…Она неслась вровень с облаками, подставив лицо вольному ветру. Красно-желтые крылья планера, словно знамя, развевались над ее головой. Планер парил, то падая вниз, то вновь взмывая в теплых воздушных потоках. Темпест висела под крыльями на прочно закрепленных стропах; счастливо улыбаясь, полной грудью вдыхала она мчащийся навстречу воздух. Сейчас она была царицей мира; она бросала вызов самой природе, и жизнь ее зависела только от ее мастерства и от направления прихотливых воздушных потоков.

Никого — только она и бесконечный воздушный океан… Никто не пристает с нравоучениями, не зудит, что ей пора бы уже образумиться, найти свое место в жизни, прекратить эту безумную гонку за острыми ощущениями… Никто не посылает ее к психоаналитику и не шепчет, выразительно закатывая глаза, что она, несомненно, одержима стремлением к саморазрушению… Что за чушь! Синие глаза ее, скрытые защитными очками, сверкают неистребимой жаждой жизни; и кто виноват, что для нее жить — значит бросать вызов стихиям и ежечасно рисковать собой? Темпест не знала и не хотела знать, что за неуемный демон не дает ей осесть на одном месте. Она не хочет жить размеренной и скучной жизнью могущественного семейства Уитни-Кингов — и этого достаточно.

Ее зовут Темпест — этим все сказано. Буря. Ураган. Сгусток энергии. Она не признает слова «невозможно». Не вышло? Попробуем еще раз! Никогда не говорит «хватит». Ничего и никого не боится. И не нуждается ни в ком, кроме самой себя.

Темпест улыбнулась самой себе — той улыбкой, что еще ни одного человека не оставила равнодушным. Она прекрасна. Не удивительна ли при ее характере эта нежная, женственная красота? Глаза у Темпест синие, словно жаркое полуденное небо. Пухлые чувственные губы как будто приглашают к поцелую — и никогда не разочаровывают смельчака. Полюбив, Темпест отдается страсти так же бурно и безоглядно, как и всему тому, что влечет ее в жизни. Но, какова бы ни была любовь, превыше всего Темпест ценит свою свободу.

Солнце заволокло облаками, и воздух стал заметно прохладнее. Запахло сыростью. Другой планерист забеспокоился бы и начал думать о посадке — Темпест только улыбнулась. Кажется, мать-природа бросает ей вызов?!

Длинные тонкие пальцы Темпест, пальцы, казалось, самой природой созданные, чтобы размешивать серебряной ложечкой чай или ласкать ребенка, крепче сжали перекладину. Планер несся все быстрее, подгоняемый усиливающимся ветром; Темпест парила в воздухе, наслаждаясь восхитительным чувством опасности. По крыльям ударили первые капли дождя, и Темпест опустила глаза вниз, на землю: там сумрачно чернели верхушки густого леса. Небо стремительно темнело. Ветер хлестал в лицо, забирался под облегающий комбинезон, пронизывал холодом, словно желал напомнить Темпест, что она здесь — совсем одна, в его власти. Но Темпест рассмеялась ему в лицо. Там, внизу, среди мрачного соснового бора, она заметила небольшую ровную полянку. Планер пошел на снижение.

Однако природа, взбешенная дерзостью юной хрупкой девушки, не желала сдаваться. Снова взвыл ветер, и над головой у Темпест послышался зловещий треск. Планер сломался посредине; крылья его встали торчком, словно прося пощады. Стремительно приближался мощный узловатый ствол сосны; столкновение было неизбежно. Ветер злорадно хохотал, предчувствуя неизбежную гибель отважной гордячки. Подхваченная воздушным потоком, Темпест пролетела мимо заветной лужайки и со всего маху врезалась в сосну. Планер зацепился стропами за ветку и повис, раскачиваясь на ветру, — из послушного орудия Темпест он превратился в ее спасителя.

Удар о ствол был столь силен, что, несмотря на защитный шлем, Темпест потеряла сознание. Тело ее безжизненно обвисло в стропах. А через несколько мгновений небо разверзлось потоками дождя…

— Джош собирался остаться дома, но ему позвонили с работы, там какие-то неприятности. Теперь мы не увидим его до вечера, — объяснила Пиппа, протягивая Страйкеру стакан чая со льдом.

Страйкер отхлебнул чая и, глубоко вздохнув, откинулся в кресле. Этот год выдался тяжелым: одна неприятность за другой — и все должен улаживать он.

— Когда ты пригласила меня по пути на Багамы заехать к вам, я не ожидал пышного приема.

— Для друзей у нас пышных приемов не бывает. — Пиппа широко улыбнулась, помешивая свой чай. Со Страйкером она познакомилась совсем недавно, он привлек ее с первого взгляда. Его сила и мужество были очевидны, но наметанным глазом писательницы Пиппа угадала в нем ум, тонкость и глубину чувств — те качества, что она больше всего ценила в мужчинах. — Как там твой брат и Джой?

— Врач выставил Слейтеру огромный счет. Конечно, брат еще не совсем здоров: ему понадобятся несколько месяцев реабилитационной терапии. Однако он уже готов выходить на работу. — Страйкер улыбнулся, темные глаза его зажглись теплым светом, — видно было, что Страйкер искренне любит брата. — Знаешь, ни от него, ни от нее я не слышал ни слова жалобы! Они вели себя, словно молодожены в медовый месяц! В конце концов я почувствовал себя лишним и уехал. — Он отпил чай и сменил тему. — Дом уже почти построен. Слейтер и Джо по-прежнему намерены работать вместе, и, кажется, эта идея имеет смысл. Элитному охранному агентству Слейтера пригодятся знания Джой о проблеме киднепинга, а его репутация поможет ей найти клиентов. — Он снова улыбнулся: — Эти двое — крепкая, прочная семья. К счастью, им никогда не скучно друг с другом. И за это они должны благодарить тебя. — Он взглянул в голубые глаза Пиппы и поднял стакан, как бы провозглашая тост.

— Так когда же ты позволишь мне приложить руку и к твоему будущему? — поинтересовалась Пиппа, приподняв тонкие светлые брови.

Страйкер откинул голову на спинку кресла и громко расхохотался. Нет, он не сомневался в способностях Пиппы — она была, что называется, свахой от бога. Но сам он не созрел для семейной жизни — и едва ли когда-нибудь созреет.

— Я ведь уже говорил: мне не нужна жена. Я круглый год разъезжаю по заграницам, а когда наконец оказываюсь дома, у меня не остается ни сил, ни желания на серьезные отношения с кем бы то ни было.

Пиппа прищурила глаза:

— Ты уверен, что дело только в этом?

Холодок беспокойства пробежал у него по спине.

— Ты о чем?

— Подумай сам: мужчина, способный любить сильно и глубоко, упорно отказывается от всяких отношений с противоположным полом. Какая может быть причина? Только одна!

Слова Пиппы задели больное место, но Страйкер не собирался этого показывать.

— У тебя слишком живое воображение.

— Нет, это правда. Я была в больнице, когда твой брат боролся со смертью. Помнишь? Джой сидела как каменная, лицо ее было спокойно и отрешенно, и твоя родня, глядя на нее, неодобрительно шепталась между собой: «Ее жених умирает, а ей как будто все равно!» И только ты подошел к ней, заговорил, сумел утешить и облегчить ее боль. Ты почувствовал, что стоит за ее внешним спокойствием. Ты хорошо понимаешь женщин — это редкое качество в мужчине, и очень важное. Если хочешь, назови это интуицией. Ты притворяешься циником, но я чувствую, что это игра.

Страйкер пожал плечами и отставил стакан. Предупреждал же его Слейтер, что эта женщина видит людей насквозь!

— Я люблю своего брата. Я верил, что его невеста его не подведет. — Он предпочел не развивать эту тему, дабы не дать Пиппе пищу для новых умозаключений.

— Может быть, — согласилась Пиппа, наблюдая за ним из-под опущенных ресниц. — А может быть, дело в чем-то другом.

— Послушай, я привык решать свои проблемы сам…

— Я и не собираюсь решать твои проблемы. Все, о чем я просила тебя на той вечеринке у Слейтера и Джой, — опиши мне женщину, с которой ты готов прожить всю жизнь. Любой мой друг — хотя бы тот же Слейтер — подтвердит, что я занимаюсь сватовством только с согласия, более того — по настоятельной просьбе клиента.

Страйкер, прищурившись, разглядывал собеседницу. Эта дамочка с невинно-лукавой улыбкой и хитрыми глазками заставила его задуматься. Страйкер немало слышал о таланте Пиппы, но до сих пор не воспринимал ее всерьез. Авария брата, томительные недели неизвестности, свадьба в больнице… У Страйкера просто не было ни времени, ни сил думать о Пиппе. Он воспринимал ее как приятельницу брата — не больше. А в самом деле, что, если попробовать? Вреда от этого не будет. Страйкер вспомнил, какими счастливыми глазами смотрели друг на друга Слейтер и Джой — а ведь именно Пиппа свела их вместе!.. Да и он не собирается провести всю жизнь в одиночестве… Ладно, он ничего не будет обещать. Просто посмотрит, как работает эта современная сваха.

— Ладно, согласен.

Страйкер ждал бурной радости, но Пиппа просто кивнула, продолжая внимательно вглядываться в его лицо. Страйкер понял, что она будет слушать, не пропуская ни единого слова.

— Моя жена, — начал он, помолчав, — должна быть тихой, спокойной, домашней женщиной. Приключений мне хватает на службе у Уитни-Кингов — дома я хочу отдыхать. Мне не нужна женщина, регулярно втравливающая всех окружающих в неприятности. Мне не нужна сумасбродная богачка, рискующая жизнью просто так, от скуки. Мне не нужна красотка с обольстительной улыбкой, невинными глазами и божественным телом, в котором скрывается дьявол. Мне не нужен водопад огненных волос и глаза, голубые, словно обманчивое безмятежное небо. Мне не нужна женщина, которая не слушает ничьих советов, не считается ни с чьими просьбами. Мне не нужна женщина, которая отправляется в полет на планере в самую грозу, чудом остается в живых, а потом, когда я снимаю ее с дерева, объясняет, что ей захотелось полетать и она никак не могла удержаться!

Страйкер откинулся в кресле и прикрыл глаза, поглощенный наплывом чувств и воспоминаний. Как он хотел бы обо всем этом забыть!

— Короче говоря, — закончил он, — мне нужна женщина, которую легко понять и легко любить.

Одним из величайших талантов Пиппы было умение слушать. От своего друга Слейтера она не раз слышала о его брате — в том числе и о его работе начальника службы безопасности в корпорации «Уитни-Кинг Интернэшнл». Однако до несчастного случая, уложившего Слейтера в больницу, Пиппе не приходилось встречаться со Страйкером лицом к лицу. Это случилось — и она увидела человека, надежного, как гранитная скала, сильного, умного, тонко чувствующего. Именно он прозрел за внешним безразличием Джой отчаянную тревогу и выступил на защиту девушки против отца и брата. В этот миг Страйкер завоевал уважение и интерес Пиппы. И чем больше она приглядывалась к нему, тем яснее видела, что этот суровый немногословный человек страшно одинок. Казалось, какая-то застарелая боль гложет его изнутри. Он улыбался, шутил с родственниками и друзьями, но никого не подпускал к себе слишком близко. Теперь Пиппа знала, что этой осторожности его научила женщина: рыжеволосая женщина с голубыми глазами, которая больше всего на свете любит рисковать собой.

— Как ее звали?

Страйкер как будто не заметил, что вопрос этот исходит не от него самого.

— Темпест. — Это имя словно разбудило его — он поднял глаза и недоуменно уставился на Пиппу. — Черт бы тебя побрал, — произнес он спокойно.

— Пусть так, — ответила Пиппа, глядя в стакан. — Но бегство — не лучший выход.

— В моем случае — лучший. Я бежал от нее, как от тигра. Как от ядовитой змеи.

Пиппа подняла глаза:

— Но убежать тебе не удалось. Она осталась с тобой. — Страйкер хотел возразить, но Пиппа подняла руку, призывая его замолчать. — Она живет в твоей памяти. Оценивая других женщин, ты сравниваешь их с ней. И отталкиваешься от нее.

— Я сам знаю, что со мной происходит!

— Неужто? — улыбнулась Пиппа. — Да кто из нас по-настоящему знает, что с ним происходит? Слейтер, который не верил в завтрашний день? Джой, считавшая, что приносит смерть всем, кого любит? Я, полагавшая, что Джош ни за что не полюбит сумасбродную писательницу, живущую в своем вымышленном мире? Дорогой мой, никто из нас не знает себя по-настоящему. Мы бродим впотьмах, как слепые. Никто не видит собственного пути, но каждый из нас может своей любовью осветить путь другому.

Страйкер встал и подошел к окну, отвернувшись от Пиппы и ее бесполезных увещаний.

— Это была не любовь.

— Тебе виднее, — ответила Пиппа, глядя на него грустными, понимающими глазами. — Что ж, кажется, я знаю женщину, отвечающую твоим требованиям. А ты отвечаешь ее запросам. Хочешь, я приглашу ее сегодня на ужин?

Страйкер поднял черные брови, удивленный тем, что Пиппа так легко сменила тему.

— Пожалуйста. — Как и Слейтер несколько месяцев назад, он напомнил себе, что эта встреча — еще не свидание. И ни к чему его не обязывает.

Пиппа улыбнулась и слегка коснулась его руки:

— Если хочешь, можешь поплавать в бассейне. Мне нужно сделать несколько звонков и закончить главу книги. Не возражаешь?

— Нет. — Страйкер улыбнулся с облегчением, поняв, что разговор о Темпест остался позади и можно спрятать эти болезненные воспоминания в самые глубины памяти, где им и место. — Когда у тебя ужин?

— В семь, как обычно.

И Пиппа вышла, не оглядываясь. Если бы она оглянулась, ее, наверно, немало позабавил бы тоскующий взгляд, каким провожал ее Страйкер.

— Китти, а где коробки с детским питанием, которые мы получили вчера? — спросила Темпест, заглянув в полутемное, наскоро построенное помещение. Китти сидела в углу; положив к себе на колени смуглого малыша, она выслушивала его стетоскопом.

— Должны быть в ангаре за спальными палатками, — ответила она, не поднимая головы.

— Я там смотрела — нет.

Китти подняла голову. Хмурая морщинка обозначилась у нее между бровей.

— Ты хорошо посмотрела?

— Еще как! Я ведь проверяла весь груз. Прибыло все заказанное в твоем списке. Я сама видела, как Хосе и Луис переносили коробки в ангар… — Темпест вынула из заднего кармана платок и утерла пот со лба. Сейчас она была в шортах цвета хаки, тяжелых армейских ботинках и простой рубашке. Рыжие волосы стянуты в «конский хвост», на лице — никакой косметики. В таком наряде Темпест выглядела сильной, диковатой, даже опасной… и, как всегда, неотразимо привлекательной.

— Но кто в лагере мог украсть детское питание?

— Никто не мог. Я здесь всего неделю, однако успела убедиться, что все эти люди любят тебя и благодарны за твою помощь.

Темпест присела на опрокинутую коробку и сделала малышу «козу». Ребенок захихикал, и Темпест рассмеялась в ответ.

Китти улыбнулась, наблюдая за подругой. Темпест заражала всех вокруг своей неукротимой энергией: одного ее появления оказалось достаточно, чтобы Китти забыла об усталости.

— Без этих консервов детям не выжить, — заметила она, поднимаясь на ноги.

Темпест тоже встала и взяла у нее малыша. Ребенок доверчиво прижался к ней. Темпест подкинула его в воздух и поймала, чем вызвала новый взрыв веселья.

— Ты стоишь целой дюжины добровольцев! — заметила Китти, выходя из хижины вместе с подругой. — Ты и сфинкса заставишь рассмеяться!

— Да, я прирожденный клоун.

— Нет, — негромко ответила Китти. — Ты — это ты.

Заметив Луиса, Китти жестом подозвала его к себе и начала расспрашивать по-испански о пропавших консервах. В темных глазах Луиса читалась тревога; он пожал плечами, и жест этот был красноречивее всяких слов.

— Черт возьми! Что же теперь делать? У нас в лагере четырнадцать младенцев!

— А грудное молоко?

— Его хватит максимум на двоих малышей.

— А козье?

— Коз давно съели. Разве ты не помнишь? Гуманитарная помощь опаздывала почти на месяц, а беженцы все прибывали, и у нас не оставалось другого выхода.

— Вам пришлось пустить стадо под нож, чтобы избежать голодной смерти.

— А теперь мы за это расплачиваемся. Для взрослых еды полно, а для детей… — Китти устало вздохнула.

— А что, — начала Темпест, — если спуститься вниз по реке, в деревню, и попробовать купить там несколько коз? Может быть, нам удастся даже достать детское питание? Если его украли для продажи на черном рынке, мы сможем перехватить воров по пути.

— Ты что?! И думать об этом не смей! В окрестностях полно солдат и мародеров, которым наплевать на наше американское гражданство. — Китти устало провела рукой по коротко стриженным белокурым волосам. — Зачем я вообще разрешила тебе остаться? Ведь если с тобой что-то случится, твой отец мне шею свернет!

Темпест поморщилась, но не стала спорить. Это правда: если с ее головы упадет хоть один волосок, папа начнет рубить головы, не разбирая ни правых, ни виноватых.

— Тебе нужен был помощник. Вот я и осталась.

— И совершенно напрасно! Господи, я глазам своим не поверила, когда увидела, как ты выходишь из этого дряхлого самолетика.

Темпест махнула рукой:

— Я жалею только об одном: что не знала, как плохи у вас дела с продовольствием. Я бы что-нибудь привезла с собой.

Китти положила руку Темпест на плечо, ощутив под пальцами крепкие мускулы:

— Тебе не в чем себя винить. Если мы еще не умерли с голоду, то только благодаря тебе. Не знаю, сколько ты заплатила тому пилоту, но, слава богу, теперь мы обеспечены на много недель вперед. Еда, теплая одежда, одеяла, лекарства… — она вдруг помрачнела… — и детское питание.

Темпест пожала плечами, смущенная похвалами Китти:

— Подумаешь! Любой, у кого есть деньги, на моем месте сделал бы то же. Почему я не проследила за этим чертовым детским питанием? Вот будь здесь Страйкер…

— Мы сделаем все, что можем. Может быть, в ящиках с едой найдется пастеризованное молоко?

Женщины вошли в ангар и мрачно уставились на гору ящиков и картонных коробок.

— Я поищу. А ты иди осматривай ребятишек дальше.

Китти кивнула:

— Послушай, я так тебя и не поблагодарила…

— И не стоит. — Темпест храбро шагнула к ближайшей коробке. — Если Луис не занят, пришли его, пожалуйста, сюда. Вдвоем у нас дело пойдет быстрее.

Глядя ей вслед, Китти уже не в первый раз задумалась о том, что за непредсказуемый человек ее подруга. С первого взгляда Темпест казалась вся как на ладони, но внимательный наблюдатель вскоре понимал, что перед ним — сложная, мятущаяся личность. Взять хотя бы ее отношения со Страйкером… Этот человек был для нее то спасителем, то громом небесным, а чаще всего тем и другим сразу. Темпест им восхищалась и в то же время терпеть не могла. Китти подозревала, что когда-то у Темпест был с ним роман. Однажды она задала подруге прямой вопрос: Темпест не ответила, но в глазах у нее промелькнул мгновенный отблеск давней боли. Так Китти убедилась, что в прошлом Темпест со Страйкером связаны какие-то неприятные воспоминания. Китти не раз хотелось поймать этого Страйкера где-нибудь в темном уголке и спросить начистоту, чем он обидел ее лучшую подругу. Но это было невозможно. Во-первых, Китти никогда не встречалась со Страйкером, во-вторых, Темпест оторвала бы ей голову за такое вмешательство в свои дела.

Китти со вздохом обвела взглядом лагерь беженцев — клочок земли, с трудом отвоеванный у непроходимых джунглей. Нашла время беспокоиться о любовных делах Темпест! Побеспокоилась бы лучше о собственной жизни! Подумать только, еще неделю назад она могла бы улететь домой… Но тогда казалось, что никакой опасности нет. В этой части света всегда было неспокойно, и Китти полагала, что очередная вспышка гражданской войны потухнет так же быстро, как разгорелась. Увы, Китти ошиблась. Лагерь был отрезан от мира, но до них доходили слухи — одни страшнее других. А они здесь — без оружия, без всякой защиты, без транспорта… Попросту говоря, они оказались в ловушке.

Кабинет посла был обставлен с неброской элегантностью. Однако Страйкера не интересовала ни дубовая отделка стен, ни роскошные шторы, ни ковер цвета бургундского вина. Лицо его было сурово, движения плавно-бесшумны, словно у хищника, выходящего на ночную охоту.

Посол, невысокий смуглый человек, поднялся с кресла и протянул руку:

— Рамон Вальдес. Это я звонил Артуру Кингу.

Страйкер пожал ему руку, невольно поморщившись при мысли о том, что приходится тратить время на такую ерунду.

— Есть новости? — без паузы спросил он.

Карие глаза Рамона засветились сочувствием. Он склонил голову:

— Да, кое-что есть.

— Кто из докторов убит?

— Мужчина.

Страйкер вздохнул с облегчением. По крайней, мере, теперь можно надеяться, что Темпест не идет по следу мятежников, желая отомстить за подругу.

— А женщина?

— Она добралась до города сегодня ночью. Сейчас она здесь, приходит в себя.

— Я хочу с ней поговорить.

— Конечно. Но едва ли она скажет вам что-нибудь о сеньорите Кинг. Она знает лишь, что та была в ангаре, когда прогремел взрыв.

— Вы послали туда людей?

— Нет. Доктора спас местный житель по имени Луис. Он дотащил ее до реки и даже нанял лодочника, чтобы тот отвез ее в город.

— Где этот Луис?

Посол развел руками:

— Вот этого не знаю. Женщина сказала, что он вернулся назад. Надеюсь, что с ним ничего не случилось.

— А лодочник?

— Он здесь — ждет, пока мятежники не уберутся обратно в горы. Теперь я провожу вас к доктору… но сначала хочу предупредить: вы затеваете рискованное дело. Если вас схватят, мы не сможем послать никого к вам на выручку. А мятежники не любят американцев.

— Поэтому я и должен найти мисс Кинг как можно скорее.

Рамон снова кивнул и молча повел его вверх по лестнице. Постучав в дверь, он открыл ее и пропустил Страйкера внутрь, сам же остался снаружи.

Китти лежала в кровати, укрытая одеялом до подбородка. Лицо ее было все в ссадинах и царапинах; под левым глазом красовался огромный синяк.

— Вы Страйкер? Я молила бога, чтобы вы поскорее приехали! — прошептала она, и слезы хлынули у нее из глаз.

Страйкер подошел к кровати и пожал руку Китти:

— Да, это я.

— Вы спасете Темпест! — Это был не вопрос, а утверждение.

— Сделаю все, что в моих силах. — Он осторожно присел на кровать. — Вы думаете, она жива?

Китти сжала его руку:

— Я не могу думать иначе! Она была в ангаре, искала пропавшую коробку с детским питанием. С ней был Луис. Он успел выбежать наружу — значит, должна была успеть и она! И потом, вы же знаете Темпест. Она может спуститься в ад — и оттуда выберется целой и невредимой. — Голос Китти задрожал; она всхлипнула и уткнулась лицом в подушку: — Почему я не отослала ее домой? Все же знали, что идет война! Но детям нужна еда, и теплая одежда, и лекарства… А Темпест привезла нам целый самолет — не знаю, как ей это удалось, — и осталась с нами. Она смеялась над жарой, над голодом, над мошкарой — так, словно всю жизнь провела в джунглях. При одном взгляде на нее наши дети оттаивали и забывали об ужасах войны… И взрослые тоже. — Она подняла голову и взглянула Страйкеру в глаза, взглядом моля его о понимании и прощении. — Вы же ее знаете! Вы знаете, какая она… В ней слишком много жизни. Она не может умереть.

Страйкер, не выдержав, привлек женщину к себе и начал укачивать, как ребенка. Как хотел бы он так же прижать к груди Темпест!

— Если только возможно выжить в этом аду, Темпест выживет. Встанет, улыбнется, отряхнется и отправится прямиком через джунгли. Она же никогда не падает духом. И, между прочим, проходила курс выживания. Так что, надеюсь, с голоду не умрет и ягуарам на обед не достанется.

Китти подняла голову:

— А вы жестокий… Как вы могли так с ней поступить? Я должна бы ненавидеть вас. Почему вы отказались от нее?

Китти была не в себе — иначе ни за что не стала бы задавать таких вопросов. Она должна была бы понять, что Страйкер — не из тех, кто позволяет посторонним копаться в своей личной жизни. На такой вопрос он ответит только человеку, которому доверяет, как самому себе.

— Сейчас не время об этом говорить.

— Но, когда вы найдете Темпест, уж, пожалуйста, выберите время. — Китти знала, что Темпест ни за что не разрешила бы лезть в ее дела, но она чувствовала себя виноватой перед подругой и хотела хоть как-то искупить свою вину.

Страйкер встал. Он никогда не считал, что обидел Темпест. Ведь за прошедшие четыре года ничего не изменилось. Отношения их оставались такими же, как раньше: Темпест попадала в передряги, Страйкер ее спасал. И сама она ни в чем не изменилась. Все так же безрассудно играла со смертью. Если она и хотела чего-нибудь другого, то старательно скрывала это от Страйкера — и от всего мира. И уж она никак не выглядела несчастной или даже уязвленной.

— Это наше с Темпест личное дело, — твердо сказал он наконец.

Китти покачала головой:

— Может быть, вы ее не понимаете?

— А кто из нас ее понимает?

— Никто. Но вы в выгодном положении: она хочет, чтобы именно вы ее поняли.

Страйкер досадливо махнул рукой и повернулся к дверям:

— Как ее понять, черт возьми? Да она сама себя не понимает! Взбалмошная девчонка!

— Но это единственный выход. Для вас обоих.

Страйкер устало повернулся к ней. Какого черта эта женщина напоминает ему о том, что с таким трудом и так ненадолго удалось забыть?

— Прежде всего я должен ее найти и доставить домой. Все остальное сейчас неважно. Вы согласны со мной? Об остальном подумаем потом.

Китти обессиленно закрыла глаза. Она не могла спорить с этим человеком — тем более сейчас, когда все тело ныло от полученных ран. Да к тому же это было и бессмысленно.

— Вы правы. Простите, что я лезу не в свое дело. Несколько секунд Страйкер молча смотрел на нее, затем вышел, прикрыв за собой дверь. Меньше чем через час он разыскал лодочника, а еще через несколько минут, использовав две купюры в пятьдесят долларов, уговорил его отвезти себя на то место, где лодочник расстался с Луисом. Мотор у лодки барахлил; к тому же ради безопасности Страйкер решил плыть только ночью. Прошло почти три дня, прежде чем утлое суденышко достигло заветного берега…

Страйкер сбросил с плеч рюкзак и опустился на землю — прямо там, где стоял. В последние несколько часов каждый шаг давался ему с большим трудом. Темпест где-то рядом. Он это чувствует. Но он совершенно измотан. Ему надо отдохнуть. Взглянув на часы, Страйкер установил себе час передышки. Он поест, расслабится, может быть, вздремнет, а затем встанет и двинется дальше. Сейчас Темпест, по-видимому, опережает его всего часа на два.

Сорок пять минут спустя Страйкер проснулся. Он по-прежнему чувствовал усталость, но уже мог продолжить путь. Утолив жажду, он поднялся, закинул на плечи рюкзак и зашагал дальше. Осталось два часа. Может быть, и меньше, если Темпест остановится раньше.

Он едва не пропустил эти следы. Задержав дыхание от волнения, Страйкер рассматривал смазанные отпечатки ладоней, коленей, затем — широкий след, как будто здесь волокли куль с мукой. Страйкер опустился на колени и, раздвинув ветки кустарника рядом с дорогой, увидел Темпест. Она лежала на боку, дыша тихо, почти неслышно. Страйкер потрогал ее лоб — Темпест горела как в огне. Тихо выругавшись, Страйкер поднял ее и прижал к себе с нежностью матери, обнимающей больного ребенка.

— Темпест! — тихо позвал он.

Его голос пробился сквозь стену огня, отрезавшую Темпест от мира и жизни. Она застонала; стон перешел в натужный кашель.

— Страйкер!

При звуке ее слабого голоса на глазах у Страйкера выступили слезы. Что делать? Темпест нужен врач. У него есть с собой лекарства, но все, что он может сделать, — накачать ее антибиотиками и как можно скорее доставить в город, где ей окажут квалифицированную помощь. Сердце Страйкера разрывалось от волнения и тревоги, но в голосе его слышалась только спокойная нежность:

— Открой глаза, милая.

— Больно.

Страйкер нежно провел пальцем по ее бескровным губам, по бледным щекам, по шишке на лбу.

— Знаю, детка. Но мне нужно заглянуть тебе в зрачки. Ты ударилась головой; как бы не было сотрясения.

Он отбросил со лба прядь рыжих волос и осторожно ощупал шишку, стараясь не причинять Темпест боли.

Ресницы Темпест дрогнули и поднялись, она попыталась улыбнуться, но губы не повиновались ей.

— Я знала, что ты… — Она снова тяжело, с надрывом закашлялась. — Что ты меня найдешь, — еле слышно закончила она.

— Видишь, вот и пригодился тебе курс Слейтера, — успокаивающе заметил Страйкер, светя фонариком ей в глаза.

Темпест пошевелила губами, пытаясь ответить.

— Сейчас ты скажешь: «Я ведь говорил…» — Голос Темпест был едва слышен.

Страйкер убрал фонарик в карман и застегнул «молнию».

— Не разговаривай, — приказал он, привлекая к себе ее хрупкое тело. — Береги силы.

— Хорошо, — послушно прошептала Темпест. Все вокруг закружилось и куда-то поплыло. — Я знала, что ты меня спасешь. — В следующий миг она уже спала.

Страйкер долго смотрел в ее исхудалое, побледневшее лицо. Никогда еще с такой трепетной радостью он не смотрел на Темпест. Он ведь думал, что потерял ее навсегда… Осторожно, чтобы не разбудить ее, Страйкер поднялся и двинулся дальше, вглядываясь в придорожную тьму. Им нужно укрытие и ночлег.

— Что ты делаешь! Мне горячо! — вскрикнула Темпест, пытаясь вырваться из чьих-то сильных рук. Все тело ее горело огнем.

— Лежи, детка. Лежи спокойно, — ответил знакомый низкий голос. Откинув одеяло, Страйкер протирал обнаженное тело Темпест горячей водой. Только что он сделал ей укол антибиотика, но лекарство подействует только через пару часов. Зато, слава богу, у Темпест нет ни сотрясения мозга, ни других серьезных повреждений.

— Страйкер! — Темпест с трудом открыла глаза — и в первый миг не увидела ничего, кроме темноты.

— Я здесь, детка. Рядом с тобой. — Страйкер придвинулся ближе и поцеловал ее в губы.

— Я сплю?

— Нет. — Он смочил тряпку в горячей воде из самодельной фляги Темпест и протер ей лицо и пылающий лоб. Темпест тихо застонала от удовольствия — и Страйкер подумал, что никогда еще не слышал столь прекрасного звука. — У тебя лихорадка, милая. Я сделал тебе укол, но антибиотики подействуют позже. — Он говорил медленно и четко, чтобы замутненный рассудок Темпест мог воспринять его слова. Накрыв импровизированный чайник тряпкой, Страйкер бросил в свою флягу таблетку шипучего аспирина и, подняв Темпест, поднес флягу к ее губам. — Выпей.

Темпест попыталась взять флягу, но не смогла даже поднять руку. Безропотно она позволила Страйкеру напоить себя. Вода была странной на вкус, но приятной, и Темпест жадно выпила все.

— Молодец. Хорошая девочка.

Страйкер уложил ее, укрыл одеялом и вернулся к костру. Он был недоволен и зол на себя. Это тепло ее тела, шелковистая нежность кожи, высокая грудь… Черт возьми, неужели все сначала?

Темпест металась во сне и сбрасывала с себя одеяло. Страйкер не помнил, сколько раз подходил и укрывал ее вновь. Казалось, эта ночь тянулась вечно. А жар не спадал, и Темпест становилось все хуже. Вскоре ее неспокойный сон перешел в горячечный бред.

— Я не позволю тебе меня нести! — решительно заявила Темпест. Глаза ее вновь сверкали гневом и энергией; суточный отдых явно пошел ей на пользу. Жар еще не спал, и голова кружилась, но Темпест не собиралась взваливать на Страйкера дополнительную ношу.

Ночь опустилась на землю и окутала их защитным плащом. Однако оба они прекрасно понимали: чем дольше оставаться на одном месте, тем больше риск, что их обнаружат. Но в глубине души Темпест боялась, что не сможет уйти далеко. Ее подташнивало от слабости, а ноги дрожали.

В первый миг Страйкеру хотелось заорать на нее во всю глотку, но, вспомнив о своих благих намерениях, он выбрал иную линию обороны.

— Хорошо. — Он отвернулся и начал укладывать их скудные пожитки в общий рюкзак.

— Что значит «хорошо»? — подозрительно спросила Темпест.

Страйкер пожал плечами и мысленно поздравил себя с верно выбранной тактикой. Впервые за много лет он не стал ввязываться в изнурительный и бесполезный спор. Он победил. Темпест не сможет пройти больше ста шагов. Она, конечно, упряма, но не глупа. И, когда силы ее иссякнут, Страйкер возьмет ее на руки и понесет, как и собирался с самого начала. Пожалуй, она еще извиняться будет! И сокрушенно обзывать себя «дубиной» — ее любимое ругательство по собственному адресу.

— Ну? — добивалась ответа Темпест, изумленная его необычной уступчивостью. Никогда в жизни Страйкер не соглашался с ней с первого слова! Он всегда знал, как лучше. Положим, в девяти случаях из десяти он оказывался прав, но Темпест раздражало и обижало такое недоверие к ней.

Страйкер забросил на плечи рюкзак. Он был тяжел, но ненамного тяжелее, чем два дня назад.

— Если хочешь, иди сама. Честно говоря, я и не собирался тащить тебя на руках всю дорогу. У меня, знаешь ли, рюкзак нелегкий. Да и тебя, хоть ты и похудела, перышком не назовешь. — Темпест метнула в него убийственный взгляд, который Страйкер предпочел не заметить. — Я ответил на твой вопрос?

Темпест вгляделась ему в лицо:

— Слушай, ты не перегрелся?

— Нет, а что? — слегка улыбнувшись, ответил Страйкер.

— Ты никогда раньше не сдавался без боя.

Страйкер нацепил инфракрасные очки и зашагал прочь. Темпест машинально поднялась и последовала за ним.

— Я и не сдался. Просто выбрал новую тактику. — Он говорил тихо, почти шепотом, словно боялся потревожить обитателей ночных джунглей.

— То есть? — таким же полушепотом спросила Темпест.

— Не волнуйся так. Я просто устал с тобой бороться. У нас с тобой не так уж много сил, чтобы растрачивать их по пустякам. Все, чего я сейчас хочу, — добраться до города, принять горячий душ и завалиться спать!

— Я тоже, — пробормотала Темпест, утирая пот со лба.

Они не прошли еще и четверти мили, но ей казалось, что путь длится уже несколько часов. Руки дрожали, пот лил градом. По счастью, Страйкер шел впереди и ничего не замечал. Или сделал вид, что не замечает.

Страйкер слышал, как тяжело дышит Темпест, и проклинал ее дурацкую гордость. Можно было бы заставить ее покориться… но стоит ли? Он замедлил шаг. Так они прошли около мили; последние несколько ярдов Темпест едва плелась, и Страйкер не раз пожалел о своем решении.

— Давай-ка передохнем. — Страйкер резко остановился и Темпест ткнулась ему в спину.

Страйкер, обернувшись, успел подхватить ее в падении, поднял на руки и усадил возле скалы футах в десяти от тропы. Сам он сел рядом.

— Держи, — произнес он, доставая флягу и поднося к ее губам.

— Извини, — слабо пробормотала Темпест. — Ты был прав. А я просто дубина.

От Страйкера пахло джунглями, мужской силой… и Страйкером. Никогда в жизни Темпест не вдыхала такого прекрасного запаха.

— И на редкость хорошенькая.

Темпест подняла голову:

— Не надо мне льстить. Я этого не заслужила. И потом сейчас назвать меня хорошенькой может только слепой.

Страйкер поцеловал ее в кончик носа:

— Значит, я ослеп. Ты такая теплая и мягкая… И глазки у тебя сонные и мечтательные, совсем как наутро после ночи любви…

Темпест знала, что не должна поддаваться очарованию этих слов. Их любовь давно стала частью прошлого.

— А общий вид — как будто меня волокли через джунгли ногами вперед!

Страйкер расхохотался и притянул ее к себе:

— Есть немного. Но тебе это даже идет. — Он снова поцеловал ее — медленно и властно, словно желал вознаградить себя за годы, проведенные без нее.

Темпест обвила его шею руками и ответила на поцелуй. Всем телом она чувствовала его растущую страсть и вместе с этим — удивительную нежность. Ей хотелось свернуться клубочком в его надежных объятиях и забыть, забыть обо всем на свете… Губы Страйкера были неожиданно мягкими и сладкими, как старое вино. Только безумец мог бы поверить, что все это не сон, — но сейчас Темпест была безумна. Она ждала этого всю жизнь — и наконец дождалась. Страйкер поверил в нее, позволил ей поступать, как она считает нужным. Он мог бы заставить ее подчиниться — но не стал. Не заставлял, не указывал, не требовал, не давал добрых советов… Просто был с ней рядом.

Вечность спустя Страйкер поднял голову и заглянул ей в глаза.

— Ты хочешь меня, — произнес он, надеясь, что она не услышит в его голосе радостного изумления.

— Да.

— И давно это с тобой?

— Мгновение. И вечность. — Темнеет неуверенно улыбнулась. Она не ожидала, что признание будет таким легким и естественным.

— Почему же ты никогда мне этого не показывала? Мне казалось, ты не страдаешь от ложной скромности и всегда просишь того, чего тебе хочется.

Темпест прикрыла глаза, чувствуя, как нарастает в ней гнев.

— Прошу? Запомни, Страйкер, я никогда и ничего не прошу! Мне слишком хорошо известно, что значит потерять гордость. — Она открыла глаза и взглянула ему в лицо, моля бога, чтобы на этот раз он наконец ее понял. — Я не хочу отнимать у тебя свободу, Страйкер. Не хочу привязывать тебя к себе. Это все равно что посадить тебя в клетку. Мы не сможем так жить. Ни я, ни ты.

Страйкер молча смотрел ей в глаза. Словно свет вспыхнул перед ним и озарил непроглядную тьму: он впервые понял, что происходило в душе у Темпест. При этом свете хитрый план его казался жалким и подлым. Первый раз в жизни Страйкер стыдился себя. Слава богу, он только начал претворять свои хитрости в жизнь! Страйкер протянул руку и провел пальцем по ее губам — так осторожно, словно боялся, что она сейчас исчезнет.

— Нам пора идти.

— Знаю.

Страйкер поднялся, прижимая к себе драгоценный груз:

— Постарайся задремать и не вертись.

Темпест положила голову ему на плечо:

— Хотела бы я стать хоть чуточку легче!

Страйкер поцеловал ее — и в ласке его Темпест почувствовала новую, неизведанную нежность.

— Ты легка, как пушинка, — едва слышно прошептал он, глядя поверх ее головы.

Темнота и удушающая жара делали свое дело: каждый шаг давался с трудом. Однако Страйкер шел быстро, делая привалы через каждые сорок пять минут. Темпест дремала, она ворочалась у него на руках, но не просыпалась. Когда небо побледнело и на востоке занялась заря, Страйкер отошел в сторону от дороги и стал готовить место для лагеря.

Темпест потянулась и открыла глаза, сбросив с себя одеяло. Она чувствовала себя почти здоровой.

— Видно, тебе здорово досталось, — заметила она, поднимаясь и наблюдая, как он достает из рюкзака еду. — Выглядишь хуже некуда. Отдыхай, а я приготовлю завтрак, — сказала она, коснувшись его руки.

Взглянув на нее, Страйкер отметил, что глаза ее блестят и на щеках появился румянец. Потрогал лоб — горячий. Температура держится. Не показывая своего беспокойства, он спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Темпест улыбнулась, стремясь прогнать его тревогу.

— Отлично. Только есть очень хочется.

Страйкер улыбнулся в ответ. Похоже, Темпест и вправду выздоравливает: в нормальном состоянии аппетит у этой хрупкой девушки был поистине волчий.

— Значит, ты проголодалась? Это обнадеживает!

— Еще как! — Она взяла у него рюкзак и начала рыться по карманам в поисках съестного. Особого выбора не было, но все-таки консервов, захваченных Страйкером, хватит, чтобы утолить голод. — Будешь тушенку?

Страйкер откинулся назад, рассматривая Темпест. Впервые до него дошло то, что все эти годы он принимал как должное: никогда еще Страйкер не встречал другой женщины, способной без жалоб и нытья принимать все, что подбросит жизнь; более того — получать от этого удовольствие! Что бы ни происходило вокруг, Темпест не хныкала и не бежала от реальности. Она принимала все, что происходило в жизни, как должное и жила настоящим, не прячась ни в прошлое, ни в будущее.

Темпест подняла голову; глаза ее удивленно блеснули.

— Ты еще здесь? — упрекнула она, доставая и откладывая в сторону банки с мясом и консервированными овощами.

— Я принесу воды.

Она помотала головой;

— Ну уж нет! Ты свое отработал! Теперь на должность шеф-повара и прислуги заступает Темпест Уитни-Кинг. Я слышу шум воды; значит, река недалеко. — Она шутливо ткнула пальцем в его мускулистую грудь; — Иди отдыхай. А работать буду я.

Она замолчала, ожидая неизбежных возражений, готовая во что бы то ни стало настоять на своем.

Страйкер видел, что Темпест готова к битве. Глаза ее воинственно сверкают — значит, близится гроза… И вдруг он широко ухмыльнулся;

— Слушаюсь, командир!

Темпест заморгала и уставилась на него так, словно у него вдруг выросли три головы и хвост. Уже второй раз за день Страйкер сдавался без борьбы!

— Слушай, с тобой точно все в порядке? — На этот раз она пощупала ему лоб, проверяя, нет ли жара.

Страйкер улыбнулся:

— Абсолютно.

— Температуры нет… Не тошнит?

— Нет.

— Головой не ударялся?

— Нет.

— Не болит голова? Или, может быть, кружится?

— Не-а. — Голова и вправду кружилась — только не от нездоровья. Вот уже два дня он, можно сказать, не выпускал Темпест из объятий. Чувствовал тепло ее тела, вслушивался в ее сонное бормотание, видел за непреклонным фасадом беззащитную детскую уязвимость…

— Да что с тобой такое, черт возьми! — пробормотала Темпест, разглядывая его во все глаза.

— А что?

— Ты уже второй раз соглашаешься со мной не споря!

Страйкер твердо решил больше не лгать. Пусть между ними все будет честно. Он готов сражаться рядом с ней — но не против нее.

— Может быть, я учусь.

— Учишься? Чему?

Страйкер пожал плечами, недоумевая, почему никогда раньше не пробовал решать дело миром. Почему он постоянно старался взять над ней верх?

— Да так, кое-чему.

Темпест сгорала от любопытства — это очевидно. И Страйкер был доволен. Пусть она задумается, пусть взглянет на него и на себя — может быть, тогда им вместе удастся найти ответы на мучающие его вопросы.

— Слушай, о чем ты вообще говоришь?

— О королях и капусте.

— Ненавижу, когда ты изъясняешься загадками!

Страйкер кивнул в сторону консервных банок:

— Ты, кажется, собиралась готовить завтрак. Я умираю от голода. — Он мягко перекатился назад и сел, прислонившись спиной к стволу дерева. — Вперед, женщина! Накорми своего повелителя! Теперь твоя очередь потрудиться.

Темпест поднялась на ноги. Он делает вид, что ничего особенного не происходит, хорошо, она поддержит игру.

— Как прикажешь, о великий и ужасный!

Страйкер рассмеялся ей вслед. Маленький лагерь скрылся за кустами, и Темпест замедлила шаг. Ей нужно было подумать.

Темпест казалось, что мир вдруг начал вращаться в противоположном направлении. До сих пор жизнь ее делилась надвое — «до» Страйкера и «после». Он был для нее другом, спасителем, недолгим возлюбленным и вечно любимым. Но он ее не любил. Темпест знала это, но без сожаления отдала ему свою невинность. Она понимала, что Страйкер не одобряет ее взглядов, мыслей, образа жизни, они — чужие люди. Но он желает ее. И тогда Темпест казалось, что этого достаточно. Каким же наивным ребенком была она в двадцать лет!

Она приняла его страсть как должное и позволила научить себя древнему как мир любовному таинству. И заплатила за урок слишком высокую цену. Крылья страсти подняли ее над землей и понесли в полет, из которого ей не суждено было вернуться прежней. Страйкер привязал Темпест к себе навечно: теперь она не могла даже вообразить себя в объятиях другого мужчины. И снова она неслась по миру в бешеной гонке за приключениями… но не могла убежать от Страйкера. Он стал для нее солнцем, путеводной звездой, ветром, дующим в паруса ее свободы. Она знала: пока жив Страйкер, с ней ничего не случится.

Но теперь, похоже, правила игры изменились. Страйкер стал другим. Он по-прежнему суров и грубоват, но в каждом слове его, обращенном к ней, чувствуется какая-то… нежность. Темпест нахмурилась, наполняя самодельный котелок водой. Страйкер никогда не был нежным — по крайней мере с ней. И никогда не отказывался от драки, а тем более от побед над ней.

— По какому случаю такой мрачный вид? Не беспокойся. Завтра утром мы уже будем в городе.

Темпест удивленно подняла глаза. Сама того не заметив, она дошла до лагеря.

— Я не об этом думала, — тихо ответила она.

— А о чем же? — так же тихо спросил Страйкер.

Темпест повесила котелок над бездымным костерком, который разжег Страйкер, пока она ходила за водой.

— О нас. О тебе и обо мне.

Скрестив руки на груди, Страйкер ждал продолжения.

Темпест подняла на него глаза, но тут же снова отвела их в сторону. Впервые за все время знакомства со Страйкером она робела перед ним.

— Ты изменился.

— Ты тоже.

Теперь Темпест смотрела на него во все глаза.

— Как?

— Я бы сказал, ты несколько утихомирилась.

Темпест широко раскрыла глаза:

— Я?

Страйкер ласково улыбнулся ей:

— А ты и не заметила? — Ему до боли в пальцах хотелось к ней прикоснуться, но он стоял, упрямо скрестив руки на груди.

— Нет, — задумчиво покачала головой Темпест.

«Что бы это значило?» — думала она. Страйкер знает ее как облупленную. Может быть, не понимает ее глубинных мотивов, но в том, что касается ее поведения, ему можно верить.

— Почему ты так думаешь?

— Посмотри на себя. Ты не жалуешься на бездействие, не суетишься, не рвешься вперед, не мчишься сломя голову… Совсем нехарактерно для тебя.

— Ну, я вообще-то болею… — с достоинством начала Темпест. Она сама не понимала, почему ее так обижают бесстрастные наблюдения Страйкера.

— Еще год назад это тебя не останавливало. Помнишь, как ты сломала ногу и врачи предписали тебе полный покой? И что ты сделала на следующий же день после выписки?

Темпест поморщилась. Еще бы не помнить! Ругань Страйкера и ошарашенные физиономии родных до сих пор снятся ей в кошмарных снах.

— Конечно, это было глупо… но я умирала от скуки.

— Ты пользовалась креслом на колесиках всего первый день, — сухо заметил Страйкер. — Еще не умела им как следует управлять, но должна была понимать, что для гонок по пересеченной местности этот транспорт не годится!

Темпест пожала плечами. Как ни странно, ей сейчас было и вправду стыдно за свое ребячество.

— Прости меня. — Эти неожиданно вырвавшиеся слова удивили их обоих.

Страйкер прищурился, вглядываясь в ее лицо. Темпест потупилась, щеки порозовели — вид у нее был жалкий и виноватый.

— Я поступила глупо. Представляю, как вы все перепутались!

— Еще бы! Представь: выглядываю я из окна кабинета твоего отца и вижу, как ты мчишься вперед на полной скорости! Ну просто самоубийца!

Темпест подалась вперед и легонько поцеловала его в губы. В глазах у нее блестели слезы, чистые и прозрачные, словно солнечные брызги в морской воде.

— Я не хотела тебя пугать. Я не подумала…

Страйкер пошатнулся, вдохнув ее свежий запах — запах земли, буйной зелени, нетронутой дикой природы… и Темпест. Никогда еще он не видел у нее на глазах слез. Эти сияющие капли драгоценной влаги в мгновение ока разрушили всю его оборону. Страйкер привык бороться с Темпест, но сегодня она сдалась без боя, и он оказался бессилен. Молча он прижал Темпест к себе и, приподняв ее голову за подбородок, заглянул ей в глаза.

— Ты знаешь, как часто в последние годы я просыпался, протягивал руки к тебе — и обнимал лишь пустоту?

— Как часто? — прошептала Темпест, глядя на него затуманенными глазами.

— Тысячу. Нет, миллион раз.

— Но у тебя были другие женщины!

Эта мысль отравляла Темпест годы разлуки. Другие женщины делят с ним постель, узнают его страсть и желание, а она не в силах забыться в объятиях другого. Порой Темпест готова была возненавидеть Страйкера за это.

Страйкер не мог отрицать правду.

— Но тебя же не было!

— Были другие, — закрыв глаза, глухо произнесла Темпест.

Страйкер молча смотрел на нее; тяжелая, давящая боль сжимала ему сердце. За эти четыре года он не раз пускался во все тяжкие — только для того, чтобы ее забыть. В конце концов, она, как и он, имела полное право разделить постель и жизнь с кем захочет. Да, он был для нее первым — и что из этого? Это не дает ему никаких особых прав и не возлагает особых обязательств.

— Почему? — Он провел пальцем по ее четко очерченным губам. — Ты — прекрасная женщина, созданная для любви. Ты щедро отдаешь возлюбленному всю себя. За эти несколько дней ты дала мне больше, чем все прочие женщины за всю жизнь. — Темпест молчала и не поднимала глаз, и в душу Страйкеру начали закрадываться подозрения. — Может быть, я обидел тебя, сам того не зная? Поверь, милая, я этого не хотел. Или ты не знаешь, что я скорее умру под пытками, чем обижу тебя?

Темпест открыла глаза — и прочла во взгляде Страйкера боль. Да, он обидел ее, сам того не подозревая. Но осмелится ли она объяснить ему, чем именно?

— Секс с тобой был потрясающим… я такого и вообразить не могла. — Да, в этом признаться можно. — Рядом с тобой я почувствовала себя совсем особенной — прекрасной и желанной. Мне было очень хорошо с тобой. — Она прикоснулась к его губам, когда-то столькому ее научившим, — и вспомнила, как эти губы скользили по ее телу, как шептал ей Страйкер слова любви и восхищения, с каким благоговением любовался ее наготой, как наконец овладел ею — столь мягко и нежно, что вместо ожидаемой боли Темпест ощутила невиданный взрыв наслаждения… От одних этих воспоминаний у нее кружилась голова и перехватывало дыхание.

— И у тебя никого больше не было? — В глубине души Страйкер знал это всегда, но только сейчас осмелился признать.

Синие глаза Темпест, всегда столь живые и озорные, превратились в зеркала, отражающие его собственное смятение.

— Нет.

Страйкеру казалось, что Темпест наконец протянула ему долгожданный ключ к своей душе. Только Страйкер не понимает, в какую скважину его вставить. А от Темпест, если бы она и знала, помощи не дождешься! «Думай, Страйкер, думай. Ты всегда умел находить выход из безвыходных ситуаций». Страйкер протянул руку и коснулся губ Темпест. Глаза ее тут же потемнели от желания, и его тело напряглось в ответ. Перед глазами вспыхнули образы тех волшебных ночей, когда она содрогалась от страсти в его объятиях…

— Когда… когда все кончится, ты вернешься ко мне?

Сколько боли может причинить одно короткое слово!

— Нет.

— Ты же хочешь меня!

Темпест не могла лгать:

— Да.

— И не позволишь любить тебя?

— Ты не любишь меня, Страйкер. Ты желаешь меня — как желал уже многих в прошлом и будешь желать многих в будущем. — Она обвела пальцем контур его губ, вспоминая их незабываемый вкус. — А я никогда не стану наложницей в гареме. Даже в твоем.

В тот же миг Страйкер припал к ее губам. Он найдет ответ на ее вопросы, но не сейчас. Когда-нибудь потом. А сейчас его задача — заставить ее забыть все сомнения. Он все крепче прижимал ее к себе, чувствуя, как будто она наконец вернулась домой — туда, где должна быть всегда. Темпест страстно отвечала на его порыв. Когда Страйкер наконец оторвался от ее губ и взглянул на нее, глаза ее были закрыты, а тело изогнулось дугой, стремясь покрепче прижаться к нему.

— Взгляни на меня!

Темпест открыла глаза.

— Ты никогда не была и не будешь наложницей у меня в гареме, — произнес он глухим напряженным голосом. Но Темпест услышала в нем лишь нежность и неутоленное желание. — У меня и гарема-то нет. И ты для меня — не просто одна из многих. Поверь, это не пустые слова. Это правда. В моей жизни никогда не было и никогда не будет второй Темпест. Где бы мы ни были, что бы ни делали, мы связаны навеки. Я не знаю, что это такое и как это называется. Может быть, и не любовь. Мы с тобой — не те люди, чтобы попусту бросаться такими словами. Я не знаю, что так властно привязало меня к тебе, что не умирает ни днем, ни ночью, ни в смертельной опасности, ни даже в объятиях других женщин. Можешь ненавидеть меня, если хочешь, — но это ничего не изменит.

— Я не могу тебя возненавидеть, даже если захочу.

— Тогда останься со мной.

— Мы уже пробовали. Ничего у нас не получилось.

Наступило молчание. Оба вспоминали о боли и радости семи коротких и сумасшедших дней.

— Мы стали старше.

— И упрямей.

Страйкер рассмеялся.

— Упрямой ты была всегда. Тебя можно сломать, Темпест, но согнуть невозможно.

— Тебя тоже.

«Что сказать ей? — думал Страйкер. — Как убедить ее остаться, не отвергать его, поверить ему? Сейчас она нужна ему больше, чем раньше, больше, чем когда бы то ни было».

— Может быть, теперь мы не совершим прежних ошибок?

Темпест испытующе взглянула ему в глаза. Да, он честен. Он страдает не меньше ее.

— А что, если мы попробуем начать сначала?

— Ты, кажется, хочешь гарантий?

— Жизнь никаких гарантий не дает. И мы оба это знаем.

— Чего же ты хочешь от меня?

— Я хочу знать, куда мы движемся. Хочу верить, что между нами происходит нечто большее, чем заурядный романчик с заранее известным концом.

Сказать, что Страйкер был изумлен, — значит не сказать ничего.

— И ты, сорвиголова, бесшабашно рискующая жизнью, боишься отдаться прежнему возлюбленному? — Он приподнял ее голову за подбородок и пристально взглянул в глаза. — Объясни мне, Темпест, в чем дело? О чем ты не хочешь мне говорить?

Темпест не могла сказать правду. Но не могла и лгать, когда любимый держал ее в объятиях.

Щеки ее порозовели, ресницы дрогнули — и Страйкер тихо охнул. Он понял, о чем умолчала Темпест, понял так ясно, как будто прочел ее мысли.

— И давно? — хрипло спросил он.

— Что «давно»? — Она зашевелилась, пытаясь высвободиться из его объятий, но Страйкер только крепче притянул ее к себе, не позволяя бежать.

— Давно ты меня любишь?

— Я вообще не говорила, что тебя люблю! — гневно возразила Темпест и снова рванулась, но Страйкер держал крепко.

— И не скажешь. Может быть, я и не понимаю тебя, но знаю точно: ты никогда не признаешься в любви, не будучи уверена в ответном чувстве. Не тот ты человек, чтобы выпрашивать любовь — тем более у меня. — Он прижал ее к себе: Темпест дрожала, как осиновый лист. — А я отверг твою любовь — тем утром, когда снял тебя с дерева. — В его словах не было вопроса — он не оставлял себе пути к бегству. — А ты и глазом не моргнула. Сделала вид, что ничего не случилось. Да знаешь ли ты, как часто я спрашивал себя, что я для тебя значил? Неужели наша… неужели эти дни, проведенные вместе, были для тебя всего лишь курсом секса — таким же, как курс выживания или вождения машины?

Темпест, побледнев, прикрыла ему рот ладонью.

— Нет, что ты! Никогда!

Страйкер поцеловал ее ладонь, дотронувшись до нее кончиком языка. Ответная дрожь ее тела пронзила его, словно удар ножом.

— Не знаю, что ответить, — пробормотал он. — Хотел бы я сказать, что чувствую то же самое!

Темпест грустно улыбнулась:

— Не надо. Ты не любишь меня, Страйкер. Я знаю. И всегда знала. Я, как и ты, пыталась убить свое чувство, но все было бесполезно. Куда бы я ни бежала, где бы ни пряталась, ты оставался со мной. В мечтах, в снах, в кошмарах… А когда мне начинало казаться, что еще немного — и я забуду тебя, ты появлялся собственной персоной и вытаскивал меня из очередной передряги.

— Выходи за меня замуж. — Эти внезапные слова изумили их обоих.

— Нет.

Темпест надеялась, что душа ее окаменела и больше не чувствует боли. Однако вымученное предложение Страйкера пронзило ее сердце новой, невыразимой мукой. Она рванулась прочь, но Страйкер схватил ее за плечи.

— Ты с ума сошел! — прошипела она. Теперь, когда прекраснейшая ее мечта превратилась в худший из кошмаров, Темпест не могла больше сдерживать накопившуюся горечь. — Ты же меня терпеть не можешь! Ты — великолепная нянька, но замуж за няньку я не пойду! Я не изменюсь, и мы оба это знаем. А ты хочешь, чтобы я изменилась, — это тоже знаем мы оба. Меня нельзя связать ничем — даже любовью. Мои родные пробовали. Думаешь, я не чувствую, как поражает, злит, разочаровывает их мое поведение? Отец посылает тебя сюда, дает тебе самолет, деньги, оружие — все необходимое, чтобы вызволить блудную дочь из джунглей и привезти домой. Думаешь, он ждет, что я останусь дома хоть на неделю? Нет, даже не надеется. Он давно махнул на меня рукой: я — паршивая овца в семействе респектабельных вундеркиндов, и не понимаю, почему он до сих пор не вычеркнул меня из завещания.

Страйкер искал ключи к душе Темпест — и вот она отдала ему всю связку. Она страдает от внутреннего разлада и непонимания родных, чувствует себя недостойной их любви, может быть, искренне хочет измениться — но не может.

Темпест глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Ее родные ни в чем не виноваты: они не могут дать ей того, чего сами не имеют.

— Помнишь мою бабушку Темпест?

— Конечно.

— Вот она меня любила. Не за мои выходки и не вопреки им: просто любила такой, какая я есть. Я в жизни не встречала более тихой, спокойной, благовоспитанной женщины — однако она любила свою бесшабашную внучку. Наверное, у каждого человека есть тайное желание. Я хочу, чтобы меня любили. Просто за то, что я — это я, — Глаза ее блеснули. — А ты… в постели ты меня хочешь, а во всем остальном — ненавидишь. Как я могу остаться с тобой? Как мне жить, зная, что мой любимый едва терпит мои выходки? Как вынести ссоры и упреки? А все это будет — обязательно будет, как только пройдет первое ослепление.

Медленно, страшно медленно Страйкер разжал сомкнутые руки. Он понимал, что Темпест права, и правота ее причиняла ему невыносимую боль. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным, таким слабым. Впервые в жизни Страйкер Макгайр оказался бессилен. Для него нет выхода — только горечь от того, что никогда не будут они вместе, никогда не будет у них общего будущего. Безумное желание терзало его тело, желание, подобного которому не могла вызвать в нем ни одна другая женщина, но Страйкер должен справиться с этим. Темпест права, не стоит им опять все начинать сначала.

— Прости меня.

Бессмысленные, бесполезные слова, но что еще он может сказать?

— За что? Ты не можешь полюбить по собственному желанию. А я не могу разлюбить. — Она отодвинулась от него. — Мы оба — такие, какие есть, и другими стать не можем. Моя любовь — это мои трудности. Ты ни в чем не виноват и ничем помочь мне не можешь.

Темпест отвернулась, всей душой желая скрыться от его пронзительных глаз. Однако прятаться было некуда — да она никогда и не позволила бы себе проявить малодушие. В котелке закипала вода: Темпест открыла банку и высыпала туда мясо и овощи, хотя есть ей уже не хотелось.

Ели они в полном молчании. Когда Страйкер наконец заговорил, Темпест вздрогнула от неожиданности.

— Как ты себя чувствуешь? Нет озноба?

— Я в порядке. — Это была ложь, но Темпест не собиралась говорить о своей слабости.

Страйкер протянул ей автомат и лег:

— Тогда подежурь три часа, а потом разбуди меня. Темпест кивнула и, не выпуская автомат из рук, с трудом взобралась на огромный камень, с которого хорошо просматривались окрестности. Со всех сторон доносились приглушенные шорохи, журчание воды, крики каких-то неизвестных Темпест зверей, но весь этот шум не мешал ей слышать, как беспокойно ворочается Страйкер.

«Выходи за меня замуж». Да, такого она не ожидала! Страйкер застал ее врасплох: о таком предложении она даже не задумывалась. Темпест вздохнула. Если бы она могла стать такой, как все! Спокойной, тихой, домашней, довольной налаженной жизнью… Способной любить и принимать любовь. Как же избавиться от демона, сделавшего ее пленницей собственных неукротимых желаний? Этого Темпест не знала.

Страйкер приподнялся. Темпест обхватила его за шею.

— Не надо, не уходи!

— Я слишком тяжелый. — Он перекатился на спину, не выпуская Темпест из объятий.

— Для меня — нет. — Она подняла голову и улыбнулась ему.

Страйкер молча смотрел на нее, чувствуя, как по лицу расплывается глупо-счастливая улыбка. Должно быть, так смотрел Адам на Еву, когда они дали начало человечеству.

— Ты не жалеешь?.. — Он убрал с ее лба непослушный завиток и нежно погладил ее по щеке.

Темпест прильнула губами к его шее и слизнула капельку пота, наслаждаясь его солоноватым запахом и вкусом.

— Ни капельки, — прошептала она.

— Выходи за меня замуж, и мы будем заниматься этим каждую ночь, — предложил он, прижимая ее к себе.

— Да ты со мной через неделю свихнешься!

— Ерунда. Поссоримся — помиримся. — Он слегка покачал бедрами, напоминая ей о волшебстве прошедших минут. — А такое примирение стоит любой ссоры.

— Нет, не любой, — покачала головой Темпест. Почему он так настаивает на женитьбе? Еще одно такое предложение — и ей не хватит духу отказаться! Чтобы прекратить опасный разговор, она прильнула к его губам.

Почувствовав на губах вкус Темпест, Страйкер словно обезумел. Желание, едва угаснув, пробудилось вновь. На этот раз он ни в чем не сомневался. Чем больше сопротивлялась Темпест, тем больше Страйкер был уверен, что в конце концов она сдастся.

Нет, он не строил иллюзий. Их совместная жизнь не будет безоблачной ни при каких обстоятельствах. Возможно, они будут ругаться каждый день и Страйкер не раз пожалеет о своем безумном решении. Он будет защищать Темпест от нее самой, но никогда, никогда не позволит себе заточить ее в любовной клетке. А Страйкер был уверен, что только боязнь плена не дает Темпест согласиться на его предложение. Нет, он не влюбится в нее без памяти. На примере ее семьи он видит, к чему приводит такая неразумная любовь. Он не влюбится — он будет ее любить. Такую, какая она есть.

Темпест беспокойно заерзала на узенькой кушетке. Почему она не может встать? Привязана? Или кто-то сильными руками удерживает ее на месте? Темпест попыталась подняться.

— Спокойно, девочка. Лежи спокойно. Страйкер сейчас вернется.

Но Темпест, что-то пробормотав, оттолкнула его руку, и Ренди оглянулся в поисках Страйкера. Пусть поторопится, черт возьми! Каждый раз, когда он куда-то отходит, Темпест впадает в беспокойство, и никто, кроме Страйкера, не может убедить ее, что она в безопасности.

— Нет! — простонала Темпест, вырываясь из его объятий.

— Страйкер! — громко позвал Ренди.

Темпест слышала голос, но не могла понять, кому он принадлежит. В бреду она вновь переживала прошлое: ей казалось, что ее схватили мятежники и Страйкер тоже где-то здесь… Надо его найти! Только он сможет спасти ее!

Двое американцев, дремавших на передних сиденьях, вскочили и обернулись. В тот же миг из хвостовой части показался Страйкер с полотенцем через плечо. С первого взгляда он понял, что происходит.

— Темпест, лежи тихо! — приказал он, приближаясь к ней и загораживая от Темпест пугающие ее фигуры троих мужчин.

Темпест вцепилась ему в рукав: на глазах у нее блестели слезы, дыхание с хрипом и присвистом вырывалось из горла, грудь тяжело вздымалась.

— Где ты был? — со слезами в голосе воскликнула она.

Страйкер обнял ее и бережно уложил обратно на откинутые спинки сидений, превращенных в импровизированную койку.

— Мне нужно было умыться, — объяснил он, прижимая ее голову к своей груди. От Темпест по-прежнему исходил невыносимый жар. — Солнышко, зачем ты кричала? Перепугала Ренди до полусмерти… — Он нежно погладил ее по руке. — Я никуда не уйду. Я ведь обещал, что буду с тобой.

Он говорил что-то еще, тем ласковым, успокаивающим тоном, каким разговаривают с больными и маленькими детьми, и вскоре Темпест снова впала в тревожное полузабытье.

— Я принесу тебе воды и ей чего-нибудь попить, — сказал Ренди и исчез в хвосте самолета.

Даже засыпая, Темпест чувствовала, что Страйкер здесь. Такой большой, прохладный, надежный… Только он может спасти ее от кошмаров.

— Мы уже женаты? — спросила она сонно.

— Да. — Он поцеловал Темпест в пылающую щеку. Показался Ренди со стаканом воды. Страйкер приподнял Темпест голову.

— Хочешь пить?

— Да.

Страйкер поднес стакан к ее губам. Темпест жадно накинулась на воду и недовольно заворчала, когда Страйкер убрал стакан прочь. Остатками воды он смочил чистую тряпочку и протер ей пылающее лицо.

— Скоро мы прилетим домой, — говорил он негромко. — Твои родные тебя ждут. А Джош уже нашел доктора — специалиста по тропическим лихорадкам. Скоро, совсем скоро мы будем дома. — И он снова прикоснулся губами к ее щеке.

— Как хорошо быть замужем, — сонно пробормотала Темпест и закрыла глаза.

Она спала всю дорогу, а Страйкер сидел рядом, обнимал ее, гладил по голове, по спине, по плечам — больше он ничего не мог сделать. Самолет летел на восток: миссия Страйкера была закончена — закончена так, как он вовсе не ожидал. Он женат на Темпест: исполнилась его давняя мечта — и ее кошмар. Что будет дальше? Поймет ли она, что Страйкер не станет помехой ей в жизни? Впрочем, сейчас думать об этом рано: главное — чтобы Темпест поправилась.

До сих пор Страйкер надеялся, что сумеет обуздать ее бурный темперамент, толкающий Темпест навстречу опасным приключениям. Только сейчас, когда она, беспомощная, как ребенок, покоилась в его объятиях, Страйкеру открылась истина. Укротить Темпест нельзя, как нельзя погасить молнию или повернуть вспять горную реку. С тревогой Страйкер вглядывался в ее дорогое лицо. Сейчас черты ее спокойны. Едва она проснется, это спокойствие растает, как сон. Родители Темпест, родственники, друзья, да и он сам — все они, каждый по-своему, пытались удержать ее от безрассудства. И не понимали, что это — все равно что держать орла в тесной клетке.

Странная семья у них получится, с горькой усмешкой думал Страйкер. В прежние времена муж искал приключений, а жена сидела дома — у них же все наоборот. Ждать, тревожиться и надеяться будет он. Но, что бы ни ожидало его в будущем, он никогда не прикует Темпест к себе. Она его любит. Он с благодарностью примет ее любовь и не станет требовать большего. Если она попадет в беду, он ее спасет. Если заболеет — будет сидеть у ее постели…

Да, странное будущее и странный брак. Но каждая встреча после томительной разлуки будет зажигать его новыми красками. Их любовь никогда не состарится, никогда не умрет. Они будут состязаться друг с другом — ведь Темпест обожает выигрывать. Будут мечтать. Будут лететь рядом, но каждый — своим путем. Вот такой получается у них союз!

— Через пятнадцать минут приземляемся, — прошептал ему на ухо Ренди. — Мои ребята здесь приберутся. Я иду в буфет. Ты чего-нибудь хочешь? Или пойдешь со мной?

— Нет, спасибо. Я посижу с ней. Ренди положил руку ему на плечо.

— Извини, что я не смог ее успокоить.

— Я на это не очень-то и рассчитывал.

Ренди огорченно пожал плечами и, повернувшись, молча пошел прочь.

Машина «Скорой помощи» ждала на аэродроме. Темпест вынесли из самолета на носилках, погрузили в машину и повезли в больницу. Страйкер все время был рядом. Единственная проблема возникла, когда доктор Ортиз попросил его покинуть изолятор.

— Я не могу уйти, — ответил Страйкер, глядя стройному темноволосому доктору прямо в глаза. — Темпест боится оставаться одна, она запаникует, и у вас наверняка возникнут проблемы.

— Но это невозможно!

По другую сторону кровати возникла медсестра: она взяла Темпест за руку, чтобы сделать анализ крови. Темпест испуганно взглянула на нее, резким движением вырвала руку и обернулась к Страйкеру. Тот успокаивающе погладил ее по щеке:

— Все в порядке. Надо взять кровь на анализ.

Темпест растерянно заморгала, ослепленная ярким светом и белизной больничных стен.

— Не надо… анализа. Мы уже женаты…

Страйкер наклонился над ней.

— Конечно, мы женаты. — Он поцеловал руку Темпест и поправил одеяло. — Милая, я никуда не ухожу. Просто выйду на несколько минут, пока доктор тебя осмотрит.

Но Темпест вцепилась в его руку, словно утопающая. Сейчас она понимала только одно: Страйкер уходит. Оставляет ее здесь, среди чужих людей.

— Нет! Ты же обещал!

Доктор Ортиз придвинулся ближе.

— Не беспокойтесь, миссис Макгайр. Мы все сделаем очень быстро.

Доктор Ортиз не предполагал, что его смуглое латиноамериканское лицо пробудит в Темпест страшные воспоминания.

— Нет! Уходите! Я вас не знаю!

Она хотела вскочить, но медсестра удержала ее и попыталась уложить обратно. Темпест забилась у нее в руках: глаза ее, замутненные бредом, были с мольбой обращены к Страйкеру.

— Черт побери! — выругался Страйкер. — Оставьте ее в покое! — Он отстранил медсестру и крепко обнял Темпест. — Ну, милая, успокойся. Все хорошо. Я здесь. Все в порядке. Что ты так разволновалась? Эти люди помогут тебе побыстрее поправиться.

Он прижал ее к себе, и она вцепилась ему в рубашку так, словно спасалась от смерти.

— Пожалуйста… пусть они уйдут! Пусть все уйдут! Только ты останься! Я не хочу, чтобы они до меня дотрагивались.

Доктор вздохнул и сделал медсестре знак отойти в сторону:

— Сделаем так. Сядьте рядом и держите ее за руку, а мы сделаем все, что нужно. Сперва анализ крови.

Страйкер взял Темпест за руку и крепко сжал ее ладонь в своей:

— Не двигайся, солнышко. Не шевелись. Мне-то ты доверяешь?

— Да, — покорно кивнула Темпест.

Кровь взяли быстро и без проблем. Затем доктор Ортиз послушал Темпест сердце и легкие, посмотрел горло, заглянул в зрачки. Все эти манипуляции Темпест вытерпела с неожиданной покорностью.

— Что ж, кажется, я знаю эту разновидность лихорадки, — заметил доктор, окончив осмотр. — Могу вас успокоить: вашей жене еще повезло. От этой болезни умирают лишь младенцы и старики — да еще люди крайне ослабленные. А миссис Макгайр молода, здорова и по характеру, судя по всему, боец. — Он улыбнулся Страйкеру: — И, кажется, ей есть ради чего жить.

— Почему же ей не помогли антибиотики?

— Они рассчитаны на другие разновидности болезни. Мы сделаем все, что можем, но должен вас предупредить: еще как минимум два-три дня она пробудет в таком возбужденном состоянии. Как видно, все окружающие кажутся ей врагами — кроме вас, мистер Макгайр. А ведь вы и сами утомлены…

— Ничего, выдержу. Главное, что опасности нет, и Темпест скоро поправится.

Доктор склонил голову:

— Хорошо. Я распоряжусь, чтобы в изолятор принесли вторую кровать.

Под крылом самолета, словно жемчуг на сияющем синем полотне, раскинулись Багамы. Ласковое осеннее солнце согревало их благодатным теплом. Самолет компании «Лакк Энтерпрайзис» снижался, готовясь к посадке в Нассау.

— Я думала, ты шутишь! — проговорила Темпест, повернувшись к Страйкеру. — Но как тебе удалось уговорить доктора?

Страйкер с удовлетворением заметил, что глаза у нее блестят, а щеки розовеют здоровым румянцем.

— А ты не удивлялась, почему тебя лишних три дня продержали в больнице?

— Я думала, доктор Ортиз боится рецидива…

Страйкер ухмыльнулся и помотал головой:

— Не-а. Он просто согласился помочь мне в организации медового месяца. Ты, дорогая, стала жертвой заговора. Доктор держал тебя в больнице, пока не счел, что ты достаточно окрепла и сможешь перенести полет. А мне дал строгие инструкции: не позволять тебе ни утомляться, ни волноваться, ни подвергать неокрепший организм каким бы то ни было испытаниям. В этом он был особенно непреклонен. Я думаю, он просто завидовал мне.

— Да ну! — вспыхнула Темпест.

Страйкер наклонился и чмокнул ее в нос.

— Именно так, детка. Мы с тобой выйдем в Нассау, сядем на гидроплан и отправимся на маленький необитаемый остров. Там есть домик с черепичной крышей, пляж, а на пляже — белый песочек, из которого моя девочка будет строить замки…

— А ты чем будешь заниматься? — рассмеялась Темпест.

— Следить, чтобы ты не перегревалась и побольше лежала. Одним словом, набиралась сил. А я не спущу с тебя глаз, мне ведь не привыкать!

Темпест звонко рассмеялась — словно зазвенел десяток серебряных колокольчиков.

— Все ты, ты, ты… А мне позволено высказать свое мнение?

— И речи быть не может! Это мой медовый месяц.

А ты не имеешь права голоса, пока не окрепнешь. — С этими словами он поцеловал ее в губы — и не заметил, как в глазах ее мелькнул страх. — Смотри! — воскликнул он, указывая в окно. — Смотри внимательно! Этого города ты не увидишь целых две недели!

— И отлично, — промурлыкала Темпест и положила голову ему на плечо.

— Ты устала? — прошептал ей на ухо Страйкер.

— Есть немного. Когда же я наконец поправлюсь окончательно?

— Тропические лихорадки отнимают много сил. Мне самому случалось ими болеть пару раз.

Темпест нахмурилась. Она не могла представить себе Страйкера, беспомощного, в бреду, страдающего от невыносимого жара… Неужели он тоже может быть слабым, растерянным, по-детски трогательным? Темпест потянулась к нему, чтобы поцеловать, и прочла ответ в его глазах.

— Я никогда об этом не задумывалась… Ты столько раз спасал мне жизнь… А бывало ли, что кто-нибудь спасал тебя? Ты когда-нибудь в ком-нибудь нуждался? Или ты и вправду такой самодостаточный, каким кажешься?

Этот вопрос удивил Страйкера — но он обещал говорить любимой только правду.

— Не знаю, каким я кажусь, но знаю, что мне часто бывает одиноко. — Он обнял ее. — Я часто скучал по тебе. И уверял себя, что чем дольше я тебя не вижу, тем лучше. Ведь мы встречаемся, только когда ты попадаешь в беду.

— Не понимаю, как ты можешь меня любить!

— Я сам не понимаю, честно говоря!

Темпест рассмеялась:

— Да, я сама хотела честности — но не до такой степени!

Страйкер повернулся к ней:

— Нет, Темпест. Всякая ложь, даже сказанная с самыми добрыми намерениями, в конце концов раскрывается. И ранит очень больно.

— А разве правда не ранит?

— Но правда дает свободу, которой ты так дорожишь.

— Может быть, — ответила Темпест. Сердце у нее болезненно сжалось при мысли, что Страйкер тяготится своей любовью.

Страйкер заметил боль в ее глазах и понял, что должен смягчить свою правду — не ложью во спасение, а другой правдой.

— Я не могу не любить тебя. Мои чувства к тебе слишком сильны: никто и ничто не в силах их остановить.

Темпест повернулась к нему: в глазах ее стояли слезы.

— Я мечтала о тебе с пятнадцати лет. Помнишь, как директриса школы жаловалась тебе на меня? Уверяла, что я — испорченная девчонка, совсем потеряла стыд, что я позорю приличную школу и оказываю дурное влияние на одноклассниц… Я ждала от тебя обвинений, нотаций, в крайнем случае добрых советов — а ты просто сказал: «Расскажи мне правду». Будто ты готов был поверить мне больше, чем нашей добропорядочной директрисе.

— Так оно и было, — кивнул головой Страйкер.

Он тоже помнил этот день. Хрупкая девичья фигурка, спокойное, словно застывшее лицо и ничего не выражающие синие глаза… Она слушала убийственную характеристику директрисы без малейших признаков гнева или смущения. Как будто речь шла не о ней. Кажется, самообладание Темпест стало для почтенной дамы главным доказательством ее испорченности.

Родители Темпест поверили всем обвинениям. Казалось, должен был поверить и Страйкер. Но что-то подсказало ему: эта девочка не способна на то, в чем ее обвиняют.

— И ты ничего не ответила, — подсказал он.

— Не совсем так, — уточнила она. — Я послала тебя куда подальше. И ты думаешь, когда-нибудь об этом сожалела?

— От тебя дождешься!

Темпест поцеловала его в щеку:

— А сейчас жалею. Пожалуйста, прости меня!

— Что за детские поцелуйчики? — строго отозвался Страйкер. — А ну-ка поцелуй меня, как жена мужа!

— Не сейчас.

— Как, уже садимся?

— А ты не заметил?

Остров, где им предстояло провести две недели, был словно сияющий изумруд на сапфировой глади моря. Лишь красное пятнышко крыши, едва заметное с воздуха, говорило о том, что в этом раю изредка появляются люди. Гидроплан приводнился и подплыл к причалу, поднимая за собой шлейф сверкающих брызг. Страйкер и Темпест со всеми своими пожитками сошли на берег, и самолет исчез в небесах. Влюбленные остались одни, словно Адам и Ева в райском саду.

— Ну что скажешь? — спросил Страйкер. Сам-то он здесь уже был несколько лет назад, когда улаживал одно дело в Нассау.

— Пока не знаю, — отвечала Темпест, возясь с тяжелым чемоданом.

Страйкер подошел и молча взял у нее чемодан. Темпест нахмурилась.

— А ты понесешь вещи, когда будем улетать, — объяснил он.

— Какой ты стал рассудительный! Мне это не нравится. Может, покричишь на меня, как раньше?

Страйкер рассмеялся в ответ:

— Крик хуже действует. И потом, даже если я знал, что поступаю правильно, что ты сама же потом будешь меня благодарить, — все равно меня мучила совесть.

Темпест резко остановилась и обернулась к нему:

— Правда?

Страйкер кивнул. Он улыбался, но глаза оставались серьезными.

— Конечно. Почему, ты думаешь, я решил пройти тот курс выживания вместе с тобой? Поверь, во второй раз мне было ничуть не легче, чем в первый!

Темпест уперла руки в бока и ошпарила его гневным взглядом.

— Ах ты мерзавец! Все десять дней ты уверял меня, что тебе это мучительство нравится! У меня до сих пор, как вспомню, все тело ломит! А какую гадость приходилось там есть! Так плохо мне не было даже в этих чертовых джунглях!

Темпест стояла, выпрямившись и гордо откинув голову, и солнце золотило ее рыжие кудри. Сейчас она была прекрасна, как никогда.

Страйкер громко расхохотался и, опустив чемоданы, протянул к ней руки. Темпест бросилась к нему. Страйкер подхватил ее и закружил в воздухе.

— Радость моя, мне это и вправду нравилось! Я был просто счастлив, потому что все же заставил тебя пройти этот курс — не силой, так хитростью. Я знал, что теперь ты не пропадешь даже на необитаемом острове! Поверь, для девушки, которая сперва действует, а потом думает, такие навыки вовсе не лишни.

У Темпест закружилась голова; чтобы обрести равновесие, она положила руки Страйкеру на плечи.

— Это было в тот год, когда ты подарил мне нож. — Одной рукой она извлекла из кармана платья складной швейцарский ножик со множеством лезвий и всяких секретов. — Я никогда о нем не забывала. — Лицо ее стало задумчивым: она вспоминала, сколько раз этот нож спасал ей жизнь. Но еще чаще придавала ей сил одна мысль о том, что кто-то на этом свете помнит ее и заботится о ней. — Знаешь, иногда, когда мне бывало грустно и одиноко, когда я скучала по дому, я доставала этот нож, смотрела на него и думала о тебе.

Она подняла голову и взглянула на Страйкера так, словно в нем одном был для нее заключен весь мир. В каком-то смысле так оно и было. Только сейчас Темпест начала по-настоящему понимать, что значил для нее Страйкер все эти годы.

Страйкер опустил ее на песок и крепко прижал к себе. Глаза его горели желанием.

— Я помню, как он выпал из кармана, когда я раздевал тебя в джунглях, — прошептал он, привлекая Темпест к себе так, чтобы чувствовать каждый изгиб ее тела.

— Может быть, хотя бы зайдем в дом?

Страйкер оглянулся на посыпанную песком дорожку, ведущую к зарослям акации. Затем наклонил голову и страстно поцеловал Темпест, как бы предупреждая, что откладывает свое намерение очень ненадолго.

— Чемоданы занесем позже.

Он поднял Темпест, и та покорно обвила его шею руками. Путешествие у Страйкера на руках больше ее не смущало.

— Гораздо позже, — прошептала она чувственно. Страйкер пронес ее мимо тенистых акаций и внес в прихожую. Здесь было прохладно и тихо; из окон открывался вид на сияющую гладь океана.

Не останавливаясь, Страйкер внес Темпест в спальню и поставил на пол возле кровати. Затем развязал завязки ее зеленого открытого платья; бретельки соскользнули с плеч, и Страйкер покрыл ее обнаженные плечи поцелуями. Темпест стояла неподвижно. Не то чтобы она робела перед ним, нет, просто ей впервые в жизни хотелось быть тихой, нежной и женственной, испытать покорность мужчине, отдать ему всю себя и получить взамен его тело и душу. И еще она хотела, чтобы этот день запомнился Страйкеру навсегда.

— Ты такая тихая! — изумленно прошептал Страйкер, целуя ее в шею, в то место, где билась голубая жилка. Руки его скользнули под бретельки ее лифчика: тяжело дыша, Страйкер обхватил пальцами ее груди, и Темпест впилась в его плечи, чтобы не упасть: ноги ее вдруг ослабели.

— Я люблю тебя!

Эти слова, исполненные глубокого чувства, проникли в самую его душу, заполнив без остатка. Он словно стал другим человеком, и сущностью этого нового человека стала любовь. Ощущать это было непривычно и удивительно.

— Мы оба любим друг друга, — твердо произнес Страйкер, глядя ей в лицо.

Темпест зарылась руками в его волосы и притянула его голову к себе.

— Навсегда.

Этот поцелуи был нежным, даже задумчивым. Затем Страйкер сдернул вниз платье, и нагота Темпест, прикрытая лишь крошечной полоской тонкого шелка, открылась ему. Страйкер ласкал каждый изгиб ее тела, грудь, возбуждал соски до тех пор, пока они не расцвели, словно розовые бутоны. В глазах у Темпест блестели слезы счастья: она выгибалась ему навстречу, молчаливо моля о новом прикосновении, но не торопила его ни единым словом, ни единым жестом. Ей хотелось, чтобы каждый миг длился вечно. Огонь страсти охватил ее: но эта лихорадка не мучила ее, а приносила неизмеримое наслаждение. Страйкер коснулся соска губами — и Темпест почувствовала, что ноги ее не держат. А руки его скользили все ниже и ниже, пока не добрались до треугольника золотистых волос, скрывающих ее сокровенное естество.

— Не медли! Я так хочу тебя! — простонала она, но Страйкер зажал ей рот поцелуем.

Вкус его губ заставил Темпест забыть обо всем, пробудил первобытные инстинкты, дремавшие в ее теле с того далекого дня, когда Темпест отдалась ему впервые. В тот день она понимала, что у них нет будущего, но все же надеялась; теперь же не нуждалась в надежде, ибо верила в будущее. Страйкер с ней, он любит ее; она больше никогда не будет одинока.

С каждым мигом страсть их расправляла крылья. Потоки теплого воздуха возносили влюбленных в небеса. Страйкер опустился на колени и покрыл поцелуями плоский живот Темпест; та застонала в ответ. Вот он начал ласкать ее ноги от колена до бедра… вот руки и губы его потянулись к заветному сокровищу…

— Страйкер! — взмолилась Темпест.

Он поднялся, подхватив ее на руки, уложил на кровать и сам бросился сверху. Темпест лежала перед ним, раскинувшись; щеки ее пылали, глаза горели страстью. Вот она потянулась к пуговицам его рубашки; сперва Страйкер помогал ей, затем, потеряв терпение, просто рванул рубашку с себя и швырнул на пол. Он вошел в нее, глядя ей в глаза; и тихий дом на острове наполнился стонами, сдавленными криками и словами, лишенными смысла, но несущими в себе древнюю как мир истину любви.

В их соитии не было нежности; они любили друг друга пламенно и страстно, наслаждаясь своей силой и полностью отдаваясь друг другу. Казалось, разум отступил на время, покинул их, предоставляя желаниям вершить свой пир.

Вместе они поднялись на пылающую вершину, вместе вкусили блаженный отдых. А потом боги, предназначившие этих мужчину и женщину друг для друга, послали им сладостный, целительный сон.

Сидя рядом с мужем в роскошном лимузине, присланном в аэропорт отцом, Темпест задумчиво смотрела в окно. Нельзя сказать, чтобы она с нетерпением ждала встречи с родными. Во время ее болезни у родителей хватило такта не обсуждать ее приключения в Центральной Америке и скоропалительное замужество. Но Темпест понимала, что рано или поздно они заговорят. К тому же шофер, старый и доверенный слуга Уитни-Кингов, дал ей понять, что семейство собралось в полном составе и ждет их со Страйкером для разговора.

— Вид у тебя, как будто ты едешь на собственную казнь, — заметил Страйкер, накрывая ее напряженно сжатый кулак своей рукой. — Ну-ка приободрись! Я буду рядом: обещаю, я не дам им разводить пустопорожние разговоры.

Темпест повернула голову; взгляд ее был невесел.

— Я привыкла к нотациям; но на этот раз не знаю, как это вынесу. Они наверняка скажут: «Ну, наконец-то ты совершила нечто разумное и достойное семьи Уитни-Кинг; жаль только, что свадьба произошла в твоем обычном стиле».

Страйкер не стал спорить: он понимал, что Темпест права. Именно это — и почти в тех же выражениях — он до отъезда слышал от Артура и других членов семьи. Но какой смысл теперь, когда все произошло именно так, а не иначе, снова и снова мусолить эту тему. Ничего нельзя изменить. Все, что он может сделать, — быть на стороне Темпест.

— Они тебя любят, а это главное.

— А я — их.

Темпест снова отвернулась, но Страйкер поймал ее за подбородок и заставил смотреть себе в глаза. Он не мог больше молчать о том, о чем догадывался много лет, а сейчас узнал точно.

— Ты чувствуешь свою вину из-за того, что не соответствуешь их ожиданиям, так ведь?

Темпест изумленно уставилась на него. Таких слов она ни от кого еще не слышала.

— Я вовсе не… — Но в этот миг Темпест поняла, что Страйкер прав. Именно это она и чувствует. Вину из-за того, что не может быть похожей на брата и сестру. Она никогда не следовала правилам — нов глубине души именно этого и желает больше всего на свете.

— Не знаю, — прошептала она. — Может быть, итак.

Страйкер обнял ее одной рукой и прижал к себе. Слезы показались у нее на глазах — теперь Темпест уже не стыдилась слез.

— Ты повзрослела, Темпест. Тебе больше не нужно бороться за свободу.

Темпест спрятала голову у него на груди. Незнакомые чувства обуревали ее — никогда прежде Темпест не думала, что в ее жизни возможна такая благодарность, такое доверие… такое счастье. Страйкер знает о ней больше, чем она сама, но никогда он не использовал это знание против нее. Он не пытается вести ее за руку, а хочет, чтобы она сама нашла свой путь. Может быть, это и есть супружество в самом точном и истинном смысле слова?

— Откуда ты все это знаешь?

— Не так уж трудно догадаться, радость моя: нужно всего лишь забыть о раздражении и немного подумать. Я ведь специалист по решению проблем, а ты, моя любовь, — самая сложная проблема из всех, какие мне когда-нибудь встречались. — Он поцеловал ее в губы, затем поцелуями смахнул слезы с глаз. — Какая тебе разница, что они о тебе думают? Ведь у тебя есть я, и я тебя люблю. Люблю такой, какая ты есть. Конечно, мне не всегда нравится то, что ты делаешь, и уж тем более не всегда я готов это молча сносить. Но вряд ли это повлияет на мою любовь. И тебе надо научиться быть взрослой. До каких пор ты будешь позволять родным управлять твоей жизнью? Всякий раз, когда они тобой недовольны, ты словно в отместку им выкидываешь новый номер, еще похлеще: вот, мол, вам! Это же чистое ребячество, а никакая не самостоятельность.

Темпест молчала, удивленно глядя на него. Он был прав, во всем прав. С любым другим она принялась бы спорить, но Страйкера слушала молча и впитывала каждое его слово, как губка.

— Я была глупа, я понимаю это.

— Нет, просто молода. Молодость — это смутное и темное время.

Темпест улыбнулась:

— Благодарю, мой мудрый старый муж.

Страйкер положил руку ей на колено; глаза его зажглись обещанием будущих удовольствий.

— А теперь тихо. Мы приехали.

Темпест с удивлением заметила, что разговор со Страйкером не только дал ей пищу для размышлений, но и помог успокоиться. Теперь она, кажется, уже не боялась встречи с родными.

Страйкер вышел первым и подал ей руку.

— Ну как, ты готова войти в логово львов?

Темпест вышла вслед за ним и подняла на него смеющиеся глаза.

— Конечно. А потом поедем к тебе. Ведь я еще не видела твоей квартиры!

Взявшись за руки, они вместе поднимались по ступенькам.

— Боюсь, тебе там не понравится. Она похожа скорее на номер в отеле, чем на квартиру, в которой можно жить.

— Тогда мы поменяем мебель или подыщем себе новое жилье.

Дверь отворилась им навстречу. Старый дворецкий улыбался во весь рот:

— Добро пожаловать! Позвольте, мисс, от имени всех служащих передать вам поздравления и наилучшие пожелания. И вам, мистер Страйкер.

Страйкер протянул дворецкому руку; Темпест смотрела на него сияющими глазами.

— Поблагодарите всех от нашего имени, Бентон, — ответила она дворецкому, который смотрел на нее с отеческой любовью.

Тот величественно кивнул и указал по направлению к гостиной:

— Вас ждут. Ваши родные хотят отобедать с вами. Повар приготовил ваш любимый торт.

— Шоколадный с кремом?

Дворецкий широко улыбнулся:

— Совершенно верно, миссис Темпест. Она рассмеялась:

— Вот это мне по душе! От мисс Темпест к миссис Темпест!

Страйкер обнял ее за талию и повел через холл.

— Веди себя серьезней, любовь моя, — шепнул он.

Темпест в ответ хихикнула. В этот момент Бентон открыл дверь и ввел молодых в гостиную.

Родным Темпест предстала картина, воплощавшая юность и беззаботное веселье. Темпест была в маленьком белом платье с открытыми плечами; на ногах — белые босоножки. Кожа сияет золотистым загаром, а в рыжих волосах играют отблески тропического солнца. Страйкер стоял рядом: он обнимал ее за талию, словно поддерживал, но в этом жесте не было ничего собственнического.

Оправившись от первого удивления, Артур шагнул вперед.

— Вы задержались. Проблемы с багажом или самолет вылетел с опозданием?

Легким движением бровей Страйкер дал понять, что раскусил эту тактику и не одобряет ее.

— Нет, все прошло без задержек.

— Обед будет готов через час, так что у вас будет время отдохнуть и освежиться. Ваш багаж, думаю, уже на пути сюда.

Отец, похоже, уверен, что они будут ночевать здесь! Темпест хотела возразить, но Страйкер предостерегающе сжал ее руку.

— Благодарим за приглашение, Артур, но, боюсь, мы сможем остаться только на обед. Ведь Темпест еще не видела нашей квартиры!

Артур нахмурился, переводя взгляд с дочери на ее мужа и обратно. Страйкер работал на него — но Артур был умен и понимал, что деловые отношения не распространяются на сферу личной жизни.

— Я уверен, вам будет удобнее здесь. Темпест не привыкла ни готовить, ни убирать за собой.

«Он что, нарочно бьет по больному месту?» — закипая, подумала Темпест. Она едва удерживалась, чтобы не вспылить и не наговорить отцу дерзостей.

Страйкер повернулся к жене и ласково улыбнулся ей. Тестя он как будто и не замечал.

— А по-моему, Темпест прекрасно готовит. Она — смелый и изобретательный повар.

Новобрачные обменялись понимающими взглядами и улыбнулись друг другу, словно вспомнили какую-то общую шутку. В этот миг члены семейства Уитни-Кинг ощутили себя лишними.

Сев на кушетку рядом со Страйкером, Темпест с улыбкой оглядывала родных. Она больше не волновалась о том, что они подумают: какая разница, если Страйкер любит ее и одобряет все, что она делает! Порой он смеется над ней, думала Темпест, но никогда ее не высмеивает. Он уважает ее право на ошибку. Вот еще один ключ к темнице, куда заточили ее завышенные притязания родителей.

— Страйкер имеет в виду спагетти с соусом, — как ни в чем не бывало объяснила она. — Как-то раз одна приятельница посоветовала мне смешать побольше специй; я попробовала — получилось что-то невероятное!

— Готовить не так легко, как кажется, — заметила сестра Темпест, очевидно, стараясь ее выручить. — К этому нужны врожденные способности — а у тебя их, по-моему, нет.

— Спасибо за откровенность, Лаванда, — невозмутимо ответила Темпест.

Та буквально открыла рот, изумленная такой необычной для Темпест сговорчивостью. Но, прежде чем она успела ответить, заговорил брат Роджер:

— В самом деле, почему бы вам не остаться? Страйкер, мы все хотим узнать вас получше. — Роджер был знаком со Страйкером лишь понаслышке, и теперь ему не терпелось поближе познакомиться со смельчаком, сумевшим захомутать его непредсказуемую сестренку.

— Роджер, вы меня удивляете. Вы согласились бы проводить медовый месяц с родственниками? — ответил вопросом на вопрос Страйкер.

Роджер окаменел. Этот молодой человек, настойчивый и трудолюбивый, никогда не отличался быстротой соображения.

— Но ведь вы женились на Темпест только для того, чтобы помочь ей!

— Это в каком смысле? Разве у Темпест есть какие-то проблемы?

Роджер побагровел и обернулся за поддержкой к отцу. Но тот даже не смотрел в его сторону. Все шло наперекосяк; у Артура создалось странное ощущение, как будто до сих пор он совсем не знал свою дочь. Прежде он считал ее вздорной, пустоголовой девчонкой; но теперь в ней чувствовалось какое-то взрослое спокойствие, какая-то… мудрость. Словно она узнала истину, неизвестную ему. Артур пытался отмахнуться от этой неожиданной мысли, но не мог.

Страйкер молчал, слегка улыбаясь, и ждал следующей реплики.

— Но ваш брак… он же ненастоящий! — промямлил Роджер, хмуря белесые брови и бросая взгляд искоса на непривычно молчаливого отца.

— Самый настоящий, Родж, — ответила Темпест и положила голову Страйкеру на плечо.

— Не называй меня Родж! Ты же знаешь, я этого терпеть не могу!

Темпест смотрела на своих родных так, словно видела их впервые. «Почему? — думала она. — Почему Роджера нельзя называть уменьшительным именем? Эти люди выдумали себе сотни бессмысленных правил и возвели их в ранг закона. Нарушитель карается выговором; за особо тяжкие преступления полагается бойкот». Но Темпест больше не боялась наказания. Она свободна и никому не позволит помыкать собой. Она не хочет обижать родных: но ни страх, ни любовь не помешают ей вырваться из клетки, отворенной для нее Страйкером.

— А я терпеть не могу, когда меня обрывают на полуслове. Интересно, почему никто из вас даже не подумал сделать то, что первым делом сделал наш старый дворецкий, — поздравить нас и пожелать счастья?

Темпест снова обвела глазами родных, подолгу задерживаясь взглядом на каждом из них. Левой рукой она в знак молчаливой благодарности сжала руку Страйкера. На этот раз Темпест не кричала, не выходила из себя. Она была совершенно спокойна.

— Дорогая, я уверена, никто не хотел тебя обидеть, — в первый раз послышался голос Шарлотты Кинг.

— Да, конечно. Никто не хотел меня обижать — однако до сегодняшнего дня всем это прекрасно удавалось. Но отныне с этим покончено. Как и почему мы поженились — наше дело, и только наше. Что будет с нами дальше, тоже вас не касается.

— Юная леди, как вы разговариваете с матерью? Не забывай, Темпест, что мы — твоя семья!

— О вас забудешь! — горько отозвалась Темпест и, овладев собой, продолжала: — Я люблю вас всех. Но не настолько, чтобы приносить себя в жертву вашим амбициям. Я не такая, как вы. И никогда не стану похожей на вас. Я устала с вами бороться. Любите меня, но не навязывайте мне своих взглядов на жизнь!

— Темпест!

— Темп!

— Вы забываетесь, юная леди!

Промолчал один Роджер.

Страйкер молча поднялся и протянул жене руку. Они повернулись и вместе пошли к дверям. Артур сделал шаг вперед и остановился.

— Страйкер! Не можешь же ты так уйти!

Страйкер повернулся и смерил босса взглядом.

— Артур, вы не у себя в кабинете. Здесь я не подчиняюсь приказам.

Артур нахмурился, стараясь сдержать гнев. Нет, он не может потерять Страйкера. Такого начальника службы безопасности мечтают иметь едва ли не все крупные корпорации; стоит Страйкеру уволиться — и его тут же пригласят на новую работу с такой же, а то и большей зарплатой и льготами.

— Нам нужно поговорить! — Почти умоляюще Артур протянул руки к Страйкеру и дочери.

— Не здесь и не сейчас. Много лет вы, Артур, посылали меня на выручку дочери. И я спасал ее — ради вас, но прежде всего потому, что любил ее. Мне казалось, что и вы ее любите. Но сегодня я начал в этом сомневаться. — Он взглянул на Темпест — на женщину, которую выхаживал от лихорадки в джунглях, которая охраняла его сон, которая проделала с ним томительный многодневный путь, от которой он не слышал ни слова жалобы. — Темпест — моя жена, и я за нее отвечаю. И никому — слышите, никому! — я не позволю обижать ее и причинять ей боль.

Артур уже открыл рот, готовясь стереть наглеца в порошок, но в этот миг на плечо ему мягко легла рука жены.

— Так вы останетесь на обед? Наш повар приготовил любимый торт Темпест, и всем нам не терпится услышать рассказ о ваших приключениях в джунглях.

Темпест смотрела на мать, открыв рот.

— С удовольствием, — ответил за нее Страйкер и улыбнулся Шарлотте — маленькой женщине, очень похожей с Темпест, если бы не мягкий и покорный взгляд голубых глаз. Никогда прежде на его памяти Шарлотта не возражала мужу. Но может быть, он недооценил ее, и теперь у Темпест появилась союзница?

— О, вот это мне нравится! — Устроившись у Страйкера на коленях, Темпест просматривала газетные объявления о продаже недвижимости. — Послушай: «Двухэтажный дом с бассейном, двадцать акров земли, конюшня на пять лошадей, сад и река. Установлена охранная система. Шесть спален, четыре ванные, общая площадь дома шесть тысяч квадратных футов. Коттедж для гостей: две спальни и ванная». — Она отложила газету и обернулась к Страйкеру. — По-моему, это лучший вариант во всей газете. Сад, куча ванных комнат, коттедж — на случай, если к нам приедут твои отец и брат… Чего еще желать?

Страйкер улыбнулся ее ребяческому энтузиазму.

— Например, приемлемой цены, — заметил он.

— Ну, на дом у нас денег хватит!

— Ты ведь даже не знаешь, сколько он стоит!

Вместо ответа Темпест чмокнула его в щеку. Никогда еще она не чувствовала такого безмятежного счастья. Они со Страйкером не расставались уже почти месяц. Они засыпали и просыпались в объятиях друг друга. Любили друг друга ночью и при свете дня. Мытье под душем, готовка еды, поход в магазин — все превращалось для них в увлекательную игру. Сегодня, пока Темпест варила кофе, Страйкер сходил за газетой рекламных объявлений, и теперь, позавтракав, они просматривали столбцы объявлений в поисках будущего дома.

— Эй, не засыпай! — поддразнил ее Страйкер и слегка ущипнул за бедро.

— Я тебя люблю, — вдруг сказала Темпест очень серьезно.

Темные глаза Страйкера зажглись радостью. Да, с Темпест не соскучишься! Настроение ее меняется с каждой минутой, но во всех своих превращениях она остается все той же Темпест. Его любимой. Однако сегодня Темпест выглядела необычно умиротворенной. Как будто пришла к какому-то решению. Страйкера подмывало спросить, о чем она думает, но он сдерживал свое любопытство и молчал. Темпест нельзя торопить: она должна открыться ему сама.

— Отлично, детка. Я тоже тебя люблю.

Внезапно Темпест ощутила разочарование. Эти слова звучали так… так обыденно. Им не хватало силы, власти, чувства собственности… Господи, о чем это она? Темпест испугалась, не сходит ли с ума. Разве не сама она хотела свободы? Разве не согласилась на брак лишь под тем условием, что Страйкер никогда не станет посягать на ее независимость? Темпест пыталась выбросить из головы эту идиотскую мысль и забыть о ней — но ни то, ни другое ей не удавалось. А Страйкер, как назло, молчал, отхлебывая кофе и просматривая газету.

— Что ж, может быть, ты и права. Если этот дом и вправду так хорош, как написано… — Он отложил газету и встал, спустив Темпест с колен. — Ну что, поедем посмотрим?

— Давай, — согласилась Темпест. Ей вдруг захотелось бежать прочь из хорошо знакомой квартиры. Но на этот раз бегство не принесло желанного чувства свободы. Ведь бежала Темпест от самой себя.

Дом из камня и стекла, окруженный деревьями, стоял на невысоком холме. Конюшня отстояла от него на значительном расстоянии; с другой стороны стоял коттедж, от него к главному зданию вела тропинка. Вокруг него был разбит садик, пестрели клумбы с цветами. Вся усадьба являла собой олицетворение благосостояния, покоя и красоты. Темпест этот дом понравился с первого взгляда.

— Ну как, тебе нравится? — спросила она, оборачиваясь к Страйкеру, — и только слепой не смог бы прочесть у нее на лице восхищения.

Страйкер улыбнулся и сжал ее руку.

— Снаружи выглядит очень неплохо, — задумчиво ответил он.

Темпест надула губки — жест, совершенно ей несвойственный. Сейчас, сама того не подозревая, она выглядела в точности как обычная молодая жена, счастливая и безумно влюбленная в мужа.

— Голову даю на отсечение, что внутри он ничуть не хуже! Ну что, покупаем?

Страйкер шутливо покачал головой:

— Пока я ничего не обещаю. — Не обращая внимания на ее недовольное ворчание, он поднялся на крыльцо.

— Ты мне за это заплатишь! — промурлыкала Темпест.

Страйкер обернулся и смерил ее взглядом.

— Интересная мысль! А чем ты хочешь, чтобы я тебе заплатил? — спросил он, чувствуя, как мгновенно напрягается все тело. Однако сейчас не время и не место. Страйкер снова повернулся к дому; но прежде, чем он успел прийти к какому-нибудь решению, двери открылись и на пороге показалась Эмма Уэст — агент по продаже недвижимости.

— Не правда ли, дом просто чудесный и расположен совсем близко к городу? — лучезарно улыбаясь, спросила она.

Темпест тщетно старалась принять равнодушный вид. Нельзя сказать, что дом поразил ее своей красотой, размерами или ценой. Пожалуй, нет. Просто в глубине души Темпест чувствовала, что именно в этих стенах они со Страйкером смогут жить вместе и быть счастливы. Никогда еще и нигде Темпест не чувствовала себя настолько «как дома».

Эмма ввела их в дом, и Темпест, следуя за ней из комнаты в комнату, ждала, что это чувство исчезнет. Но оно не проходило. Становилось только сильнее.

Страйкер расспрашивал Эмму о состоянии дома и удобствах, а Темпест косилась на него, стараясь прочесть мысли по лицу. Но лицо его оставалось непроницаемым. Темпест снедало нетерпение; ей казалось, что, если они сейчас же не назовут цену, дом непременно купят другие покупатели. Наконец у Эммы запищал бипер, призывая ее к телефону в машину, и Темпест со Страйкером остались наедине в полутемной конюшне.

— Ну? — требовательно спросила Темпест.

— Мне нравится.

Темпест на секунду замерла, а затем бросилась к нему и покрыла его лицо поцелуями. Страйкер прижал ее к себе, смеясь ее простодушному восторгу и радуясь вместе с ней. Он никак не ожидал, что Темпест настолько увлечется идеей собственного дома.

— Ты уверена, что этого хочешь? — спросил он осторожно, как только Темпест дала ему возможность дышать.

Она хотела ответить немедленно, но Страйкер прикрыл ей рот рукой, чтобы потом она не сожалела об опрометчивом решении.

— Едва ли я смогу вести такое хозяйство и одновременно работать. Особенно если появятся дети.

Темпест нахмурила лоб, что-то соображая. Затем перевела взгляд на дом, уютно раскинувшийся на холме — словно Спящая красавица, ждущая своего принца. Или, как в данном случае, принцессу.

— Знаешь, мы с тобой вместе уже несколько недель, и до сих пор мне это не надоело, — задумчиво начала она. — Уже много лет я не оставалась столько времени на одном месте!

— Для тебя это непривычно?

Темпест не стала лгать:

— Может быть. Но у меня такое чувство, словно я с тобой уже целую жизнь.

Она взглянула ему в лицо, но не увидела там ровно ничего. Что-то кольнуло Темпест в сердце — легкий, едва ощутимый, но болезненный укол.

— Рядом с тобой я чувствую себя… целостной. Мне не нужно никуда бежать, не нужно никому ничего доказывать. — Темпест неуверенно пожала плечами и замолкла. Ей уже казалось, что так откровенничать, даже со Страйкером, не стоит. Кто знает, не настанет ли день, когда он начнет бить ее по столь безрассудно открытым уязвимым местам?

Окаменев от изумления, Страйкер прислушивался к себе. Неужто он и вправду готов поверить, что Темпест останется с ним навсегда? Еще месяц назад он полагал, что сумел смириться с ее непоседливой натурой. Однако неожиданное признание Темпест пробудило в нем давно похороненные надежды. Они рвались на волю, и Страйкер уже готов был заявлять свои права и требовать от Темпест подчинения… Но нет, нельзя. Если он поспешит, то потеряет все. Темпест — вольная птица, ее нельзя запирать в клетку. Страйкер должен дать ей свободу, пусть даже все существо его кричит о своем желании привязать ее к себе нерушимыми узами.

— По-моему, попробовать стоит. — Темпест погладила его по щеке; глаза ее не отрывались от его лица. — Я не хочу уходить от тебя, — продолжала она дрожащим от волнения голосом. — Ни на день, ни на одну ночь. Никогда еще я не чувствовала такого… Я не узнаю себя, мне страшно… но хочется, чтобы это никогда не кончалось. — Она зарылась лицом в его грудь. — О, как я хочу, чтобы это счастье никогда не кончалось!

Страйкер крепко прижал ее к себе. Глазам его открывалось радужное будущее, в которое он сам еще не верил. Если это сбудется… Господи, ради этого он готов купить хоть сотню домов! Он сдвинет горы и повернет реки вспять, если после этого Темпест останется с ним навсегда! Темные глаза Страйкера зажглись надеждой — и в тот же миг блеснули страхом. Что ждет их дальше? Если Темпест всерьез решит обосноваться на одном месте, в жизнь его войдет немало новых проблем. Что ж, Страйкеру не привыкать. Он станет для Темпест якорем и поможет ей найти свое место в новой жизни.

— Мы купим дом.

Темпест подняла голову.

— Ты об этом не пожалеешь! — пылко пообещала она.

Страйкер ответил ей нежной, полной любви улыбкой, и Темпест показалось, что она окунулась с головой в океан счастья, о каком прежде не смела даже мечтать.

— Ты никогда не нарушала своего слова, — заметил Страйкер, наклоняясь к ней так, что Темпест почувствовала у себя на губах его теплое дыхание.

— Не нарушу и этого.

Она обняла его и притянула к себе. Сколько чувств, мыслей, воспоминаний слилось в их поцелуе! Свобода, счастье и любовь — и Страйкер, ее муж, которого она сумела сделать счастливым.

— Ой! Извините!

Темпест и Страйкер, смущенные, отпрянули друг от друга. В дверях конюшни стояла улыбающаяся Эмма. Молчание длилось несколько секунд; наконец Темпест рассмеялась.

— У нас медовый месяц, — трогательно объяснила она.

Эмма широко улыбнулась в ответ:

— Понятно!

Страйкер взял Темпест за руку и повел к дверям. Глаза его светились той радостью, которая знакома лишь ангелам на небесах и любящим на земле.

— Так что насчет дома? — Эмма перевела взгляд со Страйкера на Темпест — та, как ни старалась, не могла скрыть улыбку. — Вы согласны! — Эмма искренне улыбнулась в ответ: дом нравился ей самой, и она хотела, чтобы он попал в хорошие руки. — Очень рада. Мы уже стали терять надежду. Дом прекрасный, многим он нравится, но большинству покупателей не по карману.

— Мы его покупаем, — сообщил Страйкер и назвал свою цену.

Эмма нахмурилась:

— Вообще-то ваша цена на порядок меньше, чем просим мы…

— Я посмотрел в справочнике, когда этот дом поступил в продажу. Если вы до сих пор его не продали, надеяться вам и впрямь не на что. Такой дом могут позволить себе очень немногие.

Эмма уважительно кивнула:

— Похоже, вы знаете, как ведутся дела.

Темпест, склонив голову Страйкеру на плечо, рассеянно прислушивалась к разговору. Она знала: Страйкер все сделает как надо. Дом на холме станет их домом.

Попрощавшись с Эммой (она обещала связаться с ними, как только поговорит с владельцем), они отправились в обратный путь.

— Конечно, придется поторговаться, — заметил Страйкер. — Но, думаю, мы можем себе это позволить. Конечно, после такой покупки придется потуже затянуть пояса. Так что — никаких безумных идей с обстановкой! — Он подозрительно покосился на жену. — Не нравится мне твоя плутоватая мордочка! Признавайся, что ты замышляешь?

— Я только подумала… Раз ты купил дом на свои деньги, то, может быть, позволишь мне модернизировать конюшню и обставить комнаты? Для этого понадобится по крайней мере бригада рабочих. А что касается обстановки, я знаю одну женщину-дизайнера — она с удовольствием согласится нам помочь!

Снова Страйкер почувствовал, что она всерьез увлечена идеей нового дома. И вновь теплая волна радости омыла его сердце.

— Отлично. Только хочу предупредить заранее: я ненавижу жесткую мебель! Что толку в стуле, если на нем сидеть нельзя?

Темпест расхохоталась:

— Не беспокойся, выбирать мы будем вместе! Страйкер грозно заворчал. Нет, он готов был хоть сейчас идти в магазин и выбирать мебель для нового дома — просто слышал, что мужьям в таких ситуациях положено ворчать.

— Если повезет, сможем переехать уже через несколько недель! — весело заметила Темпест. Собственный дом как живой стоял у нее перед глазами. В столовой она поставит мебель из вишневого дерева. В гостиной — обязательно огромный диван с многочисленными подушечками. В спальне — старую кровать Страйкера. Сколько работы ей предстоит! Темпест чувствовала, что не может ждать ни минуты.

Страйкер стоял у окна своего нового кабинета. Желтели листья в саду, дорожка, посыпанная гравием, вела от задней калитки к конюшне. Воплощение спокойствия, богатства и красоты. И все это великолепие теперь принадлежит ему. Он должен быть доволен.

Женщина-дизайнер, нанятая Темпест, закончила работу на прошлой неделе. Вдвоем с Темпест они потрудились на славу; комнаты стали уютными, одновременно оставаясь просторными, светлыми. В них не было безликого холодка, который Страйкер встречал во многих богатых домах. За эти несколько недель Темпест сумела превратить особняк на вершине холма в настоящий дом.

Страйкер беспокойно повел широкими плечами. Он должен быть счастлив. Что же не дает ему покоя? Темпест любит его; она весела, ласкова и доверчива, как прежде…

Но умом и душой она не с ним. По ее порывистым движениям, по потаенному блеску глаз, по судорожному энтузиазму, с которым она хваталась за все новые и новые дела, Страйкер догадывался, что Темпест борется с собой. Ее мятежный демон снова гонит ее все дальше.

Они гуляли при луне и совершали верховые прогулки на рассвете. Ездили в город, ужинали в ресторанах и танцевали в клубах. Были в гостях у Уитни-Кингов и приглашали к себе Слейтера с Джой. Но все усилия были тщетны. Темпест чувствовала, как вокруг нее смыкаются стены темницы, и расправляла крылья, готовясь улететь.

Привлеченный каким-то движением за окном, Страйкер поднял глаза и увидел, как Темпест выводит из конюшни недавно купленного серого в яблоках жеребца. Конь хрипел и мотал головой, порываясь скинуть узду; сесть на такого рискнул бы только опытный всадник. Но ни опыта, ни отваги Темпест было не занимать. Одним прыжком она вскочила в седло.

Страйкер невольно вцепился в подоконник, наблюдая за поединком, где боролись на равных конь и человек. Он был против этой покупки, но, повернувшись к Темпест, прочел по глазам, что она ждет вызова и ссоры. Она проверяла Страйкера — видимо, бессознательно, но это не меняло дела. Ждала, когда же он заявит о своих правах, начнет опекать ее и следить за каждым ее шагом. И Страйкер промолчал. Он ездил верхом вместе с ней, видел, что дорога неровна и опасна, — и молчал. Каждую ночь его мучил один и тот же кошмар — Темпест, раненная, истекающая кровью, где-то в прериях под палящим техасским солнцем… Он смирился с кошмарами. У него не было выбора: он дал слово и должен его сдержать:

Конь метался по двору, вставал на дыбы, мотал головой, пытаясь сбросить дерзкую всадницу. Но воля Темпест подчинила себе его дикую силу. Страйкер видел, как она припала к лошадиной шее, как будто шептала что-то в ухо коню — должно быть, просила скакать так, чтобы небу жарко стало! Еще секунда — и всадница скрылась за оградой.

Никогда еще Страйкер не испытывал такого страха! Казалось, за несколько минут он постарел на много лет. Открыв ящик стола, он достал оттуда письмо, полученное два с половиной месяца назад от Джонатана Мерчанта. Это письмо он почти что выучил наизусть: едва ли не каждый день он перечитывал его и только в нем находил свою последнюю надежду.

— Надеюсь, вы правы, миссис Темпест. Но что мне делать сейчас, когда она хочет бежать?

В словах его сквозило отчаяние; тревога прорезала на суровом лице глубокие морщины. Сейчас Страйкер выглядел стариком. За терпение приходится платить; и он платил полной мерой. Но знал, что Темпест приходится еще тяжелее. Она сражается со своими демонами в одиночку. Глаза ее затуманились заботой; под ними появились темные круги. Ночами она любила его с яростным отчаянием, словно тщетно пыталась раствориться в своей любви. День за днем Темпест терзала себя — а это невыносимо больно.

— Видит бог, я хочу ей помочь, — пробормотал Страйкер, захлопывая ящик, — но что я могу сделать? Я не знаю, что мне делать!

Он потянулся к телефонной трубке. Нужно сделать кучу звонков. Вступив во владение наследством Уитни-Кингов, Страйкер неожиданно для себя оказался необычайно занятым человеком. На него свалилась куча административных дел, и скучать не приходилось. Жизнь складывалась так, как до сих пор он мог только мечтать. Только бы Темпест была счастлива…

Потягивая бренди, Страйкер смотрел на игру огня в камине. Прошла неделя. Неделя торопливых телефонных разговоров, тревоги и сосущей пустоты в душе. Завтра команда Дена начинает путешествие вниз по реке. Страйкер крепко сжал в руке стакан. Ден заверил его, что принял все возможные меры предосторожности. Темпест поплывет в третьей группе. Слава богу. Как она ни злилась, Ден не изменил своего решения. Страйкер улыбнулся уголками губ, вспомнив, как она кипела от гнева, когда рассказывала ему об этом. Интересно, знает ли Ден, какого мнения была в тот момент Темпест о его происхождении, образе жизни и умственных способностях?

Но улыбка его тут же пропала, и морщины прорезали суровое лицо. Эти морщины не исчезали с того самого дня, как чартерный самолет унес от него Темпест. Даже сейчас Страйкер корил себя за то, что не полетел с ней.

Днем и ночью его преследовали видения того, последнего страстного слияния. Он хотел привязать ее к себе, но, кажется, достиг прямо противоположного. Никогда, ни с одной женщиной Страйкер не испытывал такого наслаждения. Теперь он ясно понимал, что впервые по-настоящему любит. Но недолгое счастье, отпущенное ему судьбой, окончилось быстрее, чем он ожидал. Что-то шептало Страйкеру, что Темпест не вернется с этой реки, и сердце его пронзал холодный ужас. Он представлял себе все опасности, поджидающие Темпест в путешествии; сначала ему удавалось бороться с этими мыслями, но они посещали его все чаще. Страйкер поднес стакан к губам и сделал большой глоток — но бренди не согрело его. В душе по-прежнему царили холод и тьма.

— Каждый из нас сделал выбор. Ты — свой, я свой. В первый раз… и, прости мне боже, может быть, и в последний. — Он допил бренди и потянулся за второй бутылкой. — Господи, помоги нам выжить!