Джорджия, миссис Сайндермэн, смочив языком кончик пальца, приложила его к утюгу. Услышав шипение, она взглянула на экран телевизора в тот момент, когда на нем возникли лица новоприбывших.

— Чарли, Чарли! — позвала она. — Вот они!

В комнату вошел темноволосый, приземистый человек и взглянул на экран.

— Да, — ворчливо заметил он. — Уж им-то досталось, будь здоров. Обоим.

— Ну разве они не прелесть?! — воскликнула жена.

Он метнул на нее мрачный взгляд.

— Нет! — ответил он и вышел.

В Стэмфорде, штат Коннектикут, Уолтер Дуайер отложил газету, которую читал, и стал всматриваться в лица на экране.

— Гляди-ка, душа моя, — сказал он, обращаясь к жене. Она молча кивнула. Усмехнувшись, он добавил: — Еще двое, дорогая. Если так пойдет дальше, все мы сможем уйти на покой и предоставить им делать дела!

Она тоже коротко рассмеялась, продолжая смотреть на экран.

В Бойс, штат Айдахо, трактир “К пивной кружке” не был переполнен. Телевизор, стоявший на одном конце стойки, был включен. Когда на экране возникли лица новоприбывших, в комнате воцарилась тишина. Один из сидящих поближе к телевизору высоко поднял кружку с пивом в знак приветствия.

Стэнли сидел вместе со всеми в общей каюте и пил уже третью чашку кофе, когда наконец появился навигатор. Вид у Хэмриджа был угрюмый. Он нес листки с вычислениями.

— Ну и улов: из трех планет одна слишком далеко, другая слишком близко, разве что последняя подойдет, — он взял чашку, которую ему протянул инженер Леман.

— После двадцати трех недель путешествия это не так то много.

— Вот и хорошо, — заметил Леман, — меньше работы, скорее вернемся домой.

— Да, но чем больше мы откроем, тем выше будет премия, — возразил Клайен. Он вопросительно улыбнулся Торну.

— Верно, док?

Торн не ответил. Он глядел через плечо капитана на листок с цифрами.

— Ну как? Подойдет, кэп? — спросил он.

— Посмотрим. — Стэнли, нахмурившись, разглядывал запись. — Средняя температура — тридцать пять по Цельсию. Ледяных пиков нет, океанов тоже, сплошь пустыня и остатки гор. Больших площадей, занятых растительностью, не видно. — Он взглянул на астронавигатора. — Вы здорово все это успели заметить. Должно быть, мы подошли к ней совсем близко.

— Слишком близко, — ответил Хэмридж, — нам повезло.

Он не сказал почему — все знали это сами. Если случалось, что координаты кораблей совпадали с координатами какой-нибудь планеты или Солнца, — такие корабли исчезали бесследно. Два предмета не могут находиться в одной точке в одно и то же время, и тот, кто пытается добиться этого, дорого платит.

— Что же мы будем делать? — Леман придвинулся ближе. — Облетим вокруг нее и произведем телесъемку или приземлимся и займемся исследованием? Сколько у нас осталось времени, кэп?

— Не так много. У нас было долгое путешествие “туда”, а ведь будет еще и “обратно”.

— Надо беречь запасы. — Стэнли отодвинул листки и откинулся на спинку кресла. — Правда, перед нами только одна планета. Что вы предлагаете, Торн?

— Облететь планету, — немедленно отозвался доктор, — как обычно. Не будем спешить, произведем съемку. Можно даже послать трассирующий снаряд, и мы получим точный спектральный анализ воздуха и почвы. Нет никакой необходимости садиться.

— Не согласен, — раздраженно сказал Клайен. — Чего нам бояться, черт возьми?! Мы легко отобьем любое нападение. — Если там есть разумная жизнь, надо узнать о ней побольше, а если нет, нечего и опасаться.

— Позвольте напомнить вам, что это — разведывательный корабль, — спокойно сказал Стэнли. — Наша цель состоит в том, чтобы найти планету типа Земли, пригодную для заселения. Для этого нам вовсе незачем садиться на нее. Если у нее нормальная атмосфера, сила тяжести не слишком отличается от нашей, имеется питьевая вода и климат годится для жизни, мы отметим, что она подходит для колонизации. Вот и все, что от нас требуется, и вы знаете, перед кем мы отвечаем за полет.

— Перед старым чучелом, — фыркнул Леман. — Я думал, он давно уже не в счет. Но сейчас речь идет не о нем, а о нас. Мы сидим взаперти в этой коробке уже шесть месяцев, и по крайней мере еще столько же нам предстоит. Пора бы для разнообразия размять ноги. — Он с надеждой посмотрел на капитана. — Мы примем все меры предосторожности. Мы же не дети — знаем, что делаем.

— А вы как думаете, Хэмридж?

— Я согласен с Леманом, — отвечал астронавигатор, — я за посадку.

— Они сошли с ума, — с яростью сказал доктор. — Черт побери, Стэнли, ведь они не хуже меня знают, почему не следует садиться. Это не наше дело, а колонистов.

Да, доктор, конечно, был прав. Это не их дело. Стэнли вздохнул и выпрямился в кресле.

— Облетим вокруг планеты и произведем съемку, — сказал он твердо.

Он сделал вид, будто поглощен изучением данных: так он мог не видеть выражения их лиц.

Марта Дейн остановилась и посмотрела на медно-красное небо. Пока она была внутри здания, ветер переменился. Песчаный ураган, который раньше дул с пустынных нагорий на восток, теперь бушевал над Сиртисом. Солнце, увеличенное туманным ореолом, казалось великолепным красным шаром. Оно было почти такой же величины, как и над Землей.

Сегодня к вечеру осевшие тучи пыли добавят еще слой песка к той массе, под которой вот уже пятьдесят тысяч лет погребен этот город.

Все вокруг покрыто красным лёссом — улицы, площади, открытые участки парка. Под слоем красного песка обвалились и оплыли небольшие постройки. А камни, отлетевшие от высоких зданий уже после того, как рухнула крыша и развалились стены, тоже покрыты красным лессом. В том месте, где стояла Марта, улицы древнего города были на сто — сто пятьдесят футов ниже уровня современной поверхности, и теперь проход, пробитый в стене дома, вел прямо на шестой этаж. Отсюда был хорошо виден лагерь, сооруженный на поросшей кустарником равнине, где некогда располагался морской порт. Теперь на месте океана простиралась впадина Сиртис. Сверкающий металл лагерных построек тоже успел покрыться тонким слоем красной пыли. Затратив много времени и труда, переправив через пятьдесят миллионов миль космического пространства людей, оборудование и продовольствие, археологи в конце концов завершат раскопки этого города. Они используют технику — бульдозеры, экскаваторы, землечерпалки. Иначе здесь ничего не сделаешь. Машины ускорят работу, но они не заменят человеческих рук. Марта вспомнила раскопки Хараппы и Мохенджо-Даро в долине Инда и старательных, терпеливых местных рабочих, простых и неторопливых, как и цивилизация, которую они открывали. Она могла бы перечесть по пальцам случаи, когда кто-либо из ее рабочих повредил в земле ценную находку. Без этих низкооплачиваемых и безропотных туземцев археология не сдвинулась бы с места со времен Винкельмана. Но здесь, на Марсе, не было туземных рабочих. Последний марсианин умер пятьсот столетий назад.

В четырехстах ярдах слева от нее вдруг затрещал, как пулемет, пневматический молоток. Должно быть, Тони Латтимер выбрал наконец здание и приступил к его обследованию.

Марта ослабила ремни кислородной коробки, перекинула через плечо аппарат, подобрала с земли чертежные инструменты, доску и зарисовки и двинулась вниз по дороге. Она обошла нагромождение камней и мимо развалин, торчащих из-под лесса, мимо остовов уже пробитых зданий вышла к заросшей равнине. Лагерь был здесь.

Марта вошла в большую рабочую комнату здания № 1; там было человек десять. С облегчением Марта освободилась от своей кислородной ноши и, закурив сигарету, первую с утра, оглядела присутствующих. Старый Селим фон Олмхорст (наполовину турок, наполовину немец), один из двух ее коллег археологов, сидел в конце длинного стола, напротив стены, и курил большую изогнутую трубку. Он внимательно изучал какую-то записную книжку, в которой явно не хватало страниц. Сахико Коремицу, девушка-офицер Технической службы, низко склонилась над своей работой под ярким светом двух ламп. Пилот, вернувшийся с разведки, докладывал о своем полете. Его слушали полковник Хаберт Пенроуз — начальник Отдела технического снабжения Космической службы и капитан разведки Фильд. Две девушки из Службы сигнализации просматривали текст вчерашней телевизионной хроники, которая передавалась на “Сирано”, лежащий на орбите, удаленной на пять тысяч миль от планеты, а оттуда уже — через Луну на Землю. С ними сидел Сид Чемберлен, транспланетный корреспондент “Ньюс сервис”. Он был штатским, как Марта и Селим, о чем свидетельствовали белая рубашка и синяя безрукавка.

Майор Линдеманн из инженерных войск обсуждал с одним из своих помощников какие-то проекты на чертежной доске. Зачерпнув кружкой теплую воду, чтобы умыться, Марта с надеждой подумала, что было бы неплохо, если бы это оказался план постройки водопровода. Затем, захватив свои записи и зарисовки, она прошла в конец стола, где сидел Селим. Как обычно, по дороге она остановилась около Сахико. Девушка японка занималась реставрацией того, что пятьсот столетий назад было книгой. Толстая бинокулярная лупа прикрывала ее глаза. Черный ремешок почти не выделялся на фоне гладких блестящих волос. Осторожно, по кусочкам, собирала она поврежденную страницу с помощью тончайшей иголочки, вставленной в медную оправку. Выпустив на секунду крошечную, как снежинка, частичку, Сахико подхватывала ее пинцетом и опускала на лист прозрачного пластиката, на котором она восстанавливала страницу. Затем она обрызгивала ее закрепителем из маленького пульверизатора. Следить за ее работой было истинным наслаждением. Движения были точными и изящными, как взмах дирижерской палочки.

— Привет, Марта. Что, уже время коктейля? — спросила Сахико, не поднимая головы. Она боялась, что даже легкое движение может сдуть лежащую перед ней пушистую массу.

— Нет. Еще только пятнадцать тридцать. Я там все закончила. Не знаю, обрадует ли вас эта новость, но книг я больше не нашла.

Сахико сняла лупу и, прикрыв глаза ладонями, откинулась в кресле.

— Да нет. Мне нравится эта работа. Я ее называю микроребусом. Но вот эта книга — просто мучение. Селим нашел ее в раскрытом виде. На ней была навалена какая-то тяжесть. Страницы почти совсем уничтожены.

Затем после некоторого колебания она сказала:

— Но если бы можно было потом что-нибудь прочитать, после того как я закончу… — В голосе прозвучал легкий упрек.

Отвечая ей, Марта почувствовала, что невольно защищается:

— Когда-нибудь сможем. Вспомните, сколько времени понадобилось, чтобы прочитать египетские иероглифы уже после того, как нашли Розеттский камень.

Сахико улыбнулась.

— Да, я знаю. Но был Розеттский камень. А на Марсе такого камня нет. Последнее поколение марсиан вымирало в то время, когда первый кроманьонский пещерный художник рисовал оленей и бизонов, и не было моста, который связал бы две цивилизации. Между ними — пятьдесят тысяч лет и пятьдесят миллионов миль.

— Но мы найдем этот мост. Что-нибудь обязательно даст нам значение нескольких слов, а с их помощью мы докопаемся до смысла других. Вполне вероятно, что мы не сумеем разгадать этот язык, но первые шаги мы сделаем, а в будущем кто-нибудь продолжит нашу работу.

Сахико отняла руки от глаз. Она старалась не смотреть на яркий свет. Затем снова улыбнулась широкой дружеской улыбкой.

— Я верю, что так и будет. Я очень надеюсь. Будет просто замечательно, если вы первая сделаете это открытие, Марта, и мы получим возможность читать то, что писали эти люди. Тогда этот мертвый город вновь оживет, — ее улыбка медленно исчезала. — Но пока, кажется, нет никакой надежды.

— Вы не нашли больше картинок?

Сахико отрицательно покачала головой. Если бы она и нашла их, вряд ли это имело бы большое значение. Они нашли уже сотни картинок с надписями, но так и не могли установить связи между изображением и текстом.

Никто больше не сказал ни слова. Сахико опустила на глаза лупу и склонилась над книгой.

Селим фон Олмхорст оторвался от своих записей и вынул трубку изо рта.

— Все там закончили? — спросил он, выпуская дым.

— Все, как было намечено. — Она положила свои записи и зарисовки на стол.

— Капитан Джиквел уже начал продувать здание сжатым воздухом с пятого этажа вниз. Вход там на шестом этаже. Как только он кончит продувание, будут включены кислородные генераторы. Я очистила ему место для работы.

Фон Олмхорст кивнул головой.

— Там было совсем немного дела, — сказал он. — А вы не знаете, Марта, какое следующее здание выбрал Тони Латтимер?

— Кажется, то высокое, с конической верхушкой. Я слышала, как он там просверливал шпур для взрывателя.

— Ну что ж, надеюсь, что хоть здесь нам повезет и мы что-нибудь найдем.

Марсианские строения, которые они обследовали до сих пор, были нежилыми, и все содержимое их было, по-видимому, вывезено. Вещи, очевидно, растаскивали постепенно, пока здание не было полностью опустошено. В течение столетий, по мере того как город умирал, шел процесс самоуничтожения. Она сказала об этом Селиму.

— Да. И мы всегда с этим сталкиваемся, за исключением, может быть, таких мест, как Помпея. А вы видели хоть один римский город в Италии? Ну, скажем, Минтурны? Сначала жители разобрали одну часть города, чтобы привести в порядок другую, а, после того как они покинули город, пришел новый народ и разрушил до основания то, что еще сохранилось. Даже камни растаскивали для починки дорог, и этот процесс продолжался до тех пор, пока от города не осталось ничего, кроме следов фундамента. Но на сей раз нам повезло. Здесь погибли последние марсиане, и за ними уже никого не было, никакого нашествия варваров. — Он не спеша докуривал трубку. — В ближайшие дни, Марта, я собираюсь взломать одно из зданий и посмотреть, что же там было, когда умер последний из них. Вот тогда мы узнаем историю гибели этой цивилизации.

— Да, но если мы сможем читать их книги, то у нас будет все жизнеописание, а не только некролог. — Она помолчала, не решаясь высказать вслух свои мысли. — В один прекрасный день мы непременно узнаем это, — сказала она наконец и посмотрела на часы. — Я хочу до обеда еще немножко поработать над списками.

— Почему бы вам все-таки не завести себе ребенка? — спросил доктор Эллиот.

Рой Кроули вынул изо рта трубку, посмотрел на маленького психолога и скорчил гримасу.

— Вам еще не надоело? — сказал он, а из угла комнаты послышался голос Филлис: “Выбрось отсюда эго чучело”.

— Давайте говорить серьезно, — сказал Эллиот. — Если так будет продолжаться, у вас не будет выбора, вы просто не сможете иметь ребенка.

— Угу, — сказала Филлис Кроули. Она уютно устроилась со своим альбомом в большом мягком кресле и делала карандашный набросок Моки, черно-белой кошки, которая, свернувшись, дремала на радиоприемнике.

— Слышали? — усмехнулся Рой Кроули. — Придется вам угомониться. Нельзя иметь ребенка, если жена не хочет, а муж категорически против.

Эллиот, румяный, круглолицый, с маленькими живыми глазами, нетерпеливо покачал головой.

— И все-таки вам следует на это решиться.

— Зачем? — Рой разнял скрещенные ноги, лениво вытянул их и снова откинулся в своем кресле. — Зачем это нам? Я писатель, Филлис — художница. У нас обоих — куча дел. Мы заняты каждый день с утра до ночи. Нас раздражает любая мелочь, похищающая наше время. К чему нам заводить в доме еще одного похитителя времени?

— Но ведь это — узкий взгляд…

— Конечно, — спокойно сказал Рой, — и мы не оправдываем его. — Почему вы сами не заведете ребенка и не перестанете надоедать нам?

— Я… Некоторым людям предназначено быть холостяками. — Вопрос был неприятен Эллиоту. — Это не имеет никакого отношения к делу. Я говорю о вас. Превосходные родители. Отец высокий, сильный, умный. Мать…

— Перестаньте, — сказала Филлис.

— Однако это так, — возразил Эллиот. — Все шансы в пользу отличного отпрыска.

— Видите ли, — сказал Рой, — только не поймите меня неправильно: я бы полюбил отличного отпрыска. Если бы мы могли получить его готовым, законченным до такой степени, чтобы можно было послать его в школу. Стерилизация бутылок, кормление в десять часов, приучение к уборной — эти жалкие занятия не для нас. Господи, мы не согласились бы пройти через это ни за какие деньги! Нам некогда. У нас масса более интересных дел.

Эллиот откинулся на спинку кресла, как будто услышал наконец признание, которого ждал.

— Этот период можно ускорить, — мягко сказал он.

— Ускорить? Каким образом?

Эллиот прищурил глаза.

— Даю вам слово. Его можно ускорить. Не ликвидировать, конечно, но чрезвычайно ускорить.

Рой скептически кашлянул.

— Вы, шарлатан, о чем вы толкуете? Вы хотите сказать, что можете сократить пеленочный период?

— Совершено верно. Правда, из всех открывающихся возможностей вы выбрали самую скучную, но бог с вами — у вас убогое воображение. Я думаю не только о пеленочном периоде, но и об умении ходить, о развитии речи, общении с людьми и так далее.

— Вы хотите сказать, что можете ускорить все это? — спросил Рой и, не давая Эллиоту возможности ответить, добавил: — Я не верю этому.

— Это ломает все мои представления о вас, — иронически сказал Эллиот — Я хочу, чтобы вы пришли ко мне в кабинет и позволили доказать вам это.

— Как? — спросила из своего угла Филлис. — Как вы это можете доказать?

— Приходите и посмотрите. Хотя бы завтра вечером.

Филлис встала с кресла и распушила свою оранжевую накидку. У нее была тонкая, гибкая мальчишеская фигура, пепельные волосы, подстриженные под пуделя.

— Как вы собираетесь надуть нас, док? — спросила она.

— Я хочу, чтобы вы оба пришли завтра вечером. У меня для вас кое-что будет.

— Не надейтесь! Вам не удастся сделать нас родителями даже с помощью диаграмм и графиков, — сказал Рой.

Филлис пристально посмотрела через всю комнату на психолога.

— Что вы хотите нам показать?

Еще при жизни жены мистер Чарльз Андерхил, спеша каждое утро на пригородный поезд или возвращаясь вечером домой, всегда проходил мимо детской площадки и никогда не обращал на нее внимания. Она не вызывала в нем ни неприязни, ни интереса, ибо ему вообще едва ли было известно о ее существовании.

Но вот сегодня за завтраком его сестра Кэрол, полгода назад занявшая за обеденным столом место его покойной жены, осторожно сказала:

— Джимми скоро три года. Завтра я отведу его на детскую площадку.

— На детскую площадку? — переспросил мистер Андерхил.

А у себя в конторе на листке блокнота записал и, чтобы не забыть, жирно подчеркнул черными чернилами: “Посмотреть детскую площадку”.

В тот же вечер, едва грохот поезда замер вдали, мистер Андерхил обычным путем, через город, устремился домой, сунув под мышку свернутую в трубку свежую газету, чтобы не зачитаться дорогой и не позабыть взглянуть на детскую площадку. Таким образом, ровно в пять часов десять минут пополудни он уже стоял перед голой чугунной оградой детского парка с распахнутыми настежь воротами — стоял, остолбенев от ужаса, не веря тому, что открылось его глазам…

Казалось, и глядеть-то было не на что. Но едва он прервал свою обычную безмолвную беседу с самим собой и вернулся в окружающий мир, постепенно, словно на экране телевизора, все стало обретать отчетливые очертания.

Он услышал голоса — приглушенные, словно из-под воды доносившиеся крики и возгласы, исходившие от каких-то расплывчатых пятен, ломаных линий и теней. Потом будто кто-то нажал рычаг машины, крики с силой обрушились на него, а глаза явственно увидели то, что прежде скрывалось словно в тумане. Он увидел детей! Они носились по лужайке, дрались, беспощадно колотили друг друга кулаками, царапались, падали, поднимались, снова бежали — все в кровоточащих или уже подживших ссадинах и царапинах. Казалось, дюжина кошек, брошенных в собачью конуру, не могла бы вопить сильнее. С почти неправдоподобной отчетливостью мистер Андерхил видел каждую ссадину, каждую подсыхающую болячку и царапину на лицах и коленях детей.

Ошеломленный, он выдержал первый шквал звуков. Когда же его глаза и уши были уже не способны воспринять что-либо, к ним на помощь пришло обоняние. Он ощутил едкий запах ртутной мази, липкого пластыря, камфары и свинцовых примочек. Запах был настолько сильный, что он почувствовал горьковатый привкус на языке. Сквозь железные прутья решетки, тускло поблескивавшие в сумерках уходящего дня, потянуло запахом йодистой настойки. Дети, как одержимые, метались по лужайке, налетали друг на друга, набивая синяки и шишки, оступались, падали — и все это с какой-то непонятной, необъяснимой жестокостью.

Свет на площадке был какой-то странный, слепяще-резкий — или, может быть, мистеру Андерхилу так показалось? — а фигурки детей отбрасывали сразу четыре тени: одну темную, почти черную, и три слабые серые полутени. Поэтому почти невозможно было сказать, в каком направлении мчатся эти маленькие стремительные фигурки, чтобы в конце концов на всем бегу врезаться во что-нибудь. Да, этот косо падающий, слепящий глаза свет, резко обозначая контуры предметов, странно отдалял их, и от этого площадка казалась нереальной, почти недосягаемой. Может быть, виной всему была чугунная ограда, напоминающая решетку зоопарка, за которой всякое может случиться.

“Обитель боли и страданий, — подумал мистер Андерхил. — Почему дети стремятся превратить свою жизнь в ад? А это вечное стремление истязать друг друга?” Вздох облегчения вырвался из его груди. Слава богу, его детство давно и безвозвратно ушло. Нет больше щипков и колотушек, бессмысленных страстей, обманутых надежд!

Внезапно налетевший ветер вырвал из-под руки газету. Мистер Андерхил бросился за ней. Схватив ее, он поспешно отступил назад, ибо за то короткое мгновение, что он находился по ту сторону ограды, он вдруг почувствовал, как тяжело повисло на нем пальто, как велика стала шляпа, как ремень, поддерживающий брюки, сделался слишком просторен, а ботинки сваливаются с ног. Ему показалось, что он маленький мальчик, нарядившийся в платье своего отца и вздумавший поиграть в почтенного бизнесмена. За его спиной грозно возвышались ворота парка, серое низкое небо давило свинцовой тяжестью, в лицо дул ветер, напоминавший дыхание зверя, отдававший запахом йода. Вдруг мистер Андерхил споткнулся и чуть не упал.

Выскочив за ограду, он остановился и облегченно вздохнул, словно человек, вырвавшийся из леденящих объятий океана и еще не вполне пришедший в себя от смертельного испуга.

— Хэлло, Чарли!

Мистер Андерхил круто обернулся. На самой верхушке металлической спусковой горки сидел мальчик лет девяти и приветственно махал рукой,

— Хэлло, Чарли!

Мистер Чарльз Андерхил машинально махнул ему в ответ. “Однако я совсем не знаю его, — тут же подумал он. — Почему он зовет меня Чарли?”

В серых сумерках незнакомый малыш продолжал улыбаться ему, пока вдруг вопящая орава детей не столкнула его вниз и с визгом и гиканьем не увлекла с собой. Ошеломленный Андерхил стоял и смотрел. Площадка казалась огромной фабрикой боли и страданий. Простояв у ограды даже целых полчаса, вы не нашли бы здесь ни одного детского лица, которое не было бы искажено гримасой вопля, не побагровело бы от злобы, не побелело бы от страха. Да, это было именно так. Кто сказал, что детство — самая счастливая пора в жизни человека? Нет, это — самая страшная, самая жестокая пора варварства, когда даже полиция бессильна защитить вас, а ваши родители слишком заняты собой и своим недосягаемым и непонятным для вас миром. Будь это в его власти — мистер Андерхил коснулся рукой холодных прутьев решетки, — он повесил бы здесь только одну надпись: “Юные торквемады”.[3]

Но кто же тот мальчик, окликнувший его? Отдаленно он кого-то напоминал, какого-то старого друга или знакомого. Должно быть, он сын преуспевающего бизнесмена, благополучно нажившего на склоне лет язву желудка.

“Так, значит, вот где будет играть мой Джимми”, — подумал мистер Андерхил.

В передней, повесив шляпу и, как обычно, рассеянно взглянув в мутное зеркало на свое вытянутое и расплывчатое отражение, мистер Андерхил вдруг почувствовал озноб и усталость, и, когда навстречу ему вышла сестра, а за ней, мягко ступая ножками, бесшумно, словно мышонок, выбежал Джимми, мистер Андерхил был менее приветлив с ними, чем обычно. Сынишка как всегда забрался к нему на плечи и начал свою любимую игру в “короля гор”. А мистер Андерхил, сосредоточенно глядя на кончик сигары, которую никак не мог раскурить, откашлялся и сказал:

— Я думал о детской площадке, Кэрол.

— Завтра я отведу туда Джима.

— Отведешь Джима? На площадку? Ты действительно решила?

Все возмутилось в нем при этой мысли. Воспоминания о площадке — даже все ее запахи — были слишком свежи в его памяти! Царапины, ссадины, разбитые носы… Там, как в кабинете зубного врача, самый воздух напоен болью и страхом. А этот ужасный топот множества бегущих ног, а копошащиеся в пыли дети — и ведь он всего лишь какую-то секунду пробыл там, погнавшись за унесенной ветром газетой! Как испугало, потрясло его все это!

— Ты против того, чтобы я отвела его туда?

— Да ты-то видела эту площадку? — И мистер Андерхил вдруг в замешательстве умолк. — Черт возьми, Кэрол, я хотел сказать, видела ли ты детей, что играют на ней? Да ведь это же банда живодеров!

— Это все — дети из приличных семей.

— Ио они толкаются и дерутся, как настоящие гестаповцы! — промолвил Андерхил. — Это все равно что отвести Джима на мельницу и сунуть головой в жернова. При одной только мысли, что Джим должен играть на этой живодерне, у меня кровь стынет в жилах!

— Ты прекрасно знаешь, что это — самая приличная детская площадка поблизости.

— Мне безразлично, какая она. Я знаю, что никаких других игрушек, кроме палок, биток и духовых ружей, я там не видел. К концу первого же дня от Джима останутся рожки да ножки. Он будет изжарен живьем, как новогодний поросенок!

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько, я говорю совершенно серьезно.

— Но не можешь же ты лишить Джимми его детства. Он должен пройти через это. Ну и что же, если его немножко поколотят и он сам поколотит других. Ведь это же мальчишки! Они все таковы.

— Мне не нравятся такие мальчишки.

— Но ведь это — самая счастливая пора их детства!

— Чепуха. Когда-то я с тоской и сожалением вспоминал о детстве. Но теперь я вижу, что был сентиментальным дураком. Этот сумасшедший визг и беготня, напоминающие кошмарный сон, и возвращение домой, когда ты весь с головы до ног пропитан страхом. Если бы мне только удалось уберечь Джима от этого!

— Неразумно и, слава богу, невозможно.

— Говорю тебе, что я и близко не подпущу его туда. Пусть лучше растет отшельником.

— Чарли!..

— Да, да! Посмотрела бы ты на этих маленьких зверей! Джим — мой сын, не так ли? Он мой сын, а не твой, запомни! — Мистер Андерхил чувствовал, как хрупкие слабенькие ножки сына обхватывают его шею, а нежные пальчики копошатся в его волосах. — Я не отдам его на эту живодерню.

— В таком случае ему придется пройти через это в школе. Лучше пусть привыкает сейчас, пока ему всего три года.

— Я уже думал об этом, — мистер Андерхил крепко сжал ножки сына, свисающие с его плеч, как две толстенькие теплые колбаски. — Я, возможно, даже пойду на то, чтобы взять для Джима частного репетитора…

— Чарльз!..

Они обедали молча. После обеда сестра ушла в кухню мыть посуду, а мистер Андерхил, взяв сына, пошел погулять.

Освежеванные туши внезапно возникли перед взором и пронеслись мимо в дрожащем раскаленном воздухе зеленых джунглей. Тошнотворный запах падали ворвался в открытое окно машины. Леонора Уэбб нажала кнопку, и стекло со свистом поднялось.

— Как ужасны эти мясные лавки на открытом воздухе, — сказала она.

Зловоние все еще держалось в воздухе, напоминая о войне и несчастьях.

— Ты заметил, сколько мух!

— Да, чтобы выбрать кусок мяса в такой лавке, надо прежде хорошенько похлопать по туше рукой, чтобы мухи разлетелись.

Машина круто свернула на повороте.

— Как ты думаешь, нас пропустят через Хуаталу?

— Не знаю.

— Осторожно!..

Но он слишком поздно заметил на шоссе какие-то блестящие предметы. С пронзительным свистом спустила передняя шина. Подпрыгнув, машина остановилась. Уэбб открыл дверцу и вышел. Джунгли дышали зноем и молчали; шоссе в этот полуденный час было пустынно. Он осмотрел переднее колесо, не переставая ощупывать револьвер в кобуре под мышкой.

Блеснув на солнце, опустилось боковое стекло.

— Шина сильно повреждена? — спросила Леонора.

— Окончательно.

Он поднял с шоссе блестящий предмет.

— Куски мачете[4] и острия установлены навстречу машине. Наше счастье, что мы наехали только одним колесом.

— Но зачем это?

— Ты сама прекрасно знаешь зачем.

Он кивком указал на газету, лежавшую на сиденье.

“4 октября 1963 года.

Соединенные Штаты и Европа безмолвствуют. Радиостанции США и Европы молчат. Везде царит великое безмолвие. Война пришла к концу.

Предполагают, что большинство населения США погибло. Большая часть населения Европы, России, Сибири уничтожена, Век белой расы пришел к концу”.

— Все произошло так неожиданно, — промолвил Уэбб. — Еще неделю назад мы собирались провести наш отпуск, путешествуя. А потом свершилось все это.

Они оторвали взгляд от газетного заголовка и посмотрели на молчавшие джунгли. Громада джунглей ответила дыханием зноя, шелестом трав и листвы, сверканием миллиардов изумрудных и бриллиантовых глаз.

— Будь осторожен, Джон!

Автоматический домкрат со свистом приподнял машину, и она как будто повисла в воздухе. Джон Уэбб торопливо ткнул ключом в правое колесо. Оно тут же соскочило, хлопнув, как пробка, выбитая из бутылки. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы поставить на его место новое, а старое колесо с поврежденной шиной откатить назад и спрятать в багажнике. Проделывая все это, Джон Уэбб не снимал руки с револьвера.

— Пожалуйста, не стой на виду.

— Итак, началось. — Он чувствовал, как от зноя тлеют волосы на затылке. — У плохих вестей длинные ноги.

— Ради бога, Джон, помолчи. Тебя могут услышать.

Он взглянул в сторону джунглей.

— Что ж, я знаю — вы там!

— Джон!..

Он крикнул молчавшим джунглям:

— Я вижу вас!

Торопливо, лихорадочно послал в них пули — одну, вторую, третью, четвертую, пятую…

Джунгли проглотили их, не шелохнувшись. С резким звуком, напоминающим звук рвущегося шелка, пули исчезли в многомильной бездне изумрудной листвы, гигантских стволов, влажных запахов и безмолвия. Почти тут же замерло короткое эхо. За своей спиной Уэбб слышал мягкое пофыркивание автомобильного мотора. Он обошел вокруг машины. Сев в машину, он захлопнул дверцу и запер ее. Когда он перезарядил револьвер, они снова тронулись в путь.

Они ехали не останавливаясь.

— Ты что-нибудь видишь?

— Нет. А ты?

Она отрицательно мотнула головой.

— Ты ведешь машину слишком быстро.

Он вовремя уменьшил скорость. На повороте, справа у обочины снова сверкнули обломки мачете. Он свернул влево и объехал их.

— Негодяи!

— Нет, они всего лишь люди, у которых никогда не было таких машин, как эта, и еще многих других вещей.

Что-то ударилось о приспущенное боковое стекло, и по нему растеклась струйка бесцветной жидкости. Леонора посмотрела на небо.

— Будет дождь?

— Нет, это какое-то насекомое.

Еще легкий стук по стеклу.

— Ты уверен, что это насекомое?

Щелк, щелк, щелк…

— Подними стекло! — крикнул он, прибавляя скорость.

Что-то упало ей на колени. Он наклонился и посмотрел.

— Стекло, быстро!

Она нажала кнопку. Стекло поднялось. Она тоже взглянула на колени — в подоле юбки лежал, поблескивая, крошечный дротик, какими стреляют из духовых ружей.

— Не прикасайся к нему руками, — сказал он. — Заверни его в носовой платок, — потом мы выбросим его.

Машина мчалась со скоростью шестьдесят миль в час.

— Это только здесь опасно, — сказал он. — Мы скоро выберемся отсюда.

О стекло все время что-то ударялось и отскакивало, словно крупинки града.

— Зачем это? — спросила Леонора. — Ведь они даже не знают, кто мы.

— К сожалению. Людей, которых знаешь, труднее убивать.

— Я не хочу умирать, — сказала она просто. Он сунул руку под пиджак.

— Если со мной что-нибудь случится, револьвер вот здесь. Воспользуйся им и, ради бога, не раздумывай.

Она ближе придвинулась к нему. Машина мчалась со скоростью семьдесят пять миль в час по прямому как стрела шоссе. Они ехали молча.

Подняли стекла, и в машине стало легче дышать.

— Как глупо, — сказала она наконец. — Как глупо разбрасывать по дороге ножи, пытаться убить нас из духовых ружей. Откуда они знают, что в следующей машине не окажется кто-нибудь из их соотечественников?

— Не требуй от них благоразумия, — ответил он. — Автомобиль — это автомобиль. Он большой, он стоит денег. За него можно получить столько, что хватит на всю жизнь. Во всяком случае, они знают, что, если остановят на шоссе машину, ее владельцем наверняка окажется американский турист или богатый испанец, предкам которого следовало бы вести себя приличней в чужой стране. А если шину повредит свой брат, индеец, что ж, они помогут ему сменить колесо.

— Который час? — спросила она.

В какой уж раз по старой привычке он взглянул на пустое запястье, где прежде носил часы. А потом без тени удивления или замешательства вытащил тепло поблескивающие золотые часы из кармана. Это было год назад. Какой-то туземец впился взглядом в его часы. Он глядел и глядел на них с какой-то неистовой жадностью, а затем перевел взгляд на Уэбба. В этом взгляде не было ни презрения, ни ненависти, ни печали, ни радости. Ничего, кроме удивления. С тех пор он никогда больше не носил часы на руке.

— Полдень, — ответил он.

Полдень.

Перед ними была граница. Они одновременно увидели ее и одновременно вскрикнули от радости. Машина остановилась. Сами того не сознавая, они улыбались…

Джон Уэбб высунулся из окна и жестами стал подзывать часового, но вдруг опомнился и вышел из машины.

Он направился к зданию пограничной заставы, около которого стояли, разговаривая, три низкорослых парня в мешковатых мундирах пограничников. Они даже не взглянули на Уэбба, когда он подошел к ним. Не обращая на него внимания, они продолжали беседовать на испанском языке.

— Прошу прощения, — наконец промолвил Джон Уэбб. — Можно пересечь границу? Нам надо в Хуаталу.

Один из пограничников обернулся:

— К сожалению, нет, seňor.

Трое возобновили беседу.

— Вы меня не поняли, — сказал Уэбб, тронув за рукав того, кто ответил ему. — Нам необходимо попасть на ту сторону.

Пограничник отрицательно покачал головой.

— Все паспорта теперь недействительны. Да и зачем вам уезжать отсюда?

— По радио всем американцам предложено немедленно покинуть страну.

— А, si, si. — Трое закивали головами и, улыбаясь, обменялись торжествующими взглядами.

— В противном случае нам грозит штраф, или тюрьма, или то и другое вместе, — сказал Уэбб.

— Даже если мы пропустим вас через границу, Хуатала не примет вас; она прикажет вам убраться оттуда в двадцать четыре часа. Если не верите, можно спросить. Вот, слушайте. — Пограничник обернулся и крикнул по ту сторону заставы.

— Эй, ты! Эй!

В сорока ярдах от линии границы под палящими лучами солнца ходил часовой с ружьем на плече. Он обернулся.

— Эй, Пако, тебе нужны эти двое?

— Нет, gracias, gracias, нет, — ответил часовой.

— Вот видите, — сказал пограничник, повернувшись к Джону Уэббу.

И трое дружно засмеялись.

— У меня есть деньги, — сказал Уэбб.

Смех смолк.

Первый из пограничников сделал несколько шагов к Джону Уэббу, и лицо его уже не казалось спокойным и благодушным. Теперь оно казалось высеченным из коричневого камня.

— Вот как? — сказал он. — У вас всегда есть деньги. Это нам известно. Приезжают сюда и думают, что могут сделать здесь все что угодно на свои деньги. А что такое деньги? Всего лишь обещание, seňor. Я читал об этом в книгах. А что, если никто больше не нуждается в ваших обещаниях?

— Я дам вам все, чего вы пожелаете.

— Неужели? — пограничник повернулся к товарищам. — Слышите, он даст мне все, чего я пожелаю. — А затем, обращаясь к Уэббу, сказал: — Вы шутите, я знаю. Вам всегда нравилось смеяться над нами, не так ли?

— Нет.

— Maňana,[5] смеялись вы над нами. Maňana, смеялись вы над нашими siesta[6] и над нашими maňana. Разве не так?

— Нет, я не смеялся. Возможно, другие смеялись.

— Нет, вы тоже смеялись.

— Я здесь впервые. Я никогда не был здесь прежде.

— И все-таки я вас знаю. Сделай то, сделай это, принеси то, принеси это. Вот тебе пезо за услуги, можешь купить себе дом. Беги туда, беги сюда, сделай то, сделай это.

— Это был не я.

— Что ж, в таком случае, вы все очень похожи Друг на друга.

Трое пограничников стояли под ярким солнцем, и черные тени ложились у их ног, а пот темными пятнами проступал под мышками. Первый из пограничников подошел поближе к Джону Уэббу.

— Теперь я ничего не должен делать для вас.

— Вы и раньше ничего для меня не делали. Я никогда ни о чем вас не просил.

— Вы дрожите.

— Нет, ничего. Это от жары.

— Сколько у вас денег? — спросил пограничник.

— Тысяча пезо за переезд через эту границу и тысяча пезо за переезд через ту.

Пограничник снова крикнул часовому по ту сторону заставы.

— Тысячи пезо хватит?

— Нет, — ответил часовой. — Скажи ему, пусть идет жалуется!

— Да, — сказал пограничник, поворачиваясь к Уэббу. — Идите, жалуйтесь. Пусть меня увольняют со службы. Меня уже один раз уволили из-за вас.

— Нет, это был не я.

— Запишите мое имя. Карлос Родригес Изотл. А теперь уходите.

— Так, понимаю.

— Нет, пока вы еще не все понимаете, — сказал Карлос Родригес Изотл. — Давайте-ка сюда ваши две тысячи пезо.

Джон Уэбб достал бумажник и вынул деньги. Карлос Родригес Изотл, стоя под застывшим голубым небом своей родины, поплевал на палец и медленно пересчитал деньги, А в это время полуденные тени густели и зной становился все нестерпимее, поднимаясь неведомо откуда. Наступая на собственные тени, люди тяжело дышали, изнемогая от жары.

— Ровно две тысячи пезо, — сказал он и спокойно положил деньги в карман. — А теперь поворачивайте вашу машину и поищите другую заставу.

— Да пропустите же нас, черт побери! Пограничник посмотрел на него.

— Поворачивай!

Они долго молча глядели друг на друга, и солнечные блики играли на металлических частях винтовки часового. А потом Джон Уэбб повернулся и медленно побрел к машине, прикрыв лицо рукой. Он опустился на сиденье.

— Куда же теперь? — спросила Леонора.

— Не знаю. Попробуем добраться до Порто-Белло.

— Нам нужен бензин, нужно починить колесо. Возвращаться по этим дорогам!.. На этот раз их, возможно, завалят бревнами и…

— Я знаю, я все знаю. — Он потер руками глаза и затем какое-то время сидел, уткнувшись лицом в ладони. — Мы здесь одни, боже мой, совсем одни. Помнишь, в какой безопасности мы всегда себя чувствовали. В безопасности! Останавливались в самых больших городах, где непременно имелись американские консульства. Помнишь, как у нас было принято шутить: “Куда бы ты ни поехал, везде ты слышишь шелест орлиных крыльев”.[7] А может быть, это шелестели доллары? Я уже не помню. Господи, как быстро образовалась пустота. На чью помощь могу я теперь рассчитывать?

Она помолчала немного, а потом сказала:

— Должно быть, только на мою. Увы, это не много. Он обнял ее.

— Ты держишься молодцом. Ни истерики, ни слез.

— Сегодня, как только мы найдем кров и постель, если только мы найдем их, я, возможно, буду рыдать и биться в истерике.

Он дважды поцеловал ее в сухие растрескавшиеся губы. Затем медленно откинулся на спинку сиденья.

— Прежде всего надо раздобыть бензин. Если нам это удастся, мы направимся прямо в Порто-Белло.

Трое пограничников продолжали разговаривать и смеяться. Машина отъехала.

Спустя минуту он тихонько засмеялся.

— Что ты? — спросила жена.

— Я вспомнил старинный духовный гимн. Вот, послушай:

— Я тоже помню эти слова, — сказала она.

— Очень подходящие для создавшейся ситуации, — сказал он. — Я спою тебе весь гимн, если вспомню его. И если мне захочется петь.

Он сильнее нажал ногой на стартер.

Они остановились перед заправочной станцией, и спустя минуту, когда никто не вышел, Джон Уэбб нажал кнопку сигнала. Но он тут же отдернул руку и посмотрел на нее с таким отвращением, словно это была рука прокаженного.

— Мне не следовало бы делать этого.

В темном провале двери появился человек. За ним вышли еще двое.

Все трое обошли вокруг машины, разглядывая и ощупывая ее.

Лица их были цвета пережженной бронзы. Они щупали упругие шины колес, вдыхали густой запах нагретого металла и суконной обивки.

— Seňor, что угодно? — наконец спросил хозяин заправочной станции.

— Мы хотели бы купить бензин, если можно.

— Бензин весь вышел, seňor, — ответил хозяин.

— Ваши баки полны, это видно даже отсюда.

— Бензин весь вышел.

— Я уплачу вам по десять пезо за галлон.

— Gracias, не надо.

— У нас так мало бензина, что мы никуда не сможем добраться. — Уэбб посмотрел на стрелку бензобака. — Осталось меньше четверти галлона. Придется оставить машину здесь и дойти пешком до города. Может, там достанем.

— Я присмотрю за вашей машиной, seňor, — сказал хозяин заправочной станции. — Если вы оставите ключи.

— Мы не можем сделать этого! — воскликнула Леонора. — Как же тогда?..

— У нас нет иного выхода. Или оставить ее здесь, или бросить на шоссе, где ее подберет каждый.

— Здесь будет лучше, — сказал владелец бензиновой колонки.

Они вышли из машины. Теперь они стояли и смотрели на нее.

— Это была хорошая машина, — промолвил Джон Уэбб

— Очень хорошая, — сказал владелец бензиновой колонки, протягивая руку за ключами. — Я присмотрю за ней.

— Но, Джон…

Она открыла дверцу машины и стала вытаскивать чемоданы. Через ее плечо он увидел яркие наклейки — целый вихрь цветов и красок на потертой коже чемоданов — следы многих лет путешествий в десятки стран, остановок в дорогих отелях.

Обливаясь потом, она тянула к себе чемоданы. Вдруг он остановил ее. Оба они, тяжело дыша, глядели в открытую дверцу машины на прекрасные дорогие саквояжи, в которых лежали великолепные вещи из шерсти и шелка, ставшие непременной принадлежностью их образа жизни, духи, стоившие сорок долларов за флакон, прекрасные бархатистые прохладные меха и отливающие серебром клюшки для гольфа. Двадцать лет жизни было в каждом из этих чемоданов. Двадцать лет жизни и по меньшей мере четыре десятка ролей, которые их владельцам приходилось играть в Рио,[8] Париже, Риме, Шанхае. Но больше всего, пожалуй, они любили роль богатой и счастливой четы Уэббов, веселых, всегда улыбающихся Уэббов, владеющих редким искусством готовить сложный и капризный коктейль “Сахара”.

— Мы не сможем сами донести их до города, — сказал он. — Мы потом вернемся за ними. Потом.

— Но, Джон…

Он заставил ее умолкнуть. Он повернул ее спиной к машине и подтолкнул в сторону шоссе.

— Мы не можем все бросить здесь, все наши вещи, нашу машину! Послушай, я останусь здесь, подниму окна, запрусь в машине, пока ты не вернешься с бензином!

Он остановился и посмотрел назад на мужчин, стоявших у сверкающей машины. Глаза мужчин, устремленные на женщину, жадно блестели.

— Вот тебе ответ, — сказал он. — Идем.

— Разве можно так просто уйти, бросив машину, которая стоит четыре тысячи долларов! — воскликнула она.

Но он спокойно и решительно вел ее вперед, крепко держа за локоть.

— Машина хороша, когда она на ходу. Когда она мертва, она ничего не стоит. А сейчас нам во что бы то ни стало надо идти вперед. Машина не стоит и цента, если в ней нет бензина. Пара сильных выносливых ног стоит ста машин, если умеешь ими пользоваться. Мы только начали освобождаться от лишнего груза. Мы будем выбрасывать балласт за борт до тех пор, пока при нас останется лишь собственная шкура.

Он отпустил ее локоть. Теперь она шла рядом, стараясь подладиться под его шаг.

— Странно. Как странно. Не помню уже, сколько лет я не ходила пешком.

Она смотрела вниз и видела, как мелькает шоссе под ногами, видела джунгли по бокам дороги и рядом с собой быстро шагающего мужа; наконец ритм быстрой ходьбы увлек и ее.

— Оказывается, многому можно снова научиться, — сказала она наконец.

Солнце плыло по небосклону. Они долго шли по раскаленному шоссе. Когда он все обдумал, он заговорил.

— Во всяком случае, хорошо понять самое главное. Вместо того чтобы беспокоиться о тысяче мелких вещей, мы будем думать теперь о самом главном — о нас самих.

— Осторожно, машина!.. Нам лучше…

Они обернулись, вскрикнули, отскочили. Лежа далеко от обочины дороги, они проводили взглядом машину, промчавшуюся со скоростью семьдесят пять миль в час. В ней пели, смеялись, кричали люди, махая им руками. Машина пронеслась в облаке пыли и исчезла за поворотом, оглашая воздух звуками двойного горна. Он помог ей подняться, и они снова вышли на шоссе.

— Ты видел ее?

Они смотрели, как медленно оседает пыль.

— Надеюсь, они догадаются сменить масло и перезарядить аккумулятор, — сказала она. — И налить свежей воды в радиатор, — добавила она и умолкла. — Они пели, не так ли?

Он кивнул. Они стояли и смотрели, как желтоватое пыльное облако оседало на одежду и волосы. Он заметил две блестящие слезинки, скатившиеся по ее щекам, когда она вдруг часто заморгала.

— Не надо, — сказал он. — В сущности, это — всего лишь машина, мертвая машина.

— Я так любила ее.

— Мы всегда привязываемся к тому, к чему не следует.

Они обошли лежавшую на шоссе разбитую бутылку и видели, как испарялось вино, пролившееся на горячий асфальт.

Они подходили к окраинам городка, жена впереди, муж сзади, опустив глаза на асфальт, как вдруг лязг металла, пыхтение мотора и бульканье воды в перегретом радиаторе заставили их обернуться. Их догонял старик в полуразвалившемся форде образца 1929 года. Машина была без подножек, сожженная солнцем краска облупилась, но старик со спокойным достоинством восседал за рулем. Его лицо, затененное полями грязной панамы, казалось задумчивым и печальным. Увидев их, он остановил дымящуюся и вздрагивающую машину и открыл заскрипевшую дверцу.

— В такое время опасно ходить пешком.

— Благодарим вас, — ответили они.

— Пустяки. — На старике был поношенный пожелтевший от времени белый летний костюм, вокруг старой морщинистой шеи был небрежно повязан узлом засаленный галстук. С изысканным поклоном старик помог женщине устроиться на заднем сиденье.

— А мы, мужчины, впереди, — сказал он мужу. И, когда тот сел рядом, старик тронул машину, оставившую после себя густое облако пара.

— Меня зовут Гарсиа.

Состоялось знакомство, обмен кивками.

— Ваша машина потерпела аварию? Вы идете в город за помощью? — спросил сеньор Гарсиа.

— Да.

— Тогда разрешите мне отвезти вас и механика обратно, — предложил старик.

Они вежливо поблагодарили и отказались. Старик настаивал, но, заметив, что его интерес и забота только смущают их, тактично перевел разговор на другую тему.

Он коснулся рукой небольшой пачки газет, лежавшей у него на коленях.

— Вы читаете газеты? Ну, конечно же, зачем я спрашиваю об этом! Но вы не читаете их так, как я. Не думаю, чтобы вам была известна моя система. Хотя не я сам придумал ее — обстоятельства вынудили меня к этому. Но теперь я знаю, какой чудесной находкой она является. Я читаю газеты недельной давности. Все, кто этого пожелают, могут получать свои газеты из столицы с недельным запозданием. Это позволяет человеку сохранять трезвость мышления. Человек, читая газеты недельной давности, невольно вынужден быть очень осторожным в своих суждениях.

Муж и жена попросили его продолжать.

— Помню, — сказал старик, — как я месяц жил в столице и покупал газеты каждый день. Я чуть с ума не сошел от любви, ненависти, возмущения, отчаяния. Страсти так и клокотали во мне. Я был молод и готов был взрываться по любому поводу. Я верил в то, что видел и что читал. Вы заметили? Когда читаешь газету в тот же день, почему-то веришь всему, что в ней написано. Думаешь: раз это случилось всего час назад, значит, это правда. — Он покачал головой. — Поэтому я приучил себя отходить в сторонку и выжидать, когда газета отстоится, устареет. Здесь, в нашем городке, газетные заголовки меркнут, превращаются в ничто. Газета недельной давности! Вы можете, если хотите, даже плюнуть на нее. Она похожа на женщину, которую вы когда-то любили, а теперь вдруг увидели, что она совсем не та, какой вам казалась. Она даже дурна собой, а душа ее не глубже блюдца с водой.

Он осторожно вел машину, бережно и нежно положив руки на руль, словно на головы любимых внуков.

— Вот я и возвращаюсь домой, чтобы прочесть газеты недельной давности, посмотреть на них со стороны, поиграть с ними. — Одну из них он развернул и держал на колене, время от времени заглядывая в нее. — Как пуст этот лист, словно разум слабоумного ребенка. Пустоту можно заполнить чем угодно. Вот, посмотрите! Эта газета утверждает, что все представители белой расы исчезли с лица земли. Какая глупость писать подобные вещи! И это тогда, когда на свете, возможно, имеются миллионы и миллионы белых мужчин и женщин, которые сейчас спокойно обедают или ужинают. Мир содрогается, рушатся города, люди с воплями бегут из них. Казалось, все погибло! А рядом, в деревушках, люди не понимают, откуда весь этот шум, поскольку они только что прекрасно выспались и с новыми силами встречают день. Аи, аи, как непостоянен и коварен этот мир! А люди не видят этого. Для них либо ночь, либо день. Слухи разносятся быстро. Здесь повсюду, в деревушках, позади и впереди нас, люди готовятся к карнавалу. Белые люди исчезли с лица земли, говорят слухи, а тут я въезжаю в город и у меня в машине их целых двое, живых и невредимых. Надеюсь, вас не обижают мои речи? Если не было бы вас, я разговаривал бы с мотором моего автомобиля. Иногда он возражает мне довольно шумно.

Они подъехали к городу.

— Пожалуйста, — промолвил Джон Уэбб, — будет неразумно, если вас увидят в нашем обществе. Мы сойдем здесь.

Старик неохотно остановил машину.

— Я ценю ваше великодушие. — Он обернулся и посмотрел на красивую женщину.

— Когда я был молод, я был полон самых невероятных замыслов и идей. Я перечитал все книги одного француза. Его звали Жюль Верн. Я вижу, вам знакомо это имя. По ночам мне часто казалось, что я изобретатель. Теперь уже все прошло. Я так ничего и не изобрел. Но я хорошо помню машину, которую хотел изобрести. Она должна была помочь людям понимать друг друга. Она состояла из запахов и красок, в ней был проекционный аппарат, как в кино, а сама она напоминала гроб. Человек ложился в нее и нажимал кнопку, и в течение целого часа вы могли быть эскимосом на льдине или арабом на коне. Вы испытывали все, что испытывал житель Нью-Йорка, вдыхали запахи, которые вдыхал швед, вкушали блюда, которые ел китаец. Машина была вашим вторым я. Вы меня понимаете? Нажимая ее кнопки, вы могли становиться то белым, то желтым, то негром. Вы могли стать даже ребенком или женщиной, если бы вам захотелось позабавиться.

Муж и жена вышли из автомобиля.

— Вы пытались изобрести ее?

— Это было очень давно. Я совсем забыл о ней и только сегодня вспомнил. Сегодня, подумал я, она очень пригодилась бы нам, она очень нужна нам сегодня. Как жаль, что мне не удалось создать ее. Но когда-нибудь это сделают за меня другие.

— Да, когда-нибудь, — промолвил Джон Уэбб.

— Я рад, что побеседовал с вами, — сказал старик. — Да хранит вас бог.

— Adios, seňior Гарсиа, — ответили они.

Машина медленно тронулась в облаке пара. С минуту они провожали ее взглядом. Затем муж молча взял жену за руку.

Они пешком вошли в небольшой городок Колонию. Они шли мимо маленьких лавчонок, открытой мясной лавки carnéceria, парикмахерской. Люди останавливались и долго глядели им вслед, пока они совсем не исчезали из виду. Каждые несколько секунд рука Уэбба осторожно и незаметно ощупывала револьвер в кобуре под мышкой, касаясь его легонько и бережно, словно нарыва, который с каждой минутой становился все больше и причинял боль.

В мощеном дворике отеля Эспоза было прохладно как в гроте, приютившемся под сенью голубого водопада. Пели птицы в клетках, а шаги отдавались эхом, гулким и звонким, словно короткие выстрелы.

— Помнишь? Мы останавливались здесь несколько лет назад, — сказал Уэбб, помогая жене подняться по ступенькам. Они стояли в тени грота, наслаждаясь его синей прохладой.

— Seňor Эспоза, — промолвил Джон Уэбб, когда навстречу им, щурясь, вышел из-за конторки тучный человек. — Вы помните меня? Я — Джон Уэбб. Пять лет назад мы как-то всю ночь проиграли с вами в карты.

— Конечно, конечно. — Seňor Эспоза отвесил даме поклон и быстро пожал гостям руки. Наступило неловкое молчание.

Уэбб откашлялся.

— Мы в затруднительном положении, seňor. He могли бы мы остановиться в вашем отеле, только на одни сутки?

— Ваши деньги всегда здесь в цене.

— Значит, вы не отказываете нам? Я с удовольствием уплачу вам вперед. Видит бог, нам очень нужен отдых. Но еще больше нам нужен бензин.

Леонора тронула мужа за рукав,

— Разве ты забыл, у нас нет теперь машины.

— Ах, да. — Он на мгновение умолк, а потом, вздохнув, сказал: — Ну что ж. Бог с ним, с бензином. Когда идет ближайший автобус в столицу?

— Я обо всем позабочусь, — сказал seňor Эспоза торопливо. — Сюда, пожалуйста.

Поднимаясь по лестнице, они услышали шум. Бросив взгляд в окно, они увидели свою машину. Она описывала круги по площади, набитая до отказа кричащими и смеющимися людьми, висящими даже на подножках. За машиной бежали дети и собаки.

— Неплохо иметь такую машину, — сказал seňor Эспоза.

В комнате на третьем этаже Эспоза наполнил три стакана прохладным вином.

— За перемены, — сказал seňor Эспоза.

— Охотно пью, за них.

Они выпили. Seňor Эспоза облизнул губы и вытер их рукавом.

— Нас всегда удивляют и застают врасплох перемены в этом мире. Это безумие, это так неожиданно, говорим мы. Это невероятно. А теперь… Во всяком случае, вы здесь в безопасности. Примите ванну, поужинайте. Я могу предоставить вам комнату только на один день, чтобы отплатить за вашу доброту ко мне пять лет назад.

— А завтра?

— Завтра? Только не вздумайте ехать в столицу на автобусе. На улицах столицы неспокойно. Были убиты несколько североамериканцев. Но это ненадолго. Это пройдет через несколько дней. Но эти несколько дней, пока не улягутся страсти, вы должны быть очень осторожны. Много недобрых людей постараются воспользоваться этими днями, seňor. В эти сорок восемь часов, пользуясь невиданной вспышкой национализма, они постараются оказать свое влияние. Личное тщеславие и патриотизм — мне так трудно теперь отличить их, seňor. Поэтому пока вам надо укрыться где-нибудь. Но где, вот вопрос. Через несколько часов в городе станет известно, что вы здесь. Это может повредить моему отелю. Как знать.

— Мы вас понимаем. Вы очень добры, что согласились сделать для нас хотя бы это.

— Если вам понадобится что-нибудь, позовите меня. — Эспоза допил остаток вина в стакане. — Можете допить всю бутылку, — сказал он.

Фейерверк начался в девять часов вечера. Сначала взлетела в небо одна ракета, за Ней взвилась и лопнула другая, нарисовав причудливый огненный узор на черном бархате неба. Каждая из следующих одна за другой ракет в конце своего полета, взрываясь, прочерчивала небо красно-белыми штрихами, и казалось, что вверху обрисовываются контуры какого-то величественного и прекрасного собора.

Леонора и Джон Уэбб стояли у открытого окна неосвещенной комнаты, смотрели и прислушивались. По мере того как спускалась ночь, на улицах города становилось все многолюднее; толпы стекались в город со всех концов, по всем дорогам и тропинкам. Взявшись за руки, с песнями и криками, подражая лаю собак, крику петухов, они плясали на площади. Устав, они тут же опускались на плиты тротуаров и, смеясь, подняв головы кверху, следили за огнями фейерверка, бросавшими яркие отсветы на их запрокинутые лица. Глухо заухал и засвистел духовой оркестр.

— Итак, вот к чему мы пришли после многовекового господства, — сказал Джон Уэбб. — Вот что осталось от превосходства белой расы: мы в этой темной комнате отеля, в городишке, расположенном в самом сердце ликующего вражеского стана.

— Надо постараться понять и их тоже.

— Ты думаешь, я не старался с тех самых пор, как помню себя? Отчасти я даже рад, что они счастливы. Видит бог, они долго ждали этого дня. Но я хотел бы знать, надолго ли это. Теперь, когда главный виновник уничтожен, кого будут винить они в своем бесправии, кто будет так же бесспорно виновен и так же легко доступен для расправы, как мы с тобой или человек, который ночевал здесь до нас?

— Не знаю.

— Ведь мы очень подходим для этого. И человек, который жил здесь до нас, тоже очень подходит, он просто сам напрашивается на это. Он откровенно смеялся над их сиестами. Он наотрез отказывался выучить хотя бы слово по-испански. Пусть они учат английский, черт бы их побрал, и говорят наконец на человеческом языке. Он слишком много пил и распутничал с их женщинами. — Он умолк, отпрянул от окна и окинул взглядом комнату.

Вот эта мебель, думал он. Он ставил свои грязные ботинки на этот диван, прожигал сигаретами дыры в коврах. Темное пятно на обоях — кто знает, как и зачем посадил он его? Поцарапанные ножки стульев, которые он пинал ногами. Это был не его отель, не его комната. Он только временно пользовался всем этим, и все это ровно ничего для него не значило. И этот негодяй хозяином разъезжал по стране последние сто лет — коммивояжер, представитель Торговой палаты. А теперь мы остановились здесь, похожие на него, как родные брат и сестра, а внизу ликуют люди, взявшие реванш. Они еще не знают — а даже если и знают, то не хотят думать об этом, — что они так же бедны и бесправны, как были прежде, и завтра старая машина завертится по-старому.

Оркестр внизу умолк; на помост вскочил человек и что-то крикнул в толпу. Засверкали мачете, блеснули полуобнаженные смуглые тела.

Человек на помосте стоял лицом к отелю, и взгляд его был устремлен на темное окно, в глубине которого, прячась от огненных вспышек фейерверка, стояли Джон и Леонора Уэбб.

Человек что-то кричал.

— Что он говорит? — спросила Леонора.

Джон Уэбб перевел:

— “Теперь это — свободный мир”.

Человек крикнул еще громче.

Джон Уэбб снова перевел:

— Он говорит: “Мы теперь свободны!”

Человек приподнялся на носки и сделал руками жест, словно разрывал цепи.

— Он говорит: “Теперь никто не владеет нами, никто на свете”.

Толпа ответила ему ревом голосов, снова заиграл оркестр, а человек на помосте стоял и смотрел на темное окно отеля, и в глазах его светилась вековая ненависть человечества.

Ночью слышен был шум драки и потасовок, громкие голоса, споры, выстрелы. Джон Уэбб, не смыкавший глаз, слышал, как seňor Эспоза кого-то увещевал тихим, спокойным, но твердым голосом. Затем шум утих, отдалился; последние ракеты взлетели в небо, последние пустые бутылки были разбиты о мостовую.

В пять часов утренняя прохлада, постепенно нагреваясь, стала переходить в новый день, В дверь еле слышно постучали.

— Это я, Эспоза, — произнес голос.

Джон Уэбб, полураздетый, с окоченевшим от бессонной ночи телом, в нерешительности встал с постели и отпер дверь.

— Что за ночь, что за ночь! — промолвил, входя в комнату, Эспоза и с легким смешком покачал головой. — Вы слышали шум? Да? Они хотели войти к вам. Я не пустил.

— Благодарю вас, — сказала Леонора. Она лежала в постели, отвернувшись лицом к стене.

— Это все старые друзья, приятели. Я с ними договорился. Они порядком выпили, были в хорошем настроении и согласились подождать. У меня к вам предложение. — Внезапно он смутился и отошел к окну. — Сегодня все встанут поздно. Бодрствуют лишь немногие. Всего несколько человек. Вон, смотрите, они в том конце площади.

Джон Уэбб посмотрел в окно. Группа темнокожих людей спокойно беседовала о чем-то — о погоде, мировых событиях, солнце, жизни своего городка или, быть может, о том, что не мешало бы выпить.

— Seňor, испытывали ли вы когда-нибудь чувство голода?

— Однажды, в течение одного дня.

— Только одного дня! Всегда ли был у вас свой дом и своя машина?

— Да, до вчерашнего дня.

— Были ли вы когда-нибудь без работы?

— Никогда.

— Дожили ли ваши братья и сестры до двадцати одного года?

— Все до одного.

— Даже я, — сказал seňor Эспоза, — даже я иногда ненавижу вас. Ибо у меня не было своего дома. Ибо я голодал. Ибо я отвез своих трех братьев и сестру на кладбище, что на горе за городом. Они все, один за другим, умерли от туберкулеза, как только им исполнилось девять лет.

Seňor Эспоза посмотрел на людей на площади.

— Теперь я не голодаю, я не беден, у меня есть своя машина, я жив. Но я один из тысячи. А что сможете вы сказать вот им?

— Я попытаюсь что-нибудь сказать им.

— Я давно оставил эти попытки, seňor. Нас, белых, всегда было меньшинство. Я испанец, но я родился здесь. Они приняли меня и примирились со мной.

— Мы никогда не хотели признаться себе в том, что нас меньшинство, — сказал Уэбб, — поэтому нам так страшно поверить этому сейчас.

— Вы вели себя достойно.

— Разве это так уж важно?

— На арене во время боя быков это важно, на войне — тоже, да и в любой другой ситуации, похожей на эту. Вы не жалуетесь, не ищете оправданий. Вы не обратились в бегство и не стали мишенью насмешек и оскорблений. Я считаю, что вы двое держитесь очень хорошо. — Хозяин отеля медленно и устало опустился на стул. — Я пришел, чтобы предложить вам остаться здесь.

— Мы предпочли бы продолжить наш путь, если это возможно.

Хозяин пожал плечами.

— У вас отняли машину, и я не в силах вернуть вам ее обратно. Теперь вам не удастся покинуть город. Оставайтесь и примите мое предложение — работать у меня в отеле.

— Не могли бы вы сказать, куда нам лучше всего держать путь?

— Это может продлиться двадцать дней seňor, или двадцать лет. Вы не проживете без денег, без пищи и крова. Подумайте о моем предложении, о работе, которую я могу вам дать.

Хозяин поднялся и с удрученным видом направился к двери. Он остановился у стула, на котором висел пиджак Уэбба, и легонько коснулся его рукой.

— Что вы хотите предложить нам? — спросил Уэбб.

— Работать у меня на кухне, — ответил хозяин и отвернулся.

Джон Уэбб, сидевший на кровати, ничего не ответил. Его жена не шелохнулась. Тогда senior Эспоза сказал:

— Это все, что я могу для вас сделать. Чего вы еще хотите от меня? Вчера ночью эти люди на площади требовали вас. Вы видели у них в руках мачете? Мне удалось договориться с ними. Вам повезло. Я сказал, что нанял вас на работу в отеле сроком на двадцать лет и теперь вы мои служащие и находитесь под моей защитой.

— Вы сказали им это!

— Seňor, seňor, вы должны благодарить меня за это. Подумайте сами, куда вы пойдете? В джунгли? Через два часа вы погибнете от укусов ядовитых змей. Сможете вы проделать пятьсот миль пешком до столицы, куда вас все разно не пустят? Нет, вы должны примириться с тем, что произошло. Seňor Эспоза открыл дверь в коридор. — Я предлагаю вам честную работу и твердую заработную плату — два пезо в день и харчи. Предпочитаете вы остаться у меня или хотите встретиться в полдень с моими друзьями, которые ждут вас на площади? Решайте.

Дверь закрылась. Seňor Эспоза ушел.

Уэбб встал и долго смотрел на дверь. Затем подошел к стулу и ощупал кобуру револьвера, прикрытую брошенной поверх пиджака белой рубашкой. Кобура была пуста. Он держал ее в руках и, растерянно моргая, смотрел в ее черную пустоту, а затем перевел взгляд на дверь, за которой скрылся сеньор Эспоза.

Он подошел к кровати и сел на нее. Затем он прилег рядом с женой и поцеловал ее. Так лежали они и смотрели, как светлеют в комнате стены и разгорается новый день.

В одиннадцать часов, открыв настежь окна и двери, они начали одеваться. В ванной нашлись мыло, полотенца, бритвенный прибор, одеколон, заботливо приготовленные сеньором Эспозой.

Джон Уэбб тщательно побрился и оделся. В одиннадцать часов тридцать минут он включил маленький радиоприемник у кровати. Такой приемник обычно легко ловил станции Нью-Йорка, Кливленда или Хюстона. Но теперь он молчал. Джон Уэбб выключил его.

Возвращаться не к чему, позади ничего нет. Жена неподвижно сидела у двери на стуле, устремив немигающий взгляд в стену.

— Мы можем остаться здесь и работать, — сказал он. Наконец она сделала какое-то движение.

— Нет, мы не можем. Право, не можем. Ведь ты сам это знаешь.

— Да, должно быть, не можем.

— Выхода нет. Мы избалованы, мы испорчены, но мы последовательны в своих поступках.

Он на минуту задумался.

— Мы можем уйти в джунгли.

— Не думаю, чтобы нам удалось выйти из отеля незамеченными. Ведь мы не собираемся бежать, чтобы за нами устроили погоню, чтобы нас поймали? Это еще больше все осложнит.

Он кивнул.

Оба какое-то время молчали.

— Может быть, остаться здесь и работать будет не так уж плохо, — сказал он.

— Для чего? Все умерли — твой отец и мой, твоя мать и моя, твои братья и мои, все наши друзья, погибло все, что было нам близко и понятно.

Он кивнул.

— Мы останемся здесь, начнем работать, и в один прекрасный день кто-нибудь тронет меня и ты не стерпишь, ты ведь сам знаешь, что не стерпишь. Или кто-нибудь тронет тебя, и тогда я не стерплю и что-нибудь сделаю.

Он снова кивнул головой.

Так они тихонько беседовали минут пятнадцать. Наконец он поднял трубку телефона.

— Bueno, — ответил голос.

— Seňor Эспоза?

— Si.

— Seňor Эспоза, — он передохнул и облизнул губы, — скажите вашим друзьям, что в полдень мы выйдем из отеля.

Ответ последовал не сразу. Затем послышался вздох и сеньор Эспоза сказал:

— Как вам угодно. Вы уверены, что…

Наступило молчание, длившееся с минуту. Затем на другом конце провода голос сеньора Эспозы тихо произнес:

— Мои друзья будут ждать вас в конце площади.

— Хорошо, мы встретимся с ними там, — ответил Джон Уэбб.

— Но, seňor…

— Да.

— Прошу вас, не вините меня, не вините нас.

— Я никого не виню.

— Это ужасный мир, seňor. Никто из нас не знает, зачем он здесь и что он здесь делает. Эти люди сами не знают, почему они так озлоблены, но они озлоблены. Простите их и не питайте к ним ненависти.

— Я не питаю ненависти ни к ним, ни к вам.

— Благодарю вас, благодарю.

Возможно, человек на другом конце провода плакал. Трудно сказать. Слова его прерывались паузами. Он тяжело дышал. Спустя какое-то время он промолвил:

— Мы сами не знаем, что делаем. Без всякой причины люди набрасываются друг на друга — только потому, что они очень несчастны. Запомните это. Я вам друг. Я помог бы вам, если бы это было в моих силах. Но я бессилен. Я один против целого города. Прощайте, seňor. — Он повесил трубку.

Джон Уэбб продолжал сидеть, не снимая руки с умолкшего телефонного аппарата. Прошла минута, пока наконец он поднял голову. Еще минута, пока его взгляд сосредоточился на чем-то, что было прямо перед ним. И, даже когда его глаза явственно разглядели то, на что он так пристально смотрел, прошло еще какое-то время, прежде чем на лице его появилась бесконечно усталая, ироническая улыбка.

— Посмотри — промолвил он наконец.

Леонора проследила направление его взгляда. Они смотрели на забытую сигарету — под ней на гладкой чистой поверхности стола чернела обуглившаяся впадина.

Был полдень, когда они покидали отель Эспоза. Солнце стояло над самой головой, сильно укорачивая тени. За их спиной щебетали птицы в бамбуковых клетках и тихо падали струйки воды в маленький бассейн фонтана. Они постарались выглядеть как можно чище и опрятнее, тщательно вымыли лицо и руки, отполировали ногти, до блеска начистили обувь.

В противоположном конце площади, в двухстах ярдах от них, у одного из магазинов, в тени нависающего над тротуаром верхнего этажа стояла группа людей. Среди них были те, кто пришли из джунглей, — в опущенных вдоль тела руках они держали мачете. Лица их были повернуты в сторону площади.

Джон Уэбб долго глядел на них. Нет, они — это еще не все, это еще не весь народ этой страны, это только то, что на поверхности. Это всего лишь оболочка, но не сама плоть. Всего лишь скорлупа, как на яйце. Помнишь ли там, дома, разъяренную толпу? Толпа везде одинакова — и здесь, и там. Десяток искаженных ненавистью лиц, а за ними молчаливые ряды тех, кто не участвует, стоит в стороне, не мешает событиям развиваться. Большинство стоит в стороне. Поэтому единицы, горстка делают за них все. Он не сводил с них немигающего взгляда. Только бы прорваться через этот тонкий барьер. Видит бог, он очень тонок! — думал он. — Если бы удалось уговорить их и прорваться к тем, что за ними… Смогу ли я сделать это? Найду ли нужные слова? Скажу ли все спокойно?

Он порылся в карманах и отыскал измятую пачку сигарет и коробок спичек.

Я попробую, думал он. Как поступил бы на моем месте старик в видавшем виде фордике? Я постараюсь поступить так, как поступил бы он. Когда мы пересечем площадь, я начну говорить, если надо, я готов говорить даже шепотом. И, если мы спокойно пройдем через толпу, мы, возможно, найдем дорогу к тем, что стоят за нею, и мы будем в безопасности.

Леонора была рядом. Какой свежей и опрятной выглядит она, несмотря ни на что, как необычно ее появление сейчас в этом старом городке, необычно и неуместно, — при этой мысли он даже вздрогнул и дернулся, словно от боли. Он обнаружил, что смотрит на нее так, словно она предала его своей сверкающей чистотой и свежестью, чудесно причесанными волосами, свежим маникюром и ярко накрашенными губами.

Спустившись на последнюю ступеньку крыльца, Уэбб закурил сигарету, сделал две — три глубокие затяжки, бросил сигарету, растоптал ее и далеко отшвырнул ногой растоптанный окурок.

— Ну, пойдем, — сказал он.

Они пошли по тротуару, огибавшему площадь, в дальний ее конец, мимо открытых дверей лавок. Они шли, не торопясь.

— Возможно, они не тронут нас.

— Будем надеяться.

Они прошли мимо лавчонки фотографа.

— Еще один день. За этот день все может случиться. Я уверена. Нет, в сущности, я не так уж уверена. Это я для того, чтобы что-нибудь сказать. Я должна говорить, иначе я не смогу вымолвить ни слова, — сказала она.

Они прошли мимо кондитерской.

— В таком случае говори, не останавливайся.

— Я боюсь, — сказала она. — С нами не должно этого случиться! Неужели мы единственные из оставшихся?

— Почти.

Они приближались к carnéceria.

Господи! — подумал он. — Как сузились горизонты, как сомкнулось все вокруг. Год назад не было каких-то четырех направлений, — их был целый миллион. А вчера их стало только четыре; мы могли ехать только в Хуаталу, Порто-Белло, Сан-Хуан-Клементас или Бриконбрико. Мы были рады, что у нас машина. А потом мы не смогли достать бензин и были рады, что у нас есть наши чемоданы, а потом, когда и их не стало, мы были рады, что есть где переночевать. Одно за другим они отнимали у нас то, что было нам дорого, однако мы все время находили что-то новое. Ты заметила, как, потеряв одно, мы тут же цеплялись за другое? Человек, должно быть, не может без этого. А потом они отняли все. Ничего не осталось. Кроме нас самих. Остались только ты да я, бредущие по тротуару, и я некстати, черт побери, много думающий обо всем этом. Единственное, что важно теперь, — это знать, отнимут они тебя у меня, Ли, или меня у тебя. Однако я хочу верить, что они не сделают этого. Они отняли у нас все, и я не виню их за это. Но они не должны тронуть нас. Если снять всю одежду и побрякушки, остаются всего два живых существа, которым или хорошо или плохо вместе, а мы с тобой никогда ведь не жаловались.

— Не спеши, иди медленно, — сказал Джон Уэбб.

— Я не спешу.

— Но не так медленно, чтобы казалось, будто ты боишься. И не так быстро, словно ты торопишься поскорее покончить с этим. Не давай им возможности торжествовать, Ли, не давай им больше ничего.

— Хорошо.

Они шли вперед.

— Не притрагивайся ко мне, — тихо промолвил он. — Не пытайся даже взять меня за руку.

— О, пожалуйста!

— Нет, нет, не делай даже этого.

Он отодвинулся от нее, продолжая шагать вперед. Он смотрел прямо перед собой. Шаг их был ровным и размеренным.

— Я сейчас разревусь, Джон.

— Проклятье! — медленно, не повышая голоса, сквозь зубы сказал он, даже не взглянув в ее сторону. — Перестань! Ты хочешь, чтобы я бросился бежать? Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я схватил тебя и бросился в джунгли, а потом чтобы они охотились за нами, — ты этого хочешь, черт побери, хочешь, чтобы я упал на землю, завизжал и забился в истерике? Перестань, сделаем все как надо, они не получат больше ничего!

Они шли вперед.

— Хорошо, — сказала она, крепко сжав руки и подняв голову. — Я уже не плачу. Я не буду плакать.

— Хорошо, черт побери, очень хорошо, что ты не плачешь.

Странно, они все еще не минули эту carnéceria. Они медленно шли по горячим плитам тротуара, а слева от них находилось это чудовищное видение. То, что свешивалось с крюков, напоминало о чем-то жестоком и постыдном, как нечистая совесть, кошмарные сны, растерзанные знамена и преданные надежды. Багровый цвет, зловещий запах сырости и крови — высоко подвешенные на крюках туши. Все было так ужасно, так непривычно.

Проходя мимо мясной лавки, Джон Уэбб сам не зная зачем вдруг поднял руку и с размаху хлопнул одну из туш. Сверкающим черно-синим конусом над головой взвились сердито жужжащие мухи.

Не замедляя шага, глядя перед собой, Леонора сказала:

— Они все нам чужие. Я никого не знаю. Мне хотелось бы знать хотя бы одного из них. Мне хотелось бы, чтобы хоть один из них знал меня.

Наконец они миновали carnéceria. Отвратительная багровая туша раскачивалась все медленнее и медленнее под жаркими лучами солнца.

И когда она остановилась совсем, жадные мухи снова облепили ее, словно укрыв черной мантией.