НОВЫЕ «откровения» от автора самых скандальных фронтовых мемуаров «Эсэсовский легион Гитлера». Циничная «исповедь» военного преступника, о котором сам фюрер сказал:и который был приговорен к повешению в родной Бельгии. Продолжение боевого пути добровольческой штурмовой бригады «Валлония», после очередного разгрома переформированной в 28-ю дивизию СС (28. SS-Freiwilligen-Panzergrenadier-Division «Wallonien»). Хотя «переформирована» — это слишком слабо сказано: соединение пришлось возрождать фактически с нуля.
Вообще, в 1944-м подчиненные Дегрелля умудрились поставить своеобразный «антирекорд» Вермахта и Ваффен-СС — всего за год «Валлония» была уничтожена трижды: сначала в Корсунь-Шевченковском «котле», откуда вырвались ее жалкие ошметки, затем в Эстонии, где Красная Армия стерла эсэсовцев в порошок всего за неделю боев, и, наконец, в Померании, где дивизию добили окончательно, после чего Дегрелль сбежал в Испанию, чтобы на досуге строчить мемуары о «зверствах большевистских орд» и «беззаветной доблести» эсэсовского интернационала. Но при ближайшем знакомстве с его судьбой на ум приходят не эти пафосные бредни, а незабвенная цитата из «Джентльменов удачи»: «Украл, выпил, в тюрьму…» Так и с дегреллевской «Валлонией»: разгром — переформирование — на фронт — разгром — переформирование — на фронт — разгром… Романтика!..
1.0 — создание
январе 1944 года остатки добровольческой штурмовой бригады «Валлония», проявив незаурядную изворотливость и осторожность сверх предписанной уставом, сумели выскочить из Корсунь-Шевченковского котла. После этого ее командир Леон Дегрелль приложил титанические усилия, чтобы возродить практически уничтоженное соединение, в чем ему помогало командование Ваффен СС. Увы, вся дальнейшая история бригады оказывается отражением в миниатюре истории Третьего рейха, причем временами на поверхность выскакивают такие детали, о которых адепты Третьего рейха предпочли бы промолчать.
Исходная точка — попытка переформировать бригаду и доукомплектовать ее. Не правда ли, это весьма напоминает попытки воссоздать дивизии, погибшие в Сталинградском котле? Увы, положение на фронте к этому времени было уже настолько катастрофическим, что немцы выметали тылы подчистую, в огонь бросали все, что хотя бы издали походило на воинскую часть. Вот и бригада «Валлония» отправилась защищать Эстонию. И хотя германское командование гордо заявило, что легион спас Эстонию от большевистских полчищ, это было чистой воды вранье, «Валлония» не спасла никого и ничего. Зато всего за одну неделю — повторю:легион снова был уничтожен, и его ошметки пришлось снова отправлять в тыл. Такова была судьба большинства немецких частей и соединений летом 1944 года, достаточно вспомнить те, что были перемолоты в ходе операции «Багратион» в Белоруссии. Ну, или если мы заговорили о Сталинграде, то можно вспомнить «новую» 6-ю армию, уничтоженную в ходе Ясско-Кишиневской операции.
Однако помните знаменитые досье из фильма «Семнадцать мгновений весны»? Там писалось: «Характер нордический, стойкий». И вот опять началось переформирование 6-й армии, хотя теперь ее на всякий случай называют «Армейской группой Фреттер-Пико». Ладно, она хотя бы смахивала на армию, имея несколько корпусов, а вот с нашим легионом происходит уже совсем удивительная метаморфоза. Его вдруг решают превратить в целую дивизию! Это очень хорошо показывает, насколько гитлеровская верхушка к этому времени не представляла, в каком мире живет. Дегрелль с новыми силами принимается за решение безнадежной задачи. Предполагается, что будет создана 28-я добровольческая дивизия СС «Валлония» в составе 69, 70 и 71-го гренадерских полков плюс 28-й артиллерийский полк и части поддержки. Помилуй бог! Какая там дивизия?! Вермахт осенью 1944 года переходит на формирование так называемых фольксгренадерских дивизий, то есть ослабленных и недовооруженных пехотных дивизий, где тут про полнокровную говорить…
А еще бельгийцы начали задумываться: по дороге ли им с Третьим рейхом? Потому что теперь слишком многим стало понятно, что эта дорога ведет в пропасть. Да еще соседи-французы наглядно показали, что ожидает «коричневых» в недалеком будущем. То-то Дегрелль начинает причитать о горькой судьбе «незаконно преследуемых». Вот когда коммунистов, английских парашютистов, борцов сопротивления вешать — это суровые законы военного времени и даже где-то борьба за чистые христианские идеалы (Дегрелль особенно любит порассуждать о них), а вот когда берутся за вешателей — это уже произвол и насилие.
«Сообщения о наших освобожденных товарищах заставляли кровь холодеть в жилах. Они описывали жестокое обращение, которому подвергались тысячи мужчин и женщин по всей Бельгии во имя «демократии»: содержание в тюрьмах в нечеловеческих условиях, издевательства, побои, пытки, позор и даже убийства только за то, что они разделяли иные политические идеи, нежели «освободители» в сентябре 1944 года».
Между прочим, у нас плохо представляют масштабы борьбы с коллаборационистами на Западе. Какие-то цифры приводятся в этой книге, другое дело, что к ним следует отнестись с осторожностью. Но вот фактом остается то, что французы после войны повесили более 100 тысяч коллаборационистов. Прикиньте, какой процент населения страны это составляет. Если бы у нас в Советском Союзе столь же принципиально подошли к решению судьбы пособников фашистских оккупантов, никаких власовцев и полицаев в лагерях не оказалось бы. Да, на фронте их в плен не брали, но вот после войны советский суд проявил непонятное милосердие по отношению к тем, кто этого совершенно не заслуживал.
Так вот, к декабрю 1944 года бельгийцы протрезвели, и у Дегрелля не получилось сформировать даже фольксгренадерскую дивизию. Народу удалось наскрести только на два недоукомплектованных полка (69-й и 70-й), пушки нашлись на пару батарей, но никак не на артиллерийский полк. Кстати, любопытная деталь, о которой сам Дегрелль не пишет. Вроде бы части дивизии «Валлония» в боях на Западном фронте не воевали. Но в воспоминаниях нескольких ветеранов мелькают упоминания, что 2-я рота 70-го полка участвовала в боях на плацдарме у знаменитого Ремагенского моста. Основные же силы этой недодивизии опять отправляются на восток для участия в наступлении в Померании. Догадайтесь с трех раз, чем кончилась очередная эскапада? Правильно, наступление провалилось, а «Валлония» снова попала в окружение, теперь в районе Старгарда, и из кольца выскочили лишь немногие.
Таким образом «Валлония» установила рекорд для соединений вермахта: за календарный год она была трижды уничтожена советскими войсками. Восстанавливать ее в третий раз было уже некому и незачем. Леон Дегрелль во избежание ответственности сбежал на самолете в Испанию (любимый маршрут эсэсовцев в мае 1945 года), ну а Третий рейх прекратил свое существование. В связи с этим возникает интересный вопрос. Кто возьмется за подготовку статистических таблиц: сколько раз каждая немецкая дивизия была уничтожена на Восточном фронте?
И судьба бельгийской бригады/дивизии СС «Валлония» служит наглядной иллюстрацией к словам Александра Невского: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет».
Александр Больных
января 1944 года затянулся узел, который завершил окружение 11 немецких дивизий в Черкассах, примерно в 80 километрах от нашей линии фронта.
Однако противник находился в 15 километрах от Корсуни, то есть западнее нашего командного пункта в Белозерье. Мы могли слышать шум танковых моторов.
Днем и ночью мы жили, не раздеваясь и не разуваясь, держа в руках автоматы и гранаты. Саперы были заняты по горло подрывными работами. Ночи были полны подозрительных шумов.
Прошло три дня.
Мы уже начали привыкать к жизни в котле. Мы пережили сотни ловушек на Донце, на Дону, на Кавказе, поэтому кризис для нас был далеко не первым. Мы все хотели думать, что окружение станет всего лишь еще одним веселым приключением. Верховное командование не забудет нас. Контратака наверняка прорвет советское кольцо.
Радиограмма генерала Хубе в принципе подтверждала это. Она была короткой и ясной: «Я иду».
Генерал идет.
Большая колонна немецких танков подходила с юга. Она настойчиво пыталась пробить брешь в петле, которую затянули русские у нас в тылу. Мы с нетерпением следили по карте за продвижением наших освободителей. Десятки деревень были захвачены. В сводке объявили об уничтожении 110 русских танков. Через два дня оставалось совсем немного: прорвать линию вражеских укреплений 9 километров шириной.
И таранный удар действительно последовал. Только нанесли его не немцы, а русские. Они подбросили новые танковые соединения. 300 немецких танков, которые подошли так близко к нам, были вынуждены остановиться, потом немного попятиться, а потом и начать отступление. Вскоре красные создали зону безопасности глубиной 50 километров у нас в тылу. Воодушевленные успехом, дивизии красных начали наступление с юго-востока и юга на внутренний периметр нашего котла, они старались вытолкнуть массу окруженных войск на север и восток, чтобы отодвинуть их как можно дальше от линии фронта, откуда могло прийти спасение. Назревала очередная катастрофа.
С того дня, когда мы были окружены, началось быстрое потепление, словно бы в начале мая. Зимой 1941/42 года во время контрнаступления на Донце мы видели, как буквально за два дня тепло превратило дороги в море грязи. Но вскоре вернулся холод, и дела опять пошли нормально.
Поэтому мы с нетерпением ждали снега. Стремительно летящие черные тучи закрыли небо. Сыпался мелкий противный дождь, который тут же превращался в сверкающий мокрый лед, ходить по которому было почти невозможно. Затем поля снова стали желтыми и коричневыми. Хорошо промытый лес расправил свои багряные ветви на холмах. Дороги расплылись под колесами множества машин, а потом стали просто жидкими. Серая вода плескалась чуть ли не в кабинах.
Мы все еще смеялись. Это было смешно. Ведь каждый был покрыт грязью с головы до ног.
Наконец спустя пять дней холод вернулся. Каждый блиндаж и каждый окоп были полны талой воды. Все солдаты, вооружившись котелками и банками из-под консервов, пытались их осушить.
Поля размокли настолько, что стали совершенно непроходимыми. Дороги тонули все дальше и дальше, вода поднялась на метр, если не больше. Склоны холмов превратились в смертоносные катки. Тракторы работали день и ночь, пытаясь затащить наверх автомобили, которые тут же скатывались обратно.
Внутри котла оказались 15 ООО самых разных машин, 15 ООО машин, которые образовали подобие кольца, стягивающегося все туже и туже под ударами примитивного врага, нечувствительного к уколам стихий, ведь солдаты противника просто любили ползать в грязи бескрайних болот.
Русские захватили несколько важных складов, находящихся в 50 или 60 километрах южнее того места, где встретились армии красных, замкнувшие кольцо вокруг Черкасс. Огромное количество боеприпасов и топлива было потеряно в первый же день.
Используя большие транспортные самолеты «Юнкере», германское командование немедленно послало помощь осажденным дивизиям.
В Корсуни находилась посадочная полоса. Самолетам приходилось действовать с предельной аккуратностью. Каждый день прибывало до 70 машин с боеприпасами, бензином и продовольствием. Как только их разгружали, на борт поднимали тяжелораненых. Таким образом мы сумели эвакуировать из котла практически все госпитали в кратчайшее время.
Но советские истребители были начеку. Они патрулировали в затянутом тучами небе, точно коршуны кружили над аэродромом. Каждый день от 12 до 15 «Юнкерсов», сбитых буквально сразу после взлета, падали, объятые пламенем, на землю под истошные вопли раненых, которые горели заживо.
Это было ужасающее зрелище.
Но самолеты продолжали героически и методически прилетать, не допуская ни малейшей задержки, до самого последнего момента, пока хляби небесные не сделали полеты невозможными.
После недели оттепели и дождей посадочная полоса окончательно превратилась в болото. Саперы испробовали все средства, пытаясь осушить полосу и сделать ее хоть сколько-нибудь твердой. Бесполезно. Последний самолет перевернулся, попав в лужу глубиной метр. После этого до конца ни один самолет не смог ни взлететь, ни приземлиться в Корсуни.
Мы были предоставлены самим себе.
Штурмовая бригада «Валлония» находилась на самой восточной оконечности котла, поэтому она избежала самых жестоких ударов противника в первые дни операции.
Как и ожидалось, противник сосредоточил свои главные усилия на южном и западном фасе котла. Две советские ударные группировки соединились и после этого отважно отражали удары немецких сил, пытавшихся прорваться к нам. Красные бросили все свои танки и огромные массы пехотных и кавалерийских дивизий в этот коридор.
В Ольшанке на Днепре красные вели наступление только по радио. Мощный передатчик, установленный прямо напротив наших позиций, каждый день вел пропагандистские передачи на засахаренном французском. Диктор с парижским прононсом любезно информировал нас о нашем положении. Он пытался сагитировать нас, расписывая прелести сталинского режима и приглашая перейти к генералу де Голлю. Он приглашал нас идти к русским окопам, держа в руке белый носовой платок, как сентиментальная тетушка.
Этой слащавой советской пропаганде не хватало ни воображения, ни хитрости. Два наших солдата, захваченные в Лозовке, были приведены на командный пункт командира дивизии. Он предложил пленным сесть за стол, на котором был накрыт королевский обед, угостил великолепным шампанским и предложил прекрасный шоколад. Затем этот разряженный лицемер повез их в своей машине на фронт.
Охранники позволили этим двоим перейти линию фронта, примерно так выпускают канареек из клетки.
Затея имела колоссальный успех. Буквально все начали пускать слюнки при мысли о шампанском и шоколаде, которые получили эти бедняги. Но отъявленный филантроп и обожатель валлонов ничего не добился. Ни одна рыбка не попалась на крючок, который выглядывал столь откровенно из-под наживки.
Когда противник ударил по тыловому фасу котла, дивизия «Викинг» была вынуждена отвести назад подразделения, державшие берег Днепра, и отправить их на юго-восток. Через несколько дней наш левый фланг оказался совершенно беззащитным. Никто не остался прикрывать 80 километров берега Днепра к северо-востоку от наших позиций. Впрочем, около 200 немцев из дивизии «Викинг» беспрестанно метались вдоль берега туда и обратно на крошечных броневиках.
Красные отправили патрули через реку и обнаружили брешь. Теперь у нас не осталось ничего, кроме слабых позиций у слияния Днепра и Ольшанки. Все, что оставалось русским, — это уничтожить последнее препятствие на восточном фасе котла и нанести удар в тыл нашим основным силам.
Особенно нас беспокоил деревянный мост, построенный через Ольшанку на западной опушке села Мошны.
За рекой мы создали два сильных опорных пункта, каждый из которых заняли 10 человек с двумя пулеметами. Если бы красные атаковали этой же ночью крупными силами, они смяли бы эти посты и захватили мосты в целости.
Предупрежденный об опасности штаб дивизии «Викинг» тем не менее не обратил на это никакого внимания. Однако нам сказали, что мы не имеем права ни отдать хотя бы пяди земли, ни создать у противника впечатления, что мы потеряли уверенность в исходе битвы.
Однако командир дивизии был далеко, а вот у нас неминуемая катастрофа стояла перед глазами. Немецкий офицер связи пытался убедить командование дать приказ взорвать мост. По телефону он сообщил генералу, что советские снаряды уже накрыли наш склад боеприпасов, и он взорвался, уничтожив мост. И еще он добавил, что мы очень сожалеем.
Генералу нечего было возразить.
Впрочем, вопрос с мостом был-таки разрешен.
Этой ночью мы потеряли последние запасы. В Мошнах у нас стоял взвод из 50 русских хиви, переданный нам. Эти бывшие пленные добровольно вызвались служить в немецкой армии.
До сих пор они были очень исполнительными и дисциплинированными. Но послать их снова в бой против своих соотечественников было грубой ошибкой. Зов крови оказался сильнее новой присяги. После трех месяцев колебаний и внутренних борений он взял верх.
Раньше их использовали, чтобы держать в повиновении гражданское население, ведь наши офицеры не знали ни слова по-русски. Но в конце концов партизаны связались с ними. В ночь с 1 на 2 февраля 1944 года эти русские, которые имели при себе батарею тяжелых минометов, незаметно ускользнули к Ольшанке.
Отважный молодой валлон, который стоял на часах в темноте, был потихоньку убит ударом ножа в спину. Беглецы спокойно перешагнули через еще теплый труп, спустились с откоса и переправились через реку.
С этого момента у нас возникли 50 дезертиров, которые три месяца жили в Мошнах, в деталях изучили наши позиции, расположение нашей артиллерии, наших командных постов, радиостанций, телефонных узлов. Советское командование получило 50 знающих проводников.
Решив действовать наверняка, красные начали атаку в 08.00 и нанесли удар между Лозовком и Днепром на самом восточном конце нашего сектора.
Те несколько десятков валлонов, которые находились здесь на песчаных пустошах, были забросаны гранатами и смяты буквально за час. Этим же утром мы узнали от штаба бригады, что Лозовок также атакован и захвачен.
2-я рота, выбитая из зданий, была вынуждена пересечь водный рукав к югу от деревни, а потом ее отбросили еще на километр. И все-таки они сумели каким-то чудом зацепиться за небольшую насыпь в степи.
Оборона на берегу Днепра рухнула. Лозовок, находившийся на вершине песчаного откоса, был окончательно потерян. Мы попросили штаб дивизии перевести уцелевших в Лозовке назад в Мошны, откуда исходила самая большая опасность нашим скудным силам.
Но полученные приказы были безжалостными. 2-я рота не только не получила разрешения отходить на юг, но должна была провести немедленную контратаку, чтобы отбить Лозовок, несмотря на крайне неблагоприятную обстановку.
На другом конце телефонного провода еле слышный голос сказал нам, куда должна идти 2-я рота. Я прекрасно знал сектор Лозовка и сумел организовать контратаку. Мне даже выделили два танка и приказали посадить солдат на броню.
Через широкие грязевые потоки, по дорогам, превратившимся в грязные ручьи, мы двинулись на восток. Повсюду валялись перевернутые автомобили и туши мертвых лошадей, наполовину утонувшие в жирной грязи возле дорог.
Чуть дальше участка степи, покрытого красным вереском, поднимался столб черного дыма, отмечавший Лозовок. Мы прошли Мошны. Командный пункт роты просто утонул в грязи, поэтому посыльный мог попасть туда, только пройдя по импровизированным мосткам, поспешно сооруженным из дверей изб.
Преодолев три километра хлюпающей грязи и кустов, наши танки добрались до насыпи, где оборонялись спасшиеся из Лозовка. Противник обстреливал болото и разлившуюся реку.
После долгих уговоров по телефону в 15.00 наши артиллеристы сдались и сообщили, что через 20 минут откроют огонь. Скорчившись в болоте, мы внимательно следили за болотом, которое нам предстояло пересечь. Пока что по нему в панике метались несколько лошадей.
Далеко на востоке в небе мерцали несколько сигнальных ракет. Это был признак того, что наши войска на Днепре еще держались, хотя русские давно обошли их с тыла.
Над головой постоянно свистели пули. Противник закрепился чуть южнее деревни, примерно в 20 метрах над речкой. И выкинуть его оттуда было серьезной проблемой.
Взорвался первый немецкий снаряд. Затем, через большой промежуток, второй.
восемнадцать.
И это все!
Мы настаивали. Напрасно. Более серьезная помощь была просто невозможна. Боеприпасов в котле почти не осталось.
Нам оставалось рассчитывать лишь на самих себя. Скатившись вниз по склону, мы бросились бегом через заболоченное поле, по которому неслись стремительные потоки шириной три или четыре метра.
Русские снаряды падали градом. Но никто не колебался перед тем, как броситься в ледяную воду. Плечо к плечу, мы бежали к реке ниже Лозовка.
Наши два танка, осыпаемые пулеметными очередями, сами открыли огонь зажигательными пулями по избам. Дома вспыхивали один за другим, превращаясь в огромные факелы. Красные бежали от изгороди к изгороди.
Горстка валлонов бросилась к деревянному мосту, который соединял затопленную равнину с деревней. Они пересекли речку и затаились под откосом. Один, вооруженный ручным пулеметом, взобрался наверх, а под его прикрытием остальные поползли вперед по песку подобно змеям. Двадцать, а потом и тридцать валлонов поднялись наверх.
Танки, которые двигались следом за пехотой, также поползли через мостик. Однако на табличке было написано: «Три тонны». Первый немецкий танк предпочел форсировать речку. Однако русло было песчаным и не выдержало. Танк застрял в воде.
Второй танк не рискнул атаковать в одиночку. Он выпустил несколько снарядов по избам, а затем попытался вытащить танк, увязший в песке. Теперь у нас осталась одна пехота. Дом за домом мы отбивали деревню в рукопашной схватке.
Примерно в 18.00 начало смеркаться. Жемчужно-серые сумерки расцвечивали оранжевые огни пылающих изб. Это был наш последний взгляд на Лозовок, на белые и золотые дюны позади слияния Ольшанки с Днепром, на большие желтые и зеленые острова.
Мы уже не увидим еще одного багрового заката на песчаных откосах, где в течение нескольких недель развевался скромный, но гордый флаг нашей страны. Мы больше не будем стоять задумчиво на берегах огромной легендарной реки, текущей к Днепропетровску, к коричневым скалам, дельте и морю. Полевой телефон зазвонил тонко и жалобно. Это вызывал штаб дивизии, передавший новый приказ: «Общее отступление из этого сектора!»
Наш левый фланг уже завершил передвижение. Последние 200 немецких пехотинцев, прикрывавшие нам фланг на Днепре, отошли. К ночи мы должны были эвакуировать Лозовок и присоединиться к двум валлонским батальонам в Мошнах, после чего утром вместе с ними отойти еще дальше на юг на новые позиции.
Наша атака оказалась бессмысленной, если не считать очередного доказательства отваги и дисциплины. Но мы были последними, самыми последними из всей армии, кто сражался на правом берегу Днепра. Наши сердца стучали, мы вдыхали незабываемый аромат реки. Мы следили за серыми мерцающими водами, которые в сумерках отливали серебром. С чувством горечи мы спустили наш маленький флаг.
По зыбучим пескам, болотам, раскисшим тропинкам мы везли в тыл наших раненых. Сотни раз мы оборачивались, чтобы глянуть на восток. Наши сердца стучали. Наконец пылающий Лозовок превратился в простую красную точку в непроглядном мраке ночи.
Днепр! Днепр! Днепр!
Чем ближе мы подходили к Мошнам, тем с большим удивлением вслушивались в грохот ожесточенной битвы.
Мы вышли из одной схватки, чтобы тут же оказаться в другой.
Противник только что атаковал Мошны. 50 русских и азиатов, которые обманули нас накануне вечером, возглавляли советские войска и направляли их в темноте к ключевым пунктам нашей обороны.
Когда мы вышли к деревне, около сотни человек сражались с неописуемой яростью вокруг наших артиллерийских орудий, которые стреляли по противнику в упор. На каждой улице, в каждом дворе шли рукопашные схватки среди луж липкой грязи, в ослепляющем свете пылающих зданий, которые рассыпали мириады искр.
В Мошнах у нас имелись около 50 грузовиков и множество артиллерийских орудий, противотанковых пушек, зениток, тракторов, полевых кухонь, радиостанций и штабы нескольких рот. Повсюду люди убивали друг друга, словно обезумев. Шоферы, повара, интенданты, телефонисты — все защищали свою шкуру и свою технику.
Приказ штаба дивизии «Викинг» был категоричным. Мы не имели права оставить Мошны до конца ночи, чтобы прикрыть общее отступление, которое теперь велось на фронте в 20 километров.
Трагедия заключалась в том, что большевики начали сильнейшую атаку за несколько часов до начала нашего отступления. Поэтому нам следовало удержать противника любой ценой, сохранив Мошны до рассвета.
Ночь превратилась в сплошную жестокую борьбу в кромешной темноте, разрезаемой только багровыми вспышками выстрелов. Мы оставляли большую деревню постепенно, квартал за кварталом, час за часом, лишь когда вооружение было вывезено через южную окраину.
Наша телефонная связь не прерывалась ни на минуту. Мы знали абсолютно точно, как вывозится наша техника. Солдаты дрались за каждую избу, их глаза пылали яростью, но волны монголов выскакивали из кустов, из-за заборов, из сараев и даже из куч навоза и захлестывали их.
Эта бойня продолжалась 10 часов. На рассвете под прикрытием последнего взвода измученные защитники Лозовка и Мошнов обнаружили, что снова бредут на юг. Они тащились по обе стороны колонны грузовиков, которые барахтались в грязи глубиной полметра.
Солдаты, прикрывавшие их, должны были удерживать дома на юго-западе Мошнов все утро. Этот приказ они исполнили геройски. Только после полудня красные сумели захватить деревню полностью. В плен живыми попали только два валлона, оба телефонисты, которые до последнего момента исполняли приказ следить за противником и сообщать о его передвижениях.
Они разговаривали с нами, когда перед их окном появились русские солдаты.
На этот раз благодаря фанатичной обороне Мошнов валлонская бригада сумела перегруппироваться в Белозерье и приготовилась к новым боям.
Шесть километров похожей на смолу грязи отделяли нас от противника, намерения которого были неизвестны.
Четверг, 3 февраля 1944 года.
Был получен приказ эвакуировать Лозовок и последний сектор на правом берегу реки, так как общая ситуация значительно ухудшилась.
Таранные удары противника на юге все больше и больше выталкивали окруженные войска на север. Теперь советский коридор уже имел ширину 8 километров. Каждый день немецкие дивизии теряли от 5 до 10 километров. Еще неделя — и русские окажутся прямо позади нас.
Верховное командование отвело все немецкие войска из района Ольшанки. С этого момента мы остались единственными, кто прикрывал этот район, и мы отданы на милость противнику, который мог буквально за сутки снести нас со своей дороги и рассечь котел.
Решения следовало принимать моментально. Южный и юго-восточный секторы следовало постепенно оставить. Войска из восточного сектора должны были медленно отходить на север. Затем, сражаясь за каждый метр территории, они должны были отступить в западную часть котла, где собирались все 11 дивизий.
Немецкие танки должны были подойти с юго-западной Украины, с внешней стороны котла навстречу нам. Наши 11 дивизий должны были рвануться им навстречу, рискуя всем.
Никакого другого варианта спасения не имелось. Либо эта отчаянная попытка прорвать окружение удастся, либо мы все умрем.
Однако 3 февраля 1944 года мы еще не сосредоточились для последнего удара. Проводилось множество мелких операций, чтобы эвакуировать вооружение и технику.
Но в любом случае это была форменная глупость. Хотя, чтобы сражаться, нужен был каждый человек, три четверти окруженных войск в котле были выведены из боя, чтобы спасти свое имущество. Мишенями становились все.
Уже на дороге из Городища в Корсунь — наш последний шанс на прорыв из котла — мы врезались в огромную стоящую колонну. Тысячи грузовиков растянулись на 20 километров, следуя по три в ряд, и скользили по грязной дороге, попадая в ямы и превращая дорогу в полное месиво. Наиболее мощные артиллерийские тягачи напрасно пытались расчистить проход. Эта чудовищная масса машин была прекрасной мишенью для вражеских самолетов. Советские самолеты, подобно стае ядовитых ос, кружили над котлом и каждые 10 минут пикировали вниз на застрявшие автоколонны.
Повсюду горели грузовики.
Грязь, проклятая тысячу раз, стала настолько скользкой и липкой, что двигаться стало просто невозможно.
Нам следовало решиться на отчаянные меры. Рискнуть двинуться по более прочной почве прямо через поля означало завязнуть через 100 или 200 метров. Дорога? О ней не следовало и думать. Тысячи грузовиков встали здесь навсегда и загорятся, как только противник за них возьмется. Единственное, что оставалось, — железнодорожная линия из Городища на Корсунь. Именно по ней мы решили отправить бесконечные автоколонны.
Мы могли следить за тем, как движутся колонны в 10 километрах от нас, следя за пикирующими советскими истребителями. Огромные вспышки отмечали этот импровизированный маршрут. Нам приходилось сталкивать с насыпи разбитые грузовики и пылающие машины.
Чтобы защитить это беспрецедентное передвижение более чем 10 000 машин по узенькому полотну железной дороги, нашим войскам пришлось удерживать русских еще несколько дней.
Находясь высоко в небе, сталинские пилоты могли не спеша парировать все наши попытки вывести окруженные войска. Сама обстановка подсказывала им, где следует собраться: сотни горящих грузовиков словно факелы освещали дорогу на Корсунь.
На юге советские войска наносили отступающим войскам сильные и стремительные удары. С северо- востока после отхода последних танков дивизии «Викинг» была открыта брешь, в которую хлынули советские танки. На севере немецкие дивизии тоже отступали все быстрее и быстрее.
Что касается нас, нам пришлось сражаться в Белозерье, чтобы преградить путь русским войскам, наступающим от Днепра и Мошнов. Из Белозерья мы ушли в последнюю минуту, чтобы перебраться на линию обороны, которую мы в начале января построили в 15 километрах южнее.
Эта линия проходила с юго-запада на северо-запад от деревни Староселье до деревни Деренковец.
В ходе третьей операции мы должны были перегруппироваться на северном конце этой линии в самом Деренковце. Вместе с другими частями вермахта и СС мы должны были служить последним заслоном.
Под нашим прикрытием от пятидесяти до шестидесяти тысяч человек должны были собраться вокруг Корсуни для последнего удара на запад.
Первой остановкой для нас стало Белозерье. План отступления требовал от нас обороняться восточнее деревни то время, которое потребуется, чтобы артиллерия и техника успели выйти на линию Староселье — Деренковец без проблем.
Отход нашей артиллерии и тяжелой техники готовился из деревни Байбузы на Староселье, и его планировалось провести под покровом темноты.
Мы сумели направить разведывательную группу к Мошнам. Южнее этого населенного пункта у нас еще имелись несколько пулеметов, укрытых в еловой роще. Каждый советский патруль, который выдвигался в этом направлении, натыкался на плотный огонь.
Ночь прошла. Артиллеристы буквально падали от усталости, стараясь вытащить свои пушки из трясины. На рассвете только пехота и минометы еще находились на позициях. Последние машины покинули Байбузы вскоре после рассвета.
Наш отряд сбился с дороги, и водители вернулись обратно в деревню.
Там царила мертвая тишина. На улицах ничком лежали мертвые крестьяне, на правом рукаве у них все еще виднелись белые повязки с надписью черными буквами «Deutsche Wehrmacht». Наши солдаты ушли из деревни всего 10 минут назад, но партизаны уже успели перебить всех украинцев, которые служили во вспомогательных формированиях немецкой армии.
Деревня затихла. Нигде не было видно ни одного любопытного. Но тела, лежавшие в грязи, были красноречивы.
3-я пехотная рота, все еще удерживавшая проход у Ольшанки к востоку от Байбузы, должна была отойти на следующую ночь, пробравшись вдоль реки к деревне Староселье.
Что касается 2-й роты, то после своего вояжа в Лозовок она начала отступать по широкой дуге, направившись сначала на северо-запад. Предполагалось задержать противника у Деренковца до того, как наш правый фланг завершит свой сложный маневр.
Я получил приказ установить связь с этим оторвавшимся подразделением. 10 километров непроходимой грязи отделяли роту от Белозерья. Я имел в своем распоряжении только старый «Фольксваген», который с огромным трудом полз по песку и грязи. Меня сопровождал только один солдат. Мы нашли наших товарищей на опушке темного елового леса, крошечный островок сопротивления, затерявшийся в бескрайней стране. Мы проехали через еще одну безжизненную деревню. Советский патруль как раз выходил из нее, когда мы туда прибыли. В припадке благородства солдаты оставили крестьянам коробку спичек с изображением серпа и молота на этикетке.
Люди скрывались за своими избами. Весь район кишел вражескими авангардами.
Мы опасались, что попадем в засаду. «Фольксваген» продолжал кашлять, пускать клубы дыма и упираться, явно разочарованный происходящим.
Белозерье в сумерках было уже неразличимо.
Как ни странно, крестьяне приняли мою маленькую тачку за первый советский автомобиль. За изгородями появились несколько голов. Воцарилась невероятная тишина.
Мы ковыляли от колдобины к колдобине по залитым водой улицам, чтобы присоединиться к последнему взводу, ожидавшему эвакуации. Орудия, грузовики, техника — все исчезло.
Наш арьергард простоял в Белозерье до темноты, создавая впечатление, что мы намерены сражаться до конца. Деревня была большой, и нас легко могли обойти с любой стороны. У нас оставалось не более 40 солдат.
Телефонисты убрались. Поднялся туман, затянувший все вокруг.
Наконец люди покинули свои грязные норы и взобрались на борт последних двух грузовиков. Ни единого крика. Ни единого выстрела. Ни единого силуэта. Лишь несколько крестьян высунулись из дверей, чтобы посмотреть, как мы уезжаем.
Позиции, которые мы занимали, протянулись на расстояние около 30 километров от Староселья до Деренковца.
Одна часть нашей бригады находилась прямо в Деренковце. Ночью появились несколько групп партизан, которые, умело переползая от укрытия к укрытию, окончательно отрезали нам путь на запад. Нашим солдатам пришлось вести с ними перестрелку в лесу на предельно малой дистанции. В суматохе мы потеряли два орудия.
Южная дорога на Староселье была еще более опасной. Если бы наше подразделение, прикрывавшее левый фланг вдоль Ольшанки, хотя бы на мгновение показало свою слабость, наш путь отхода был бы немедленно перерезан.
Едва мы прошли два километра, как натолкнулись на автомобили, увязшие в грязи. Колонны, которые мы прикрывали и которые начали отход несколько часов назад, безнадежно застряли. Грузовики намертво встали на дороге. Сотни людей вылезали из них и тут же тонули в жидкой грязи, доходившей до середины бедра. Тракторы надрывались, пытаясь вытащить тяжелую технику. Красные могли обрушиться на них в любой момент.
После нескольких часов титанического труда техника была приведена в рабочее состояние, и мы добрались до леса, который рос на обширном болоте на подступах к Староселью.
Это произошло в 01.00.
Дорога закончилась в гигантской луже. Грузовики могли пересечь ее только на максимальной скорости.
Над левым берегом реки Ольшанки в Староселье господствовал высокий хребет, поднимавшийся вертикально от канала на Деренковец. Все избы на холме горели. Сотни женщин волочили за собой детей и тащили на руках свиней. Их черные силуэты были ясно видны на ярком фоне пожарища. Они кричали пронзительными голосами, плакали, умоляли, топали ногами, словно сошли с ума.
Пламя пожара моталось на ветру, словно красно-желтая грива. В его свете стал виден склон, блестевший словно мрамор, по которому не могла подняться ни одна машина. Лишь с огромным трудом артиллерийские тягачи сумели вытащить грузовики наверх по слою скользкой грязи.
Всю ночь пронзительные вопли женщин вторили вою животных и отборной ругани водителей в багровом зареве пожаров.
Когда рассвело, машины все еще тащили на буксире.
Но на северо-востоке низины появились движущиеся коричневые точки. Мы могли различить людей, лошадей, машины.
Красные приближались.
Отсечная позиция от Староселья до Деренковца была построена украинцами в начале января. На рассвете 5 февраля 1944 года штурмовая бригада «Валлония» заняла ее.
Расположение оборонительной линии было тщательно выбрано. Она шла с юго-востока на северо- запад по вершинам холмов, которые господствовали над долиной, болотами и каналом от Деренковца до Ольшанки. Вдали мы могли различить леса у Белозерья, откуда мы ушли.
Траншея имела множество огневых позиций и шла зигзагом на 30 километров. К несчастью, она не имела бруствера и была выкопана слишком глубокой. Она оказалась настолько глубокой, что, попав в чрево этой длиннейшей змеи, мы больше ничего не видели.
Если бы вся линия обороны удерживалась прочно, этот недостаток был бы не слишком существенным. Но мы имели всего 300 человек для обороны этих 30 километров.
2-я рота должна была занять позиции в 15 километрах севернее Деренковца. Другая наша рота занимала оборону фронтом на восток по линии, которая отходила под прямым углом от Староселья прямо на юг.
Остальная часть бригады, водители наших 300 грузовиков, артиллеристы, расчеты противотанковых орудий, зенитчики и связисты располагались позади линии обороны или с легким стрелковым оружием занимали наиболее угрожаемые участки траншеи.
Мы смотрели на все крайне пессимистично.
Организовать телефонную связь на такой протяженной позиции было невозможно. Требовались десятки километров провода, чтобы связать ротные командные пункты со штабом бригады.
Эта траншея, столь уязвимая, была единственным прикрытием с северо-восточного направления, которое защищало войска, отходящие к Корсуни. Если наш барьер рухнет, это будет означать гибель буквально для всех, кто оказался в котле.
Наши солдаты были рассеяны мелкими группами, каждая отдельно от остальных. Они были измучены последними битвами, ночными переходами, ледяными туманами, борьбой с липкой грязью, превращавшейся в настоящую пытку. Они не имели укрытия. Грязные, с осунувшимися, встревоженными лицами, они следили за равниной, с которой вот-вот должно было начаться наступление красных.
Наша артиллерия стала бесполезна. Начиная с субботы болота буквально кишели врагами, остановить которых не могли ни снаряды, ни грязь.
На следующий день они прорвали нашу линию еще до рассвета.
Красные ночью взобрались на контрэскарп. Им повезло попасть на пустой участок траншеи между двумя постами. Они были вырезаны. За несколько минут красные добрались до мельницы на холме, с которой просматривалось все вокруг. Оттуда они бросились вниз к Ольшанке, атаковав наших людей с тыла. В 07.00 левый берег реки и деревня Староселье были в руках большевиков.
Противник просматривал весь район с холмов на западе. К 08.00 русские уже продвинулись на несколько километров на юг.
Наше командование ничем не могло парировать этот удар. Командир бригады решил немедленно отправиться в окопы. Мы с ним прыгнули в «Фольксваген» и бросились вперед, продираясь среди конных повозок и грузовиков, в панике бежавших в тыл. Мы прибыли на правый берег Ольшанки в Староселье.
Группа героев из 30 человек все еще удерживалась на левом берегу. Я сел в бронированную командирскую машину, форсировал речку, поднялся по склону и присоединился к товарищам. Мы немедленно бросились в рукопашную с азиатами, передвигаясь от избы к избе и перекатываясь кувырком по грязи.
После боя, длившегося час, мы освободили деревню и вышли на ее западную окраину. К несчастью, над ней господствовали лысые холмы на западе и эффектная ветряная мельница, чьи широкие черные крылья вырисовывались на фоне неба. Красные установили там пулеметы, а их снайперы караулили малейшее движение.
Стоя на коленях в последней избе, я стрелял по каждой голове, какая только показывалась. Но меня тоже могли видеть. Сначала пуля ранила мне палец. Потом еще одна скользнула по бедру. Через две минуты 16-летний доброволец, который стрелял рядом со мной, получил пулю прямо в рот. Бедный юноша постоял мгновение в ужасе, еще не понимая, что произошло. Он широко открыл рот, полный крови, но не мог сказать ни слова, хотя пытался сделать это. Потом он опрокинулся на спину, корчась в грязи, несколько раз икнул и умер.
Позади нас лежали тела наших товарищей, убитых русскими во время утренней атаки. Они были страшно обезображены за те полчаса, которые русские контролировали запад Закревки. Тела были совершенно нагими, окровавленными и перемазанными грязью.
Из угла избы мы видели равнину, полную советских солдат на севере и северо-востоке. Через болота группы солдат тащили противотанковые пушки, барахтаясь в грязи. Холм и мельница выглядели неприступными.
Командир бригады прислал нам всех людей, которых сумел собрать поблизости. Но что мы могли сделать, кроме того, что помешать красным снова захватить населенный пункт? Высунуться из-за домов и атаковать холм, гладкий, как полированный камень, причем без всякого прикрытия, значило увязнуть в грязи и бессмысленно погибнуть.
Тем не менее мельницу все-таки следовало отбить. Если не сделать этого, в течение следующей ночи противник соберет здесь крупные силы.
Нам следовало незамедлительно восстановить линию обороны, иначе прорыв фронта приведет к катастрофическим последствиям.
Я запросил на помощь танки. Прикрываясь их броней и при помощи огня танковых пушек мы смогли бы добраться до мельницы и подняться на гряду.
Но ничего не произошло.
Поэтому нам оставалось только попытаться обмануть противника.
Несколько добровольцев скользнули в большую траншею и поползли по ней в направлении красных. Их возглавлял лейтенант Тиссен, крепкий молодой мужчина ростом под два метра с челюстью Фернанделя и невинными глазами ребенка-переростка. Он с легкостью отправлял назад все гранаты, которые красные кидали в него. Пуля пробила ему левую руку. Он ни на секунду не остановился, продолжая весело смеяться, и преодолел еще несколько сот метров.
Наконец в 14.00 прибыли немецкие танки. Их было всего две штуки, но шума их моторов было достаточно, чтобы красные запаниковали. Многие из них бросились наутек. Мы видели, как они торопливо стаскивают вниз свои пулеметы, ранее стоявшие на бруствере.
Танки с грохотом поползли вперед. Наша маленькая колонна последовала за ними.
На равнине красные накатывались подобно приливу и тащили с собой легкие орудия. Они заметили два танка, двигавшиеся вдоль склона холма. Немедленно на них обрушился шквал снарядов противотанковых пушек. Снаряды снесли верхнюю часть бруствера, и погибли несколько моих солдат.
Мельница была нашей первой целью.
Мой водитель Леопольд ван Дэле, герой войны 1914–1918 годов, бросился вперед по открытой местности даже впереди танков. Он был фламандец, и ветряная мельница наверняка напомнила ему о доме. Он первым добрался до нее и убил троих сталинистов из автомата. Но монгол, прижавшийся к дну траншеи, взял его на прицел и нажал на спуск. Пуля ударила ему под челюсть и вышла через макушку. Невероятно, но ван Дэле еще нашел силы сунуть руку в карман и, как истинно верующий христианин, вытащить четки. Затем он упал мертвым, его голубые глаза были широко открыты, уставившись на огромную мельницу, так напоминавшую старые мельницы на польдерах возле Брюгге во Фландрии.
К 16.00 мы сумели отбить весь холм.
Вся траншея была завалена грубыми подсумками с патронами, которые побросал удирающий противник. Они были, как всегда, набиты патронами, жестким, заплесневевшим хлебом и подсолнечными семечками.
Мы захватили несколько пулеметов, но наша победа была сомнительной. Разве мы сейчас имеем больше, чем вчера? Ничуть. Хуже того, мы потеряли нескольких товарищей. Убивать русских не слишком хорошо. Они множатся, словно вши, прибывая снова в огромных количествах — в десять, двадцать раз больше, чем нас.
Эти километры траншеи имели лишь символическую защиту, ведь обороняла их только горстка валлонов, оставшаяся в полном одиночестве среди моросящего дождя и подступающей темноты. Посты слева и справа разделяли бреши шириной в километр.
Траншея, по которой бой прокатился сначала туда, а потом обратно, сильно раскисла. Удержать эту позицию было немыслимо. Скоро разыграются драматические события. Ночь была полна странных шуршащих звуков. Весь склон холма словно ожил, хотя никого не было видно. Сотни русских ползли вверх к траншее, забирались в нее и растекались в обе стороны.
На рассвете повторилась трагедия вчерашнего вечера. В 07.00 во второй раз большевики бросили на штурм подавляющие силы и выбили наших товарищей.
От них мы узнали, что холм, траншея и мельница снова потеряны.
Наши танки уже были отозваны на юг, и сюда они больше не вернутся.
И что теперь? Вопрос о столь скором отступлении даже не стоял.
Тысячи грузовиков и тысячи солдат спешили к Корсуни. И теперь они были открыты с фланга.
Весь понедельник 7 февраля 1944 года мы провели, пытаясь закрыть брешь, которую русские проделали в линии Староселье — Деренковец.
В самом Староселье наши войска перегруппировались на правом берегу реки Ольшанка. Позиции там были хорошие, сильно укрепленные, защищенные проволочными заграждениями в несколько рядов и минными
На другом конце линии в Деренковце наша 1-я рота отбила многочисленные атаки и по-прежнему отважно сдерживала противника.
Под прямым углом в 15 километрах на север от Деренковца 2-я рота продолжала исполнять сложный маневр отхода с востока на север, а потом с севера на запад. Они с честью вели тяжелые арьергардные бои, потеряли относительно немного солдат и скрупулезно следовали указанному графику.
Но дьявол таился в зияющей дыре западнее Староселья.
Остатки 4-й роты, смятые на рассвете, откатились в направлении Деренковца. К ним присоединились другие подразделения. С помощью солдат 1-й роты они контратаковали весь день.
Но красные имели превосходство в силах. Они пробрались через брешь у Староселья в лес, а затем пошли вниз по склону на юг.
Нашим ротам в Деренковце и войскам в Староселье была дана задача удержать опушки этого леса, чтобы помешать противнику выйти из него. Мы послали патрули во всех направлениях с приказом нанести удар и вернуться.
Более того, наша артиллерия сохранила свою огневую мощь и сейчас открыла непрерывный огонь по открытому гребню. Это был единственный путь, по которому русские могли перебрасывать подкрепления, и на него обрушился град снарядов. Мы больше не питали иллюзий, что нам удастся вытащить тяжелое вооружение из трясины при дальнейшем отступлении.
Разбитые автомобили и грузовики торчали в грязи повсюду. Наши самые большие гусеничные тягачи, настоящие монстры среди машин, отправленные из Деренковца в Староселье, чтобы помочь дальнейшему отступлению, потратили целые сутки, чтобы преодолеть 30 километров.
На железной дороге, последнем пути на Корсунь, слышалась постоянная стрельба. Тысячи грузовиков, шедшие по ней, постоянно попадали под обстрел.
Немецкое Верховное командование контролировало ситуацию с невероятным самообладанием. Несмотря на пугающие перспективы для 50 или 60 тысяч человек, оказавшихся в котле, мы не могли обнаружить в приказах ни малейшего следа паники или спешки. Маневры выполнялись спокойно и методично. Противник нигде не сумел захватить инициативу.
В этой ужасной ловушке люди и техника действовали точно в соответствии с полученными инструкциями. Арьергарды и фланговое охранение держались до той минуты, до которой было приказано, что позволяло остальным частям передислоцироваться.
Прорывы немедленно закрывали, несмотря на цену этого.
Буквально все понимали, что лучше всего точно придерживаться плана, составленного Генеральным штабом, так как преждевременный отход неизбежно вынуждал проводить контратаки, чтобы отбить обратно утерянную территорию.
Приказы были жесткими. Время не подходило для проявлений мягкости. Каждый солдат знал, что он должен выбрать: либо перегруппировка по приказу с возможностью финального прорыва благодаря методичному отходу, либо уничтожение в результате беспорядочного всеобщего бегства.
Мы дожили до вторника 8 февраля.
Староселье все еще держалось.
Держался и Деренковец.
Опасность от образовавшегося прорыва была более или мене нейтрализована нашими патрулями, двигавшимися по периметру леса, захваченного русскими.
Но противник больше не был удовлетворен этим прорывом. Он продолжал яростные атаки по всему периметру котла. Волна за волной обрушивались с юга, где немецкая армия отступала. Вся советская империя обрушилась на нас с востока начиная со 2 февраля.
Наш сектор состоял из траншеи длиной 30 километров от Деренковца до Староселья и передовых позиций 2-й роты на севере. Мы также защищали вспомогательную позицию длиной около 5 километров, которая шла от Староселья к большой деревне Скиты на юге.
Прорыв противника угрожал нам с фронта, а также нашим правому и левому флангам. Староселье находилось в конце длинного коридора. Противнику на востоке требовалось всего лишь соединиться с советскими войсками, которые обошли нас с запада, и наши солдаты, оказавшись в ловушке, были бы быстро уничтожены.
Валлоны, прикрывавшие наш правый фланг, имели соседями молодых новобранцев дивизии «Викинг», которые прибыли на фронт всего месяц назад в гражданской одежде. Они едва успели получить начальную военную подготовку среди январского безумия. Эти несчастные парни дошли до предела физической и моральной выносливости.
Противник атаковал их утром 8 февраля, выбил с позиций, захватывая посты один за другим, и полностью окружил уцелевших. Мы видели, как они плывут по течению за нашим плацдармом. Спасать было нечего и некого. Хотя кое-кто из этих несчастных еще кричал.
После этого советские войска хлынули в прорыв. Они захватили наши позиции на юго-востоке, расположенные в дубовой роще. Нашим солдатам пришлось ее оставить и даже маленькую деревню Скиты на плато. Они спустились в долину, преследуемые противником по пятам.
Вражеские силы, прорывавшиеся в двух пунктах, почти соединились. Только маленький командный пункт, где мы спешно собирали бегущих солдат, оставался крошечным островком между двумя советскими таранами.
Мы должны были оправиться как можно быстрее и снять давление на наши позиции. Всего один час колебаний — и любой прорыв станет невозможен.
Противник уже занял Скиты. Наши противотанковые орудия поднялись на холм. Сражаясь зубами и когтями, мы загнали русских обратно в рощу. Снова ситуацию удалось временно выправить.
В штаб нашей бригады пришел приказ на следующий день возобновить отступление.
Нам следовало продержаться всего лишь несколько часов, один вечер и одну ночь, и тогда мы спасем не только свою честь, но и многих братьев по оружию, которые должны были медленно отходить под нашим прикрытием.
К несчастью, коммунисты, которые могли догадаться о наших планах, решили предпринять решающую попытку уничтожить наши позиции.
Чтобы действовать более эффективно, русские решили уничтожать котел в Черкассах сектор за сектором. Именно поэтому противник нанес удар на Мошны, а потом юго-восточнее Староселья. Но все было напрасно, все атаки по периметру котла провалились.
В 17.0 °Cкиты были нашими. Командир вернулся на командный пункт. Мы уложили наших окровавленных мертвых, одного на другого, в простые могилы, вырытые в чистом песке.
Этим вечером, пока мы прорабатывали план отхода к Деренковцу, часовой увидел нескольких человек сквозь пелену дождя. Они бежали по склону на нашем восточном фланге следом за нашими парнями.
Противник прорвался второй раз и снова выбил наших товарищей из Скитов.
Направившись к тополевой роще в долине, связывавшей восток и запад, противник мог изолировать Староселье и задушить весь наш сектор.
Следовало сделать все возможное, чтобы немедленно отбить деревню, причем с теми солдатами, которые сегодня дважды уже отступали, которые были измучены и понесли большие потери.
Штаб дивизии приказал мне немедленно выбить противника. Мы должны снова занять холм, прикрывающий линию отхода, и продержаться там до 06.00 следующего дня, пока наши силы в Староселье не сумеют выбраться через игольное ушко.
Стемнело.
Холм был покрыт елями, росшими очень близко одна от другой. Часть красных уже начала незаметно спускаться с него. Мы медленно поползли к плато, так как наше оружие было слишком тяжелым, и нам следовало продвинуться как можно дальше, избегая боя.
Нас было всего 40 человек.
Мы проползли последнюю сотню метров, а потом вскочили.
Наш удар по занятой противником высотке вызвал немедленное замешательство. Мы смогли использовать свои пулеметы по максимуму и загнать противника обратно в Скиты. Два наших противотанковых орудия, которые удалось втащить на вершину, несмотря на песок и грязь, поддержали наш удар.
Столкнувшись с такой реакцией, красные предпочли бежать дальше на юг. Но это было еще хуже для нас.
Операция, которая провалилась против нас на фронте, могла сыграть у нас в тылу.
В 01.00 в 2 километрах позади командного пункта бригады русские и немцы завязали бой в нескольких сотнях метров от дороги, нашей единственной дороги.
Маленькие группы эсэсовцев из дивизии «Викинг» вцепились в землю, словно сорняки, и отбивали многочисленные попытки русских занять эту территорию. Мы слышали частую дробь выстрелов и видели мигающие вспышки на протяжении нескольких километров по дуге с востока на юг.
Противник находился перед нами, справа от нас, слева от нас и даже позади нас. Маршрут, по которому мы должны были проследовать утром, был освещен линией пылающих изб. Повсюду кричали люди.
Наши жизни, жизни тысяч солдат зависели от этих криков.
К счастью, в 05.00 в нашем секторе все еще кричали.
Мы сожгли все автомобили, так как они не сумели бы проделать еще 30 километров по морю жидкой грязи. Большая часть наших солдат двинулась вдоль реки Ольшанки к деревянному мосту, который они перешли как раз в том месте, где эсэсовцы «Викинга» все еще отражали врага.
Несколько наших пулеметчиков решили сопротивляться до полной эвакуации своих товарищей.
В течение трех часов они творили чудеса.
Затем с изворотливостью змей они проползли через еловый лесок на юг среди русских, которые бегали из стороны в сторону.
Никто из наших солдат не попал в плен. Ни один пулемет не был оставлен. Под дьявольским шквалом пуль, прижимаясь брюхом к земле, они наконец переползли деревянный мостик через Ольшанку. После этого он взлетел на воздух в фонтане воды.
В фантастической грязи наши люди, наши лошади и наши грузовики скользили по противоположному берегу, словно намазанному маслом. От противника нас отделяла только разлившаяся речка, по которой неслись тысячи каких-то обломков, сброшенных в воду взрывами.
Общий маневр отхода 9 февраля был задуман с размахом. Окруженные дивизии оставили южный, юго-восточный, восточный, три четверти северо-восточного и северный сектора Черкасского котла.
В конце января котел по очертаниям напоминал Африку. К 9 февраля «Африка» съежилась до «Гвинеи», как бы доходя изгибом до озера Чад. Именно в этой петле находилась деревня Деренковец.
Столицей нашей Русской Гвинеи стала Корсунь, пункт общего сбора войск, окруженных 28 января.
Прямо на юго-восток от Корсуни подходили из- за периметра котла несколько сотен «тигров» и «пантер» — самых мощных немецких танков, находившихся в составе немецких танковых дивизий на юге России. Они яростно рвались вперед, несмотря на ожесточенное сопротивление русских.
50 или 60 тысяч человек в котле методично отходили к Корсуни, стараясь спасти как можно больше оружия и техники.
10 ООО человек были готовы к решающему удару. Его следовало направить навстречу танкам, подходившим с юга. Арьергарды должны сдерживать давление советских масс с севера и востока.
Самой дальней точкой сопротивления к северу от Корсуни был назначен Деренковец, бывший левый фланг нашей линии обороны.
Наши силы, растянувшиеся на 30 километров от Деренковца до Староселья, получили приказ отойти к Деренковцу в течение дня 9 февраля. Ближе к этому месту должна была присоединиться наша 2-я рота, подходившая с севера. Это произошло потому, что после эвакуации Лозовка рота двигалась по широкой дуге.
Без чьей-либо поддержки наша бригада должна была занять ключевые позиции в Деренковце.
Подразделения вермахта располагались западнее линии Деренковец — Корсунь. Их задачей было сопротивляться до предела. Восточный фланг защищал полк «Нордланд» из дивизии СС «Викинг».
Между этими линиями фронта проходила вдоль реки проселочная дорога из Деренковца на Корсунь. Безопасная зона вокруг дороги имела ширину всего 20 километров с востока на запад.
Несомненно, что самой опасной позицией была наша в самом северном конце коридора. Мы должны были прикрывать дорогу. Иначе противник, двигаясь с севера и северо-востока, наверняка попытается выйти к Корсуни с намерением покончить с окруженными войсками раз и навсегда.
2-я рота проделала последний отрезок отступления к Деренковцу без происшествий.
Напротив, наш отход с другого конца линии, проводившийся при чрезвычайных обстоятельствах, в то время как враги толпами бросались на нас со всех сторон, был по-настоящему драматическим.
Немецкие войска, отступавшие с юго-востока, также постоянно отбивались от наседающего врага.
Согласно плану Верховного командования, предполагалось, что мы пойдем на Деренковец практически параллельно старой линии обороны Староселье — Деренковец. Однако она оказалась прорвана и обойдена еще два дня назад. Лес, где прятался противник, выдавался на юг большим карманом. Красные закрепились там еще 9 февраля и установили противотанковые орудия.
Нормальная линия отступления проходила по южной опушке леса. Немецкие грузовики, следовавшие впереди нас, влетели прямо в осиное гнедо и разбудили сотни ядовитых насекомых.
Один из наших офицеров, заводчик из Гента, серьезный и рассудительный человек, прямой, как меч, и верный, как рыцарь, капитан Антониссен, был послан в качестве офицера связи в Деренковец. Он находился в голове колонны. Когда колонна попала в засаду, он немедленно перегруппировал пехоту, которая сопровождала передовые грузовики.
К несчастью, он имел дело с утомленными новобранцами фольксдойч из дивизии СС «Викинг», которые отступали после боя за Скиты. Когда прогремел первый выстрел, они почему-то побежали в сторону противника.
Капитан Антониссен знал традиции Валлонского легиона.
Другие бросились кто куда, но он остался.
Он отстреливался из автомата до конца.
Контратака солдат «Викинга» через час очистила дорогу. Тело Антониссена лежало около кустов в 30 метрах восточнее дороги. Немецкий офицер вечером сказал мне: «Это был очень высокий человек с бельгийским флажком на левом рукаве».
Почему сражались все мы, почему сражался капитан Антониссен, если не за честь каждый день представлять нашу страну на фронте общеевропейской борьбы? Напомнить о гордом
Так как мы находились в хвосте колонны, то единственным путем отхода была земляная тропа, выбитая в глинистой почве, скользкая, как смазочное масло. Склон стал довольно крутым, и мы были вынуждены тащить грузовики с помощью гусеничных тягачей. В долинах машины скользили и мотались из стороны в сторону.
Нам приходилось пересекать вздувшиеся речки, все еще частично покрытые льдом. Колеса проскальзывали на нем, вырезая все более глубокие колеи. Каждая река, которую мы форсировали, отнимала у нас один или два грузовика.
Мы прибыли на плато, граничащее с лесом, сразу после того, как дивизия «Викинг» начала свою контратаку. Нашей колонне пришлось использовать санный путь, который сворачивал на юг. Через несколько километров мы снова повернули на восток. Часть наших автомобилей просто не могла пройти здесь. Тропа была узкой, и ее ограничивали глубокие канавы. Один неверный поворот руля, и машина соскальзывала в пропасть.
У основания горы дремала деревня, утопающая в болотах недалеко от поблескивающего пруда. Тропа следовала вдоль берега. Вскоре она повернула в густую угольно-черную грязь глубиной почти полметра, совершенно непроходимую. Нам пришлось прибегнуть к крайним мерам. Мы побросали все охапки сена и соломы в эту пропасть, затем добавили собранные тростниковые крыши изб, поверх положили двери, ставни, доски и даже столы с отломанными ножками.
Вся деревня ухнула в грязь.
Противник находился на расстоянии двух километров. Времени на колебания у нас не было.
И вот по этим жалким обломкам под взглядами оторопевших крестьян сотня грузовиков сумела вырваться из естественной западни и вернуться на твердую землю. Наконец мы добрались до перекрестка на Деренковец.
В 17.00 мы были наконец уверены, что спасли почти всех своих солдат и значительную часть транспорта.
Мы решили больше не ждать. Самолеты обстреливали из пулеметов избы на перекрестке, Там находился склад сигнальных ракет. Советские истребители подожгли его. Сотни красных, зеленых, белых и фиолетовых струй взлетели фейерверком в небо, отчего наши последние лошади начали бешено биться.
Чтобы попасть в Деренковец, нам следовало пройти по западной опушке занятого противником леса. Наша колонна обогнула его на расстоянии 2 километра.
Продвижение выматывало нервы, настолько медленным оно было. Повсюду была скользкая грязь глубиной около метра. Немецкие грузовики шли в Деренковец, чтобы оттуда направиться в Корсунь, и грузовики Валлонской бригады перемешались с ними в одну длинную извилистую линию. Каждую минуту застрявшая машина могла остановить движение.
Нам приходилось рубить молодые фруктовые деревца в окрестных садах, чтобы привести дорогу хотя бы в относительный порядок. Несколько автомобилей были брошены и перевернулись, их моторы горели. Большую часть пути мы прошли пешком, наши мускулы ныли от огромных комьев грязи, которые налипли нам на ноги.
Приближалась ночь. Нервное напряжение росло.
Нас обстреляли из-под деревьев. Советские самолеты беспокоили колонну почти непрерывно.
Внезапно из леса вылетел огромный красный шар, затем другой. «Танки! Танки!» — завопили шоферы-иностранцы, поспешно прячась под машины и поджигая их перед тем как сбежать.
Нет, это были всего лишь советские противотанковые орудия, которые обстреляли нашу колонну.
Это еще не был серьезный кризис. Ранее мы уже видели подобное. Но несколько горящих грузовиков все-таки застопорили движение. А ведь в конвое были машины с тысячами снарядов и гранат.
Начались взрывы. Всем пришлось броситься плашмя прямо в грязь. Я сумел запрыгнуть на лошадь и попытался собрать солдат, чтобы спасти как можно больше машин.
Но было слишком поздно. Пламя охватило всю дорогу. Более сотни грузовиков разом вспыхнули, выбросив в серо-фиолетовое небо длинную красную ленту огня, пронизанную черными полосами.
Все наши документы были уничтожены, все бумаги, вся техника. Удалось спасти только наши славные флаги. Дело в том, что ротные командиры с первого дня отступления носили их обмотанными вокруг тела под куртками.
Этой ночью несколько сот человек, шатаясь от усталости, под огнем русских, вошли по раскисшей дороге в Деренковец.
Грязь, подобно вулканической лаве, текла чудовищными лентами по склонам долины, упирающейся в озеро.
Мост бы уничтожен. Лед на озере раскрошился. Нам предстояло пересечь эту мутную полосу воды глубиной по грудь.
Восточнее Деренковца противник последние два дня вел себя очень агрессивно: беспокоил нашу 2-ю роту на севере, обстрелял нас и заставил искать укрытие. На юго-востоке постоянно вели огонь противотанковые орудия.
Вдруг пошел проливной дождь. В течение ночи, освещаемой очередями советских пулеметов, мы брели, наполовину слепые, проваливаясь в трясину, нагруженные собственным оружием, с каждой минутой теряя силы и надежду.
Штурмовая бригада «Валлония» совершила невероятное, собравшись в полном составе на плацдарме у Деренковца.
Но наше положение почти сразу стало критическим.
Наши позиции шли подковой вокруг деревни: северо-восток, север, восток.
Внутри подковы позади нас начиналась дорога на Корсунь. Зона безопасности вокруг дороги сокращалась с каждым часом. Советские танки атаковали позиции вермахта западнее дороги. Советские снайперы просачивались повсюду. Начиная с утра вторника красные могли обстреливать из пулеметов колонны машин, спешившие из Деренковца в Корсунь.
Первоначальные безопасные 20 километров каждый день сокращались на километр или два.
Юго-восточный и восточный фланги теоретически были хорошо защищены. Полк СС «Нордланд» должен был сдерживать противника с этого направления примерно в 10 километрах от деревни. Благодаря этому наш плацдарм на северной оконечности коридора мог держаться столько, сколько будет нужно. Поэтому сосредоточение сил возле Корсуни должно было пройти гладко.
К несчастью, полк «Нордланд» с четверга понес большие потери. Приливная волна вражеских войск отбросила его к последнему холму, который прикрывал нашу дорогу между Деренковцом и Корсунью примерно в 7 километрах позади нас.
К этому времени мы потеряли почти все. Коридор имел ширину несколько сотен метров. Пули пересекали его во всех направлениях.
От этих новостей генерал Гилле пришел в бешенство. Командир «Нордланда» получил по телефону массу проклятий и приказ любой ценой вернуть утерянную территорию.
И в это же время победоносные советские войска устремились к Деренковцу, чтобы атаковать нас с тыла. Во второй половине дня они появились с юго-востока недалеко от изб, стоявших на возвышенности.
Деренковец растянулся на довольно большом протяжении, его избы стояли далеко одна от другой. Со стратегической точки зрения красные вышли к самому важному пункту. Если к вечеру они установят там свою артиллерию, мы окажемся под перекрестным обстрелом.
У нас было слишком мало солдат.
Однако в каждой неудаче можно отыскать свои положительные стороны. Сотни водителей, потерявшие грузовики, артиллеристы без пушек составляли все увеличивающийся резерв, ведь трясина продолжала глотать нашу технику и оружие. Мы немедленно превращали их в пехотинцев, что было очень полезным пополнением поредевшим ротам.
Артиллерист лейтенант Граф был послан отбить склон холма у Деренковца во главе 50 своих бывших пушкарей.
Это задание задело их гордость. Артиллеристы, которых пехота частенько недолюбливает, решили показать себя. Они так врезали красным, что те отлетели на пару километров на юго-восток. Они даже взяли множество пленных и последним броском на холм захватили мельницу и сельскохозяйственный комплекс.
Солдаты полка «Нордланд» сильно удивились, когда после тщательно подготовленной контратаки они вышли в район, который потеряли несколько часов назад. Горстка грязных и усталых бельгийцев уже ловила цыплят, резала ветчину и жевала огурцы, держа, однако, наготове гранаты.
Они держали свои позиции непоколебимо. Наши артиллеристы преисполнились гордости. И результаты действительно были хорошими.
Но на всех других участках опасность подступала все ближе и кровь лилась все гуще. В восточной части Деренковца началась настоящая бойня. Орды монголов бросились со всех сторон, толпами захлестывая наши маленькие пикеты. Нас снова вытеснили из населенного пункта.
К вечеру ситуация была следующей: плацдарм у Деренковца был практически окружен. Позади нас на полпути между Деренковцом и Корсунью коридор превратился в узенькую полоску, прикрываемую только деревушкой Арбузино. Он мог быть перерезан в любой момент, и в этом случае мы, оставаясь в Деренковце, были обречены.
Более того, противник после этого мог прорваться через Арбузино на Корсунь, где барахтались в грязи 50 тысяч человек со своей техникой и оружием, только что начавшие перегруппировку и ожидавшие помощи с юго-запада.
Теперь эта помощь выглядела все более проблематичной. Колонна немецких танков, которая должна была освободить нас, все еще находилась в 40 километрах. Она тоже тонула в грязи. Ситуация повсюду становилась мрачной. Новости приходили ужасные.
Окруженные войска почти исчерпали свои силы.
У них почти не осталось боеприпасов и продовольствия.
Люди были полумертвы от усталости.
Сколько мы еще сможем отражать удары врага, который прекрасно понимал, что мы уже стоим на коленях? Сумеют ли танки на западе набрать достаточно сил, чтобы прорвать кольцо окружения и справиться с грязью?
В самом лучшем случае мы продержимся еще несколько дней, после чего наверняка погибнем.
В секретном разговоре между штабом дивизии и штабом бригады, происходившем этой ночью, нам не оставили никакой надежды. «Существуют только четыре или пять шансов из ста избежать полного уничтожения».
На маленьком командном пункте, полном воды после недавнего ливня, мы мрачно посмотрели друг на друга, и кровь застыла в жилах.
Мы вспомнили лица наших детей, далекие, словно мираж.
Недалек час, когда все будет потеряно.
Ночь с 10 на 11 февраля прошла в постоянных хаотичных стычках.
Мы не могли видеть ничего даже на метр вперед. Воздух превратился в сплошную стену воды. Земля превратилась в реку, в которой мы увязли по колено.
Подобно жабам русские стаями выскакивали отовсюду из черной грязи.
Пули буквально каждую минуту ударяли в одну и ту же точку. Нам потребовалось почти четверть часа, чтобы отыскать место, где прятался снайпер. Там была такая же лужа, как и повсюду. Он тихонько выскользнул из нее и устроился в другой такой же залитой водой дыре. Едва мы начинали двигаться, как вокруг начинали свистеть пули, неприятно действуя на нервы.
Снаряды сыпались со всех сторон, взрываясь на стенах, крышах и в дверях.
Наши солдаты, которые не спали уже неделю, с одеждой, приклеившейся к телу, чувствовали, что просто сходят с ума.
Из штаба дивизии каждые полчаса следовал телефонный звонок. «Вы должны держаться! Вы должны держаться!» Если мы потеряем дом, мы должны немедленно отбить его, пользуясь темнотой.
Красные скользили вокруг нас. Мы ловили их в темноте и тащили на командный пункт, оборванных болотных монстров, перемазанных грязью, краснощеких, с гнилыми желтыми зубами.
Все они говорили, что их больше в десять раз. Затем они хрюкали что-то невнятное и падали спать в любом месте, прямо как животные, храпя и сопя, распространяя омерзительную вонь сала и заношенной одежды.
Утром в пятницу Деренковец еще держался.
Восточный и западный фланги дороги на Корсунь держались, хотя буквально повсюду советские стрелки просачивались сквозь кусты на обочинах дороги.
Русские знали гораздо лучше нас, как крепко они нас прижали. В течение нескольких дней их самолеты сбрасывали листовки, в которых детально расписывалось наше отчаянное положение. Они приводили список капитулировавших подразделений, особенно часто упоминая так называемую Валлонскую моторизованную бригаду.
Они все больше совершенствовали свое искусство пропаганды. Регулярно поднимался белый флаг. Выходил советский солдат и приносил конверт, адресованный командиру дивизии или корпуса. Это было рукописное письмо немецкого генерала, который был захвачен врагом. Этот агент советовал от имени своих советских хозяев сдаться, обещая почетную капитуляцию.
Каждый день приходили фотографии, посылаемые все той же почтовой службой, фотографии пленных, взятых накануне. Они сидели за столами вместе с этим генералом, живые и здоровые.
В пятницу 11 февраля в 11.00, после того, как был поднят обычный белый флаг, появились два очень вежливых советских офицера. Они принесли сообщение от Советского Верховного командования командиру окруженной группировки.
Это был ультиматум.
Офицеры прошли наши позиции и были приняты со всей вежливостью. Советский ультиматум был коротким и ясным: либо вы сдадитесь, и с вами будут обращаться, как с отважными солдатами, либо в 13.00 начнется атака, и вы все будете перебиты.
Ультиматум был отвергнут немедленно и категорично. Мы проводили советских офицеров обратно через грязь к их собственным траншеям, выделив для этого тягач.
Русские не задержались с ответом.
Сразу после полудня буквально по всему периметру заметно сократившегося котла Красная Армия перешла в наступление.
Она яростно атаковала наш плацдарм и дорогу Деренковец — Корсунь. Исход был предсказуемым.
Немецкие войска начали собираться в Корсуни два дня назад. Мы знали, что последняя битва вот- вот начнется, что десятки тысяч человек занимают позиции и готовы бросится на прорыв с мужеством отчаяния. Радиограмма немецкого Верховного командования рекомендовала координировать усилия. Они намерены послать на последний штурм все имеющиеся танки.
Мы были вынуждены пойти на крайний риск.
Красные верили, что мы окончательно погибли.
За последние две недели их атаки не принесли успеха. Они хотели поспешить прикончить нас. Их ультиматум был отвергнут без обсуждения, и началась атака по всем направлениям.
Этим вечером коридор на Корсунь стал еще уже. Но в Деренковце наша бригада не потеряла ни пяди садов, ни метра изгородей.
Наши солдаты просто вросли в землю, и с места их не могло сдвинуть ничто. Танки могли падать с неба, но даже тогда они не удивились бы.
Мы получили новые приказы. Тяжесть ситуации стала такой, что прорыв больше нельзя было откладывать. На следующий день в субботу 12 февраля 1944 года окруженная армия должна совершить последнюю попытку и прорваться через вражеские линии на юго-запад. В 04.00 мы должны были оставить Деренковец и присоединиться к ударной группе на южном фасе котла. Полк «Нордланд» должен был оставаться в арьергарде и прикрывать Корсунь.
Но сейчас время было всего лишь 19.00.
Ох уж это бесконечное ожидание!
Почти все коммуникации находились под обстрелом и постоянно прерывались.
Сумеем ли мы продержаться еще девять часов, как приказано? Не рухнет ли внезапно весь наш плацдарм и не завершится ли это всеобщей гибелью?
Пули щелкали по искореженному металлу и сыпались вниз, смываемые ливнем. Никогда на землю еще не сыпался столь ужасный град.
Повсюду раздавались ужасные вопли.
В 01.00 наши передовые посты на востоке начали отходить. Русские, словно рептилии из грязи и тьмы, проникали в избы. Не стреляя, не произнося ни слова, наши солдаты спускались к бурлящему пруду шириной несколько сот метров, который они пересекли в воде по пояс, держа оружие над головой.
В полной темноте мы внимательно следили за черной водой, из которой они выходили, мокрые и блестящие, словно тюлени.
На северо-западе и западе стрельба стала жарче. Пули с визгом рикошетировали от различных препятствий.
Но внезапно мы оцепенели от глухого жужжания и грохота: танки!
Советские танки только что прибыли на северозападный фас котла и находились в нескольких сотнях метров от нас, двигаясь по мощеной дороге, где стояли последние наши грузовики. Они одни могли спасти нас в смертельную минуту.
Это был звук смерти, ее тяжелая лязгающая поступь. Не пройдет и пяти минут, и с нами будет покончено.
Я повернулся к противотанковому орудию, брошенному возле дороги. С помощью солдат я развернул его. Другие солдаты прибежали на мой окрик и навели другое орудие. Мы открыли бешеный огонь бронебойными снарядами, заставив танки остановиться.
Время 01.30.
Позади танков русские пехотинцы ползли в нескольких десятках метров от нас. Они вслепую обстреливали черную дорогу.
Нам приходилось постоянно дергать грузовики взад и вперед, ожидая сотни товарищей, которые еще не вылезли из пруда.
Как только они выбирались на дорогу, то сразу прыгали в машины. Но каждый раз кто-нибудь падал на землю смертельно раненный.
В 04.00 солдаты последнего арьергардного взвода присоединились к нам. Мы быстро прицепили два противотанковых орудия к последним грузовикам.
Наш плацдарм в Деренковце держался до самого конца без особого труда и был оставлен точно по графику.
Арбузино пылало. Полк «Нордланд» отбил позиции позади этого пекла. Чуть дальше грустно лежали несколько самолетов, уткнувшись носами в землю.
На рассвете мы прибыли в Корсунь. Наша бригада считала делом чести приехать на грузовиках, перегруппироваться и войти в город в идеальном порядке, с высоко поднятыми головами, выводя песню, как на параде.
Корсунь была великолепным городом.
На юго-востоке от него располагалось очень глубокое озеро несколько километров длиной. Это озеро, окруженное зелеными, белыми, синими и красными избами, обрамленное холмами с желтыми кустарниками, с песчаной дорогой, ведущей к нему, завершалось гигантской дамбой. Вода падала на огромные красные и зеленые скалы и, клокоча, уносилась прочь по обе стороны глянцевитого острова, который поднимал свою макушку, словно старый аббат, сверкающий тонзурой среди седых кудряшек.
В пятидесяти метрах выше падающей воды вагнеровский рев водопада отражался от внушительных темных утесов. Именно здесь были похоронены павшие солдаты дивизии «Викинг» и штурмовой бригады «Валлония».
После каждого боя мы привозили их к этому далекому мысу, красивому месту смерти и славы.
Отсюда они увидят, как мы пойдем вдоль озера
навстречу славной смерти или освобождению.
Котел продолжал сокращаться. Северный фас находился недалеко от Корсуни, а в нескольких километрах на юго-западе его закрывала двойная завеса флангового охранения.
И все!
А ведь сначала котел был размером с Бельгию. Теперь он был меньше французского департамента.
Противник напирал все сильнее. В ходе отступления было совершенно необходимо отбить столько же километров на юго-западе, сколько потеряно на востоке и севере. Мы отошли из Деренковца. Были потеряны 7 километров. Поэтому немецкие ударные группы должны были продвинуться на 7 километров на юго-запад до начала прорыва. Иначе 50 тысяч человек в котле просто задохнутся от недостатка пространства.
В 11.00 мы с командиром прибыли в штаб дивизии за приказами, и я увидел генерала Гилле, красного, как рак, разговаривавшего по телефону. Он получил ужасное сообщение. Арбузино, которое должно было служить барьером весь следующий день, только что перешло в руки большевиков.
Русские полным ходом мчались к самой Корсуни.
Генерал бросился к своему «Фольксвагену» и умчался в направлении Арбузина.
Трудно было противостоять гневу генерала Гилле. Деревня была отбита и барьер восстановлен.
Как раз вовремя!
Атака наших дивизий на юго-западе началась несколько часов назад. Она развивалась не так хорошо, как желал немецкий командир. Красные дрались отчаянно. Деревня в 6 километрах от Корсуни была захвачена. Мы видели кое-какое продвижение на флангах.
Но противник упорно сопротивлялся. Нам нужен был быстрый и общий успех. У нас оставался день, в лучшем случае два.
Солдат попросили сделать нечеловеческое усилие.
Офицеры и солдаты не имели отдыха уже 10 дней. Мы держались только бешеной энергией, которую придавала нам реальная близость смерти.
С момента начала боев за Мошны я спал не более часа в неделю. Чтобы побороть сон, я постоянно принимал таблетки первитина — средства, которое дают пилотам, чтобы помочь им бодрствовать во время долгих полетов.
Не было никакой возможности найти хотя бы минуту для отдыха. Телефоны на командном пункте звонили по 50 или 60 раз за ночь, как только противник прорывал наши позиции. Я был вынужден мчаться в критический пункт, хватать всех солдат, каких только мог найти, и бросать свои тело и душу в контратаку впереди всех.
От нас не осталось ничего, кроме клубка нервов.
Как долго еще продержатся наши нервы?
Мы полностью израсходовали боеприпасы в боях последних двух недель. За последнюю неделю ни один самолет не смог сесть в котле. Только грузы, сбрасываемые на парашютах, могли кое-как помочь окруженной армии продолжать сражаться.
Едва мы прибыли в Корсунь, как услышали жужжание самолетов в низком дождливом небе. Облако белых парашютов возникло среди моросящего дождя.
Сначала мы подумали, что это русский десант, последняя фаза борьбы.
Но затем вместо солдат под шелковыми куполами мы увидели толстые серебристые сигары. В каждой из них находилось 25 килограммов патронов или маленькие коробки с горьким шоколадом.
Благодаря этим воздушным дарам каждое подразделение получило кое-какой запас патронов.
Пекари Корсуни израсходовали последние запасы овсяной муки. Этот хлеб и шоколад были единственной пищей, которую получили солдаты 13 февраля.
И, получив свою буханку, каждый солдат понимал, что это последний хлеб, который он получает перед тем как спастись или погибнуть.
Мы отбыли, чтобы вступить в бой на юго-западе в 23.00.
Мы все еще питали определенные иллюзии, так как немецкое командование намеренно передавало нам фальшивую информацию, окрашенную в оптимистические тона. Это было лучше, чем не говорить ничего. Если бы мы знали правду, мы не рискнули бы попытаться.
Послушать старших офицеров, так все наши несчастья закончатся на следующий день. Нам осталось пройти всего несколько километров.
Мы верили этому, потому что человек охотно верит в то, во что верить.
С утра дождь перестал хлестать в районе котла. Вечером поднялась луна. Мы увидели в этом доброе предзнаменование. Город Корсунь мягко светился.
Небо заполнило мягкое серебристое сияние. Воздух стал чистым. С помощью нескольких таблеток первитина мы наконец-то одержим победу.
Мы потеряли большинство грузовиков.
У нас было слишком много мертвых, поэтому в грузовиках все равно оставалось свободное место. Посреди ночи наша колонна добралась до озера, переливавшегося белым и голубым в лунном свете.
Армейцы пересекали его по деревянному мосту длиной около километра, отважно построенному поверх дамбы нашими саперами. Мост не был достаточно широким для движения в обе стороны. Поэтому каждый час движение прерывалось. Несмотря на тысячи машин, которые ждали своей очереди выбраться из котла, аварий почти не было.
Противник был совсем рядом. Наши люди нервничали. Однако ничто не могло поколебать спокойствия фельджандармов.
Несмотря на нашу усталость, мы не могли не восхищаться этой эффективно работающей машиной, которая полностью контролировала себя. Это отступление больше всего напоминало движение поездов по расписанию. Штаб, служба боепитания, бензовозы, регулировщики движения, телефон, радио — все работало просто идеально в течение этих ужасных недель. В этот идеальный часовой механизм попали лишь несколько песчинок, хотя в Корсунь приходили самые разнородные войска, день и ночь подвергавшиеся атакам противника, несмотря на потерю большого количества техники, утонувшей в океане грязи.
И тем не менее в эту ночь все зависело от нескольких кубометров досок. Если у пилота хватит мужества разбить свой самолет о дамбу, деревянный мост разлетится на куски. Больше ни один немецкий грузовик не покинет Корсунь.
Однако ни один вражеский пилот не посмел совершить это, либо ни одному советскому генералу это не пришло в голову.
В 02.00 мы находились на другом берегу озера, перебравшись через мирно светящееся озеро. Мы двигались к месту прорыва на юго-западе.
Мы сумели продвинуться на несколько километров. Холод был ужасным. Грязь подмерзла, что сделало передвижение еще более трудным. Сотни грузовиков застряли в застывшей замазке, преградившей им путь.
Мы пытались вытащить грузовики из замерзшей грязи, даже принимались толкать их плечом. Но их было слишком много. Колонна растянулась на много километров, причем машины стояли по три или четыре в ряд. Большие красные грузовики полевой почты, штабные автомобили, самоходные орудия, танки, сотни повозок, запряженных лошадьми или волами. Мотоциклисты напрасно терзали свои моторы.
Наконец нам пришлось бросить грузовики и идти дальше пешком среди этого кошмара, желая нашим шоферам удачи и попутного ветра.
На рассвете мы добрались до первой деревни, которую отбили у русских вчера.
Мы с разочарованием услышали неприятные новости.
Пробить глубокую брешь во вражеском фронте так и не удалось. Немцы продвинулись на 4 километра, но в деревне Шендеровка встретили невероятное сопротивление. Занята была лишь половина деревни.
Последние три танка нашей бригады были брошены на штурм незадолго до нашего прибытия и были уничтожены. Командир нашего танкового подразделения, молодой человек, красивый как бог, с блестящими голубыми глазами, носивший потрясающую белую казачью папаху, украшенную «мертвой головой» СС, был разорван на куски в своем танке, который получил прямое попадание в укладку боеприпасов. Парня подбросило на десять метров вверх, и на землю рухнуло мертвое тело, хотя лицо осталось нетронутым.
Атака должна была повториться.
Мы все еще продолжали ждать немецкие танки, которые, как нас уверяли, идут навстречу нам. Но информация о них была крайне скудной.
Мы едва двигались на юго-запад.
Но зато мы быстро отступали на севере. Не только Арбузино — потерянное утром и отбитое в полдень — к вечеру было окончательно потеряно. После этого советские войска должны были двинуться на Корсунь.
Мы оставили этот город в 23.00, русские начали штурм уже на рассвете.
Мы должны были перейти в Ново-Буду, если верить карте; это село прикрывало Шендеровку с востока — населенный пункт, за который мы вели столь жестокий бой.
Ново-Буда — странное имя.
Деревня контролировала длинную крутую гряду.
Мы выстроились индейской цепочкой.
Все уцелевшие немецкие орудия открыли бешеный огонь по занятой русскими Шендеровке.
Мы свернули влево. Здесь и там лежали недавно убитые немецкие солдаты.
Грязь липла к ногам. Советские самолеты бросались на нас, обстреливая из пулеметов. Мы бросались на землю, буквально утопая в грязи, пока самолеты не улетали. Эти атаки с пикирования повторились десять раз. Чтобы пересечь 4 километра раскисшего поля, нам потребовались три часа.
Наконец мы вошли в Ново-Буду. Деревня была тихой, как кладбище. Два немецких полка сумели выбить русских оттуда внезапной атакой. Противник оставил там несколько мощных орудий и несколько грузовиков Форда, но эта неожиданная победа никого не обманула.
15 советских танков подходили с юго-востока. Мы прекрасно видели, как они ползут по дороге.
Мы остановились в 800 метрах.
Мы должны были сменить два немецких полка в Ново-Буде на следующий день, 14 февраля, незадолго до рассвета. Штурмбанфюрер Липперт и я отправились на встречу с немецким полковником, командовавшим этим сектором.
Проходя Ново-Буду, мы столкнулись с серьезными проблемами. Размокшие дороги из деревни — две грязных тропы, идущие параллельно в низинах, — были окончательно затоплены. Глубина воды достигала полутора метров. Нам приходилось идти по обочинам, то и дело оскальзываясь.
В немецком штабе атмосфера была крайне мрачной. Деревня была захвачена без единого выстрела. Два полка скрытно подошли до рассвета и атаковали русских с тыла. Те в панике бежали. Противник даже бросил свои противотанковые орудия.
Но русские слишком быстро восстановили порядок.
После контратаки образовался фронт по широкой дуге вокруг Ново-Буды с северо-востока до юга.
Ново-Буда была захвачена на несколько часов, чтобы защитить колонны, выходящие из котла, которые должны были захватить Шендеровку и рвануться на юго-запад. Но сама Шендеровка пока еще не была взята. Нам следовало ожидать упорного сопротивления, так как противник сумел затормозить немецкое наступление на два дня и одну ночь. Позиция в Ново-Буде в этот конкретный день становилась критической. Если Ново-Буда падет, противнику потребуется продвинуться всего на 4 километра на запад, чтобы перерезать дорогу позади Шендеровки. И тогда катастрофа будет полной.
Немецкий полковник опасался самого худшего. У него имелись всего пять танков и одно противотанковое орудие. У них почти закончились боеприпасы, и они едва могли двигаться, настолько тяжелой была грязь.
3000 человек из двух немецких дивизий, которые должны были уйти ночью, заменялись на 1000 валлонов и всякий нестроевой сброд, вроде поваров, писарей, водителей, дантистов, кладовщиков и почтальонов. Их превратили в пополнение наших девяти совершенно обескровленных рот.
Немецкие офицеры ждали, опершись локтями о стол и положив головы на руки. Никто не произнес ни слова.
Они спрашивали себя, повезет ли им настолько, чтобы прорваться этой ночью без дополнительных контратак. Мы, в свою очередь, спрашивали себя: а сумеем ли мы выдержать атаки, которые на нас обрушатся после ухода немцев?
Настала ночь. Наши роты прибыли совершенно измотанные, побросав свои пожитки где-то там посреди моря грязи.
Люди разбрелись по избам, которые уцелели в Ново-Буде. Большинство их попадали по углам, полумертвые от усталости. Самые крепкие стащили куртки и брюки, пропитавшиеся грязной водой, чтобы немного подсушить у костров из сухих кукурузных стеблей.
В 02.00 крики и шум послышались у дверей всех домов. Несчастные посыльные пробились через трясину, чтобы собрать бригаду.
Мы поспешно оделись. Куртки были жесткие, как железные. Все почистили свои винтовки и автоматы, насколько это было возможно. Сотни людей высыпали из изб в ночной холод и тут же проваливались в воду на затопленных тропинках, после чего слышалась отборная ругань.
Нам потребовались почти два часа, чтобы собрать роты. Бедные парни, с которых капала грязь, измученные и голодные, могли пить лишь грязную воду из ближайшей канавы. Нам приходилось отправлять их в мокрые дыры, из которых выбирались пехотинцы полка «Дойчланд». «Сюда, старики, занимайте позиции. И только не спите, не смыкайте глаз, они совсем рядом!»
Да, они были здесь. И не только русские из европейской части страны, но также монголы, татары, калмыки, киргизы, которые много недель жили в грязи, словно дикие животные. Они спали в кустах и ели пищу, приготовленную из того, что можно было собрать на кукурузных и подсолнечных полях.
Они были здесь, уверенные в своих автоматах, ведь в диске помещались 70 патронов, в своих реактивных минометах, прозванных «Сталинскими органами», ведь их залпы наполняли ночь ужасом.
Они были здесь.
И 15 их танков тоже были здесь. Мы ждали, вслушивались в темноту, ожидая звука танковых моторов.
Старшие немецкие офицеры, сидевшие с нами, ждали до 05.00. Они показали нам ситуацию на карте.
На северо-востоке имелся разрыв длиной несколько километров. Связь с частями на этом направлении установить не удавалось. На востоке и юго- востоке позиции были растянуты в тонкую линию на окраине деревни, в которую противник отошел накануне.
Было ясно, что создать сплошной фронт нам не удалось. Мы все еще сохранили пять старых танков. Следовало использовать их как можно лучше.
Время 05.00.
Внезапно немецкий полковник приказал нам замолчать. Отдаленный грохот танковых гусениц раздался в ночи.
Полковник встал, собрал свои карты и сделал знак своему штабу. Его солдаты уже покинули деревню. Оставаясь с нами, когда начнется бой, он рисковал быть отрезанным от своего подразделения. Исчез он практически мгновенно.
Штурмбаннфюрер Липперт прислушивался, широко открыв глаза. Шум танков вдруг смолк. Снова наступила тишина. Вражеские танки по какой-то причине остановились.
Прошло два часа, но ничего не случилось.
Наши часовые, протирая покрасневшие глаза, все еще следили за холмами, позади которых укрылись вражеские танки. Ракеты «катюш» обрушились на деревню и ее окрестности. Наш командный пункт оказался в гуще разрывов.
Это кончилось плохо.
В 07.00 ужасный грохот танков второй раз раскатился по окрестностям Ново-Буды. Пять немецких танков попятились, чтобы сменить позицию. Солдаты бегали по грязи, ничего не видя и ничего не слыша.
Три танковых снаряда, выпущенные в упор, пролетели сквозь маленькую избу. Все с грохотом посыпалось на наши головы, мы были наполовину похоронены под обломками.
Я получил большим обломком прямо по животу. С большим трудом я выполз из-под завала, весь перемазанный желтой грязью от глиняных стен. По обе стороны развалившегося дома бегали солдаты, преследуемые советскими танками. Один из них уже прошел мимо нас.
Русские затопили Ново-Буду.
Схватив автоматы, мы с командиром бросились к своим солдатам, которых здесь осталось около 50 человек.
Две параллельные дороги, между которыми мы оказались, наполнились лязгом танковых гусениц.
15 вражеских танков уничтожали лисьи норы наших стрелков. Людей вдавливало в грязь тяжестью машин, или их убивали вопящие орды азиатов, следовавшие за танками.
Пять немецких танков отошли в конец деревни. Один из них, отступая, оказался нос к носу с танком красных. Они выстрелили одновременно и уничтожили друг друга.
Другой советский танк бросился на нас с такой скоростью, что мы не успели ничего увидеть. Подброшенные в воздух, мы разлетелись в разные стороны, полуоглушенные, кто-то был убит, кто-то только ранен.
Наш немецкий офицер связи торчал в грязи, как безумный куст. Его голова глубоко ушла в жижу, а ноги торчали вверх. Танки продолжали ползти вдоль двух дорог, давя наших несчастных пехотинцев, которых они упорно преследовали.
Я сумел нырнуть в канаву. Длинный зазубренный осколок, страшно горячий, пробил мою куртку. Я мог сказать, что получил ранения в бок и руку, однако мои ноги остались целы.
Люди в панике бросились к западной окраине деревни, решив, что все потеряно. Среди них катил тягач одного из наших противотанковых орудий. Снаряд советского танка разворотил его.
Я перехватил солдат на середине западного склона холма. Одного из своих офицеров я посадил на лошадь и отправил дальше остановить тех, кто успел сбежать.
Наши танки и противотанковые орудия отошли на юг. Однако они продолжали стрелять. Именно там можно было остановиться.
Держась у красных заборов, солдаты возвращались в дома под интенсивным обстрелом «Сталинских органов». Воздействие разрывов этих ракет было неописуемым. Каждая установка выпускала по 36 ракет, при взрыве которых поднимались фонтаны, похожие на яблоневые деревья. Серые сады, призрачные сады, которые разбрасывали ужасные плоды из окровавленных кусков человеческих тел.
В одной из изб мы держали несколько панцерфаустов, индивидуальное противотанковое оружие, созданное для Восточного фронта. В то время нам приходилось ждать, пока танк приблизится на расстояние 10 или 15 метров, прежде чем выпустить большое металлическое яйцо, прикрепленное к одному концу пустой трубы. В момент выстрела язык пламени длиной 4 или 5 метров вылетал с противоположного конца трубы, лежащей на плече стрелка. Любой человек, оказавшийся позади стрелка, моментально превратился бы в головешку. Использовать панцерфауст в траншее было нельзя, так как пламя, отразившись от стены, сожгло бы стрелка. Самым лучшим вариантом было встать на колено позади стога, дерева или окна и нажать на спуск в последнюю минуту.
Это было очень рискованно. Даже если танк взрывался, пламя панцерфауста немедленно выдавало стрелка остальным танкам. Возмездие следовало незамедлительно.
Но наши солдаты привыкли к рискованным играм, к занятиям, которые требовали присутствия духа и отваги. Добровольцы пробились между избами с панцерфаустами в руках, укрываясь за кучами хвороста и заборчиками. Советские танки были быстро окружены. Немецкие танки и наши противотанковые орудия отбивались, как могли. Через час вся южная часть деревни снова была нашей. Колонна красно- черного пламени поднималась метров на 10 в высоту.
Русские удерживали восточную и юго-восточную часть Ново-Буды. 9 танков, которые они слегка замаскировали, выжидали, пока начнется наша контратака.
Наши потери были пугающими. За два часа боев мы потеряли почти 200 человек.
Группы наших солдат залегли в беспорядке в раскисших полях перед тем, как начать мучительное продвижение к вершинам холмов. Я был раздет и старался спрятаться за кустом на гребне. Два ребра были сломаны осколком, пробившим мне правую руку.
Это было не слишком важно, так как я должен был воодушевлять солдат. Ноги, голос и пальцы, чтобы стрелять, имелись. Этого было достаточно. Я еще мог вести солдат и приказывать офицерам.
Однако любой, кто видел процессию измученных раненых и слышал рассказы санитаров с носилками, всегда запоминали только самые ужасающие детали.
«Сталинские органы» вели адский огонь. Каждый новый залп заполнял долину чудовищной рощей серых «яблоневых деревьев», из которой доносились пронзительные крики боли, призывы о помощи, предсмертные хрипы.
После получаса этого ужаса дух моих солдат был заметно крепче, чем их тела. Этот населенный пункт, где так много мертвых тел лежало в грязи, пугал их. Однако они лишь ругались сквозь зубы, чтобы облегчить боль и приободрить себя и товарищей. Они даже улыбались, хоть и странно смотрелись улыбки на грязных лицах, а потом, поправив амуницию, солдаты снова шли вперед.
Погода полностью переменилась. Дождь в Корсуни прекратился. Холод, сначала терпимый, постепенно стал довольно злым. Холодный ветер свистел и колол, точно иглами.
За две недели изнурительных маршей по бескрайнему океану грязи взмокшие солдаты побросали значительную часть зимней одежды. Меховые куртки, белье с начесом — все постепенно выкидывалось, предмет за предметом во время очередного перехода. Многие солдаты не имели даже шинелей.
В горячке утреннего боя никто не замерз. Но теперь ветер резал лица, обжигал тела под легким мундиром, пропитанным грязью.
Вражеская авиация немедленно воспользовалась тем, что небо очистилось. Самолеты пикировали волна за волной, пролетая над самыми вершинами холмов. Каждый раз нам приходилось вжиматься в пока еще мягкую землю, слушая, как вокруг чмокают пули, попадая в грязь и камни.
В деревне атаки и контратаки сменяли одна другую без перерыва. У нас почти не осталось боеприпасов. У пулеметов осталось едва ли по 50 патронов на ствол, что было достаточно, чтобы вести огонь несколько секунд.
Несколько особенно решительных отрядов попытались улучшить свои позиции в рукопашном бою.
Наш командир штурмбаннфюрер Люсьен Липперт, который единственный из всех офицеров пока оставался невредим, лично возглавил такую атаку.
Молодой бельгийский офицер, который закончил военную академию в Брюсселе первым в своем выпуске, он присоединился к антикоммунистическому крестовому походу, как всякий истинный рыцарь Христа. У него было исключительно чистое лицо, четкие черты и серьезные голубые глаза. Штурмбаннфюрер в 29 лет, он жил только своей верой.
В этот день Люсьен Липперт, настоящий герой, показал такую отвагу, что можно было лишь изумляться. И тем не менее он оставался спокойным молодым человеком, который никогда не говорил и не действовал необдуманно.
Он чувствовал, что наступил решающий момент.
С горсткой валлонов он пересек центр Ново-Буды и отбил группы изб на юго-востоке деревни. Противник скрылся, но потом мог возникнуть в десяти разных местах, в любом углу сарая, позади любого дерева, за любым пригорком. Снайперы прижимали наших солдат к земле.
Им предстояло пробежать еще несколько метров, чтобы достичь очередного дома. Люсьен Липперт бросился вперед и подскочил к двери.
В то же мгновение он издал пронзительный крик, слышный повсюду, нечеловеческий крик, который издает любой в момент отделения души от тела. Его грудь была разворочена разрывной пулей. Люсьен Липперт рухнул на колени, словно каменный.
Он еще схватился рукой за голову. У него хватило сил подобрать с земли свое кепи и надеть обратно, словно он хотел умереть одетым по форме.
Избу, рядом с которой он погиб, русские обороняли особенно яростно. Но наши плачущие солдаты захватили и похоронили Липперта внутри. Противник отбил этот район, однако солдаты Валлонского легиона не хотели оставлять мертвого командира в руках коммунистов. Ночью лейтенант Тиссен, чья рука была прострелена пулей еще 6 февраля и висела на повязке, вместе с добровольцами атаковал противника, отбил избу, выкопал тело и принес на наши позиции, не обращая внимания на пулеметный обстрел.
Мы уложили Липперта между несколькими досками. Мы намеревались захватить тело с собой, когда пойдем на прорыв. Если мы сделаем это, Липперт хотя бы останется лежать в гробу.
Петля вокруг котла затягивалась все туже.
Во вторник 15 февраля ситуация не улучшилась.
Шендеровка три дня и две ночи переходила из рук в руки после рукопашных схваток, но это мало что меняло.
Было совершенно необходимо прорываться через советские линии. Немецкие танки шли на помощь с юго-запада, и мы могли выйти к ним.
Наши дивизии продвинулись на юг от Шендеровки не более чем на 3 километра. 12 февраля на северном фасе котла мы потеряли втрое больше территории, чем захватили на юге.
Теперь площадь котла, в котором клокотала человеческая масса, сократилась до 60 квадратных километров. На каждого сражавшегося солдата приходились семь или восемь, стиснутых в этой долине. Это были водители тысяч грузовиков, утонувших в грязи во время отступления. Это был персонал вспомогательных служб: административной, снабжения, медицинской, автопарков, полевой почты.
Деревня Шендеровка стала столицей нашей армии, за которой охотились последние 18 дней. Эта микроскопическая столица, разгромленная за 60 часов боев, превратилась в несколько полуразвалившихся изб с выбитыми окнами. В избах размещался штаб дивизии «Викинг», ее полков и нашей бригады. Наш штаб не имел печи, оконных ставень и даже полов, но имел две комнаты. Туда набились примерно 80 человек, несколько уцелевших штабистов, посыльные, умирающие и немцы, отбившиеся от своих частей.
Мои раны воспалились. Я чувствовал, что температура подскочила до 40 градусов. Лежа на носилках в углу, прикрытый тулупом, я должен был командовать Валлонской бригадой, которую принял вечером накануне. Больше не осталось адъютантов. Буквально каждый час круглые сутки прибывали катастрофические новости, которые приносили унтер-офицеры, полумертвые от усталости. Люди просто падали на землю и плакали, словно дети.
Приказы были по-прежнему жесткими. Наша бригада должна была держать Ново-Буду как прикрытие с фланга до тех пор, пока прорыв на юге не принесет успех.
Роты, десять раз отброшенные назад и десять раз вернувшиеся обратно контратакой, занимали те позиции, которые удалось захватить. Несколько взводов оказались далеко на востоке. Половина посыльных, отправленных к ним, попались в засады, устроенные монголами. Офицеры продолжали присылать мне панические записки, сообщая, что все кончено. Каждый видел десять танков там, где были только два. Я в бешенстве посылал им формальные приказы и ядовитые комментарии.
Командир дивизии «Викинг» находился в соседней избе. Он также получал поток пессимистических донесений от своих подразделений, сражавшихся рядом с нашими. Как и принято в любой армии, конечно же, каждый обвинял соседа за ухудшение обстановки в секторе.
Меня вызвали к генералу Гилле. Стальные глаза, лязгающие зубы… Он отдал мне железный приказ: «Запрещаю отступление! Офицеры отвечают за своих солдат, вы отвечаете за офицеров!»
Он имел право отдавать такие приказы. Только железная воля могла спасти нас.
Шутки кончились.
Мои приказы офицерам были жесткими. Бедные парни, преданные и отважные, с просоленной кожей, серые, немытые и нечесаные, с ввалившимися глазами и нервами, напряженными до предела, были вынуждены отправлять сотни солдат обратно в бой. Они действительно дошли до предела человеческой выносливости.
Я смог получить еще 50 ООО патронов. Отважные «юнкерсы» продолжали доставлять нам боеприпасы, но границы котла стали такими тесными, что пришлось применять специальный способ доставки грузов. В назначенный час самолеты кружили над нами, и со всех четырех углов котла в небо взлетали ракеты. Они отмечали границы нашей съежившейся территории. Туда и сбрасывались серебристые сигары с боеприпасами. Мы получали еще несколько часов отсрочки.
Самым скверным было отсутствие продуктов. У нас не осталось ничего, кроме тоненьких ломтиков хлеба, а этого было мало. Дивизия израсходовала последние запасы в Корсуни. Дрожащие, невыспавшиеся люди не ели уже три дня. Самые молодые уже падали в обморок, ткнувшись носом в свой автомат.
Цепляясь за Ново-Буду, мы думали, что удар будет нанесен в понедельник.
Однако этого не произошло и во вторник.
Когда же это начнется?
Или мы умрем от голода, если пули пощадят нас?
Я одолжил лошадей, которые притащили в Шендеровку сани с ранеными, и попросил самых изобретательных валлонов оседлать их. «Поехали! Смотрите повсюду! Обшарьте самые дальние избы! Проскочите под носом у красных, если потребуется! Но вернитесь, добыв хоть что-то, из чего можно выпечь хлеб! И побыстрее!»
Среди солдат я нашел нескольких пекарей. Рядом с нашей избой стояла полуразрушенная печь, которую они привели в порядок. Пару часов спустя наши всадники вернулись и привезли несколько мешков муки, притороченных к седлам.
Но ведь нужны еще дрожжи. У нас их не было ни грамма. Наши фуражиры снова отправились в поход, обшарили все и в конце концов нашли маленький мешок сахара. С помощью муки и сахара можно было что-нибудь испечь. Огонь развели сразу.
К концу дня я послал несколько круглых хлебов, плоских, как блюдо, и с ужасным вкусом, на позиции. Все получили по четвертушке такой булки.
Другие солдаты привели ко мне пару заблудившихся коров. Их немедленно забили и разделали на сотню кусков импровизированными резаками. Найти котлы не удалось. Мы развели большой костер из разломанных заборов. Раненые и отбившиеся получили вилы или штык. Они должны были поджарить мясо на огне. У нас не было ни соли, ни приправ. Но дважды в день каждый человек получал кусок говядины, более или менее поджаренный, в который впивался, словно голодный тигр.
Я даже попытался обеспечить бригаду супом.
В двух километрах севернее Шендеровки нашлась полевая кухня, утонувшая в грязи среди сотен мертвых грузовиков. Наши повара, приложив необычайные усилия, сумели вытащить ее и сварили похлебку из того, что оказалось под рукой.
Найдя две бочки, чтобы перевозить эту странную кашицу, мы погрузили их на тягач. Нам потребовалось 8 часов, чтобы преодолеть 3 километра грязи, так как она подмерзла и стала чрезвычайно скользкой. Когда ближе к утру машина прибыла в Ново-Буду, бочки оказались на три четверти пусты. Их слишком сильно бросало из стороны в сторону, поэтому содержимое расплескалось и замерзло.
Но все-таки у нас появились хлеб, сахар и жареное мясо.
Где бы мы ни занимали позиции, нас встречали огнем. Шендеровка день и ночь подвергалась непрерывному обстрелу «Сталинских органов». Всем приходилось спать, прячась за тушами мертвых лошадей, перевернутыми повозками и трупами товарищей, которых мы не успевали хоронить.
Мы превратили большой колхоз в госпиталь, открытый со всех сторон. Однако наши раненые солдаты хотя бы имели крышу над головой.
У нас кончились лекарства. Во всем котле нельзя было найти ни одного чистого бинта. Чтобы перевязывать раненых, наши врачи были вынуждены ловить крестьянок и сдирать с них кальсоны, которые им в свое время подарили наши донжуаны.
Они визжали и убегали, придерживая руками юбки.
Но двое или трое самых тяжело раненных солдат получили примитивные повязки.
В общем, происходившее выглядело ужасным трагифарсом.
Залпы «Сталинских органов» начали накрывать колхоз. Крыша рухнула. Десятки раненых погибли от кровотечения. Другие, сойдя с ума, издавали ужасные крики. Нам пришлось их эвакуировать. Наши раненые отныне лежали под открытым небом.
Более 1200 раненых из разных подразделений уже несколько дней лежали под звездами на деревенских телегах, спали на соломе, промокшие до костей после закончившихся ливней; они теперь дрожали от холода.
Со вторника температура воздуха упала до 20 градусов ниже нуля. Сотни раненых, лица которых превратились в окровавленные маски, люди с ампутированными руками и ногами, умирающие, лежали в совершенно невыносимых условиях.
Этой ночью над Шендеровкой пошел снег, и его глубина достигла четверти метра. 20 или 30 тысяч человек, которые ждали в нашей деревне военного разрешения драмы, просто не могли никуда лечь. Можно было подумать, что это армия Наполеона снова переправляется через Березину.
Повсюду люди собирались вокруг костров, разведенных на снегу, несмотря на опасность. Спать было невозможно. Лежать на открытом воздухе означало замерзнуть до смерти.
Избы пылали повсюду. В долине мигали сотни маленьких огоньков, вокруг метались скорченные тени, солдаты с покрасневшими глазами, десятидневной щетиной держали одеревеневшие пальцы над огнем.
Они ждали, но ничего не происходило. К утру они замолчали и не хотели даже искать пищу. Их глаза смотрели на юго-запад. Но оттуда не долетало ни звука.
Тишину нарушали только залпы «Сталинских органов». Солдаты поспешно падали ничком на снег, а затем с трудом поднимались.
Раненые кричали. Но теперь врачи могли дать им только слова утешения.
1200 раненых все еще лежали на телегах. Многие из них тихо стонали, уже ничего не соображая. Они кутались в жидкие одеяла, напрягая все силы, чтобы не замерзнуть.
Сотни упряжек перемешались между собой. Похожие на скелеты лошади глодали жерди телег. Здесь и там раненые вскрикивали или тряслись, словно в лихорадке. Люди буквально сходили с ума, поднимались, окровавленные, с волосами, полными снега.
Бесполезно было даже пытаться накормить всех этих несчастных. Они закутывались в тряпки с головой. Время от времени возницы руками сметали прочь снег, заносивший неподвижные тела.
Многие лежали на повозках уже десять дней. Они сами чувствовали, как постепенно уходят куда-то. Мы не могли облегчить боль их ран, даже самых ужасных, ни одним уколом. У нас ничего не осталось. Буквально ничего. Мы могли только ждать, ждать чуда или смерти. Ряд изможденных трупов рядом с повозками становился все длиннее.
Ничто нас не удивляло и не могло сдвинуть с места. Мы видели слишком много. Даже самые мрачные ужасы оставляли нас безразличными.
А в Ново-Буде противник продолжал атаковать.
Танки, полностью вымазанные грязью, снова появились на фоне белого неба.
Солдаты держались просто потому, что больше ничего не могли. На этой лысой горушке при отступлении мы все были бы перебиты советскими пулеметами.
Наши роты были разбросаны на большом протяжении, пять человек здесь, десять человек там.
Телефона нет. Радио нет.
Нам приходилось ждать темноты, чтобы вытащить раненых и десятки парней, которые отморозили ноги. Их ботинки, разорванные во время переходов по болотам, больше не защищали ноги. Так как повсюду хлюпала вода, они превратились в куски льда.
Мы тащили этих бедняг как можно дальше в долину. На рассвете мы уложим их на телеги вместо окоченевших тел, которые положим под колеса или в снежные ямы.
Их замерзшие бороды превращались в иглы, дрожащие или неподвижные люди ждали, глядя вдаль остекленевшими глазами. Что мы могли сделать? Что мы могли сказать? Наш черед еще не пришел.
Они это прекрасно понимали, как и мы, и в конце концов умолкали.
В среду ближе к вечеру стало понятно, что танки, идущие к нам с юго-запада, либо не смогут пробиться, либо найдут нас уже мертвыми. Последние два дня они вообще не могли продвинуться вперед.
Почему? Мы не знали.
Мы предполагали осуществить прорыв через советские линии в субботу 12 февраля.
Затем в воскресенье.
Затем в понедельник.
Прошло пять дней.
Теперь все ясно видели, что наши усилия либо недостаточны, либо вообще напрасны. Ободряющие радиограммы оказались обманом. Танки не пришли.
Окруженные войска держались, пока сохранялась надежда. Теперь все разваливалось на глазах. Мы расходовали последние патроны. С воскресенья у интендантов не было никаких продуктов. Раненые умирали сотнями от холода и потери крови. Мы задыхались под вражеским напором.
На севере силы коммунистов приближались из Корсуни, сминая наши заслоны. 16 февраля они были уже в 3 километрах от Шендеровки.
В Ново-Буде мы держались на последнем издыхании. Стиснутые в узкой долине, немецкие дивизии подвергались непрерывному артиллерийскому и ракетному обстрелу.
Оптимистические слухи все еще циркулировали среди солдат, поэтому они еще сохраняли остатки надежды.
Но все командиры были подавлены близостью и масштабами катастрофы.
Нам следовало на что-то решиться, причем решиться немедленно.
Меня вызвал генерал Гилле. Все старшие офицеры в секторе Шендеровки тоже прибыли к нему.
Долгих дискуссий не было. «Только отчаянные усилия могут спасти нас. Ждать бессмысленно. Завтра утром в 05.00 все 50 тысяч человек из котла пойдут на прорыв на юго-запад. Мы должны либо пробиться, либо умереть. У нас нет иного выбора. Этим вечером в 23.00 начнется перегруппировка войск».
Два генерала из штаба корпуса и генерал Гилле не прикладывали особых усилий, чтобы реалистично обрисовать ситуацию. Послушать их, так нам следовало всего лишь пройти пять с половиной километров, чтобы встретиться с армией освободителей. Там она находилась накануне, а завтра двинется навстречу нам. Только единая атака всех 50 тысяч человек сможет опрокинуть неприятеля.
Нервы буквально всех, от рядового до генерала, были напряжены до предела. Надежда снова поднялась к сердцу горячей волной. Мы вернулись, чтобы отдать приказы и вдохнуть священный огонь вдохновения в солдат.
Приказ по штурмовой бригаде «Валлония» исполнить было довольно сложно. Мы должны были оставаться в арьергарде в Ново-Буде до конца.
В 23.00 я отослал всех ходячих раненых к месту прорыва на юго-западе. В 01.00 пехота валлонов начала выходить из боя на востоке и западе. Мы должны были твердо удерживать Ново-Буду до 04.00.
К этому времени десятки тысяч человек должны были собраться в долине в 3 километрах юго-западнее Шендеровки. Тогда и только тогда мог отойти наш арьергард, постаравшись обмануть противника плотным огнем, ведущимся до последней минуты.
Валлонская бригада должна была перестроиться во время марша и выйти в голову колонны прорыва. После этого мы должны были влиться в авангард, чтобы нанести удар по врагу.
Мы дошли до точки, когда любое действие лучше пассивности. Солдаты знали, что с ними случится, если они простоят на месте еще хоть немного. Они просто не смогут идти, окончательно ослабев от голода, их тела уже тряслись от усталости, а мозг отказывался реагировать на что-либо.
Сообщение, что утром мы пойдем на прорыв, встряхнуло всю армию. Даже самые слабые ощутили прилив сил. Измученные, едва ли не плачущие, мы все тихо ликовали.
Наши глаза пусты, наши тела измучены, но мы повторяли снова и снова: «Завтра мы будем свободны! Завтра мы будем свободны!»
Так или иначе, но история Черкасского котла подошла к концу.
Как только мрак накроет долину, германские колонны начнут свой марш на юго-запад. Они должны пройти деревню Шендеровка, пересечь мост. За мостом начиналась голая степь до двух деревенек в 3 километрах на юг и запад.
Эти два населенных пункта только что были взяты после жестокой битвы. В 05.00 наши дивизии начнут атаку именно оттуда.
Наша колонна должна была собраться западнее этих деревень перед рассветом. Наши машины стали источником постоянных мучений. С первого дня существования котла нам следовало избавиться от обузы в виде 15 ООО автомобилей. Тогда 50 или 60 тысяч окруженцев смогли бы двигаться более свободно. Выстроенные плотными пехотными колоннами, они смогли бы относительно легко прорвать вражескую удавку.
Но сначала мы хотели удержать территорию. Потом Верховное командование потребовало от нас сохранить этот караван в дееспособном состоянии.
Генерал Гилле получил резкий выговор за предложение сжечь их. Мы потратили три недели, таская эти прекрасные машины: радиостанции, санитарные машины, командные автомобили, огромные и непрактичные грузовики, нагруженные тоннами всякой всячины — старых бумаг, багажом, аварийными пайками, личными вещами, посудой, мебелью, матрасами и даже аккордеонами, губными гармошками, предметами гигиены и настольными играми.
От Петсамо и до Черного моря немецкая армия задыхалась под грузом этого ненужного хлама, причем груз с каждым годом становился все тяжелее.
Мы должны были взорвать три четверти всего этого и сражаться, подобно азиатам, спать, подобно азиатам, есть, подобно азиатам, передвигаться, подобно азиатам, грубые, как они, простые, как они, без всякого комфорта и лишнего груза.
Мы тащили с собой все недостатки цивилизации по непроходимой местности. Орды у нас на хвосте имели подвижность и выносливость древних варваров. Дикарь победит грузовик, потому что дикарь пройдет там, где грузовик не сможет.
Поражения немцев в русских снегах и грязи в 1943 и 1944 годах во многом были поражениями армии, привыкшей к хорошему снабжению и запутавшейся в собственном снаряжении.
Бесполезно было обсуждать эти проблемы, находясь в котле с командованием, которое буквально рвало на себе волосы. Приказы требовали спасать технику. Мы теряли драгоценные дни, пытаясь тащить тысячи обреченных грузовиков по чудовищным трясинам, хотя в конце концов они все-таки тонули на заболоченных дорогах либо гибли под шквальным огнем советских танков и легкой артиллерии.
Вечером 16 февраля у нас еще сохранились 20 танков, чуть более тысячи машин (из 15 ООО первоначально) и около сотни телег, реквизированных в деревнях, на которых лежали наши 1200 раненых.
Эти раненые были для нас святыней. Войска образовали коробочку вокруг печальной колонны и прикрывали ее во время броска на юго-запад. Мы должны были испробовать все возможное, чтобы спасти несчастных, страдания которых превзошли все, что может представить человеческое воображение. Если к завтрашнему вечеру эти люди будут переправлены через адский барьер, какая радость наполнит наши сердца! Какое облегчение будет видеть их в больницах и понимать, что эти искалеченные и обмороженные бедняги наконец получают лечение, видеть, что сердца, тяжело стучавшие под слоем снега, обретут покой и мир. Даже если они и будут страдать, но обретут надежду.
К 21.00 давка в бутылочном горлышке у Шендеровки была невообразимой. К этому времени я начал отвод своей бригады из Ново-Буды, методично, взвод за взводом, сектор за сектором. Одна неудача арьергарда — и вся операция у Шенедровки будет обречена.
Стоя на снегу, но при этом трясясь от температуры 40 градусов, которую никак не удавалось сбить, я принимал посыльных, выслушивал донесения и вникал в каждую деталь.
На вершинах всех холмов полыхал бой.
В 23.00 я попытался пересечь Шендеровку, чтобы помочь вывезти раненых моей бригады и проверить позиции, на которых должны собраться мои солдаты к рассвету. Но уже через 50 метров я был вынужден бросить свой вездеход. Огромная колонна перегородила затопленную дорогу и деревню. Грузовики, телеги, дорожки напрасно пытались продвинуться вперед, по четыре или пять машин в ряд.
Я поспешил к повозкам с ранеными валлонами и убедил тех, кто еще мог ходить, собрать остатки сил и двигаться пешком, несмотря на раны и боль. Собрав около 50 человек, я проскользнул вместе с ними между стоящим транспортом.
Мы могли видеть ужасающий спектакль. Противник, наступая с севера, смог подвести танки и артиллерию вплотную к Шендеровке. Начиная с 22.00 советские батареи открыли беглый огонь по центру города. Некоторые избы вспыхнули, полностью осветив движущиеся войска.
С этого момента у советских артиллеристов дел было по горло. Их снаряды падали неумолимо, с математической точностью, прямо на гигантскую колонну. «Сталинские органы» обрушили на этот поток разнообразных машин свои ракеты. Грузовики вспыхивали. Вдоль всей узкой дороги горели машины. Нам постоянно приходилось прыгать в снег, настолько яростным был огонь «Сталинских органов».
Среди пылающих машин лошади падали в снег с предсмертным ржанием и бились в конвульсиях. Рядом с ними кучки солдат, накрытые пулеметным огнем, падали с хрипением. Огонь делал их лица особенно зловещими, окровавленные, искаженные ужасом, они отливали багрово-красным. Некоторые еще пытались ползти. Другие уже не могли двигаться, лишь корчились от боли, разевая рты.
Колонна превратилась в настоящую бойню, освещенную огнями, которые казались багровыми на фоне густого белого снега, засыпавшего окрестности.
Грузовики пылали между изгородями, что делало дальнейшее продвижение почти невозможным. Несколько больших машин все-таки ползли, не обращая внимания ни на что, они давили всех и вся. Но все эти ужасные усилия ни к чему не вели. Давка становилась все более ужасной, полностью заблокировав движение в южном направлении, раздавался рев моторов, взрывы, яростные крики и проклятия.
Наконец мы увидели причину этого адского столпотворения. Целая армия из Шендеровки пыталась протиснуться через деревянный мостик, чтобы покинуть долину. Огромный немецкий танк провалился сквозь настил моста, раздавив его и полностью остановив движение. Когда мы увидели этого монстра, опрокинувшегося среди расщепленных досок, то подумали, что на сей раз все потеряно.
Берега речки были крутыми и абсолютно непроходимыми. Мостик был подорван коммунистами два дня назад, когда они отступали. Немцы поспешно его отремонтировали. Первые легкие танки сумели покинуть Шендеровку. Один тяжелый танк прошел без проблем. Но второй тяжелый танк развалил мост.
Два дня работы саперов были сведены к нулю в одну минуту этой 40-тонной железной дурой, вставшей как столб посреди моста.
Светло было как днем. Раненые и пехотинцы старались протиснуться мимо танка. Из верхней части ложбины мы могли видеть всю Шендеровку, сияющую красным и золотым среди снегов. Раздавались истошные вопли. Вот эти самые вопли и мятущееся пламя создавали впечатление чего-то безумного.
Когда наши раненые перешли мост, я поручил их одному из врачей с приказом следовать с войсками в 3 километрах впереди нас, когда этот авангард пойдет на прорыв. Они растянулись по степи, где темноту не рассеивали отсветы пожаров.
После двух часов невероятных усилий в атмосфере неизбежной катастрофы немецкие саперы сумели вытолкнуть танк сквозь дыру и перебросить несколько толстых балок через провал. Движение восстановилось под все более усиливающимся обстрелом.
Мы двигались среди мертвых и умирающих, но все-таки двигались. Люди толкали друг друга, чтобы передние двигались, все хотели жить.
На северо-западе, в Ново-Буде, наши валлоны, верные полученным приказам, все еще бесстрашно сопротивлялись и отражали атаки. Они видели пожарища остановившейся и заблокированной колонны в Шендеровке. До их ушей долетали ужасные вопли тысяч людей, грохот разрывов, рев пламени.
Начиная с 01.00 и до 05.00 наши взводы один за другим выходили из боя. Они молча скользили по снегу и твердой земле. Они вошли в маленькую долину на юго-востоке и собрались, все еще находясь в 3 километрах от Шендеровки. Не было необходимости смотреть на тропу. Пылающие оранжевые факелы плясали над ярко освещенной деревней.
Наши люди прошли как можно быстрее между горящими грузовиками, мертвыми лошадьми, изуродованными трупами. В течение всей ночи валлоны мелкими группами пробирались сквозь этот ураган.
Наши арьергарды стояли на своих позициях в Ново-Буде непоколебимо. Они непрерывно обстреливали противника из пулеметов, заставляя его стоять на месте. В 05.00 для выполнения последней фазы плана они быстро ускользнули прочь и помчались вперед, чтобы присоединиться к арьергарду СС, стоящему на северной окраине Шендеровки. Затем, следуя за последними машинами, они пересекли злосчастный мост и двинулись на юг.
Колонна грузовиков и повозок длиной 2 километра и шириной 50 метров следовала вплотную за боевыми порядками. Я влез на машину с боеприпасами и оттуда подозвал своих валлонов, когда они проходили мимо. Они были настороже, несмотря на обстановку.
Здесь смешались в кучу различные подразделения и транспорт. Небо только начало светлеть над невероятной мешаниной танков, автомобилей, конных повозок, сводных батальонов, украинцев и советских пленных.
Внезапно прямо посреди этой толпы упал снаряд. Потом десять снарядов. Потом сто снарядов.
Танки и вражеские орудия вышли на склон холма в Шендеровке прямо напротив нас.
Последние 20 немецких танков вырвались из колонны и бросились к оврагу, сминая в лепешку все на своем пути. Водители грузовиков и кучера повозок бросились врассыпную. Лошади мчались с диким ржанием. Тысячи взрывов поднимали серые и черные вихри, осыпая снег красными искрами.
Приказы требовали, чтобы штурмовая бригада «Валлония» возглавила утреннюю атаку, которая решит, останемся мы живы или погибнем. Среди невероятной суматохи, вызванной советскими танками, обстреливающими последнюю тысячу немецких машин, мы быстро двигались на юго-запад.
Позади нас шум был просто оглушительным. Шендеровка задержала русских не более чем на час. Красные уже прошли деревню. Их танки мчались на нас, чтобы нанести последний удар.
Немецкие танки были посланы в самоубийственную контратаку, так как они уступали в численности русским в десять раз, точно так же, как кавалерия маршала Нея атаковала на Березине сто лет назад.
Я видел лица танкистов перед тем, как они пошли на врага. Они были просто восхитительными. Одетые в короткие черные куртки с серебряными нашивками, их головы и плечи торчали из башенных люков. Они знали, что идут на смерть.
Несколько человек гордо носили на шее на трехцветных лентах Рыцарские кресты — блестящую мишень для противника.
Никто из этих великолепных воинов не выказал ни малейшего волнения.
Их машины вспарывали снег своими траками, пока танки пробивались сквозь ряды отступающей армии. Ни один не вернулся. Ни один танк. Ни один человек. Приказ есть приказ. Они пожертвовали собой.
Чтобы выиграть час, час, который мог спасти десятки тысяч солдат рейха и Европы, немецкие танковые экипажи погибли до последнего человека южнее Шендеровки утром 17 февраля 1944 года.
Прикрытая этими героями, армия помчалась на юго-запад.
Снег падал густыми хлопьями. Этот снегопад опустил небо буквально нам на головы. В ясную погоду вражеские самолеты уничтожили бы нас. Укрытые завесой снегопада, мы бежали, пыхтя и отдуваясь.
Коридор был очень узким. Головные подразделения, которые пробили его, сумели сделать брешь во вражеском фронте шириной всего несколько сот метров.
Местность была холмистой. Мы мчались с одного холма на другой. На дне каждой ложбины виднелись разбитые машины, и десятки мертвых солдат лежали на окровавленном снегу.
Вражеские орудия беспощадно расстреливали эти проходы. Мы падали на раненых и окровавленных людей. Мы пытались найти укрытие среди мертвых. Повозки переворачивались. Лошади бились брюхом кверху, пока пулеметные очереди не выпускали их кишки прямо на просоленный снег.
Мы едва успели пересечь ложбину, как по нас открыли огонь снайперы, расположившиеся по обе стороны. Люди кричали и падали на колени, пытаясь руками удержать вываливающиеся внутренности. Снег густо засыпал умирающих. Через пять минут мы еще могли видеть их щеки, носы и пряди волос. Но уже через десять минут виднелись только белые холмики, на которых спотыкались следовавшие за ними.
Раненные в котле, сотни которых лежали на повозках, жалобно вскрикивали во время этой бешеной гонки. Лошади попадали в замерзшие лунки. Повозки переворачивались, выбрасывая раненых кучами на снег.
Тем не менее колонна следовала дальше в идеальном порядке.
Последняя волна советских танков догнала концевые машины и уничтожила почти половину колонны. Водители вылетали из кабин.
У нас не осталось ни одного танка. Мы напрасно бросались на вражеские танки, чтобы предотвратить катастрофу. Но ничто не могло их остановить.
Советские танки крушили повозки с ужасной жестокостью. Они давили их, как спичечные коробки, прямо на наших глазах — лошадей, раненых и умирающих людей.
Мы тащили ходячих раненых так быстро, как только могли. Так или иначе, но мы смогли прикрыть бегство повозок, которые спаслись от танков.
Но повсюду люди падали в снег, пробитые множеством пуль и осколков, которые свистели адским пиццикато с обеих сторон коридора.
Мы имели краткую передышку, когда советские танки сами застряли в проходе, пытаясь продраться сквозь завалы из сотен разбитых машин, попадающих под гусеницы. Мы обошли рощу, прекрасную фиолетовую рощу, и вошли в небольшую ложбину.
Но едва мы начали подниматься по склону, как, обернувшись назад, увидели кавалерию, скачущую вниз по склону холма на юго-восток. Сначала мы даже подумали, что это немецкие уланы. Но, посмотрев в бинокль, я смог четко различить форму кавалеристов. Это были казаки. Я узнал их нервных маленьких коричневых лошадок. Они мчались позади нас, разлетаясь во все стороны.
Мы изумились. Советская пехота обстреливала нас из пулеметов. Советские танки преследовали нас. А теперь еще и казаки бросились убивать нас.
Когда? Ну когда же немецкие танки придут встретить нас, ну хотя бы пусть покажутся…
Мы уже прошли не менее 10 километров, но не видели никого. Нам приходилось идти вперед еще быстрее.
Как и многие другие раненые, я больше не мог вынести. Лихорадка подтачивала мои силы. Но гонку следовало продолжать любой ценой. Вместе с мои- ми валлонами я поспешил в голову колонны, чтобы подтолкнуть наших немецких товарищей.
Склон холма был крутым. Слева от нас открылась огромная расселина шириной около четырех метров и пятнадцать метров глубиной. Мы почти добрались до вершины холма.
Мы увидели три танка, идущие на нас на большой скорости. Второй раз нас охватила безумная радость. «Это они! Наконец! Немецкие танки!» Но град снарядов обрушился на нас и отбросил назад. Это были советские танки.
Вражеские танки гнались за нами по пятам. Пехотинцы расстреливали нас с флангов. Казаки врубились в наши ряды. И вот вместо спасения спереди появились новые советские танки. Мы больше не могли ждать. Застигнутые врасплох на голом склоне, мы помчались прочь.
Я увидел лощину и крикнул товарищам: «Делай как я!» После этого я бросился в пропасть пятнадцать метров глубиной.
На дне пропасти лежал снег глубиной метр. Я врезался в него, словно торпеда. Все мои товарищи прыгнули следом, один за другим.
В единый миг сотни солдат сгрудились на дне расселины. В любую минуту мы ожидали увидеть монголов на краю провала, после чего нас забросают гранатами. Наше положение было отчаянным.
Как ни странно, кое-кто хотел бежать дальше. Люди помчались по расселине до ее южной оконечности, а затем поднялись на поверхность. Однако в ту же секунду они рухнули обратно, словно ошпаренные, ведь их встретил огонь танков. Их тела образовали кучу около двух метров высотой, на которую сразу начал падать снег.
Я собрал рядом всех валлонов и постарался подготовить их к неизбежному. Мы прижались друг к другу, чтобы не замерзнуть. Все выбросили свои документы, украшения и даже обручальные кольца. Я утешал своих товарищей, как мог.
Какая еще у нас могла остаться надежда на спасение или освобождение из этой узкой расселины, когда на юге нас уже караулили советские танки? Повернуть назад значило столкнуться с первыми советскими танками, пехотой и кавалерией, которые мчались с севера, ломая последнее сопротивление.
Но тогда случилось невероятное. В нашей расселине двое измученных немецких солдат пошли вперед, каждый держал панцерфауст. Они были настолько измотаны, что, казалось, не понимали вообще ничего и волокли панцерфаусты чисто механически, как они тащили головы на плечах.
Два панцерфауста!
Мы обрадовались. Немецкий и валлонский добровольцы схватили их и полезли наверх. У них было время прицелиться незамеченными. Последовали два фантастических взрыва. Два ближайших вражеских танка, находившиеся почти вплотную, взлетели на воздух.
Молодой немецкий офицер, который взобрался на другую сторону расселины, увидел взрывы. Он обрадовался, как школьник, и радостно закричал. Но я увидел, как он взорвался, разлетевшись на атомы. Он получил прямое попадание снарядом с третьего танка.
Прошло несколько томительных секунд. Затем на снег вокруг нас начали падать маленькие куски мяса, не более ладони. Шлеп… Шлеп… Это все, что осталось от веселого лейтенанта, который минуту назад праздновал нашу победу.
Мы не могли терять ни секунды. Я схватил автомат и полез на огромную кучу трупов, лежавшую в конце расселины. У меня за поясом торчали 6 магазинов по 32 патрона, еще 6 магазинов — за голенищами меховых сапог. Вдобавок в подсумке лежали еще 300 запасных патронов. Я мог отогнать казаков, пока сотни немецких и валлонских солдат покидают это ущелье, что давало нам какой-то шанс на спасение.
Под громкие крики последние повозки с ранеными начали подниматься со дна провала. В 40 метрах от нас стоял еще один советский танк. Он мог перебить половину из нас, но другого решения не было. Мы должны были бежать прямо вперед и спасти то, что получится спасти. Оставаться внизу означало верную смерть. Отважный бросок вперед давал шанс избегнуть гибели.
Я прекрасно помнил карту этого района. Я изучал ее неделями и мог бы без посторонней помощи спокойно дойти до румынской границы, которая находилась в 300 километрах от Черкасс.
Твердо решив, что я не попаду живым в лапы русских, я принял меры предосторожности. Я имел при себе все необходимое, чтобы пару месяцев сражаться в лесу, если потребуется.
Покинув овраг, я заметил большую рощу на другой стороне плато, о существовании которой я знал по карте. Там, укрывшись от вражеских танков, мы хотя бы сумеем перевести дух.
Наши солдаты бросились к роще со всех сторон. Нам предстояло пробежать около 800 метров по открытой местности, прежде чем мы попадем туда. Уцелевшие повозки сумели держаться рядом с нами. Вместе с ними мы ринулись на прорыв.
Советский танк тоже бросился вперед, окруженный толпами кровожадных казаков. Нам пришлось отстреливаться из автоматов, прокладывая дорогу сквозь ряды противника. Вокруг рвались десятки снарядов, осыпая нас осколками.
Мы задыхались, внутри все горело, но двигаться быстрее мы не могли. Прямо на моих глазах советский танк налетел на повозки с ранеными, раздавил их, сровнял с землей. Раздались ужасные вопли, крики умирающих, истерическое ржание раздавленных лошадей, судорожно бьющих копытами.
Мы рухнули на опушке рощи полумертвые. Позади нас серый снег был усеян телами. Танк, окруженный ордой казаков, завершал свою кровавую работу.
Однако танки и многочисленная кавалерия не могли последовать за нами в лес сквозь густой кустарник. Узенькая тропка вывела нас на поляну, где старый полковник на лошади напрасно пытался заставить людей слушать себя.
Несколько тысяч человек попадали в изнеможении на снег. Вся роща простреливалась насквозь пулеметами. Мы не могли бросить этих людей на произвол судьбы после того, как они избежали огромной опасности.
Я представился старому полковнику и спросил, могу ли я взять на себя командование боем в лесу. Мое предложение привело его в восторг. Он тут же спрыгнул с лошади и уселся на снег.
Я нашел молодого немецкого офицера, который знал французский язык. Я приказал ему перевести короткую речь, с которой я обратился к солдатам. «Я прекрасно знаю, где мы. Нам осталось всего три километра, чтобы выйти к южной колонне. Броситься на них сейчас значит позволить перебить себя. Я беру на себя ответственность и выведу всех вас к ним в течение ночи. Нам это удастся. Но пока мы дожидаемся темноты, мы должны образовать квадрат по периметру леса и не позволить советской пехоте войти в него».
Я вызвал добровольцев. Больше мне не был нужен никто. Немного удивленные немцы подошли ко мне.
Я сформировал боевые группы из 10 человек, придав каждой валлона в качестве посыльного. Я отобрал оружие, боеприпасы и панцерфаусты у тех, кто больше не мог сражаться. Я быстро расставил немцев и валлонов по периметру леса.
Русские, которых мы выбили из юго-восточной части леса, вели яростный огонь. Мои солдаты получили строгий приказ только обороняться, так как вечером мы в этом направлении двигаться не собирались.
Согласно карте, деревня Лысянка должна была находиться в трех километрах на юго-запад. Я был совершенно уверен, что этот населенный пункт в руках немцев, идущих нам на помощь. Было невозможно предположить, чтобы эта большая деревня, находящаяся в 20 километрах от рубежа, с которого мы утром начали бросок, все еще была занята русскими. Наверняка танки освободителей дошли до нее.
На карте я видел, что через деревню проходит река. Поэтому будет достаточно добраться до первых домов. Затем мы подумаем, из чего сделать временный мост.
Наш лес тянулся в направлении Лысянки. Мы будем использовать его в качестве укрытия как можно дольше во время марша.
И я отправил разведчиков, чтобы тайно проверить местность.
На самую грозную опасность мы натолкнулись западнее леса. С опушки мы увидели устрашающую колонну советских танков на холмах всего в 300 метрах от нас. Именно эта колонна отправила те три танка, которые едва не уничтожили нас час назад.
Эти танки были развернуты вдоль дороги, ведущей в Лысянку. Они следили за окрестностями с высоты хребта. Танки держали под огнем западный сектор, по которому двигалась другая колонна окруженных войск, а также контролировали маленькую долину, которая отделяла их от леса.
Абсолютно пустая долина была постоянным искушением. Она вела прямо к Лысянке. Один, последний бросок, и мы будем на свободе.
Танки красных были окружены многочисленной пехотой. Любой, кто попытался бы пробежать по пустой долине, был бы уничтожен. Это было совершенно очевидно.
Я посетил каждый из постов, чтобы успокоить людей. К несчастью, я мог обращаться лишь к своим собственным солдатам.
На нашем правом фланге, у северо-западного угла леса, внезапно появилась группа из нескольких сотен немецких солдат, которая пересекала плато. Они растянулись вдоль деревьев, вместо того чтобы войти в лес. Затем прогремел грозный клич, который потряс нас до глубины души: «Хайль Дойчланд!» И они с головокружительной скоростью бросились на прорыв.
Мы следили за побоищем со стороны. Ни один человек, буквально ни один, не прошел. Вражеские танки открыли по ним убийственный огонь. Несчастные группами падали на снег. Это было избиение.
Затем советская пехота прошлась по грудам мертвых и раненых, чтобы добить тех, кто еще оставался жив.
Мы скорчились за пулеметами, сидя под деревьями буквально в ста метрах от места бойни, и потому видели все в мельчайших деталях. Вооружившись ножами, коммунистические мародеры отрезали пальцы у мертвых и умирающих. Они не утруждали себя попытками снять кольца, они просто резали пальцы и совали окровавленную добычу в карманы, чтобы не тратить лишнего времени.
В ужасе мы следили за этими сценами зверства, но были вынуждены молчать. Я отдал строжайший приказ не делать ни одного выстрела. Мы не спасли бы ни одного умирающего из тех, что лежали в долине, но, наоборот, спровоцировали бы атаку на наш лес этой орды головорезов. Я хотел спасти те 3000 человек, за которых я теперь отвечал. Слепой бросок вперед под огонь танков и артиллерии не принес бы успеха, но, наоборот, привел бы к очередной бойне. Поэтому требовалось собрать силы и дождаться ночи, пока темнота не накроет долину, что помешает действовать советским танкам.
Утром 50 тысяч человек в котле бросились прямо вперед, и все подразделения перемешались.
Мы сумели укрыть от вражеских танков несколько тысяч человек в густо растущих деревьях.
Однако большие группы немецких войск, атаковавшие справа и слева от нас, этого не имели. По шуму битвы мы могли предположить, что основная масса немцев идет по западному маршруту, блокированному советскими танками, которые развернули башни в направлении прорыва и вели непрерывный огонь. Другая большая группа немцев прорывалась слева, юго-восточнее нашего леса, пытаясь дойти до Лысянки степью.
Наши трудности увеличивались необходимостью форсировать реку. Я старательно изучал конфигурацию этого препятствия по карте и решил обойти его и спуститься ночью прямо к деревне Лысянке, построенной на обоих берегах. Таким образом я позволил бы своим солдатам не пересекать глубокий и быстрый поток на открытой местности при температуре от 15 до 20 градусов ниже нуля.
В обстановке всеобщего хаоса нам повезло вовремя занять этот ниспосланный небом лесок, чтобы в темноте подобраться поближе к деревне. Я был вынужден ждать сколько потребуется, но намеревался воспользоваться теми преимуществами, которые давало нам наше положение.
К несчастью, другие, то есть десятки тысяч человек, были вынуждены идти западнее и юго-восточнее.
Прорывом на юго-востоке командовал командир корпуса, который был убит, когда шел во главе своих солдат. Его немедленно заменил генерал Гилле.
Ближе к 13.00 эта группа, преследуемая по пятам советскими танками, прорвалась к реке. Три недели оттепели значительно повысили уровень воды. Теперь река имела глубину два метра и ширину восемь. Ее воды несли большие и острые куски льда.
Менее чем через полчаса 20 тысяч человек оказались прижаты к берегу реки. Артиллерийские расчеты, которые избежали гибели, первыми бросились в воду и ледяную крошку. Берег оказался крутым. Лошади повернули назад и утонули.
Затем несколько человек попытались переправиться вплавь, но едва они поднялись на противоположный берег, как превратились в ледяные статуи. Их одежда замерзла прямо на них.
Несколько человек умерли от разрыва сердца.
Большинство солдат предпочли раздеться. Но когда они попытались перебросить свою одежду через поток, слишком много мундиров упало прямо в поток. Вскоре сотни солдат, голые и красные, как раки, толпились на другом берегу.
Понятно, что вражеские танки сразу открыли огонь по толпе, собравшейся на берегу. Взрывы рвали людей на куски, продолжая побоище.
Многие солдаты не умели плавать. В панике, когда советские танки подошли ближе, они начали бросаться в ледяную воду. Многие спаслись с помощью деревьев, поспешно переброшенных через реку, но сотни утонули.
На берегу валялось множество сапог, ранцев, винтовок, ремней. Повсюду лежали раненые, которые не могли переправиться через реку. Но значительная часть этой группы все-таки сумела спастись.
Под огнем танков тысячи и тысячи солдат, полуодетых, а то и вообще голых, бежали по снегу к далеким избам Лысянки. Ледяная вода ручьями стекала с них.
Стоявшие в 300 метрах от нас танки все еще держали башни развернутыми на северо-запад, где пыталась прорваться вторая группа окруженных войск.
Эта группа тоже была большой. Она частично отвлекла на себя внимание советских танков и пехоты на несколько часов. Это и спасло нас.
Ночь опустилась на поле боя. Снег валил огромными хлопьями. Вдалеке, на самом краю степи, мы могли слышать отчаянные призывы о помощи раненых, и эти отчаянные крики разрывали нам сердца. «Товарищи! Товарищи! Товарищи!» Но призывы оставались без ответа. Несчастные парни, которые еще утром были с нами, сейчас лежали в бескрайней степи, окровавленные и беспомощные, и ждали ужасной смерти.
Пока мы ждали полной темноты, унтер-офицеры предложили перегруппировать те 3000 человек, которые укрывались в лесу.
Все подразделения и рода войск перемешались.
Мы даже захватили с собой человек 30 советских пленных. Безразличные ко всему, они бежали под градом снарядов, не пытаясь удрать или создать нам какие-то проблемы.
Вместе с нами в лесу прятались и несколько гражданских, в том числе запыхавшиеся молодые женщины. Эти прекрасные украинки с голубыми глазами и волосами пшеничного цвета не желали попадать в лапы большевиков. Они предпочли прорываться сквозь ураган, но не возвращаться в рабство.
Несколько женщин были убиты пулеметным огнем. Одна из них, симпатичная девушка в бело-голубом шарфе, бежала с нами, когда мы поднимались по склону последнего холма. Но я видел, как разорвавшийся рядом танковый снаряд оторвал ей голову. Некоторые женщины прижимали к груди маленьких детей, совершенно потеряв рассудок от выстрелов и виденных ужасов.
He имея еды и питья, мы могли лишь схватить несколько горстей снега, но от этого жажда становилась только сильнее. Раненые, которых мы сумели спасти, дрожали в ознобе. Мы прижимались друг к другу как можно теснее в пулеметных гнездах, чтобы хоть как-то согреться.
В общем, мы с растущей тревогой ждали конца этого ужасного дня. Лишь тогда, когда танки со склона холма больше не смогут видеть наши передвижения, наша колонна покинет убежище.
В 17.30 мы двинулись дальше в строгом порядке.
Жалобные крики сотен умирающих, разбросанных по степи, все еще слышались вдали. С плато, перекрытого советскими танками, и из долин, которые мы пересекли утром, поднимался бесконечный страдающий зов: «Товарищи, товарищи!»
Какая ужасная смерть ждала всех! Сотни черных точек постепенно укрывал падающий снег. Сотни тел мучились, сотни душ корчились при ледяных прикосновениях стужи в полном одиночестве. «Товарищи, товарищи!» — долетало издали. Молитвы, стоны боли, последние вздохи глохли без следа в безразличной ко всему степи.
Закрыв свои сердца от этих ужасающих стонов, мы бросились вперед по узенькой дороге на опушке леса. Ночь становилась более ясной. Колонна шла молча во всепоглощающей тишине. Целых 3000 человек — и ни единого звука. Мы не слышали даже шепота.
Снова ужасающие крики где-то в сумерках заставили нас вздрогнуть. Они долетели справа. Там смертоносная долина, которая отделяла нас от советских танков, переходила в огромное болото. Во время утреннего прорыва несколько немецких повозок на полном галопе понеслись через это болото. Разумеется, они увязли в глубокой грязи, словно приклеенные.
Лошади полностью погрузились в трясину. В бледном лунном свете мы могли видеть лишь головы этих несчастных животных. Они еще бились, их жалобное ржание перемешивалось с безумными криками возниц, которые тоже тонули в трясине. Они пытались взобраться повыше, хотя колеса повозок уже скрылись в грязи.
Внезапно вспыхнувший инстинкт самосохранения заставил нас проклинать их, так как они могли привлечь внимание русских. Они должны были умирать молча, эти несчастные дураки.
Нам пришлось позволить этим беднягам погибать медленной ужасной смертью в жидкой грязи. Точно так же мы забыли о стонах раненых в степи, постепенно стихающих позади. Сейчас каждый умирал в одиночестве, более жестоком, чем сталь, которая ранила их, трясина, которая засасывала их, или снег, который хоронил их.
Мы прошли два километра, направляемые нашими разведчиками. Они с помощью вешек отметили тропу, которая пересекала болота по длинному извилистому маршруту. Но даже там мы шли по колено в грязи.
Никто из русских нас не заметил.
Мы поднялись по заснеженному склону. По другую сторону реки сияла луна. Мы по одному пересекли широкий скользкий приток. Еще 50 метров, и мы замерли с остановившимися сердцами. Перед нами возникли три тени в стальных шлемах. Но тут мы начали обниматься, смеяться, плакать, танцевать от радости, так как все наши тревоги и боль остались позади.
Это был передовой немецкий пост на юге. Мы больше не были добычей, за которой охотились. Мы больше не жили под угрозой немедленной смерти. Котел превратился в кошмарный сон, не более того.
Спасены! Да, спасены! Мы спаслись!
Пройдя немецкий пост в Лысянке, мы двинулись по затопленной дороге. Снег крутился вокруг нас, хлестал нас, видимость не превышала одного метра. Мы разместились, как могли, по соседним избам. Мы все еще находились совсем рядом с русскими, но куда мы пойдем посреди ночи в эту свистящую непроглядную метель?
50 человек забрались в амбар и улеглись там. Каждую минуту кто-нибудь вскакивал с криком, бормотал всякий вздор, молотил кулаками воздух. За последние месяцы мне каждую ночь снились ужасные кошмары, я кричал, бросался на стены, кидался с кулаками на любого, кто оказывался рядом. За последние три недели окружения я лично участвовал в 17 рукопашных схватках. И еще долгое время по ночам мне будут являться перекошенные рожи татар, киргизов, самоедов и всяческих монголов, с которыми я сражался за жизнь почти каждый день.
Даже сейчас меня мучает странное головокружение, когда я думаю о тех днях, полных ужаса, оскаленных ртов, дергающихся тел и бешеного треска моего автомата.
На следующее утро в 05.00 я поднял всех. Сражаясь с глубоким снегом, мы пошли вниз по дороге. Посреди Лысянки мы подошли к реке. После снегопадов она вздулась и широко разлилась между обледеневшими берегами.
Красные уничтожили мост, поэтому тысячи людей ждали своей очереди перейти реку по жиденькой полоске досок, уложенных на ряд больших бочек из- под бензина, которые служили колоннами.
У нас был приказ покинуть Лысянку немедленно, а затем двигаться так быстро и так далеко, как мы только сможем.
Мы выстроились огромной колонной на снегу.
Около 8 тысяч человек погибли во время этого прорыва, но более 40 тысяч человек спасли свои жизни. Только отборные соединения, такие как дивизия СС «Викинг» и штурмовая бригада СС «Валлония», понесли тяжелые потери. Мы прибыли на Днепр в ноябре 1943 года, имея 2 тысячи человек.
Когда мы вырвались из котла 18 февраля 1944 года, от бригады остались 642 человека.
Разумеется, мы могли эвакуировать своих раненых самолетами в декабре и январе в первые дни окружения. Тем не менее, по любым подсчетам, мы потеряли половину наших товарищей. Процент потерь у нас был самым высоким среди всех соединений, участвовавших в битве за Черкассы.
После падения Корсуни красные были уверены, что поймали нас. Их коммюнике уже объявили о победе, которая была у них в руках. Но невероятный удар, который многим напомнил Ватерлоо, принес нам свободу.
Обманувшийся противник пытался скрыть разочарование, подвергнув наш маршрут бешеной бомбардировке. Советская артиллерия была выстроена по обе стороны пути отхода и расстреливала узкий коридор с почти комической яростью.
Мы с трудом шли по плотному снегу. Но все невольно ускоряли шаги, какими бы усталыми ни были люди, так как снаряды падали каждые полминуты, если не чаще. Они пробивали снежный покров и выбрасывали фонтаны земли.
Вражеская пехота также преследовала нас. Немецкие танки флангового охранения прикрывали отход, постоянно прочесывая местность. Мы могли следить, как танки несутся к насыпи или стогу сена в 40 или 50 метрах от дороги. Солдаты красных вставали с поднятыми руками. Танк загонял их в нашу колонну. Они кишели в снегу повсюду, точно крысы, готовые на любую подлость.
Немецкие генералы шли среди солдат со стеками в руках, вдыхая вместе со всеми степной воздух. Нам предстояло пройти много километров, прежде чем мы доберемся до первых складов. Командование поспешно послало полевые кухни навстречу нам, но пробраться к ним было почти невозможно. Нас было более 40 тысяч, и все голодные. Каждую несчастную кухню могла осадить тысяча человек или даже две, и несчастный повар рисковал в любую минуту нырнуть в собственный котел, сметенный оголодавшей толпой.
Бесполезно было тратить время, пытаясь выстроить солдат. Мы едва успели наполнить водой из фонтана фляги. Вода была освежающе ледяной. Страдающим от лихорадки раненым она приносила чудесное облегчение.
Но воду нельзя сохранить холодной. Уже через пять минут горлышко фляжки замерзало, вода звенела внутри ее, словно странный колокольчик.
Во время марша мы видели, что наступление танков, шедших с юга, чтобы освободить нас, провалилось. Степь превратилась в настоящее танковое кладбище. 800 советских и 300 немецких танков были уничтожены в ходе трехнедельной битвы за наше освобождение, которое едва не завершилось поражением. Несколько «Сталинских органов» стояли брошенные в снегу, все еще задрав в воздух свои рельсовые направляющие цвета мертвых листьев.
Во время оттепели много немецких танков просто утонули в грязи, погрузившись выше гусениц. Затем снова ударил мороз, намертво поймав танки в прочный ледяной каркас.
После выхода из котла всем стало понятно, что коридор, пробитый в нашем направлении, долго не продержится. Мы должны были освободить вмерзшие в землю танки побыстрее, если не желаем оставить их русским. Танкисты топорами рубили снег и землю, которая стала твердой, как чугун. Они разводили огромные костры вокруг неподвижных танков, поливая землю бензином, пытаясь любой ценой растопить грязь и освободить заклиненные гусеницы. Но их усилия казались напрасными.
Мы сами чувствовали себя хорошо защищенными «тиграми» и «пантерами», самыми мощными немецкими танками, имевшими броню неслыханной толщины. Они постоянно отгоняли противника, который наседал с флангов и гнался за нами по пятам.
Путь к спасению снова мог исчезнуть. Нам следовало поторопиться.
40 тысяч человек все-таки должны были остановиться на ночь. Мы шли уже слишком долго. Началась буря. Снежные струи жалили нас миллионами мелких ядовитых кристаллов. Но мы все равно ползли вперед, не зная, устоим ли на ногах.
На второй день нам еще предстояло пройти 20 километров. Буря прекратилась. Хотя снег был глубоким, солнце окрасило его розовым и серебряным. Коридор расширялся. Артиллерия замолчала. Мы могли видеть великолепные ветряные мельницы, си- ниє, сиреневые и бледно-зеленые, которые вздымали широкие черные крылья над белыми полями.
Мы добрались до большой деревни. Здесь коридор закончился. И во всем уже был виден немецкий порядок. Десятки огромных парней из тыловых подразделений, с толстыми щеками, похожими на бифштексы, держали огромные плакаты, на которых были написаны номера частей и соединений. Кадровые служаки выкрикивали приказы. Если вы слышали лай штабс-фельдфебеля, это означало, что приключения закончились.
Так или иначе, но мне удалось собрать моих валлонов, которые, как менее дисциплинированные, чем их прусские товарищи, наслаждались вновь обретенной свободой чуть дольше.
Но вдруг неожиданно ко мне подошел командир корпуса. Оборванный и перемазанный грязью, я вытянулся по стойке «смирно».
«Идемте. Фюрер звонил уже три раза. Он ждет вас. Мы ищем вас уже два дня», — сказал он.
Он увел меня прочь.
На рассвете следующего дня в небе появился физелер «Шторх» — крошечный разведывательный самолет, игрушка, которая могла сесть на любом клочке земли.
Самолет заскользил на лыжах. Мои товарищи затолкнули меня в кабину прямо как есть, в грязных валяных сапогах и полушубке.
Маленький физелер «Шторх», который поднял меня над степью, летел в тыл. Разрозненные колонны отступающей армии были словно нарисованы черным на белом фоне. Колонны грузовиков и роты солдат, крошечные как мошки, ползли назад против течения.
Деревни были запружены войсками. Это было великолепное зрелище. Снег сверкал бесконечным полотном, на котором виднелись коричневые кляксы садов, желтые штрихи соломенных крыш, длинные изгороди из черных досок, круглые пятнышки колодцев, и на вершинах холмов огромные мельницы крутились в серебристо-синем небе.
В Умани меня посадили в один из специальных самолетов фюрера вместе с командиром корпуса генералом Либе и генералом Гилле, доблестным командиром дивизии «Викинг».
Трехмоторная машина летела над степью полчаса, а потом круто пошла вверх, скрывшись в облаках. Украина осталась где-то далеко внизу. Все закончилось. Никогда больше я не увижу белых и золотых степей, деревень, зимой засыпанных снегом, а летом звенящих песнями миллионов комаров, ни выбеленных изб с зелеными и коричневыми ставнями, украшенными голубками, ни роскошных пурпурных закатов, ни высоких девушек с румяными щеками, ни бескрайних полей позолоченных подсолнухов.
Мы летели над припятскими болотами в блеклом небе, усеянном рваными облаками.
Небо немного посветлело. Сквозь разрывы в тучах мы иногда могли видеть еловые леса, тополевые рощи, деревни с красными крышами. Под крылом была уже Европа.
Наконец мы увидели голубые озера, украшенные белыми островками. Это была Литва, мы находились чуть севернее ставки Гитлера.
Сначала меня ждал Гиммлер. В автомобиле, который вез меня из аэропорта, я мог чувствовать сотни вшей, странствующих по моему телу. Мой мундир был просто непристойным.
В ставке сидели чистенькие офицеры в отутюженных мундирах, поэтому появление дикаря с фронта вроде меня было немыслимо, если только его не отмыть. Поэтому я отправился в баню, плескался целый час, как старый обветренный кусок мяса.
Гиммлер подарил мне прекрасную зеленую рубашку. Это спасло меня от необходимости надевать старые тряпки, которые я швырнул в угол ванной комнаты. Там они и валялись, окруженные племенем смелых украинских вшей, изрядно удивленных столь внезапной и столь резкой сменой обстановки. Мне даже померещилось, что они обсуждают свое путешествие к рейхсфюреру СС.
Младший офицер пришил воротник моей куртки, оторванный в одной из рукопашных схваток в котле. Я сохранил свою старую полевую форму, которую они мыли, скребли и гладили. Нацепив старые валяные сапоги, вечером я сидел рядом с Гиммлером в большом зеленом автомобиле, который он вел сам.
Мы ехали в ставку Гитлера, до которой было 40 километров.
Гитлеровская ставка в восточном уголке Пруссии была одной большой стройплощадкой в начале 1944 года. Мы прибыли в полночь. Прожектора освещали сотни людей, которые работали. Они строили фантастические бетонные убежища. Настоящий подземный Вавилон воздвигался в тени еловых деревьев.
Сам фюрер жил в скромном деревянном бараке. Мы вошли в квадратный вестибюль. Справа находилась раздевалка. Слева в конце комнаты виднелась широкая дверь, ведущая в кабинет Гитлера. Мы немного подождали. Гиммлер с удовольствием выложил мне весь свой небогатый запас французских слов.
Двойные двери открылись. Я не имел времени посмотреть или подумать. Фюрер подошел ко мне, сжал мою правую руку обеими руками и с чувством пожал ее. Вспышки магния залили комнату: все это снимали кинокамеры.
Лично я не увидел ничего, кроме глаз Гитлера. Я чувствовал только, что две его руки сжимают мою. Я услышал его голос, немного грубый, приветствовавший нас. Он повторял: «Я очень беспокоился о вас…»
Мы сидели в деревянных креслах перед огромным камином. Я смотрел на фюрера с изумлением. В его глазах плясал все тот же самый колдовской огонь. Испытания четырех лет войны придали ему некое величие. Его волосы поседели. Его спина согнулась от внимательного изучения карт и от того, что на его плечах лежала тяжесть целого мира.
Довоенный фюрер исчез, появился яростный фюрер с темными волосами, поджарым телом, спиной, прямой, как альпийская сосна. В руке он держал очки в черепаховой оправе.
Все в нем излучало ум и озабоченность.
Но временами его энергия мелькала, подобно молнии. Он сказал мне о том, что желает, несмотря на испытания, преодолеть все, а затем попросил меня детально рассказать о нашей трагедии.
Потом он подумал около пяти минут, не говоря ни слова. Лишь его челюсти двигались едва заметно, словно он не решался нарушить тишину. Царила тишина.
Затем фюрер прервал размышления и вернулся к насущным вопросам.
Он повел нас к карте фронтов, чтобы совершенно точно представить себе нашу одиссею в Черкассах. Он заставил нас показать все маневры окруженных войск, день за днем, переходя от карты к карте. Огромную комнату наполнял лишь его голос, спокойно задававший вопросы, и наши ответы, выдававшие плохо скрытые эмоции.
Каждая деталь обстановки выдавала простой и спартанский образ жизни. Длинные еловые столы, голые стены, прямо как в монастыре, лампы с зелеными жестяными абажурами, подвешенные над картами.
Фюрер работал целыми ночами в полном одиночестве. Он уходил в барак, чтобы подумать и подготовить приказы. Единственным, что двигалось рядом с ним, было пламя в огромном камине, напоминавшем о доисторической Германии, и прекрасная большая овчарка, спавшая в коробке рядом со столом. Это благородное животное по ночам сопровождало своего хозяина, который медленно шагал, согнутый и седой, раздираемый страхами и мечтами.
Гитлер вручил мне ленточку Рыцарского креста. Я сражался, как настоящий солдат. Фюрер признал это. Я был горд, но больше всего меня этой ночью обрадовало то, что заслуги моих солдат были признаны самим Гитлером. Он сказал мне, что все офицеры, сражавшиеся со мной в котле, повышены в звании на одну ступень и что он награждает 150 моих товарищей Железными крестами.
Мы отправились в антибольшевистский крестовый поход во имя нашей родины, опозоренной в мае 1940 года, чтобы еще раз восстановить ее честь и славу. Солдаты Европы, мы хотели, чтобы наша древняя страна снова засверкала, как бриллиант, в новой Европе, которая рождалась в таких мучениях.
Мы были жителями страны Карла Великого, герцогов Бургундии, императора Карла V. После двадцати столетий завораживающего душу блеска наша страна просто не могла превратиться в ничтожество и кануть в забытье.
Мы ушли, чтобы принять страдания, чтобы наша жертва возродила к жизни былое величие.
В этом бараке перед гением на вершине его величия я сказал себе, что на следующий день весь мир узнает, что совершили бельгийцы в Черкассах. Он будет знать, что даже Германия, нация солдат, отдала им дань уважения.
Я чувствовал себя измученным и сломленным этими ужасными неделями. Но душа моя пела! Это слава, слава нашего героического легиона, слава нашей матери-родины открывает нам путь к возрождению.
На рассвете один из самолетов Гитлера увез меня в Берлин, где я выступил перед ассамблеей европейских журналистов. Они, в свою очередь, рассказали сотням тысяч читателей своих газет о подвигах штурмовой бригады «Валлония». Затем я отправился в Париж, где выступил перед 10 тысячами человек во дворце Шайо. Французские газеты распечатали историю моей одиссеи. «Л'Увр» напечатала эти простые слова в заголовке на три колонки: «Леон Дегрелль сделал Бельгию гордой». Это было сделано ради Бельгии. Это было сделано не для меня, а ради победы, оплаченной страданиями моих солдат, самопожертвованием мертвых. Однако имя нашего народа снова воссияло в штормовом небе 1944 года.
Ночью с 20 на 21 февраля 1944 года я получил обещание фюрера, что штурмовая бригада «Валлония» получит отпуск на 21 день. Я получил телеграмму с приказом из ОКХ. Я знал, что мои парни уже в пути, и не слишком о них беспокоился.
Этот отпуск стал поистине божьей благодатью. Едва уцелевшие солдаты погрузились в поезд с отпускниками, как весь фронт на Украине разлетелся в щепки, точно старый дуб, в который ударила молния.
Для меня это не стало неожиданностью. Я видел, как трудно приходилось немецким танковым частям на южном участке фронта, когда они пробивали коридор для нас. Нам пришлось буквально прорубаться сквозь противника, чтобы пройти 20 километров, преодолеть которые немецкие танки не сумели.
Войска освободителей едва успели добраться до места, где их следовало сменить, как нахлынула советская волна, затопившая всю Украину, она ринулась во всех направлениях и буквально за несколько дней достигла Днестра и румынской границы. Это был настоящий прилив.
Вся Украина, прекрасная Украина с ее бескрайними золотыми полями, с ее белыми и голубыми деревнями, расположенными среди полей подобно корзинам цветов, Украина, богатая пшеницей и кукурузой, получившая за два года сотни новых заводов, эта Украина была накрыта ревущей волной монголов и калмыков с висячими усами и стальными зубами. Они несли тяжелые автоматы с дисковыми магазинами, одуревшие от длинного марша от Волги до Галиции и Бессарабии, совершенного за полтора года. Их карманы были полны золотых колец, они хорошо ели и убивали множество «фрицев». Они были счастливыми людьми.
После многих трудностей я нашел своих солдат на границе старой Польши во Влодаве. Красные уже стояли напротив нас, стремительно преодолев Припятские болота одним прыжком.
Мы сделали остановку в баварском лагере Вильдфекен, который покинули 11 ноября 1943 года. Мы вернулись в виде потрепанной бригады, однако легион новых валлонских добровольцев должен был занять места раненых и убитых. Через две недели новая штурмовая бригада «Валлония» будет еще сильнее старой. Она будет состоять из 3000 человек, полных энтузиазма, как ветераны, закаленных в боях и горящих желанием снова вступить в бой.
Перед отправкой на фронт нам еще предстояло побывать дома, где слава, завоеванная валлонскими добровольцами в Черкассах, возродила национальную гордость. Конечно, англофилы и коммунисты нас не любили, но даже наши ненавистники не могли отрицать, что наши солдаты были верны воинской чести и традициям отваги, свойственным нашему народу.
Поздно утром 2 апреля 1944 года мы прибыли на голландско-бельгийскую границу. Наш марш по стране начался именно там.
Наша бронированная колонна имела длину 17 километров. С крыш своих мощных машин наши молодые солдаты радостно улыбались деревушкам с их синими крышами. Именно за эти приятные города и деревни, за эту древнюю землю они сражались в степях, выносили страдания и испытывали судьбу.
В полдень бригада торжественно вошла в промышленный центр Шарлеруа и Град-Палас, снова дала клятву верности национал-социалистическим идеалам. Затем сотни танков стремительно покатили в Валлонский Брабант, и огромный лев Ватерлоо смотрел на нас с вершины своего постамента.
Мы думали о героях, которые сражались на этих богатых полях в прошедшие времена подобно тому, как сегодня мы сражались в русской грязи. Однако теперь эта грязь была далеко. Наши танки были украшены цветами. Дубовые ветви длиной два метра красовались на броне. Сотни молодых девушек с влажными глазами ожидали нас на окраинах Брюсселя.
Центр столицы был морем лиц и флагов. Танки едва могли протиснуться между десятками тысяч людей, которые спешили увидеть и радостно приветствовать наших солдат. Толпа бушевала как море, кричала и бросала тысячи роз, первых, самых сладких, самых нежных, возвещавших о приходе солнечной весны.
Мой танк остановился перед колоннами Биржи. Я поднял своих взволнованных детей на танк. Я чувствовал их маленькие горячие ладошки в своих. Я смотрел на этот торжественный праздник, единение моих солдат и народа, столь чувствительного к славе. Новые танки выкатывали без задержки на усыпанную цветами площадь. Но через пять месяцев тем же маршрутом в Брюссель войдут англо-американские танки.
мае 1944 года наш легион отправился в Польшу для реорганизации в учебный лагерь в Дебика, между Краковом и Лембергом. Более 800 бельгийских рабочих с заводов рейха добровольно записались в нашу бригаду этим летом после моих агитационных выступлений.
Первый отряд из 300 добровольцев едва успел прибыть в лагерь в июне, как началось новое советское наступление.
Русские прошли через Минск. За две недели могучая приливная волна перехлестнула через немецкий фронт, прорвав его повсюду, и растеклась на 300 километров. Именно в этом месяце советские армии вышли на границы Литвы и Пруссии, захватили половину Польши, достигли пригородов Варшавы. Путь на Берлин был открыт.
Дивизия «Викинг» получила новые танки и, не успев опробовать их, сразу была отправлена в Варшаву, где вспыхнуло восстание Армии Крайовой.
Второй, и не менее ужасный удар советского тарана обрушился на немецкий фронт. На этот раз он потряс эстонский участок Восточного фронта южнее
Финского залива. Выступ у Нарвы был удержан сводным корпусом СС и 3-й танковой дивизией. Его сколотили из фольксдойч из многих стран — Фландрии, Голландии, Дании, Швеции, Норвегии, Эстонии, Латвии. Они сражались доблестно, но понесли тяжелые потери.
И все равно в линии фронта остались дыры, которые требовалось заткнуть.
Но чем заткнуть?
Некоторые чины в Берлине решили прикрыть голую задницу руками и разослали безумные телеграммы, которые обрушились словно кирпич на голову. В частности, лагерь в Дебика получил приказ в этот же день отправить на фронт в Эстонию 300 валлонских добровольцев, которые только что прибыли к нам.
Из них 100 человек пробыли в лагере всего четыре дня. Остальные 200 человек находились здесь две недели и даже узнали, за какой конец следует брать винтовку. Но никто из них не успел познакомиться с пулеметом.
В это же самое время я был вызван в Бельгию, где мой брат был зверски убит террористами. Когда я получил известие об этом безумном приказе, 300 парней уже двигались в направлении Балтийского моря в сопровождении сотни ветеранов, которые должны были обучать их в Дебика. Все сборы проводились второпях. В последнюю минуту им выдали пулеметы с приказом по пути научиться пользоваться этим сложным оружием.
Сначала я даже не поверил, что они действительно отбыли. Я позвонил в Берлин. Там мне подтвердили это. Другие соединения оказались точно в таком же положении. Фламандские добровольцы тоже отправились на фронт, как и валлоны.
Я просто ошалел. Такое развитие событий выставляло меня полным дураком. Люди пошли в легион, поверив мне, и прибыли в лагерь, ожидая начала серьезной военной подготовки. А вместо этого их с лихорадочной поспешностью посылают на фронт.
Еще больше меня беспокоило то, что после Черкасс Гитлер лично запретил мне находиться на фронте. Что я могу сделать для спасения своих новых солдат либо хотя бы для того, чтобы разделить их судьбу, не потеряв своей чести? Я телеграфировал Гиммлеру, резко протестуя против их отправки на фронт и требуя отменить глупый приказ. Если это не сделают, я требовал разрешения присоединиться к солдатам.
Никакого ответа.
Я сидел как на иголках. После трех дней ожидания я отправил новую телеграмму: «С разрешения или без него я завтра отправляюсь на Эстонский фронт».
Берлин прислал мне резкий ответ: «Это воинское преступление».
Но я парировал: «Воинское преступление отправлять в бой новобранцев, призванных четыре дня назад».
После этого из Берлина прилетела последняя телеграмма: «Поступайте, как хотите».
На рассвете моя машина была готова. Вечером я прибыл в Берлин, который предпочел объехать, чтобы меня никто не задержал. После этого я примчался в Данциг. Там я узнал, что мои солдаты успели пересечь территорию Литвы до того, как железная дорога на Ригу была перерезана советскими войсками. Попасть в Эстонию прямым путем уже было нельзя.
Никаких самолетов поблизости не имелось.
Наконец я нашел какую-то старую калошу, которая отплывала в Финляндию за какими-то грузами. На обратном пути она намеревалась зайти в Ревель. После долгих споров я устроил свой старый «Ситроен» на палубе.
В полдень наш корабль поднял якорь и покинул гавань по узкому каналу как раз в тот момент, когда в небе появилась эскадрилья советских самолетов.
Наш корабль, дряхлый банановоз из Гвинеи, медленно полз на северо-восток вдоль прусского побережья. Это был один из последних кораблей, отправившихся в Финляндию, которая через несколько дней капитулировала.
На нем находилось около тысячи человек разных родов войск.
Мы внимательно следили за спокойным морем цвета голубиной грудки. Иногда вместо русалки над волной показывался перископ, а потом подводная лодка показывала спину, как играющий тюлень. Это была одна из наших субмарин, охранявшая пароход.
Однако подводные лодки чем-то похожи на людей. Есть хорошие, но есть и плохие. Не один транспорт уже был потоплен на Балтике. Нам всем выдали спасательные жилеты, и мы спали на палубе вповалку, словно большие пингвины, стараясь держаться ближе к мостику.
Мы прошли вдоль берегов Литвы и Латвии. В последнюю ночь наш пароход получил приказ прервать поход и идти прямо в Ревель, где нужно было без задержки взять на борт сотни раненых.
В 05.00 мы вошли в спокойный серо-голубой залив, ведущий к столице Эстонии, знаменитому Ревелю тевтонских рыцарей. Расположенный на склонах холмов славный город был очень красив — в небе вырисовывались высокие колокольни, над всем господствовал грозный замок.
Каждый старый город в Прибалтике несет на себе отпечаток прошлого. Каждый имеет свой великолепный замок, из которого сотни лет исходило сияние германского порядка и культуры. Каждый город имеет белые церкви с колокольнями, поднимающимися, словно стрелы; огромные каменные дома подернуты патиной прошедших столетий, украшены великолепными изваяниями и так же прекрасны, как в Любеке, Бремене, Брюгге и других городах, некогда входивших в славный венок богатой Ганзы.
Порт Ревеля находится в сказочной долине, которая идет по дуге на несколько километров и усеяна огромными гранитными глыбами. На расстоянии в золотых полях видны замшелые каменные изгороди, такие же, как сохранившиеся по сей день на побережье Фландрии.
Генерал сказал мне, где должны находиться мои солдаты, точнее — где-то под Нарвой. Через час я уже мчался вдоль побережья Финского залива по песчаной ухабистой дороге в направлении Ленинграда.
Местность вокруг была жалкой — вересковые пустоши и заросли орешника, сосновые рощи, чахлые осины, болота и анемоны, похожие на розовых птичек. Время от времени я мог видеть синее сверкающее море. Дома были покрыты деревянной дранкой. Жителей было немного, однако девушки были просто великолепны — высокие и сильные, в чистых платьях из тонкого муслина или кисеи.
Примерно через час езды по пыльной дороге я увидел баррикаду из больших железных бочек. Они прикрывали большую фабрику, где немецкие инженеры перерабатывали сланец и получали большое количество минерального масла. Как мы на Кавказе сражались за топливо для самолетов, точно так же они здесь сражались за топливо для подводных лодок.
Фронт был недалеко. Деревни, через которые я проезжал, превратились в головешки. Деревья вдоль дороги были расколоты, изломаны или обгорели. Воздух был каким-то серым. Слышалась яростная канонада.
Наконец я нашел своих солдат. Они расквартировались в 10 километрах от линии фронта. Офицер, который привел их сюда, знал, что валлоны еще не были в бою без меня. Поэтому он совершенно твердо заявил командиру корпуса, что я могу прибыть в любой момент, а пока что люди не готовы, и он отказывается брать на себя ответственность до моего появления. Командир корпуса генерал Штейнер был умным человеком. Мы знали друг друга еще по Кавказу. Он решил подождать.
Я прибыл на его командный пункт в сумерках. Штейнер носил белый шарф, как и Лаваль, опрятный и надушенный; он крепко обнял меня. Этой ночью, когда я вернулся к своим солдатам, я выиграл для них передышку в три недели и нашел инструкторов для них.
Мы расположились на вершине утеса из песчаника, откуда открывалась грандиозная панорама, в том числе и на Финский залив. В сотне метров под нами странная линия темных деревьев шла зигзагом по берегу вдоль уреза воды.
Горячей августовской ночью мы спустились к сверкающему ручью. Раздевшись догола, разгоряченные, мы бросались в воду и плавали в поющем море.
Эстонский фронт представлялся рискованной затеей. Красные стояли у ворот Варшавы, а несколько тысяч добровольцев из германских стран все еще цеплялись за перепаханные леса под Ленинградом.
Нарва служила границей между старой Европой и Востоком. Два мира стояли на берегах небольшой речки, протекавшей через город. На западном берегу возвышался старый замок тевтонских рыцарей. А прямо напротив него на другом берегу можно было видеть зеленые луковки куполов православной церкви русского города.
Немецкий III корпус, в котором немцы составляли меньшинство, охранял эти ворота. В июле 1944 года русские едва не вышибли их. Сотни советских танков были уничтожены в ходе яростных сражений. Легионы европейских добровольцев были обескровлены. В одном из двух датских полков остались всего 20 человек из 3000, остальные были окружены и перебиты до последнего.
Советское наступление сорвалось. Ill корпус отступил всего на 15 километров.
Но требовалась новая кровь. Мы ее имели и потому участвовали в новых боях.
Артиллерийские орудия грохотали непрерывно. Ночью, как это ни странно, канонада приблизилась. Очень часто со стороны Финляндии появлялись советские корабли. Наши орудия открывали огонь, заставляя крейсера уходить.
Береговые батареи были замаскированы просто великолепно. Они были развернуты на большом пространстве. Солдаты и офицеры сидели в отличных блиндажах, выкопанных над морем. В 50 или 80 метрах ниже белые гребни волн бросались на песок и разбивались под деревьями. Море сияло до самого горизонта, насколько видел глаз. Вдалеке, когда солнце сверкало особенно ярко, можно было различить белый остров, тонкий, словно крыло чайки.
Сумерки также были фантастически красивы: пылающее оранжевое сияние и огромные массы розовых и золотых облаков.
Эти радужные вечера, когда свечение угасало в переливах пурпурного и красного, эти ночи с множеством ярких звезд, холодные прозрачные рассветы, несомненно, были дарованы солдатам, чтобы они могли ощутить красоту, укрепить свой дух, прежде чем настанут дни, когда наши тела будут разорваны на куски, а души воспарят к престолу Всевышнего.
В середине августа красные начали широкий обход, чтобы нанести решительное поражение немецким войскам в Эстонии. Не сумев прорвать фронт между Нарвой и южной частью Псковского озера, они начали крупное наступление южнее озера, начав его от Пскова.
Очевидно, их целью было ворваться в Эстонию через город Дерпт, оттуда двинуться на Ревель и захватить весь участок побережья Финского залива с тыла.
Каждый день немецкие самолеты следили за крупными перемещениями советских войск от Нарвы. Ill корпус получил приказ повторить этот маневр и следовать за русскими. Было решено немедленно послать сильную боевую группу на юг, чтобы перекрыть дорогу Красной Армии, которая пока что форсированным маршем двигалась на северо-восток, почти не встречая сопротивления.
Генерал Штейнер провел ревизию своих сил. Он должен был использовать все, что только имел, как и другие командиры. Он решил дать нашим зеленым новобранцам еще пару дней для тренировок. Но эти 300 человек, которые были готовы вступить в бой, мало походили на крупный козырь.
В ночь с 15 на 16 августа я получил приказ выступать. В 05.00 грузовики понесли нас на юг. Распевая древние песни нашей страны, мы катили в маленькую точку, которая на германских картах называлась Дерпт, а на эстонских — Тарту.
Тарту! Древняя столица ученых всех прибалтийских стран. Тарту, чью знаменитую библиотеку, прекрасно украшенные дома, центры искусства, печатни и древний университет мы вскоре увидим охваченными пламенем. Эти гигантские черно-красные факелы целую неделю будут плавать между опаленной землей и безразличным ко всему небом.
Псковское озеро, на обоих концах которого вдруг повисла судьба Эстонии, отделяло ее территорию от COOP. Озеро соединялось с городом Нарвой и с Финским заливом рекой Нарва. Это было самое настоящее внутреннее море, по которому плавали катера, чьи проржавевшие корпуса можно было видеть в его золотых водах в августе 1944 года.
К Псковскому озеру можно выйти с севера через ароматные еловые леса, где мерцали розовые цветы шиповника и мелькали заросли дикой ежевики. На берегу озера имелся сухой галечный пляж, где росли эти колючие растения. Большие деревни, угнездившиеся в глубине светлых бухточек под бирюзовым небом, были беспощадно уничтожены самолетами. Не осталось ничего, кроме нескольких разломанных баркасов и руин, где стояли немецкие посты.
Озеро в действительности составляло самый протяженный участок Эстонского фронта. Красные сидели на другом его берегу. Оборона нашего берега была слабой. Там и тут можно было видеть бревенчатые бункеры, в песке было отрыто подобие траншей, но войск почти не было. Когда мы заняли позиции возле южной оконечности озера, русские могли высадить десант на нашем левом фланге.
Согласно приказу Верховного командования главная линия обороны боевой группы должна была идти от озера Виру в самом центре Эстонии на юго-запад от Псковского озера. Река Эмайыги, которая связывала озера, стала бы естественной линией обороны, если бы противник сумел выйти в окрестности Дерпта.
Я отправился в городскую ратушу старого университетского города за новостями. Среди старших офицеров шел жаркий спор. Прибыл командир боевой группы генерал СС Вагнер. Гигант, кавалер Рыцарского креста, он имел репутацию хладнокровного бойца, упрямого, как ландскнехт, настоящего средневекового кондотьера, веселого, сильного, общительного, неутомимого. Короче говоря, это был именно тот человек, который нам требовался в предстоящих боях.
Колонна боевой группы Вагнера растянулась на 30 километров. Это были бронированные разведывательные машины, танки и моторизованная пехота. Генерал привел не так уж много солдат, но все они были первоклассными бойцами.
В Дерпте ему предстояло в темпе собрать и привести в порядок присланные разрозненные подкрепления — набор мелких немецких подразделений, эстонские охранники в гражданской одежде с повязками на рукавах, плохо вооруженные. Жены тащились следом за ними по пыльным дорогам, мокрые от усталости и испуга.
Генерал Вагнер разумно решил остановить свою колонну севернее Дерпта, чтобы изучить местность и привести войска в порядок.
Наши грузовики остановились в деревне под названием Мария-Магдалина.
На рассвете меня разбудил посыльный. Мы выступали немедленно.
Мощеная дорога шла из Дерпта на юго-восток в направлении Пскова. Другая шла на юго-запад на Ригу. Я поставил шесть передовых постов в 25 километрах от Дерпта и реки Эмайыги в треугольнике, образованном этими дорогами.
Никогда еще мы не получали столь сложной задачи. Я спросил, кто будет находиться между моими дозорами и вражескими войсками. Ответ оказался разочаровывающим. Теоретически рядом с нами находились две дивизии. На практике никто ничего о них не слышал. Скорее всего, они умчались куда-то на запад в сторону Риги. «В любом случае не следует на них рассчитывать. И будьте готовы», — сказали мне.
Будьте готовы закрыть участок шириной 40 километров, имея всего лишь 600 человек!
Остальные участки фронта находились в таком же плачевном состоянии. Боевая группа Вагнера разослала патрули броневиков, чтобы найти противника. Они днем и ночью мотались взад и вперед по многим дорогам, на которых можно было бы встретить передовые патрули красных.
Вместо того чтобы двигаться по двум главным дорогам, противник шел прямо вперед, не удаляясь от Псковского озера и шоссе Псков — Дерпт. Разыскивая слабую точку, он нашел-таки ее в понедельник 19 августа восточнее шоссе. В результате русские вклинились на глубину 8 километров на участке шириной 10 километров и оказались на расстоянии винтовочного выстрела от моего левого крыла.
Грузовики заревели в тот самый момент, когда мотоциклист привез мне приказ атаковать. В 17.00 я должен был атаковать советские войска в образовавшемся прорыве всеми силами, которые я имел.
Немецкие войска, отходящие с востока на запад, должны были встретить нас на полпути. Мы должны были соединиться в деревне Пятска на вершине голого холма. Нам придали в качестве усиления целых 4 танка.
Замысел был превосходным. Противник сосредоточил свои силы в прорыве. Если наша контратака удастся, русское наступление затормозится на несколько дней.
Теперь нам нужно было выиграть немного времени. Немецкие саперы и тысячи мобилизованных гражданских лиц построили полукруглую линию укреплений примерно в 8 километрах южнее Дерпта. Командование хотело создать там плацдарм, который прикрыл бы подступы к городу. С востока и запада его прикрывала река Эмайыги, прекрасный естественный барьер.
Однако постройка этих укреплений еще не завершилась. Подкрепления были в пути, но им требовалось несколько дней, чтобы прибыть сюда. Завтра или послезавтра красные выйдут на указанный рубеж, если только контратака не остановит их.
В 16.00 грузовики высадили моих солдат в 6 километрах от Пятска.
У меня было несколько чудесных молодых офицеров, только что вышедших из военный школы в Бад-Тельце в Баварии. Они очень хотели показать, на что способны.
Наши танки ждали, укрывшись в яблоневой роще.
Я подготовил план атаки. Ровно в 17.00 в сопровождении 4 танков мы пойдем вперед.
Роты должны были занять позиции немедленно, постаравшись остаться незамеченными. Противник находился на расстоянии одного километра. Я указал исходный рубеж атаки каждому командиру роты.
Наши солдаты скрытно ползли через жнивье, обливаясь потом под палящим солнцем.
Минуты непосредственно перед рукопашной тянутся особенно мучительно. Как много парней из тех, что ждут сейчас, вскоре будут лежать на спине, глядя в небо пустыми глазами? Как много других будут ползти, окровавленные, пытаясь спастись от пулеметного огня?
Мы могли слышать шум приближения противника. Красные уже могли видеть башни Дерпта. Деревня Пятска, находящаяся на вершине холма, похоже, была занята большими силами.
Я проскользнул за заросли падуба, откуда в бинокль начал следить за приближением русских. Растянувшись на протяжении пяти километров, главные силы красных при поддержке артиллерии заняли обе стороны дороги, которую мы должны были отбить.
Равнина была совершенно открытой, но холмы, занятые противником справа и слева, поросли лесом. Мои солдаты укрывались по обе стороны дороги в пшенице и лежали тихо, словно мертвые.
Ровно в 17.00 я бросился вперед вместе с танками. Наши солдаты тоже ринулись вперед. При звуке танков, ползущих по равнине, среди вражеских войск начался переполох. Пехота побежала к окопам, к артиллерии и минометам. Огромный русский офицер открыто стоял на холме и что-то приказывал, бравируя своей храбростью.
Первые снаряды наших танков попали прямо в мельницу. Русский офицер глазом не моргнул. Все дома вокруг взрывались один за другим. Гигант оставался спокойным. Когда дым рассеялся, мы увидели, что он продолжает стоять, как деревянный истукан.
Наши роты поднимались по склону. Град раскаленного металла обрушился на наши танки. Советские пулеметы прочесывали склон. Один танк получил прямое попадание, но продолжал двигаться.
Наши солдаты пробежали 900 метров по пологому склону со скоростью ветра. Русские упорно обороняли мельницу. Два наших офицера добежали до нее, но оба пали у входа в здание, один был убит, второй смертельно ранен. Но рота пролетела над их телами. Русский гигант пал в свою очередь. Мельница была наша.
Другая рота, которая атаковала на правом фланге, действовала столь же энергично и тоже понесла потери. Командир роты получил три ранения. Не в силах двигаться, он уцепился за противотанковое орудие, захваченное у красных, и последним усилием развернул его. Он стрелял еще минут двадцать, прежде чем умер на куче стреляных гильз.
За 50 минут наши люди преодолели 5 километров. Пятска была захвачена и очищена. Мы захватили советскую артиллерию.
К несчастью, мы не получили никаких известий о второй атаке, которую предполагалось провести с востока, чтобы встретиться с нами у мельницы.
Мы не должны были позволить противнику оправиться. Я повел своих солдат дальше, войдя в пятикилометровый участок, выделенный для атаки нашим соседям. Операция в Пятска не имела смысла, если мы не сумеем отрезать и полностью уничтожить ударную группировку противника. Если этого не будет, то мы сами вполне можем оказаться отрезанными. Мы в этот день прошли 7 из 10 километров. Наши потери были тяжелыми. Из четырех моих офицеров, прибывших из Бад-Тельца, трое были убиты, а четвертый тяжело ранен. В Ваффен СС средняя продолжительность жизни офицера на фронте составляла три месяца.
Моего адъютанта эвакуировали со сквозной раной в левой руке. Около ста моих солдат были убиты или ранены.
Мы вели жестокие бои на обоих флангах, противник непрерывно пытался отрезать нас. Если мы продолжим рваться вперед, то попадем в ловушку. Тот факт, что немецкий отряд с востока так и не показался, серьезно встревожил меня. В 20.00 мы все еще оставались одни. Наши танки ушли, так как их вызвали на другой участок.
В 21.00 мне сообщили о полном провале второго удара. Нам приказали отойти на запад к Пятска. Там мы хотя бы могли преградить путь новым советским подкреплениям. Тем не менее ударная группировка русских так и не была отрезана.
Как только наступил вечер, все эти силы обрушились на нас.
Наши фланги прикрывали только пулеметы. У нас было слишком мало полевой артиллерии. Наши танки не вернулись.
Противник подтянул «Сталинские органы», которые в течение всей ночи обстреливали нас залпами по 36 ракет в каждом.
Наступил рассвет. Мы мерзли в траве, мокрой от росы. Я поместил несколько пулеметов на краю березовой рощи, перекрывавшей русским путь к Дерпту. «Сталинские органы» начали выкашивать маленькую рощу метр за метром. Но, спрятавшись в узких окопчиках, мы не отступили. Противник никак не мог прорваться через Пятска. Мы продолжали простреливать дорогу кинжальным огнем.
Новый посыльный принес странные новости. Красные уже находились в нескольких километрах западнее нас. Они полностью обошли нас и толпились под деревьями повсюду. Несколько солдат красных были убиты на дороге в трех километрах позади нас.
Генерал Вагнер прислал торжественные поздравления, сообщив мне, что отправил донесение в ставку фюрера. Но мы должны продолжать сражаться, пока не будет организована оборона южнее Дерпта.
От наших проблем нас неожиданно отвлекли сотни серебристых лисиц, бегавших у нас под ногами. Ферма, на которой содержали 2000 этих изящных созданий, находилась справа от нас. Владельцы открыли двери клеток, прежде чем сбежать. Необычайно гибкие лисицы метались среди разрывов, метя по земле своими длинными сияющими хвостами.
На западе противник расширял прорыв. Во второй половине дня противник захватил дорогу на Псков. Еще дальше на запад, в самом центре сектора Вагнера, атакующие сумели вбить клин и вышли к деревне Камбья.
Вечером мотоциклист прорвался мимо красных, кишевших в лесу, передал нам приказ немедленно отбить Камбья и окрестности, поскольку угроза прорыва красных становилась все более очевидной.
Мы тихо прошли мимо тел павших. В 02.00, пройдя около 20 километров, мы оказались нос к носу с еще одной толпой красных, уже захвативших Камбья. Судя по всему, они были полны решимости двигаться дальше, чтобы присоединиться к своим победоносным силам на востоке и юго-востоке.
Утром 21 августа положение на Эстонском фронте было следующим.
Передовая линия обороны Дерпта между Псковским озером и псковским шоссе рухнула. Русские даже высадили крупные силы на западном берегу озера. В центре красные нанесли сильнейший удар и сумели захватить Камбья. Западное крыло фронта от Камбья до дороги Рига — Дерпт и до озера Виру пока оставалось спокойным.
Короче, ситуация для генерала Вагнера выглядела так: левый фланг смят, а центр находится в серьезной опасности. Только его правый фланг наслаждался последней передышкой.
Проселочная дорога, связывающая Камбья с псковским шоссе, выходила к нему примерно в 15 километрах южнее Дерпта. Но красные уже подходили к перекрестку с юго-востока.
Первой моей задачей было удержать противника в Камбья, имея 500 человек, один минометный взвод и несколько немецких пушек. Второй задачей было удержать перекрестки Псков — Дерпт и Камбья — Дерпт. Торжествующему противнику оставалось пройти всего километр до этого пересечения, причем местность была совершенно гладкой и открытой. Вражеская артиллерия, минометы и «Сталинские органы» сосредоточились в лесу слева от нас. У меня остались всего три противотанковых орудия, чтобы остановить врага.
Свой командный пункт я устроил на маленькой ферме рядом с перекрестком. Там нас постоянно обстреливали советские пулеметы и самолеты. Всю ночь мы ждали, что большевистские танки в любую минуту ворвутся к нам во двор. Одетые, с гранатами и пулеметами под рукой, мы спали от силы десять минут.
Три или четыре раза днем и ночью я мчался от перекрестка к нашим позициям у Камбья в 4 километрах на юго-западе. Красные толпами слонялись повсюду. Мой маленький «Фольксваген» как сумасшедший пролетал сквозь шквал пуль, которым его встречали.
Если я был в Камбья, я дрожал от страха за свои противотанковые орудия у перекрестка. Если я был у перекрестка, я боялся катастрофы в Камбья и в панике смотрел на дорогу, ожидая увидеть остатки моих подразделений и преследующие их по пятам орды киргизов и казахов.
Позади нас разыгрывался захватывающий спектакль. Вся Эстония бежала в панике от красных. Ни одна душа не осталась дома. Эти люди знали большевиков, не тех, из 1918 года, а так называемых цивилизованных, улучшенных и демократизованных большевиков образца 1940 года. Люди боялись этих новых до судорог. Эта всеобщая паника сказала нам больше, чем все политические речи.
Бежали не одни только буржуа, но также десятки тысяч рабочих, ремесленников, мелких фермеров и батраков. Женщины, измученные до предела, брели по дороге, каждая тащила поросенка или гнала пару овец. Ноги бедных животных были окровавлены. Одна девочка толкала свинью перед собой, как тачку, держа ее за задние ноги. Животные метались и стонали. Многие умирали.
Было очень жарко. Одна старуха смертельно устала. Внезапно появились советские истребители и набросились на колонну гражданских, открыв бешеный огонь из пулеметов. Раздались ужасные крики женщин и детей, дикое ржание лошадей, когда строчка пуль пробивала их тело. Люди и животные падали среди разломанных телег.
Рваные соски, еда, жалкие пожитки несчастных семей были разбросаны по прокаленной солнцем дороге. Несчастные с ужасом смотрели на все это. Женщины, прижимая к себе детей, бежали к далеким колокольням на подламывающихся ногах. Старики, собиравшие медную посуду и тащившие коров из последних сил, трясли головами. Куда они идут? Что их ждет? Или, вернее, где они умрут? Точно такие же толпы беженцев катились из одного конца страны в другой. И те же самые истребители расстреливали их.
После того как я доложил обо всем генералу Вагнеру, находившемуся в пригороде Дерпта, я отправился назад на свой командный пункт… Мне пришлось продираться сквозь процессию мучеников, вид которых разрывал мне сердце.
Все передо мной было охвачено пламенем: большие квадратные фермы с белыми и черными коровами, прекрасные белые замки около голубых озер, сараи с крышами из еловой дранки и даже церковные садики, разбитые на склонах холмов, украшенные кипарисовыми рощами, резными скамейками, сидя на которых монахи так часто мирно следили за полями, размышляя о бренности бытия.
Страна умирала. Великолепные августовские ночи были омрачены огромными красными факелами горящих деревень. Коровы, свиньи, цыплята и гуси — все было брошено на фермах и пастбищах. Не осталось ни единой живой души. Все предпочли исход пулеметному огню и советскому рабству.
Я получил еще и третье задание — взорвать железную дорогу из Пскова в Дерпт.
В результате мне предстояло освоить еще одну профессию. На помощь мне прибыли бесстрашный молодой немецкий офицер и горстка умелых саперов. Они заминировали полотно через каждые 10 метров и только ждали приказа взорвать отрезок пути длиной 250 метров.
Я не должен был уничтожать дорогу до самой последней возможности. Командование в Дерпте все еще надеялось начать наступление на следующий день. Поэтому мне пришлось ждать до последней секунды. Но в то же время я не имел права проспать и позволить красным захватить дорогу в целости.
Взрывы следовали один за другим и выглядели фантастически, особенно в ночной темноте. За несколько дней я взорвал массу объектов: мосты, дороги, вокзалы, стрелки и пересечения и в результате едва не оглох навсегда.
Но нам требовалось любой ценой выиграть время. По телефону постоянно приходил один и тот же короткий приказ — выиграть время. Это время приходилось выигрывать, увы, жертвуя множеством человеческих жизней.
В 10 километрах позади нас жители Дерпта поспешно заканчивали строительство большого оборонительного пояса. Но мне сразу стало плохо, когда я увидел толпы тех, кому предстояло защищать эти траншеи. Батальоны городских стражников, полицейских и вообще гражданских лиц. В военных их превращали только желтая повязка на рукаве и старая французская винтовка эпохи Наполеона III.
Нам предстояло выдержать натиск огромных советских сил. Когда же прибудут настоящие войсковые соединения, реальные дивизии, которые смогут сделать это?
Советские танки опасались наших противотанковых пушек, которые стреляли исключительно метко. Мы прочно удерживали перекрестки.
Я оставался возле Камбья, но мои солдаты там были вынуждены вести тяжелые бои. Мы удерживали гряду холмов возле северного выезда из деревни, где подвергались сокрушительному обстрелу «Сталинских органов».
Но наши солдаты были настоящими бойцами и не допускали даже мысли о поражении. Они умело расположили свои пулеметы. Наши минометы, прекрасно замаскированные среди пшеничных копен, стреляли непрерывно.
Моральный дух был высоким. Я наградил наиболее отличившихся раненых прямо там, где они лежали. То, что они были поражены разрывными пулями, вырывавшими куски мяса, не мешало людям шутить и курить сигареты, которые приятели вкладывали прямо между окровавленных губ.
Эти парни были непобедимы. Там, где они появлялись, красные сразу останавливались. Я был искренне поражен их простой и немного смешной отвагой, их смешными шутками, их скромностью. Они улыбались в тот момент, когда поднимались до проявлений истинного героизма. Коммунистов нужно было остановить. Их остановили. Мы не позволили им пройти 21 августа. Мы не позволили им пройти 22 августа. Когда в полдень 22 августа наших солдат сменили, красные не сумели продвинуться и на 10 метров от Камбья. Они даже были вынуждены покинуть деревню, которую наши минометы и германская артиллерия, находившаяся в моем подчинении, разнесли в щепки.
150 новобранцев, которых мы оставили обучаться возле Тойла, прибыли на нашу базу. Я получил приказ влить их в состав моих поредевших рот. Мы встретились в Мария-Магдалина.
Теоретически для восстановления боеспособности подразделения и обкатки новобранцев требуется неделя.
Мы едва успели покинуть центральный сектор, как была атакована самая западная часть немецкого правого фланга. Русские реагировали очень быстро, они перерезали шоссе Дерпт — Рига. Наш противотанковый взвод даже не успел выйти из боя, как я уже получил приказ отправиться к новой критической точке. Уже поздно вечером наши пушки вступили в бой возле городка, имевшего столь странное название — Ныо.
После ужина я отправился к генералу Вагнеру. Его глаза были воспаленными и красными. Он постоянно отправлял свои легкие танки по проселочным дорогам, уже перехваченным русскими. У него не осталось пехотных частей, заслуживающих упоминания, зато имелась толпа эстонцев всех возрастов. Их присылали грузовиками, хотя из орудия у них были только охотничьи ружья и широкополые шляпы.
«Какое дерьмо! Какое дерьмо!» — повторял он непрерывно.
«Какое дерьмо!» — соглашался его начальник штаба.
«Какое дерьмо!» — охотно поддакнул адъютант, который принес нам бутерброды.
У меня сразу родилось подозрение, что моим ротам не суждено привести себя в порядок в Мария- Магдалена.
Я хотел этой же ночью отправиться на рижское шоссе, чтобы проведать мои противотанковые пушки в Ныо. Однако сразу после упоминания обо мне в коммюнике генерал Вагнер получил резкую телеграмму от Гиммлера, в которой на него возлагалась ответственность за мою жизнь. Он использовал телеграмму в качестве официального оправдания запрета на мой предполагаемый ночной вояж.
Я был вынужден повиноваться. Однако ночной запрет не распространялся на день. Политика научила меня искусству тонких компромиссов, и неважно было то, что за мной присматривали семь нянек.
Я спокойно вернулся в Мария-Магдалина. В 05.00 я закончил диктовать приказы на немедленную реорганизацию батальона. А в 06.00, свежевыбритый, я уже проехал через Дерпт на юг.
Чтобы все было нормально, мне все-таки следовало побывать у генерала Вагнера и уточнить изменения ситуации, которые произошли за ночь. Но в этом случае я наверняка получил бы новый запрет, поэтому я предпочел погнать свой маленький «Фольксваген» прямо по дороге на Ригу.
Но нечто новое все-таки случилось. На рассвете красные захватили Ныо. И даже продвинулись заметно дальше.
Поэтому я направлялся прямо навстречу им, даже не подозревая об этом.
Я буду помнить утро 23 августа 1944 года до самой своей смерти.
Как только я покинул Дерпт, я столкнулся с несколькими грузовиками, которые на большой скорости неслись к городу. Солдаты буквально облепили их со всех сторон.
Затем я встретил разрозненные группы бегущих людей. Вокруг засвистели пули. Одна из них ударила в ветровое стекло рядом с моим плечом.
Я выпрыгнул из «Фольсвагена» и встал посреди дороги, держа в руках автомат. У меня на шее все еще висел Рыцарский крест. Но это произвело на бегущих слабое впечатление. Только угрожая автоматом, я сумел остановить один грузовик.
Водитель с выпученными глазами завопил мне: «Там русские! Там русские!»
«Где там?» — спросил я.
«В пятистах метрах! Они вообще повсюду!»
В пятистах метрах. В мгновение ока я понял, что это катастрофа. Красные не только заняли Ныо в 15 километрах от Дерпта, но также на полной скорости мчались прямо на город. Его оборонительная линия уже была прорвана и захвачена. Как? Я не знал и не имел времени выяснять.
Я знал только одно: Дерпт переполнен сотнями отходящих грузовиков, и ничто не было оттуда эвакуировано на том простом основании, что ночью бои шли на расстоянии не менее 10 километров от пригородов. Буквально через полчаса мужики ворвутся в Дерпт, захватят все, неожиданно переправятся через Эмайыги и сумеют обойти с фланга целый оборонительный сектор.
Я заставил всех солдат из первого грузовика спуститься на землю, а затем и из двух следующих. К счастью, там оказался молодой немецкий офицер, который прекрасно говорил по-французски. Я заставил его переводить мои приказы. «Мы немедленно идем в контратаку. Уже сегодня вечером самые храбрые получат Железный крест. Красные не ожидают, что мы оправимся так быстро. Это самое удобное время, чтобы напасть на них. Вы увидите. Все зависит от вашей смелости. Вперед, товарищи!»
Мне удалось, буквально схватив за шиворот, вернуть назад около 60 солдат, которые еще пять минут назад удирали без оглядки. Мы бросились на красных, которые двигались по обочинам дороги.
По своей старой привычке я нес 12 запасных магазинов — 6 за поясом и еще 6 за голенищами сапог, всего около 400 патронов. Вполне достаточно, чтобы дать несколько длинных очередей. Через 15 минут советские войска, которые были сильны лишь потому, что не встречали сопротивления, разбежались от нас в разные стороны. Мы добрались до пояса укреплений, которые сегодня утром гражданские с повязками и ружьями бросили в считанные секунды. Яростным ударом мы выбили красных из траншей и снова заняли весь западный сектор плацдарма у Дерпта.
Но положение все равно оставалось тяжелым. Мы находились в полукилометровой траншее, которая, как предполагалось, удержит противника, атакующего вдоль дороги на Ригу. Но эта наспех сооруженная позиция была занята разрозненными группами немцев и эстонцев, которых объединяло только одно — общая паника.
Я немедленно выбрал несколько наиболее ответственных солдат и отправил их преследовать красных, удирающих по соседним пастбищам.
Я также нашел прекрасную русскую пушку, очень удачно установленную в пяти метрах от дороги, там, где немецкие саперы организовали тыловую линию. Она полностью перекрывала подступы к дороге. Но к несчастью — ничто не совершенно в этом мире, — к ней имелся всего один снаряд. На него приятно было смотреть, но он был всего лишь один.
На некотором расстоянии я увидел еще две пушки, удирающие прямо через поле. Я погнался за ними на своем «Фольксвагене», чтобы вернуть их назад. Они подчинились. Они удирали просто потому, что удирали все остальные. Я свел их всех в батарею. Эти пушки имели целых 25 снарядов.
Но дальнейшие события оказались не столь радостными. Этой ночью красные просочились между Ныо и Дерптом. Затем, отходя с севера, они захватили Ныо ударом с тыла и окружили его, вызвав панику среди стоящих там автоколонн. Водители мирно спали, думая, что их защищает линия обороны. Неожиданность превратилась в катастрофу.
Люди бросились удирать прямо по болотам и через леса. Никто ни о чем не думал. В обороне появилась брешь.
Было очень трудно определить точные размеры катастрофы. Тот кусок оборонительной линии, который мы только что отбили, спускался в небольшую долину с веселой речкой на дне. Никто даже не подумал взорвать мост во время наступления русских. А теперь было уже слишком поздно. Несколько маленьких ферм, изгороди и все постройки вокруг были заняты противником. Отбить эту долину в рукопашной схватке с моими жалкими силами было немыслимо. Я мог послать три четверти своих людей на смерть, но это привело бы лишь к тому, что через час противник занял бы мои позиции.
Дорога перерезала этот район пополам. Спускаясь по широкой дуге, она пересекала реку по уцелевшему мосту, поднималась на холм позади домов, пересекала поля и исчезала в лесу напротив нас.
Русские держали оборону рядом с водой. Я все еще надеялся, что отступающие из Ныо войска выйдут из леса на юго-западе. Вместе мы сумели бы вытеснить противника из долины. Но спасшиеся солдаты сказали, что это невозможно, войска из Ныо не подойдут, так как повсюду находятся русские.
Нам следовало немедленно предупредить генерала Вагнера. Знает ли он об этом? В любом случае со стороны Дерпта никого не было видно.
Солдат нашел телефонный провод. Артиллеристы сделали все возможное, чтобы подключиться к нему. Я дозвонился до штаба в Дерпте. Генерал был страшно удивлен, узнав, что происходит и где я нахожусь. Я знал, что судьба Дерпта теперь зависит от моего холма. Вагнеру тоже не нужно было это объяснять. Я пообещал, что, пока я жив, красные не пройдут.
Однако меня можно было обойти. Советские танки могли показаться в любую минуту. Нам требовались солдаты и танки, причем быстро и много.
«Держитесь! Держитесь! — кричал генерал Вагнер в телефон, добавляя: — Какое дерьмо! Какое дерьмо!» — что вполне соответствовало ситуации.
Я без задержки занялся организацией обороны.
В конце концов, собрав всех беглецов, я набрал около сотни человек. Я свел их в два взвода, с помощью которых перекрыл дорогу. Левым крылом командовал мой молодой интендант, которого прихватил с собой этот ураган. Еще утром он намеревался доставить в Ныо груз хлеба, а оказался здесь. Он еще ни разу не стрелял за все свое время пребывания на фронте. Немецкий адъютант командовал правым крылом.
Я послал два патруля по дороге на восток и на запад, чтобы они укрылись в кустах орешника и постарались защитить наши фланги.
Я обобрал все грузовики и реквизировал установленные в них пулеметы и боеприпасы. Мои солдаты снова обрели уверенность. Я переходил от одного к другому, стараясь приободрить их на странной смеси французского и немецкого языков. Большинство из них видели мои фото в газете и теперь постепенно приходили к мысли, что дальше дела пойдут обычным порядком.
Красные постоянно обстреливали нас из пулеметов. Я влез на бруствер траншеи, чтобы никто из моих парней не терял головы. Моя жизнь сейчас не стоила и двух центов, но ветераны знают, что постепенно приходит уверенность: в день тебя не убьют. Так было и в моем случае. Они могли стрелять сколько угодно, но были просто обречены все время мазать. У меня не было и тени сомнения в этом.
Я поймал эстонского офицера. Я хотел использовать его для руководства его соотечественниками, рассеянными среди моих солдат, однако он находился во власти панического ужаса. Он буквально зеленел, когда мимо пролетала пуля, и бросался ничком у моих ног. И вот одна пуля, вместо того чтобы попасть мне в ногу, угодила ему в лицо, пробила голову насквозь и вышла чуть выше задницы.
Он задергался, как червяк, закричал и обосрался. Но было уже поздно. Пуля всегда находит труса. Через 10 минут он был мертв.
Красные накапливали все больше и больше подкреплений, прибывавших из березовых рощ на северо-востоке мелкими группами по шесть-восемь человек, осторожно кравшихся вдоль реки. Я запретил ненужную стрельбу. Мы должны были экономить боеприпасы на случай атаки, которая могла начаться в любой момент. Внезапно в 11.00 я увидел в роще на юге нечто. Танк!
Мне хотелось думать, что это немецкий танк, вырвавшийся из Ныо. Позади первого показался второй танк. Затем еще один. Вскоре их набралось восемь штук. Русские? Немцы? Мы ничего не видели на таком расстоянии.
Мы затаили дыхание. Танки катили вниз по склону. Скоро мы узнаем, чьи они. Если советская пехота, сосредоточенная вдоль реки, откроет по ним огонь, значит, танки немецкие.
Танки подошли к первому дому, стоящему на берегу. Ни единого выстрела! Это были советские танки.
Ужасные секунды. У меня были только две жалкие пушечки. Я позволил танкам подойти ближе. Лишь когда они оказались совсем под носом на дороге, ярко освещенные солнцем, и первый танк красных уже подошел вплотную к мосту, я приказал своим двум пушкам расстрелять колонну.
Головной танк получил попадание в первую же минуту и остановился немедленно. Остальные бросились прочь напролом через маленькие фермы, когда рядом с ними разорвался десяток снарядов. Один из них неловко перевернулся и сунулся дулом пушки прямо в трясину. Я не прекращал стрелять по ним, пока не стало понятно, что растерявшийся противник думает лишь о том, как бы укрыться. Но даже тогда я позволил выпустить несколько снарядов по домам, чтобы показать, что у нас хватает боеприпасов.
В действительности у меня остались ровно 12 снарядов из 120 имевшихся ранее. Я изобразил расточителя. Если вскоре не подойдет серьезная помощь, мы все наверняка погибнем.
Разумеется, я получил подкрепления. В Дерпте новости о том, что случилось, произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Штаб поспешно собрал всех, кто носил мундир, и отправил по дороге на Ригу. В результате ко мне прибыла потрясающая коллекция старых майоров, интендантов, дневальных, поваров, сырых новобранцев и связистов. Они нещадно потели, покряхтывая под грузом оружия, и смертельно устали, проделав 8 километров пешим строем. Вокруг металась толпа очкастых писарей и ординарцев. Но в конце концов все они были смелыми людьми, требовалось лишь указать им, что именно делать. Несмотря на это, я никак не мог представить себе специалиста по перекладыванию бумажек, который остановит шесть танков, все еще находившихся против нас.
Благодаря этим подкреплениям я сумел укрепить свои фланги. Я отправил их занять самые отдаленные позиции, чтобы не быть атакованным с тыла советской пехотой.
Я позвонил по телефону генералу Вагнеру:
«Танки и пикировщики, ради бога!»
«Мы делаем все возможное, чтобы помочь вам, но нам нужно время. Держитесь! Держитесь!» — прокричал он в ответ.
Разумеется, мы держались.
Однако вскоре мы израсходуем последние 12 снарядов, и что тогда?
Время перевалило за полдень. Я стоял на бруствере уже 5 часов, маршируя взад и вперед, стараясь поддержать немцев и эстонцев. Я разглядывал несколько маленьких ферм в долине. Если красные получат еще час, этого хватит, чтобы они поняли, насколько мы слабы.
Советский танк появился совсем рядом с первой фермой, неся на броне около 20 солдат. За ним следовали остальные 5 танков. У меня еще осталось время крикнуть по телефону генералу Вагнеру: «Это все! Идут русские танки!» Они действительно шли. На полном ходу проскочив через мост, они покатили вверх по склону. В 30 метрах от нас вражеские пехотинцы попрыгали на землю. Начинался последний штурм.
Нам ничего не оставалось, кроме как выпустить последние снаряды, а потом умереть. Как раз когда гремели последние выстрелы, в небе послышался грозный рев моторов! Появились немецкие «Штуки». Целых 40 пикировщиков! Все они с воем спикировали к земле. Все полетело в воздух. Нас раскидало в разные стороны, «Штуки» набросились на советские танки, словно демоны. Три советских танка вспыхнули. Остальные бросились наутек, взлетели по противоположному склону и исчезли под деревьями. Те наши пулеметчики, которые спаслись от урагана, прижали к земле советскую пехоту. Мы вопили как сумасшедшие. Мы выиграли этот раунд.
Затем прибыли немецкие танки — огромные «тигры». К вечеру здесь собрались буквально все. Немецкий полковник сменил меня. Я отправился на командный пункт генерала Вагнера. Мы едва спаслись. Генерал, командовавший всем этим участком, следил за боем затаив дыхание, ведь от его исхода зависела судьба Дерпта, реки Эмайыги, всей Эстонии.
В полночь пришла телеграмма из ставки фюрера с сообщением, что Гитлер наградил меня Дубовыми листьями.
Так закончилась невинная поездка по шоссе из Эстонии в Латвию 23 августа 1944 года.
А что случилось с нашими тремя противотанковыми орудиями и валлонским взводом, находившимся в Ныо? Мы решили, что эти парни и пушки погибли. Единственный уцелевший добрался до позиций у
Лемнасти, вырвавшись после ожесточенной рукопашной схватки.
Тем не менее наши люди не были раздавлены. Они имели хорошие пулеметы и три противотанковых орудия на прямой наводке. На рассвете 24 августа лейтенант Гиллис, который командовал ими, сообщил мне, что его солдаты и пушки прорвали кольцо окружения и сейчас стоят на реке Эмайыги западнее Дерпта.
Они были очень горды своим подвигом и ждали возможности совершить новый. Этот случай вскоре представился. В 16.00 десять тяжелых советских танков «ИС» двинулись на них. Такие танки были почти неуязвимы. Гиллис, старая лиса, долго воевавший на Востоке, позволил им подойти на расстояние 20 метров. Его пушки были хорошо замаскированы. Русские уже думали, что захватили проход на Эмайыги. А затем заговорили наши орудия.
Это была жестокая битва. Русские танки обстреливали наши позиции. Одно из противотанковых орудий было взорвано. Затем взорвалось второе, взлетев на воздух вместе с изуродованными телами артиллеристов. Лейтенант Гиллис получил сильнейшие ожоги. Однако он продолжал командовать. Собравшиеся у последнего орудия уцелевшие солдаты в бешенстве вели огонь, полные решимости как можно дороже продать свои жизни.
Танки не любят затяжных перестрелок с противотанковыми пушками. Два «ИСа» загорелись, что было серьезной потерей для противника. Остальные прервали бой и отошли на запад. У нас не осталось ни одного орудия. Большинство артиллеристов лежали на земле, убитые или раненные. Но честь была спасена. Советские танки не прошли.
Когда через несколько месяцев Гиллис вышел из госпиталя, его глаза прикрывали большие черные очки, а на шее висел Рыцарский крест, которым Гитлер наградил его за этот бой.
Примерно в 30 километрах севернее Дерпта жизнь превратилась в сущий ад. Советская авиация, ранее ничем себя не показавшая, теперь господствовала в небе. У нее было множество американских самолетов. Эскадрильи кружили над Эстонией подобно осам, которые остервенело набрасывались на все, что только замечали на дороге. Повсюду полыхали пожары, обломки грузовиков и бензовозов усеивали дороги. На обочинах лежали искореженные крестьянские телеги и трупы лошадей.
Самая маленькая деревушка подвергалась налетам по десять раз на дню. Даже на дорогах, ведущих в наш скромный городок Мария-Магдалина, мы больше времени проводили, лежа плашмя на земле, чем в вертикальном положении. Самолеты выполняли акробатические перевороты и пикировали вниз, словно стрелы, выпускали очереди зажигательных пуль, а затем вертикально взмывали вверх, быстрые, словно ласточки над рекой чудесным летним днем.
Мы могли видеть, что над всеми деревнями в радиусе 20 километров поднимались черные и серые столбы дыма. Русские так досаждали нам, и мы встречали такое количество препятствий, что передвижение стало практически невозможно. Нам приходилось пересекать полосы огня. Сотни снарядов, обрушившиеся на дороги, оставили множество воронок и изрешеченные машины.
Лишь с огромными трудностями я прибыл на командный пункт генерала Вагнера. Его штабные машины были хорошо замаскированы в еловом лесочке позади Дерпта. Я понял, что ситуация постепенно ухудшается, так как выражение «Какое дерьмо!» сыпалось словно тарелки во время семейной ссоры.
Меня быстро ввели в курс дела. Атака советских танков, отбитая во второй половине дня благодаря мужеству нашего противотанкового взвода, возобновилась в 4 километрах западнее. Там находился важный мост через Эмайыги, охраняемый всего лишь тысячей эстонцев. Две колонны танков «ИС» внезапно появились перед ними. Эта тысяча разбежалась, даже не подумав взорвать мост. Вражеские танки пересекли реку. К 19.00 они находились на перекрестке дорог в 500 метрах севернее Эмайыги. За ними последовали два советских пехотных батальона, которые заняли оборону этого важного пункта.
Я получил приказ восстановить положение. Я предполагал добраться до перекрестка к ночи и при поддержке немецких танков послать своих солдат к мосту, чтобы уничтожить его.
«Мост нужно взорвать! Понимаешь? Взорвать!»
«Какое дерьмо! Какое дерьмо! Какое дерьмо!» — непрерывно повторял генерал Вагнер. И его глаза были еще более красными, чем ранее.
Это было легче сказать, чем сделать. Мне пришлось вернуться в Марию-Магдалину, поднять батальон по тревоге, еще не закончивший реорганизации, погрузить на машины (которые обещали прислать к 22.00). Лишь потом наша колонна могла отправиться на запад. Установить контакт с противником до полуночи было крайне сложно. Где к этому моменту окажутся красные?
Незадолго до сумерек два батальона и около 15 советских танков вышли на важнейший перекресток в 500 метрах от реки Эмайыги. Это все, что нам было известно.
Топографическая карта района легко позволяла представить, что может случиться. Дорога шла в нашем направлении через еловый лес на протяжении 10 километров и пересекала несколько населенных пунктов. С 19.00 и до полуночи противник наверняка улучшит свои позиции, постаравшись захватить этот лес, деревни и хутора, которые в случае необходимости послужат оборонительной линией. Для русских было исключительно важно как можно раньше создать эту зону безопасности, чтобы позволить массовую переброску войск и техники через реку в ночное время.
Я задал вопрос генералу Вагнеру: «Кто-нибудь хоть что-нибудь сделал, чтобы остановить красных? Есть ли там наши войска, которые помешают им расширить плацдарм в направлении леса?» Единственным ответом стала новая порция ругательств. Разрыв фронта превращался в зияющую дыру. Красные, несомненно, не теряли времени и уже вошли в лес.
В 21.00 наш батальон собрался в полном составе. Многие солдаты были еще совсем зелеными, однако они пылали желанием участвовать в драке. Ветераны старались заронить огонь воодушевления в новичков. Этой ночью настроение было исключительно бодрым.
Я имел довольно странный способ начать бой, который сильно озадачил немецких офицеров, приданных мне для обеспечения радиосвязи. Прежде всего я устроил митинг. Наши люди собрались на равнине. День потихоньку угасал, но повсюду в ночном небе поднимались красные факелы горящих деревень, подобные огромным гладиолусам. Стоя на машине, я обратился к своим товарищам с просьбой показать себя достойными славы легиона. «Русским предстоит увидеть, что такое контратака валлонов».
Снова мы намеревались вести рукопашный бой. На этот раз сражаться предстояло в ночной темноте, где сложно видеть вообще что-либо. Колонна грузовиков двинулась в путь, и мы сразу увидели, что нам предстоит нелегкая работа.
Атака никогда не бывает легкой операцией. Пока наши грузовики катили на запад до деревни Ноэла, я пытался выработать план боя. Я совершенно ничего не знал о происходившем в течение дня. Где прячется противник? Каковы его силы? Полная неизвестность.
Советская авиация прервала мои размышления. Самолеты сбросили цепочку светящихся парашютов вдоль дороги, по которой катили наши большие грузовики. Стало светло, как днем. У нас оставалось не более 10 секунд, чтобы выпрыгнуть из машин и залечь в поле. Посыпались сотни бомб, которые ранили и убивали людей, повреждали машины. Стало понятно, что наше передвижение обнаружено.
Я увидел аналогичные парашюты, разбросанные над всеми окрестностями. Взрывы сотрясали все вокруг. Деревни горели, лишь на красном и золотом фоне пляшущего пламени вырисовывались черные стропила.
К 23.00 мы встретили полдесятка немецких танков, которые должны были поддержать атаку важного перекрестка. Я также нашел с ними адъютанта, почти потерявшего дыхание. Ранее я послал его на разведку местности. Он столкнулся с русскими, которые продвинулись уже более чем на 10 километров от моста через Эмайыги. Они уже прошли через лес и заняли три деревни вдоль нашей дороги. Множество их танков двигалось, несмотря на ночь. Они появились без предупреждения в деревне Ноэла прямо перед нами. Единственное, что еще сдерживало их продвижение, — это присутствие зенитной батареи, блокировавшей выход из деревни. Увидев танки, артиллеристы опустили стволы пушек и сразу открыли огонь по русским.
У меня была очень хорошая передвижная радиостанция. Передав эту важную новость в штаб боевой группы, я вскоре получил ожидаемый ответ: «Атаковать! Атаковать немедленно!»
Мои четыре роты, каждая численностью около 60 человек, развернулись перед входом в деревню. Я указал своим офицерам непосредственные цели. Прежде всего мы должны отбить Ноэла. Затем мы двинемся по дороге ко второй деревне. Этот путь ведет прямо в лес. Офицеры должны показать пример и идти в атаку впереди солдат. Все следует делать быстро.
Мы атаковали.
Время 01.00. При поддержке шести танков наши люди бросились на первый отряд противника. Танки красных быстро отошли назад, не представляя силы атакующих. Наши роты со своей обычной скоростью ворвались в Ноэлу, забросали дома гранатами и захватили их, взяв много пленных.
Это были уродцы с лицами, похожими на морды грызунов, в большинстве своем 16-летние. Они были измучены долгим маршем и недосыпанием. Им пришлось проделать пешком более 200 километров из Пскова за четыре дня, комиссары постоянно подгоняли их, угрожая расстрелом, если кто-то замедлял шаг. Они выглядели ужасно. Большинство носили потрепанные немецкие шинели. Они напялили эти шинели, чтобы обмануть нас, выдав себя на немецких солдат. Предательство было омерзительным, однако они были слишком молоды и перепуганы. Я приказал им спать, и все они попадали буквально там, где стояли.
Наши танки нанесли жестокий удар русским танкам. Несколько из них вспыхнули. Другие пустились полным ходом наутек. Нам следовало воспользоваться замешательством. Я отдал приказ начинать вторую фазу операции, то есть захват лесной дороги.
Пехота красных прочно удерживала опушку, и темнота стояла непроглядная. Мы с трудом различали пулеметы, которые выплевывали сребристые и золотые струи из окрестных кустов.
С криком наши солдаты бросились на врага. Один из моих молодых лейтенантов, командир отделения, которому накануне я сделал строгий выговор, ответил: «Я обещаю вам, что я сделаю это». Он был высоким, крепко скроенным гигантом с голубыми глазами. Он бросился вперед, как метеор, сметая все на своем пути, и в темноте налетел на советское пулеметное гнездо. Однако пули изрешетили его, он получил множество ран в руку, ногу и грудь. Однако лейтенант сдержал слово и открыл брешь, в которую ворвались его солдаты. Я на ощупь приколол Железный крест к его куртке, пропитавшейся кровью.
Красные бежали. Наши солдаты наступали бегом по обочинам дороги. Танки, уверенные в безопасности флангов, очистили дорогу на большом протяжении. К 03.00 мы достигли второго населенного пункта, ворвались в него и вышибли оттуда защитников.
Мы отбили две деревни из трех и вернули половину территории, захваченной красными. Еще 5 километров, еще одна деревня, которую следует занять с помощью пулеметов и гранат, и мы сможем атаковать мост.
Но это можно будет сделать, только если мы не замедлим с развитием успеха, но для этого требовалось по крайней мере 500 человек. За эти два часа я уже потерял 80 солдат. У меня остались лишь немногим больше 150 человек. Также мне требовалось 20 танков. А у меня с самого начало было всего 6 штук. Один из них взорвался во время боя в Ноэла, а нам предстояло преодолеть еще более серьезные препятствия.
Этот ночной бой развивался успешно лишь потому, что противник прибыл после долгого марша и был выбит решительным ударом.
Хотя нас осталась всего лишь горстка, мы тем не менее были полны решимости выполнить поставленную задачу. Нашей целью не являлось уничтожение противника. Нам следовало прорваться к мосту и уничтожить пусть даже нас останется 20 человек, 10 человек. С этого момента каждый из наших взводов должен был попытаться сделать это самостоятельно, не обращая внимания на то, что происходит с остальными. Я выдал им взрывчатку, необходимую для минирования моста.
Мы прекрасно понимали, что нами пожертвовали для решения этой задачи. Но мы были готовы. Среди нас нашлось бы в десять раз больше добровольцев для выполнения приказа. Ярость битвы, ночная темнота, эффект внезапности и паника в рядах противника могли помочь нам.
К несчастью, на выходе из деревни мы были вынуждены задержаться. Здесь были установлены несколько советских противотанковых орудий. Они обстреляли нас. Нам пришлось вступить в кровавую рукопашную схватку на опушке елового леса с его тысячами ловушек. Половина наших офицеров погибла. Остальные собрали солдат для нового рывка. В течение получаса все должно было решиться. Советские танки подходили отовсюду. Взорвался второй немецкий танк. Немецкое командование очень берегло оставшиеся машины. Командир танкового отряда получил приказ быть осторожным. Но чтобы добиться успеха, нам следовало пойти на риск и, возможно, потерять все 4 оставшихся танка. Только в этом случае несколько наших солдат сумели бы проскочить к мосту и взорвать его.
Мы с ужасом увидели, как уцелевшие немецкие танки начали отходить, отстреливаясь. Наши мертвые лежали на дороге повсюду, наши раненые сами брели назад без единого стона.
Красные, видя отступление наших танков, снова приободрились. После перепуганных детишек, с которыми мы легко справились, на нас бросили специальный батальон прирожденных убийц, смертоносных гигантов с бритыми головами.
Тем не менее наши парни, упрямые, как ослы, не собирались отступать даже перед такими. Но советские танки с ревом подходили все ближе, грохот их гусениц сотрясал воздух. И снова 15 русских танков ворвались в деревню.
Немецкие танки не отвечали. Они уже прошли эту деревню и сейчас отходили к Ноэла, желая как можно быстрее оставить позади опасную дорогу, вьющуюся между елями. Предрассветная мгла уже начинала редеть, и пожары сияли уже не столь ярко.
Наши солдаты, которых вражеские танки на длинном пути обогнали без труда, лишь с большим усилием сумели пробраться по лесу к той деревне, откуда началась наша атака. 4 немецких танка уже стояли там, изо всех сил стараясь сдержать напор советских танков. Я поспешно организовал нечто вроде оборонительного рубежа.
Мы потерпели неудачу. У меня остались всего 110 человек. 4 немецких танка составляли нашу главную ударную силу. Я допросил захваченных пленных. Они охотно сообщили, что ночью реку Эмайыги пересекли более 30 советских танков.
Примерно 15 из них расстреливали дома, рядом с которыми мы находились, один за другим, словно сбивали кегли.
День 25 августа стал самым драматическим в ходе битвы за Дерпт. Часы показывали уже 04.30. Несмотря на всю нашу отвагу, превосходство в людях и технике принесло красным победу. Они уже вклинились на 10 километров к северу от Эмайыги. Дерпт находился на южном берегу реки.
Мы столкнулись с чрезвычайными трудностями. Как мы, сто человек на импровизированной линии у Ноэла, сумеем удержаться? И даже если нам это удастся, нас ведь могут обойти с флангов. Другие дороги выходили из леса далеко справа от нас.
Я послал радиограмму, сообщая генералу Вагнеру о сложившейся критической ситуации. Никакого ответа, и по вполне понятной причине. Русские только что форсировали Эмайыги и на восточном фланге его сектора. В 09.00 Дерпт был внезапно захвачен красными, которые тут же без задержки переправились на другой берег реки.
Мы сами ввязались в столь жестокий бой, что совершенно не имели времени думать о происходящем на других участках фронта. Мой командный пункт дважды за два часа накрывала артиллерия. Я сам не пострадал, если не считать царапин на шлеме, но радиостанция была уничтожена. Мой автомобиль вышел из строя, так как все четыре его шины были продырявлены.
Я расположился в открытом поле, поддерживая связь с ротами только с помощью посыльных.
Я видел, как один за другим подходят мои парни, измученные, раненые, покрытые пылью и кровью, но все-таки улыбающиеся. Дорога Дерпт — Ревель оставалась у нас в тылу. Люди тащились к ней, с трудом забирались на грузовики, которые сотнями неслись на север, оставляя за собой пыльные вихри.
Наши роты отходили компактными группами, чтобы иметь возможность хоть как-то притормозить продвижение русских. Они сражались как черти, тащили на руках противотанковые пушки между елями, чтобы прикрыть тыл.
Самым важным для нас было заблокировать главные пути. Армия не может протащить тяжелую технику сквозь лес и через овраги. Только два советских танка сумели прорваться. Они появились слева от нас, словно огромные слоны, всего в 20 метрах. Мы позволили им пройти беспрепятственно, собираясь изолировать их. Хотя танки ненадолго перерезали дорогу из Дерпта, в конце концов они были уничтожены.
Минул полдень. Мы все еще держались на хребте, контролирующем дорогу из Ноэла, имея за спиной дорогу Дерпт — Ревель. Посыльный доставил мне приказ немедленно прибыть на командный пункт генерала Вагнера.
То, что я увидел в километре позади наших позиций, было форменным апокалипсисом. Насколько видел глаз, повсюду царила самая ужасная паника. Все эстонские солдаты удирали по песчаным дорогам. Крестьянские телеги перемешались с грузовиками. Вся дорога была в огне. Женщины кричали и лупили палками своих коров, которые не могли больше идти. Обочины были усыпаны подсумками, ранцами, патронными цинками, фляжками, мертвыми овцами, птичьими клетками. И вот эта бурлящая и вопящая человеческая река — гражданские, солдаты, эстонцы — неслась к Ревелю.
Командиры корпусов метались, как зеленые лейтенанты, пытаясь собрать остатки немецких войск, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление.
Меня также ожидало новое задание. Кроме обороны Ноэла, я должен был организовать линию обороны Парна — Ломби — Кеерду позади Дерпта. Красные наступали с запада и с востока, чтобы соединиться. Все, что можно было наскрести, следовало бросить в бой на этой линии сегодня же вечером.
У меня не осталось никого, кроме раненых и штабных писарей. Мы бросились в Марию-Магдалину вдоль прекрасных голубых озер, игравших всеми красками лета, совершенно безразличных ко всему происходящему вокруг. Я пригласил только добровольцев. Наши отважные старые товарищи из административных служб сделали шаг вперед. В конце концов, какой прок от канцелярских работников в данный момент? Добровольцы захлопнули свои гроссбухи. Легионеры старше 60 лет, которые готовили суп и резали хлеб с 1941 года, оставили свои поварешки и ножики, чтобы взять панцерфаусты.
Их спокойная отвага заставила слезы выступить на глазах. Все наши раненые, которые еще могли ходить, тоже встали в общую шеренгу. У меня остались всего два офицера. У одного была прострелена рука. Второй получил в грудь осколок гранаты. Но оба встали в первую шеренгу этого героического маленького отряда.
Нас осталось всего 60 человек, и я повел их. Через два часа мы встретились с русскими, поспешно вырыли себе какие-то лисьи норы и укрылись за стогами сена. Ночь уже была близка. Мы приготовились к встрече с врагом.
Во второй половине дня все говорило о том, что надвигается быстрый и страшный крах всей линии на хребте у Ноэла. Собрав всех раненых и тыловиков, я поспешил занять позиции на холме, где мы провели это ужасное утро. Мои солдаты, хотя их стало заметно меньше, все еще удерживали позицию.
Опустилась темнота. Наш барьер стоял непоколебимо. Тем временем командование сумело наскрести кое-какие силы и прикрыло наши фланги. Из Ревеля, столицы Эстонии, на грузовиках прибывали все, кого удалось отловить.
Ночью положение неожиданно улучшилось. Оказалось, что красные выдохлись. Больше не могло быть и речи об уничтожении моста через Эмайыги, но непосредственную катастрофу удалось предотвратить.
Каждый день борьбы обходился очень дорого как красным, которые выбрали все резервы дотла, так и немцам, и нам тоже. Мы сдерживали противника фактически с единственной целью — лишь для того, чтобы погибнуть на сутки позже.
Все, что осталось от моих четырех рот после восьми дней боев у Ноэла, собралось на вершине холма. Нас осталось всего 32 человека, 32 человека из 250, которые находились под моим командованием утром 25 августа, когда я повел их в атаку сквозь предательскую ночь.
Днем обойти позиции пулеметчиков и стрелков было невозможно. Их лица посерели от усталости, заросли жесткой щетиной. Они устлали свои ямки соломой, надерганной под прикрытием темноты из ближайших стогов. Можно даже сказать, что люди свили себе настоящие птичьи гнезда.
Командир корпуса, удивленный их стойкостью, наградил их всех до единого Железными крестами — случай почти беспримерный для нашего фронта.
Ползая вдоль хребта, я сообщил им об этом. Я проскользнул в одну такую норку. Солдат, находившийся там, дрожал на мокрой соломе. Красные находились всего в 10 метрах от нас. Я вручил ему Крест и ленточку и поцеловал в небритую щеку. Он прошептал мне на ухо, что люди продержатся столько, сколько необходимо, что я могу не беспокоиться — русские не пройдут.
В 10 километрах отсюда малочисленная рота, склоченная из раненых, старых поваров, интендантов и счетоводов, по численности не превышающая отделения, держалась столь же прочно. Сияющие глаза солдат говорили, что они победили других, но прежде всего они победили самих себя.
После окончания жестокой битвы и тот, кто победил, и тот, кто проиграл, чаще всего едва держатся на ногах. Побеждает тот, кто терпит, стиснув зубы до хруста, кто напрягает свои нервы до предела.
Так произошло и на плато у Дерпта в конце августа 1944 года. Большевики захватили деревню, они форсировали реку Эмайыги, они заняли территорию на 10 километров к северу от реки. Но не это было целью их операции. Их задачей был штурм Ревеля, выход к Нарве и капитуляция немецких войск либо их уничтожение — об этом слишком часто говорили их пропагандистские листовки. 25 августа все это было возможно. Эстонские войска панически бежали, бросив свои позиции. Русские ввели в бой массу танков. Тысячи пехотинцев взбирались на холмы. Они выигрывали без особого труда.
И все-таки в действительности они проиграли, потому что их остановили. Им пришлось иметь дело с непревзойденным немецким Верховным командованием, которое продемонстрировало свои лучшие качества. Ни одно решение не было принято сгоряча, командиры не колебались ни секунды, несмотря на скудные ресурсы.
В штабе генерала Вагнера никто не спал целую неделю. Штабные машины стояли под деревьями. Противник находился всего лишь в полукилометре. Вокруг командного пункта градом сыпались ракеты «Сталинских органов».
Грузовики стояли на месте.
Генерал стоял на месте.
И окончательная победа осталась в руках наиболее умного и наиболее упорного.
Численность немецких войск была очень мала, но это были очень умелые солдаты. Пехотные подразделения, от которых остался один костяк, как от нашего, держались под жестокими ударами. Тяжелое оружие поддерживало нас.
Танки и разведывательные броневики всю неделю круглосуточно участвовали в боях, мчались на восток, возвращались на северо-запад, постоянно бросаясь маленькими группами в 4–6 машин на 15–20 противников.
Половина немецкой бронетехники была уничтожена или выведена из строя, мотаясь взад и вперед. Но вторая половина не давала покоя менее предусмотрительному, менее умелому противнику, чьи потери были просто огромными. Поле боя у Дерпта было усеяно обгорелыми остовами советских танков. Вражеские танковые соединения были растрепаны и дезорганизованы. Именно это во многом предопределило поражение русских.
Но нашим отважным солдатам все было мало. Они любили прыгать на немецкие танки и ехали на них до советских позиций, забрасывая противника гранатами.
Осторожные экипажи немецких танков и пылкие валлонские пехотинцы стали настоящими товарищами. Немцы прекрасно знали, что валлоны — это самые горячие добровольцы на Восточном фронте. Они научились понимать друг друга с полуслова и вели долгие споры насчет того, чьи девушки лучше. Они свободно болтали, используя немыслимый русско- немецкий винегрет, новый язык эсперанто Восточного фронта.
Каждый новый бой еще более укреплял эти братские связи.
Пока держался каждый километр фронта у Дерпта, с севера могли подойти крупные силы немцев.
От нас требовалось продержаться еще неделю. За это время будет подготовлено контрнаступление, и оно начнется. Свежие войска легко разрежут порядки красных и за несколько дней отбросят их за реку Эмайыги. Они обратят эти банды в беспорядочное бегство. Несмотря на первые успехи, красные полностью и окончательно проиграли битву за Дерпт.
Позднее немцы по приказу Гитлера эвакуировали Эстонию, так как фюрер хотел сосредоточить свои разбросанные силы. Однако они отступали не спеша, целый месяц потребовался, чтобы вывести дивизию и тяжелую технику в Германию и Литву.
Боевая группа Вагнера сдала фронт свежим соединениям. Она выполнила свою задачу, спасла Эстонию в критический момент от быстрого захвата русскими, что привело бы к капитуляции войск и потере вооружения. Это привело к резкому изменению ситуации в пользу немцев.
Однако от героических рот, которые мы имели в начале августа, осталось совсем немного. В последний раз окидывая взглядом плато у Дерпта, невысокие ели, посеревшие поля, все еще дымящийся город, я видел рядом с собой жалкую горстку товарищей. Я потерял 80 процентов своих солдат убитыми или ранеными, которых эвакуировали в госпитали, не говоря уже о большом числе легкораненых, которые просто отказывались уходить в тыл. В действительности за эти недели от огня противника пострадали 96 процентов наших солдат.
Их отвага покрыла имя легиона славой. Генерал- оберст Штейнер, который за эти критические недели трижды упоминал его в приказах по корпусу, наградил Железным крестом почти 200 человек. Он пожелал лично наградить их. Свою торжественную речь во время награждения он закончил так: «Валлон стоит тысячи других солдат». Конечно, это небольшое преувеличение. Но наши 450 человек проделали великолепную работу.
Они не слишком этим гордились. Ведь они просто сделали то, что валлоны уже делали на Донце, в Харькове, на Дону, на Кавказе, в Крыму и в Черкассах.
Уже забыв о своей славе и своих страданиях, они весело перешучивались, как дети, и веселились, спрашивая генерала Штейнера, помнит ли он имена двух солдат, которых он наградил последними. Одного из них звали Роммель. Предки знаменитого маршала были родом из Нидерландов. В Брюгге все еще стоит монумент с гербом этого рода. А другого звали Монтгомери, как и английского маршала. Они стали героями дня легиона, Роммель и Монтгомери, валлонские добровольцы, получившие Железный крест 2-го класса на Восточном фронте.
Наши солдаты отправились в тыл в Ревель. Эстонские газеты были полны рассказами об их подвигах. Они прихватили с собой массу бутылок шампанского и, пока плыли на корабле в Германию, непрерывно пьянствовали.
Гиммлер вызвал меня, чтобы лично вручить Дубовые листья, а также нагрудный знак «За ближний бой» в золоте, который вручался за 50 рукопашных схваток.
Возле Тойла я сел в маленький физелер «Шторх». В последний раз я увидел белые скалы и бледно-голубые воды Финского залива, сверкающие под утренним солнцем.
Последнее «Прости!» этим бесконечным сосновым рощам, серебряному пламени молодых берез, зарослям орешника, огромным валунам, хижинам, затерянным среди зеленых и коричневых полей, деревянной дранке крыш на фермах, мелькавших под крылом крошечного самолета. Иногда большое коричневое пятно и металлический каркас служили болезненным напоминанием о вражеских истребителях. Самолет летел очень низко, прыгая с холма на холм, словно зайчик.
Затем была Рига, самолет фюрера, большой крюк вдоль побережья Литвы, почти целиком занятой русскими, и, наконец, аэропорт в Главной ставке.
Там, вдали, на в земле Прибалтики, остались лежать наши мертвые, вечные свидетели трагической борьбы Европы не на жизнь, а на смерть. Сыновья нашего народа исполнили свой долг, ничего не прося и ничего не ожидая.
Мы не рвались завоевывать земли, не имели никаких материальных интересов. Нас неправильно понимали очень многие, но мы были полны решимости и были счастливы.
Мы знали, что чистые и пламенные идеалы просто великолепны, молодые люди с сильным сердцем всегда будут стремиться к ним, сражаться за них, умирать за них.
августе и сентябре 1944 года, когда в Эстонии шли жестокие бои, рухнул весь Западный фронт. Мы внимательно слушали радио, передававшее бюллетени командования: бои на Сене, падение Парижа, выход американских танков к Сомме и Реймсу. Каждый из наших солдат невольно думал о доме. Что станет с нашими семьями там?
Затем был захвачен Льеж. Когда я прибыл в ставку фюрера, союзники уже находились в Голландии, Эльзасе и Лотарингии, перед Аахеном. Тем не менее все пребывали в хорошем настроении. Гиммлер за столом отпускал шуточки, и за те десять минут, которые потребовались ему, чтобы съесть спартанский завтрак, несколько крендельков и запить это стаканом воды, он успел разобраться с тремя десятками вопросов.
Верный лейтенант фюрера Мартин Борман, низенький и пухлый, громко спорил с генералом СС Зеппом Дитрихом, который прибыл самолетом с Западного фронта. Широко расставив ноги, с лицом, красным, как свекла, Дитрих долго и изощренно проклинал союзные ВВС, особенно разбой штурмовиков. Впрочем, это его не сильно беспокоило. Гиммлер хлопнул каждого по спине, выпил с каждым по глотку коньяка и в 05.00 вернулся в свою комнату, сопровождаемый четырьмя телохранителями гигантского роста.
Гиммлер готовил 20 новых дивизий СС. Он поручил мне командование дивизией «Валлония» — 28-й добровольческой дивизией СС, — в которую предполагалось включить помимо нашей штурмовой бригады еще и тысячи рексистов, которые бежали от союзников и теперь слонялись по рейху.
В общем, окружение Гитлера согласилось с тем, что отступление на Западе следует прекратить. В обстановке строгой секретности готовилось контрнаступление.
Вечером Гиммлер занялся своей обычной ночной работой и принял пятнадцать или двадцать человек, которые этого ждали, причем иногда им приходилось ждать аудиенции до самого утра. Затем старшие офицеры поговорили со мной о неожиданностях, которых они ждут от нового оружия. Они повторяли утверждения, вроде: «Еще два или три месяца, и Германия нанесет решающий удар». Здесь царила атмосфера уверенности.
Я страшно удивился, когда увидел Гитлера, за минувшие шесть месяцев он обрел новую энергию. Его походка стала твердой и уверенной, черты лица выглядели умиротворенными и словно помолодели.
За время войны он заметно поседел, его спина согнулась. Но все его существо излучало жизненную силу скромного и дисциплинированного человека.
Он вручил мне награду. Затем Гитлер подвел меня к маленькому круглому столику. Казалось, его не мучают никакие сложные и острые проблемы. Ни одного слова разочарования, которое могло бы заронить у слушателя сомнения в конечном исходе. Он быстро закончил с военными вопросами и перешел к проблеме буржуазного либерализма. С потрясающей логичностью он объяснил мне, почему его падение неизбежно.
Его глаза лучились добрым юмором. Он терпеливо спорил относительно будущего социализма. Его тщательно ухоженное лицо дрожало. Руки Гитлера, тонкие и гладкие, совершали убедительные, но энергичные жесты, выдавая в нем прирожденного оратора.
Эта дискуссия придала мне уверенность. Если Гитлер находит время заниматься социальными проблемами в такой момент, живет ими и излагает их в течение часа с такими подробностями, это невольно внушает уверенность во всем остальном. Тем не менее на этой неделе парашютно-десантные дивизии Черчилля попытались зацепиться в Голландии за Арнем.
Как раз в тот момент, когда я уходил, Гитлер вернулся и, словно желая навсегда запечатлеть эту встречу в моем сердце, пожал мне руку и сказал: «Если бы я имел сына, я хотел бы, чтобы он походил на вас». Я смотрел в его ясные глаза, такие чувствительные, излучающие пламя. Гитлер ушел по тропинке под елями, усыпанной мелкими веточками. Я долго смотрел ему вслед.
В деревнях Ганновера, разбросанных по утопающей в грязи равнине, находились тысячи бельгийских беженцев, которые спасались от англо-американских танков. К этому следует добавить, что моя дивизия проводила тренировки именно в этой провинции рейха, поэтому многие из моих солдат имели возможность, кроме всего прочего, встретиться со своими семьями.
Внезапно события приняли совершенно неожиданный оборот. Я только что выступил на последнем конгрессе европейской прессы в Вене. Неделей раньше я имел долгую беседу с министром иностранных дел фон Риббентропом, который в припадке откровенности доверительно сказал: «Запомните хорошенько мои слова. Никогда еще мы не были столь близки к победе».
Я думал, что он шутит. Не было видно ничего, что могло бы привести к радикальному изменению ситуации. Я твердо помнил, что мне говорил фюрер во время нашей встречи два месяца назад. Однако наступила зима. Шел снег. Что за перемены могли произойти?
После возвращения из Вены я поселился в отеле «Адпон» в Берлине. Вечером я встретился с большим чином из министерства иностранных дел. Он просто сиял.
«Вы знаете?! Мы ведем наступление!» — сообщил он.
«Наступление? Где?»
«Да у вас на родине! В Бельгии! Наши войска уже в Арденнах».
На следующий день официальный Берлин просто бурлил. Передавали невероятные детали: Льеж взят, 8000 новых немецких самолетов атакуют противника.
Мне принесли телеграмму от Гиммлера. Это был приказ немедленно отправляться в Бельгию со своей дивизией. Мы переходили под командование фельдмаршала Моделя, который командовал наступлением, и генерала СС Зеппа Дитриха, командовавшего армией.
Нас было официально запрещено посылать в бой на родной земле. Мы не должны были повторить ошибки, совершенные во время немецкой оккупации 1940–1944 годов. Фламандцы и валлоны имели задание восстанавливать Бельгию.
Мой автомобиль катил сквозь ночь. Утром грузовики забрали из Ганновера первую группу моих солдат, которые сопровождали меня на пути к границе. Остальная часть дивизии должна была следовать за нами по железной дороге.
Наши беженцы с радостью стучали в двери родных домов и плакали от счастья, снова вернувшись домой. Бедняги! В каком настроении они должны были находиться полгода спустя!
На рассвете мы проехали через Кельн.
К декабрю 1944 года Кельн превратился в сплошные развалины. Я встретился с гаулейтером Грохе в бункере в парке, где деревья были изломаны и изрублены на тысячи кусков. Оптимизм в этом подземном убежище был заметно ниже, чем в Берлине на Вильгельмштрассе.
«Англо-американцы? Да они всего в 32 километрах!»
Так оно и было. Позиции союзников в Аахене вытянулись почти до самого Рейна. Гаулейтер вернул меня к реальности. Еще один удар в его секторе, и тогда американские танки в тот же день окажутся перед входом в его маленький бетонный бункер.
Обычно каждый думает, что порог его дома — это порог целого мира. Тем не менее 4 декабря 1944 года американские машины находились в 30 минутах пути от Кельнского собора, американские и английские войска надвигались на Рейнланд с запада и юго- запада в направлении рек Маас и Саар.
Гаулейтер сказал нам, где следует искать штаб Зеппа Дитриха, он находился почти на бельгийской границе. Наши сердца стучали, когда мы начали марш. Мы видели лишь проблески солнца. Мы могли слышать рев моторов британских штурмовиков, но, укрытые плотными тучами, затянувшими все небо, мы довольно спокойно двигались на юго-запад.
Мы подходили к холмам Эйфель. Дорога шла через фантастически прекрасную долину. Города вдоль реки, с их старыми домами, средневековыми стенами, массивными воротами и сторожевыми башнями сохранились относительно неплохо.
В глубине долины сияли фиолетовые шиферные крыши и синие часовые башни. Снег был ясным и сверкал на полях. Каждый холм, возвышавшийся над дорогой, был увенчан мощной зенитной батареей. На нас это произвело хорошее впечатление. Колонны грузовиков двигались без задержек.
В 16.00 мы добрались до Зеппа Дитриха. Он возвращался из инспекционной поездки. Зепп не подтвердил радостные новости, которые со скоростью света носились по Берлину. Льеж так и не был отбит у союзников, но немецкие танки дошли до Либрамона и Сен-Убера. Они захватили Ла-Рош и Марш. Арденны были очищены на большом расстоянии от этих городов, немцы находились в нескольких километрах от Намюра и Динана. Они пересекли Арденнское плато всего за три дня. Река Ур была форсирована без единого выстрела. Бросок к Маасу оказался таким же стремительным, как в мае 1940 года.
Я спал в промороженном насквозь доме, а над головой со зловещим свистом пролетали немецкие ракеты V-1, оставляя за собой длинные красные огненные хвосты.
Мороз был очень сильным. В десять утра я посетил рождественскую мессу. Из церкви мы вышли толпой, старые фермеры, ребятишки с красными носами, полусонные солдаты. Но мы едва успели броситься в снег. Англо-американские истребители кружили над нами. Бомбардировщики проносились в морозном воздухе, оставляя за собой длинные белые следы.
Они громили коттеджи и убивали людей. Фермы горели. Женщины и маленькие девочки, перепачканные и окровавленные, оказывались под завалами.
Началось контрнаступление союзников. Не на земле, а в небе, в этом прозрачном свете. Следующие десять дней багровое солнце светило от рассвета и до заката. Ночи были прозрачными, каждое строение, каждый дом отчетливо виднелись на фоне белого снега.
Солнце было более смертоносным для немцев, чем две тысячи танков, использованные в контрнаступлении. Благодаря ему тысячи самолетов союзников постоянно бомбили и обстреливали дороги, деревни, развилки и зенитки, которые пытались остановить их.
На Рождество Зепп Дитрих перенес свой командный пункт в район между Мальмеди и Сен-Витом. Мы тоже двинулись в путь. Солнце поднималось ненадолго. Но масштабы опустошения определить стало уже невозможно.
Наверняка большинство бомб падало рядом с целью, создавая огромные грязные воронки на заснеженных полях или ломая ветви елей. Тем не менее союзники сыпали бомбы в таком количестве, что сотни их все-таки находили цель. Автомобили взрывались в пламени. Зияющие дыры возникали на дороге, вьющейся по склону горы. Дома складывались, словно были выстроены из игральных карт, и их обломки перекрывали дороги.
Следовало ожидать бомбардировки, поэтому сотни русских и итальянских пленных заранее отправляли в угрожаемое место. Они расчищали завалы и засыпали воронки, но это требовало времени. Колонны грузовиков стояли на месте. Штурмовики пикировали на них, поджигая множество машин, что создавало дополнительные проблемы. С этого дня мы были вынуждены рассчитывать, сколько именно машин потеряет очередной конвой.
Я использовал в качестве командной машины большой вездеход. Он имел мощный мотор и проходил повсюду не хуже танка, но при этом жрал 70 литров бензина на 100 километров. Заливая бензобак на остановке, я задержался на пять минут. Эта задержка спасла мне жизнь. Если бы не она, я оказался бы в Сен-Вите как раз в тот момент, когда весь город буквально взлетел на воздух.
Я находился еще в 150 метрах от этого симпатичного маленького городка. Я выезжал из рощи, чьи деревья спускались по крутому склону холма подобно кудряшкам, когда увидел прямо над головой эскадрилью самолетов союзников. Вероятно, это произошло где-то около 16.30.
То, что произошло дальше, напоминало конец света. Мигнула едва заметная вспышка, и тут же внезапно вся улица взлетела на воздух. Не дома. Не фонтаны обломков. Именно вся улица целиком. Она поднялась в воздух как единое целое, а потом рухнула обратно с ужасным грохотом.
В течение 20 минут одна эскадрилья сменяла другую. Издалека были видны люди, разбегающиеся по полям, маленькие синие точки на снегу. Затем огромное крутящееся облако поднялось к солнцу, которое уже цеплялось за вершины елей.
Ноги, руки, головы женщин и солдат торчали из куч мусора. Руины домов лежали прежними четкими линиями бывших улиц.
Мы увидели несколько больших деревьев, упавших поперек мостовой у первых домов, но скоро стало понятно, что все наши усилия будут напрасны. Повсюду лежали кучи обломков. Никто и никак не мог проехать сквозь этот хаос. Мой вездеход был вынужден капитулировать, как и другие машины. За эти 20 минут Сен-Вит был разрушен настолько, что через него нельзя было проехать до самого конца наступления.
Мы попытались объехать эти апокалипсические руины стороной по полям. Мой автомобиль подскакивал на бороздах, буксовал в снегу. Я вывел его к траншее на западной окраине Сен-Вита. Там рядком лежали мертвые американцы. Все они были прекрасно одеты. Все солдаты были мускулистыми и прекрасно сложенными парнями, которые явно не голодали и проводили время на свежем воздухе. Они были уничтожены огнем наших танков. У двоих лица стали каким-то плоскими, как рисунок на листе бумаги, но даже эти плоские лица дышали благородством.
В траншее не было свободного места. Каждый из этих парней прочно стоял на своем посту, хотя на них шли 50 или даже 100 танков. Следы гусениц четко виднелись на плотном снегу.
Мы хотели добраться до северного выезда из Сен-Вита, чтобы направиться в Мальмеди, но все выезды были заблокированы. Фельджандармы буквально разрывались на части, но не могли указать ни одной объездной дороги, по которой можно было направить колонну. Мы провели ночь на лесных тропинках, забитых грузовиками. Задержка казалась бесконечной.
Только на рассвете мы прибыли в заброшенную деревушку у северного конца долины примерно в 8 километрах от Сен-Вита. Маленькая церквушка, построенная на холмике, была окружена простыми крестьянскими могилами, украшенными изящными синими крестами, высеченными из сланца.
Северный фронт был близко. Мы могли слышать грозный грохот пушек. Ночью американцы подтянули артиллерию и вели огонь с опушки леса.
Зепп Дитрих находился в отдельном белом домике над городом. Там я встретил фельдмаршала Моделя. Это был крепкий, живой, краснолицый маленький человек с блестящими глазами. Его отвага стала легендарной. Он совершил самоубийство в 1945 году, не пережив поражения своей страны.
Сопротивление на севере от Мальмеди до Моншо оказалось очень сильным. Знаменитый полковник Скорцени, который освободил Муссолини в августе 1943 года и вывез его на легком самолете, попытался захватить Мальмеди внезапной атакой с помощью нескольких сот человек, специально обученных диверсионным действиям. Он напрасно потерял огромное число солдат, ничего не добившись, и сам был ранен. Скорцени получил рваную рану на лбу. Его лицо, и так испещренное шрамами, и сверкающие черные глаза придавали ему совершенно жуткий вид.
V-1 без устали пролетали в небе днем и ночью, оставляя за собой длинные хвосты красного огня. Один из них дважды перевернулся в воздухе прямо над деревней, словно свихнулся, а потом совершенно неожиданно клюнул носом и спикировал на соседнее поле.
На картах ситуация за последние три дня не слишком изменилась. На глаза лезли все те же названия: Бастонь, Сен-Убер, Марш, Динан, Чини. Немецкие планы были грандиозными. Если бы они были исполнены, ситуация на западе могла кардинально измениться хотя бы на несколько месяцев.
Это был тройной маневр. Быстрое продвижение к Маасу и Северному морю не было единственной целью операции, но только ее первой стадией. Вторая операция была нацелена на то, чтобы обойти с тыла и полностью окружить войска союзников, которые были сосредоточены восточнее Льежа на плацдарме у Аахена. Это было задачей армии Зеппа Дитриха, развернутой к северу от Арденн. Третья операция должна была привести к разгрому союзников в Эльзасе.
Немецкие войска были готовы к наступлению. Гиммлер лично приехал на Рейн, ожидая успешного удара на Льеж и Седан, который повторял маневр обхода линии Мажино, совершенный весной 1940 года.
Удар в направлении Льежа (операция номер два) успеха не имел с самого начала. Линия от Льежа до Аахена выдержала наш натиск.
Армия Зеппа Дитриха намеревалась повторить операцию выше по течению Мааса. Реку следовало форсировать в Уи. Только после этого планировалось начать настоящее сражение, которое отсекло бы 200 ООО англо-американцев в районе Аахена от тыловых районов и могло бы привести к окружению этой группировки.
Зепп Дитрих показал мне карту района Тонгэ — Сен-Тронд к западу от Льежа. «Смотри! Именно здесь я прижму их!» — сказал он. Затем он большим пальцем ткнул в Аахен, священный город империи. Глаза его сверкали. «Аахен! К 1 января я буду в Аахене».
Тем же вечером штурмовые дивизии Ваффен СС выдвинулись на северо-запад и развернулись напротив Барво и Лерно. Командный пункт Зеппа Дитриха развернули на мельнице в большой деревне на проселке между Уффализом и Ла-Рошем.
Мы были пока заинтересованными зрителями. Мы проехали через две деревушки в Арденнах, на белых стенах ферм крупными буквами было написано «REX», что напоминало волнующие дни великих политических баталий.
Мы спустились до деревни Штейнбах, находящейся в паре километров к северо-востоку от Уффализа. Там находился древний замок, холодный и заброшенный, в котором наша маленькая колонна сделала остановку. Фермеры Арденн вышли из своих домов и приветствовали нас с подкупающей простотой. Все вспоминали моих предков, которые жили в этом районе, и встречи со мной. Они зазывали нас перекусить в свои низенькие дома, освещенные только старыми керосиновыми лампами. Картошка, поджаренная с салом, исходила паром на разукрашенных блюдах — точно так же, как это было в детстве.
Эти жесткие благородные лица, продубленные работой в поле, были типичными для нашего благородного народа. Мы свободно вздохнули. Мы были счастливы. Здесь, в теплых домах фермеров, полных теней, возле каминов, в которые потрескивали еловые поленья, мы блаженствовали, снова ощутив себя на родной земле, среди своего народа.
Яркое солнце заливало пронзительным светом маленькие белые долины и большие коричневые, синие, фиолетовые деревья, которые поднимались по склонам холмов. Самолеты союзников бомбили буквально каждую проселочную дорогу, буквально каждый перекресток со все увеличивающейся яростью. Бомбардировщики носились сотнями и метали бомбы, словно рыба икру.
Немецкая армия добилась фантастического успеха, прорвав фронт противника, но не сумела перерезать коммуникации ни на севере, ни на юге. Дороги из Аахена в Льеж и из Трира в Арлон остались в руках союзников.
900 танков и 300 ООО солдат, которые участвовали в немецком наступлении, двигались по прямой по проселочным дорогам, которые заметно снижали скорость. Эти дороги были изуродованы гусеницами танков, а затем занесены очень глубоким снегом. Проехать через маленькие деревушки было очень сложно. Дорога извивалась между домами, как змея. Тысячи бомб падали на эти дороги, делая сотни воронок и уничтожая дорогу на склоне горы.
Вдобавок деревни и восхитительные городки в Арденнах были взорваны. Уффализ, расположенный в конце долины среди огромных скал у поющей реки, ранее оставался совершенно цел. Но теперь он был дважды атакован и разгромлен. После первого налета главной улицей еще можно было пользоваться. Дома были разрушены, однако дороги были сравнительно быстро расчищены. На следующее утро бомбардировщики союзников вернулись, и погром стал полным. Дорога, которая шла с востока вдоль склона горы, была просто снесена со скалы. Осталась лишь зияющая пропасть.
В глубине долины стоял маленький одиночный коттедж, окруженный множеством воронок, а крыша его была совершенно засыпана землей. Ели вокруг стали серыми и грязными. Союзники сровняли Уффализ с землей. После этого через него уже нельзя было проехать.
В Ла-Роше отступающие американцы оставили мост целым. Вскоре появились самолеты союзников, чтобы исправить эту маленькую ошибку. Их бомбы превратили несчастный городок в огромную груду мусора, из-под развалин доносились стоны мирных жителей.
Вражеская авиация в течение нескольких дней уничтожила буквально все в Арденнах. Не уцелел ни один населенный пункт, ни одна дорога, ни один перекресток.
Это был ужасный способ ведения войны, жертвами которого становились женщины и дети, прятавшиеся в подвалах. Однако англо-американцы использовали его без всяких колебаний, и он оказался эффективным. К концу недели все дороги, которые использовали немецкие войска, стали непроходимыми.
Огромные колонны машин с продовольствием, боеприпасами и бензином были вынуждены искать шансы на объездных дорогах, настолько узких, что грузовики сползали на обочину и вязли в снегу, создавая бесконечные пробки. За одну ночь колонны могли продвинуться всего на пять или шесть километров.
Немцы проиграли битву в Арденнах не на подходах к Маасу и Бастони, но среди еловых и буковых лесов, забитых тысячами застрявших машин. Армия может одержать победу, только если техника, боеприпасы, продовольствие и топливо поступают быстро и регулярно.
Первое поражение доказало эту простейшую истину с самого начала. Танки, которые двигались на Динан и которые должны были легко захватить город, застряли в деревне Селле в 8 километрах от Мааса. Причиной остановки были не замерзшие смотровые приборы, как рассказывают глупые историки, а закончившийся бензин. Немецкие танки прождали два дня. По радио были отправлены одна за другой несколько просьб — напрасно. Они не получили ни капли бензина. В конце концов экипажам пришлось взорвать свои великолепные танки.
С каждым днем проблемы становились все серьезнее. Используя преимущество внезапности, немцы могли прорваться, как это сделал Роммель в 1940 году. Оставалось лишь собрать плоды. Тылы союзников были пусты, позади Арденн не оставалось ни одного барьера. Немецкие танки захватили бы Седан и Шарлеруа в течение двух суток.
Но бензин так и не пришел, хотя на границе его было в избытке. Недалеко от Сен-Вита находились хранилища с запасами в несколько миллионов литров. Победоносные дивизии авангарда обнаружили, что оказались в изоляции и лишились топлива из-за того, что яркое солнце освещало Арденны с утра и до вечера целых 10 дней подряд. Это позволило американским самолетам нанести смертельный удар по немецким коммуникациям.
Десять дней тумана, что было обычным для погоды в Арденнах, и это позволило бы немцам добиться желаемого. Продовольствие, боеприпасы и миллионы литров топлива поступили бы к авангардам. Но счастье изменило рейху. И августовское солнце постоянно светило над заснеженными горами даже в декабре.
В конце концов невозможно стало даже отправить посыльного на одиночной машине. Как только на дороге показывался автомобиль, штурмовики тут же набрасывались на него. Они патрулировали парами, причем следом за первой атаковала вторая и даже третья, чтобы довершить работу. Они следили за каждым километром дороги.
Не имея никаких сведений от немецкого командования в течение нескольких дней, я попытался добраться до командного пункта генерала Дитриха по дороге. Я едва успел восхититься великолепной панорамой плато в Арденнах на полдороге между Уффализом и Барак-Фретюр, когда на нас спикировали штурмовики, несущиеся буквально над самыми нашими головами. Две пули размером с палец пробили мотор, еще одна скользнула по моей каске, а четвертая пробила бумаги, пройдя у меня между боком и рукой. Грузовик, который мы встретили, совершил безумный пируэт и перевернулся, вспыхнув.
Мы сумели вытащить из обломков одного более или менее целого солдата. Остальные, придавленные автомобилем, сгорели заживо. Мы могли видеть, как обугливаются их руки. Целых 15 минут штурмовики шастали туда и сюда, каждый раз обстреливая нас зажигательными пулями и сбрасывая бомбы.
Буквально по всей дороге шла такая же охота за людьми и машинами.
Мы провели сочельник в Штейнбахе в Арденнах.
Повсюду мои солдаты праздновали в семьях. Фермеры звали их по именам и делились всем, что имеют.
Эти зажиточное люди просили только одного — мира. Чтобы им позволили работать! Больше не слышать о политике. Чтобы их оставили в покое и позволили заботиться о своих семьях, своих полях, своем скоте. Они были совершенно правы и только жалобно повторяли привычные жалобы фермеров всех времен и народов.
Я отправился к ним пожевать новогодние вафельки. В полночь все целовались без церемоний, грубые поцелуи загорелых фермеров и усатых баб.
Но я смотрел, как мои товарищи душевно поют. Я думал о снеге, в котором сражались солдаты под Бастонью, на реке Ур, в лесах Лерно и Ставло. Я думал об Арденнах, взорванных и пылающих багровыми ночами.
Что принесет нам новый год?
На следующий день нам пришлось передать наш ледяной замок под полевой госпиталь, и мы просто не знали, куда отправиться. Раненые из-под Бастони шли потоком. Мы перебрались в деревню под названием Лимерле.
Теоретически я должен был взяться за административную реорганизацию этих районов. Командовавший военными операциями фельдмаршал Модель письменным приказом передал мне всю политическую власть на территории Бельгии, отбитой у союзников.
Но повсюду гражданские власти бежали. Приходские священники сделали то же самое. Перепуганные бомбардировками союзников семьи с начала января жили как могли, большей частью скрываясь в погребах. Так что издавать декреты и реформировать конституцию было явно некстати.
Все, что я мог сделать, — это дать жителям Лимерле и Штейнбаха утешение во время мессы. Наш эсэсовский капеллан, преподобный отец Штокманс, был с нами. Поэтому, несмотря на атаки штурмовиков, колокола деревенской церкви зазвонили, собирая жителей и солдат к алтарю бога любви и милосердия.
Я разослал курьеров во всех направлениях, чтобы собрать информацию о положении в окрестностях, освободить брошенных в тюрьмы патриотов и собрать свежие выпуски газет.
Сообщения о наших освобожденных товарищах заставляли кровь холодеть в жилах. Они описывали жестокое обращение, которому подвергались тысячи мужчин и женщин по всей Бельгии во имя «демократии»: содержание в тюрьмах в нечеловеческих условиях, издевательства, побои, пытки, позор и даже убийства только за то, что они разделяли иные политические идеи, нежели «освободители» в сентябре 1944 года.
Газеты из Брюсселя, Льежа и Арлона, которые доставили наши эмиссары, были нашпигованы ненавистью и призывами к жестокости, рассчитанными на самые низменные инстинкты толпы. В них можно было увидеть бесконечные списки достойных людей, брошенных в тюрьмы победившими политиками за то, что они разделяли наши взгляды в той или иной степени, либо просто выписывали наши газеты. Тюрьмы и казармы были переполнены, ведь туда загнали около 100 ООО человек, которые подвергались всяческим истязаниям со стороны жестокой охраны. Официально, но при этом совершенно незаконно наказаниям подверглись около полумиллиона бельгийцев.
Самым наглядным примером для нас стало прибытие 15 молодых юношей, сбежавших из тюрьмы в городе Сен-Убер. Это учреждение для исправления малолетних преступников имело мрачную славу по всем Арденнам. Именно туда заперли некоторое количество детей из семей рексистов. Их отцы и матери тоже были брошены в тюрьмы. Ребята были оторваны от своих семей, с ними обращались как с умственно отсталыми, их держали вместе с самыми жестокими нарушителями.
Иметь политические идеи, отличные от идей победителей, значило превратиться в уголовного преступника, подвергнуться преследованиям или даже казни. Молодых женщин сгоняли в маленькие камеры, брили наголо, избивали и часто насиловали. Матери больших семей были оторваны от своих семей и безжалостно брошены в тюрьмы. Стариков загоняли в мрачные сырые камеры, где они могли умереть от тоски и лишений. Но ребят наказывали вообще без всяких законных оснований. Во имя демократии мстительные противники старались превратить детей, которые ничего не знали о политике, в грязные, продажные, жестокие существа. И все это во имя правосудия и справедливости!
Мы могли подняться против этих преступлений и могли заставить их искупить свои преступления, которые вопияли о возмездии. Но мы поклялись перед Богом, что будем выше гнева. Мы не пролили ни единой капли крови за эти недели, и тем не менее наши души кипели от негодования. Все, что позднее рассказывали продажные писаки о казнях, которые мы совершали в Арденнах, просто политический заговор и гнусная клевета.
Мы видели страдания наших соотечественников, попавших под бомбы союзников в районах, где шли бои. Мы не желали добавлять новые страдания.
Мы также понимали, что нельзя строить будущее на мести. Мы желали объединить различные группы нашего народа, утишить ненависть вместо продолжения кровавых репрессий. Никто из нас не нарушил эти приказы.
Самым важным для немцев в конце декабря 1944 года было отрезать, быстро окружить и уничтожить войска союзников на Западном фронте. Уже через неделю стало понятно, что битва на уничтожение не удалась немецкому командованию.
60 часов было достаточно моторизованным частям рейха, чтобы добиться глубокого прорыва через Арденнское плато. Они вышли к железнодорожной линии Люксембург — Брюссель в Жемелле. Двигаясь на запад, они пересекли леса и горы из конца в конец. Немецкие дивизии вышли на широкие равнины в Кондрозе и Ла-Фаменне.
Но даже через три дня союзники еще держались.
Если бы немцы сумели наладить снабжение своих танковых и моторизованных дивизий топливом и боеприпасами, они легко продолжили бы наступление с прежней скоростью.
Даже в конце 1944 года эти дивизии были прекрасно оснащены. Разумеется, они легко справились бы и с обычной работой, особенно если требовалось остановить толпы монголов в серых шинелях, которые в панике бежали по снегам возле Бастони.
Однако танки генерала Мантейфеля, которые дошли до Динана, «тигры» Зеппа Дитриха и новые бронетранспортеры все еще могли совершить новый рывок.
Если говорить честно, немцы имели всего 900 танков. Однако сколько их имел Роммель под Аббевиллем в 1940 году и Эль-Апамейном в 1942-м? Сколько английских и американских танков вошли в Брюссель и Антверпен 3 и 4 сентября 1944 года?!
Союзники в Арденнах были застигнуты врасплох. Дороги были открыты. 50 ООО солдат моторизованной пехоты двигались на Намюр, Арденны и Уи. 6 и 7 декабря они вполне могли форсировать Маас.
Но наступило время союзных ВВС. Ярко светившее солнце позволило им разносить вдребезги войсковые и транспортные колонны на земле.
Трудности нарастали с каждым днем. Немцы потеряли свою мобильность. Они не могли даже доставить необходимое количество продовольствия войскам, оказавшимся в 150 километрах впереди линии Зигфрида. Положение этих дивизий быстро стало отчаянным.
Ни Зепп Дитрих не сумел сокрушить противника на севере своим бронированным кулаком, ни генерал Мантейфель на юге не сумел взять Бастонь. Им пришлось занять Арлон и Виртон, чтобы увеличить безопасную зону, однако нанести решающий удар они не сумели.
В Бастони, как и в Мальмеди, они нашли несколько тысяч солдат союзников, которые сопротивлялись с неслыханной отвагой. Вместо того чтобы бежать, они подавали примеры отваги друг другу. Они позволили окружить себя, но выдержали удар и выиграли несколько драгоценных дней.
Сопротивление Бастони сковало весь левый фланг немецкого наступления. Бастонь, как и Мальмеди, можно было взять без труда, если бы танковые дивизии получали снабжение вовремя и в достаточном количестве. Тогда они сумели бы развить первоначальный успех и продвинуться дальше, сея панику, захватывая склады, не позволяя противнику перегруппировать силы и проводить контратаки. Но выглянувшее солнце уже на третий день поставило немцев в отчаянное положение. Мальмеди и Бастонь, изолированные узлы сопротивления, которые были обречены при нормальном развитии событий, устояли и сыграли решающую роль.
Положение фельдмаршала Моделя уже через неделю стало абсолютно невыносимым. Его дивизии сражались на юго-западе, совершив марш в 150 километров, но их снабжали по каким-то проселочным дорогам или вообще по снежникам, где постоянно возникали пробки. Если учесть находящиеся в тылу у немцев Мальмеди и Бастонь, хватка союзников становилась все крепче.
То, что союзники намерены нанести удар с двух сторон по образовавшемуся выступу в самом ближайшем времени, было видно невооруженным глазом. Не осталось никаких сомнений в исходе дуэли.
Немцы были реалистами и немедленно начали отводить войска.
Это происходило в обычном идеальном порядке, с железным спокойствием, как всегда исполнялись приказы немецкого Верховного командования.
Дивизии Ваффен СС были расположены на обоих флангах в самых угрожаемых местах, пока прошлогодние победители спокойно, шаг за шагом, освобождали район Мозан, затем Сен-Убер и Марш, уходя из долины реки Ур.
Американские войска наступали с юга, а английские — с севера, сближаясь все больше и больше. Они угрожали перерезать прямо посередине позиции, протянувшиеся от Ура до Эйфеля, на которых находились 300 ООО немецких солдат.
В начале второй недели января только коридор около 20 километров шириной остался между двумя группировками противника, англичанами и американцами.
И всего лишь одна дорога, по которой еще могли отступать немцы.
Мы проводили дни и ночи в невыносимом напряжении. Но главным нашим чувством все равно оставалось восхищение. Ни один батальон не пал духом. Войска, воспитанные в правилах железной дисциплины, присущей немецкому народу, приняли приказ отступать с таким же спокойствием, как и приказ наступать, отданный две недели назад.
Холодными ночами, когда бесчисленные английские и американские самолеты отсыпались на земле, тысячи немецких солдат уходили на восток. Группы танков были расставлены на всех дорогах словно огромные сторожевые собаки. Временами они выплевывали назад языки пламени. Колонны двигались по снегу молчаливые, но в полном порядке.
Все закончилось.
Мы попытались. Мы потерпели неудачу.
Солдаты уходили навстречу новым битвам, один Бог знает где, навстречу новым страданиям, один Бог знает, каким страшным.
Но не было слышно ни единого слова.
Пока фельдмаршал Модель маневрировал своими великолепными дивизиями вермахта и Ваффен СС в Арденнах, другие столь же опытные и прекрасно оснащенные дивизии напрасно пытались прорвать фронт в Эльзасе, чтобы выйти на территорию восточной Франции.
Гиммлер пытался реализовать свой план. Он цеплялся за него до последнего, даже когда началось отступление из Арденн. Для нарушения планов противника, пусть даже дорогой ценой, намеченное им наступление принесло огромную пользу рейху, хотя и оказалось не слишком удачным, причем сейчас гораздо больше, чем ранее. Если бы мы сумели получить передышку в два или три месяца, мы сумели бы вовремя использовать новое оружие, чтобы кардинально изменить обстановку. Со сверхчеловеческой отвагой Германия пробовала буквально все, сохраняя надежду до конца.
Поэтому наступление в Эльзасе началось, как и было намечено. Это произошло в середине января. В этот момент приливная волна советских войск захлестнула Варшаву и помчалась дальше к Данцигу, Познани и Бреслау. В смертельной опасности оказался даже Берлин.
Великая мечта освобождения Запада рухнула. И дивизии, отступающие из Арденн, и дивизии, ожидающие в Эльзасе, были спешно переброшены на восток, где разворачивалось кровавое побоище.
Мы оставались в Лимерле, пока не подошли танки союзников. За последние три дня немцы вернулись обратно на территорию рейха.
Что касается нас, то мы были вынуждены покинуть нашу родную землю, нашу страну, наш народ. Мы долго не могли оторвать себя от этой последней деревни. Тем не менее делать здесь нам было совершенно нечего. Все надежды выправить ситуацию рухнули.
Мы брели по снегу от дома к дому, глядели на белеющие поля, дым, поднимающийся вдали над крышами маленьких ферм, колокольни, сразу напоминавшие счастливое детство.
Нам следовало принять решение. Мы расцеловались со старыми крестьянскими бабусями, провожавшими нас. Это был последний поцелуй нашей страны. Мы обошли еще одну большую ферму, укрытую высокими черными елями. Граница была рядом. Сыновья Европы, мы также были сыновьями нашей маленькой родины. Наши сердца разрывались, мы закрывали глаза, чтобы сохранить в памяти эту картину.
конце марта 1945 года Западный фронт окончательно развалился.
В это время дивизии в Померании переформировывались между Штеттином и Пасевалком, прикрытые Одером. Эта большая река еще больше разлилась в половодье. Две армии временно остановились.
Мы слушали радио с растущей тревогой. Союзники заняли Рейнланд и форсировали Рейн. Рур был окружен. Американские танки шли на Кассель.
У нас еще оставалось много солдат-валлонов в Ганновере, новобранцы, которые проходили подготовку, и выздоравливающие раненые. Более того, 700 человек из нашего артиллерийского полка и 200 человек из саперного батальона, находившиеся в Праге, вероятно, находились в пути к нашим казармам.
Я хотел побыстрее собрать всех их вместе. Я оставил своих солдат отдыхать и поспешил проверить нашу базу в Ганновере. Особого волнения там не наблюдалось.
Приход союзников люди рассматривали лишь как некую отдаленную перспективу, о которой еще можно будет поговорить в будущем. Крейслейтер в Шпрингене беззаботно готовился к свадьбе, которая была назначена на субботу 31 марта. Но 29 марта американские танки совершили бросок на расстояние 110 километров. Вечером этого дня они уже находились в 40 километрах от Везера. Еще один такой бросок — и они будут грохотать по улицам городов Ганновера.
В Гронау, небольшом промышленном центре, где находились наши полковые казармы, выяснилось, что эвакуировать раненых нам не удастся. Я лично постарался демобилизовать всех выздоравливающих, чтобы они больше не считались солдатами.
Оттуда я поспешил на юг к Хольцминдену, где по приказу коменданта Ганновера 200 молодых валлонов занимали позиции, имея в качестве орудия только панцерфаусты. Эти парни завербовались сражаться с коммунизмом, и их не следовало отправлять против американцев.
Мне разрешили увести их лишь после целого дня споров. Я сумел посадить их на поезд, который в самую последнюю минуту подобрал на вокзале Гронау 200 моих саперов и 700 артиллеристов. Я немедленно отправил состав в Штеттин.
Мы могли слышать рев моторов американских танков, которые пытались переправиться через Везер. Больше не следовало надеяться, что рейх сумеет удержать Западный фронт. Фронт просто исчез. Никто больше не собирался сопротивляться американцам. Автобаны были пустыми.
С другой стороны, Восточный фронт следовало удерживать до самого последнего. Немецкое Верховное командование решило сражаться, чего бы это ни стоило.
Я поспешно вернулся к моим солдатам в Штеттин. Одер сверкал на солнце подобно гигантской спящей змее. На фронте было спокойно. Фермы были эвакуированы. На прекрасных коричневых полях играли солдаты. Воздух был мягким и теплым, слышались звонкие трели птиц.
Но в самом ближайшем времени здесь должна была разыграться смертельная схватка среди ароматов китайских хризантем, первоцветов, лютиков.
Танки союзников затопили Баварию в начале апреля 1945 года. Они вышли к Эльбе и повернули на Бремен и Гамбург.
Перед нами стояла разбитая Красная Армия. Битва за Померанию дорого обошлась красным. Им пришлось перевести всех своих солдат из района Кюстрина на юг к Старгарду во время немецкого контрудара в середине февраля 1945 года. В течение пяти недель они вели тяжелые бои, чтобы прорвать нашу оборону и переправиться на правый берег Одера в районе Альтдамма. В настоящее время они зализывали раны и накапливали технику для последующих операций.
Плацдарм у Штеттина занимал отдельный отряд в составе 18 батальонов. Немецкий III корпус, в который мы входили, получил для обороны район Пен- куна. Этот сектор нам предстояло защищать как можно дольше.
Но Верховное командование никак не могло отказаться от всяческих мечтаний. В середине апреля 1945 года, всего за три недели до капитуляции, генерал-оберст Штейнер объявил о полной реорганизации моей дивизии. Мне обещали подкрепления для артиллерийского полка и пехотный полк, сформированный из немецких подразделений. Численность дивизии предполагалось довести до штатной.
Более того, в ближайшем будущем было решено сформировать армейский корпус «Запад», состоящий из дивизий «Шарлемань» (французская), «Валлония» и «Фландрия». Меня предполагалось назначить его командиром.
Я воспринял все это со скепсисом. Я предпочитал смотреть на вещи реально. Имея в своем распоряжении спасшихся из Померании артиллеристов без пушек, саперов без понтонов, я едва мог набрать людей, чтобы сформировать нормальный пехотный полк.
Я свел остатки своей дивизии во второй полк, резервный батальон был сформирован из больных, раненых и стариков, которых нельзя было использовать на фронте.
В это подразделение также включили около сотни соотечественников, которые работали на заводах рейха и которых тупые бюрократы в припадке лунатизма отправили к нам, переодев в фельдграу. Их желания на этот счет никто не спрашивал.
Мы были легионом добровольцев. Ни в коем случае я не собирался отправлять этих парней в бой или даже напяливать на них мундир, если они не разделяли наши идеалы и не пришли к нам по доброй воле. Я произнес перед ними небольшую речь и сообщил, что они могут идти куда угодно.
Всем им выдали продукты на три дня и немного сигарет. Один из моих офицеров сопроводил людей в тыл, имея на руках приказ о демобилизации.
Немного позднее я решил эвакуировать всех больных и легкораненых. Сопротивление рейха явно подходило к концу. Было лучше избавиться от тех, кто мог лишь помешать нам в последних боях, и убрать их с пути советских полчищ. Это было не по уставу, но я плюнул на формальности и выписал пачку маршевых ордеров. Двести человек, не могущих сражаться, отправились в Росток, древний порт на побережье Балтийского моря.
Осторожно, но решительно я избавился от мертвого груза и постарался сократить свои потери.
Я боялся думать о судьбе тех солдат, которые оставались со мной на берегу Одера — всего чуть более тысячи человек. Мы ждали окончания борьбы на Восточном фронте. Буквально пара дней неудачных боев, и русские нас либо окружат, либо просто уничтожат.
Более того, американцы и англичане все ближе и ближе подбирались к нам с тыла. Германское командование в нашем секторе следило за их продвижением с нескрываемым сочувствием. Немцы даже считали, что союзники слишком медленно ползут. Они все еще питали несбыточные иллюзии. Не один немецкий генерал всерьез надеялся, что англо-американцы намереваются вступить в войну с Советским Союзом. Как только союзники дойдут до Одера, в ту же минуту все и начнется…
В любом случае Верховное командование ничего не предпринимало, чтобы защитить само себя. Генерал-оберст Штейнер даже сказал, что приготовил огромные плакаты, чтобы вывесить их при приближении союзников: «Антисоветский фронт».
Я не разделял оптимизма немецких офицеров. Используя временное спокойствие в нашем секторе, однажды утром я поспешил в Берлин, чтобы встретиться с министром иностранных дел Риббентропом и запросить через нейтральное государство или Международный Красный Крест о том, какая судьба ждет наших добровольцев, если они попадут в руки англо-американских армий во время их наступления на восток.
Через неделю на мой командный пункт пришел официальный ответ. Он был очевидным. Если наши солдаты будут взяты в плен англичанами или американцами, с ними будут обращаться как с обычными военнопленными. То же самое ожидало солдат генерала Власова и всех остальных европейских добровольцев на Восточном фронте.
Это было нормально. Такая новость приободрила моих парней.
Поэтому, даже когда катастрофа подступила вплотную, некоторое количество добровольцев продолжало верить в честность англо-американского военного командования. Увы! Никто с ними не обращался, как с обычными солдатами. Эти герои Восточного фронта, каждый из которых был ранен, и не один раз, были отданы в лапы свирепой бельгийской политической полиции, подвергнуты публичному проклятию, брошены в тюрьмы и концентрационные лагеря, как обычные международные преступники.
Сотни были приговорены к смерти, а несколько тысяч — к заключению в тюрьме на 10 и более лет. Это была работа чрезвычайных трибуналов, чья глупость, вопиющая предвзятость граничили с сумасшествием.
Они были героическими солдатами. Они были только солдатами. Почти все получили воинские награды, которые заслужили своей отвагой и кровью. Они честно сражались за чистые идеалы, не имея никаких личных выгод. Союзники отдали этих героев политическим палачам и постарались опозорить их.
Накануне последнего советского наступления наш легион получил двойную задачу. Наш 1-й батальон численностью 650 человек был временно изъят у меня и получил приказ занять фланкирующую позицию в 5 километрах западнее автомобильного моста через Одер, который подвергался постоянным бомбежкам. Он занял маленькую деревушку, лежащую среди холмов. В случае необходимости он мог поддержать немецкий полк, расположенный на левом берегу реки.
Мне было поручено командовать второй линией обороны в 15 километрах западнее Одера. Эта линия проходила по широкой заболоченной низине. Занять ее я мог лишь силами 2-го батальона и полком фламандских добровольцев, который передали мне из другой дивизии.
Ближе к середине апреля русские наконец начали свое последнее наступление.
В нашем северном секторе от Штеттина до канала Гогенцоллерна еще несколько дней царила странная тишина.
Но в Саксонии русские прорвали фронт и двигались на Берлин.
На карте в штабе корпуса у генерала Штейнера я видел, как красные движутся на столицу рейха Берлин. Если преграда сломана — а так оно и было, — сможет ли хоть что-то остановить тысячи советских танков?
Вечером 19 апреля генерал Штейнер открыл мне истинные масштабы катастрофы. Танки красных уже вышли к Рингу — знаменитой кольцевой дороге вокруг Берлина.
Несколько наших товарищей находились с особыми заданиями в Берлине. Там, буквально накануне окружения города, они с железным спокойствием продолжали издавать нашу ежедневную франкоязычную газету «Л'Авенир». Я бросился туда на своем «Фольксвагене», чтобы сообщить им, что они находятся в смертельной опасности. Берлин находился в полутора часах пути от моего командного пункта. Проезжая мимо разношерстных колонн беженцев, которые бежали во все стороны, я в 21.00 прибыл в древнюю прусскую столицу.
Отель «Адлон» все еще работал, хотя кругом на улицах рвались бомбы и снаряды. В ярко освещенном ресторане официанты и метрдотели в смокингах продолжали спокойно и с достоинством резать малиновую кольраби на больших серебряных подносах. Все шло как по расписанию, чинно, без единого резкого слова, без всяких признаков спешки.
Завтра или, в крайнем случае, послезавтра, это здание будет охвачено пламенем, либо дикие варвары ворвутся в раззолоченный зал. Но порядок есть порядок.
Это впечатляло. Поведение немцев, их самообладание, их самодисциплина ничуть не изменились, все было как раньше, до мельчайших деталей, до последнего момента. И это будут помнить все, кто видел последние минуты Третьего рейха.
В Берлине накануне его падения не было видно никаких признаков паники.
Тем не менее кто сомневался в исходе битвы? Оборонительные позиции в пригородах были смехотворными. Пехоты было слишком мало. Танки можно было пересчитать по пальцам.
Реальный узел сопротивления был создан возле Кюстрина, но и он был прорван. Дорога была открыта.
Этой ночью я колесил по городу под бомбами. Я доехал даже до Потсдама. Никаких следов грабежей. Ни одного панического крика. Старики из фольксштурма и молодежь из гитлерюгенда ждали противника с панцерфаустами в руках, мрачные, как рыцари Тевтонского ордена.
Утром отключилось электричество и телефон перестал работать. Сотни вражеских самолетов появились над крышами, оставляя за собой сотни белых инверсионных следов. Снаряды падали повсюду. Тысячи советских орудий создавали адский грохот. Танки гремели у ворот города.
Я отправил своих товарищей в путь.
В 13.00 я покинул «Адлон». Один из моих немецких друзей, инвалид, который в 1941 году под Москвой получил 21 пулевое ранение, пришел попрощаться под пулеметным огнем. Он сопровождал несколько очаровательных девушек с охапками весенних цветов в руках. Они украсили капот моего автомобиля красными тюльпанами и анютиными глазками. Они улыбались, простые и отважные. Рейх рушился на глазах, Берлин был обречен. Всех их ждали жуткие унижения, но пылкие, скромные и прекрасные, они все еще несли цветы.
Я выбрался на старую дорогу из Пренцлау на Штеттин лишь с огромным трудом. Автобан уже был перерезан русскими. Вражеские танки караулили нас. Паника среди тысяч беженцев была неописуемой. Они погибли. Русские спешили.
Когда я приблизился к Брусову, где находился мой командный пункт, то увидел огромные облака дыма, поднимающиеся к небу на площади 30 километров шириной. Последний сохранившийся участок Восточного фронта только получил решающий удар.
Чуть в стороне от наших болот русские двигались через пески на левом берегу Одера.
20 апреля 1945 года в день рождения Гитлера в 06.00 русская артиллерия открыла неслыханный огонь по немецким позициям, прикрывающим развалины старого шоссейного моста южнее Штеттина.
В последние три дня мы отмечали необычайное оживление на правом берегу Одера. Русские закрепились на острове вокруг первой опоры взорванного моста. Они подтянули тяжелую технику с помощью понтонов, лодок и старых землечерпалок. Они явно готовили атаку.
Этот угрожаемый участок обороняли подразделения, наспех сформированные из полицейских. Более тысячи вражеских орудий внезапно обрушили на них массированный огонь. Полицейские не могли выдержать удара, и русские, развивая успех, послали несколько штурмовых батальонов на лодках на другую сторону реки.
Так как сообщение о разгроме могло дурно повлиять на остальные войска, командир полицейских предпочел скрывать разгром своего соединения до конца. Результат был предсказуем. Когда штаб дивизии узнал об этом, коммунисты уже высадились на западном берегу реки еще в нескольких местах.
Катастрофа случилась примерно в 07.00. Многие пехотные батальоны, сформированные из дивизионных резервов, были вызваны только в 14.00. И лишь в 15.00 они были отправлены в контратаку.
Изучая местность еще до 20 апреля, я со своими офицерами пришел к заключению, что если левый берег Одера будет потерян, контратака будет наверняка обречена на провал, если только не будет проведена практически немедленно.
Действительно, за холмами на левом берегу Одера местность начинала опускаться к западу, песчаные пустоши без складок или других естественных препятствий. Попытка наступать по равнине, чтобы опрокинуть врага, стоящего на вершинах холмов, привела бы к побоищу.
Поэтому, когда 20 апреля к 15.00 несколько тысяч красных закрепились на левом берегу Одера, они быстро пересекли зону песков и вышли к подножию холмов в 6 километрах западнее.
Тактически этот батальон валлонов уже не относился к моей дивизии. Он получил очень жесткий приказ от штабных крыс, которых не интересовали мои попытки сохранить людей. Они должны были идти в атаку, отыграть эти потерянные километры открытой местности и снова занять левый берег Одера.
Наши смелые парни, без единого слова неудовольствия, повиновались, еще раз доказав свою верность. До последнего дня они доказывали, что их клятва — не пустые слова.
Контратаку следует подготовить мощным артиллерийским налетом. Но из чего они будут стрелять? И чем? Ни орудий, ни снарядов.
В Старгарде два месяца назад мы могли выпускать от 6 до 10 снарядов на орудие за день. В этой последней битве на Одере мы получили еще более драконовский приказ. Мы имели право тратить не более одного снаряда в день на орудие.
Один снаряд! Только один!
Почти такие же ограничения были наложены и на стрельбу тяжелых минометов: две мины в день! Легкие минометы: одна мина в день!
Но в действительности ноль.
Противник, наоборот, имел тысячи орудий и совершенно неограниченное количество боеприпасов. Фронтовую зону буквально опустошал шквальный огонь советских пулеметов. Мы ничего не могли этому противопоставить, кроме нескольких молчащих орудий.
Наш батальон был вынужден вести бой только личным оружием. В начале боя его поддерживали полдюжины танков — но лишь издали и осторожно.
Это не помешало потеснить вражеский фронт. Три километра удалось отбить в жаркой рукопашной схватке, длившейся около часа.
Наши потери уже были исключительно высоки.
Наш батальон подошел к дюнам над Одером. Бой продолжался до вечера. Русские успели расположить пулеметные гнезда во всех удобных точках. На наших товарищей обрушилась также вся ярость артиллерийского огня.
Я поспешил на командный пункт батальона, чтобы подбодрить товарищей. Увы! Они были обречены. Вечером я видел сотни раненых, которые со стонами ползли назад. Многие из наших унтер-офицеров были убиты. Несмотря на это, атака продолжалась с прежней яростью.
Одна из наших рот достигла деревни, стоящей над Одером. Наши солдаты сумели подняться на песчаную гряду в 200 метрах от воды. Они вышли к реке, фанатично исполняя полученный приказ.
Но что могли сделать эти бедные парни на этом крутом речном берегу? Несколько тысяч человек уже находились позади них и над ними, на этот берег постоянно прибывали свежие советские войска и батареи. Их постоянно обстреливала артиллерия и бомбили самолеты.
По песчаным тропам из тыла вдоль реки подошли несколько латышских рот. Но чем могли помочь эти жалкие подкрепления? Советские самолеты продолжали бомбить их. Все перекрестки пылали. Серые и красные факелы поднимались в сумерках над каждой деревней в районе боя. Пулеметные очереди сыпались ливнем.
Мы даже не могли укрыть наших раненых.
Каждая улица была усеяна воронками. Каждый дом был изрешечён осколками на расстоянии 6 или 7 километров от места боя.
Ночью противник продолжал перебрасывать подкрепления, через реку были перевезены огромные массы солдат, техники и боеприпасов. Лодки совершенно свободно ходили по Одеру. Наша артиллерия без боеприпасов и самолеты без топлива ничем не могли им помешать.
Когда наступил рассвет, советские танки, длинные, как крокодилы, выползли на наш берег реки, пока еще осторожные, они не двигались вперед, однако образовали стальной барьер перед береговыми устоями разрушенного моста.
За ночь боя рота, поднявшаяся на хребет над Одером, потеряла четыре пятых своего состава. Каждый метр песка был перепахан снарядом или гранатой.
Тем не менее приказ оставался в силе. Они должны были атаковать снова!
Форменное безумие!
Чтобы добиться успеха на открытой местности, требовалась поддержка массированным артиллерийским огнем, танками, пикировщиками, но даже тогда лишь полдюжины штурмовых батальонов могли чего-нибудь добиться.
Однако мы не могли проявить неповиновение после четырех лет безоговорочного подчинения.
Наши роты бросились вперед и были беспощадно перебиты пулеметами. Капитан Тиссен, незабвенный Тиссен из котла под Черкассами, один из наших лучших специалистов по рукопашному бою, получил три пули. Он рухнул на груду советских трупов. Лейтенант Регибо, уже раненный семь раз на Восточном фронте, получил несколько осколочных ран. Его тело было все обагрено кровью. Лейтенант Альберт Верпоортен, энергичный молодой писатель, получил пулю в голову. Сначала он даже не почувствовал, что ранен. Он попытался было стереть кровь. «Я больше не чувствую руки!» — в ужасе вскрикнул он и упал замертво.
Шесть раз в течение этого ужасного дня 21 апреля валлоны получали приказ снова атаковать левый берег Одера. Шесть раз они бросались в это пекло.
Ничто не скажет лучше об их героизме, чем ужасающая цифра: из 650 человек, участвовавших в рукопашных схватках на дюнах, к вечеру 21 апреля только 35 остались целы.
Остальные 615 человек были либо убиты, либо ранены, другими словами, погибли 94 процента личного состава батальона. Причем эти жертвы были принесены во имя проигранного дела.
Однако даже перед лицом смерти люди верили в свои идеалы. Они намеревались повиноваться до последнего, быть верными до конца. И последние солдаты погибли в бою за землю, которая не была им родной.
Я провел этот день, пытаясь удержать вторую линию обороны протяженностью около 20 километров, которую я создал восточнее Буссова. Однако наш сектор вскоре опустел. Роту за ротой всех наших товарищей из фламандского полка забирали, чтобы уложить рядом с телами валлонских солдат на берегу Одера.
Поэтому вторая линия обороны была чистой фикцией. Все, что у нас осталось, чтобы прикрыть отрезок фронта протяженностью 20 километров от наступления огромных масс противника, — это единственный боеспособный батальон валлонских добровольцев.
Русские саперы перебросили через Одер мост. Сотни танков и артиллерийских орудий и многочисленные дивизии хлынули по нему, словно потоп. Более того, в нескольких километрах выше по течению большевики создали еще два плацдарма, более широких, чем этот.
Кто сейчас мог остановить надвигающуюся катастрофу?
Но немецкое командование отдало наистрожайший приказ: держаться!
Однако десятки тысяч русских уже пересекали наши болота. Вся страна вокруг нас пылала!
Мы непоколебимо продержались на линии у Брус- сова до 25 апреля, потому что таков был приказ.
Советская авиация установила полное господство в воздухе. С воем рассекая наполненный пеплом воздух, краснозвездные самолеты пикировали на нас, разнося стены и крыши домов. Командный пункт был весь изрешечен осколками. 25 апреля целое крыло здания сожрал огонь. Затем загорелся центр Бруссова. Домашние животные визжали. Женщины, простреленные зажигательными пулями, лежали на земле, их пальцы пожелтели. Пулеметный обстрел возобновлялся каждые 15 минут.
В 17.00 прибыл мотоциклист-посыльный. Штаб корпуса освободил нас от обязанности защищать линию у Буссова, которую противник глубоко обошел с обоих флангов. Мы отошли на новые позиции к северо-западу от города Пренцлау.
Я немедленно поднял своих солдат на марш, но жизнь стала совершенно невыносимой. Самолет обстрелял мой «Фольксваген» и пробил три шины. Я быстро починил их, а вокруг с безумным визгом носились поросята из разрушенного свинарника.
Русские кишели повсюду, как лемминги.
Затворы плотины не выдержали, и начался потоп.
Как суметь не утонуть в этом страшном водовороте?
Пренцлау был древним городом с кирпичными церквями, массивными, как крепостные башни. Однако изящные готические арки придавали им легкий воздушный облик. Когда мы 25 апреля пересекали его, там тоже уже были видны признаки начинающейся агонии. В течение нескольких дней советская авиация бомбила его улицы. Развалившиеся здания блокировали движение. Толпы оборванных жителей бежали из города.
Три тысячи офицеров бельгийской армии только что покинули казармы Пренцлау, где они находились с момента капитуляции 28 мая 1940 года. Они тащились по дороге, взмокшие на солнце. Румяные генералы в косо сидящих кепи, похожие на запасливых нянечек, толкали детские коляски, переполненные пожитками. От них не следовало ожидать проявлений особой выносливости. Русские вскоре нагонят их.
Мы должны были занять позиции в нескольких километрах северо-западнее Пренцлау. В качестве командного пункта я выбрал замок Хольцендорф, где толпилось множество дрожащих беженцев. Большинство из них покинуло Рейнланд и двигалось на восток. Теперь наступление коммунистов погнало их в обратном направлении, на запад.
Они были измучены такими испытаниями. Многие женщины дергались от беспокойства. За юбку одной из них цеплялись трое маленьких белокурых детей. Она ожидала четвертого ребенка и очень нервничала. Этим вечером она сошла с ума. Лежа навзничь, она кричала и хрипела, отказываясь от всякой помощи. На рассвете советские самолеты погонят ее дальше, ничего не соображающую, вместе с толпой перепуганных людей, которая в панике стремилась на север и запад.
С этого момента фламандские добровольцы перемешались с валлонами в последнем сражении. На следующий день я попытался связаться с немецким штабом, которому мы формально подчинялись. Я нашел генерала далеко на западе в неуклюжем кирпичном замке, укрытом в глубине леса.
Судя по всему, приказ был все тот же: держаться. Это было все, что я сумел выяснить. Я вернулся обратно на свой командный пункт в Хольцендорфе, проехав мимо горящего Пренцлау. Огромные серые столбы дыма и пепла поднимались в золотое утреннее небо.
К 09.00 шум битвы на юго-западе стал особенно громким. У нас просто вылетели оконные стекла. Советские танки показались на подходах к Пренцлау. Защита города были символической. Он не продержался и часа.
После этого мои наблюдатели увидели на юго- западе советские танки, которые уже находились в нескольких километрах позади линии фронта.
Мне обещали передвижную радиостанцию, которая так и не прибыла. Я ничего не знал о решениях Верховного командования. Наконец в 11.00 примчался немецкий мотоциклист и передал приказ начать отход, подписанный вчера в 20.00. Посыльный странствовал позади прорвавшегося противника и просто заблудился. Он прибыл с опозданием на 15 часов. А за эту ночь нас глубоко обошли с обоих флангов, и теперь нам будет нелегко вырваться из этого осиного гнезда.
Наши люди вели бой весь день, снова проявив исключительный героизм. Они часто переходили в контратаки, чтобы остановить противника. Один из наших молодых офицеров ворвался в дом, который русские превратили в бункер. Вооруженный одним только автоматом, он устроил там настоящее побоище, но в конце схватки ему размозжило руку.
Вместо того чтобы преодолевать упорное сопротивление, красные обошли нас с обеих сторон и прорвались в глубину обороны. Отступать на запад было уже нельзя. Противник находился в 10 километрах западнее Пренцлау.
Мы двинулись в северном направлении, которое казалось наименее угрожаемым. В городах уже стояли противотанковые батареи. Поэтому самое плохое выпало на долю тех несчастных, которые вроде нас сражались в арьергарде. Это было ужасное время, нам приходилось пробираться среди куч мусора, чтобы добраться до нашего последнего «Фольксвагена», в то время как вражеские танки уже грохотали сзади.
Немецкий генерал в приказе на отступление сообщал, что переводит свой командный пункт на опушку леса в 20 километрах западнее Пренцлау. Я прибыл туда примерно в 15.00 после бесконечных объездов и приключений.
Естественно, что в указанном месте не оказалось никого, кроме советских танков, движущихся по опушке леса. Мотор моего маленького автомобиля был готов вот-вот взорваться от перегрева после долгой езды по целине. За последнюю неделю мы не получили ни капли бензина. Я мог использовать только картофельный спирт, полученный для танков, но это было плохое и ядовитое топливо. Укрывшись в кустарнике, мы выждали примерно четверть часа, чтобы отремонтировать ремень вентилятора и охладить мотор.
Советские танки невозмутимо катили дальше.
Мы добрались до перекрестка у Скарпина по узкой грязной дороге. Там находились 500 французских добровольцев, которые твердо удерживали позицию. Их моральный дух был очень высоким, хотя единственным оружием были винтовки, с помощью которых сложно остановить тысячи советских танков.
Генерал, которого я искал, находился поблизости. Я нашел его в вечернем мраке лишь с большим трудом. Меня ожидали новые приказы на отступление. На этот раз мы за один заход проделали 50 километров на север до линии Нойштрелиц — Нойбранденбург.
Я знал, что мои люди измотаны до предела, но мы должны были собрать все силы. Север! Север! Сбежать от коммунистов! Моим офицерам связи не требовалось дважды объяснять стоящую перед ними задачу.
Группы молодых женщин, которые также бежали от русских, остались с нами. Что мы могли сделать?! Единственное — помочь им не попасть в лапы большевиков. Девушки были совершенно измучены. Они умирали от голода и жажды. Молодые матери, прекрасные даже в час испытаний, знали, что их ожидает.
28 апреля 1945 года. Толпы на дороге стали просто колоссальными. Тысячи политических заключенных в своих сине-белых полосатых робах со множеством различных повозок и тележек, сотни тысяч женщин и детей, колонны солдат со всяческим оружием брели на север.
Два наших последних пехотных батальона продвигались вперед лишь с большим трудом. Но тем не менее они сумели пробиться сквозь эту толчею.
Примерно в 20.00 городок Нойштрелиц буквально взорвался, огромное оранжевое пламя взметнулось в небо позади нас. Четыре года мы думали, что видели все возможные варианты катастроф, однако Нойштрелиц этой ночью побил все рекорды. Ради последнего фейерверка не пожалели ничего. Чудовищные взрывы отдавались грохочущими раскатами, словно наступил конец света.
Мы вышли на причал на маленьком сером озере, на воде играли отблески далекого зарева. Черная баржа дрейфовала неподалеку. Темнота пахла лишайниками, незабудками и молодой листвой. Это было прелестное место, но только для того, чтобы обнимать красивую девушку с шелковистыми волосами. Но сейчас в небесах буйствовал адский пламень, чтобы обрушиться назад с головокружительной быстротой, и тогда весенний вечер превращался в нечто ужасное.
Противник будет здесь утром.
Мы получили приказ. Нам предстояло двигаться еще дальше на северо-запад и проделать без остановок путь в 60 километров. Однако опасность придала нам силы для нового броска.
Мы сумели возродить старый «Фольксваген» к жизни, хотя он был пробит двадцатью осколками.
На юго-западе пылало все небо, постепенно приобретая яркий красный оттенок.
Мы должны были прибыть в город Варен в Мекленбурге рано утром следующего дня, проехав мимо больших озер, характерных для этого района, и временно занять позиции в районе Троттинер Хютте.
Многие беженцы на ночь просто падали на землю по обе стороны дороги. Десятки тысяч женщин, детей и оборванных стариков, закутавшиеся в одеяла, жались друг к другу в тумане под елями.
Три линии повозок неслись по дороге тесными колоннами, часто их вели бывшие французские пленные, которые явно чувствовали себя членами немецкой семьи, сидевшей в кузове.
Мои солдаты сохраняли прекрасную форму. Они не теряли времени, ловко проскальзывая между препятствиями, и при этом сохраняли хорошее настроение.
Я посоветовал всем идти дальше, не останавливаясь. Я не питал никаких иллюзий. В моем «Фольксвагене» между ногами у меня стояла небольшая рация, питавшаяся от батарей. Я мог слушать британские передачи, которые охотно излагали общую ситуацию чуть ли не каждый час.
Британский фронт в Германии начал двигаться два дня назад. Томми пересекли Эльбу южнее Гамбурга. Не было никаких сомнений, что они направлялись к Любеку. Если они доберутся до этого порта на Балтике первыми, мы будем перехвачены русскими.
Мы должны спасти своих солдат любой ценой, не спать, но добраться до Любека первыми. Ну а потом уже посмотрим, что получится. Мы ни в коем случае не должны впадать в отчаяние и не сдаваться подобно тряпичным куклам, которые валялись повсюду на дорогах и ждали с пепельными лицами победителей, чтобы безоговорочно капитулировать.
Из Любека мы, скорее всего, сумеем продвинуться еще дальше на север. Я подталкивал своих солдат, как только мог, но мы все еще были далеко от Балтики, и события начали обгонять нас.
30 апреля в 08.00 по радио я услышал из Лондона удивительную новость. Гиммлер ведет переговоры о перемирии! Переговоры, судя по всему, велись как раз в районе Любека.
Командир фламандской дивизии присоединился ко мне в Троттинер Хютте. Мы вместе с ним в течение двух дней пытались восстановить связь со штабом корпуса, но напрасно. Отступление проходило с такой скоростью и по таким забитым дорогам, что связь стала невозможной впервые с начала войны, несмотря на показное спокойствие Верховного командования. Было совершенно невозможно узнать, что следует делать нашим дивизиям или хотя бы где найти штаб корпуса. Передвижная радиостанция исчезла. Ни один посыльный не мог пробиться сквозь этот поток беженцев и повозок. Мы были окончательно предоставлены самим себе.
Фашистская Италия только что развалилась. Муссолини был убит с чудовищным садизмом. Его тело повесили на пощади в центре Милана за ногу, словно животное на бойне.
Я делал все возможное, чтобы как можно лучше помочь оказавшимся в опасности солдатам. Перед тем как покинуть Берлин 20 апреля, я достал несколько тысяч карточек иностранных рабочих, чтобы использовать их в самом крайнем случае. Время пришло подумать о собственном спасении.
Утром 20 апреля я тайно раздал карточки своим командирам подразделений. Теперь, если какие-то роты потеряются во время последних боев, эти солдаты могут не сдаваться, а попытаться проскользнуть мимо противника в старой гражданской одежде, притворившись мобилизованными рабочими. Таким образом они смогут избежать лагерей военнопленных и благодаря поддельным документам вернуться домой либо в Бельгию, либо в Германию или найти убежище за границей. Кстати, более 3000 солдат именно так и поступили.
Последние несколько дней наши добровольцы шли днем и ночью. Я не давал им передышки. Было особенно важно не сдаваться, не терять головы, а наоборот, предпринять все возможное для собственного спасения и попытаться пробраться в Данию, а потом и к норвежским ледникам, где, вполне вероятно, борьба еще могла продолжиться. В любом случае следовало приложить все силы, чтобы спасти солдат от мрачной неизвестности, которая ждала их в случае поражения.
Мы больше не могли надеяться на чудо, которое остановит советский каток. Наше сопротивление наконец завершилось. Пытаться тянуть дальше было форменным самоубийством.
Я приказал своим полковым и батальонным командирам отходить к Любеку. Они должны были использовать весь имеющийся транспорт для перевозки личного состава.
Я расставил своих валлонских фельджандармов на всех перекрестках, чтобы направлять своих товарищей по правильному маршруту, подгонять лентяев и устранять все проблемы.
Я решил любой ценой повидаться с Гиммлером, чтобы получить от него ясный приказ для своей дивизии и для фламандцев, напомнить ему о существовании десятков тысяч иностранных добровольцев, храбрейших из храбрых. Вспомнят ли о них во время переговоров в Любеке? Или их бросят тонуть в бездне?
Пока еще оставался шанс спасти моих парней, я хотел использовать его. Мы помчались на моем потрепанном «Фольксвагене» в Любек к Гиммлеру.
Дорога на Любек была прекрасной иллюстрацией к тому, что происходило 30 апреля 1945 года.
До самого Шверина поток гражданских и солдат с востока тянулся непрерывной извивающейся лентой.
А вот в Шверине происходило настоящее столпотворение. Над серыми водами высился мрачный замок герцогов, горделивая каменная громада, помнящая прошлые века. Но сам город был затоплен беженцами с востока и запада.
Именно здесь мы совершенно отчетливо поняли, что война для Германии закончилась. Человеческая река, стекающая из Варена, набирала скорость, спасаясь от советских танков. Другая человеческая река, которая текла от Эльбы, спасалась от англичан. Армии союзников сближались все больше, словно закрывались двойные двери.
Близость англичан чувствовалась на каждом шагу. В районе Шверина британские штурмовики крутились над всеми дорогами, беспощадно атакуя все подряд. Самолеты пикировали на колонны, и, как правило, десять или пятнадцать столбов дыма поднимались в воздух. Это горели топливные баки. Горели шины. Горела поклажа.
Огонь был повсюду, жаркий, почти прозрачный, вспыхивающий при взрывах.
Одежда женщин лежала на повозках. Бесконечные их колонны стояли на дорогах, брошенные хозяевами. Мой «Фольксваген» и машина моего начальника штаба с огромным трудом пробирались среди куч хлама и множества костров. Мы были вынуждены каждые пять минут съезжать на обочину, когда над головой трещали пушки штурмовиков.
Раненые солдаты представляли собой более трагическую картину. Все госпитали в этом районе были поспешно эвакуированы, но нигде не были организованы перевязочные пункты. Сотни людей с повязками на руках или на груди лежали вдоль дорог. Многие ковыляли на костылях.
Они пытались добраться до побережья пешком под пулеметным огнем, среди пылающих грузовиков и всеобщей паники.
Во второй половине дня я наконец-то добрался до Любека, где располагался штаб гроссадмирала Деница.
Один из офицеров его штаба отвел меня в уголок — я запомнил: 30 апреля, 15.30 — и прошептал по секрету такое, от чего у меня кровь застыла в жилах: «Слушай, завтра объявят о смерти фюрера».
Неужели Гитлер действительно мертв? Они пытаются выиграть время, задержав сообщение о его смерти? Или готовится что-то еще?
В любом случае прошел целый день, прежде чем последовало героическое заявление адмирала Деница: «Сегодня, 1 мая, в 14.30, фюрер погиб смертью героя в ходе битвы за Берлин». Однако мне эту новость сообщили на ухо еще накануне в штабе Деница.
Я окончательно убедился, что конец близок, когда прибыл в штаб СС, находящийся севернее Любека, на берегу залива, иссеченного струями дождя. «Мне срочно нужен Гиммлер. Дело не терпит отлагательства», — сказал я. Но никто не мог сказать, где искать рейхсфюрера СС.
Они сумели только показать мне на карте замок, где предположительно находился его командный пункт. Чтобы попасть туда, мне прежде всего следовало вернуться в Любек, а затем проехать по восточной дороге примерно 40 километров до Висмара.
Непроглядной ночью было крайне трудно двигаться против потока тысяч грузовиков, ползущих на северо-запад. Мы постоянно рисковали попасть под одного из этих монстров.
В 02.00, когда мы приближались к Кладову, я заметил поразительный феномен. Длинные белые струи прожекторных лучей сверкали на соседнем склоне и в небе. Вероятно, это был аэродром Гиммлера. Но если они позволяли себе такую иллюминацию, это означало, что противник позволял такие вольности.
Я представил себе, как Гиммлер летит на самолете в этот ночной час. Но ведь так и было на самом деле.
Замок был почти покинут, когда я попал туда.
Это было мрачное здание, построенное в подражание готике примерно в 1900 году, которое прекрасно подходило для съемок исторических фильмов. Тускло освещенные коридоры и лестницы выглядели зловеще. Ганзейские флаги свисали вдоль стен, как в погребальной часовне. В трапезной висели современные картины, изображавшие едоков различных эпох, непроизвольно пародирующие Пикассо. Вдоль зубчатых стен красного кирпича и под тополями в парке стояла полиция. Лица полицейских были серыми и мрачными.
В самом здании я не нашел никого, кроме начальника специального поезда Гиммлера, всегда веселого бонвивана. Его лицо было испещрено сотнями мелких серых точек, словно стая мух использовала его в качестве посадочной площадки. Он провел меня в кабинет, где сидел полковник с белесыми усталыми глазами.
Я приветствовал его обычным «Хайль Гитлер!». Однако в ответ он не сказал мне «Хайль Гитлер!». Я подумал, что это какая-то ошибка, вызванная безумной суматохой. Я осторожно спросил, в чем дело. Все сделали страшно изумленный вид. Судя по всему, Гитлер стал запретной темой в разговорах в этих мрачных залах. Никто не мог сказать мне, когда вернется Гиммлер. Мне сказали только, что он улетел «куда-то на север».
Гиммлер примчался утром, подобно вихрю, но пробыл в замке лишь несколько минут. Мне даже не удалось с ним встретиться. Когда я столкнулся с ним на лестнице, Гиммлер уже уходил, бледный и небритый. А потом три автомобиля умчались по песчаной дороге.
В любом случае, Гиммлер без колебаний подписал приказ, который я набросал ночью, согласно которому валлоны и фламандцы отходили в Бад-Зедеберг, маленький городок в Шлезвиг-Гольштейне севернее Любека. Он сказал, что хотел бы переговорить со мной. Я должен был найти место для расквартирования и ждать его возвращения.
Я немедленно отправил своего начальника штаба на одном из двух «Фольксвагенов» с официальным приказом. Он должен был перехватить обе дивизии на дороге к Шверину. Одновременно я послал своего адъютанта в Бад-Зедеберг на втором автомобиле, чтобы он подготовил помещения для наших измученных солдат. Вдобавок этот офицер должен был передать постам фельджандармов и коменданту Любека приказ Гиммлера.
Я снова остался один. В качестве квартиры я выбрал домик кузнеца на дороге к Висмару. Я взял кресло и вышел на крыльцо, как привык делать еще в юности, когда жил вместе с родителями в родном городе.
Сотни грузовиков проходили мимо меня. Над дорогой носились вражеские штурмовики. Орудийный огонь гремел на востоке, севере и западе, там мигала бесконечная цепь красных огней.
Я задремал. Мой взор летел в пространстве, словно мир, в котором я жил, замер и растворился в меланхолических клубах дыма.
Балтийское море было в получасе езды позади вспаханного поля, где уже поднимались всходы молодой пшеницы. В сумерках я выбрался из кресла и уселся на большой коричневый камень. Вечерняя заря окрасила все вокруг розовым. Услышать что-либо из-за шума дорожного движения было нельзя. Время от времени в небе мелькал немецкий самолет, прижимаясь к воде, чтобы избежать обнаружения.
Может, и моя мечта точно так же умирает, как это бледное небо, поглощаемое ночным мраком?
В 02.00 за дверью раздался ужасный треск. Я вскочил и обернулся.
Скромная комната была освещена пляшущим светом канделябра.
Молодой немецкий полковник, присланный Гиммлером, вытянулся в струнку передо мной с грустным лицом.
Я все понял еще до того, как он заговорил.
И все-таки я весь был внимание.
«Фюрер мертв», — прошептал он.
Никто больше не произнес ни слова. Кузнец тоже молчал.
Затем две слезы, слезы от чистого сердца, проползли по его морщинистым щекам.
Немецкий полковник, который сообщил мне о смерти Гитлера, добавил, что Гиммлер покинет нас и обоснуется севернее Любека в Маленте. Название- то какое-то липкое, малярийное. Гиммлер просил меня прибыть туда 2 мая к 15.00.
Остаток ночи я провел, размышляя о Гитлере.
Я не знал точного текста заявления Деница, которое было почти целиком фальшивкой. Поэтому сомнения относительно смерти фюрера не оставляют меня и поныне.
Я снова видел его простое, чувствительное сердце энергичного гения. Его народ любил его и следовал за ним до конца. В течение всей войны ни один удар не мог поколебать верности германского народа человеку, чья честность, бескорыстие, высокий дух, чувство величия германского народа знали абсолютно все.
Это был факт, почти уникальный в мировой истории. Истекающий кровью, сокрушенный, испытывающий ужасающие страдания народ ни единым словом не выразил неудовольствия своим лидером, который повел его этим роковым путем.
Я был уверен, что в каждом доме и в каждой повозке на дороге люди плакали или молились в этот момент. Но я уверен, что никто не произнес и слова упрека. Никто не жалел себя. Наоборот, все они жалели Гитлера.
Он исчез вместе с гибнущими богами, среди грохота, возвещающего о конце мира, который напоминал величественные оперы Вагнера. И по завершении этого он должен был воскреснуть в воображении людей с совершенно фантастическим реализмом, продолжая эпос, который никогда не завершится.
Но что случится завтра? На что будет похож первый день после столь ужасной потери?
Фюрер погиб, Берлин потерян.
На юге рейх стоял на коленях.
Север постепенно захлестывала приливная волна.
Армии больше не сражались, но не потому, что им не хватало отваги или дисциплины, а потому, что больше не существовало ни одного фронта, не было танков, не было боеприпасов, не было связи. Дороги превратились в километры страданий, голода и крови. Смерть Гитлера означала конец борьбы в Германии.
В 05.00 мой маленький «Фольксваген» остановился перед вывеской кузницы. В Бад-Зедеберге мой второй адъютант услышал по радио известие о смерти Гитлера. Он сразу понял, что все разваливается на куски. Поэтому он повернул назад и во второй раз был вынужден продираться сквозь встречный поток беженцев, чтобы успеть спасти меня. В результате за 8 часов мучений он сумел кое-как преодолеть 40 километров.
Я немедленно поехал с ним.
На дороге столкнулись тысячи грузовиков.
Чем ближе мы подъезжали к Любеку, тем сложнее было ехать. Танки союзников подталкивали нас в спину.
В 10 километрах от Любека дорога проходила через лес, перед тем как войти в город. Все перемешалось. Колонны огромных сине-белых грузовиков шведского Красного Креста пытались пробиться на восток, чтобы помочь освободившимся политическим заключенным, которые бежали из Варена и Шверина. Они тоже пытались сбежать от советских войск.
Так как все пытались прорваться, двигаться не мог уже никто вообще. Я решил действовать нестандартно и поднял свой «Фольксваген» на трамвайные пути, которые проходили рядом. Таким образом мы проделали последние километры по рельсам, словно цирковые канатоходцы.
В Любеке сияло солнце. Гордый ганзейский город мало пострадал от бомбежек. Его старинные дома из обветренного кирпича и готические церкви из славного прошлого, когда корабли Ганзейского союза бороздили волны Балтики и Северного моря, отчетливо вырисовывались на фоне сияющего неба.
На каждом перекрестке мои фельджандармы ожидали валлонов и фламандцев, чтобы направить их в Бад-Зедеберг. Я нашел первую группу своих солдат в казармах Любека. Как только большая часть солдат присоединится к нам, мы образуем в Бад-Зедеберге грозный кулак для тех задач, которые могут появиться.
Но лично я уже принял твердое решение. Либо судьба добровольцев, сражавшихся против большевиков, будет точно определена при подписании перемирия, либо мы, как иностранцы, не будем считать себя связанными теми документами, которые подпишут немцы. Мы будем сражаться как дьяволы до тех пор, пока нам не гарантируют почетную капитуляцию и человеческое обращение. Так как я был основателем легиона, чтобы добиться этого, я решил отдаться в руки бельгийской политической полиции, но при том условии, что моя кровь, принесенная в жертву ненависти, выкупит спасение для моих товарищей по Восточному фронту. Иначе мы будем продолжать сражаться даже после подписания перемирия.
Мои солдаты не ничтожества. Наша последняя битва запомнится надолго.
Увы! Через несколько часов налетел новый шторм и опрокинул мои планы. Я попытался договориться об этом снова в Копенгагене и даже в Осло, но тайфун разметал нас в стороны.
Я оставался в казармах Любека до начала вечера.
Я отправил первое подразделение в Бад-Зедеберг. Я намеревался присоединиться к ним позднее, после встречи с Гиммлером, и отправился в Маленте.
Гиммлера там не было. Новости приходили просто катастрофические. Англичане заняли Шверин и отрезали армию, возвращающуюся из Мекленбурга. Атмосфера царила мрачная до предела.
Высшие полицейские чины бегали по ферме и о чем-то шептались по углам. Они грустно сообщили мне, что Гиммлер пропал, причем никто не знает, куда именно. И совершенно никто не мог сказать, когда он вернется.
Я вернулся к своему «Фольксвагену». Валлонский легион отныне был предоставлен самому себе. И я снова помчался на юг, к Любеку и Бад-Зедебергу.
Время уже подошло к 16.00.
Я только что выскочил из Маленте и добрался до шоссе на Ойтен, как столкнулся с новыми проблемами. Каждый километр шоссе был превращен в нечто неописуемое британскими штурмовиками. Раненые женщины и дети с переломанными ногами, их кости были перебиты ужасными зажигательными пулями — все они лежали на обочинах и на порогах домов, напрасно ожидая помощи.
От Любека до Ойтена на землю сошел апокалипсис. Сотни повозок беженцев и сотни военных грузовиков пылали. Шоссе превратилось в сплошную ленту огня. Водители либо лежали мертвыми на обочинах, либо сбежали в поле.
Увидеть карту дорог можно было, просто подняв глаза к небу. Штурмовики пикировали шеренгами по шесть самолетов в ряд, обстреливали цели, потом делали широкий разворот и снова принимались за свою адскую работу.
Я ехал вперед, пока очередной штурмовик не спикировал на дорогу. Тогда я загнал свой «Фольксваген» между двумя горящими грузовиками. Это было наилучшее место. Машина была более или менее скрыта вихрем огня и дыма. Как только стрельба прекратилась, я прыгнул в машину и проехал еще 500 метров, прежде чем началась новая атака.
Немецкий шофер сказал мне, что англичане уже в Любеке. Я не поверил ему. Утром немецкие войска все еще занимали Гамбург. Нет, это полная ерунда. Этого просто не может быть.
Мы добрались до развилки на Бад-Зедеберг. Пулеметный огонь тут был просто ужасающим. Солдаты разбегались от дороги в разные стороны, словно помешанные.
Я подошел к майору, который пытался собрать их. Все его грузовики, стоявшие неподалеку, горели. Он сообщил мне кое-что новое. Любек сдался в 16.00, не сделав ни единого выстрела. В госпиталях города находились более 20 ООО раненых. Мосты не были взорваны. Английские танки шли вперед, даже немного опередив нас.
А Бад-Зедеберг?
И тут я получил последний удар. Бад-Зедеберг тоже пал.
Этим утром Гамбург был объявлен открытым городом. Английские танки немедленно прошли через него и продвинулись еще на 100 километров на север без боя. Штурмовики старательно уничтожали все у них на пути. Бад-Зедеберг был занят после полудня.
Я просто оторопел. В полдень я еще был со своими товарищами, которые спаслись из Мекленбурга. И буквально через несколько часов мы оказались разлучены. Я не мог спасти их и не мог разделить с ними их страдания. У меня остались только два офицера и один солдат. Все погибло. Катастрофа обрушилась на меня, как башня падает на случайного прохожего. Мне не оставалось ничего иного, как попытаться спастись от надвигающегося шторма.
Несмотря ни на что, я все-таки надеялся найти кого-нибудь из своих парней в Дании.
200 человек были своевременно отправлены в Росток. Наверняка они сумели убраться оттуда морем.
Остальные, кто не сумел добраться до Любека вовремя, также могли прорваться к побережью. Мои солдаты были чертовски изобретательны. Там, где никто не мог пройти, они ухитрялись сделать это. Но я сам находился в 400 километрах от Копенгагена. «Фольксваген» бренчал и звенел, в запасе оставались всего 30 литров картофельного спирта, а дорога пылала.
Но пока я был жив, я был полон решимости надеяться и бороться. Я направился на север.
Пушечный огонь штурмовиков угрожал подбить мою маленькую машину. Несколько пуль уже пробили ее, но не повредили никаких важных деталей.
Сотни горящих грузовиков блокировали дорогу. Министр промышленности Шпеер, чей автомобиль попал в подобный затор, сам пытался расчистить дорогу. Вместе с ним было руководство организации Тодта, наряженное в зеленую и фисташковую униформу, вояки, похожие на гуляк с сельской ярмарки Марди Грасс. Это было дикое зрелище.
Я поехал по целине вдоль дороги, подпрыгивая несколько километров по бороздам. Внезапно на обочине появился длинный черный автомобиль. За рулем сидел очень бледный человек в кожаном шлеме. Это был Гиммлер.
Я помчался к нему.
Я не мог надеяться остановить мощный автомобиль Гиммлера, но я заметил, куда он едет. Он направлялся в Маленте. Мой разваливающийся «Фольксваген» въехал во двор виллы рейхсфюрера как раз в тот момент, когда туда прибыло полицейское начальство.
Гиммлер отдавал приказы двум генералам СС. В одном из них я узнал своего старого друга, знаменитого профессора Гебхардта, врача бельгийского короля Леопольда III. Когда я подошел, Гиммлер обратился ко мне в исключительно вежливой манере.
Его самообладание было потрясающим. Все погибло, особенно для него лично, однако он сохранял спокойствие. Я спросил его, что он намеревается делать. Он ответил: «Я немец, и я не покину территорию Германии». Он сдержал свое слово. Где-то возле дороги на Люнебург его тело лежит в немецкой земле.
Он посоветовал мне немедленно отправляться в Копенгаген и собирать моих солдат там. Немецкий рейхскомиссар Дании доктор Бест держал связь с Гиммлером. Рейхсфюрер уже отдал ему все соответствующие приказы на данный случай.
Его яркие маленькие глаза сверкали в полумраке. Он, который всегда был исключительно сдержанным в проявлении своих чувств, сильно пожал мне руку. «Вы среди самых верных, вы и ваши валлоны. Вы последние, кто остался сражаться на нашей стороне в период несчастий. Однажды Германия это вспомнит», — сказал он.
Он отдал несколько кратких приказов и отбыл. Уже когда машина тронулась, Гиммлер выглянул из окна и крикнул: «Дегрелль, однажды вы будете нужны. Все быстро меняется. Выиграйте полгода. Вы должны остаться жить».
Он уехал. Примерно пятнадцать больших автомобилей отправились на север.
А через час и я сам отправился в дальнейший путь. Дорога была изуродована сотнями снарядных воронок. Люди повернули обратно на юг. В четырех километрах впереди нас большое количество самолетов кружило над Килем.
Гиммлер направил свои машины по узкой объездной дороге. Бомбы градом посыпались на гавань.
После небольшой задержки колонна двинулась дальше. Появилась новая волна бомбардировщиков союзников. Мы уже находились в пригороде. Но нам пришлось бросить машины на дороге, а самим прятаться в грязных садах. Две секретарши Гиммлера, одна стройная темноволосая, а другая низенькая и плотная, испуганно метались среди генералов и полицейских. Бедные девочки ухитрились где-то потерять свои туфли. Чтобы восстановить порядок, Гиммлер закричал: «Дисциплина, господа, дисциплина!»
Он приказал людям вернуться в большие машины. Они поехали дальше в поисках убежища и не вернулись. Больше я Гиммлера не видел.
Бомбардировка Киля продолжалась несколько часов. Бомбы сотнями падали рядом с нами. Земля тряслась под ногами, как бурное море. Гигантские пожары освещали небо. Наконец мы смогли продраться через кучи мусора и перекрученные трамвайные рельсы. Толпа выходила из убежищ в гробовом молчании.
Мы переехали большой Кильский мост. Мой «Фольксваген» начал чихать. Он слишком много повидал и слишком много сделал. Наконец он остановился, наотрез отказавшись двигаться дальше. Было примерно 03.00.
Союзники наступали по всем дорогам. Неужели нас разгромят наголову?
Не имея карты района, мы заблудились в темноте. Сначала мы выбрались на узкую заброшенную дорогу. К счастью, на рассвете мимо проехал автомобиль. Мы взобрались на подножки. Мой бедный «Фольксваген» остался в грустном одиночестве на обочине. Он проиграл свою битву и теперь ждал англичан.
Утром мы прибыли во Фленсбург, где генерал дал мне другой «Фольксваген». К 13.00 мы оказались уже в Дании, среди тучных пастбищ, нетронутых рощиц, ветряных мельниц и белых ферм. Их синие, зеленые и ярко-красные ставни были видны издалека.
Но даже в Дании мы могли видеть, что конец близок.
Отступающим немецким войскам было категорически запрещено пересекать границу. Нас на целый час задержали офицеры таможни. Потребовался телефонный звонок фельдмаршала Кейтеля, чтобы убедить офицеров разрешить нам продолжать путь.
Впереди нас колонна автомобилей шведского Красного Креста, перевозившая сотни политических заключенных, освобожденных из немецких концлагерей. В каждом городе огромная толпа сбегалась, чтобы приветствовать их. Наш маленький автомобиль СС в конце процессии не пользовался таким благожелательным вниманием. Мужчины грозили нам кулаками, а женщины, задрав юбки, показывали задницы.
Мы были единственными людьми в военной форме и потому невольно провоцировали эти повторяющиеся демонстрации. Было невозможно обогнать конвой. Нам пришлось пересечь всю равнинную Ютландию у него в хвосте, пересечь Малый Бельт по великолепному мосту во Фредерисии, а затем пересечь остров Фён, чтобы попасть в порт Нюборг.
Город Нюборг фактически оказался в осаде. Немецкие войска укрылись за заборами из колючей проволоки, как будто намеревались интернировать сами себя.
Нам предстояло пересечь пролив Большой Бельт на лодке. Атмосфера была накаленной до предела. Множество немецких судов с тысячами беженцев из рейха на борту стояли в порту, но не рисковали выгружать людей.
Погрузка машин шведского Красного Креста началась на первый же паром. Освобожденных пленников приветствовали криками и дарили им цветы. Толпа пела гимны. Мы ожидали, что нас вот-вот просто утопят в Большом Бельте.
Ожидание продлилось четыре часа. Наконец мы переправились через пролив. Экипаж парома был крайне неприветлив. Уже ночью мы выгрузились на острове Съелланд.
Вся местность буквально кишела партизанами. А ведь нам предстояло проехать более 100 километров, чтобы попасть в Копенгаген. Только в 02.00 мы миновали забор из колючей проволоки, который преграждал доступ к немецкому кварталу в городе.
Мои расчеты оказались совершенно правильными. Группа солдат-валлонов, прибывшая по морю, уже находилась в Копенгагене. Мы радостно приветствовали друг друга.
Мы быстро нашли общий язык с комендантом СС в Дании генералом Панке, который согласился, что нам следует переправиться в Норвегию, пройти там переформирование и ждать.
Там можно было организовать последний фронт борьбы с коммунистами. В стране находились 300 000 хорошо вооруженных немецких солдат. Они сдались самыми последними и могли рассчитывать на относительно хорошие условия.
Я обговорил все детали переезда со своими людьми. Было понятно, что отправку валлонов в Осло следует начать на следующий же день.
Эти приготовления успокоили нас. Солнце было ярким и жарким. Мы выглядывали в окна. Городская площадь Копенгагена была полна народа. Это был базарный день. Мы смотрели на этот спектакль и удивлялись, чувствуя себя туристами.
Генерал СС предложил мне сельский домик рядом с морем на выезде из города. Дом пустовал. Я получил возможность немного отдохнуть. На следующее утро самолет должен был забрать меня в Осло.
Вторая половина дня была чудесной. Вилла была построена с большим вкусом. Плескавшееся неподалеку серо-голубое море выглядело особенно мирным, лишь маленькие барашки морщили его гладь.
Вечером мне сервировали роскошный ужин. Несмотря на войну, Дания совсем не бедствовала: выпечка, масло, сливки, яйца, ветчина и прочие разнообразные деликатесы в изобилии.
Однако я постоянно был настороже. Я слушал радио. Вероятно, это случилось около 21.30. В немецких передачах заговорили о капитуляции в Дании. Я начал лихорадочно перебирать радиостанции и наконец услышал роковое известие: «Немецкие войска в Дании безоговорочно капитулируют. Они складывают оружие завтра утром в 08.00».
Я попытался позвонить в штаб СС. Но в телефоне не было слышно ничего, кроме криков толпы, штурмующей здание. Все колокола в городе звонили.
Напрасно мы пытались бежать. Мышеловка захлопнулась.
Это произошло вечером в пятницу 4 мая 1945 года.
Мы начали прикидывать, что же делать: я сам, два моих адъютанта и шофер. Капитуляция немцев на севере рейха и в Дании стала фактом. Мы остались совершенно одни где-то на задворках Копенгагена в совершенно незнакомом районе. Мы занимали виллу генерала СС, который сейчас явно находился не в лучшем положении.
Самый молодой из моих офицеров вскочил.
«Завтра уже будет слишком поздно. Мы должны найти решение немедленно. Я намерен отправиться в немецкий штаб», — повторял он.
Он взял с собой шофера и положил на колени автомат. Через четверть часа в центре города он попал в лапы взбунтовавшейся толпы. Она набрасывалась на всех солдат, которые не успевали сбежать. Офицер, шофер и автомобиль погибли при неясных обстоятельствах.
В 23.00 положение дел прояснилось. Мы остались вдвоем. Больше у нас не было автомобиля. Нам не к кому было обратиться.
Ключ зашевелился в двери. Дверь открылась, и вошел человек.
Это был немец, гражданский, который лечился в Копенгагене. Он жил на этой же вилле, о чем мы даже не подозревали.
Этот парень всю вторую половину дня гулял по берегу моря. Сейчас он вернулся, чтобы лечь спать. Война окончилась? Это его не касается. Он не солдат. Поэтому он будет спокойно ждать развития событий.
Он разделся, надел зеленую пижаму и отправился перекусить тем, что осталось после нас.
Мы постарались вернуть его к реальности. Наше положение казалось ему несколько более сложным, чем его собственное.
«Разве вы не знаете никого, кто живет поблизости?» — спрашивали мы.
Он медленно пережевывал яйца под майонезом, затем сделал паузу. «Да, я знаю, что немецкий генерал-губернатор Дании живет в пяти минутах отсюда».
Нам не требовалось повторять. Мой адъютант сразу переоделся в гражданское и немедленно отправился на виллу доктора Беста. Мы нашли его на кухне, Бест сидел перед девятнадцатью чемоданами в полном отчаянии. Он не видел никакой возможности вырваться из осиного гнезда, в которое превратился Копенгаген.
Он сказал: «Я испробовал все. Если еще что-то возможно, офицер флота придет за вами через час и попытается вывезти вас на катере».
Мы прождали всю ночь в вестибюле. Никто не появился.
Утром на флагштоках перед всеми виллами поднялись красно-белые флаги. Катер патрулировал перед нашей террасой примерно в 100 метрах от берега. Грузовики, набитые «партизанами» в шлемах, с автоматами в руках носились по бульвару, как безумные. Все показывали на нашу виллу.
Нас явно собирались атаковать в самом ближайшем будущем.
Слуги отправились разузнать, что к чему. Город был охвачен волнениями. Народ убивал немцев. Несколько тысяч партизан хозяйничали на улицах. Немецкие штабы в центре Копенгагена были окружены взбешенной толпой.
Мы почти завидовали нашим товарищам, находившимся там. По крайней мере, они были все вместе и могли объединиться, чтобы дожидаться прибытия британских солдат. Нас двоих могли линчевать каждую минуту.
Из города доносился шум боя. Трещали пулеметы, и даже грохали пушки. Это была довольно шумная капитуляция. Мы спросили сами себя: когда и как все это доберется до нас?
Внезапно синий лимузин с нарисованными датскими флагами остановился перед дверью. Из него выскочил человек: «Быстро переодевайтесь в гражданское и садитесь в мою машину».
Через несколько секунд мы напялили брюки и пиджаки прямо поверх мундиров.
«Мы намерены попытаться прорваться через город», — сказал водитель, весьма странно одетый джентльмен ростом под два метра.
«А что, если на нас нападут?»
«Тогда мы ничего не сможем сделать. Вы должны оставить здесь свое оружие, даже пистолеты. Войска в Дании капитулировали. Мы уважаем слово рейха».
Мы вывернули карманы.
Автомобиль помчался вниз по аллее.
Наш водитель оказался офицером в гражданской одежде. Доктор Бест, как и обещал, сделал все возможное, чтобы спасти нас. Он серьезно рисковал. Некоторые немецкие корабли еще стояли в гавани Копенгагена. Мы намеревались пробраться туда. Но для этого нам предстояло пересечь весь город.
Едва мы выехали на бульвар, как встретили первое препятствие. Шесть партизан с автоматами на изготовку перекрывали путь к перекрестку.
Наш водитель притормозил и приветливо помахал им рукой. Они решили, что едет какая-то крупная партизанская шишка. Воспользовавшись неожиданностью, немецкий офицер нажал на газ. Мы проскочили таким образом еще несколько барьеров.
Чем ближе к центру города, тем гуще становилась толпа на улицах. Весь Копенгаген высыпал на улицы. Автомобиль продвигался вперед с большим трудом. Люди делали нам какие-то странные знаки.
Мы свернули на боковую улицу и снова выскочили на бульвар в пятидесяти метрах от бурлящей толпы, которая атаковала здание. Они вытаскивали оттуда каких-то гражданских. Группы партизан преграждали путь.
У нас было лишь несколько секунд, чтобы свернуть на боковую аллею. Но когда машина туда влетела, поворачивать назад было поздно. Мы влетели во двор казармы, на которой красовалась вывеска «Сопротивление».
Наш шофер совершенно невозмутимо двинулся вперед и заложил лихой разворот, объехал противотанковый надолб и изящно выскочил из логова зверя. Мы пролетели мимо вопящей толпы и на большой скорости бросились на соседнюю улицу.
Наш водитель прекрасно знал Копенгаген. Он сумел прорваться к гавани окольными путями, крутясь по каким-то тихим улочкам.
Время от времени мы видели толпы, которые грабили дома, принадлежащие «коллаборационистам». Каждый раз приходилось круто сворачивать, чтобы не влететь прямо в ловушку.
К несчастью, нам пришлось миновать копенгагенский вокзал, чтобы добраться до гавани. Как нам не попасться в руки противника, когда мы будем вынуждены проехать по одному из хорошо охраняемых мостов над железнодорожными путями?
Но в этот момент мое счастье снова повернулось ко мне лицом. Неожиданно началась сильная пулеметная стрельба. Это датские коммунисты попытались захватить портовое нефтехранилище в нескольких сотнях метров от моста. Немцы отбивались, как только могли, используя даже зенитные орудия.
Началась дикая суматоха. Гражданские, террористы и партизанские часовые бросились кто куда, прячась по домам. Счастливый миг! Машина взревела мотором и бросилась вперед, пролетев 30 или 40 метров узенького моста подобно стреле, подпрыгнула, снова опустилась и остановилась перед воротами. Мы находились перед входом в порт.
Даже здесь датские партизаны с пистолетами в руках и безоружные немецкие солдаты перемешались между собой. Я показал морскому офицеру свою награду — Рыцарский крест с Дубовыми листьями, который держал в кулаке. Совершенно невозмутимо он пригласил меня спуститься в катер, который доставил меня вместе с адъютантом к командиру 18 тральщиков.
Якорная стоянка Копенгагена представляла собой живописное зрелище. Глядя на сошедший с ума город, тут стоял целый немецкий флот во главе с великолепным крейсером «Принц Ойген», пришвартованным в бухте. Флаги Кригсмарине все еще гордо реяли на мачтах. На борту кораблей находились около 20 ООО человек.
Но все эти прекрасные корабли, стоящие у причалов, не позднее чем завтра станут добычей союзников. Неужели я спасся?
Командир дивизиона тральщиков был человеком решительным.
«Наша армия в Норвегии еще не подписала капитуляцию. Возможно, там у вас найдется шанс», — сказал он.
Но адмирал после недолгого совещания ответил, что идею бежать в Норвегию следует забыть.
Город сверкал в лучах вечернего солнца. В 15.00 командир показал мне радиограмму. Британская авиадесантная дивизия вот-вот приземлится в Копенгагене. Сотни британских транспортных самолетов садятся в аэропорту в нескольких километрах от нас.
Вечереет, 18.00.
Мотоциклы и джипы выгружаются из самолетов. Томми начинают выдвигаться в город. Толпа радостно приветствует их. В любую минуту следует ждать их появления на причалах.
Глаза командира дивизиона сверкнули, он отечески похлопал меня по плечу.
«Нет, никто не скажет, что немцы бросили вас!» — воскликнул он.
Он приказал молодому командиру тральщика: «Вы должны прорваться. Я хочу, чтобы вы доставили Дегрелля в Осло».
Подошел изящный военный корабль, серый, как вода, и стройный, точно зайчик. Я накинул тяжелый кожаный плащ и перешел на борт тральщика.
В 18.30, прямо под носом у англичан, которые уже мелькали в порту, мы полным ходом направились к берегам Швеции, а потом повернули на север.
Стоя на носу военного корабля, на котором я в самую последнюю минуту спасся из Копенгагена, я вдыхал резкий пьянящий аромат моря.
На шведском берегу тихо гасла вечерняя заря. Берег был совсем рядом. Я смотрел на белые стены, высокие красные кирпичные дымовые трубы и темные холмы. На датском берегу в свете заката виднелись зеленые крыши замка Эльсинор, на фоне заката он выглядел романтично, как никогда.
Море сейчас было не более чем широкой рекой. Я спешил выбраться из этого бутылочного горлышка и добраться до Каттегата, чтобы увидеть, как краски враждебного неба медленно тают вдали.
Стемнело, и британские самолеты до сих пор нас не заметили. Дул свежий бриз. Я облокотился правым локтем о перила, чтобы немного помечтать, вдохнуть свежесть северного ветра и брызги, полюбоваться мириадами звезд. Море мерцало и светилось, казалось, оно уходит в бесконечность.
Наш корабль был быстроходным. Если мы хотели избежать атаки с воздуха, нам следовало добраться до норвежских фиордов до рассвета.
Никому на борту не было разрешено спать, так как в любую минуту мы могли налететь на мину. Но море было широким. В нем хватило места и для нас, и для мин. Мы не натолкнулись ни на одну.
Трижды за ночь самолеты союзников пролетали у нас над головой. Моряки сказали нам, что на море от них не меньше проблем, чем на суше.
Ночь была ясной.
Британские самолеты мешали сами себе тем, что летели буквально над самой водой. Мы старались ничем не выдать себя. Вероятно, они гадали, что же мы делаем в Каттегате, если война в Дании закончилась, однако летчики не проявляли настойчивости. Мы также были вежливы и старательно не замечали их.
Примерно в 08.00 мы увидели высокие коричневые и черные скалы Норвегии. Мы вошли в сверкающий Осло-фиорд. Ни единой лодки на горизонте. Вода фиорда была прозрачно-голубой и гладкой, как металл. По берегам фиорда виднелись деревянные дома, выкрашенные в синий, коричневый, белый и зеленый цвета и наполовину укрытые под елями. Я вспомнил немецкий десантный отряд, проходивший здесь таким же солнечным апрельским утром в 1940 году, между черными скалами фиорда.
Мы шли еще два часа.
Позади входа в гавань возникли крыши, колокольные башни, доки, краны и элеваторы.
Осло.
Было 10.00. Нам ответил гудок сирены. Мы подошли к стоящим у причала двум сверхмалым подводным лодкам, не превышавшим по размерам обычного каноэ, желтым, словно табачные листья.
Город Осло расположен в конце одного из самых разветвленных заливов в Европе. Город еще спал — воскресенье. Прошел ранний трамвай. Мы позвонили по телефону, и за нами пришел автомобиль. Он повез нас в горы, вплотную подступающие к Осло- фиорду с юго-запада.
Погода была прекрасной.
Тысячи девушек с красивыми фигурками в ярких прогулочных костюмах катили на велосипедах вдоль ручьев, серых и коричневых скал и черных елей. Они направлялись к лесистым холмам.
Мы дважды останавливались, чтобы спросить дорогу. Велосипедистки недоуменно смотрели на нас. Но каждая отрицательно качала головой. Война ощущалась и здесь, несмотря на мирный деревенский пейзаж, белокурые локоны этих очаровашек, их кокетливые красные и голубые брючки.
Мы добрались до замка кронпринца Олафа, стоящего на вершине скалы, где я встретился с немецким рейхкомиссаром Норвегии доктором Тербовеном. Он принял меня немедленно, выражение лица Тербовена было довольно беззаботным, глаза весело поблескивали.
Я объяснил ему свой план. Я хотел немедленно попасть на северный фронт в Норвегии. До тех пор, пока продолжается война против коммунизма, мы хотели, чтобы наш легион в ней участвовал. Другие валлоны присоединятся к нам в самом ближайшем времени.
Но, судя по всему, доктор Тербовен уже получил грустные новости, так как покачал головой. Он заговорил со мной о Швеции и Японии. Но я думал о Нарвике и Нордкапе.
Тербовен имел вполне удовлетворительный старый французский коньяк, который и предложил мне вместе со сносными сандвичами. С террасы замка открывался прекрасный вид на залив. Это было незабываемое зрелище — фантастическая игра голубых, белых, коричневых и зеленых оттенков. Если мир столь прекрасен, почему же в сердцах людей бушует ненависть?
Доктор Тербовен зарезервировал для меня апартаменты в Осло. Он обещал информировать меня обо всех новостях. Я поехал назад по переливающейся всеми цветами долине. Я больше не видел, как я сумею отсюда вырваться.
Я принял ванну и снова начал слушать радио. Союзники торжествовали, но я был слишком утомлен и сразу уснул.
На следующий день, 7 мая, я услышал торжественную передачу лондонского радио. В ней триумфально сообщалось об окончании охоты. Общая капитуляция рейха была неизбежна. Теперь это был вопрос времени, часы, если только не минуты.
Норвежский премьер-министр Квислинг, с которым я не был знаком, пригласил меня в королевский дворец.
Я прибыл в 11.30, после прогулки по улицам. Два больших и красивых белых полотнища свешивались по обе стороны лестницы белого мрамора. Королевская мебель была потрепанной. Перед дворцом, как и положено для королевской резиденции, стояла позеленевшая от времени конная статуя, испещренная птичьими какашками.
Квислинг казался раздавленным судьбой. Мы побеседовали совсем недолго, полчаса. Тербовен просил успокоить его, после чего у меня отпало всякое желание разговаривать с ним. Казалось, его что-то гложет изнутри. Лицо его было помятым, глаза бегали по сторонам, пальцы барабанили по столу. Этот человек ощущал себя погибшим.
Я был его последним посетителем. Вечером того же дня он помчался к шведской границе, но его завернули назад и ночью вернули в Осло. Больше его никто из нас не видел, а через пару месяцев Квислинга расстреляли.
Эти события никак не отразились на вкусе бургундского, которое подавали в отеле. Я получил отличную бутылочку на ланч, но радио помешало мне насладиться вином. В 14.00 было объявлено, что выступает министр иностранных дел рейха.
Выступление этого человека в подобных обстоятельствах? Я знал заранее, в мельчайших деталях, что он скажет, еще до начала речи. Капитуляция рейха была полной: в Богемии, в Латвии, на Крите, в портах Атлантического побережья Франции. 300 ООО солдат в Норвегии были брошены на произвол судьбы, как и все остальные. Почему Германия должна продолжать сражаться и жертвовать жизнями немецкого народа теперь, когда последние клочки немецкой земли — от Шлезвига до Судет — заняты противником?
С немецкими войсками в Скандинавии обращались корректно — репатриировали и освободили. Немецкие войска на Крите даже получили воинские почести. Они вернулись в страну, сохранив оружие.
Но для нас, иностранных добровольцев, это был кошмар.
Я простоял у окна весь вечер. Что толку горевать? Я сделал все, что мог. Я упрямо держался до конца, без малейших колебаний. Больше не было смысла бежать на север. Нордкап тоже капитулировал.
Толпы собирались на улицах, но более спокойные, чем в Копенгагене. Девушки размахивали флагами. Немецкие солдаты ходили по улицам, и норвежцы на них не нападали. Шум, казни и самоубийства начались только с приходом партизан, которые спустились с окрестных гор на следующий день.
Я ожидал новостей от доктора Тербовена. В 18.00 он вызвал меня во дворец принца Олафа.
Доктор Тербовен встретил меня в компании своего друга генерала Редиса. Они были совершенно спокойны. Тем не менее на следующее утро их обоих нашли истекшими кровью, с пистолетами в ледяных руках. Никто не захотел передавать Норвегию победителям.
Мы снова вместе любовались на очаровательный пейзаж. Официант подавал нам напитки, словно мы были в саду на невинной весенней вечеринке.
Тербовен сказал мне замогильным голосом: «Я просил Швецию предоставить вам убежище. Они отказались. Подводная лодка могла бы доставить вас в Японию, но капитуляция полная. Подводных лодок больше нет.
В аэропорту у подножия горы все еще стоит частный самолет. Он принадлежит рейхсминистру Шпееру. Вы хотите попытать счастья и ночью добраться до Испании?»
Мы быстро подсчитали кое-что. От Осло до Пиренеев 2150 километров по прямой линии. В теории самолет имеет дальность полета 2100 километров.
Если лететь на большой высоте, чтобы сэкономить топливо, до Пиренеев можно и дотянуть.
У меня не было выбора.
Я согласился.
Последние две недели я рисковал жизнью ежедневно. Почему бы не рискнуть ею в последний раз?
Еще раз я отправился в Осло, улицы которого были переполнены.
Отель совершенно опустел. Все двери были открыты. Даже персонал куда-то исчез.
Мне пришлось ждать, мы не могли взлететь, пока окончательно не стемнеет. Я должен был тайно прибыть на аэродром.
В 23.00 симпатичный кудрявый пилот с ладонями, большими, как ласты, с Германским крестом в золоте на кителе пригнал к отелю маленький автомобильчик. Вместе с моим последним офицером мы залезли в него.
Радостные толпы были повсюду. Я все еще был в мундире штандартенфюрера СС с Рыцарским крестом на шее. Десятки тысяч белокурых юношей и девушек толпились на улицах, однако они, улыбаясь, отходили в сторону, чтобы пропустить автомобиль.
За границами Осло не было ни одного противотанкового заграждения. Наш пилот в темноте привез нас прямо к самому самолету.
Экипаж занял свои места.
Через минуту мы были в воздухе.
После того как самолет покинул землю Норвегии, я испытал огромное облегчение. Закончилась мучительная неопределенность. Теперь все стало ясно. Когда самолет сядет, мы будем либо спасены, либо окончательно погибнем.
Жребий брошен! Жизнь или смерть! Скоро мы узнаем это точно. Мне больше не о чем размышлять, нечего обсуждать и взвешивать.
Время шло к полуночи. Война в Германии, если верить радио, завершилась в 14.00. Тем не менее капитуляция официально вступит в силу только на следующий день 8 мая.
Мы находились между войной и миром, между небом и землей. Пока мы летели над Скагерраком. С этого момента только компас на приборной панели да чудесное искусство пилота могли провести нас сквозь шторм. Естественно, мы не могли запросить по радио пеленги. У нас даже не было карты Европы.
Все, что имели наши пилоты, — это великолепная карта Норвегии!
Один из них вдобавок раздобыл карту Франции, вырванную из карманного атласа. На ней были изображены ровно три реки: Сена, Луара и Рона.
Мы поднялись на высоту 4000 метров, чтобы экономить топливо, но шторм быстро вынудил нас спуститься обратно.
Понятно, что наш одиночный самолет, который намеревался пролететь более 2000 километров над оккупированной территорией, двадцать раз подвергался риску быть сбитым. Нашим единственным шансом на спасение был разгульный праздник, который начался после полудня в лагере союзников.
На всех аэродромах Запада праздновали победу, лились реки виски и шампанского. Тысячи английских и американских пилотов, освободившись от обязанности нести ночные дежурства, напьются до потери сознания к тому моменту, когда наш «Хейнкель» будет пересекать их зону ответственности. Из всех ночей эта была самой подходящей для бегства.
Кроме того, кто бы мог представить, что одиночный самолет, гордо несущий свастику на киле, осмелится пролететь над Голландией, Бельгией и всей Францией, когда война уже закончилась? Кроме того, кто мог представить, что один из самолетов рейха, вылетев из Норвегии, полетит вдоль побережья Шотландии? По правде говоря, мы сначала прибегли к такому обману, направившись прямо к берегам Англии, а затем повернув в сторону континентальной Европы, словно бы мы летели из Англии.
Я следил за темной землей внизу. Автомобили неслись по дорогам со включенными фарами. Маленькие города сверкали, точно горящие коробки со спичками. Все люди наверняка пили и пели.
Однако примерно в 01.30 я заметил нечто тревожное. Позади нас появился луч огромного прожектора, который начал обшаривать небо.
Мое сердце забилось чаще.
Несмотря на празднества на земле, нас обнаружили. Прожектора ощупывали нашу высоту. Затем далеко впереди зажглись новые. Аэродромы были очерчены ясно видимыми световыми дорожками. Летные полосы сияли, точно белое полотно.
Наша машина летела так быстро, как только могла, чтобы поскорее удрать от этих проклятых огней, но тут же впереди поднимался новый световой столб, чтобы захватить нас. Консоли крыльев словно искрились.
Затрещало радио. Союзники спрашивали: «Кто вы? Что вы делаете?»
Мы не отвечали. Мы удирали, выжимая полный газ.
Подо мной была Бельгия. Там был Антверпен, сиявший огнями в первую ночь вернувшегося мира. Я думал о наших реках, о наших дорогах, обо всех городах, где я бывал, равнинах, холмах и старинных домах, которые я так любил. Эти люди, которые сейчас находились внизу, люди, которых я хотел поднять, привить благородство, вернуть на путь славы… Слева я увидел огни Брюсселя, большую черную кляксу леса Суанье, который был моим любимым домом.
О! Какое несчастье — потерпеть поражение и видеть крушение своей мечты! Я сжал зубы и постарался сдержать набежавшие слезы. Итак, ветреной ночью, преследуемый злой судьбиной, я послал последнее прости небу моей родины.
Мы еще не пролетели Лилль. Лучи прожекторов продолжали преследовать нас.
Но чем дальше мы продвигались на юг, тем больше крепла надежда, что нам удастся обмануть смерть.
Мы приближались к Парижу, над которым наш «Хейнкель» пролетел на очень малой высоте. Я мог видеть улицы и площади, серебристые от огней.
Мы все еще были живы. Мы пролетели над Босэ, Луарой, Вандеей. Вскоре мы окажемся над Атлантикой.
Однако пилоты обменивались встревоженными взглядами. Наверняка сейчас опасность быть сбитыми зенитками или истребителями союзников заметно снизилась, но зато топливо начало подходить к концу.
Ночь была непроглядно-черной.
Я с тревогой искал землю. Наручные часы показывали пять утра. В темноте появилось некое призрачное свечение, я его сразу узнал. Это было устье Жиронды. Мы летели правильным курсом.
Мы едва не зацепили пляшущие гребни волн на краю пляжа. На востоке, далеко, на самом краю неба, горизонт постепенно разгорался.
А топлива у нас становилось все меньше и меньше.
В призрачном мерцании приборов я вглядывался в лица пилотов.
Самолет летел все медленнее и ниже.
Мы пролетели мимо Аркашона. Я однажды жил там в прекрасной сосновой роще. Гавань была освещена, словно в День взятия Бастилии.
Издали мы увидели черную массу — Ланды, высящиеся посреди сверкающего озера Бикаросс.
Моторы «Хейнкеля» несколько раз чихнули.
Один из пилотов раздал нам спасательные жилеты. Указатель топлива стоял на нуле. Мы могли упасть в море в любой момент.
Нервничая все сильнее, я вглядывался туда, где должны были находиться Пиренеи. Уже практически рассвело.
Должны были показаться горные пики, но мы не могли их видеть.
Моторы чихали все чаще и громче.
На юго-востоке вдали показалась голубая неровная линия. Это были Пиренеи.
Но продержимся ли мы в воздухе достаточно долго, чтобы дотянуть до Испании?
Из-за шторма мы пролетели почти 2300 километров. Нам приходилось класть самолет то на левое, то на правое крыло, чтобы остатки бензина из баков текли к моторам.
Я знал район Биаррица и Сен-Жан-де-Люс. Но я с трудом различал белеющий изгиб горной цепи в устье Бидассоа.
Однако самолет больше не желал мучиться и опустился почти к самой воде. Нам оставалось проделать еще около 20 километров до испанского берега.
Нам пришлось выпустить красную ракету — сигнал бедствия. Два патрульных катера пошли к нам от французского берега.
Это катастрофа! Особенно потому, что мы уже видели мигающий вдали испанский прожектор!
Было странно видеть белые барашки на гребных волнах и плещущееся море прямо под собой, оно уже было готово проглотить нас. Но мы все еще не падали. Берег становился все ближе, скалы поднимались навстречу нам, черные и зеленые пики, почти утонувшие в густой тени.
Внезапно пилот поставил самолет вертикально, почти перевернув его на спину, и пробудившиеся моторы всосали последние капли бензина. Затем он перескочил через каменистый холм и с ужасным грохотом зацепил несколько красных черепичных крыш.
Времени размышлять не осталось.
Впереди мелькнула узкая чистая полоска песка. «Хейнкель», который так и не выпустил шасси, заскользил на брюхе со скоростью 250 километров в час. Я увидел, как взорвался правый мотор, превратившись в клубок огня. Машину развернуло, она понеслась к морю и влетела в воду, где и остановилась.
Вода хлынула в заднюю кабину и поднялась до пояса. На пляже Сан-Себастьяна метались гражданские гвардейцы в странных черных шляпах, они были страшно возбуждены. Несколько испанцев, голые, как жители Таити, поплыли к нашему разбившемуся самолету.
Они вытащили нас на крыло нашего бомбардировщика, а потом перенесли в лодку. Примчалась «Скорая помощь».
Ну вот, война закончилась и для нас.
Мы остались живы, Бог нас спас.
Мои раны можно было счесть его благословением.
Я провел несколько месяцев на больничной койке, но сохранил свои силы и свою веру.
Я не испытал горечи, как те, кто оказался в руках наших противников.
Я уцелел, чтобы записать для истории деяния моих солдат. Я мог защитить их от лживых врагов, не знающих, что такое доблесть. Я мог рассказать героический эпос о боях на Донце и Дону, на Кавказе и в Черкассах, в Эстонии, Старгарде и на Одере.
Однажды священные имена наших павших снова будут произноситься с гордостью. Наш народ, услышав эту историю славы, ощутит, как сердце забьется чаще. И он узнает своих сыновей.
Да, мы были полностью разбиты. Нас рассеяли по всему миру и безжалостно преследовали.
Но мы могли смотреть в будущее с гордо поднятой головой. История воздаст должное доблести наших солдат. Мы пожертвовали своей юностью в борьбе против мерзостей этого мира. Мы сражались за Европу, за ее веру, за ее цивилизацию. Мы поднялись до высот искренности и самопожертвования. Раньше или позже Европа и весь мир признает справедливость нашего дела и чистоту наших помыслов.
Злоба умирает, задохнувшись собственной глупостью и ущербностью, но величие бессмертно. И мы живем в величии.