Часам к двенадцати зарядил мелкий осенний дождь, еще более усугубивший промозглую сырость леса. Зябко передернув плечами, я полез в карман за полиэтиленовым кульком, припасенным как раз на такой случай. Металлоискатель не любит воды. А я не люблю металлоискатель с кульком – и так тихий динамик купленной через Интернет самоделки местных кулибиных через полиэтилен становится вообще еле слышен. А что делать? Тут выбор небольшой – либо сворачиваться и отправляться домой, либо рисковать прибором, за который отдал с трудом накопленные двести долларов, либо кулек. Домой не хотелось. Слишком редко в последнее время получается выбраться на коп. Лишних денег на новый прибор не было и не предвиделось. Осталось нацепить кулек и идти дальше.

«Пииииууууууу» – на очередном взмахе динамик взвыл отчетливым «цветным» сигналом. Может, хоть сейчас повезет? Я перекрестил землю катушкой металлоискателя, стараясь точно определить место, где прибор почувствовал лежащую под землей железяку. Судя по всему, что-то большое. Или маленькое, но лежит практически под самой поверхностью. Так, где-то здесь. Копнем немного левее… Лопата легко вошла во влажную лесную землю, игнорируя мелкие корни. Так… чуть приподнимем грунт, еще два раза вгоним лопату в землю по сторонам, и кусок почвы со свисающей бахромой корней извлечен наружу. Теперь ближе к центру сигнала. С характерным звуком лопата царапнула по металлу. И что у нас здесь? Расчищаем… Извлеченный из земли неровный кусок ржавого металла отправляется в ближайшие кусты. Очередной мусор – осколок размером с ладонь. Такие находки в моей личной «табели о рангах мусора» стоят где-то на третьем месте. Больше них задалбывают только водочные бескозырки и сигаретная фольга, которые, по-моему, растут в наших лесах, и мелкий цветной мусор – куски поясков от снарядов, тэтэшные, маузеровские гильзы и так далее, которые еще надо найти в земле, чтобы убедиться, что ничего полезного здесь нет. Впрочем, от таких вот осколков, пуль, гильз, гнилых патронов и прочего, металлолома времен войны тоже есть польза – по крайней мере, видно, что здесь что-то было, а значит, можно найти что-то полезное.

Закопав вырытую ямку, я присел на лежащее рядом бревно, снял и бросил на землю перчатку, полез в карман куртки за сигаретами. В кармане тоскливо звякнул мой сегодняшний небогатый трофей: три патрона от немецкого маузера 98к, три гильзы от него же, пять тэтэшек и немецкая пуговица. В кармане рип-стоповских камуфляжных штанов еще лежала гильза от нашего ПТР – и все. Еще сегодня попались неразорвавшийся снаряд от сорокапятки и стреляная 82-миллиметровая мина, но эти находки я никогда не трогаю. Аккуратно засыпал землей, и все. Маловато для трех часов копа. Хотя для леса в паре десятков километров от Киева вполне нормально. Тут уже лет тридцать копают. Можно, конечно, что-то интересное найти, но говорят, что на двести километров от Киева все уже давно выбито.

Закурив сигарету, я положил пачку в карман и вытащил лежащие там патроны. Тащить их домой все равно не буду – хранить дома оружие, боеприпасы и прочую запрещенную хрень себе дороже. Поэтому, без особых раздумий, из патронов был извлечен и высыпан на бревно порох, гильзы отправились в кусты, пули, которые поцелее, — в карман (потом вставлю в стреляные гильзы, и ммг готов!). Сделав последнюю затяжку, я положил окурок в кучку пороха, полюбовался на охвативший ее оранжевый язычок пламени с разлетающимися в стороны искрами, надел перчатку и двинулся дальше.

Как тихо в осеннем лесу. Только изредка прощебечет птица да привычно гудит на мелких осколках металлоискатель. А осколков тут много. Гудит почти на каждом шагу. Не могу себе представить, какой ад творился здесь во время войны, когда это железо, сейчас мирно лежащее в земле, летало в воздухе. Конечно, все эти осколки летели не одновременно, но все равно – шансов поймать любимым телом кусок железа было намного больше допустимого. Судя по количеству заросших травой и кустами воронок вокруг, здесь что-то серьезно долбили.

Размышления прервал очередной «вкусный» писк прибора. Что у нас здесь? На первом же копке лопата вывернула из земли лимонку. А вот и первая находка, которую можно назвать более или менее стоящей! Вместо взрывателя – заглушка, опасности никакой не представляет. Под вечер выковыряю из нее тол, и будет красиво смотреться на полке. Лимонка отправилась в карман штанов.

Так, а это что? Метрах в десяти впереди я увидел следы траншеи. Заросшая кустами и небольшими деревцами траншейка полметра глубиной змеилась куда-то вправо, намекая, что в этом месте кто-то держал оборону. Судя по форме траншеи – наши. Вот здесь стоит поискать. Подойдя ближе, я понял, что искать надо очень тщательно, потому что кто-то явно тут уже покопал. И, судя по ямам в полтора метра глубиной, копал долго и серьезно.

Аккуратно, стараясь не провалиться в оставленные ямы – ненавижу тех ленивых тварей, которые не закапывают их после себя! — прошел метров двадцать по брустверу в одну сторону, вернулся обратно по противоположной стороне траншеи. Через метр-пол тора насыпь резко обрывалась крутым склоном холма. Пусто! Все уже выбито до нас. Зато можно прочесать сам склон. Если оборону держали с той стороны, а ее должны были держать именно там, то что-нибудь могло остаться. Поэтому, не забывая водить вокруг датчиком металлоискателя, я стал потихоньку, оскальзываясь на покрывающей землю мокрой листве, спускаться. Ухватившись за ствол ближайшего дерева, остановился и тщательно обшарил землю вокруг – есть сигнал! На свет появилась проржавевшая до дыр масленка от трехлинейки. Вертя находку в руках, я решал – взять ее себе или отнести к категории мусора и выкинуть. В раздумьях даже не заметил, как ноги начали съезжать на мокрых листьях и рыхлой земле склона, а когда заметил – было уже поздно. Чтобы не упасть, оставалось только бежать вниз, стараясь не споткнуться и не разбить металлоискатель. До конца склона оставалось чуть больше метра, и, если б не предательски подставившийся под ногу корень, все закончилось бы благополучно. Последнее, что я увидел, был ствол дерева, несущийся мне навстречу. Потом был удар – и темнота.

Больно! Голова превратилась в сплошной комок боли, которая шевелилась где-то в мозгу и стреляла разрядами молний. Я попробовал пошевелить руками, потом ногами – вроде все на месте и цело. Но вот голова… С выражениями, которые не стоит повторять в приличном обществе, я прикоснулся ко лбу, вызвав этим новую вспышку. Лоб был покрыт чем-то липким, и под пальцами четко ощущались края рассеченной кожи. С минуту посмотрев на красную от крови ладонь, я снова выругался и попытался сесть. Попытка завершилась успешно, но голова сразу же закружилась, и меня повело в сторону. Пришлось прислониться к стволу дерева. Твою мать! Какого я полез на этот склон? Я нашарил в кармане сигареты, вытащил пачку и зажигалку. Руки дрожали, и прикурить удалось только с …надцатой попытки. В голове немного прояснилось. Боль не ушла совсем, но переместилась куда-то на задворки сознания. Докурив сигарету, я нашарил на боку флягу, после нескольких неудачных попыток отстегнул ее от ремня и допил остатки воды. Полегчало. Только после этого я стал осматриваться.

Твою мать! Твою мать! Твою мать! Твою… Это что за хрень??? Я сидел под деревом в небольшом овражке. Какой на фиг овражек? Под склоном, с которого я летел, была дорога! И каким образом осенний лес превратился в летний??? Я где вообще? Похоже, правы математики – минус на минус дает плюс. Адреналиновый выброс от осознания произошедших перемен в окружающем мире мощной волной выгнал остатки боли из головы и прояснил мозги до такой степени, что я смог подняться на ноги.

Я действительно находился в овраге. Вокруг густо рос кустарник, а над ним колыхались на ветру зеленые листья деревьев. Пролетела какая-то птица, что-то зашуршало на противоположном склоне. Какие листья? Какие вообще в ноябре зеленые листья? И тепло. В куртке уже становилось жарко. В голову полезли бредовые мысли о проспавшем энное число лет Рипе Ван Винкле и прочей ненаучной фантастике. Ладно, выберемся к цивилизации – там посмотрим.

Начав выбираться из оврага, я заметил еще одну странность. А как я сюда, собственно, попал? Все вокруг заросло густым кустарником, ветви которого были настолько переплетены, что казались сплошной стеной. Чтобы сюда забраться, надо было, как в джунглях, хорошо поработать мачете. Между тем никакой просеки или других следов того, что в этот овраг вообще ступала нога человека, видно не было. Кстати, о мачете – где моя лопата? И металлоискатель? Лопата нашлась рядом с деревом. А металлоискателя не было. Пошарив вокруг дерева и ничего не обнаружив, я снова уселся на землю и закурил. Похоже, придется-таки собирать деньги на новый прибор. Но эта проблема быстро отошла на второй план, вытесненная мыслями о разбитой голове и странных переменах в окружающей обстановке. Причем голова в данный момент беспокоила сильнее – боль возвращалась.

Докурив, я снова предпринял попытку выбраться из оврага. На этот раз, с помощью лопаты и матерного словца, все же удалось победить кустарник. Лес встретил меня веселыми солнечными лучами, пробивающимися сквозь нежно-зеленую листву, писком комаров, отдаленным птичьим пением и, казалось, вездесущей паутиной между деревьями. Ненавижу пауков! Змеи, жуки всякие – нормально. А вот пауков с детства ненавижу! С такими мыслями, рассекая впереди лопатой паутину, я, надеясь добраться до цивилизации, пошел по лесу.

А, собственно, куда я иду? Этот вопрос пришел в уже более или менее прояснившуюся голову минут через десять. И где я вообще? Совсем забыл про лежащую в кармане «Нокию» с GPS. Я достал телефон – сети нет, но в этом ничего странного для лесной глуши – и включил GPS. Ни одного спутника. Подождав минут пять и выкурив еще сигарету, перезагрузил телефон. Тот же результат. Может, ударил аппарат, когда падал? Повреждений вроде нет. Наверное, деревья небо закрывают, потому и спутников не видно. Надо найти какую-то полянку. Еще полчаса я шел в неизвестном направлении, пока поиски полянки, над которой был бы нормальный открытый участок неба, не увенчались успехом.

Выйдя в самый центр поросшей высокой травой лесной поляны, я снял рюкзак, закурил сигарету и запустил GPS. Солнце начинало припекать. Поглядывая одним глазом на висящий на шнурке телефон, достал из рюкзака двухлитровую бутылку минералки, немного подумав, вытащил еще пакетик орешков. Экран состояния спутников все так же оставался пустым. Снова выключил и включил телефон. Пусто. «Нокия» отправилась обратно в карман, а я снова предался размышлениям о странном переходе из осени в лето, попутно поглощая орешки и запивая их минералкой. О том, что заблудился в лесу, я не беспокоился. Не тайга все-таки. В тех лесах, что остались вокруг Киева, заблудиться сложно – максимум пару часов ходу в любом направлении – и выйдешь из леса.

Из размышлений меня вывел звук моторов. Я прислушался. Не похоже на машину. Звук доносился откуда-то сверху и все приближался. Задрав голову, я повернулся так, чтобы солнце не било в глаза, и постарался высмотреть источник шума. Звук нарастал, хотя самолета все еще не было видно. В конце концов он показался. От увиденного по моему телу вновь прошла волна адреналина. Я как стоял на месте с пачкой орешков в одной руке и бутылкой в другой – так и сел. Немного левее полянки, на которой я находился, в небе медленно плыли самолеты. Девять больших двухмоторных самолетов с пропеллерами в сопровождении трех маленьких, тоже, судя по всему, с пропеллерами. И, насколько я понял, на самолеты гражданской авиации пролетающий надо мной антиквариат совсем не походил. Больше всего картина в небе напоминала группу бомбардировщиков, летевших в сопровождении истребителей. Песец!

Дрожащими руками я вытащил из пачки очередную сигарету и стал прикуривать. Попытался затянуться и заметил, что поджигаю сигарету с фильтра. Очередной раз выругался и, оторвав фильтр, снова прикурил. Это что за фигня такая? Какие, мать их, бомбардировщики? Какие истребители? В голове был полный хаос и броуновское движение версий, из которых вырисовывались три основные: или реконструкторы шутят, или кино снимают, или я перенесся во времени. Версии реконструкторов и кино отпали почти сразу. Я понимаю, если б еще встретил в лесу людей в форме времен войны. Но раритетные самолеты у реконструкторов… Разве что в их ряды затесался какой-нибудь олигарх. Но это совсем ненаучная фантастика. Со съемками фильма то же самое. Даже Голливуд не станет тратить деньги на двенадцать действующих моделей самолетов семидесятилетней давности, когда можно это все прорисовать на компьютере.

Закралась еще мысль о последствиях удара головой. А что? Голова – предмет темный. Сильный удар вполне может вызвать галлюцинации. Вот и показалась мне стайка птиц строем бомбардировщиков… Я снова посмотрел на небо. Только теперь, отвлекшись от размышлений, я понял, что гул моторов все еще не стих. Надо мной пролетала очередная порция антиквариата. Галлюцинации продолжаются? Я ущипнул себя за ногу. Больно! Мотнул головой, несколько раз крепко зажмурил глаза и снова посмотрел вверх. Самолетов уже не было видно. Но шум моторов никуда не делся. Это что же получается, если у меня не поехала крыша и не оправдается версия с реконструкторами, то я перенесся во времени? Каким образом? Боясь, чтобы крыша не уехала еще дальше, я решил отложить все размышления о сложившейся ситуации на потом. Но на всякий случай надо быть осторожнее, пока не узнаю точно, в чем тут дело. А пока ситуация не прояснится, примем за рабочую версию перенос во времени.

Оля осталась с нами. Все-таки я уговорил Терехина. Да и она не протестовала. Сейчас девушка сидела возле носилок с раненым майором и, изредка бросая на меня косые взгляды, колдовала над его бинтами. Мужская же половина – я, четыре бойца и политрук – сгрудились вокруг горевшего в предварительно выкопанной ямке небольшого костерка. Да, Терехин тоже сидел с нами. Видимо, все же не такой он и зажравшийся тип – с рядовыми бойцами посидеть не брезгует. А то, что требует вести себя исключительно по уставу и бдителен без меры, — так работа ведь у него такая. Следить за моральным (и не только) обликом бойцов доблестной Рабоче-крестьянской Красной армии, пресекая при этом всяческое разложение ее рядов и выявляя в них врагов трудового народа. Загнул, да? Это меня после ужина потянуло на философию. Мы только закончили поедать удивительно вкусный хлеб (я же никогда не любил хлеб!), запивая его водой, и теперь ловили уставшими телами остатки тепла, уходящего вместе с солнцем.

После памятного разговора с Терехиным прошло где-то полчаса. Поскольку майору становилось все хуже, политрук, поразмыслив, решил устроить привал прямо на месте нашего знакомства и возобновить продвижение к линии фронта утром. За это время майор так и не пришел в сознание. Только время от времени тихонько постанывал. Так что, пользуясь тем, что пока никто никуда бежать не собирается, я успел провести инвентаризацию оставшегося имущества, зарядить трофейный карабин, который после стрельбы по мотоциклу так и оставался пустым, и познакомиться с остальными четырьмя членами вышедшей на меня группы окруженцев.

Слева от меня сидел представившийся Сашей среднего роста молодой парень с давно нуждающейся в мытье густой шевелюрой, не менее грязным, но, несмотря на это, открытым и вызывающим доверие лицом. Это был тот самый Гримченко – обладатель ДП, которому Терехин отдал мой «парабеллум». Он был одет в форму бойца, причем от правого рукава гимнастерки остались одни лохмотья чуть выше локтя, а оставшееся зияло многочисленными прорехами, из-под которых проглядывало где покрытое грязью тело, а где не менее грязные остатки нижней рубахи. Сапоги пулеметчика уже давно просились даже не на пенсию – на кладбище. Правый сапог, если не считать разорванного голенища, был еще относительно цел. Зато подошва левого держалась в основном на тряпке, которой Гримченко перемотал носок сапога. В данный момент он сидел привалившись к дереву и тупо смотрел на выглядывающий из ямки мерцающий язычок огня. Время от времени почесывал голову – в волосах, после долгих скитаний по лесам, явно завелась и сейчас вовсю хозяйничала какая-то живность.

Рядом с ним сидел Михалыч. Так его называли остальные бойцы этого маленького отряда, кроме Терехина, обращавшегося к нему исключительно «товарищ старший сержант», и так он представился мне. Он единственный из всех сохранил головной убор – низко надвинутую на лоб пилотку, из-под которой строго поблескивали серые, почти бесцветные глаза. Кроме выразительных глаз, которые сразу отбивали всякую охоту шутить с этим человеком, его лицо могло похвастаться внушительными усами, на общем фоне которых явственно выделялись седые волоски. Михалыч был одет в не менее антуражную, чем у остальных, гимнастерку, которая к тому же могла похвастаться внушительной пропаленной дырой на правом боку, из-под которой виднелись пятна ожогов. На левой петлице поблескивали, отражая свет костра, три треугольника, а правая петлица отсутствовала. Михалыч сидел и задумчиво приглаживал рукой ус, время от времени его покусывая. Иногда он морщился, и тогда его вторая рука на миг дергалась в направлении ожогов, но тут же снова замирала на колене.

Прямо напротив меня сидел Алфедов – судя по всему, моя нянька, которому Терехин, похоже, поручил приглядывать за возможным вражеским диверсантом. Мной то есть. Из внешности Алфедова можно было выделить только перебинтованную руку и чуть менее рваную, чем у остальных, форму. Хотя дыр и на ней было с избытком. В остальном же… Знаете, бывают такие люди, описывая которых все время спотыкаешься на слове «обычный». Все в них какое-то… обычное. Даже глазу не за что зацепиться. В общем, если попытаться выделить его из всей собравшейся у костра компании, можно смело сказать – кроме забинтованной руки, особых примет никаких. И еще – кроме неразговорчивости. Когда я знакомился с вышедшими на меня окруженцами, Алфедов сухо назвал свою фамилию и тут же, отвернувшись, отошел в сторону. А сейчас сидит и дожевывает свой кусочек хлеба, такой же маленький, как и тот, что достался каждому из нас. Но мы уже все свой хлеб съели, а этот, гляди, ест медленно так… Удовольствие растягивает?

Рядом с ним – Терехин. Ну что о нем еще можно добавить, кроме того, что я уже говорил? Сразу видно, что раньше он выглядел живым воплощением образцового внешнего вида, описанного в уставе. Даже после блужданий по лесу и всех прочих неприятностей волосы политрука сохранили пусть подобие, но прически. Вынужденная небритость его раздражала – морщится каждый раз, как трогает подбородок. А трогает он его довольно часто и, похоже, автоматически. Видимо, в сознании Терехина никак не может уложиться мысль, что на подбородке обосновалась растительность. Или просто подбородок, не привыкший к такому вопиющему непорядку, чешется? Форма на нем пусть тоже в нескольких местах порванная, но все же наиболее приличная среди обносков остальных окруженцев, да и моих лохмотьев, по правде, тоже. Вон, даже пуговица верхняя застегнута! В общем, если мы все, здесь собравшиеся, выглядим, будто после схватки со стаей диких кошек в каких-то колючих зарослях, то по внешнему виду Терехина можно было подумать, что он максимум скатился по пологому склону в неглубокий овражек, встал, отряхнулся и пошел дальше. Правда, фуражку забыл подобрать. Сидит вот сейчас, глаза прикрыл. Спит? Не спит – опять вот рукой щетину проверяет. Имя и отчество его, кстати, тоже не знаю. Представился как «младший политрук Рабоче-крестьянской Красной армии Терехин. Вы можете обращаться ко мне «товарищ младший политрук».

Ну и последний член нашей пестрой компании сейчас, повернувшись широкой спиной к огню, мирно похрапывает. Представился он просто Лешкой, тезка, значит. Судя по всему – тоже простой красноармеец. Белобрысый, росту огромного, силы, похоже, тоже немереной… Говорил, что артиллерист. Ну да, с такими габаритами он там и вместо лошади мог пушку тащить и снарядные ящики ворочать. Кстати, когда знакомился с ним и после, заметил любопытный факт. Вот, многие представляют себе таких здоровяков белобрысых эдакими флегматичными увальнями. Ну, типа добродушный такой сельский детина, привыкший сдерживать силу, чтобы случайно никому ничего не повредить. А то как захочет пожать руку, да и оторвет ненароком, как лапку таракану. А этот вот не такой простой. Нет, конечно, совсем не как в фильмах – жлобского вида сержант с тупым лицом, охаживающий где-то в застенках подкованными сапогами ребра очередного допрашиваемого. Совсем нет! Просто, несмотря на какое-то детское, огромное детское лицо, глаза у него были хитрыми-хитрыми. Да и пошутить, похоже, любил. Когда хлеб делили – выдал: «Алфедов, зачем те стоко хлеба-то? Ты и так тощий – те терять-то нечего. А я ж и похудеть могу – мне добавка положена!» Чем вызвал очередной хмурый взгляд Алфедова, смешок Михалыча и недовольство Терехина. Впрочем, политрук ничем, кроме выражения лица, своего недовольства не выдал. Одет Лешка был как все. В грязные лохмотья, когда-то бывшие формой бойца РККА, с огромным бурым пятном на спине.

Закончив делать перевязку майору, к костру подошла Оля. Она тоже принимала участие в этом подобии ужина, но, в отличие от остальных, предпочитавших после еды погреться у костра, доев хлеб, сразу пошла к раненому. Сначала попыталась напоить его из моей трофейной фляги, а потом поправляла бинты. Правильная девчонка! Свое дело поняла сразу. Сейчас она присела с нами. Между мной и Лешкой, но явно поближе ко мне. За все это время она сказала лишь пару фраз. Да и то сначала поблагодарила за хлеб, а потом попросила у меня флягу.

Так мы и сидели вокруг костерка. Лес, огонь, урчание недокормленных желудков да амбре давно не мытых тел окруженцев. И еще комары. Орда насекомых, пикирующих на нас с противным звоном. У них, наверное, тоже время ужина. Раньше я их как-то не особо замечал. А тут – налетели. Ну, для борьбы с комарами у меня есть давно испытанное средство. Я достал трофейные сигареты, и глаза сидящих у костра снова заблестели. У всех, кроме Терехина. Тот, увидев орла на пачке, брезгливо сморщился и глянул на меня так, будто я сейчас начну агитировать за переход на сторону фашистов, используя в качестве наглядного пособия этого самого орла.

— У немцев на хуторе взял, — объяснил я ему и, достав себе сигарету, протянул пачку пожирающему ее голодным взглядом Гримченко. — Угощайтесь.

Пока пачка шла по кругу, я чиркнул зажигалкой и с удовольствием выпустил в сторону ближайшего комара струю дыма. Сигареты вернулись ко мне в количестве двух штук, сиротливо перекатывающихся в пачке.

— Эт дело! — Михалыч прикурил от зажженной в костре веточки. — А мы уже неделя как последние крохи табачка снюхали…

Кстати, насчет табачка. У меня осталось только две сигареты и кисет с газеткой. Мне пришло в голову, что сворачивать-то сигареты я не умею! Тут же целое искусство, впрочем прекрасно известное любому курильщику этого времени. А у меня опыта – смутные воспоминания о том, как отец в 89—90-м, когда сигареты из магазинов исчезли, сворачивал козьи ножки с привезенным бабушкой из села самосадом, да один раз я сам, уже лет через десять, нашел в селе на шкафу дядин узелок с табаком да попробовал и себе свернуть сигарету. Получилось тогда явно что-то не то. Сигарета вышла слишком толстой – газеты я оторвал многовато. А сейчас как быть, когда трофейные закончатся? Спалюсь ведь сразу! В ларек тут не сбегаешь – надо либо беречь сигареты и в конце концов бросать курить, когда закончатся, либо искать какие-то отмазки, почему я не умею нормально сворачивать сигареты. Может, сказать, что я только начал курить? Или что трубку курил раньше? А трубка где? Потерял? Трубка, которую я купил этим летом и, весь такой на понтах, курил в августе – сентябре, осталась дома, неизвестно за сколько километров и более чем за семьдесят лет от этого места… Ладно, две сигареты пока есть, а потом посмотрим. Я сделал еще пару затяжек, забычковал оставшийся окурок и аккуратно положил его обратно в пачку.

Остальные наслаждались свалившимся на них в виде моих сигарет счастьем. Кроме Оли и Терехина. Оля, как приличная девушка, не курила, хотя, похоже, ничего не имела против табачного дыма вокруг (пассивное курение вредно! Но кто сейчас об этом знает?). Терехин же или тоже не курил, или принципиально не мог взять сигарету из фашистской пачки, да еще и предложенную возможным пособником проклятых захватчиков.

— …Так мы, ну, когда фашисты из пушек лупанули… — Оказывается, пока я размышлял о табачных проблемах, возле костра завязался разговор. Сейчас что-то рассказывал Михалыч. — Мы в землю вжались… А окопы-то – одно название! Мы ж как шли, уже солнце садится, а тут ротному нашему приказ – задержать противника и прикрыть отход колонны. Окопы по пояс только успели вырыть… Так вот, копаем мы, значит, темно уже… А тут немцы лупят. Мы залегли, а когда выглянули – мама дорогая! Немец цепью валит, уже рядом совсем. Нам бы пулемет – выкосили б фашистов как траву! Дак не оставили же! Кто с чем был, так и остались. Да еще ящик гранат нам с подводы бросили. А мы как тот ящик открыли, ну, чтобы гранаты разобрать, глянь, а там все учебные!

— Это что! — ударив себя по колену, перебил сержанта Лешка. — Вот нам на позицию снаряды привезли. Мы ящики-то открываем – там картечь! А нас-то против танков поставили! Наш лейтенант к водителю. Гворит, ты что ж, бл…, это привез? Нах…, бл…, мне картечь-то, если счас танки попрут? Я их, мать-перемать, этим долбить буду? Ты, идиот, так тебя и еще раз эдак, не видишь, куда приехал и что привез? А тот ему, мол, я-то тут при чем? Загрузили, сказали, куда везти, — я и привез. Не хошь, грит, не бери. Вот. А ты – гранаты учебные…

— Митрофанчик! — Терехину эти, по мне, так несомненно интересные разговоры о хаосе первых дней войны, помноженном на раздолбайство служб обеспечения, не понравились. Почему-то о самой теме разговора он промолчал, хотя это было явно по его части – налицо зачатки морального разложения. Или уже не зачатки? Но промолчал. — Заступаете со старшим сержантом Белынским в караул. Через два часа вас сменят Алфедов и Гримченко. Потом дежурю я. Всем, кроме рядового Митрофанчика и старшего сержанта Белынского, спать.

Надо же! А меня в караул, значит, не поставили. Не доверяют! Ну и черт с ним. Зато высплюсь. Хотя, если подумать, политрук еще больше поднялся в моих глазах. Тоже дежурить будет. Да еще и один. Да еще и в «собачью вахту»…

Я посмотрел на поднявшегося Лешку, который с недовольным выражением лица развернулся и куда-то потопал, потом на Михалыча, с невозмутимым лицом вскидывающего на плече карабин. Остальные уже легли и, похоже, мгновенно уснули. Точно не спал только Терехин. Да Оля так и осталась сидеть у костра.

— Держи. — Я протянул ей свернутый сидор, из которого предварительно вытащил все твердые предметы. — Под голову положи вместо подушки.

Она благодарно на меня посмотрела, взяв предложенную эрзац-подушку, улеглась поближе к костру. И ко мне. Знаете, несмотря на то, что рядом лежала симпатичная девчонка, никаких левых мыслей о ней у меня не возникало. Может, последствия тяжелого дня? Или то доверие, с которым она ко мне относилась. По идее, она после всего произошедшего должна была ненавидеть всех мужчин, независимо от цвета формы и других признаков. Однако ж нет. Все-таки голова – предмет темный. А женская голова – темнее вдвойне. С этими мыслями, а также мимоходом подумав о простуженных почках и прочих последствиях сна на голой земле, я и заснул. Так прошел мой первый день на войне, которая закончилась за десятки лет до моего рождения.

Новый день начался с того, что кто-то тряс меня за плечо. Просыпаться жутко не хотелось. Я, игнорируя настойчивость будившего, все еще пытался ухватиться за ускользающие остатки сна, но на его место уже приходила боль. Болело все. Жестокая крепотура в ногах, абсолютно не привыкших к такому кроссу по пересеченной местности, который им пришлось вынести вчера, ломота в спине после сна на голой земле, еще какой-то сволочной корень врезался в лопатку… И снова болела голова – последствия вчерашней встречи с деревом. Все это присоединилось к будившей меня руке и настаивало на немедленном пробуждении. Вспомнив чью-то мать, я открыл глаза. Сквозь листву пробивались лучи солнца, хор птиц пел свой гимн утру, рядом жужжало какое-то насекомое. Утро было бы прекрасным, если б не общее состояние организма и не тот факт, что это было утро, я так и не выяснил, какого числа, 1941 года. Надо мной нависало усатое лицо Михалыча.

— Ну ты и спать горазд! — донеслось откуда-то из-под усов. — Вставай давай, значит, майора похоронить надо.

Оказалось, что ночью майор умер. Я повернул голову в сторону носилок. Майор лежал в той же позе, в какой я запомнил его вечером. Над носилками стояли остальные члены отряда окруженцев. Туда же, убедившись, что я окончательно проснулся, направился сержант. Я, постанывая, кое-как принял сидячую позу. Оля, оказывается, уже тоже проснулась. Ну да. Сельская жизнь приучает к ранним подъемам. Это для меня, привыкшего к будильнику по будням и спать до десяти по выходным, вставать в такую рань, да еще после всех вчерашних событий, было проблемой. А они вон уже все проснулись. Бодренькие, насколько можно быть бодрым после всего пережитого.

Организм настоятельно требовал утренних процедур. За неимением умывальника, мыла и зубной щетки из процедур мне оставалось только облегчиться. Что я и сделал за ближайшим кустом. Блин, даже руки помыть негде, не говоря уж о душе. По запаху я уже постепенно приближался к неизвестно сколько прожившим в лесу окруженцам. И ничего с этим до ближайшей реки или хотя бы дождя не поделаешь. Ничего. Главное – живой.

Когда я вернулся в наше подобие лагеря, Оля протянула мне хлеб. Ма-а-аленький такой кусочек. Ну да, хлеб экономить надо. Пока что пополнение запасов не предвидится. Завтрак был проглочен за пару секунд, и под аккомпанемент урчания удивленно-раздраженного столь малым количеством еды желудка я подошел к собравшимся у носилок бойцам.

— Надо похоронить по-человечески-то. — Лешка повторил то, что я уже услышал от Михалыча.

— Да как мы его похороним! У тебя лопата есть? Или руками рыть будешь? — Это, на сегодняшний день, самая длинная фраза, которую я услышал от Алфедова за все время нашего знакомства. Впрочем, по степени недовольства она не отличалась от остального, ранее мной от него услышанного.

Решение, как старший по званию, принял Терехин:

— Майора похоронить. Боец Митрофанчик, найдите, чем копать!

Политрук еще выше поднялся в моих глазах. Да, он бдительный и насквозь идейный, с уставом в голове вместо мозгов. Но все же, несмотря на то что мы в тылу врага и оставаться долго на одном месте опасно, понимает ведь, что оставлять вот так просто труп товарища… не по-человечески. А ведь мог найти десяток причин, почему не следует задерживаться, чтобы похоронить умершего.

Лешка задумчиво озирался, подыскивая, чем можно выкопать могилу. Лопат ни у кого из бойцов не было. Вообще со снаряжением было туго. Да, оружие было, но вот остального… Ни у кого даже каски не было. У Михалыча, правда, был еще штык, но этой трешечной иглой только дырки хорошо делать. Кстати о штыке. После секундного раздумья я отошел к своим вещам, сваленным в кучку возле сидора, и, вернувшись, протянул Лешке один из немецких штык-ножей. Второй, решив тоже принять участие в работе и хоть так отблагодарить майора за спасение от сверхбдительного политрука, оставил себе. Инструмент не особо подходящий для того, чтобы копать большие ямы, но ничего лучше не было. Лешка почти сразу понял мою мысль и взял штык-нож.

Мы выбрали ровный участок земли, максимально удаленный от деревьев и кустарника. Копали долго. Вначале дело шло легко – единственным препятствием в мягкой лесной земле были тоненькие корешки трав, которые хорошо заточенный штык-нож резал даже не замечая. Мы подрезали по периметру дерн, небольшими кусками отбросили его в сторону, освободив необходимый участок голой, одуряюще пахнущей земли. Затем начали разрыхлять штык-ножами землю. Теперь нам уже доставляли некоторые неудобства толстые корни. Да, с хорошо заточенной лопатой их даже не замечаешь. Но со штык-ножом, пусть и отлично заточенным (впрочем, земля его быстро затупила), корни представляют собой проблему. Мы долбили землю, как дятлы дерево. Разрыхлив на глубину штыка землю на одном участке, переходили к другому. А в это время Алфедов и Саша Гримченко руками выгребали разрыхленную землю. Чуть позже к ним присоединился Михалыч. Он сначала о чем-то посоветовался с Терехиным, указывая на Гримченко, а потом отошел к носилкам. Через несколько минут, вернувшись, поставил на землю возле Саши сапоги майора. Тот посмотрел на Михалыча, потом на принесенные им сапоги, на свои сапоги и, кивнув, без слов вернулся к работе. И правильно. Майору ведь сапоги уже не нужны. А Саша, того и гляди, босой останется.

Весь процесс занял часа два. А может, и больше. Руки были стерты чуть не до крови. Я, конечно, привык к лопате, но раньше работал в перчатках. А сейчас – голыми руками и с таким неподходящим инструментом. Но, стиснув зубы, продолжал долбить и долбить землю, ожесточенно терзая мешавшие корни. Наконец яма была готова. Всего полметра глубиной, но дальше копать мы были уже не в состоянии. Тело майора положили в свежевырытую могилу, постояли немного и принялись забрасывать землей. Постояли еще немного над холмиком. Спи спокойно, майор!

— Уходим. — Терехин отвернулся от свежей могилы и обвел взглядом оставшихся.

Я, немного покачиваясь – ноги затекли, пока копал, — отошел к своим вещам, непослушными руками закинул их в сидор, тот – себе за спину, карабин – на плечо, и вернулся к отряду.

— Алфедов, идешь впереди, — скомандовал политрук.

Мы выстроились в колонну. Алфедов исчез за деревьями, остальные подождали с минуту и двинулись следом. Первым шел Терехин, за ним – Михалыч, потом мы с Олей, и замыкал строй Гримченко с ДП наперевес.

По лесу мы шли не спеша, стараясь не шуметь. Я немного пришел в себя – ноги уже не так гудели, да и руки чуть отошли. Правда, немного пекли вздувшиеся на ладонях пузыри, но терпимо. Оля тоже держалась молодцом. Судя по всему, долгие прогулки были ей не в новинку. Шла спокойно, начала даже немного посматривать по сторонам. Молодец девка, оправляется от пережитого потихоньку! Так прошло полдня. Очень хотелось пить – вся вода ушла, когда копали. Обеда у нас тоже не было. То ли Терехин не хотел останавливаться, то ли он экономил хлеб – шли мы на пустой желудок и без остановок.

Первый привал сделали, когда солнце уже начало уходить к западу. Под разлапистым деревом стоял Алфедов. На вопросительный взгляд Терехина он молча указал на бьющий в десятке метров от дерева небольшой родничок, от которого куда-то влево убегал тоненький ручеек. Вода была очень кстати. Мы наполнили все три имеющиеся фляги, две из которых были моими, и напились в кого сколько влезло. Терехин обвел взглядом бойцов, сидевших на земле и не выражавших никакого энтузиазма по поводу продолжения похода:

— Десять минут отдыхаем.

Кстати о птичках. А я ведь сегодня еще не курил.

Такими темпами я же и курить брошу! Если не загнусь раньше – о сигаретах я забыл совсем не от хорошей жизни. Достал из кармана остатки трофейных сигарет. Михалыч тоже вытащил откуда-то из пилотки сигарету. Он что, две у меня взял вчера? Остальные, то ли более стеснительные, то ли просто прощелкавшие вчера клювом, жадно смотрели на нас. Все, кроме Терехина. Тот, похоже, все-таки не курил. Я посмотрел на пачку, потом на страждущих – нет, сигареты я им не дам. У самого осталось две штуки плюс вчерашний бычок. Немного порылся в сидоре и протянул Лешке завернутый в газетку кисет с табаком и одну из зажигалок.

— Слушай, а пожрать-то там у тебя больше ничего нету? — Тот, развернув газету и увидев табак, явно воспрянул духом. — У тебя сумка-то, похоже, волшебная. Вот хлеб вчера – нате, сигареты – нате, водички – нате, покопать чем – нате, а щас вот и табачок сыскался!

— А я запасливый, — отшутился в тон ему. — Только жратвы больше нет.

— А мож, у тебя там и патроны отыщутся? А то у меня в пулемете полдиска только осталось. А у этих, — неопределенно мотнул головой в сторону присоединившийся к разговору Гримченко, — у кого два, у кого четыре патрона. Самый богатый – Михалыч. Он целых пять патронов сберег.

— Патроны есть, — затягиваясь вчерашним окурком, повернулся я к Гримченко. — Только немецкие. Я же у них карабин отобрал. Да еще магазин с пулемета снял, когда уходил. А зачем тебе пулемет, раз патронов мало? Выкинь его да раздай патроны тем, кто с карабином.

Краем глаза я заметил, что политрук как-то странно посмотрел на меня. Только сейчас мне пришло в голову, что я ляпнул. Я же открыто предложил бойцу бросить оружие! Йоооо… Но, слава богу, обошлось. Терехин смолчал. Зато Гримченко насупился:

— Скажешь тоже – выкинь! Я ж за него в ответе. Мне взводный наш говорил: «Смотри, Гримченко, прое…шь пулемет – буду с тебя так шкуру спускать, трибунала, как в увольнение, просить будешь!»

— Сурово, — кивнул я. — А чего так, случаи уже были?

— Чего? — Гримченко явно меня не понял.

— Ну, в смысле, прое…л уже чего, что командир тебя так?

— Да было дело… Мы как-то, за месяц до войны, реку переходили вброд. Ну, там яма была, так у меня нога туда соскользнула. Я – бултых! А пулемет над головой же держал. Ну и выпустил. Потом нырял чуть не час, пока достал. Хорошо, течения там почти не было. А взводный тогда меня по всякой матери, говорит, мол, из-за меня взвод в норматив не уложился. Да трибуналом стращал, если пулемет не найду.

— Шкуру с тебя спустить надо было! — Михалыч, выпустив целое облако дыма, аккуратно забычковал сигарету и сунул окурок обратно в пилотку. — Ишь, пулемет утопил он. А если враг? Так ты им что скажешь? Счас, подождите, я пулемет только выловлю? От же раздолбай… — Михалыч еще что-то выговаривал Гримченко, а я уже повернулся к Оле:

— Ты как? Сильно устала?

— Да нет, все в порядке. — Она подняла на меня глаза. — Спасибо тебе… Ну, что там… на хуторе…

— Да не за что! — Мне стало даже как-то неловко. — Ты выкинь поскорее из головы тот хутор. Или попытайся хотя бы выкинуть. Не надо оно тебе…

— Все в порядке, — повторила Оля, и вдруг взгляд ее приобрел какой-то холодный блеск. — А забывать я не хочу. Я и деда своего, и себя тоже фашистам припомню!

М-да. Вот тебе и девчушка с хутора. Глаза такие – видно, зубами рвать немцев собирается. А почему бы и нет? После всего пережитого имеет право. Да и лучше уж так, чем если бы занялась самокопанием и впала в депрессию. Характер, похоже, у Оли тот еще.

— Все, идем дальше. — Терехин поднялся. — Алфедов, ты впереди.

Следующая наша остановка случилась уже под вечер. Мы оказались перед пологим склоном. Алфедов ждал нас, сидя на старом пне, при этом не забывал поглядывать по сторонам.

— Товарищ младший политрук, — сказал он, когда мы остановились. — Там, метров через двести, дорога. А если направо отсюда пойти – полянка будет. На ней наши лежат. Расчет минометный…

Терехин кивнул:

— Показывай, где та поляна.

На поляну мы вышли буквально через пару минут.

Тут действительно был бой. Почти посередине поляны валялись два разбитых миномета, 82 миллиметра, и пустые лотки из-под мин. Рядом, в основном с противоположной от дороги стороны, лежали тела расчета. Трупный запах уже ощущался довольно сильно.

Похоже, кто-то оставил здесь заслон, чтобы держать дорогу. Минометчики явно были не одни – ближе к дороге должна быть основная позиция, а эти ее прикрывали. Немцы, скорее всего, обошли позицию с фланга – через лес, — и минометчики оказались зажаты между дорогой, на которой тоже кто-то был, с одной стороны, и немцами в лесу – с другой. Мы стояли и смотрели на последствия разыгравшейся здесь трагедии.

— Осмотреть тела. Боеприпасы и, если найдете, гранаты – собрать, — скомандовал Терехин.

Бойцы разошлись в стороны, осматривая погибших. Я постоял немного и, попросив Олю оставаться с политруком, тоже вышел на полянку. При виде минометов у меня возникла идея. Даже не знаю почему, но очень вдруг захотелось нагадить немцам. Сильно нагадить. И за тех ребят у грузовика, у которых я раздобыл одежду, и за деда на хуторе, и за майора, за этих, когда-то живых и радовавшихся жизни ребят, тела которых сейчас разбросаны на лесной поляне, где, скорее всего, и останутся на долгие десятилетия, если не навсегда… За Олю… Хотелось мстить. Мстить жестоко. Чтобы за каждую пролитую каплю советской крови где-то в Германии взвыла вдова или мать. Чтобы больше никто и никогда…

Я подошел к разбитым минометам и осмотрел землю вокруг. Среди валяющегося на земле я и нашел то, что искал, — несколько неиспользованных летучек. Осколочные шестиперки. Летучка, она же – минометная мина, довольно частая находка в местах боев. Чаще всего, конечно, попадаются уже стреляные, неразорвавшиеся. Но можно найти и те, которые не успели выстрелить. Поэтому, как обращаться с этим добром, я хорошо знал. Положил рядом сидор, карабин, присел на корточки и внимательно осмотрел взрыватели (это оказались знакомые М1), взял одну мину и снял колпачок взрывателя. «Папироска» не торчит, красной полоски не видно. Хорошо – значит, не на взводе. Закрыл колпачок обратно и осмотрел еще одну – тоже не на взводе.

— Михалыч! — крикнул я обыскивающему убитых сержанту, который был ближе всех ко мне. — Если у кого-то ключ найдешь – такую хреновину с двумя рожками, — дай мне.

Подошел Терехин:

— Вы что делаете, боец Найденов?

— Товарищ младший политрук, разрешите взять пару мин. — И, решив позволить себе не по уставу: – Я знаю, как с ними обращаться. Думаю, ими дорогу можно заминировать.

Политрук был удивлен:

— Знаете, как обращаться? Вы минометчик?

Я лишь пожал плечами:

— Не помню я, товарищ младший политрук… Увидел мины и понял, что знаю…

Политрук подумал и кивнул:

— Только без самодеятельности. Без команды никаких действий.

— Есть! Разрешите продолжить?

Терехин кивнул и отошел. Тут как раз подошел Лешка с искомым ключиком. Я взял его и принялся осторожно выкручивать взрыватель из первой мины. Хорошо идет! А там, в будущем, оно настолько приржавело все, что фиг выкрутишь. Сняв первый взрыватель, я положил его на землю, мину бросил в сторону сидора и взялся за следующую. Больше двух решил с собой не брать. Это же не патроны – каждая прилично весит. Мины и отдельно взрыватели отправились в сидор. Прикинул на плечо – тяжеловато, сидор потяжелел на шесть килограммов. Но терпимо. Главное, чтобы не порвался. Остальные как раз закончили осмотр погибших. Нашли чуть больше тридцати патронов к трешке, гранату РГД-33 без осколочной рубашки, три фляги и саперную лопатку, которую я тут же забрал себе. Патроны распределили между собой Лешка, Михалыч и Алфедов. Гранату отдали Гримченко. Попытались было уговорить его оставить пулемет и взять один из карабинов, валявшихся на поляне, но тот отказывался внимать любым доводам и лишь крепче прижимал к себе ДП. Наверное, действительно грозен был взводный, раз Саша до сих пор боялся «прое…ть» пулемет. Не помог даже приказ Терехина. В конце концов все махнули рукой на упрямого пулеметчика и, в ожидании дальнейших распоряжений, воззрились на политрука.

— Алфедов, дорогу осматривали?

— Да, товарищ младший политрук. — Смирно Алфедов явно вставать не собирался. — Видны следы транспорта – на дороге глубокие колеи. Метров через триста, на юго-восток отсюда, выходит из леса. Дальше идет через поля. На дороге никого не заметил.

Просто поразительно. Несколько коротких, будто рубленых предложений, произнесенных с вечно недовольной миной, быстро и четко нарисовали полную картину. Я б так не смог. Терехин задумался. Если дорога выходит из леса юго-восточнее, значит, в восточном направлении, куда мы стремимся, лес заканчивается, и придется идти по открытой местности. Хреново.

— Товарищ младший политрук. — После небольшой паузы Алфедов продолжил: – Если пройти на юг, там лес снова изгибается на восток. Я из подлеска посмотрел.

— Идем до края леса, по изгибу на юг, пока не сможем продолжать движение на восток, — чуть поразмыслив, загнул Терехин. — Алфедов…

— Товарищ младший политрук, — мне так не терпелось воплотить свою идею в жизнь, что я осмелился перебить Терехина, — разрешите обратиться!

Недоуменный взгляд и кивок.

— Разрешите заминировать дорогу. Неизвестно, когда и как еще на дорогу выйдем, а далеко тащить мины…

Терехин снова задумался.

— Немцы после взрыва могут начать прочесывать лес…

Мысли вслух? У Терехина? Наверное, я его сильно озадачил. И фашистов укусить хочется ничуть не меньше чем мне, и рисковать страшновато.

— Немцы могут появиться, когда мы уже далеко уйдем. И от дороги мы уходим – вряд ли они будут лес южнее прочесывать.

Желание насолить фашистам, похоже, победило. Терехин кивнул:

— Старший сержант Белынский, пойдете с Найденовым. Когда закончите, идите по краю леса. Будем ждать вас на изгибе.

— Спасибо, товарищ младший политрук!

Я отошел к Оле:

— Иди с товарищем политруком. Я скоро вас догоню.

Оля только кивнула. Видно было, что не хотела расставаться, но – молодец, никаких истерик, никаких «я с тобой». Наша колонна разделилась. Терехин, Алфедов, Гримченко и Лешка пошли в лес, а мы с Михалычем отправились к дороге.

Минировать решили на самом въезде в лес. Место выбирал я, исходя из того, что в этом случае хотя бы с одной стороны дорога просматривается достаточно далеко – незамеченными со стороны полей к нам не подойдут. А со стороны леса… Я надеялся, что, если кто-то будет ехать, мы услышим раньше, чем проезжающие нас увидят. Минут пять мы просто лежали в густом кустарнике у дороги и напряженно вслушивались в звуки леса – не раздастся ли шум моторов. Все было тихо. Мы осторожно выползли из кустов и подошли к дороге. Ею явно пользовались. Две глубокие колеи указывали на то, что здесь проходили колонны техники. Колеи – это хорошо. Если будут ехать – колеса будут в колеях. Там и поставим мины.

Я взялся за лопату. Михалыч сидел чуть в стороне и поглядывал то на поля, то в лес. Он должен был подать мне знак, если что-то увидит или услышит. Руки все еще болели после утреннего копания штык-но жом, но назвался груздем… Вначале я выкопал яму в ближней колее. Земля была твердая, укатанная колесами, и поддавалась неохотно. Но вскоре яма приобрела достаточную глубину (специально мерил извлеченной из сидора миной). Немного подумал, вопросительно взглянул на Михалыча – тот кивнул, что все в порядке. Отошел метров на пять и вырыл еще одну такую же ямку – уже в другой колее. Теперь снарядим мины. Никогда раньше таким не занимался. И сильно дал бы по рукам тому, кто делал бы то, что сейчас собирался сделать я. Очень сильно. А сейчас… Во мне все еще кипели отголоски той злости. Да и Терехину я сам предложил… Не давать же задний ход! Кто меня за язык тянул…

Достав из сидора взрыватель, я минуту постоял, как можно подробнее припоминая принцип его работы. Теорию я знал. Но как на практике? Вроде все должно сработать. А не сработает – снимут куски меня с ближайших деревьев. Очень даже может быть. Вначале я хотел было поставить мину на взвод ударом. Но, поразмыслив, решил, что это слишком рискованно и не дает никакой уверенности, что взрыватель взведется. Поэтому, поразмыслив еще, я его раскрутил и выбросил в кусты всю механику, оставив только корпус с инициирующим зарядом и капсюль. В своем времени проделывать такое с подобными вещами я никогда не рисковал – я вообще старался их не трогать. Да и в любом случае из-за ржавчины пролежавшие более полувека в земле взрыватели еще попробуй раскрути! Их даже выкрутить из мины почти нереально. Здесь же – красота! Все в масле, легко идет… Я собрал взрыватель и вкрутил его в мину. Теперь осталось только найти что-то подходящее, чтобы поставить на капсюль, как жало ударника. После некоторых размышлений я достал из кармана винтовочный патрон и вывернул из него пулю – подойдет. Сверху положим листик, на всякий случай. Готово. Теперь к этому месту лучше вообще не приближаться. Наступит или наедет кто-то на пулю, та наколет капсюль и… Теперь повторить процедуру со второй миной. Готово! Интересно, сколько седых волос у меня прибавилось? Нет, я в такие игры больше играть не буду. Ну на фиг!

Бросил взгляд на результаты своих трудов – вроде все в порядке. Теперь – ходу. Махнув Михалычу, я побежал в лес. Слава богу, никто пока на дороге не появился. Если б кому-то вздумалось проехать тут, когда у меня в руках была взведенная мина… было бы очень хреново. Но обошлось. Мы, поглядывая на виднеющуюся за деревьями открытую местность, бежали по краю леса. В лесу все было тихо и спокойно. Только наше с Михалычем тяжелое дыхание вплеталось в пение птиц. Бежали долго. Слишком мы задержались у дороги – наши успели далековато уйти. А я было думал, что мы сможем догнать их до изгиба леса.

Первым на остальную часть группы наткнулся я. Остановился так резко, что Михалыч чуть не сбил меня с ног.

— Свои! — Почему у меня голос так охрип?

Алфедов опустил карабин.

— Все в порядке?

Судя по взгляду Терехина, вид у меня был еще тот.

Ну да, руки трясутся, дыхание как у паровоза… Седина еще, наверное…

— Так точно, товарищ младший политрук. Все сделал.

Терехин посмотрел на Михалыча, тот кивнул.

— Тогда пошли. Алфедов, вперед!

А примерно через час слева донесся отдаленный звук взрыва. И, через пару минут, еще один.

Мы шли по лесу уже четвертый день. После минирования дороги настроение у отряда немного приподнялось, но ненадолго. Мы, кстати, так и не узнали, из-за чего сработали поставленные мной мины. Может, кто-то на них наехал, а может, была какая-то другая причина подрыва. Опасаясь прочесывания леса, если на дороге подорвались все же немцы, мы не рискнули проверить результаты взрыва. Но похоже, каждый для себя решил, что на оставленный мной сюрприз все же наткнулись немцы. Но хорошее настроение постепенно исчезало. Силы с каждым шагом таяли. Линия фронта, казалось, просто издевалась над нами. Звуки канонады то приближались, то становились почти не слышны. Насколько я помнил, немцы сейчас продвигались в глубь территории Союза довольно быстрыми темпами. Сможем ли мы догнать наших? Похоже, такая мысль посещала не меня одного. Каждый раз, когда звуки пушек становились похожи на очень далекое эхо грома, лица моих новых товарищей становились мрачнее. Не терял уверенности только политрук.

Ко всему прочему добавились проблемы с едой. Каравай хлеба, прихваченный мной на хуторе, мы доели вчера утром. До сих пор удивляюсь, как Терехин смог растянуть этот небольшой запас продовольствия на пять дней, учитывая, что в отряде было семь голодных, измотанных постоянной ходьбой по лесу ртов. Хотя последние два дня мы питались большей частью подножным кормом. Хлеб был лишь приправой, навевавшей ностальгию по сытой, кажущейся уже сказкой жизни двадцать первого века. Основной же рацион составляли редкие в это время года грибы, какие-то корешки, найденные Алфедовым. А вчера на ужин Гримченко поймал двух ежей. Вы пробовали когда-нибудь зажаренного на костре ежа? И не пробуйте. Тем более что есть там нечего – одни кости. Радовало только то, что пока не было проблем с водой. В лесу часто попадались родники, и наши фляги почти всегда были полны. Еще очень сильно напрягало то, что, как я ни растягивал сигареты, — они все же закончились. Табак в кисете, правда, оставался. Но хоть я поначалу и пытался присматриваться к совершаемому Михалычем таинству изготовления самокрутки из газеты, в итоге решил все же не рисковать.

В общем, вы уже примерно представляете мое состояние. Живот, поначалу вовсю качавший права и чуть ли не скручивавший меня в узел, уже поутих – видимо, совсем разочаровался в жизни. Ноги просто стонали о своей несчастной жизни. Отросшая до состояния неприличной пушистости щетина и немытое тело жутко чесались. Еще побаливала спина, явно недовольная сном на голой земле. Вдобавок ко всему я еще подцепил двух клещей, одного – в совсем неприличном месте.

Так мы и шли. Разговоров у костра практически не было. Все были вымотаны до предела. Видя истощенное состояние бойцов, Терехин на второй день все же отправил меня ночью в караул с Михалычем. Махнул рукой на подозрительность или свою роль сыграла моя закладка на дороге? Двойственное ощущение. С одной стороны, снижение подозрительности по отношению к моей персоне меня порадовало, а с другой – кто в здравом уме хочет просыпаться ночью и несколько часов, придерживая веки пальцами, вглядываться в лесную темень? Первый свой караул я все же задремал, за что сапог Михалыча оставил на моих ребрах внушительный синяк. Не поверите, сон как рукой сняло!

Вечером четвертого дня нас снова остановил Алфедов, бессменно исполняющий в нашем отряде обязанности разведчика. Он бесшумно возник из-за куста, и тупо смотрящий только себе под ноги Терехин, который шел все так же впереди, чуть на него не налетел.

— Метров через четыреста лес заканчивается, — объявил разведчик. — Дальше идут луг и река. А за рекой поля.

Новость никого не обрадовала. Никто не горел желанием передвигаться по открытой местности. Но это было еще не все.

— На лугу, между лесом и рекой, аэродром.

Еще лучше. Теперь, если форсировать реку, придется это делать практически на глазах у немцев. Или закладывать солидный крюк, чтобы обойти аэродром стороной.

— Что с охраной со стороны леса? — Терехин при упоминании аэродрома немного оживился.

— В лесу никого не заметил, товарищ младший политрук. А сам аэродром подробно не рассматривал.

— Веди. — Политрук указал взглядом вперед. — Посмотрим, что там.

К опушке леса мы шли медленно. Почти крадучись. На этот раз, видимо из-за близости противника, Терехин отправил вперед кроме Алфедова еще и Михалыча. До края леса мы дошли тихо. В лесу немецких секретов или не было, или мы, не заметив их, проскользнули мимо. Наконец впереди показались просветы между деревьями, и мы, проползши последние десять или пятнадцать метров, залегли в густом кустарнике.

Впереди, метрах в трехстах от леса, действительно располагался полевой аэродром. По периметру взлетного поля, за рядом колючей проволоки, в лучах заходящего солнца были видны небольшие окопчики, а со стороны реки и проходившей вдоль леса дороги я заметил несколько орудийных ячеек. Метрах в пятидесяти за линией окопов в шахматном порядке стояло десять покрытых маскировочной сетью, растянутой на подпорках, самолетов. На аэродроме царили тишина и покой. Возле большой палатки, видимо столовой, весело дымила полевая кухня. Откуда-то раздавались звуки музыки. Несколько человек гоняли мяч на небольшой площадке между самолетами. Вот кто-то не торопясь подошел к одному из окопов и спрыгнул вниз… Идиллия, одним словом. Люфтваффе на отдыхе – картина маслом.

— Командир, смотри. — Откуда-то слева приполз Михалыч.

Я проследил взглядом за его рукой и увидел несколько штабелей бочек, судя по всему – с бензином.

— Вот неплохо было бы стрельнуть.

Терехин, после минутного раздумья, покачал головой:

— Даже если попадем, может не взорваться. Зато немцы сразу за нами увяжутся.

Я немного покопался в своих запасах и протянул Терехину пять патронов, носики пуль которых были украшены черно-красной маркировкой.

— Взорвется, товарищ младший политрук. Если этими стрелять – взорвется.

Политрук смотрел на бронебойно-зажигательные патроны, а лежащий справа от него Гримченко что-то пробурчал себе под нос. Вроде бы снова что-то о волшебном мешке. Терехин подумал и снова мотнул головой.

— После такого точно лес начнут прочесывать. Не уйдем, — сказал он это грустным-грустным голосом.

Было видно, что ему очень хочется подорвать ко всем чертям это гнездо, из которого гнусными жалящими насекомыми вылетают самолеты с крестами на крыльях. Но ответственность за людей, которых он пытался вывести из вражеского тыла на соединение с Красной армией, пересилила. Не знаю, может, к этому чувству ответственности примешивался еще и страх безвестно сгинуть в лесу…

Ход моих мыслей был бесцеремонно прерван. Из леса, откуда-то справа от нас, раздалась длинная гавкающая пулеметная очередь, аккомпанементом которой выступали хлопки винтовочных выстрелов. Видно, в головы стреляющих пришла та же мысль, что и нам. На месте штабеля бочек вспух багрово-черный шар, от которого начало расплываться огненное озеро. Мы, не ожидавшие такого, просто застыли.

— В лес! — заорал первым пришедший в себя Терехин.

Но пришел в себя не только он. Немцы тоже уже оклемались. Со стороны аэродрома заросли начали, поблескивая трассерами, прочесывать пулеметные очереди. Я, на одних инстинктах, уткнулся лицом в землю и попытался, отталкиваясь руками, задом отползти в лес. Волна адреналина была настолько дикой, что из головы исчезли все мысли, остались только инстинкты, сейчас орущие, что надо очень быстро валить отсюда. Впрочем, остатков моего разума было достаточно, чтобы краешком сознания наблюдать за происходящим вокруг.

Как раз в тот момент, когда я вжался в землю, пуля на выходе снесла всю правую сторону лица Михалыча, который все еще смотрел на Терехина, когда со стороны аэродрома прозвучала первая очередь. Мой затылок, на который и так градом сыпались выбитые пулями щепки и прочий мусор, заляпало чем-то теплым. Саша Гримченко выпустил оставшиеся в диске его ДП патроны и, волоча за собой одной рукой опустевший пулемет, резво развернулся и пополз в лес вслед за Терехиным. Алфедов, каким-то непонятным образом, умудрился из положения лежа прыгнуть за ближайшее дерево и так передвигался дальше – прыжками и короткими перебежками от дерева к дереву. Лешка вначале застыл на месте и, словно загипнотизированный кролик, смотрел на вспышки, мерцающие на пулеметных стволах. В чувство он пришел, только получив в левое плечо пулю. Оля… Ее я, видимо тоже инстинктивно, успел вжать в землю, когда зарывался лицом в нее сам. Сейчас она что-то полузадушенно пищала. Я немного ослабил руку на ее затылке, и Оля принялась выплевывать набившуюся в рот землю. Схватил ее за руку и, потащив за собой, пополз к ближайшему дереву.

Почувствовав за собой хоть какое-то укрытие – ствол дерева, о который то и дело с глухим стуком били пули, — я немного пришел в себя. Не выпуская Олиной руки, развернулся, стараясь все так же вжиматься в землю, и, волоча за собой девушку, с максимальной скоростью пополз в лес. Ориентиром мне служили мелькающие впереди подошвы сапог Саши.

Встать я рискнул, только когда пули уже практически перестали свистеть над головой. Немцы все еще стреляли, но мы уползли глубоко в лес, и только редкие пули, чудом миновав стену древесных стволов, повизгивали в воздухе. Опасность еще не миновала, и я не рискнул выпрямляться в полный рост. Так и пытался бежать в какой-то невообразимой позе – колени согнуты, а верхняя часть туловища наклонена чуть ли не на девяносто градусов. Почувствовал холод и понял, что штаны у меня насквозь мокрые… Стыдно, конечно, но многие ли смогли бы сохранить сухие штаны, когда по тебе лупят несколько пулеметов?

Мы неслись через лес, будто сдавали норматив по бегу. Каким-то образом наш отряд, уменьшившийся на одного человека, умудрился не рассеяться в наступивших сумерках. Каждый бежал, ориентируясь на спину того, кто был впереди. Первым, как всегда, был Алфедов, за ним Терехин, от политрука немного отставал Гримченко, пулемет которого, казалось, цеплялся за все окрестные ветки, почти вровень с ним бежал Лешка. Ну и замыкали колонну мы с Олей, которую я продолжал тащить за руку. Бежали не скрываясь, с треском проламываясь через кусты и ломая ногами, казалось, каждую лежащую на земле ветку, хрипя на весь лес и топоча, как стадо бизонов. Сейчас было не до маскировки, у каждого в голове была только одна мысль – поскорее убраться подальше от аэродрома.

Вдруг впереди и чуть справа щелкнул выстрел. Потом прогавкала короткая очередь, и бегущий впереди Алфедов кубарем покатился по земле. Споткнулся и упал, схватившись за голову, Терехин. Я, снова дернув к земле Олю, рыбкой нырнул за ближайшее дерево, надеясь только, что на земле не окажется никакой сучковатой ветки, о которую пропорю себе живот. Остальные, кто был еще на ногах, тоже попадали кто куда.

Судя по звукам выстрелов, нас обстреливало минимум пять человек, по крайней мере один из которых был вооружен пулеметом. Пули снова свистели над головой. Первым сориентировался Лешка. Он, похоже, еще в падении, зашипев от боли, сорвал с плеча карабин и, матерясь, стал стрелять куда-то в лес. Из-за соседнего дерева Саша, отбросив наконец в сторону бесполезный пулемет, разряжал в том же направлении мой «парабеллум». Я, повинуясь стадному инстинкту, тоже взялся за свой трофейный карабин. Стрелять пытался на вспышки выстрелов. Не знаю, попал куда-то или нет, но, похоже, все мы патроны тратили впустую – количество стволов с той стороны не уменьшалось.

Опустошив обойму, Лешка рванул из-за пояса гранату. Немецкую «колотушку». Шипя и матерясь, он долго пытался свинтить с деревянной рукоятки колпачок. В конце концов ему это удалось – дернул шнур, и граната полетела в заросли, из которых сверкали вспышки выстрелов. Грохнуло. Судя по звукам, на одну винтовку у противника стало меньше. Зато пулемет стал посылать в нашу сторону очереди длиннее.

Тут ударник моего карабина сухо щелкнул. Я отвел затвор и вытащил из кармана новую обойму. Попытался засунуть патроны в карабин, не вынимая из планки, но что-то клинило, и перезарядить карабин никак не получалось. Плюнув на это дело, стал запихивать патроны в обойму карабина по одному. Краем глаза я видел, как Лешка дергает шнур у второй гранаты.

— Получите, суки! — заорал он, бросив врагу новый подарок.

Снова грохнуло, и на этот раз замолк пулемет. А еще через несколько выстрелов смолкли и винтовки. Над лесом снова повисла тишина, бьющая по ушам сильнее любого взрыва.

— Эй там, — раздалось из зарослей на чистом русском языке. — Оружие на землю и выходи по одному!

Подняв руки над головой, обезоруженные, мы тесной кучкой стояли посреди небольшой полянки. Рядом неподвижно лежали Терехин и Алфедов. Ночь уже вступала в свои права, и я различал только смутные силуэты окружающих нас четырех человек. Судя по стонам, раздававшимся откуда-то слева, где-то здесь был и пятый. Наверное, раненый. Вещи у нас отобрали, оружие тоже было вне моего поля зрения. Отобрали даже мою трофейную зажигалку.

— Вы хто такие будете? — произнес откуда-то из темноты тот же голос, который чуть ранее предложил нам бросить оружие.

А в ответ тишина. Лешка, шипя сквозь зубы, подергивает простреленным левым плечом. Саша Гримченко тоже молчит, видимо горюет о все-таки «прое… ном» пулемете, который остался в кустах недалеко от полянки. Оля… А что она скажет? Мне опять говорить?

— Окруженцы мы. — Я рассудил, что молчание в нашей ситуации совсем не выход, а поскольку остальные говорить явно не собираются… — На восток шли. Собирались через фронт прорываться. А вот вы кто такие?

— А ты, милай, погоди вопросы задавать. Спрашивать-то потом будешь. — Мой собеседник явно настроился вести диалог в стиле «вопрос – ответ», причем спрашивать, по его мнению, должен исключительно он сам. — Вы тут шо делали?

— Да я ж говорю, на восток шли! — Он не понимает, что я говорю, или это я его недопонял. Значит, расскажем со всеми подробностями. — Шли через лес. Впереди заметили аэродром. Решили обойти стороной. А тут кто-то стрелять по аэродрому начал. Немцы, в ответ, из пулеметов. Ну, мы и побежали оттуда…

— Так то мы по немцам-то стреляли. — Никаких других комментариев на мой рассказ не последовало. — Ладно, пусть командир решает, хто вы и шо с вами делать.

Шли мы долго. Не знаю, сколько времени, но по ощущениям казалось – целую ночь. Руки нам разрешили опустить, выстроили в колонну и повели в неизвестном направлении. Взявших нас в плен я так и не разглядел – ночь этому не способствовала. Судя по звукам, один или двое шли впереди, еще кто-то сбоку и сзади. Через каждые пару шагов я спотыкался и несколько раз чуть не упал. Вообще, ночью лес как-то преображается. Такой красивый в светлое время суток, радующий глаз зеленью листвы и пробивающимися сквозь нее золотыми солнечными лучами, ночью он пугает неизвестными шорохами и звуками. А еще – коварно подставляет под ноги корни, ямки и прочие прелести, о которые легко переломать ноги. Не способствовал приятному путешествию еще и тот факт, что мне с Гримченко пришлось нести Терехина. Политрук, как оказалось, выжил и был без сознания. Позже, когда мы увидели его при свете, выяснилось, что пуля по касательной задела его голову, вырвав приличный кусок скальпа. Не бросать же раненого… Вот и несли мы с Сашей, как единственные, не считая Оли, не поймавшие пулю, самодельные носилки.

В конце концов, когда я уже решил было упасть здесь на месте и пусть пристрелят, если захотят, из темноты раздалось «Стой! Кто идет?».

— Свои, Костик, — ответил тот же самый голос, который допрашивал нас.

— Митрофаныч, ты, что ль?

— Буденный! — Похоже, на настроение Митрофаныча события этой ночи оказали не лучшее воздействие. — Со всей своей конницей! Командир не спит?

— А я знаю? Торчу тут уже третий час.

— Ну и торчи себе. — Наша колонна двинулась дальше. — А мы пойдем. Доложиться надо.

Минут через пятнадцать за деревьями показались проблески костров, и вскоре мы вышли на свет.

— Знач, так. — Митрофаныч, оказавшийся пожилым мужиком с седой шевелюрой и такими же седыми усами, по сравнению с которыми ныне уже покойный Михалыч был просто до синевы выбрит, одетым в потертый серый пиджак, галифе и сапоги, скинул с плеча и упер прикладом в землю винтовку. — Раненых оставляем здесь. Алексашка, проследи, чтоб их посмотрели, а мы – к командиру.

Мы с облегчением положили носилки на землю, оставив Терехина на попечение одного из наших конвоиров, и под бдительным оком остальных пошли за Митрофанычем. Тот быстрым шагом направлялся к какой-то конструкции, видневшейся между деревьев. Вблизи конструкция оказалась огромным шалашом. На высоте около двух метров между деревьями была горизонтально закреплена здоровенная палка, длиной метра три, к которой под углом были закреплены разномастные ветви, скрывающие привядшей листвой то, что творилось внутри. Вход в эту импровизированную палатку закрывал кусок брезента.

— Семен Алексеич, ты не спишь? — Даже если тот и спал, то уж точно проснулся – гулкий голос Митрофаныча поднял бы и мертвого. — Мы тут с ребятками вернулись.

На свет костра из шалаша вышел высокий (вот почему строение такое высокое) мужчина в поношенной, но аккуратно зашитой командирской форме. Под отросшими волосами, отражая пляшущие языки огня, на гладко выбритом лице сверкали черные глаза. Форма, хоть и во многих местах зашитая, была чистая, казалось еще и отутюженная, и сидела на мощной фигуре будто только из ателье. На петлицах поблескивали по одному прямоугольнику – капитан.

— Не сплю, Митрофаныч. Вас ждал. Как сходили?

— Славно сходили, Семен Алексеич. И дело сделали, и вот, — Митрофаныч кивнул на нас, тесной кучкой стоявших перед шалашом, — привел тебе. Там еще офицер раненый. С Алексашкой оставил.

Взгляд капитана переместился на нас.

— Ну и кто вы такие?

— По лесу бегали, — за нас ответил Митрофаныч. — Мы когда по аэродрому постреляли, немец с пулеметов палить начал. Ну, мы быстренько в лес кинулись. Бежим, значит, а тут слышим – сзади кто-то тоже бежит. Мы залегли, думали, немец по нашу душу в лес полез. Как увидели их, стали стрелять. А они – в ответ. Гранаты бросали, значит. А я слышу – кто-то из них по-нашему кричит. Ну и сказал ребятам огонь-то прекратить и этим велел, чтобы сдавались. Вот…

Митрофаныч закончил выкладывать свою версию событий, и повисла пауза. Поскольку никто из наших говорить вроде не собирался, объяснять ситуацию пришлось снова мне.

— Товарищ капитан, боец Найденов. — Я решил назваться той фамилией, которой меня окрестил Терехин. — Мы из окружения пробивались к линии фронта. Хотели перейти к своим. На выходе из леса наткнулись на аэродром и, поскольку наших сил не хватало для ведения боя, решили обойти его стороной. Мы собирались уходить в лес, когда ваши обстреляли аэродром. Когда немцы открыли ответный огонь, мы побежали в лес и, опасаясь преследования, продолжали бежать и после того, как немцы прекратили стрелять. Потом попали под огонь из леса. Думали, что снова нарвались на немцев, и стали отстреливаться. А когда нам на русском языке предложили сдаться, решили, что нас по ошибке обстреляли свои же, и сдались.

— Значит, так. — Капитан обдумал мой рассказ и принял решение. — Митрофаныч, отведи всех, кроме Найденова, вон к тому костру. Потом по одному ко мне.

Серьезно у них тут. Решил по одному допросить. А что, он должен сразу всему поверить и принять нас с распростертыми объятиями? Так время сейчас не то. Мы вполне можем оказаться и немецкими диверсантами, и провокаторами, и просто дезертирами. Я б тоже, на месте капитана, был недоверчивым. Тем более мы в той короткой схватке в лесу, похоже, одного его бойца уложили, а второго – ранили.

— Ну что, Найденов… — Когда остатки моего отряда устроились у горящего в отдалении костра, капитан присел на лежащее у входа в шалаш бревно и продолжил: – Рассказывай, кто ты. В какой части служил? Как в лесу оказался? Что можешь сказать о своих спутниках?

— Товарищ капитан. — Я секунду подумал и решил позволить себе немного понаглеть. — Разрешите не по уставу?

Бровь капитана удивленно приподнялась, но он кивнул.

— Дело в том, товарищ капитан, что я не помню, кто я.

— Как так? — Капитан скептически усмехнулся.

— Я очнулся в лесу у дороги. Рядом лежал расстрелянный грузовик и трупы. Видимо, я ехал в этом грузовике, а когда нас обстреляли и машина перевернулась – ударился головой. — Я снова продемонстрировал свой, уже подживший, шрам на лбу. Похоже, он у меня скоро станет вместо удостоверения личности. — Я тогда не помнил ни кто я, ни откуда я и что вообще здесь происходит. Только имя помню…

— А фамилию? — тут же парировал капитан.

— Фамилию Найденов мне дал товарищ младший политрук. — Я мотнул головой в ту сторону, где остались носилки с Терехиным. — Он там, раненый.

— А капсулы при тебе не было?

Судя по тону, капитан не очень-то мне верит.

Даже удивленно хмыкнул. Я покачал головой и показал руками на свою одежду, больше походившую на лохмотья.

— Продолжай.

— Я решил выйти из леса. Надеялся кого-нибудь встретить и выяснить хотя бы, где я. Дальше шел по лесу и вышел к хутору. На хуторе увидел, как немцы убили старика и издевались над Олей, девушкой, — я указал в сторону костра, у которого сидели мои спутники, — которая с нами. Немцев я убил…

— Сколько было немцев и как их убил?

— На хуторе было два немца. Они на мотоцикле приехали. Я их застрелил из оружия, которое подобрал на дороге, где очнулся. — Про то, что вместо карабина взял ТТ, умолчим. — А потом взял девушку, и мы побежали в лес.

— Почему побежали?

Вот же допытливый какой капитан попался!

— Я боялся, что звуки выстрелов привлекут других немцев…

— Ясно. Что было дальше?

— В лесу мы встретили окруженцев, которые пробивались к нашим, и, по решению командира, присоединились к отряду.

— Командир – это тот политрук?

— Нет. Командиром отряда был майор, фамилии не знаю. Он ранен был и умер на следующее утро. Товарищ младший политрук, как старший по званию, возглавил отряд после этого.

— Продолжайте.

Я пожал плечами. Продолжать было, собственно, нечего. О нашей встрече с партизанами капитан уже знал. Хотя, как плюс себе, можно рассказать еще о минировании дороги.

— Дальше мы шли по лесу на восток… Еще по пути заминировали дорогу…

— Заминировали? — В глазах капитана недоверчивость сменилась заинтересованностью. Он даже немного подался вперед. — Чем минировали? Кто минировал?

— Минировал я. — Скромно потупил глаза, чуть ли не шаркнул ногой… — Мы на полянку вышли. Там лежал минометный расчет. Я подобрал две мины, поставил их на взвод и прикопал на дороге…

— Ты разбираешься в подрывном деле? — Интерес к моей персоне все усиливался.

— Да я не знаю… Увидел мины, и вспомнился принцип действия взрывателей…

— Ясно. И как, сработало?

— Мы не проверяли. Просто через некоторое время услышали два взрыва. Думаю, сработали, но отчего…

— Какие мины были?

— Восемьдесят два миллиметра. С взрывателем М1.

— О как! Даже знаешь, какой взрыватель? Молодец… И что дальше?

— А потом мы вышли к аэродрому, и дальше вы уже знаете.

Капитан задумчиво смотрел на меня. По его лицу сложно было что-то понять.

— Какой состав вашего отряда? — наконец спросил он.

— Когда мы только встретились, в отряде был майор, который потом умер, младший политрук Терехин, старший сержант Белынский, Алфедов, Гримченко и Митрофанчик. Последние трое – простые бойцы. Старший сержант был убит немцами у аэродрома, когда те стали обстреливать лес, а Алфедов убит уже в лесу вашими. Ну и мы с Олей еще в отряде были.

— Митрофанчик, говоришь? — Капитан усмехнулся. — Ладно, иди к костру и скажи Митрофанычу, пусть следующего ведет.

Я отошел к костру и передал Митрофанычу слова капитана. Он кивнул Саше Гримченко, и тот, с трудом поднявшись, пошел к командирскому шалашу. А я присел у огня и даже не заметил, как вырубился.

Проснулся я только поздним утром. Солнце давно взошло, и в лагере вовсю кипела жизнь. Свежий ветерок доносил откуда-то обалденно вкусный запах. Мой живот тут же отреагировал на внешний раздражитель и громогласно потребовал завтрака. Я сел и застонал оттого, что все тело ломило. Прогулка по лесу, потом обстрел у аэродрома, потом дикий бег по тому же лесу, но уже ночному, снова обстрел, снова поход по лесу с носилками, допрос… Куда я попал и зачем оно мне все надо? Я, человек из двадцать первого века, предпочитающий даже две остановки проехать на транспорте, а не идти пешком, уже почти неделю бегаю по лесам, как заяц в сезон охоты… Голодный, давно не мывшийся… В голову пришло новое значение слова «попаданец». Это, оказывается, не только из-за того, что человек попал в другую эпоху. Он «попал» во всех смыслах!

Остальные, похоже, тоже уже давно проснулись. Оля сидела у догорающего костра и смотрела по сторонам. С таким же любопытством разглядывал окружающий нас лагерь Гримченко. Лешка Митрофанчик, помогая себе зубами, затягивал на раненом плече бинт. Митрофаныча нигде не было видно. Как и Терехина, и наших вещей. Судя по тому, что вещи нам не вернули и мы сейчас сидим спокойно, а не стоим под прицелом у ближайшего дерева, — наша судьба еще не была решена. Интересно, что капитан спрашивал у остальных?

— Лешка. — Я решил начать расспросы с него. — У тебя что вчера капитан спрашивал?

— Та, как обычно. — Лешка выплюнул конец бинта. — Фамилия, имя, где служил, как в лесу оказался, куда шли…

— И что? — Меня больше интересовал результат допроса.

— А я знаю? Меня-то отправил, а за мной Саша вон к нему пошел.

— Ну и меня то же спрашивал. — Гримченко, услышав свое имя, перестал озираться.

— А меня про хутор спрашивал, — неожиданно к разговору присоединилась Оля. — Про немцев спрашивал… Еще про тебя…

— И что про меня спрашивал? — Похоже, заинтересовала моя персона капитана.

— Спрашивал, как с тобой встретилась.

— Понятно. — Я решил дальше не расспрашивать Олю по поводу ее с капитаном разговора обо мне. Тем более что как раз заметил Митрофаныча, бодро шагающего к нам от командирского шалаша.

— С добрым утречком, ребятки. — Он осмотрел нас и покачал головой. — Собирайтесь, командир ждет.

Со скрипом, но мне все же удалось встать. Наша компания была отконвоирована бдительным партизаном к шалашу, где нам предложили подождать. Капитан долго не появлялся. Наконец, откинув брезент, он вышел и уселся на свое бревно.

— Ну что, бойцы. — Прислонив костыль к бревну, капитан обвел нас внимательным взглядом. — Пока ваш командир не придет в себя, вы присоединяетесь к моему отряду.

Среди остатков нашего отряда пронесся вздох облегчения. Видимо, не один я боялся, что результаты ночного допроса сыграют не в нашу пользу. Лешка вон даже как-то приосанился.

— Оружия я вам пока не дам, и за пределы лагеря – не выходить, — продолжил капитан. — Митрофаныч, отведи их к кухне, объясни, что тут и как. Накормить и поставить на довольствие.

Митрофаныч просто кивнул.

— Выполнять! — И когда мы уже развернулись и сделали пару шагов в сторону, откуда доносились запахи еды, добавил: – Митрофаныч, как поедят – Найденова отведешь к Трепову, а девушку определи к раненым.

— Бут сделано, командир! — Митрофаныч на миг обернулся и кивнул. — Ну шо, хлопцы, пошли поедим чего.

Нет ничего вкуснее каши. Простой пшенной каши, без масла и мяса. Так думал я, уплетая за обе щеки выданный мне трофейным «ложко-вилом» нехитрый завтрак. Когда я последний раз ел по-человечески? Хлеб, грибы, корешки всякие, еж жареный… По-моему, последний раз я нормально ел еще в своем времени. Пока мы, оголодавшие за время хождения по лесу, поглощали завтрак, Митрофаныч, уперев голову в руки, посвящал нас в реалии жизни в данном конкретном партизанском отряде.

— Знач, так, хлопцы. Вы попали в партизанский отряд капитана Зыклова. С ним вы уже познакомились. Ладный офицер, да… Так вот. Командир наш, Семен Алексеич, определил вас к себе в отряд. Ваш-то еще лежит без памяти, а как очнется – они меж собой дальше разберутся.

— А как там товарищ младший политрук? — Гримченко оторвался от еды.

— Да как… Лежит в лазарете. Ему ж пуля в голову попала. Благо хоть краем прошла – токо клок волос вырвала. Фелшер говорит, шо черепушка-то у него целая, а вот как в себя придет – не знает. Значит, оружия вам пока не положено. Из лагеря тоже выходить нельзя…

— Товарищ… — Неугомонный Гримченко снова перебил Митрофаныча, но потом замялся, не зная, как того называть.

— Зови меня Митрофанычем, — видя заминку, пришел Саше на помощь партизан. — Я тут навроде заместителя у Семена Алексеича.

— Митрофаныч, — продолжил Гримченко, — а почему вы командира офицером назвали? Нету ж уже давно офицеров!

— Командир, гриш… — Митрофаныч хитро прищурился. — Так командовать-то и фельдфебель какой может. А Семен Алексеич – настоящий офицер. Как его благородие штабс-капитан Пелеев, царствие ему небесное, под которым я в германскую войну служил.

— Так вы из белых? — От удивления Лешка чуть не подавился кашей.

— Нету уж белых, — тут же насупился Митрофаныч. — Уж годков восемнадцать как нету. А я – из русских. Я за германскую войну Егория имею. А тут снова германец попер, и шо мне, дома отсиживаться? Э нет… Я как тогда немцу кровь попортил, так и сейчас, пока жив, гнать их из России буду!

В воздухе повисла неловкая пауза. Лешка смущенно ковырял кашу, а остальные старались не смотреть на Митрофаныча. Но тот быстро отошел.

— Так вот, из лагеря не выходить. Ты, девчушка, — он показал на Олю, — пойдешь вона к тому шалашу. Там у нас раненые лежат. Подойдешь к фелшеру, с бородой такой, он те скажет, шо делать.

Оля покосилась на меня и молча кивнула.

— Тебя, — на этот раз палец Митрофаныча уперся в меня, — отведу к Валентин Санычу, как Семен Алексеич сказал. Он тя к делу пристроит. Ну а вы, ребятки, походите тут, осмотритесь. Как будет нужда – позову.

Возражений по поводу нашего распределения не последовало, и Митрофаныч, понаблюдав минуту, как мы едим, продолжил:

— Отряд наш, ребятки, тут уж вторую неделю. У нас всякий люд – и окруженцы, такие, как вы, что по лесам шастали, да к нам прибились, и немного мужичков из окрестных сел, и Машка-повариха. Немца мы понемногу кусаем… Могли бы и посильнее, да с запасом беда. Патроны есть да мин немного, и обращаться с ними мало кто умеет. Ну да как можем… Ну как, поели?

Мы как раз заканчивали опустошать тарелки.

— Иди, девчушка, к фелшеру, а остальные свободны. Пошли, шо ли… Найденов… Отведу тя к Валентин Санычу.

Я поднялся и, оставив остальных, пошел за Митрофанычем. Мы вышли за обжитую территорию лагеря и по узкой тропинке пошли по лесу.

— Как вас по имени-отчеству? — Мне было неудобно звать пожилого человека просто Митрофанычем.

— Зови как все – Митрофанычем.

— Митрофаныч, — ну, раз вы настаиваете… — командир говорил же из лагеря не выходить. А мы уже по лесу идем…

— Командир сказал к Валентин Санычу тебя отвести. А он немного на отшибе живет. Минер он у нас. Ну и поселился подальше – а ну как рванет что! Да и считай, что его хозяйство тоже лагерь.

К минеру, значит? Капитан, услышав о минировании дороги, решил приспособить меня к взрывному делу? Мне это не понравилось. Одно дело аккуратненько откапывать ржавые железки и, если они представляют опасность, так же аккуратно закапывать их обратно. Или, с дурной головы, долбить минами об деревья. Но тогда мне просто повезло, и повторять тот подвиг я не собираюсь. А совсем другое дело – постоянно работать со взрывчаткой, каждый момент рискуя взлететь на воздух. Приятного мало. Но как давать задний ход, я так и не придумал.

Тропинка вывела нас на небольшую полянку. На ее противоположном краю виднелись накрытые брезентом ящики, рядом валялось несколько лотков для мин, некоторые были пустые. Посредине, спиной к нам, сидел мужчина и колдовал над 120-миллиметровой миной.

— Саныч! — весело крикнул Митрофаныч. — Я те тут человечка в хозяйство привел. Его Семен Алексеич к тебе направил.

Мужчина вздрогнул и обернулся. Обычный такой мужик, среднего возраста, когда-то был полным, а сейчас – как все. Глаза бледно-серые. Лицо, будто воронками от взрывов, изрыто оспинами и заросло седой щетиной.

— Ты чего орешь, Митрофаныч? А если б рвануло?

— Так не рвануло же! В общем, человечка я те привел. Объяснишь, что и как. — С этими словами Митрофаныч повернулся и исчез за деревьями.

Мужчина задумчиво смотрел на меня. Ощупал взглядом, будто корову на базаре. Придя к какому-то выводу, он покопался в кармане и что-то бросил мне.

Я автоматически поймал и посмотрел. На моей ладони лежал старый знакомец.

— Это что? — спросил он.

— Взрыватель. М1.

Мужчина кивнул.

— Иди сюда.

* * *

Мое новое начальство представилось Треповым Валентином Александровичем, старшиной саперной роты, уже не помню какого подразделения. В быту товарищ старшина разрешил называть себя просто по имени-отчеству, но про себя я продолжал величать его старшиной. Я тоже представился, попросив называть себя Лешей.

— Бери вон мину и тащи сюда.

Так я получил свое первое задание в минном хозяйстве Трепова.

Я подошел к указанным минам, ровным рядом выложенным на земле возле ящиков, в которых хранился основной запас взрывоопасных предметов отряда, поднял крайнюю мину и вернулся к сержанту. Тот вытащил из кармана ключ и положил на землю.

— Выкрутишь взрыватель, и выковыривай тол.

Положив мину на землю, я продолжал стоять над ней. Выковыривать тол? Я, конечно, имел раньше с такими вещами дело. Правда, тол никогда не выковыривал – обычно он настолько плотно спрессован, что мучиться над одной миной пришлось бы полдня. Обычно я его просто выжигал. Можно, конечно, еще вываривать, выплавлять на паровой бане, но геморроя с этим еще больше, чем с выковыриванием.

— Ты чего стоишь? — Старшина снова отвлекся от своего увлекательного занятия. Он ожесточенно ковырял штыком внутренности своей мины, время от времени высыпая крошки тола в лежащий рядом ящик.

— Так чем я его выковыривать буду? — нашел я оправдание своей заминке.

Старшина матюгнулся и снова указал на свой склад:

— Посмотри там.

После недолгих поисков я обнаружил среди ящиков, лотков, каких-то коробок, к содержимому которых при хорошей жизни никогда бы и не подошел, мосинский штык. Вполне подходящий инструмент для такой работы. Вернувшись с инструментом, я присел напротив старшины и стал выкручивать взрыватель.

— Тебя командир чего ко мне направил?

Похоже, начался очередной допрос.

— Наверное, потому, что я рассказал ему, что дорогу заминировал, когда по лесам ходили.

— Заминировал, говоришь? — Старшина на миг отвлекся от работы и уже внимательнее глянул на меня. — Ты сапер, что ли?

— Да нет вроде… — Отложив в сторону взрыватель, я принялся разглядывать внутренности мины. — Я вообще о себе ничего не помню. Головой ударился…

— Эт бывает… — Старшина оказался первым человеком, который в моей легенде о потере памяти не увидел ничего необычного. — Вот в роте у нас как-то было. Один тоже головой долбанулся – начисто все забыл. Так как, говоришь, дорогу минировал?

— Да мы, когда по лесу шли, нашли полянку с минометами разбитыми. Восемьдесят два миллиметра. Ну, я и придумал. Подобрал там две мины, на взвод поставил да на дороге в колеях прикопал.

— Восемьдесят два? Такая разве только колесо машине оторвет… А на взвод как ставил?

— Разобрал взрыватель…

Пока я объяснял старшине свои действия с минами, тот снова вернулся к работе и только кивал, показывая, что продолжает меня слушать.

— Молодец, — вынес вердикт старшина, когда я закончил рассказ. — Сработало хоть?

— Вроде взорвалось. Но мы уже оттуда ушли и не видели, кто там подорвался.

— С пулей – это ты хорошо придумал. Только можно было и не выбрасывать запчасти. Мало ли что может пригодиться. А можно было еще поставить механизм на взвод и собрать взрыватель, чтобы патрон не тратить зря.

Следующие минут десять на поляне раздавались только скребущие звуки нашей работы. Тол понемногу поддавался, ящик уже почти заполнился. Старшина поднялся, забрал ящик с толом и через минуту принес новый. Мы продолжали долбить мины.

За монотонной работой я немного расслабился, и в голову полезли всякие мысли, которые непременно должны были прийти, но, видимо, из-за стрессовой ситуации, не прекращавшейся с момента моего появления в 1941 году, припозднились. Я думал об оставленных в будущем родителях. Как они будут убиваться, когда их сын не вернется из очередного похода по местам боев… А девушка? Естественно, первым делом решат, что я где-то подорвался. Сколько скандалов дома было из-за моего хобби! Переживали ведь, что я подорвусь когда-нибудь… Хотя нет. Я же не один поехал. Ребята скажут, что никаких взрывов не слышали. Наверное, не дождавшись меня у машины, вызвали ментов, организовали поиски… Тоже подставил их. Теперь пацанам придется объяснять ментам, что они делали в лесу, откуда хабар, попадут на заметку, со всеми вытекающими… А меня не найдут. Так и скажут родителям, что их сын пропал без вести. Интересно, смогу ли я вернуться назад? В некоторых книгах, да и в фильме «Мы из будущего» герои благополучно вернулись в свое время. А со мной как будет? Если вернусь, то когда? В тот же миг, из которого перенесся сюда? Или в будущем с момента моего исчезновения пройдет столько же времени, сколько я проведу здесь? И даже если вернусь – классно будет ехать домой через весь город в тех лохмотьях, в которых я сейчас. Что называется – до первого патруля. А если вообще не вернусь? Кстати, интересная может получиться хохма.

Какой-нибудь коллега найдет через семьдесят лет мою одежду, которую я закопал. Поймает такой красивый сигнал, копнет – а там полусгнившие ботинки, америкосовские камуфляжные штаны, рюкзак и весь остальной набор. И телефон. Все, судя по внешнему виду, пролежало в земле не один десяток лет, хотя этой модели телефона – не больше трех. И пойдут пересуды по форумам. Я даже представляю себе эти темы: «Непонятная находка!» – «Копал в таком-то лесу, нашел такой вот набор…» И обсуждения, в которых половина будет обвинять нашедшего в том, что тот всех тупо разводит, а другая половина попытается по телефону что-то узнать. Интересно, переживут карта памяти и симка семьдесят лет под землей? Если переживут – конечно, начнут лазить по телефонной книге и, возможно, позвонят. Я себе это представляю. Набирают телефон, записанный как «дом». На том конце – мамин голос говорит «Алло». — «Здравствуйте, я нашел такой-то телефон, там этот номер как домашний записан был…» – «Да! Это телефон моего сына! Он пропал тогда-то (наверное, расплачется). Где вы его нашли?» – «Да в лесу выкопал…» Или не позвонит. Но по найденным вещам, если список и фотки будут на форумах, знакомые определят, что это мои вещи. В любом случае хозяин определится. А потом ментам на экспертизу. Я же без вести пропавший! Представляю себе лицо эксперта и читающих заключение: «Вещи пролежали в земле не менее стольких-то лет». В моей судьбе в итоге ничего не прояснится. Зато какая-то газета, возможно, опубликует заметку из серии «паранормальные явления», что найден мобильник трехлетней давности, десятки лет пролежавший в земле…

С такими мыслями я продолжал работать. Мина была практически опустошена. Тол ссыпали уже в четвертый ящичек.

— С этой миной заканчивай, и пока хватит. Я отойду перекурить.

Старшина исчез среди деревьев, а я остался с невеселыми мыслями и почти добитой миной.

Закончив работу, я продолжал сидеть на земле. Снова натер ладони. Скоро у меня появятся настоящие рабоче-крестьянские мозоли. Делать ничего не хотелось. Хорошо было просто сидеть на полянке в летнем лесу и отдыхать. Если б еще не мысли… Вернулся старшина и, позвав меня, пошел к своему складу.

— Значит, смотри, что еще можно было с теми взрывателями делать. — Он достал М1 и начал его раскручивать, попутно объясняя, что и как.

В итоге я узнал несколько способов поставить взрыватель на взвод так, чтобы он сработал при нагрузке, и при этом самому остаться целым. После этого он вытащил из одного из ящиков 45-миллиметровый снаряд. Закрепив его в развилке ближайшего дерева, аккуратно расшатал гильзу, освободил снаряд из развилки и повернул его ко мне тыльной частью.

— Это что такое?

В торчащем из снаряда конусе я сразу узнал один из главных врагов всех копателей – донный взрыватель МД-5, который не то что трогать, а и подходить к нему не рекомендуется. Дело в том, что это взрыватель инерционного действия. Внутри, практически в освобожденном состоянии, находится ударник, зафиксированный лишь тонким разрезным кольцом. При выстреле кольцо уходит назад, насаживаясь на ударник, и он удерживается силой инерции и центробежной силой, а при столкновении снаряда с преградой – по инерции летит вперед и накалывает капсюль. В общем, очень ненадежная штука. Их в начале войны, несмотря на простоту и дешевизну изготовления, даже с производства сняли из-за ненадежности, заменив на МД-7, в котором ударник дополнительно фиксировался пружиной.

— «Донник» МД-5.

— Правильно. — Старшина удовлетворенно улыбнулся. — Конструкцию знаешь?

Я кивнул. За этим последовала еще одна лекция о том, как приспособить этот взрыватель к минированию. Способы были практически те ж, что и с минными взрывателями. И там и там как основной способ рассматривалось освобождение капсюля-детонатора и приспособление подручных предметов в качестве ударника, который при нагрузке наколет капсюль. В ответ, решив, что пора начинать делиться опытом из будущего, я поведал старшине принципы изготовления мин-ловушек и растяжек из гранаты Ф-1. Тот, выслушав мою лекцию, немного подумал и вынес свой вердикт:

— Если, конечно, впопыхах ставить на отходе… Или если ничего другого нет, то твоя растяжка – дело хорошее. А если загодя ставить… — Он покопался в одной из коробок и достал оттуда тускло блеснувшую трубочку (по-моему, это был немецкий взрыватель ZZ 35, знаете, такой, как в фильмах показывают – на минном поле торчат эдакие «рожки»? Так вот это взрыватель нажимного действия S.Mi.Z 35. А рядом с ним, в тройник, еще часто вкручивают вышеупомянутый ZZ 35 – натяжной взрыватель). — Вот эта штука работает так же, как запал Ковешникова. Дернул за струну, чека вылетела, и привет фашистам. Хотя заложить гранату как ловушку под труп фашиста – это интересно.

Дальше мы сделали перерыв на обед, во время которого я увиделся с Олей и остальными из нашей группы. Спросил у Оли, как там Терехин, и узнал, что он так и не пришел в себя. Но главное – живой. Потом я снова вернулся на полянку, и остаток дня прошел в разговорах о минно-взрывном деле. Постепенно я даже увлекся – старшина интересно рассказывал, применяя в качестве наглядных пособий экземпляры из своих запасов.

Кстати о запасах. Несмотря на внушительные размеры склада, процентов восемьдесят его содержимого составляли 45-миллиметровые снаряды, которые, по словам старшины, они обнаружили в какой-то разбитой полуторке. Были также старые знакомые – 82-миллиметровые мины, десяток 50-миллиметровых, по мнению старшины ни на что, кроме как на тол, не годных, и шесть штук 120-миллиметровых мин, две из которых мы сегодня распотрошили. Еще в хозяйстве нашлась куча взрывателей, в основном М1, а также КТМ-1 и парочка КТ-1, выкрученных из 45-миллиметровых снарядов. А главным сокровищем старшины были несколько тех самых ZZ 35, один из которых он продемонстрировал мне, когда зашел разговор о растяжках. По словам старшины, взрыватели обнаружили при убитом партизанами немце во время одного из «продуктовых», как он их называл, выходов, в которые партизаны ходили для охоты на небольшие группы противника с целью разжиться трофеями.

Так прошел мой первый день в партизанском отряде, во время которого я, считай, получил новую специальность и узнал много чего интересного.

Таким образом пролетело еще четыре дня. Утром, после завтрака, я шел в хозяйство Трепова. 120-миллиметровые мины мы больше не трогали – старшина решил, что хватит руки мозолить. Вместо этого занялись менее трудоемким делом – выплавляли взрывчатку из 82-миллиметровых мин. Но этим занимался старшина. А я был только на подхвате – в основном в эти дни моя работа состояла в выслушивании лекций по взрывному делу. К лагерным работам меня тоже не подключали. Хитрый старшина, похоже пользуясь тем, что кроме него и теперь меня, других подрывников в отряде не было, создал вокруг себя ореол вечной занятости, который распространился и на меня. То ли ему одному было просто скучно, и старшина не позволял забрать меня на заготовку дров и другие бытовые работы, то ли он боялся, что, если увидят мою незанятость, — усомнятся и в его занятости… В любом случае после всего пережитого эти дни прошли для меня как на курорте. Жизнь портила только проблема с куревом. Впрочем, в отряде это была общая проблема – табак имели лишь редкие счастливчики.

Праздная жизнь закончилась на пятый день. Сразу после завтрака старшину вызвал к себе капитан, и тот, велев мне сидеть на месте, удалился. Пока он отсутствовал, я успел поболтать с Сашей Гримченко и разузнать о его жизни в партизанском лагере. Он устроился совсем не так хорошо, как я. Конечно, свободного времени у Саши было тоже достаточно, но в его буднях присутствовали и такие занятия, как заготовка дров, доставка воды из текущей неподалеку реки, помощь по кухне и другие бытовые занятия. С Лешкой Митрофанчиком он встречался только в свободное время – того еще не ставили к тяжелой работе из-за незажившего плеча. А Олю он видел, только когда носил воду в лазарет. Там же видел и Терехина, который пока не пришел в сознание. Его даже кормить приходилось через какое-то хитрое, придуманное фельдшером приспособление. Саша только успел мне рассказать про Терехина, как его уже позвали за какой-то новой хозяйственной надобностью.

После ухода Гримченко я развалился на своем бревне и продолжал радоваться жизни еще минут сорок, пока не появился старшина. Мы прошли на свою полянку.

— Значит, так, Леша. — Старшина остановился у своего склада. — Вечером у нас «продуктовый» выход. Командир сказал, что надо тебя в деле проверить.

Я бы не сказал, что эта новость меня сильно обрадовала. Все-таки отдыхать в лесу хоть и скучновато, но зато здесь нет немцев и не свистят пули. Поэтому я просто промолчал.

— Я сказал командиру, что дорогу ты заминировать можешь, — продолжил старшина. — Поручился за тебя. Так что смотри – не подведи.

— Не подведу, Валентин Александрович. — А что мне еще оставалось ответить?

— Вот и ладно. — Старшина отвернулся к своим запасам. — А теперь посмотрим, что мы с собой возьмем.

До вечера мы занимались подготовкой к предстоящему выходу. Плодом наших трудов стали две хитрые конструкции из хорошо зажатых гильз от сорокапятки, в которые были запрессованы почти все наши запасы тола. В стенках гильз были просверлены отверстия для взрывателей, которые мы аккуратно разобрали и в таком виде уложили среди вещей, — корпус, заряд и капсюль детонатора отдельно. Такая конструкция, как мне объяснил старшина, предназначалась для следующего. Поскольку охотиться придется, скорее всего, на транспорт противника, заряд должен быть достаточно сильным для надежного выведения этого самого транспорта из строя вместе со всеми, кто будет внутри. Противотанковых мин у нас не было, но необходимо было что-то не меньшей мощности. Поэтому пришлось шаманить с тем, что есть. По требуемой мощности подходили 120-миллиметровые мины. Но здесь мы сталкивались с другой проблемой – их либо пришлось бы вкапывать вертикально, для чего требовалось вырыть довольно глубокую яму, либо пришлось бы придумывать какой-то способ, чтобы просверлить отверстие под взрыватель в толстом чугунном корпусе. Поэтому решено было брать гильзы, пробить дырку в которых не составляло труда. И прикопать их можно горизонтально, что потребует гораздо меньших усилий. Конечно, я усомнился, что такая конструкция сработает. На мой взгляд, здесь было два слабых места. И оба они исходили из мягкой латуни гильз. Достаточно ли жесткий получился корпус для детонации тола? И не вышибет ли попросту взрыватель еще до того, как тол сдетонирует? Я высказал свои сомнения старшине, но тот заверил меня, что все будет как надо, и попросил не учить ученого. Ну и ладно.

Когда работа была закончена, старшина положил каждую из наших самоделок в отдельный мешок и протянул один из них мне. Я, чуть подумав, добавил в свой мешок еще шесть 50-миллиметровых мин, столько же взрывателей и повесил свою часть груза за спину. Мы пошли в лагерь. Там на первый взгляд ничего не изменилось. Единственным признаком готовящегося выхода была группа из пятнадцати человек, стоящая у командирского шалаша. В группе я заметил один ДП, остальные были вооружены винтовками и карабинами. Мы присоединились к ним, старшина со всеми поздоровался, а я кивнул единственному, кого знал, — Саше, которого заметил среди остальных бойцов.

Через пару минут из шалаша вышли капитан с Митрофанычем. Капитан, отложив костыль, присел на бревно, а Митрофаныч присоединился к остальным. Разговоры в группе сразу прекратились. Все выстроились в ряд, а кое-кто даже попытался встать по стойке «смирно». Я застыл рядом со старшиной.

— Бойцы, — сказал капитан, обводя нас внимательным взглядом. — Вам предстоит сделать вылазку к противнику. Необходимо захватить у немцев продовольствие и боеприпасы.

Строй стоял молча, напряженно выслушивая предстоящую боевую задачу.

— Старшим группы пойдет Комов. — Капитан указал на Митрофаныча. — Он выведет вас к месту, у которого будет организована засада. Ваша цель – одиночные транспортные средства и малые группы противника. С крупными силами противника вступать в бой запрещаю. Боевая задача – разгромить врага и собрать трофеи. Зададим жару фашистской сволочи!

Строй вразнобой выразил свое одобрение словам капитана. Кто-то рявкнул «Есть!», кто-то даже выкрикнул «Ура!». А капитан, очередной раз пробежав глазами вдоль строя, остановил взгляд на мне:

— Найденов!

— Я, товарищ капитан! — вытянулся я.

— Почему без оружия?

Действительно. Даже у Саши на плече висел карабин, а у меня – только мешок.

— Не выдали, товарищ капитан.

Тот подозвал какого-то бойца, не из нашей группы, и приказал ему принести карабин. Через минуту боец вернулся, неся в руках трофейный маузер 98к, и протянул его мне. Я принял оружие, проверил патроны – заряжено – и повесил на плечо. В нагрудный карман положил три обоймы, принесенные тем же бойцом. Убедившись, что порядок восстановлен, капитан продолжил:

— Задача ясна? — и, дождавшись подтверждения, отдал команду: – Вперед!

— Ну шо, ребятки, пошли… — Митрофаныч встал во главе строя и подмигнул капитану: – Жди, Семен Алексеич, с подарками вернемся.

Группа выходила из лагеря. Пока я видел капитана – он так и сидел, смотрел нам вслед. Хороший командир. Посты, один из которых нас остановил той ночью, когда Митрофаныч захватил нас в плен, я не заметил. Видимо рассудив, что мы идем из лагеря, а не в него, да узнав членов группы, стоявшие на посту решили не переспрашивать «кто идет». Один только раз, уже порядочно удалившись от лагеря, я услышал, как кто-то невидимый в кустах произнес «Удачи, ребята!».

Я снова, как почти неделю назад, шел по ночному лесу. Признаюсь, за те дни отдыха уже начал забывать, какое это «удовольствие». Несколько раз чуть не упал, заслужив нецензурное выражение в свою сторону от идущего сзади. Вел нас Митрофаныч. Примерно часа через три мы вышли к дороге и минут десять лежали за деревьями, изучая обстановку. Все было спокойно. Группа бегом пересекла открытое пространство и снова затерялась в лесу. Потом была река, которую мы перешли по известному Митрофанычу броду. Снова лес…

Привал мы устроили только под утро. Митрофаныч остановил отряд и, выставив посты, отдал приказ отдыхать два часа. Измотанный ночным походом, я скинул мешок и карабин на землю, повалился рядом и мгновенно заснул. И казалось, так же мгновенно проснулся. Оказалось, отпущенное нам на отдых время истекло. Митрофаныч скомандовал перекусить и идти дальше.

Днем по лесу идти было гораздо приятнее. По крайней мере, поначалу. А где-то к середине дня свое возмущение начали высказывать ноги, все еще не привыкшие к таким нагрузкам. К их голосу добавил свое слово желудок, недовольный скудным завтраком. Но группа шла, и мне не оставалось ничего другого, как идти за ними. Тем более, как мне показалось, один из бойцов довольно часто поглядывает в мою сторону. Может, ему приказано за мной присматривать? Мы пересекли еще одну дорогу. Снова долго лежали, карауля, не едет ли кто. Ближе к середине дня был еще один привал – совсем короткий. На этот раз Митрофаныч выделил нам только десять минут – подкрепиться и справить естественные потребности. На место мы вышли только к концу дня.

Митрофаныч снова остановил нас на небольшой полянке. Здесь он отправил в дозор вокруг полянки пять человек, а остальным приказал, соблюдая тишину, отдыхать до приказа. Я сразу же заснул. Знаете, откуда появилась солдатская привычка использовать каждую возможность для сна, даже если этот сон продлится минуты? Это все от таких вот переходов, когда идешь день и ночь, практически без отдыха. И неизвестно, когда будет следующий привал, и будет ли он вообще.

Проснулся я, когда уже стемнело. Костер никто не разводил, и поляна освещалась только светом луны, лишь кое-где пробивающимся сквозь листву. Ну, вы поняли – темно было хоть глаз выколи. Остальные члены группы тоже использовали время для отдыха. Впрочем, судя по звукам, кто-то пытался в темноте что-то шаманить с оружием. Справа от меня, со стороны леса, послышался тихий шорох. Я схватился за карабин, но стрелять не стал – просто пнул в бок лежащего рядом бойца. Тот вскинулся, и я указал в сторону звуков.

Когда шорох приблизился почти вплотную, я различил в темноте две фигуры.

— Митрофаныч! — раздался с той стороны шепот.

— Тут я, — с противоположной стороны поляны прошептал командир.

Пришедшие, спотыкаясь о занявших практически все свободное пространство бойцов, направились к Митрофанычу. Мне стало интересно. Это явно наши. Один из них, скорее всего, из нашего караула. А вот кто второй? Я осторожно встал и, стараясь ни о кого не споткнуться, прошел к деревьям. Зайдя за дерево, причем поближе к Митрофанычу, я справил нужду и вернулся на полянку. Не на то место, где я спал, а как можно ближе к командиру и тем двоим. Впрочем, один из них, скорее всего – наш часовой, приведя гостя, отправился обратно в ту сторону, откуда пришел. По пути он, довольно чувствительно, наступил мне на ногу, чем заслужил в свою сторону злобное шипение.

— …Днем фашисты ездят. — Пришедший говорил шепотом, но, скорее всего, просто чтобы не шуметь, а не скрывая тему разговора от окружающих. — Вчера проехали четыре группы: утром – бронетранспортер и два грузовика, ближе к обеду – три грузовика, и под вечер – по два грузовика. Перед каждой – мотоцикл.

— А в машинах шо было? — Это уже Митрофаныч.

— В основном немцы. А что в тех, которые под вечер ехали, — не рассмотрели. Но вроде немцы там тоже были. Слышали, как смеются, суки.

— Ладно, — после минутного молчания прошептал Митрофаныч. — Ваську ты де оставил?

— Он задержался там. Скоро должен быть.

— А машины откуда ехали?

— Днем – по-разному. А те, что под вечер, — все с запада.

— Хорошо. Как придет – отдыхайте. А утром посмотрим, шо там можно сделать.

Наутро Митрофаныч собрал всех и огласил планы на сегодня:

— Значит, так, ребятки, дорога, на которой засаду будем ставить, где-то в полуверсте отсюда. Так шо – не шуметь. Пойдем под вечер, чтобы ночью уходить. Ночью-то немец в лес не сунется. Сейчас все тихо сидим тут, а я с ребятами, — он кивнул на двоих присоединившихся ночью к отряду, — и Валентин Санычем пойду посмотрю, что там и как.

Не дождавшись вопросов и предложений, Митрофаныч в сопровождении указанных бойцов скрылся в лесу.

Днем мне было откровенно скучно. Я взял у кого-то кусок лепешки и позавтракал, запивая сухой хлеб водой из фляги. Немного полежал, пытаясь уснуть, но на этот раз сон не шел. Потом разрядил карабин, попытался снова зарядить его из обоймы. Получилось только с третьей попытки. Снова разрядил, вытащил затвор, поставил его на место, зарядил… Набил снова опустошенную планку обоймы. Потом достал из мешка и разобрал взрыватели М-50, которые прихватил для 50-миллиметровых мин. Выбросил всю механику, оставив только заряд детонатора и капсюль. Ударники и пружины сложил в карман. Снова полежал… В общем, убивал время как мог. Очень не хватало сигарет. Хотя я не заметил, чтобы в нашей группе хоть кто-то курил. Или здесь собрались одни некурящие, или ни у кого тоже не было табака, или не курили в целях маскировки.

Митрофаныч вернулся, когда солнце уже начало свой путь к западу. Вместе с ним пришел и старшина. Двух разведчиков, с которыми они ушли, видно не было.

— Подъем, ребятки! — скомандовал Митрофаныч. — Идем тихо.

Все поднялись, похватали оружие и мешки. Оглядев группу и убедившись, что все в порядке, Митрофаныч без слов развернулся и пошел в лес. Старшина подобрал свой мешок, оставленный утром на поляне, и зашагал рядом со мной. Никто не разговаривал. Все старались шуметь как можно меньше.

Минут через десять, когда, по моим прикидкам, мы уже вплотную приблизились к дороге, послышался треск мотоциклетного мотора. Все, без команды, залегли и, хоть дорога отсюда и не просматривалась, попытались заползти в хоть какое-то укрытие. Я лежал за жиденьким кустом и напряженно вслушивался в доносящийся шум. Вот звук достиг пика и начал удаляться. Тут же в него вплелся новый звук – отдаленный рев мощных моторов. Это что такое едет? Танки, что ли? Рев все приближался.

— Грузовики, — шепнул мне лежащий за соседним деревом старшина. — Три штуки.

Я кивнул и продолжал вслушиваться в рев моторов. Звук приближался медленно. Судя по всему, гнать по лесной дороге водители не решались. Вот они проехали мимо нас. Я каждую секунду ждал выстрелов. Казалось, что густая лесная растительность нас абсолютно не скрывает. Вот-вот кто-то из сидящих в машинах увидит нас и прозвучит крик на немецком. Интересно, что он закричит? «Алярм!» или «Фойер!»? Или просто выстрелит, а потом из кузовов посыплются люди в «фельдграу», вскидывая на ходу винтовки и посылая пули в лежащих за ненадежными укрытиями партизан? И конечно, первая же пуля прилетит мне. Хотелось как можно плотнее вжаться в землю, стать плоским, как камбала, и маленьким, как муравей. Но одновременно я не мог заставить себя опустить голову. Глаза, отказываясь повиноваться вопящему внутреннему голосу, продолжали всматриваться в листву, пытаясь хоть что-то разглядеть. Звук стал постепенно удаляться. Я, заметив, что все это время не дышал, шумно вздохнул и расслабленно уткнулся лицом в землю. Повернул голову в сторону старшины и наткнулся на хитрую ухмылку.

— Штаны хоть сухие? — ехидно осведомился старшина.

Я проигнорировал вопрос и отвернулся. Звук моторов все удалялся. Когда он совсем стих, мы лежали еще минут двадцать. Под конец мне это жутко надоело. Уже ничего не слышно – зачем на земле валяться? У нас что – других дел нет? Еще и жутко кололся какой-то сучок, неведомым образом заползший под мой живот. Но вот ожидание закончилось, и Митрофаныч, убедившись, что все тихо, поднялся с земли и махнул рукой.

Осторожно, стараясь не шуметь, мы вышли на вершину небольшого холма, с противоположной стороны которого виднелась дорога. Я огляделся. Место было очень интересное и явно загодя кем-то из партизан присмотренное для засады. Метрах в пятидесяти, вдоль пологого склона, из леса выныривала грунтовка, прямая слева, она, огибая поворотом склон, исчезала где-то справа. Через дорогу, чуть левее, просматривалась небольшая, заросшая травой поляна, а за ней низинка, напоминающая овражек. Вдоль дороги и на холме деревья стояли не особо густо, но вполне достаточно плотно для того, чтобы укрыться, а обочины и низинка заросли густым кустарником.

Митрофаныч, прячась за стволом дерева, внимательно осматривал местность. Придя к решению, он повернулся к нам.

— Три человека и пулемет – туда. — Он махнул рукой в сторону поворота. — Заляжете там, шоб простреливать дорогу вдоль. Как рванет – стреляйте.

Четверо бойцов, один с ДП, кивнули, но остались стоять на месте.

— Трое заляжут с другой стороны овражка. Смотрите, шоб немец не ушел через него в лес. Отстреливайте поначалу токо тех, хто в овраг полезет. По три человека с обеих сторон дороги туда. — Он махнул рукой влево. — Ляжете шагов за тридцать вперед от места, где мины поставят. Остальные остаются здесь, на холме.

Все кивнули, показывая, что боевая задача понятна.

— Еще двое – шагов на триста вперед по дороге. Ваш – мотоцикл. Теперь вы. — Митрофаныч повернулся к нам со старшиной: – Мины ставить будете за сто шагов от поворота.

Мы кивнули, а я спросил:

— Я там еще на обочинах пять штук поставлю, можно? Немцы, если с машин прыгать будут, — в лес же побегут или на обочинах залягут. Может, подорвется кто-то.

— Хорошее дело. Ставь свои мины. — И отвернувшись, спросил: – Всем все понятно? Стрелять, только когда головная машина подорвется. А хто за овражком лежать будет – только ежели немец через овраг побежит. А если ехать будут не со стороны поворота, не стрелять и скрытно уходить в лес. Соберемся потом там, где вы день просидели. Давайте, ребятки, по местам.

Группа рассыпалась, и бойцы стали исчезать в лесу, каждый в своем направлении. Мы со старшиной, оставив карабины на холме, сбежали вниз на дорогу. Я напряженно прислушивался, вдруг снова раздастся звук моторов. Но было тихо. Только обычные лесные звуки – шелест листвы, пение птиц да жужжание всяких мошек. Где-то еще долбил дятел. Мы отошли на указанные сто шагов, и старшина присел на правой обочине.

— Мины в колею ставь. Мотоцикл поуже грузовика будет – поедет, скорее всего, по центру.

— А если в колею попадет и взорвется?

— Значит – не судьба, — философски ответил на мой вопрос старшина, доставая лопатку.

Я тоже принялся за работу. Выбрал более или менее ровный участок противоположной колеи, по ее дну, отбрасывая, выкопал неглубокую траншейку по длине мины. Положил туда заряд, засыпал землей (остальную землю – подальше, за ближайший куст), оставив чистым только участок гильзы с отверстием под взрыватель. Потоптался, чтобы скрыть следы. Затем достал и собрал заготовленный взрыватель, ввинтил его в отверстие. Ударник полностью ушел внутрь и упер свое жало в капсюль. Так не пойдет, решил я. Надо приспособить что-то под кнопку. Посмотрел по сторонам и подобрал какую-то сухую ветку. Кусочек ветки аккуратно вставил в отверстие взрывателя, так, чтобы наружу, где-то на полсантиметра, выглядывала «кнопка». Так же аккуратно присыпал землей и пригладил ее ладонями. Получилось вроде нормально. По крайней мере, из кабины грузовика заметить закладку будет сложно. Из земли, только немного отличавшейся по цвету от общего фона, выглядывал лишь небольшой сучок и пара миллиметров носика взрывателя. Положил на него подобранный с земли лист и осмотрел еще с видом художника, любующегося законченной картиной.

Убедившись, что все в порядке, посмотрел, как там дела у старшины. Он тоже закончил работу. Причем получилось у старшины гораздо лучше, чем у меня, — место закладки вообще невозможно было разглядеть. Старшина осмотрел результаты моей работы и махнул рукой:

— Сойдет. Где свои «полтишки» будешь ставить?

Я чуть подумал.

— На обочинах поставлю, наверное…

— Ставь все на полянке перед оврагом, — посоветовал старшина. — Там у нас людей меньше.

Я кивнул и направился в сторону овражка. В хаотичном порядке закопал 50-миллиметровые летучки и бегом направился к остальным на холме.

— По полянке не ходить. — Взбежав на холм, я первым делом решил доложиться Митрофанычу. — Ребятам передайте, что я там мины поставил.

Митрофаныч, лежащий за деревом, кивнул и махнул мне рукой – ложись, нечего, мол, отсвечивать. Я подобрал свой карабин и залег за деревом недалеко от старшины. Оставалось только ждать. Ждали мы долго. Охватившее поначалу, в ожидании немцев, напряжение, когда каждую секунду до галлюцинаций вслушиваешься и всматриваешься в окружающее, пытаясь уловить начало события, потихоньку отпускало. В конце концов снова становилось скучно. Я лежал и пытался определить, что хуже – когда вот так ждешь неизбежного или когда это неизбежное наконец наступает со всеми своими прелестями в виде пуль и взрывов. Вспомнив свои ощущения возле аэродрома и последовавшую перестрелку в лесу, пришел к выводу, что поваляться на травке – лучше, чем ползать под пулями.

Понаблюдал за лежащими неподалеку товарищами. Старшина лежал на спине и грыз травинку – спокойный как слон. С другой стороны видимый мне боец, как и я, напряженно что-то высматривал на дороге. Остальных не видел и даже не слышал. В лесу царила первозданная тишина.

Вечер уже начал вступать в свои права. Солнце уверенно указывало на запад, когда справа, за поворотом, послышался отдаленный шум мотора. Слава богу, едут с нужной стороны. Мгновенно скука вновь сменилась напряжением. Страшно было до колик в животе. На месте смог остаться только огромным усилием воли. Я снова посмотрел на старшину – тот уже лежит на животе, карабин под рукой, и напряженно всматривается сквозь густую траву в сторону дороги.

Шум все приближался, и вскоре мимо нас, бодро стрекоча мотором, проехал мотоцикл. Я затаил дыхание – немцы приближались к минам. Если сейчас он наедет на одну из них, придется быстро отсюда уходить. Потому что, если следом едут машины, да еще и с солдатами, они организуют нам очень насыщенный событиями вечер. Выдохнуть я себе позволил, только когда мотоцикл благополучно миновал нашу закладку.

Мотоцикл скрылся из моего поля зрения, а с другой стороны уже слышался рев мощных моторов. Через пару минут из-за поворота выползли два грузовика. Сначала один, а потом следовавший за ним метрах в двадцати второй. Я вжался в землю, стараясь, чтобы сидящие в машинах меня не заметили. Натужный рев прополз мимо. Я все еще не решался поднять голову и только тихо отсчитывал про себя секунды, которые, по моему мнению, оставались до того момента, как передняя машина наедет на мины. Отсчет ушел уже далеко в минус, но ничего не происходило. Все так же звучал удаляющийся рев моторов. И только когда я уже окончательно решил, что наша закладка просто не сработала, практически слитно в тишине леса грохнули два взрыва.

Сразу же после того, как сработали мины, загавкал ДП, со всех сторон захлопали винтовочные выстрелы. До меня долетали вопли боли и обрывки команд на немецком языке. Я на несколько мгновений впал в ступор и, забыв обо всем на свете, продолжал вжиматься в землю. В себя пришел только после того, как старшина проорал в мою сторону что-то нецензурное. Подхватив карабин, я высунулся из-за дерева, и моему взгляду предстал локальный филиал ада для немцев. На месте нашей закладки, склонившись в воронку, горел передний грузовик. Его кабина оказалась настолько изуродована, что даже смотреть страшно было. Вокруг него уже валялось несколько трупов, а из-под горящего тента кузова, размахивая горящим рукавом, но как-то вяло, пытался выбраться явно оглушенный ганс. Вторая машина, видимо от резкого торможения, пошла юзом и, перекосившись, застыла наискосок на обочине. К нам была обращена задняя часть ее кузова, через которую выпрыгивали немцы, многие из которых так и не поднимались с земли. Зато для пулемета открывалась все та же задняя часть кузова и часть правого бока грузовика, что позволило ДП практически полностью простреливать пространство кузова. Что тот и делал. Длинными очередями и как-то радостно, что ли.

Захваченный всеобщим боевым настроением, я начал, часто передергивая затвор, посылать пулю за пулей в тент ближнего грузовика. Вдруг грохнул еще один взрыв – это сработала моя «противопехотная» мина. Я заметил отлетающего от облачка земли и дыма, поднятых взрывом, немца. Ноги у попавшего в мою ловушку начисто отсутствовали и вроде бы ему еще распороло осколком низ живота.

Клацнул впустую затвор – патроны закончились. Достал из кармана обойму, быстро перезарядил – получилось с первого раза! Снова прицелился в грузовик, но заметил, что из него больше никто не пытается выпрыгнуть. Глаз уловил вспышку где-то в кустах на противоположной стороне дороги. Вроде наших там быть не должно – значит, один из уцелевших немцев. Перевел прицел туда, выстрел. Передернуть затвор. Еще выстрел. Больше оттуда никто стрелять не пытался. Интересно, это я попал или кто-то другой? Или стрелок в кустах замолк по другой причине? Отыскал взглядом следующего немца. Этот лежал за толстым стволом дерева и целился из карабина куда-то в мою сторону. Позиция у него была хорошая. С одной стороны от огня с нашего холма его закрывал ствол дерева и, частично, грузовик на дороге. От огня ДП его защищал все тот же ствол дерева. С моей позиции я видел только часть головы в кепке да руку с карабином. Тщательно прицелился, вспоминая все, чему меня в далеком детстве учили в секции стрельбы. Выстрел. Пуля проходит вроде бы выше. Передернул затвор, снова прицелился. Снова мимо – пуля бьет в дерево, и голова исчезает из поля моего зрения. Эта мишень для меня сейчас потеряна.

Кто-то еще ломанулся через полянку, но сразу словил пулю и растянулся во весь рост. Я заметил еще вспышку в кустах, где-то слева просвистела пуля. Быстро, не целясь, выстрелил в ту сторону. Передернул затвор. Снова выстрелил туда же. Снова передернул затвор. Подержал на прицеле куст – выстрелов оттуда больше не было. На всякий случай еще раз выстрелил. Патроны закончились. Быстро достал новую обойму, выронив при этом из кармана еще одну – последнюю. Перезарядил карабин и вскинул приклад к плечу. Но к тому времени над лесом уже снова повисла тишина. Слышно было только потрескивание огня от подорвавшейся машины.

Через пару минут сзади быстро прошелестели шаги, и я заметил спускающегося с холма бойца, который, пригибаясь, перебегал от дерева к дереву. Видимо, Митрофаныч послал проверить – все ли немцы убиты. Боец специально сделал небольшой крюк и вышел на дорогу так, чтобы не попасть на нашу линию огня. Остальные внимательно высматривали возможные цели. Один из немцев, лежащих возле заднего грузовика, внезапно пошевелился. Тут же хлопнули три выстрела. Я тоже, автоматически, нажал на спусковой крючок. Немец затих. Я передернул затвор и продолжил вглядываться в картину побоища на дороге. Но там все было спокойно.

Боец, осторожно поводя впереди стволом винтовки, вышел на дорогу. Со стороны оврага показался еще один. Блин, там же мины!

— На поляну не заходить! Там заминировано! — крикнул я, заработав косой взгляд старшины.

Боец сразу же изменил траекторию движения и вышел к дороге чуть дальше. Они медленно обошли грузовики, осмотрели с дороги кусты. Один выпрямился и махнул рукой.

— Ну вот. — Старшина поднялся и повесил карабин на плечо. — Теперь идем посмотрим, что нам фашисты привезли.

Вокруг из укрытий вставали остальные партизаны. Но пока никто никуда не шел. Вперед двинулись только после отмашки Митрофаныча. Мы спускались с холма осторожно, стараясь, чтобы между нами и дорогой постоянно было какое-либо укрытие. Лично мне очень не хотелось, чтобы какой-то недобитый ганс меня сейчас пристрелил. Знаете этот стандартный штамп из кино? Когда герой расслабляется после боя, а тут кто-то из якобы убитых вдруг поднимает оружие, стреляет ему в спину и умирает. Глупо, да? Поэтому я шел осторожно, не спуская глаз с лежащих на земле покойников, и держал карабин наготове.

Партизаны быстро рассыпались по дороге, осматривая трупы. Я услышал несколько выстрелов и дернулся было с дороги, но, как оказалось, это добивали немногих раненых. Поняв это и поймав несколько насмешливых взглядов, я снова вернулся на дорогу. Как раз в это время двое бойцов полезли в кузов уцелевшего грузовика, тент и борта которого скорее напоминали решето – ДП сегодня поработал на славу. Один, тот, что помоложе, сразу же скатился вниз, скрутившись в судорожной рвоте. Я себе представляю! Учитывая, что в основном огонь был сосредоточен именно на этом грузовике – мы старались, и вполне успешно, не дать немцам возможности покинуть машину и вступить в бой – вид внутренностей его кузова, должно быть, представлял еще то зрелище. Перед моим мысленным взором сразу же возникла картина – гора трупов, лежащих вповалку друг на друге, многие из которых прошиты десятками пуль, чуть плещущаяся, как вода в ванне, кровь… Кстати, подойдя ближе к этому грузовику, заметил, что кровь действительно сочилась из кузова, несколькими струйками и отдельными каплями орошая землю. И все это дополнял смрад горящей машины с трупами внутри. Желудок сразу же скрутило, и помогло удержаться только полуминутное созерцание неба. Заглянуть в машину я так и не рискнул.

— Быстрее давайте, пока не появился кто! — прикрикнул на собирающих трофеи бойцов Митрофаныч.

Именно этот окрик и привел меня в чувство. Пора было браться за работу. Я склонился над ближайшим немцем и принялся снимать с него снаряжение. Первым делом расстегнул ремень, и в мешок отправились подсумки с патронами. Перевернул труп на живот – прямо между лопаток алело окровавленное входное отверстие от пули. Снял сухарку, в которой обнаружились какие-то галеты. Съестное отправилось за подсумками. Туда же – фляга и штык-нож. Подобрал валяющийся рядом карабин, выщелкал из него патроны.

— Митрофаныч! — крикнул я стоявшему на обочине командиру. — Оружие берем?

— Все берем! — прозвучал ответ.

Блин, похоже, назад будем идти нагруженные, как мулы. Отбросил карабин на обочину, к горке уже валяющегося там оружия. Огляделся в поисках новой добычи. Кстати, надо бы хорошо проверить карманы немца. Может, сигаретами разживусь, а то без табака скоро с ума сойду. Перевернул труп обратно. Что у нас в карманах? Зольдбух полетел в кусты. Есть! Знакомая пачка с орлом перекочевала в мой карман.

Пока я потрошил карманы убитого, в голову пришли новые мысли. А ведь за такого немца там, в будущем, я бы очень дорого дал! В смысле, за то, чтобы найти вот такого, полностью упакованного бойца. В начале своей копательской карьеры мне даже снилось такое. Вот лопата звонко бьет о металл. На свет появляется каска. Я замечаю в яме кости и продолжаю копать. Подсумки, пряга «Гот мит унс» (конечно, блестящий алюминий!), фляга… Штык-нож – обязательно! Вот на груди у него и «раняжка» приколота – тоже вкусная находка. Ну и мелочовка всякая – часы, портсигар, зажигалочка… И вот передо мной лежит свежеубитое воплощение моей мечты из будущего. А зачем оно мне здесь и сейчас? Теперь это бесполезный мусор! Ну, в общем и целом.

Подобрав и положив в общую кучу еще один карабин, подошел к примеченному ранее ранцу, сиротливо валяющемуся на земле. Что тут у нас? Еще сигареты. Да сразу три пачки! Какие-то консервы, снова галеты. Мой мешок начал ощутимо тяжелеть. Ранец тоже прихватил, потому что чувствовал, что свободное место в мешке скоро исчезнет.

Обошел по широкой дуге еще одного немца. Пуля, а может и сразу несколько, снесла ему практически всю голову. Подходить к этому месиву из крови, мозга и костей очень не хотелось. Пусть кто-то другой его обыскивает. Вот вроде бы более или менее целый лежит. Этот немец лежал на животе. Порылся в сухарке и добыл себе небольшую трубку – теперь, даже если сигареты закончатся, мне не придется демонстрировать неумение сворачивать сигареты. Перевернул его на спину. Интересно. На немце висели автоматные подсумки. Снял их и положил в уже почти забитый мешок. Туда же добавил два «яйца» М-39 с выкрученными взрывателями, которые лежали отдельно. Постоял немного, осматривая землю в поисках автомата, — он нашелся под кустом. Снова постоял, решая, бросить ли оружие в общую кучу или оставить себе. В конце концов повесил найденный МП-38 за спину.

Посмотрел на свои давно просящиеся на пенсию сапоги и решил снять обновку с немца. Потом долго думал, куда их приспособить – в мешке они явно заняли бы слишком много места. В итоге просто перевязал их какой-то бечевкой, найденной в ранце одного из немцев, и перекинул через плечо. Сапоги натолкнули меня на мысль, что неплохо было бы обновить гардероб полностью. Мои лохмотья уже не только не имели никакого вида, но и, не стиранные с того момента, как я их надел, жутко воняли. Впрочем, никого, кроме меня, это, похоже, не беспокоило – от большинства членов отряда пахло не лучше. А что вы хотите? Здоровые мужики уже месяц (плюс-минус) летом в лесу, лишь изредка моясь и стирая одежду. Вот только как посмотрят ребята на то, что я буду ходить в немецкой форме? Дилемма, однако. Поразмыслив, я вспомнил один из своих любимых сериалов – «Штрафбат». Если там, на фронте, бойцам сходило с рук носить немецкую форму – почему не получится у меня? Приняв решение, я снял штаны с ближайшего немца, поискал глазами куртку поцелее, выбрал одну, единственным изъяном которой была дыра в спине с начавшей уже запекаться кровью вокруг. Ничего, дыру и зашить можно – на моей гимнастерке их гораздо больше. А кровь уж как-нибудь отстираем.

К тому моменту, когда уже почти стемнело и Митрофаныч решил, что трофеев хватит и пора уходить, о чем он оповестил нас своим гулким голосом, я давно заполнил свой мешок и наполовину забил трофейный ранец. В основном мою добычу составляли подсумки с маузеровскими патронами и галеты. Еще нашлось штук восемь консервных банок. Трофейный автомат все так же висел на плече, а к списку найденного оружия, лежащего в мешке и ранце, добавились двенадцать гранат – восемь М-24 и четыре М-39 – и три пистолета – один «парабеллум» и два «вальтера». Но главным моим сокровищем стали семь пачек сигарет, включая четыре уже начатые, один серебряный портсигар с надписью на немецком, в которой я разобрал только «Мой любимый Хельмут», два кисета с табаком и кусок мыла. Еще подобрал пару зажигалок – старые начали выдыхаться, да и просто люблю зажигалки, и золотые карманные часы. Причем часы взял не из жадности, а просто потому, что привык знать время.

После команды Митрофаныча на обочине дороги понемногу стали собираться нагруженные бойцы.

У нескольких из них я заметил за плечами по два мешка, как и у себя. В конце концов собрались все, кроме старшины. Тот, прокричав откуда-то из недр уцелевшей машины, что сейчас идет, еще минуты две чем-то там шуршал. Когда старшина тяжело спрыгнул из кузова на землю, я заметил у него в руках 50-миллиметровый миномет. Поставив добычу на землю, он вытащил из кузова еще два лотка с минами и ящик с инструментами.

— В хозяйстве такая штука пригодится, — пояснил он Митрофанычу, указывая на миномет. — И инструмент лишним не будет.

А я стоял и думал, как мы будем тащить все это добро в лагерь. Кроме нагруженных мешков за спиной большинства бойцов, у наших ног лежала здоровенная куча оружия – в основном карабины, но среди них виднелись еще два МГ-34, рядом с которыми лежали патронные ящики и шесть сменных стволов к пулеметам. Еще один МГ-34 с присоединенным «кексом» держал один из бойцов, которых Митрофаныч отослал вначале обезвредить мотоцикл. Теперь еще и миномет с лотками. Двадцать мин, почти по килограмму каждая, плюс вес лотка. Подобная мысль пришла в голову не только мне. Многие бойцы с таким же сомнением смотрели на кучу оружия. В итоге было принято решение взять трофеев столько, сколько сможем унести. В первую очередь – одобренный Митрофанычем миномет с боекомплектом, пулеметы с патронными ящиками и все найденные патроны. Так, примерно половина карабинов была приведена в негодность – затворы извлечены и заброшены подальше в заросли, а приклады разбиты о стволы деревьев. Остальное пристроилось на наших спинах.

Не забыв поджечь вторую машину, мы отправились в обратный путь и углубились в заросли. Я чувствовал себя верблюдом. На левом плече висит набитый мешок, к которому я еще и привязал сапоги, на правом – чуть меньше набитый, но тоже тяжелый ранец. Рядом с ранцем висит автомат, а в руках карабин. По-моему, на ишаков навьючивают меньше. Почему бы не сделать хоть какие-то носилки, а еще лучше – тележку? Хотя тележку делать не из чего, а с носилками через лес между деревьями, кустами и прочей растительностью идти – удовольствие маленькое. Хорошо, хоть удалось увильнуть от переноски лотков с минами – если б на меня навьючили еще двенадцатикилограммовый ящик, я б свалился на месте.

Остальные были нагружены не меньше меня. Каждый тащил на себе столько килограммов железа, что, не увидев этого собственными глазами, я никогда бы не поверил, что с таким грузом можно устраивать поход на дальнее расстояние. Однако, несмотря на большую нагрузку, настроение бойцов было веселое. То и дело звучали шутки и ответные смешки. Люди радовались жизни, радовались тому, что живы. Для сорок первого года даже такая победа была Победой, именно с большой буквы. Группа из двадцати человек, с трофеями и без потерь, возвращалась в лагерь.

Обратная дорога заняла на целый день больше времени. Я не буду описывать, как мы добирались назад, потому что плохо помню. Примерно после полуночи ходьбы по лесу с тяжелыми трофеями сознание перестало фиксировать что-либо, кроме спины идущего впереди. Я просто тупо переставлял ноги, когда мы шли, падал на месте, когда Митрофаныч объявлял очередной короткий привал, что-то ел и снова поднимался, когда меня расталкивали, говоря, что пора идти дальше. Помню только, что очень сильно пожалел о своей жадности там, на дороге, во время сбора трофеев.

В лагерь мы пришли на рассвете. Здесь уже вовсю кипела жизнь, сновали по своим делам партизаны, от кухни доносились запахи еды и раздавался стук топора. Остальные участники налета на немецкую колонну были в ненамного лучшем состоянии, и Митрофаныч, осмотрев свою группу, просто махнул рукой, приказал отдыхать и отправился докладывать командиру сам. Никто не спорил. Поглядев вслед удаляющемуся в направлении командирского шалаша Митрофанычу, мы расселись под ближайшими деревьями. Потом я спал. Спал долго – до самого вечера.

Снился мне какой-то бред. Вначале я долго бежал по темному лесу. От кого бежал и зачем – не знаю. Потом вроде в кого-то стрелял… А уже под конец приснился мне интересный эпизод, который почему-то намертво врезался в память. Знаете, так бывает – зачастую наутро в голове остаются только обрывки сна, которые, подобно клочьям тумана под солнцем, постепенно растворяются и исчезают, а иногда какие-то моменты сна крепко закрепляются в памяти, и их отчетливо помнишь даже спустя годы. Так было и с этим сном.

Я сидел у костра. Вокруг сквозь мрак проглядывали деревья, что-то шуршало и потрескивало. Огляделся – оказывается, я у костра не один. У огня сидели Терехин, капитан и Михалыч – старший сержант, который погиб возле аэродрома. Причем все выглядели вполне здоровыми, никаких следов ранений. У Терехина исчезла рана на голове, и выглядел он так же, как в нашу первую встречу – даже немного… живее, что ли? Насчет капитана я не знаю, но его костыля нигде не было видно, из чего я сделал вывод, что с ногой у него уже все в порядке. Ну и Михалыч тоже выглядел вполне живым и здоровым. Он затянулся сигаретой и выпустил густой клуб дыма.

— Ну и как вы там у себя в будущем живете?

В каком будущем? Когда они меня успели расколоть? Или я сам рассказал? Нет, это вряд ли. Я же «потерял память» и вроде бы вел себя осторожно. По крайней мере, ни в НКВД, ни в больницу меня пока не тащили. Но если спросил – значит, знает? И не сделаю ли я себе только хуже, начав все отрицать?

— Как живем? — услышал я свой голос. — Нормально живем. Работаем, отдыхаем… даже, если честно, скучновато немного.

Ну вот, вместо того чтобы все отрицать – спалился полностью. Теперь выкручиваться поздно. Придется отвечать.

— Скучно, говоришь? — не отставал сержант. — А где ж ты работаешь, если скучно?

— Да простым офисным служащим… — пожал плечами я и, вспомнив, что понятие «офис» вряд ли было знакомо советскому сержанту в 1941 году, пояснил: – Кабинетным, в смысле.

— Кабынетный… — разочарованно протянул сержант. — А воюешь так, ничего. Чего ж ты в армии не остался-то?

— Да я, собственно, и не служил…

Лица сидящих вокруг костра удивленно вытянулись, и я поспешил объяснить:

— С детства мечтал об армии. До восьмого класса даже собирался в Суворовское поступать, а потом… потом передумал. Поговорил с людьми, наслушался про дедовщину… Платят еще мало…

— То есть как это – платят мало? — включился в разговор политрук. — Это как – за деньги Родину защищать?

Глаза у Терехина аж горели. А может, в них отражался свет костра?

— А на заставах мы в июне за деньги гибли? И под Киевом в дотах трупы жрали, но отстреливались до последнего патрона, а потом сами себя подрывали? А под Москвой мы из музейных пушек по немецким танкам стреляли тоже за деньги? Нет, брат, мы эту землю своими костями устилали с запада на восток и потом с востока на запад – до самого Берлина – не за деньги. Мы за Родину гибли!

Полностью прибитый напором Терехина, я не обратил внимания, что он говорит о вещах, которые еще не случились. Не был еще взят Киев, и гарнизоны прочно сидели в дотах КиУРа, не дошел еще немец до Москвы, а до наступления на запад оставалось еще около двух лет.

— Товарищ младший политрук, а как в моем времени без денег? Жить на копейки, практически нищенствуя и обрекая на нищету своих родителей, жену и детей? Да у нас офицеры бегут из армии! А кто не бежит – тех сокращают. Войны давно нет и не предвидится, государство считает, что армия не нужна вовсе… Что только деньги из бюджета тянет. Смешно сказать, делаем новейшие танки, которые потом сразу же и продаем в Индию или еще куда. А своей собственной армии закупить не можем – денег в бюджете на это не предусмотрено. Заказали десяток танков предыдущего поколения и раструбили на всю страну чуть ли не как о подвиге. А в новостях показывали – летчики наши, военные, вместо нормального налета или хотя бы тренажера на модельках тактику воздушного боя изучают. Вот представьте, стоят двое с игрушечными самолетиками в руках и отрабатывают этими игрушками тактику.

Мои собеседники молчали. Постепенно я начал распаляться все больше и больше. Даже вскочил и стал расхаживать взад-вперед.

— …А статьи в газетах и новости на тему «Когда в армии начнется голод?», как вам такое? И не война ведь! Мирное время! Да вы знаете, что такое в наше «мирное» время армия? Солдаты оружие в руках только на присяге держали! Спившиеся от безысходности, брошенные на произвол судьбы той Родиной, которую они должны защищать, офицеры! Да они в очередь выстраиваются, чтобы их послали миротворцами в какую-нибудь африканскую страну. И едут туда. К СПИДу и малярии. Едут только потому, что там платят раз в шесть больше, чем на Родине. И вокруг, фоном, крутые машины, на которые за всю жизнь не заработаешь, рестораны, в которых всей месячной зарплаты хватит только на десять чашек кофе…

Я махнул рукой. Остальные трое молчали. Над поляной нависла тишина.

— Э, как у вас там… — протянул в конце концов Михалыч. — Это ж до чего вы страну довели?..

— Так нет больше той страны, сержант. — Я все никак не мог успокоиться. — Развалилась в девяносто первом. Нету больше Союза. Есть куча независимых государств, каждое из которых катит бочку на соседей. При Союзе жили одним народом, а сейчас, смешно подумать, для жителя Воронежа житель Днепропетровска – уже иностранец. И наоборот. И в каждой стране политики народ натравливают на соседей. А некоторые ведь верят! В России все настраивают народ против хохлов, в Украине ругают москалей, и вместе тихо посмеиваются над белорусами – мол, кроме картошки и бацьки у тех ничего нет. Так и живем уже больше двадцати лет.

— Как же Советский Союз распасться мог? — не поверил Терехин.

— А очень просто. Разругались после войны с союзничками. Черчилль помог. Как после войны толкнул речь в Фултоне о том, что главный враг теперь – Советский Союз, а потом пошло и поехало. Холодная война, гонка вооружений… Союз все силы бросил на военную промышленность, но не смог конкурировать с Западом в остальных сферах экономики. А после восемьдесят пятого вообще все покатилось. Вроде как налаживать отношения стали. Кое-кто и за границу ездить начал. Им там и показали – вот в магазинах колбасы пятьдесят сортов да разные сыры-йогурты. Вот машины на любой вкус и цвет, одежда, какая только захочешь. А у нас что? Несколько сортов колбасы, которая и то со временем исчезла из магазинов. На отечественную, к примеру, обувь смотреть страшно, а телевизор смотреть к богатым соседям бегали. Про машины уже не говорю. А в конце восьмидесятых, помню, отсидишь день в школе, где Родину любить учили, а потом быстро в магазин – часами в очереди за маслом стоять, потому что давали по двести граммов в одни руки. И приходилось стоять всей семьей, чтобы каждый получил по эти самые двести граммов… Вот люди и не выдержали. В августе девяносто первого консервативная часть политбюро попыталась было восстановить Союз по образцу вашего времени, да люди не дали. И начали, вместо коммунизма, строить капитализм.

— Из-за колбасы, значит, страну развалили… — Терехин грустно качал головой.

— Ну да… Получается, из-за колбасы. — Запал прошел, и я снова присел у костра. — А теперь вот у нас тоже колбаса какая хочешь. Витрины просто ломятся. Только, когда появилась колбаса, исчезли деньги. Пенсионеры ее уже только во сне видят, да и большинство остальных людей тоже не роскошествуют. Цены постоянно растут, в голову людям вбили мысль, что главное в жизни – заработать побольше денег. Заработать, украсть… Лишь бы побольше. В начале девяностых у кого из школьников ни спросишь, кем быть хотят, — мальчики, почти поголовно, отвечают – бандитами, а девочки… Девочки тоже к легкой жизни стремятся.

— Это как же – «бандитами»? — видимо не выдержав, в разговор включился капитан.

— Да вот так. Видят, что ездят всякие бритоголовые на крутых машинах, всегда при деньгах и все их боятся. Им тоже хочется. А про то, что большинство этих братков уже через четыре-пять лет на кладбище оказались, никто и не думал. Я ведь и сам в то время хотел… А сейчас стал просто винтиком в машине. Сижу целыми днями в офисе, вкалываю на дядю, и просветов впереди – минимум. Ну, зарабатываю достаточно, на жизнь хватает, но как-то… знаете, не чувствую я себя человеком. Жизни не чувствую. Все сузилось до работа – дом. Утром прихожу в офис, работаю, вечером иду домой. Получаю зарплату. Вся жизнь превратилась в замкнутый круг: работа – дом – работа – дом – выходные. И ведь вырваться из этого круга нереально…

— И что, люди все это терпят? — грустно спросил Михалыч.

— А куда они денутся? Спереди их манят, как осла морковкой, красивой жизнью. Мол, будешь хорошо работать – купишь себе новую машину, телефон или еще что-то. Оглянешься – толпы безработных, а то и бездомных. И бежишь вперед за «морковкой», чтобы не оказаться среди них. И закрываешь глаза на то, что в некоторых конторах даже болеть запрещают.

— Как это – болеть запрещают?

— Подумайте сами, капитан, человек заболел и на работу не может ходить. Значит, денег для хозяина он не заработает. А если работник не приносит денег – такой работник не нужен.

— Это вы что же, — взгляд у Терехина был грустный-грустный, — снова в барщину вернулись? Как до революции?

— Получается так, товарищ политрук. Вернулись…

Первое, что я ощутил, проснувшись, была сильная боль в натертых лямками плечах, ноющие ноги и зверский голод. Сон никак не выходил из головы. Я лежал и все прокручивал в голове приснившийся мне разговор. Знаете, несмотря ни на что, я даже рад был, что попал в это время. Наверное, в душе я все-таки романтик, и даже постоянная опасность этой адской войны мне больше по нраву, чем серая обыденность двадцать первого века с его скотскими нравами. Да, я определенно рад, что сюда попал.

Оказалось, что проснулся я как раз к ужину. Остальные уже давно сидели в нашей импровизированной лесной столовой и с аппетитом что-то уплетали. Я, хоть и чувствовал себя инвалидом, поспешил присоединится к ним. Мешки с трофеями, которые почему-то никто не забрал, решил оставить под деревом – я их и так, после того как тащил, ненавидел. Там же оставил и карабин. А вот МП не забыл.

Среди партизан царило веселое оживление. Аккомпанементом стуку ложек звучали рассказы о нашем выходе.

— …Тут оно как рванет! — жестикулируя ложкой, рассказывал какой-то боец. — А я аж зажмурился. Потом застрочил пулемет. Смотрю, немцы из машины прыгают и падают. Ага, думаю, попались в коробочке! Ну и тоже давай стрелять по машине…

Впечатлений от нашего выхода у народа явно было в избытке. Кто-то спорил, перебивая друг друга, кто-то пытался подсчитать, сколько убил немцев лично, кто-то хвастал трофеями.

— …А нам Митрофаныч, значит, говорит залечь дальше на дороге, чтобы мотоцикл назад не пустить, — рассказывал юнец не старше восемнадцати лет, но уже с антрацитово-черными усами и бородкой. — Мы отошли с Василием и в кустах залегли. Лежим, значит, ждем. Долго лежали – думали, уже не поедет никто. А тут слышим, едут. Мотоцикл мимо нас проехал…

— Ага, проехал, — перебил рассказчика сидящий рядом парень, видимо тот самый Василий. — Он еще только появился, как ты в него целиться начал! А если б пальнул, да те, что в грузовиках, услышали бы? Мало я тебе подзатыльника дал!

— Ну не пальнул же, — продолжил черноусый. — Так вот, проехали они мимо. Мы лежим, ждем, ничего не происходит. Машины-то уже слышим, а взрыва нет. Думали, может, не сработало чего. А потом бахнуло. И, слышу, стреляют. Я приготовился, смотрю туда, куда немцы уехали. Едут. Быстро так, а тот, что в люльке, — все пулеметом своим из стороны в сторону водит. Ну, я гранатку им на дорогу кинул – мотоцикл аж на самую обочину улетел…

Кто-то протянул мне миску с одуряюще вкусно пахнущей кашей. Я оглянулся – Оля. Стоит сзади, а глаза такие радостные. И от той замкнутости, которая у нее была, когда мы шли с Терехиным, не осталось даже следа.

— Поешь, Леша. Оголодал, наверное, совсем.

Я с благодарностью взял еду и принялся поглощать вкуснейшую пшенную кашу с мясом.

— А командир, пока вас не было, в себя пришел. — Оле не терпелось поделиться новостями. — На следующий день, как вы ушли, я ему бинты меняла. Смотрю – глаза открыл. А потом спрашивает, где он и что с его отрядом. Я Феликса Натановича сразу и позвала. Тот посмотрел, говорит, еще день командира не беспокоить.

Новость о том, что политрук очнулся, меня порадовала. Несмотря на некоторые издержки бдительности при нашей первой встрече, у меня сложилось о нем вполне положительное впечатление. В принципе неплохой мужик, и было бы жаль, если б он вот так умер. Я что-то промычал с набитым ртом в ответ, а Оля продолжала:

— Через день командир к нему пришел, и они о чем-то говорили почти час. Еще Лешку, здорового того, что с нами был тогда, позвали. Еще что-то разговаривали, а потом командир, который раненый, кричать начал – рвался все через фронт пробиваться…

А вот это уже проблемы. Политрук явно настроился продолжать пробиваться к своим. Может и не захотеть оставаться с отрядом. А мне что делать? Идти через фронт – отпадает в любом случае. Лучше здесь останусь. Только как Терехин посмотрит на мой отказ идти дальше под его командованием? Опять проснутся подозрения, если они вообще засыпали… Придется что-то придумывать. В случае чего, наверное, буду просить капитана оставить меня в отряде. Вряд ли он будет так просто подрывниками разбрасываться.

— И что решили? — Я быстро проглотил кашу, чтобы иметь возможность говорить, и перебил Олю.

— Не знаю. Меня Феликс Натанович как раз воды послал принести. А когда возвращалась – командир уже уходил.

— Понятно. — Я протянул Оле пустую миску. — Спасибо за кашу. А сама ты как?

— А что я? — Оля, приняв посуду, потупилась. — Я нормально. За ранеными ухаживаю, по кухне помогаю. Думаю вот у командира винтовку попросить. Немцев бить хочу!

Лично я считаю, что не женское это дело – война. Да, очень много женщин всех возрастов воевали в этой войне. Связистки, причем не только те, которые сидели где-то в штабе на рации, а и те, которые ползли с тяжеленной радиостанцией через линию фронта и обратно, медсестры, которые под пулями тащили с поля боя раненых, не спали сутками в госпиталях, готовя их к операциям и ассистируя таким же падающим с ног от усталости хирургам, снайперы, партизанки, подпольщицы… Но как объяснить, что еще можно выдержать вид мертвого бойца-мужчины, а даже представить себе такую вот Олю, изуродованную близким взрывом или просто поймавшую пулю, невыносимо больно? Как объяснить ей, что она должна жить и давать начало новой жизни вместо того, чтобы убивать людей? Как ей это объяснить, да еще и после всего с ней произошедшего? Я так и не успел придумать, что на это ответить девушке.

— Леш, тебя командир зовет. — Пока я размышлял, как-то незаметно появился старшина. — Гримченко, тебя – тоже.

Ничего не ответив девушке, я встал, закинул на плечо автомат и, дождавшись Сашу, направился к шалашу командира. Возле входа уже топтался Лешка, а на бревне сидел Митрофаныч. Практически сразу из шалаша вышел капитан.

— Ну что, бойцы, отдохнули? — спросил он нас с Гримченко.

— Отдохнули, товарищ капитан!

— Тогда пойдем к вашему политруку. Он, как очнулся, все рвется с вами поговорить.

Мы последовали за капитаном, который, прихрамывая, направлялся к лазарету. В отличие от остальных моих товарищей, с которыми я попал к партизанам, в лазарете мне еще не довелось побывать. Если Оля была прикреплена к лазарету для ухода за ранеными и это было ее основное рабочее место, а Лешка с Гримченко бывали здесь по хозяйственной части – воды принести, еще что-то помочь, — то я практически все время своего пребывания в отряде провел с подрывником-старшиной в его хозяйстве, обучаясь премудростям взрывного дела или просто составляя компанию Трепову. Так что мне было даже интересно.

Впереди показался небольшой пятачок чистой земли. От остального леса он отличался только тем, что здесь на высоте человеческого роста между деревьями был растянут кусок брезента, зияющий несколькими прорехами. Со стороны лазарета подул ветер, и я почувствовал «аромат» этого места – смесь лекарственных запахов со слабыми нотками гниения и железистым привкусом крови. Чуть сморщил нос, но вскоре, видимо, привык к запаху и уже не обращал на него внимания. По мере приближения за деревьями уже стало можно разобрать некоторые подробности местного лазарета.

Под навесом лежали восемь раненых бойцов. Матрасами им служили какие-то мешки, из прорех в которых торчала набитая туда чьей-то заботливой рукой трава. Некоторые, несмотря на теплую погоду, были укрыты мешковиной или куском брезента, другие, наоборот, лежали с обнаженным торсом. В основном раненые были без сознания. Только двое негромко переговаривались между собой. А один из бойцов, мотая полностью забинтованной головой, громко стонал в бреду. Как раз над ним присел и что-то колдовал местный хозяин – фелшер, как его называл Митрофаныч.

Услышав наши шаги, врач встал и обернулся. Среднего возраста мужчина, с очень характерной еврейской внешностью. Под кучерявой, смолисто-черной шевелюрой поблескивали сквозь круглые стекла очков в тонкой проволочной оправе такие же черные глаза. Сами очки вольготно расположились на длинном носу. Упрямый изгиб рта и волевой подбородок говорили о том, что с этим человеком лучше не спорить. Врач был гладко, до синевы, выбрит. Одет он был в гимнастерку без всяких знаков различия, практически целую – несколько заметных прорех были аккуратно зашиты – и как будто выглаженную. Также поражали чистотой и отсутствием дыр, как у большинства из нас, его брюки. Сапоги, впрочем, были настолько же убитые, как и у остальных.

— Феликс Натанович, — обратился к мужчине капитан. — Я бойцов привел к товарищу политруку. К нему можно?

— Почему же нельзя? — Голос у Феликса Натановича был глубокий и без всякого следа воспетой анекдотами еврейской картавости, которую я невольно ожидал услышать. — Даже нужно, товарищ капитан. Он мне всех больных уже переполошил – вас звал. Вы уж, будьте так любезны, скажите ему, чтобы не шумел. А то меня он слушать не хочет.

— Скажу, Феликс Натанович. Обязательно.

Кивнув врачу, капитан похромал в дальний угол импровизированного лазарета. Только сейчас я заметил там Терехина. Политрук, голову которого украшал внушительный слой относительно чистых бинтов, сидел привалившись к одному из древесных стволов, служивших подпоркой для тента. Сидел он в какой-то скрученной позе, поджав ноги и спрятав лицо в ладонях упертых в колени рук. На наше приближение он не отреагировал – то ли спал, то ли о чем-то глубоко задумался.

— Товарищ младший политрук!

Услышав голос капитана, Терехин поднял бледное, осунувшееся лицо и посмотрел на нас.

— Вы почему мешаете врачу работать?

Политрук с трудом встал. При этом его немного повело в сторону – видимо, закружилась голова. Сотрясение мозга, подумал я, Терехин поймал стопроцентно. Однако, не обращая внимания на разрешение капитана не вставать, он упрямо поднялся на ноги. Правда, все же стоял привалившись спиной к дереву.

— Товарищ капитан. — Слова политруку давались с трудом. — Я просил врача привести вас и моих бойцов. Отпустить меня самого к вам он отказался…

— С вами, товарищ младший политрук, — перебил капитан, — мы уже все обсудили. И, насколько я помню, договорились, что вы дождетесь возвращения ваших бойцов с боевого задания. Впредь я вам, как командир отряда, в расположении которого вы в данный момент находитесь, приказываю не отвлекать врача от исполнения его обязанностей.

— С задания? — Судя по выражению лица, Терехин пытался что-то припомнить, а потом указал на меня: – Он тоже ходил на задание?

— Боец Найденов, как один из двух подрывников в моем отряде, тоже ходил на задание. Я помню ваши сомнения относительно него, товарищ младший политрук, но, исходя из доклада командира группы, Найденов полностью доказал свою верность Родине.

Это что же, политрук, пока меня не было, успел уже поделиться своими подозрениями с капитаном? Вот ведь какой бдительный оказался. Только пришел в себя, еле говорит, а сразу начинает указывать на меня как на возможного дезертира или, того хуже, вражеского шпиона!

— …На мине, заложенной им, — продолжал тем временем капитан, — подорвалась немецкая машина, в которой погибли вражеские солдаты. После взрыва Найденов, вместе с остальными бойцами группы, открыл огонь по противнику. Я думаю, этого хватит для того, чтобы снять с него подозрения?

По мне – так хватит с избытком. А Терехин, после речи капитана, долго молчал, переводя взгляд с него на меня и обратно. Но в конце концов он кивнул. Хотя я сомневаюсь, что бдительный политработник так легко от меня отстанет. Словам капитана он, конечно, поверит, но потом сам их перепроверит. И не один раз.

— Товарищ капитан, — продолжил после длительной паузы Терехин. — Я считаю, что нам необходимо продолжить идти на соединение с действующими частями Красной армии. И считаю, что вы, как командир Красной армии, должны поступить так же.

— Политрук. — Капитану было сложно стоять опираясь на костыль, и он, махнув Терехину, чтобы тот присаживался, и сам опустился на стоящий рядом чурбачок. — Мы уже ведь говорили с тобой на эту тему.

— Товарищ капитан. — Политрук упрямо продолжал стоять, заставляя капитана задирать голову. — Вы, как и я, давали присягу…

— Я помню присягу! — Капитан раздраженно, будто отметая слова Терехина в сторону, махнул рукой. — И продолжаю выполнять ее. Подумай сам, политрук! У меня восемьдесят бойцов, треть из которых ранена. Сколько дойдет до фронта? Сколько перейдет через него?

— Товарищ капитан… — Терехин попытался перебить капитана, но тот его проигнорировал.

— А с этими мне что делать? — Капитан, упорно не замечая попыток Терехина вставить слово, обвел рукой лежащих в лазарете раненых. — Пристрелить или здесь бросить? Пойми, политрук, если мы пойдем через фронт – большинство моих бойцов просто не дойдет. А остальные – лягут при переходе через линию фронта. Зачем зря гнать на убой людей, если каждый из них может бить врага и здесь? Мы же не в своем тылу сидим! Здесь немцев не меньше, чем в окопах на передовой.

Политрук уже не пытался перебивать. Он просто слушал, мрачнея лицом все больше и больше. Видимо, слова капитана, с моей точки зрения вполне логичные и обоснованные, до него не доходили.

— Когда на вас вышли в лесу, — продолжал тем временем капитан, — мои бойцы уничтожили вражеский аэродром, потеряв при этом только одного человека в перестрелке с вами. Вчера без потерь вернулась группа, уничтожившая немецкий мотоцикл и два грузовика. Мы воюем, политрук! Воюем не хуже, чем на передовой.

Терехин продолжал упрямо молчать. Видимо, его все же сильно ударило, если он не понимал простых вещей. Заклинило на мысли идти через фронт, и все.

— Товарищ капитан, — после паузы сказал он. — Если вы отказываетесь, я прошу разрешить мне вместе с моим отрядом продолжить идти к фронту.

Капитан грустно покачал головой. Судя по всему, в уме он всячески костерил упрямого политрука.

— Значит, так. — Взгляд капитана стал твердым и холодным. — Как командир этого отряда и старший по званию, я беру бойцов Найденова, Гримченко и Митрофанчика под свое командование. Вам, товарищ младший политрук, запрещается покидать расположение отряда до полного выздоровления. Приказ ясен?

Терехин молчал. Только упрямо посверкивал глазами в сторону капитана. Поборовшись некоторое время с ним взглядами, но потерпев поражение, он посмотрел на нас, видимо в поисках поддержки. Мы молчали. Саша Гримченко, потупив взгляд, смотрел себе под ноги. Лешка вдруг заинтересовался лежащим неподалеку раненым. А я молча переводил взгляд с капитана на политрука.

— Я спрашиваю, приказ ясен?

Терехин кивнул. Впрочем, я сомневаюсь, что он сдался. Не тот это человек, чтобы так просто отступить. Думаю, с политруком у нас еще будут проблемы. По крайней мере, доставать капитана просьбами разрешить ему уйти он вряд ли перестанет. А может быть, и самовольно попытается ускользнуть из лагеря. Упрямый человек. Сильный, твердый, упрямый человек.

Когда мы возвращались к командирскому шалашу, я заметил там скопление людей. На небольшом пятачке перед входом в обитель нашего командира собралось почти все население партизанского лагеря. Из толпы то и дело доносились шуточки, и в ответ на них раздавался смех. Завидев командира, партизаны немного примолкли и расступились, и нашему взгляду открылась куча оружия и прочего добра, возле которой стоял Митрофаныч. Оказалось, что перед тем, как мы отправились проведать Терехина, капитан приказал Митрофанычу собрать захваченные в нашей вылазке трофеи. Почему он не сделал этого раньше – не знаю. Возможно, был занят какими-то другими делами, а может, увидев наше состояние, решил дать бойцам сначала время для отдыха.

Поняв суть момента, я бросился к оставленным вещам и присоединил содержимое своих мешка и ранца к собранию трофеев. Под любопытными взглядами я извлекал из мешка один предмет за другим и аккуратно складывал их на землю. Патроны и обоймы – в лежащую на заботливо кем-то постеленной мешковине кучку боеприпасов. Гранаты – в другую кучку, рядом с первой. Немного поколебавшись, чем вызвал новую волну шуточек, с некоторым сожалением присоединил к лежащему ровными рядами на земле оружию автомат и пистолеты. Впрочем, один «парабеллум» я все же «забыл». Очень уж мне хотелось пистолет. Оставил себе также и одежду, фляги и штыки. Собранную еду – консервы и галеты – тоже сложил в общую кучу. Ну а сигареты, после тех дней, которые пришлось провести без табака, у меня можно было вырвать только силой.

В итоге вид трофеев вызвал у меня ассоциации с кадрами криминальной хроники по телевизору, когда рассказывают о ликвидации очередной банды и гордо демонстрируют изъятое в результате операции оружие. Слева ровненько, в два ряда, лежали захваченные карабины, а рядом с ними, немного не вписываясь в получившийся «натюрморт», — восемь пистолетов, два автомата, три пулемета, один из которых был с присоединенным «кексом», и гордо стоял на прямоугольной плите миномет. Рядом, в центре «склада» высилась горка патронов – в основном винтовочных маузеров 7,92, большинство из которых было в обоймах, но хватало и россыпью. Тут же стояли шесть железных патронных ящиков с лентами для МГ и еще два «кекса». Возле патронов были сложены гранаты – в основном «колотушки» М-24, лежащие на земле четырьмя длинными рядами, и «яйца» М-39 в два ряда короче. И справа окончательным штрихом картину дополняли ряды консервных банок, пачек галет и еще что-то, явно съестное.

Капитан подошел к Митрофанычу, который сидел на бревне возле трофеев с таким видом, будто в любую минуту ожидал посягательств на собранный арсенал.

— Семен Алексеич. — Митрофаныч при виде подошедшего капитана поднялся со своего места и указал на трофеи. — Полюбуйтесь вот, шо немец нам подарил.

Капитан, прихрамывая, прошелся вдоль трофеев, поднял с земли один из автоматов и, осматривая, повертел его в руках.

— Молодцы, — наконец произнес он, положив оружие обратно и присаживаясь на бревно, освобожденное Митрофанычем. — Хорошо сходили! Теперь и воевать не страшно – есть чем.

— Так старались же, Семен Алексеич! — Митрофаныч аж выпрямился, поблескивая глазами от гордости.

— Молодцы! — повторил капитан. — Теперь пересчитать трофеи, оружие, патроны и гранаты распределить между бойцами – каждому по надобности. Что останется – на склад.

— Товарищ капитан, — раздалось откуда-то сзади. — А вы посмотрите, что мы принесли!

Я оглянулся. То, что происходило в лагере, было плохо видно из-за спин бойцов, стоящих позади меня, но все же мне удалось рассмотреть входящую в лагерь колонну. Как я узнал позже, еще двадцать человек были направлены в ближайшее село за продуктами. И их операция оказалась не менее, а возможно, и более успешной, чем наша. Впереди колонны шел белобрысый молодой парень, на гимнастерке которого красовались петлицы лейтенанта-артиллериста. Судя по всему, именно он был командиром этой группы. Шел лейтенант гордо выпрямившись, положив руки на висящий на груди автомат. За ним, так же гордо, чуть ли не строевым шагом, шли остальные бойцы. Правда, ни у одного иной поклажи, кроме оружия, я не заметил.

— А что принесли-то, окромя себя самих? — выкрикнул кто-то из толпы.

Вот из леса вышли уже десять бойцов, включая командира, затем из-за деревьев в поле моего зрения въехала груженая повозка. За ней еще одна, в которой сидели два каких-то мужика со связанными за спиной руками. За время моего пребывания в отряде никакого транспорта, включая лошадей, я не замечал. Значит, лошадей и повозки группе удалось раздобыть во время выхода. Теперь понятно, почему бойцы так гордо вышагивают!

— Товарищ капитан. — Приблизившись и искоса окинув взглядом наши трофеи, лейтенант встал по стойке «смирно». — Задание выполнено. В ходе операции захвачены две телеги с продовольствием, уничтожены четыре бойца противника, двое – захвачены в плен. Потери группы – один раненый.

— Молодец, Трофимов! — Капитан огляделся и, повинуясь гласу народа, выраженному в гуле толпы, улыбнулся. — Рассказывай, как сходили?

Лейтенант принял более расслабленную позу и начал рассказ:

— Когда группа подошла к селу, разведка доложила, что там какие-то вооруженные люди в штатском отбирают у людей продовольствие. Приняв их за бандитов, я приказал скрытно окружить площадь перед сельсоветом, у которого награбленное грузилось в телеги, и уничтожить банду. В ходе перестрелки двое бандитов сдались, а остальные были уничтожены. После боя, — здесь лейтенант, видимо для пущего эффекта, сделал паузу и оглядел собравшихся, — сельчане рассказали, что те бандиты оказались перешедшими на сторону немцев местными жителями и называли себя «полицаями». Я принял решение привести их в отряд для допроса.

— Почему не вернули продовольствие местным жителям? — после небольшой паузы строго спросил капитан.

— Товарищ капитан, мы предлагали, но они согласились забрать только половину. Только то, что, как они сказали, быстро не испортится и можно спрятать. Говорят, что все равно приедут другие и отберут то, что мы вернем. Поэтому остальное отдали нам добровольно.

— Ладно. Продукты отнести на склад и описать. Вечером опись захваченных оружия и продуктов ко мне. А сейчас, — капитан кивнул в сторону пленных, — давайте сюда этих полицаев.

Пленные были быстро сняты с телеги и поставлены перед командиром. Я заметил, что исполнять приказ капитана по поводу трофеев никто не спешит – всем было интересно присутствовать при допросе. Каждый хотел знать, что же это за полицаи такие, как они решились перейти на службу врагу. Десятки пар глаз впились взглядами в стоящих перед командиром предателей, и под этими взглядами пленные, будто сжимаясь, казалось, становились даже ниже ростом.

Первый полицай, среднего роста бородатый мужик в засаленном пиджаке, вытертых и вытянувшихся на коленях штанах и на удивление новых сапогах, затравленно косился на окружающих его партизан. Нечесаные, с сединой, волосы спадали до маленьких колючих глаз. Губы, еле видные в густых зарослях усов и бороды, то упрямо сжимались, то начинали шевелиться, вроде тот что-то шептал про себя. Стоявший рядом с ним парень был гораздо моложе – лет двадцати пяти. Эдакий здоровенный детина, которому самое место у сохи. Он сильно сутулил плечи, то ли от рождения, то ли проникшись серьезностью своего положения. У него были густые черные волосы, которые обрамляли безучастное, будто у дауна, лицо. Он был одет в простую полотняную рубаху, подпоясанную кожаным ремнем без пряги, который был кое-как завязан на узел. Такие же полотняные штаны пестрели разноцветными заплатами.

— Ну что, голуби. — Капитан внимательно, казалось врезая увиденное себе в память, осмотрел пленных полицаев. — Рассказывайте, кто вы, что делали в селе и как вообще оказались на службе у фашистов.

В лагере повисла тишина. Молчали партизаны, боясь пропустить хоть слово. Молчали пленные – лишь еще больше поникли. Даже трофейные лошади, так и оставшиеся стоять неподалеку, казалось, перестали фыркать и переступать ногами. Молчание затянулось на несколько минут, показавшихся мне как минимум часом.

— Отвечать! — неожиданно рявкнул, отчего пленные аж присели, так и не дождавшийся ответа капитан.

— Товарищ… — начал было пленный постарше, но снова замялся и продолжил только через несколько секунд: – Прохором звать… Из Городища мы…

— Так шо это вы за полицаи такие? — задал наводящий вопрос Митрофаныч, заслужив косой взгляд капитана.

— Немец когда пришел, ну в Городище… — продолжал Прохор. — Поначалу они все съестное из хат выгребли, да вообще обыск учинили – все красных, ваших то есть, искали. А потом собрали всех на площади и начали говорить, шо Советы, мол, уже войну проиграли, да звать записываться в полицию. Ну, чтобы порядок от нарушений всяких охранять и бандитов ловить…

— А бандиты – это мы, значит? — перебил капитан.

— Ну, это… — Полицай помялся, придумывая ответ. — Господин офицер сказали, шо кто с оружием, да не в их армии – тот и есть бандит…

— Ясно. И как же ты на службу к врагу пошел?

— Так они ж заставили! — вдруг выпрямился пленный. — Насильно нас к немцам… не хотели мы…

— И как же вас заставили насильно? — усмехнулся капитан. — Били, стреляли?

— И били тоже. А еще ж сказали, на довольствие поставят. Немец все съестное, шо было, выгреб, а у меня жена да дети есть хотят!

— За хлеб, значит, Родину продал?

— Так дети ж есть хотят… и жена, вот… — Прохор снова опустил плечи. — Не с голоду ж помирать…

— И чем вы там, в полиции, занимались?

— Да как… Я вот по улицам в большинстве все ходил. Порядок охранял. Ну, от вора всякого и прочих злыдней…

— А в том селе, когда вас в плен взяли, ты что делал?

— А то немцы послали нас продовольствие… это… ревизировать!

— Реквизировать, говоришь? — Глаза у капитана зло блеснули. — Как у тебя всю еду отобрали, так ты о своих жене и детях вспомнил. А как самому идти отбирать – у тех баб, которых ты в селе грабил, детей нет, что ли?

— Так я ж что… У меня ж дети…

Дальше мужик продолжал что-то мямлить, время от времени замолкая, а потом принимаясь вновь поминать свою семью. Еще несколько минут мы вслушивались в его бормотание, а потом, поняв, что больше ничего от него не добьешься, капитан переключил внимание на второго:

— Ну а ты что скажешь?

— Дак а я шо? — Парень снял с головы и начал мять кепку. — Мне ж батька сказал, шоб я к немцу пошел. Он, говорит, немец-то, хлеба нам будет давать в достатке. Жить, говорит, как люди будем…

— То есть ты предал Родину по указке отца?

— Я? Родину? — Полицай совсем смутился. — Нее-е… Я ж Родину не предал. Мне ж батька говорит…

— Как это – не предал? — Капитан даже удивился. — Твоя Родина воюет с фашистами, а ты в это время идешь на службу к врагу. И кто ты есть после этого?

Полицай замолчал и только, пошмыгивая носом, смотрел в землю. В кругу партизан начали раздаваться шепотки. Кто-то предлагал тут же пустить предателей в расход, а кто-то перешептывался о немецких порядках – надо же, из местных начали себе помощников, мол, набирать.

— Сколько немцев в Городище? — прервал молчание капитан.

— Нету немца там, — оживился Прохор. — Как поставили старосту да полицию, с неделю назад, ушли они все. Токо телефоном приказы присылают.

— Где вы еще были, какие части немцев видели?

— Так не были мы нигде боле. Токо в Городище, да там, где в плен к вам попали…

— Трофимов! — после некоторого размышления поняв, что ничего полезного у полицаев он больше не узнает, выкрикнул капитан.

— Я! — Из строя вышел тот самый лейтенант, который командовал группой, захватившей пленных.

— Предателей увести и расстрелять.

Трофимов махнул рукой, и из строя выбежали четверо бойцов. Полицаи тут же были подхвачены под руки, и их потащили от шалаша. Младший все так же продолжал безучастно смотреть в землю, будто все это происходило не с ним и расстреливать сейчас будут кого-то другого. Второй пленный, тот самый Прохор, пошедший в полицаи за обещанным немцами довольствием, вдруг выпрямился и зло сверкнул глазами.

— Сука ты большевистская! — бросил он капитану. — Мало я вас в двадцатом резал! Всех вас, сволочей, перестреляют!

Крики становились все тише и тише по мере того, как предателей уводили дальше в лес. Один раз голос полицая запнулся – видимо, кто-то из конвоиров не выдержав врезал ему под ребра. В конце концов они стали едва слышны, а после двух хлопков, прозвучавших практически слитно, и вовсе прервались.

На следующее утро я проснулся с первыми лучами солнца. Вообще-то я люблю поспать, но, поскольку вчера проспал весь день, чувствовал себя бодрым и полностью отдохнувшим. Большинство населения лагеря тоже уже проснулось. Партизаны сновали туда-сюда по хозяйственным делам, к которым меня так никто пока и не подключал – сказалось влияние моей дефицитной здесь специализации подрывника и ореол вечной занятости, созданный Треповым. Я немного посидел на своей импровизированной постели из набитой листьями мешковины, наблюдая за жизнью лагеря и пытаясь выбрать наиболее важную из двух насущных проблем – сначала позавтракать или помыться? В итоге победило желание привести себя в порядок. Нормально не мылся я уже очень давно – не считать же мытьем обливание водой из ведра? — и тело время от времени начинало чесаться. О запахе лучше промолчу.

Взяв трофейное мыло, я направился на поиски реки, из которой партизаны брали воду. Участь таскать воду меня, как я уже говорил, за время моего пребывания в лагере миновала, и, где эта река находится, я представлял смутно. В конце концов я просто пристроился за бойцом, уходящим куда-то в лес с пустыми ведрами. До реки мы шли минут десять. За это время я успел познакомиться со своим проводником, который, угостившись сигаретой, сразу сделался очень разговорчивым.

— И правильно командир этих шлепнул! — говорил он на ходу, выражая эмоции взмахами ведер. — Я так думаю – всех их, предателей, к стенке надо!

Я затянулся сигаретой и что-то промычал в ответ. Восприняв это как знак согласия, боец, его звали Сережей, продолжил:

— Вот оборону, помню, нас поставили держать на высотке одной. Лежу я в ячейке, тишина вокруг такая… Вдруг фашисты с пушек лупить как начали! — Боец остановился и ловко затушил малюсенький остаток сигареты, сунув бычок себе в карман. — Вокруг сплошной гром стоит, и землей меня почти засыпало. Ничего не слышу, в глазах песок… Продрал я глаза, смотрю – немец уже метрах в двухстах. Идут так, цепью, значит. Мы стрелять начали, а их будто пуля и не берет. Нет, падал, конечно, кто-то, но на его месте сразу другой вырастал…

Да, читал я об этой тактике немцев, но до конца все равно не верил. Помню, нашел как-то в Интернете сборник боевых документов РККА. Приказы штабов разных уровней, боевые и разведывательные донесения… И были среди них, по 1941 году, интересные донесения, в которых говорилось, что на некоторых участках противник действительно наступал цепями. В полный рост, да на пулеметы. И потери в наступающих таким образом немецких частях, судя по донесениям, достигали ста процентов. Глупо, да? Но на самом деле это был довольно действенный психологический прием. Наступать они начинали издалека. Наши сразу открывали огонь, но из-за большого расстояния в основном не попадали. А если попадали – разрыв в цепи сразу закрывался. Вот и казалось обороняющимся, что враг на них идет чуть ли не бессмертный. И сдавали нервы…

— …А потом патроны закончились, — продолжал тем временем Сережа, — и мы в штыковую пошли. Там меня и оглушили. Очнулся, а надо мной фашист стоит и смеется. Так вот я в плен попал. А через два дня бежал и ходил по лесам, пока на отряд вот не набрел.

Впереди появился просвет между деревьями, и через минуту мы вышли к реке. С первого взгляда я понял, что помыться здесь будет проблематично. Река медленно текла под заросшим кустами и ивами двухметровым обрывом. Не видно было какого-то спуска к воде. Как же они воду здесь набирают? Ответ пришел довольно быстро. Через нависающую над водой толстую ветвь дерева была перекинута веревка, к одному концу которой было привязано ведро, а другой конец – привязан к дереву. Сережа поставил ведра на землю и отвязал веревку от дерева. Ведро с тихим всплеском ушло под воду, и боец, быстро перебирая веревку руками, поднял его наверх, обмотал веревку вокруг толстого сука того же дерева. Потом Сережа подобрал валявшуюся тут же длинную палку и, зацепив веревку возле ведра сучком, подтащил его к себе.

Я смотрел на все эти манипуляции и тихо изумлялся. Это кто ж выдумал такую конструкцию? А впрочем, как можно было сделать иначе? Как-то, наверное, можно, но здесь была именно такая конструкция. Сережа таким образом наполнил свои ведра и, стрельнув у меня еще одну сигарету, отправился обратно. Я еще раз осмотрелся в поисках спуска к воде и, не найдя ничего подобного, бросил ведро в воду. Самым сложным оказалось подтащить его к себе так, чтобы не расплескать большую часть воды. В конце концов мне это удалось. Я с наслаждением умыл лицо, почистил мылом зубы. Прямо скажу, чистить зубы мылом – мало приятного. После умывания я, осмотревшись по сторонам – свидетелей не было, сбросил с себя одежду и, затаив дыхание, вылил воду из ведра себе на голову. Вода показалась ледяной. Тело тут же покрылось гусиной кожей, и не заорал я только после очень большого усилия воли. Быстро намылился и снова бросил ведро в воду. Здесь мне в голову пришло, что новую порцию воды надо было набирать до того, как я намылился. Пока вытаскивал ведро, перебирая скользкими от мыла руками веревку, пока снова подцепил его палкой – мыло успело подсохнуть. Я снова принял душ, показавшийся уже не таким холодным. Снова набрал воды и вылил на себя. Немного подумав, решил повторить процедуру, но на этот раз воду, чтобы смыть мыло, набрал заранее.

Наконец-то вымывшись, я почувствовал себя гораздо лучше. Конечно, это не горячая ванна и даже не душ, но при данных обстоятельствах… Для полного счастья не хватало только бритвы. Блаженно щурясь под лучами летнего солнца, приятно согревающими после холодной воды, я направился к сложенной неподалеку одежде. И сразу же наткнулся на выходящую из леса Олю. После секундной немой сцены она, пискнув, бросилась обратно в лес. Я, кое-как прикрывшись, принялся быстро натягивать штаны. Получилось далеко не сразу.

— Можешь выходить! — крикнул я в лес.

Через минуту снова появилась Оля. Глаза на пунцово-красном от смущения лице смотрели куда угодно – только не на меня.

— Извини, — сказал я, надевая гимнастерку. — Я тут мылся…

— Меня Феликс Натанович за водой отправил… — тихо произнесла девушка и, будто в качестве доказательства, качнула пустым ведром.

Я молча взял у Оли ведро и повторил процедуру добывания воды. Когда ведро было наполнено, девушка попыталась его взять, но я подхватил ведро быстрее и зашагал к лагерю. Оле ничего не оставалось, как пойти за мной.

— Ну и как тебе в лазарете работается? — после минутной ходьбы в молчании спросил я.

— Ничего работается. Феликс Натанович – хороший, — ответила девушка. — Не загружает сильно. Вчера вот мне спать приказал идти, а сам всю ночь над раненым просидел.

Мы прошли молча еще немного.

— И следит, чтобы не обижал никто, — добавила вдруг Оля. — На третий день, как сюда попали, один за мной ходить начал. Так Феликс Натанович с ним поговорил, и больше я того типа вообще не видела.

— Молодец! — сказал я, хотя где-то глубоко внутри было немного обидно, что девушке помог не я, а врач. — А вообще как? Не обижают?

— Нет! — Оля помотала головой. — Никто не обижает!

— Леша, ты где ходишь! — Окрик некстати прервал наш разговор.

Мы как раз входили в лагерь. Обернувшись на голос, я увидел старшину, который махал мне рукой.

— Извини, Оля. Надо бежать… — сказал я, ставя ведро на землю, и направился к старшине.

— Мылся я, товарищ старшина. К речке ходил, — доложился я, подойдя к Трепову.

— Мылся – это хорошо… — протянул он. — Поделишься мылом? Тоже надо бы.

В ответ я просто протянул старшине кусок мыла.

— О как! — обрадовался Трепов. — Ну, раз такое дело, ты отдохни еще маленько, а я пойду тоже помоюсь.

Старшина убежал к реке, а я направился к кухне. Как мало надо человеку для счастья, думал я, поглощая выданный мне на завтрак кусок хлеба с колбасой, из запасов, привезенных вчера группой Трофимова. Еда есть, помылся, убить никто не пытается… Видимо, все те лишения, которые я перенес, попав в прошлое, сильно снизили планку моих представлений о хорошей жизни. Ведь там, в будущем, постоянно было какое-то недовольство. Хотелось ведь всего и побольше. И новый телефон, хотя старый вполне нормально работал, и машину, чтоб за город покопать ездить, и новый компьютер, телевизор и кучу еще всего. Про деньги вообще промолчу. А зачем все это? Ну, машину – это еще понятно, хотя можно и на маршрутке поехать, да потом пешком пару километров. А остальное? Без нового телефона и телевизора прожить, что ли, нельзя? Или это оттого, что у кого-то оно все есть, а у меня нет? Или постоянной рекламой мне мозги так промыли? Ведь пишут же статьи про общество потребления. Похоже, в них таки доля правды есть. Просто навязывают нам товары, без которых вполне можно прожить. Формируют у человека стереотип: без новейшего крутого сенсорного телефона ты – лузер! Ну да, по телевизору вот реклама постоянная, в транспорте все светят новыми игрушками. Поневоле чувствуешь себя неполноценным. И это притом, что большинству людей девяносто процентов функций этого телефона и не нужны вовсе. Им достаточно, чтобы экран цветной да музыку можно было слушать. Так нет же, достанешь в том же транспорте простенький телефон и так и чувствуешь косые взгляды и ухмылки окружающих. Или обувь, например. Никак не могу понять, почему красивые, но абсолютно непрактичные ботинки, имени какого-нибудь знаменитого дизайнера, которые рвутся и разваливаются, даже если ходить в них по ровному асфальту, стоят в несколько раз дороже добротных армейских или туристских ботинок, которым не страшно никакое бездорожье? Но воспринимаются эти ботинки людьми с точностью до наоборот – придешь в офис в армейских ботинках, и снова косые взгляды, если не выговор. Это ведь глупо! Вас бы, избалованных достатком, переходящим в избыток, сюда, в этот лес сорок первого года. Да заставить идти километры по бездорожью в вашей брендовой обуви, дизайнерской одежде да без «Макдоналдса» через каждые пару километров. Готов спорить, что через полдня с радостью поменяли бы свои стильные фирменные туфли, точнее – то, что от них бы осталось, на самые старые, затертые, но крепкие сапоги. Только кому здесь, в лесу, ваши туфли нужны?

Кстати об одежде. Пока я философствовал, в голову пришло, что с теми лохмотьями, в которые я одет, надо что-то делать. Желательно выбросить и найти что-то другое. Тут я вспомнил, что среди взятых в недавнем выходе трофеев была и немецкая форма. Только позволят ли мне ее надеть? Еще ведь только начало войны, отряд партизанствует очень недолго, а до зимних холодов далеко. Так что мудрая мысль одного из бойцов отряда Ковпака, запомнившаяся мне из мемуаров, — «встать на довольствие к Гитлеру», еще долго не придет в голову нашему командиру. Это потом, когда наступят холода, если, конечно, отряд доживет до этого времени, оставшись на полном самообеспечении, бойцы начнут спокойно носить захваченную в бою униформу противника.

Но в любом случае надо что-то решать. Ходить в грязной дырявой гимнастерке, которую уже вряд ли возможно привести в божеский вид, больше не хотелось. Поразмыслив, я решил переложить эту проблему на плечи начальства. К капитану было идти боязно – неизвестно, как отреагирует, поэтому я решил поговорить с Митрофанычем. Он – вояка бывалый и должен понять.

Митрофаныча я нашел у командирского шалаша. Тот сидел на бревне и, затягиваясь самокруткой, блаженно грелся на солнышке. Я подошел и остановился, не зная, как начать разговор. Понаблюдав за мной с полминуты, Митрофаныч подвинулся немного в сторону и приглашающе похлопал по бревну:

— Ну говори, чего надо? Мнешься как девка…

— Митрофаныч. — Я присел рядом и тоже достал сигарету. — Тут такое дело. С одеждой надо что-то решать.

— А чего с ней решать? — удивился старик.

— Ну, ходить в этом, — я указал на самую большую дыру в своей гимнастерке, — уже сил нет. Переодеться бы…

— А я тут при чем?

Зашел я, видимо, слишком издалека, и Митрофаныч пока не мог понять, к чему я веду.

— Запасной одежды у нас в отряде нет?

— Откуда? У нас там токо оружие да патроны. А довольствия нам здесь, в лесу, окромя немца никто не дает.

— Так и я о том. — Теперь плавно переводим разговор в нужное русло. — Эти лохмотья уже выбросить давно надо, а другой нашей одежды нет. Зато я с немца тогда, когда колонну расстреляли, снял штаны и куртку…

— А, вот ты к чему! — наконец-то понял мою мысль Митрофаныч. — Ну а я-то тут при чем?

— Так одежда та – вражеская! Вот, узнать решил, как отреагируют, если я в ней ходить буду?

Митрофаныч задумался. Он успел сделать четыре неторопливые затяжки – специально считал! — пока не продолжил разговор.

— С одного боку, — медленно проговорил он, — во вражеской форме нехорошо ходить… — Он снова замолчал, но через некоторое время, окинув меня взглядом, продолжил: – А с другого, ходил бы солдат моего взвода в таком дранье в германскую войну – в рыло ему засветил бы, так шоб все зубы врозь!

Вдруг полог шалаша откинулся и вышел капитан. Я сразу же вскочил, а Митрофаныч только снова затянулся.

— Сидите! — сказал капитан и, дождавшись, пока я снова присяду, тоже устроился на бревне. — Я тут слышал ваш разговор. Прав Митрофаныч, ходить во вражеской форме – не дело. И в том, что боец не должен ходить в таком виде, как ты, Найденов, тоже прав.

Я снова вспомнил фразу из книги о том, чтобы встать на довольствие к Гитлеру. Дождавшись, когда капитан закончит мысль, тут же ее и ввернул:

— Товарищ капитан, вот фашисты нас в лес загнали. Рано или поздно все равно проблему решать надо – у нас же форма изнашивается, а немецкую одежду не берем. Снабжения у нас нет никакого – оружие и патроны у врага добываем. Так пусть и по одежде нас фашисты на довольствие ставят!

— На довольствие, говоришь? — После некоторого раздумья капитан усмехнулся. — А что, дело говоришь! Сегодня вечером приказом объявлю – собирать у немцев вместе с остальными трофеями и обмундирование.

Я, удовлетворенно улыбаясь, затушил сигарету.

— Только ты, Найденов, если немецкую форму надевать будешь, погоны, петлицы и остальное – спори.

Старшина появился через двадцать минут после моего разговора с Митрофанычем и капитаном. Вымытый, он прямо лучился удовольствием и даже, подходя к полянке с нашим складом взрывчатых веществ, что-то насвистывал. Я как раз сидел привалившись к дереву и пытался отпороть немецким штык-ножом орла с трофейной куртки. С петлицами и погонами я справился легко, а вот аккуратно разрезать толстым лезвием мелкие стежки, которыми был пришит орел, — не получалось.

— Обновку в порядок привожу, — пояснил я в ответ на удивленный взгляд старшины. — А то на гимнастерке уже дыр больше, чем ткани.

Старшина просто кивнул и пошел к лежащим на земле минам.

— Как закончишь, берись тол выковыривать, — только и сказал он, с усилием поднимая тяжелую 120-миллиметровку.

Орел наконец-то поддался. Я покрутил вражескую нашивку в руках, размышляя о том, что в будущем за нее можно было бы выручить неплохие деньги. Но, придя к выводу, что здесь она просто мусор, причем – опасный мусор, выбросил «курицу» в кусты.

— Там караульный пацанов каких-то привел, — произнес старшина после того, как я тоже взял себе мину и принялся долбить штыком тол.

— Что за пацаны?

Разговор несколько отвлекал от монотонности работы.

— Местные какие-то. Слышал, Митрофаныч говорил, что в партизаны хотят.

— Так прямо и в партизаны? — усмехнулся я. — А лет им сколько?

— Малые еще. Одному вроде лет пятнадцать, а второй – и того младше. — Говорят, из дома сбежали фашистов бить.

Мне сразу вспомнились книги, которые я горящими глазами читал в детстве. Те самые рассказы о пионерах-героях. Валя Котик, Марат Казей, Зоя Космодемьянская… Дети, которые взяли в руки оружие и пошли воевать за свою Родину. Как я мечтал тогда быть хоть каплю похожим на них, не обращая внимания на то, что героями большинство из этих детей стали посмертно. А потом развалилась пионерская организация, перестали звучать имена малолетних воинов на пионерских линейках и собраниях, покрылись пылью забытые книги в таких же забытых библиотеках… И постепенно те ценности, которые были превыше всего во время моего детства, сменились другими, зачастую – абсолютно противоположными. И герои, в том числе и эти дети, погибшие за свою страну, забылись.

— А командир что? — спросил я, нарушив затянувшуюся паузу.

— Командир приказал их накормить и отвести домой. Мол, не детское это дело – война.

— Ну и правильно! — согласился я с решением капитана. — Пусть растут лучше да потом страну после войны поднимают.

— А они ему, — продолжал старшина, — и говорят, что все равно в лес сбегут. Подберут оружие – благо его в лесах навалом – и будут сами фашистов стрелять.

Оружия действительно по лесам и полям валялось в достатке. Бери – не хочу. И брали такие вот мальчишки и девчонки. И некоторые даже стреляли. А потом немцы прочесывали ближайшие села, обыскивали каждый угол. И находили припрятанные винтовки. В стогах, на сеновалах, под крышами… А потом эти мальчишки и девчонки болтались в петлях с табличками «Партизан» на груди. И хорошо, если только они одни – вырезались за связь с партизанами целые села. И все из-за одной найденной винтовки, из которой могли так и не выстрелить ни разу.

— И что им командир ответил?

— Говорят, что стыдить начал. Мол, мамки дома-то вообще в одиночестве остались. Отцы воюют, старшие братья – тоже. А тут, говорит, вы туда же. Только пацаны упрямые попались. Будут фашиста бить – и все. С места не сдвинешь!

— А нашли они нас как вообще? Не просто ж по лесу бродили, пока на лагерь не наткнулись?

— А тут, — усмехнулся старшина, — уже другая история. Говорят, они по следу Трофимова шли. Что телегами теми он целую тропу к лагерю проторил.

— Это как – проторил? — Я не мог поверить услышанному. — Нас же теперь немцы без проблем найдут! Если пацаны додумались по тележному следу в лес пойти…

— Да знаю я! — перебил старшина. — Капитан, после того как мальчишек увели, вызвал Трофимова и такой разнос ему устроил… Говорят, орал как бешеный! И посты приказал дополнительные устроить на расстоянии дня пути от нас. А ближние – усилить.

Снова немного помолчали. Я ссыпал накопившиеся куски тола в коробку и вновь заработал штыком.

— Уходить нам теперь надо, — произнес я. — Если немцы лес прочесывать начнут – легко на след выйдут. После аэродрома, колонны и исчезнувших полицаев в том поселке они по-любому должны будут заинтересоваться, кто это здесь в лесу хозяйничает.

— Надо, наверное… — поразмыслив, сказал старшина. — Только не наша это забота. Как командир решит – так и будет.

Незаметно подкралось обеденное время. Почти весь тол из мины я уже достал, а старшина, который закончил со своей миной минут на двадцать раньше меня, возился возле ящиков со снарядами.

— Валентин Александрович, — я воткнул в землю штык и посмотрел на натертые ладони, — вы как насчет поесть?

— Вот сейчас с этой дурой разберусь, — ответил старшина, вытаскивая из ящика 45-миллиметровый снаряд, — и поедим. А ты иди, Леша, если хочешь. Я скоро подойду.

Долго уговаривать себя я не дал. Поднялся, вытер о гимнастерку руки и, подобрав свои вещи, направился в сторону лагеря. Солнце стояло в самом зените, посылая на землю уже не просто теплые, а жгучие лучи. Поэтому я старался идти под деревьями, где была самая густая тень. Становилось душновато – наверное, к дождю. На полпути к лагерю я остановился и достал сигарету. Хорошо все-таки летом в лесу! Свежий воздух, зелень, птицы поют… Вдруг позади грохнуло. С жужжанием что-то гулко ударило в ствол дерева, за которым я стоял.

— Старшина! — заорал я и, отбросив в сторону так и не зажженную сигарету, бросился назад.

Через пару секунд я выскочил на поляну и остановился. Все так же лежали посреди поляны пустые болванки от мин, из которых мы со старшиной добывали взрывчатку, рядом стояла коробка с толом и торчал из земли мой штык. Накрытые брезентом ящики с нашими запасами стояли на своем месте. Поляна выглядела так же, как минуту назад, когда я пошел обедать. За исключением ее дальнего края. Как раз там, где находилось дерево, в развилке которого старшина обычно ослаблял гильзы, чтобы извлечь из них снаряды. Развилки больше не существовало. Более тонкая ветвь этой рогатки лежала на земле, зеленея в траве свежей листвой. Основной ствол дерева, в том месте, где эта ветвь раньше росла, зиял белым шрамом. А в нескольких метрах слабо подергивалось окровавленное, изуродованное тело старшины.

Перед глазами у меня все закружилось, и я привалился к ближайшему дереву. Я же только минуту назад разговаривал с живым и здоровым человеком, который теперь стал изуродованным трупом! Обсуждал с ним пришедших в отряд детей и наследившего Трофимова. Только сегодня утром одолжил ему кусок мыла… Я же только минуту назад сам сидел на этой поляне! Сзади послышался топот, и кто-то затряс меня за плечо, у меня что-то спрашивали. Но я ничего не слышал и ничего не соображал. Перед глазами стоял только Трепов, то живой и обещающий скоро присоединиться ко мне за обедом, то изуродованный взрывом и лежащий на земле. А все обращенные ко мне вопросы перекрывало все еще звучащее в голове эхо недавнего взрыва.

— Найденов, мать твою! — Кто-то сильно ударил меня по щеке.

Я кое-как сфокусировал взгляд и сумел разглядеть нависшее надо мной лицо Митрофаныча. Огляделся – вокруг стояло человек десять, и все выбегали из леса новые партизаны.

— Ты в порядке? — снова спросил Митрофаныч.

— Я… — Из горла доносилось какое-то карканье, и мне пришлось несколько раз сглотнуть. — В порядке…

— Что здесь произошло? — Тяжело наваливаясь на костыль, появился капитан. Видимо, несмотря на раненую ногу, он проделал весь путь до поляны бегом. Рядом с ним шел запыхавшийся Феликс Натанович.

— Я… — Горло снова пересохло.

Кто-то протянул мне флягу, и я жадно припал к горлышку, выхлебав почти всю воду чуть ли не залпом.

— Я в лагерь пошел. — Отстранив опустошенную флягу, я кое-как встал ровно. Ноги дрожали и подгибались, будто ватные, а поляна продолжала медленно кружиться. — Время обеда ж уже. А старшина сказал, что хочет еще снаряд разобрать, а потом тоже обедать придет…

Я замолчал. Над поляной повисла тяжелая тишина. Все стояли и смотрели на то, что осталось от Трепова. Только врач, краем уха слушая мой рассказ, быстро подбежал к лежащему на земле старшине. Присел над ним, внимательно осмотрел тело, что-то пощупал и, выпрямившись, покачал головой.

— Мертв, — спокойным тоном вынес он свой вердикт и, развернувшись, направился к капитану. — А если б даже был жив, с такими ранами я ничего в этих условиях не сделал бы.

— Он со снарядом от сорокапятки работал. — Мне вдруг пришло в голову, что в произошедшем могут обвинить именно меня. Мы же только вдвоем были на поляне, никаких свидетелей. Потом я так удачно, перед самым взрывом, ушел, остался жив-здоров, а не вызывающий подозрений, в отличие от меня с моей мутной легендой, старшина – погиб. — Там МД-5, скорее всего, был. Взрыватель… Он ненадежный очень…

— С этим – бывает. — Я увидел Трофимова, того самого лейтенанта-артиллериста, который водил группу в поселок. — У нас как-то ящик со снарядами уронили, когда в машину загружали…

— Я знаю, что такое МД-5! — перебил капитан и снова повернулся ко мне: – Сейчас отдыхай, а вечером жду у себя.

— Товарищ капитан, похоронить старшину надо… — начал было я, но капитан уже отвернулся.

— Зинченко! Берешь двух бойцов, и похороните старшину. Остальным – вернуться к исполнению своих обязанностей. Разойдись!

Поляну, на которой произошел несчастный случай, покинули все, кроме меня и еще троих бойцов. Несмотря на приказ капитана, я не мог просто так уйти. Я обязан был хотя бы присутствовать на похоронах. Бойцы положили тело на кусок брезента, который я снял с ящиков со снарядами, и понесли в лес. Место выбрали неподалеку – под густым кустом, по форме напоминавшим пушистое облако. Один из бойцов побежал в лагерь за лопатами, а я сидел смотрел в землю и курил сигарету за сигаретой. В голову пришел вопрос – а есть ли у старшины какие-то документы или хотя бы капсула? Так ведь и появляются могилы неизвестных, которые находят в будущем и перезахоранивают под надписью «неизвестный солдат». Сколько таких неизвестных уже обнаружили поисковики на просторах бывшего Союза? Вряд ли ведь выжившие в мясорубке войны партизаны из нашего отряда вернутся сюда и перезахоронят тело Трепова под его настоящей фамилией. Скорее всего, его здесь просто не найдет никто. А если найдет – будет еще одна могила с неизвестным или как увиденный мной под Лютежем простой крест из палок в лесу с написанной от руки табличкой «Русский солдат». Нет, надо что-то положить в могилу. Чтобы, если потом найдут старшину, можно было его идентифицировать. Похоронить под его фамилией, сообщить родственникам, если таковые найдутся. Только что положить? Бумаги нет, да и писать нечем. И не переживет, скорее всего, бумага десятилетия в земле. Вспомнил, что на форуме как-то выставляли фотографию найденной при бойце ложки, на которой была выцарапана его фамилия. На чем нацарапать фамилию Трепова?

Приняв решение, я, под удивленными взглядами копавших могилу бойцов, побежал обратно на поляну. Быстро осмотревшись и найдя искомое, я подобрал гильзу от сорокапятки, штык, которым выковыривал тол, и побежал обратно.

— Документов у старшины нет, — пояснил я бойцам. — Надо, чтобы в могиле было хоть что-то с его фамилией. Чтобы после войны, когда немцев прогоним, похоронить его по-человечески.

— И то правильно, — сказал один из копавших, молодой парень лет девятнадцати, и вернулся к прерванному занятию.

А я сел под деревом и принялся выцарапывать на боку гильзы, стараясь делать как можно более глубокие борозды, слова – «Трепов В.А. 1941».

Остаток дня я, не замечая ничего вокруг, слонялся по лагерю. Весть о случившемся быстро разнеслась среди партизан, и везде меня встречали сочувственными взглядами. Один раз подошла Оля, поинтересовалась моим самочувствием. Но отвечал я чисто автоматически и забыл разговор сразу же после того, как ее позвал Феликс Натанович и девушка убежала. В голове крутились только две мысли – о старшине, который так глупо погиб, и о том, что на его месте мог быть я. Опасная мне все-таки досталась специализация. Там, в будущем, я вообще старался не брать в руки ничего взрывоопасного и аккуратно прикопать найденный ВОП (взрывоопасный предмет) обратно. Брал только то, что опасности не представляло, — гранаты с заглушками, мины без взрывателей и так далее. Даже пить пиво на выездах перестал после того, как осознал, что в прошлый раз расслабился настолько, что принялся вычищать ножом забившуюся в щели грязь из найденной гранаты. А сейчас приходится разбирать и переделывать те самые взрыватели, которых я так боялся.

Я пришел в себя, только когда солнце, окрашивая деревья багрянцем, скрылось за кромкой леса на западе. Вспомнив, что капитан приказал зайти вечером, я направился к его шалашу.

Капитан сидел на бревне и что-то обсуждал с Митрофанычем.

— Товарищ капитан… — начал я, но тот перебил:

— Присаживайся. — Он указал на бревно слева от себя.

Я присел рядом и молча ожидал, когда капитан расскажет мне, зачем звал.

— Нехорошо с Треповым вышло, — после паузы продолжил капитан. — Хороший мужик был.

Я молча кивнул.

— Теперь ты у нас единственный подрывник в отряде, и если с тобой что-то случится, то делать и ставить мины будет некому. В общем, я решил дать тебе в подчинение нескольких человек, чтобы ты обучил их этому делу. Справишься?

Я немного подумал и кивнул. Хотя чему я, сапер-недоучка, могу обучить бойцов? Разве что устроить краткий курс по устройству взрывателей и показать некоторые трюки, которым меня успел обучить старшина.

— Хорошо, товарищ капитан. Только вы дайте мне бойцов из артиллеристов. Они уже некоторым вещам обучены, и мне проще будет с ними работать.

— Договорились, — согласился капитан. — Теперь второй вопрос – ты осматривал оставшееся на складе? С теми запасами взрывчатки, которые остались, можно работать?

— Не осматривал, товарищ капитан. Сейчас темнеть начинает – займусь этим уже утром.

Капитан недовольно нахмурился, и я поспешил продолжить:

— Там особо осматривать нечего. Я посмотрю, если на каком-то ящике будут следы от осколков – его отнесем в сторону. От попадания осколка снаряд или мина в ящике могли встать на взвод. Работать с такими – опасно. Остальное – вполне пригодно.

— Хорошо. — Капитан кивнул. — Утром пришлю тебе людей, осмотрите склад, и сразу начнешь обучение. Можешь быть свободен.

Немного побродив еще по лагерю, я понял, что спать абсолютно не хочется. Поразмыслив немного в поисках дела, на которое можно отвлечься, я решил привести в порядок трофейную куртку. Погоны, петлицы и нашивки я уже спорол. Осталось только застирать пятно от крови на спине. Взяв куртку, я отправился к реке и при слабом вечернем свете принялся оттирать мылом засохшую кровь. Получилось большое желто-бурое пятно. Критически осмотрев результаты своей работы, я все же пришел к выводу, что лучше куртка с пятном, чем вылинявшая гимнастерка с неисчислимым количеством дыр. С этой мыслью я пошел спать.

На следующее утро я снова проснулся рано. Есть абсолютно не хотелось, поэтому я сразу направился к ставшему уже моим хозяйству. Когда я вышел на поляну, первым, что бросилось в глаза, были последствия вчерашнего несчастного случая – изуродованное дерево и следы крови на траве. Ящики со снарядами казались мрачным чем-то, злобно поджидающим моей ошибки. Борясь с желанием развернуться и уйти, я закурил, стараясь выгнать из головы мысли о случившемся. В конце концов, более или менее приведя в порядок мысли, я отправился к складу. Осмотрел ящики – никаких повреждений не было. Несколько обнаруженных сколов и вмятин были явно старыми.

— Леша, нам капитан приказал явиться к тебе, — произнес сзади знакомый голос.

Я обернулся. На тропе, ведущей к лагерю, стояли четыре бойца, среди которых был Лешка Митрофанчик – один из группы Терехина, с которой я попал в партизанский лагерь. Бойцы, опасливо поглядывая на склад взрывчатки, жались ближе к деревьям, не рискуя выходить на поляну.

— Расслабьтесь, — сказал я. — Если никто не сделает какой-нибудь глупости, ничего не взорвется. Капитан сказал, зачем вас прислал?

— Товарищ капитан, — ответил за всех Лешка, — сказал, что мы поступаем к тебе в подчинение, и приказал явиться сюда.

— Ясно. Значит, так, бойцы, капитан решил, что в отряде должны быть еще люди, кроме меня, которые смогут работать со взрывчаткой. Поэтому мне приказано обучить вас тому, что знаю сам. Вы все, как я понимаю, артиллеристы? — Я дождался кивка и, покопавшись в ящике со взрывателями, достал М1. — Это что такое?

Для того чтобы передать свой небольшой опыт вверенной мне четверке бойцов, хватило трех дней. Парни оказались толковые и, в силу своей воинской специализации, уже кое-чему обученные. С устройством большинства отечественных артиллерийских взрывателей, имевшихся у нас на складе, они в общих чертах уже были знакомы. Так что мне оставалось только научить своих подопечных приспосабливать их для применения в качестве минных взрывателей и, более углубленно, прочитать курс лекций о взрывателях противника. До обеда бойцы занимались со взрывателями, а после – извлечением тола из оставшихся мин.

Компания у нас подобралась веселая. Про Лешку Митрофанчика я уже рассказывал. Добавлю только, что за время пребывания в партизанском лагере он немного оживился, и его веселый характер развернулся в полной мере. Из-за еще незажившего плеча долбить тол я его не ставил – давал ему только поручения, не предполагающие физических нагрузок.

Андрей Винский, ранее служивший заряжающим при 122-миллиметровой гаубице, был ростом даже повыше Митрофанчика. Был он абсолютно лыс и чем-то напоминал мне Фантомаса. Впрочем, характером Андрей совсем не походил на знаменитого суперзлодея.

Спокойный, даже флегматичный, он только добродушно порыкивал на постоянные шуточки Митрофанчика насчет преимуществ лысой головы и разочарованности этим фактом вшей и прочей насекомой живности.

Максим Гришин, до войны служивший вместе с Винским, был его полной противоположностью. Небольшого роста, юркий как мышь и с постоянным хитрым блеском в глазах. За время общения с ним у меня создалось впечатление, что это человек, у которого можно найти все что угодно, а если чего-то все же не найдется – он знает, где это достать. Даже одежда на нем казалась новенькой, чистой и без единой дырки. Чувство юмора у него было не меньше чем у Лешки – в его лице Гришин нашел постоянного партнера по шуткам, и во время добычи тола над поляной, почти не смолкая, звучал смех.

Последний член моей группы не был похож ни на одного из остальных и держался как бы особняком. Сергей Селиванов, служивший ранее наводчиком сорокапятки, был насквозь идейным человеком. Еще когда переданные мне в подчинение и на обучение бойцы только вышли на поляну, я заметил его осуждающий взгляд, которым Сережа прямо прожигал мою трофейную куртку. Видимо, он считал, что для советского человека носить фельдграу, пусть даже взятое в бою, недостойно. Сам он был одет в более или менее целую гимнастерку, чистые штаны и почти новые сапоги. Черные волосы Селиванова были всегда аккуратно причесаны, а лицо чисто выбрито. На шутки он не отвечал, видимо принципиально, и все его разговоры были только на одну тему – бить врага где угодно, как угодно и чем угодно.

В общем, наша, по выражению Лешки, «взрывная группа» сработалась. К концу третьего дня даже Селиванов перестал коситься на мою куртку и полностью сосредоточился на рабочих вопросах. На хозяйственные работы я, как раньше старшина, своих бойцов не отпускал – это, похоже, превращалось уже в традицию. Сережа вначале попытался возмутиться, но я быстро объяснил ему, что, во-первых, у нас полно своей работы, а во-вторых, с дрожащими после топора пальцами я его к взрывателям и близко не подпущу. В итоге Селиванов смирился.

В ходе занятий я стал размышлять о том, чем из опыта будущего можно было бы поделиться с командованием. Конечно, я имею в виду не находящегося в Москве Верховного главнокомандующего, а своего непосредственного командира – капитана Зыклова. Такая мысль пришла мне в голову на второй день после того, как тот передал мне в подчинение бойцов. Дав им задание ковырять тол, я присел под деревом на дальнем от взрывчатки краю поляны и принялся размышлять. Что я знаю о взрывном деле, кроме устройства взрывателей, снарядов и так далее? Первой пришла в голову мысль о террористах будущего. Что там творится в Ираке, Афганистане, на Кавказе и в других горячих точках? Ставят фугасы на дорогах, машины со взрывчаткой, шахиды всякие… Ну, дороги мы и так минируем. Можно минировать еще важные для противника объекты, коммуникации и так далее. Но с дистанционными взрывателями дело у нас обстоит туго. Точнее, никак не обстоит – их вообще нет. Самому что-то придумать? Только механику нажимного и натяжного действия. Но здесь нет ничего нового для этого времени. Про всякую электронику я даже не думал. Во-первых, ни мобильных, ни китайских электронных часов и вообще ничего такого у нас не было, а во-вторых, даже если б оно и было – я абсолютно не представлял себе, что с ними делать. Кстати, мосты наш отряд вроде бы еще не подрывал и поезда под откос тоже не пускал. Надо будет предложить капитану. Правда, сильно сомневаюсь, что я смогу рассчитать заряд для подрыва моста или поезда.

Что у нас дальше? Объединим в один пункт шахидов и груженные взрывчаткой автомобили. Оба метода предполагают, что человек, идущий на акцию, приносит себя в жертву. Немного поразмыслив, я решил, что капитан, скорее всего, просто даст мне по морде за подобное предложение. Эти варианты тоже отметаются. Хотя… Если заминировать машину, для большего эффекта напихав туда какого-либо мусора в качестве осколочного элемента, загнать ее в нужное место, а потом поставить взрыватель на срабатывание, например, от открытия двери кабины – может и сработать. Представим ситуацию: захватываем немецкий грузовик, набиваем его толом, кто-то из партизан в трофейной форме подгоняет машину к нужному объекту, активирует ловушку и скрывается… Немцы, обнаружив бесхозную машину, естественно, пытаются ее отогнать в другое место, открывают дверь, и все взлетает на воздух. А если они сначала проверят груз? Значит, надо ставить дублирующий взрыватель на кузов, чтобы сработал, если кто-то туда залезет. Какие минусы? Для начала надо где-то достать несколько сотен килограммов тола для каждой машины. А у нас на складе, на взгляд, больше пятидесяти килограммов не наберется. Потом, нужен как минимум один боец, способный проехать через все дорожные посты жандармерии и охрану объекта, не вызвав подозрений, а потом так же тихо скрыться. Вряд ли получится. Скорее всего, его перехватят на первом же посту. Ну да ладно. Мое дело – матчасть, а над планом доставки груза пусть болит голова у капитана.

Что еще? Теракты масштабом помельче. Бомбы в мусорных баках в местах скопления людей. Опять же, дистанционный детонатор я не сделаю. Замедлитель? Ничего надежного в голову не приходит. Просто бросить бомбу в толпу по методу эсеров? У Савинкова я читал рецепты тогдашних взрывателей из стеклянной трубки с кислотой, уложенной особым образом и разбивающейся при ударе. Кислота вытекает из разбитой трубки, попадает на инициирующее взрывчатое вещество, от которого детонирует тол. Слишком ненадежно – от несчастных случаев с такими трубками подорвалось больше эсеров, чем погибло на терактах. Да и ресурсы – где я эти трубки возьму? Кислоту, положим, можно взять из аккумуляторов, если такие найдутся. А что взять в качестве инициирующего взрывчатого вещества? Тоже отпадает.

В общем, почти два дня я устраивал себе мозговой штурм, пытаясь по крупицам собрать отложившуюся в голове информацию о террористической деятельности. И не просто собрать, а постараться как-то приспособить ее к практическому применению. В итоге набралась пара идей, к сожалению, с нашими ресурсами, пока неосуществимых, но вполне применимых, если найдем способ пополнить запасы. Среди них, кстати, была навеянная фильмами о всяких киллерах идея и не совсем относящаяся к моим вопросам – отстрел офицерского состава противника снайперами. Почему-то мне казалось, что этот простой и эффективный метод сейчас слабо применяется. Еще в своей прежней жизни в двадцать первом веке я иногда размышлял – казалось бы, что может быть проще, чем поставить стрелка где-нибудь на крыше, когда мимо будет проезжать Гитлер. Ездил он, насколько я помню из хроники, в открытых машинах. Антиснайперов тогда вроде бы не было, да и меры против снайперов вряд ли применялись из-за того, что такая практика не была сильно распространена. Охрана в основном сосредотачивала свое внимание на ближних подступах к объекту. Так почему никто не засел на крыше в нескольких кварталах и не решил проблему одним метким выстрелом? А может, такие попытки были, но я об этом не знаю? В любом случае идею стоит предложить капитану. Главное, чтоб в запасах отряда нашелся хоть один оптический прицел. Тогда можно отстреливать немецких офицеров из леса и быстро исчезать.

Но главный вопрос, который я хотел обсудить с командиром, был в наших скудных запасах взрывчатки. У нас осталось три ящика 45-миллиметровых снарядов, несколько десятков разнокалиберных мин в ящиках и лотках, пара целых 120-миллиметровых мин и пара коробок уже извлеченного тола. Для чего-то серьезного запасов явно не хватало.

Определившись, я отпустил своих бойцов отдыхать и направился к капитану. Тот, как всегда, сидел возле своего шалаша. Впрочем, он был не один. Рядом с ним сидел Терехин. Судя по лицу политрука, тот уже вполне оправился, хоть и был еще несколько бледен и время от времени кривился, будто его раненую голову простреливала искра боли. Капитан тихо что-то втолковывал Терехину. Подойдя ближе, я услышал обрывок разговора:

— Пойми, политрук, здесь мы делаем не меньше, чем на фронте. Война ведь не только в окопах – она и на заводах, где делают танки, самолеты, оружие и боеприпасы, на полях, где растет хлеб для армии, и здесь – в тылу у врага. Здесь мы уничтожаем фашистов не хуже, чем фронтовые части. Нам даже тяжелее! Мы не получаем снабжения, вынуждены добывать оружие и продовольствие у врага, не получаем никаких известий от наших… — Увидев меня, капитан прервал свою речь. — Слушаю?

— Товарищ капитан. — Я замялся. — Извините, что помешал. Я позже подойду.

— Ладно, — махнул рукой капитан, — говори, раз уж пришел. Товарищ младший политрук, вы не против?

Терехин покачал головой. Он смотрел в землю с совершенно подавленным видом.

— Я хотел поговорить с вами по поводу нашей дальнейшей работы. Запасы взрывчатки на складе для серьезных дел недостаточны. Ее хватит только несколько раз заминировать дорогу, да и то мины получатся несерьезные. О подрыве моста или железной дороги…

— Какого моста? Какой железной дороги? — вдруг вскинулся Терехин. Взгляд его, задержавшись на моей трофейной куртке, потемнел. — Ты что предлагаешь? По этим мостам и железным дорогам со дня на день пойдут на запад наши войска! Погонят фашистов, а ты предлагаешь взорвать коммуникации?

Я стоял, не зная, что сказать, и только переводил взгляд с Терехина на капитана и обратно. Ну как ему объяснишь, что врага на запад мы погоним только через долгих два года, а в этих местах Красная армия окажется не раньше сорок третьего? Зато сейчас по нитям железных дорог ползут на восток эшелоны с солдатами противника, танками, оружием и боеприпасами, которыми будут пробивать дыры в нашей обороне, брать в окружение части Красной армии и убивать мирных жителей? Как объяснить, что взорванный мост – это не прибывшая вовремя на место вражеская дивизия, которая по плану немецкого штаба к часу Х должна прорвать нашу оборону, это дефицит снарядов для тяжелой артиллерии, которая должна вынести опорные пункты Красной армии, это еще многое другое, играющее на руку противнику?

Меня выручил капитан:

— Спокойно, политрук. — Он успокаивающе положил руку на плечо Терехина. — Дай человеку сказать.

— Товарищ младший политрук. — Я старался как можно тщательнее подбирать слова. — Вы правы, но сейчас этими коммуникациями пользуется противник. И я подумал, что, если мы их перережем, продвижение противника существенно осложнится. Мы уже давно не слышим канонаду, значит, фронт пока отдаляется и враг наступает. Или как минимум установилось равновесие. Значит, если мы затрудним врагу снабжение и передвижение частей на восток, тем самым мы поможем нашим.

— А он дело говорит, — согласно кивнул капитан. — Ты представляешь, политрук, какая помощь будет фронту, если до него не дойдет эшелон с техникой или боеприпасами?

— Товарищ капитан, — продолжал настаивать Терехин. — Подрыв мостов и железных дорог – есть вредительство! И что значит «фронт отдаляется»? Вы не верите в силу Рабоче-крестьянской Красной армии?

Я снова промолчал. За меня ответил капитан:

— В силе Красной армии никто не сомневается. Но рельсы или мост довольно быстро можно восстановить. А вот пущенный под откос эшелон с танками – уже не восстановишь. Ладно, об этом после. Что ты там про наши запасы говорил?

Обрадованный, что капитан ушел со скользкой темы, я продолжил:

— Кроме того что у нас мало взрывчатки, основной запас тола у нас в минах и снарядах, которые надо разбирать. В любой момент кто-то из нас может подорваться, как старшина. Да и процесс этот слишком трудоемкий. Можно, конечно, тол еще выплавлять – это быстрее, но и опаснее. Еще насчет взрывателей. У нас только обычные взрыватели для мин и снарядов, которые мы переделываем под нажимное действие. Это тоже опасно, и взрыватели получаются ненадежные…

— Так к чему ты ведешь? — перебил меня капитан.

— Товарищ капитан, я считаю, что мы должны послать кого-то через линию фронта, чтобы связаться с командованием. Без снабжения мы не сможем провести ни одной серьезной операции. Например, для среднего моста мне надо несколько сотен килограммов тола. Нужны нормальные взрыватели, в том числе и дистанционные. Кроме того, хоть это и не мое дело, но я считаю, что нам необходима связь с командованием для того, чтобы координировать наши действия и передавать разведданные.

— Больно ты умный, — сказал Терехин и, помолчав, добавил каким-то странным тоном: – Найденов. Ты же вроде память потерял, а так складно говоришь. Или уже все вспомнил?

Ну откуда ж ты взялся такой бдительный? Похоже, я чуть не прокололся. Или уже прокололся. По крайней мере, подозрения в голове политрука зашевелились с новой силой.

— Не вспомнил, товарищ младший политрук. — И, решив идти ва-банк, повернулся к капитану, вытянувшись по стойке «смирно», произнес: – Товарищ капитан, поскольку товарищ младший политрук подозревает меня в измене, шпионаже или еще в чем, я прошу отстранить меня от обязанностей и взять под арест до выяснения обстоятельств. На мое место предлагаю назначить любого из переданных мне бойцов, поскольку они уже готовы к самостоятельной работе.

Услышав мою тираду, капитан крякнул. Терехин тоже явно удивился таким неожиданным поворотом и тупо смотрел на меня. Молчание затянулось.

— Вот что, Найденов, — наконец, почесав затылок, произнес капитан. — Ты не горячись и возвращайся к работе. Твои предложения мы обдумаем. Можешь идти.

Я развернулся и строевым шагом пошагал от шалаша. Уже отойдя достаточно далеко, я позволил себе посмотреть назад. Капитан и Терехин все так же сидели на бревне, при этом первый что-то горячо втолковывал политруку.

Следующий день начался как обычно. От капитана никаких распоряжений не поступало, Терехина я тоже не видел. Поэтому, умывшись и позавтракав, мы отправились в свое хозяйство. На сегодня намечалось не особо много работы – осталась только одна 120-миллиметровая мина, из которой предстояло извлечь тол. Обучать бойцов тоже было уже нечему – весь свой опыт я уже им передал. Пока мы шли к полянке, я размышлял над тем, чем бы сегодня заняться. О вчерашнем разговоре с капитаном и политруком я старался не вспоминать. А что толку? Все равно, если что, все решат за меня. Мое дело – взрывчатка.

Когда мы вышли на полянку, я уловил новый звук. Поначалу подумал, что показалось, но вскоре звук усилился настолько, что никаких сомнений не осталось – где-то поблизости пролетал самолет.

— Воздух! — заорал Максим и бросился назад в лес.

Следом за ним под защиту деревьев побежали и остальные трое, спрятавшись кто за деревом, а кто в кустах. Я смотрел на все это с некоторым недоумением. Самолета еще даже не было видно, а они уже попрятались. Как мыши, честное слово! На всякий случай взглянул вверх – сквозь редкие кроны деревьев над поляной просматривалось девственно чистое голубое небо. Пожав плечами, чтобы не отрываться от коллектива, я тоже отошел под деревья и, прислонившись спиной к стволу, закурил. Это что же довелось пережить бойцам, что они прячутся при одном звуке самолета? Я, конечно, читал, что немецкие самолеты очень сильно трепали наши отступающие части в начале войны, и в фильмах этот момент не обходили вниманием, но чтобы такое… Или это лично Гришин так натерпелся от вражеской авиации, что при звуке моторов у него не выдержали нервы, а остальные бросились в укрытие, поддавшись влиянию его действий?

Звук моторов все приближался. Поддавшись любопытству, я поискал место под деревьями, с которого небо просматривалось лучше всего, и принялся высматривать пролетавший над нами самолет. Через минуту ожидания над нашими головами промелькнул характерный силуэт – небо над лесом прочесывала «рама». Что ей здесь понадобилось? Насколько я знал – это был самолет-разведчик, применявшийся также для корректировки артиллерийского огня. Обстреливать артиллерией лес – глупо. Какой-то урон, конечно, снаряды нанесут цели, но деревья сильно снизят их эффективность. Значит, немцы что-то высматривают. И, поскольку сведениями о других целях в этой местности я не обладал, скорее всего, они высматривают именно нас.

— Вы куда попрятались, красноармейцы? — щелчком забросив окурок в кусты, спросил я наигранно строгим тоном. — Это всего лишь разведчик.

Из кустов показались лица Гришина и Митрофанчика. Еще через секунду, красный как рак, из-за дерева вышел Селиванов. Видно было, что пламенному комсомольцу было очень стыдно, что он – боец Рабоче-крестьянской Красной армии – испугался врага. Да еще и относительно безобидного разведчика. Еще через пару секунд появился забежавший дальше всех в лес Винский.

— Вот после такого всего лишь разведчика, — отряхиваясь, произнес Гришин, — нашу батарею фашисты так снарядами засыпали, что за минуту в живых только я да еще двое остались.

— Ну да, — поддакнул ему Андрей, — а мог ведь быть и не разведчик…

Я не стал дальше развивать тему. Все-таки я не пережил всего того, что досталось на долю этим ребятам. Какое у меня моральное право их судить? Закрыв тему, я, несмотря на то что звук моторов все еще был хорошо слышен, снова вывел бойцов на поляну и раздал указания по работе на сегодня. Винский должен был разобраться с последней миной, мы с Гришиным должны были поработать со взрывателями, а остальные были на подхвате. Но нормально поработать нам не дали. Минут через сорок на поляне появился боец, который доставил приказ капитана срочно явиться к нему.

У командирского шалаша, похоже, собрался военный совет. На бревне сидели сам капитан и Митрофаныч, рядом стояли Феликс Натанович и какой-то дородный дядька в военной форме, с которым я до сих пор не общался, но знал, что тот вроде бы заведовал складом. Присутствовал еще один, неизвестный мне боец.

— …Во всех селах, — глянув на меня, продолжал говорить неизвестный, — замечено необычное скопление немецких частей. Также увеличилось движение по окрестным дорогам. Всего насчитали восемь автоколонн, общей численностью около сорока грузовых автомобилей, телег и легких бронемашин.

— Чем занимаются немцы в селах? — кивнув мне, вновь повернулся к докладчику капитан.

— В некоторых селах, — ответил тот, — никаких изменений, кроме явно возросшего числа вражеских солдат. Но в некоторых – немцы провели усиленный обыск, в результате которого несколько местных жителей были повешены. Хочу обратить особое внимание, товарищ капитан, на тот факт, что даже в тех селах, где раньше вообще не было немецких солдат, появились довольно крупные гарнизоны. В среднем в каждом селе стоит до роты немцев. Отдельные вражеские солдаты были замечены также на прилегающих к лесу хуторах.

— Н-да… — Капитан почесал затылок. — Что думаешь, Митрофаныч?

— Так ясное дело. — Затянувшись самокруткой и выпустив клуб дыма, Митрофаныч повернулся к капитану. — Обложил нас германец, что тут говорить! Возле леса им части держать – смыслу другого нет. И ероплан этот, который тут сегодня летал. Ищут в лесу что-то. Или кого-то. Видно, не по вкусу немцу пришлись наши художества с тем аэродромом и колоннами.

— Вопрос в другом, — дождавшись, когда старик закончит, произнес капитан. — Пойдут они в лес или просто будут держать нас в окружении?

Все молчали. Я усиленно пытался припомнить все, что знал об антипартизанских действиях немцев. Вроде бы в начале войны они сильно недооценивали партизанскую угрозу. Первые месяцы войны – непуганые еще. Да и долго будут недооценивать – года эдак до сорок второго – сорок третьего. И что из этого следует? Ничего не следует. Могут просто локализовать «партизаноопасный» лес, а могут начать его прочесывать. Хотя я больше склонялся ко второму варианту. Исходил я из того, что держать на привязи вокруг леса крупные силы вражескому командованию невыгодно. Они больше нужны для развития наступления. Снимать с фронта батальон, а то и несколько – глупо. Значит, будут прочесывать. Что еще за эту версию? То, что немцы, как я уже говорил, таки еще непуганые. Скорее всего, они не предполагают встретить здесь какую-то организованную силу. Аэродром и все прочие пакости, наверное, приписывают действиям окруженцев, которых здесь еще полно. Будут прочесывать лес, надеясь отлавливать мелкие группки, пробивающиеся к линии фронта? Хотя зачем тогда разведка? Самолет вряд ли послали бы искать мобильные группы по нескольку бойцов. Значит, немцы все же подозревают, что у них в тылу оказалась какая-то относительно крупная часть, которая занялась диверсионной работой.

— Я считаю, что будут прочесывать лес, товарищ капитан.

Все взгляды устремились на меня, и я повторил вслух свои соображения.

— Думаю, Найденов прав, — после некоторого раздумья заключил капитан.

Через некоторое время остальные тоже выразили согласие с моей версией.

— Значит, так. Селинов. — Капитан повернулся к бойцу, доложившему разведданные. — Наблюдения с окрестных сел не снимать. Взять под наблюдение все ближайшие въезды в лес. Если обнаружите развертывание в селах на дорогах частей противника, явно собирающихся войти в лес, — в бой не вступать и вернуться в лагерь. Задача ясна?

— Сделаем, товарищ капитан.

— Теперь дальше. Необходимо решить, уходить нам или оставаться на месте. У кого какие мнения?

— Уходить, Семен Алексеич, — отозвался Митрофаныч. — Ежели всерьез за нас возьмутся, не выстоим.

— Уходить-то надо, — вставил свое слово завскладом. — Только вот как уходить будем?

— Известно как, — перебил Митрофаныч. — Ногами!

— Ногами – это люди пойдут. А имущество мы как потащим? У нас только две телеги, а оружия, патронов, еды да и взрывчатки, — завскладом кивнул в мою сторону и горестно покачал головой, — на четыре телеги наберется. Еще и останется так, чтобы каждому на горбу тащить. Обоза-то у нас нет!

— Еще у нас четверо лежачих раненых, — добавил врач. — Пешком они идти не смогут, а на носилках – не выдержат.

Снова повисла тишина. Каждый думал о том, как выпутаться из сложившейся ситуации.

— Оружие, еду и раненых бросать нельзя… — в раздумьях произнес капитан и снова обратился к разведчику: – Селинов, дашь разведке задание, если увидят в лесу на дорогах телеги, не больше двух сразу, — захватить и доставить в лагерь. Большие обозы не трогать. Нападать из засады и, в случае успешного захвата, как можно быстрее отходить.

Селинов просто кивнул. Капитан повернулся ко мне:

— Теперь с тобой. В любом случае, пока мы здесь, необходимо наладить оборону лагеря. Мины вокруг поставить сможешь?

— Товарищ капитан, поставить-то смогу, только мин у меня нет. Есть тол, есть некоторые еще неразобранные боеприпасы, есть взрыватели, которые еще надо переделать. А готовых мин нет.

— Сколько потребуется времени, чтобы сделать?

Я несколько секунд думал. Задачку мне задал капитан еще ту.

— Смотря какие мины, товарищ капитан. За день-два, думаю, справимся. Но в любом случае много мин не получится. Запасы очень уж маленькие.

— Сделаешь все, что сможешь, — решил капитан и кивнул на завскладом: – Если что-то еще понадобится, обращайся к Марченко.

— Товарищ капитан, — не отставал я. — Так сколько каких мин делать? На технику рассчитывать или на пехоту? Где и как ставить?

Капитан непонимающе смотрел на меня. Он что, в минных заграждениях понимает еще меньше меня? То есть вообще ничего не понимает?

— Если ставить в зарослях и на узких тропинках, — пояснил я, — лучше сделать растяжки. На пехоту надо делать еще осколочный элемент. Против техники – с усиленным зарядом и только с нажимными взрывателями. Мне бы хоть какой-то план заграждений, чтобы я мог ориентироваться, что и как делать!

Капитан, соглашаясь, кивнул:

— Хорошо. К обеду к тебе придет боец с планом местности, обдумаешь, что и как лучше сделать, потом сразу ко мне.

— Будет сделано, товарищ капитан!

До обеда я решил посмотреть, что интересного можно найти на складе у Марченко. Завскладом, представившийся Авдеем Петровичем, без лишних вопросов допустил меня в свое хозяйство. Правда, вид он имел не очень радостный.

— Ты скажи, что тебе надо, — сказал он, когда мы пришли на склад, представлявший собой с десяток различных ящиков, мешков и коробок, накрытых маскировочной сетью, — а то будешь тут до вечера искать.

Я начал перечислять.

— Мне нужны взрыватели к ручным гранатам, — я чуть было не сказал «УЗРГ», но вовремя опомнился. — «Ковешниковы». Неплохо было бы и самих гранат с несколько десятков…

— Каких гранат! — перебил меня Авдей Петрович. — У меня всего их по три на бойца! А если с немцами вблизи сойдемся, как бойцы без гранат будут?

— Ладно, — согласился я. — А взрыватели есть?

Лишних «ковешниковых» нашлось штук пятнадцать. И на том спасибо. Также я обнаружил солидный моток тонкой стальной проволоки, которую Марченко отдал без лишних слов, и пару килограммов небольших гвоздей, которые неведомыми путями оказались в запасах отряда. За гвозди пришлось сильно поторговаться – очень уж в большом дефиците они были. Отдал их мне Марченко только после угрозы пожаловаться капитану. Еще среди моей добычи был небольшой рулон мешковины и моток бечевки, также добытые с боем. Я, оценив вес груза, которому предстояло перекочевать на мою полянку, пользуясь своим положением главного подрывника, послал бойца за ребятами из моей группы. Через пять минут, когда мои бойцы пришли, нагрузил их, и, провожаемые тоскливым взглядом завскладом, мы отправились в свое хозяйство. По дороге, вызвав нечто похожее на рык со стороны Марченко, мы прихватили еще ранее примеченный мной ящик с 14,5-миллиметровыми патронами к противотанковому ружью.

Притащив реквизированное со склада добро на свою поляну, я объявил перекур и принялся обдумывать, что же делать с этим всем дальше. Задачу передо мной поставили довольно размытую: изготовить мины и поставить минные заграждения вокруг лагеря. Причем пока не объяснили, где именно ставить заграждения и сколько каких мин делать. Немного поразмыслив, я решил начать с противопехотных мин – они понадобятся в любом случае. Мины против техники оставлю на потом, когда определимся с их количеством и вообще нужны ли они. Теперь вторая проблема. Тол у нас есть. С взрывателями – худо-бедно, но тоже проблем особых не было. Осколочный элемент – для этого я гвозди и взял. А если их не хватит – подойдет любой мусор. Главная проблема – корпуса. С минами против техники можно по уже отработанной технологии, эта проблема решается гильзами от 45-миллиметровых снарядов. Но не буду же я растяжку ставить с такой «дурой»! Надо что-то компактное, но чтобы туда поместилось достаточное количество взрывчатки.

— Это к чему ж такие патроны-то нужны? — услышал я голос Лешки Митрофанчика.

Подняв взгляд, я увидел, что мои бойцы вскрыли прихваченный на складе ящик с 14,5-миллиметровыми патронами. Лешка как раз вертел в руках один из них, а остальные, обступив его, с любопытством разглядывали этот патрон с черным носиком и тонкой красной полоской на пуле.

— Вроде для станкового… — как-то неуверенно произнес Максим, отбирая у Митрофанчика патрон. — Видел я такие. ДШК, во!

— Не-е-е, — протянул Селиванов. — Для ДШК патрон поменьше будет!

— Это для противотанкового ружья, — разрешил их спор я, задумчиво глядя на ящик с патронами. — Здесь калибр 14,5 – вон на ящике написано, а для ДШК – 12,7.

— Какого ружья? — переспросил удивленно Лешка.

— Противотанкового… — автоматически повторил я. — Тут пуля бронебойная. Под оболочкой слой специального вещества, которое загорается от удара о броню танка, а под ним – болванка, которая летит дальше и пробивает броню.

Не знаю, правильно ли я объяснил бойцам принцип действия бронебойно-зажигательной пули, но помнил его именно так. Было дело, нашел как-то в ячейке укладку таких патронов – штук десять. Оболочка пуль на них, правда, проржавела насквозь, но выбрасывать большие красивые гильзы – рука не поднялась. Поэтому, полазив по Интернету и изучив принцип действия своей находки, убедившись, что разбирать такие патроны полностью безопасно, распотрошил все. А две пули разобрал полностью. Намучился тогда – ужас. Обдирать оболочку было той еще работой. Зато на полочке потом, рядом с гильзами, красовались две болванки – блестящая стальная, на которой четко видны были следы токарного станка, и темно-серая, литая, из какого-то сплава вольфрама.

— Это где ж такие ружья есть? — не отставал Митрофанчик.

Я удивленно посмотрел на него. Как это он не знает о противотанковых ружьях? А потом до меня дошло – они ж появятся немного позже! ПТР-39 поставили на вооружение в 1939 году, но вскоре снова сняли с вооружения, переориентировавшись на противотанковые орудия. Во-первых, из-за того, что кто-то решил, что противотанковые ружья будут неэффективны против современных танков, а во-вторых, из-за недостатков самого ружья. Что-то я слишком расслабился. Авдею Петровичу на складе чуть про УЗРГ, которого еще не было, не сболтнул, сейчас – рассказал об оружии, с которым мало кто знаком…

— Были такие ружья, — начал выкручиваться я. — Мне старшина Трепов про них рассказывал. Говорил, жаль, что сняли с вооружения. Против грузовиков и броневиков, говорил, самое то было бы – и мины не понадобились бы. Только их сняли с вооружения.

— Жалко, — протянул Лешка. — Вот бы нам такое! Если фашист броневиками-то попрет, как стрельнули бы!

— А откуда ты знаешь, что немцы на нас напасть собираются? — удивился я. — Я же вам вроде еще ничего не говорил!

— Так хлопцы из разведки ж вернулись. Говорят, фашистов в селах вокруг полно. Не иначе как нас из лесу выбивать собираются.

Я кивнул. Сарафанное радио в отряде работает, похоже, вовсю. Тот увидел, там шепнул, а вскоре уже весь отряд судачит.

— Вот потому нам сейчас и придется поработать. Капитан сказал мины готовить. Будем минные заграждения вокруг лагеря ставить.

— А чего просто не уйдем? — спросил Максим, чем вызвал недовольный взгляд идейного Селиванова.

— Потому что хватит драпать! — ответил за меня Селиванов. — Гнать фашистов надо, а не отступать!

— Потому что еще не решили проблему с транспортом. — Я дал Сереже договорить и спокойно продолжил: – Надо на чем-то имущество и раненых везти. А у нас только две телеги. Вот капитан и думает.

— А я считаю, что отступать – это трусость! — не успокаивался Селиванов. — Мы на своей земле. В лесу! И должны дать бой фашистам!

— Дашь ты… — ехидно начал было Гришин, но я, стараясь предотвратить намечающуюся ссору, его перебил.

— Сергей, нас сколько? — спокойно спросил я.

— Достаточно, — твердо ответил Селиванов. — А сейчас еще мины поставим…

— Нас хоть рота наберется? — перебил я его и сам же ответил: – А даже если наберется, мы выстоим против нескольких батальонов? А против артиллерии и авиации?

Сергей молчал, но по упрямому выражению лица было видно, что он с моей точкой зрения не согласен.

— Вот так, Сережа, — продолжал я. — В открытом бою мы не выстоим. Зато мы можем перебить эти несколько батальонов из засады. По частям. Или даже целый поезд с вражескими бойцами и танками под откос пустить.

— Как это – под откос? — с любопытством спросил Митрофанчик.

— А вот так! — начал объяснять я. — Заложим мину под рельсы или мост заминируем. Потом бабах! — и нет поезда. Ладно, хватит разговоров. Работать надо. Леша, дай-ка мне этот патрон.

Митрофанчик протянул мне патрон для противотанкового ружья, который до сих пор держал в руках. У меня возникла идея. Может быть, она уже давно сидела где-то в подсознании и именно поэтому я взял на складе тот ящик. Я покрутил его в руках, достал штык-нож и, уперев патрон пулей в дерево, несколькими ударами рукояти ослабил дульце гильзы, вытащил пулю и высыпал в карман порох. Осмотрел гильзу…

— Вот из этого, — я показал бойцам гильзу, — мы будем делать корпуса для противопехотных мин. Андрей, дай-ка мне «ковешникова».

Здоровяк протянул взрыватель для гранаты, и я вставил его в дульце гильзы. Диаметр запала только на какую-то долю миллиметра был больше диаметра дульца гильзы. Практически идеально!

— Сейчас разберите штук пятьдесят патронов. Только аккуратно – не порвите гильзы, — проинструктировал я. — Порох и пули ссыпьте в коробку, чтоб добро не пропадало.

Бойцы принялись за работу, а я продолжал рассматривать гильзу. Надо было решить, как присобачить на нее осколочную рубашку. И как эту рубашку вообще делать. Из чего – понятно. Для этого есть гвозди. А как эти гвозди закрепить на гладких боках гильзы? Огляделся в поисках ответа. Может, проволокой примотать? Тупо. Посмотрел на бойцов – вот кому хорошо. Сидят, выполняют порученную работу… Думать особо не надо – знай себе пулю расшатай, порох в одну кучку на расстеленную мешковину, пули – в другую, гильзы – в третью. Кстати о мешковине. Если сшить из нее мешочки по размеру гильз да напихать туда потом гвоздей… Я подошел к бойцам и отрезал себе полоску мешковины. Потом взял горсть гвоздей, попытался, для примерки, приладить это все на гильзу. Гвозди просто рассыпались. Чем бы их закрепить? Потом плотно обмотал мешковиной гильзу, попытался засунуть гвозди под нее. Не то.

— Леша, ты глиной попытайся, — вдруг произнес Винский.

Оказывается, бойцы уже давно забросили работу и с любопытством наблюдали за моими манипуляциями. Я непонимающе уставился на Андрея.

— Ты же гвозди хочешь на гильзе закрепить сверху? Надо обмазать гильзу глиной и сверху выложить гвозди, — пояснил он. — Я в детстве как-то, когда отец хату глиной обмазывал, выкладывал потом по стене в той глине всякие фигурки из камушков.

Я хлопнул себя по лбу. Казалось бы, такая простая вещь, а додуматься до нее не получилось. Замешиваем в ведре глину, обмазываем гильзу, потом прокатаем в гвоздях и замотаем мешковиной! Можно даже повторить несколько раз, для увеличения количества и веса осколков. Андрей, как автор идеи, был тут же отправлен к реке за водой. С ним я послал и Гришина, которому дал задание найти на срезе обрывистого берега слой глины, подступы к этому слою и принести ее с полведра. Селиванов и Митрофанчик остались разбирать патроны.

В это же время появился боец, который сообщил, что меня снова вызывает капитан. Напоследок, оглядев свое хозяйство и работающих бойцов, я поспешил к командирскому шалашу. Капитан сидел в одиночестве, рассматривая что-то лежащее у него на коленях. Когда я подошел, он поднял голову, посмотрел на меня и снова вернулся к своему занятию.

— Вот смотри, Найденов. — Капитан ткнул пальцем в лежащий на коленях смятый, но потом разглаженный лист бумаги.

Там был изображен карандашом план местности. Причем сделано все было настолько примитивно, что понять в этом рисунке хоть что-то можно было только задействовав на полную катушку фантазию. Лично я сразу узнал только реку. Остальное – то ли холмы, то ли овраги, еще какие-то «облачка» – оставалось для меня загадкой.

— Ты карты читать умеешь? — продолжал капитан.

— Нет! — сразу же ответил я. Конечно, я карты читать умел – без этого никак. Но «бойцу Найденову» читать карты по статусу не положено. Если б я ответил положительно, то это был бы полный прокол. И даже оправдания о «спортивном ориентировании», если такое вообще в этом времени было, не помогло бы защититься от вновь вспыхнувших подозрений.

— Это река. — Капитан указал на заштрихованную извивающуюся линию, которую я и сам определил как реку. — Здесь наш лагерь…

Капитан замолчал, еще несколько секунд водил пальцем по бумаге, а потом, покачав головой, спрятал «карту» в карман.

— Сам ничего не понимаю, — пробормотал он и пошел в свой шалаш.

Через минуту он вернулся с потрепанной планшеткой. Когда капитан ее раскрыл, я увидел настоящую карту, судя по всему – двухкилометровку. У меня аж загорелись глаза. В своем времени я бы очень многого не пожалел за то, чтобы иметь возможность заполучить такую карту. А еще лучше – в электронном виде. А если на ней обозначены еще и позиции войск… Но сейчас она тоже представляла для меня немалую ценность. Самое главное, я наконец-то смогу понять, куда именно меня занесло. О том, что это не леса под Киевом, я уже догадался. А в какой местности нахожусь, спрашивать не хотел, даже ссылаясь на потерю памяти, чтобы не вызывать подозрений.

— Мы сейчас здесь. — Капитан практически не глядя ткнул пальцем в карту.

Я наклонился, стараясь рассмотреть внимательнее. Но основное мое внимание было уделено не точке, в которую указывал капитан, а окружающей местности. Река, из которой мы брали воду, оказалась Горынью. Это где вообще? Вроде бы гораздо западнее Киева. Западнее нас находилось село Козлин, а чуть дальше, восточнее – большое село, или даже городок, Тучин. Названия ни о чем не говорили, поэтому я дальше заскользил взглядом по карте и опешил. Неподалеку, юго-западнее нас, над небольшим городком я прочитал название. Ровно. Каким образом я перенесся через сотни километров под Ровно? Мозг впал в ступор и отказывался воспринимать происходящее. С переносом во времени я уже кое-как свыкся. А теперь еще и такой перенос в пространстве…

— Вот смотри, — по-своему истолковал мое молчание капитан, — эта синяя линия – это река Горынь. Зеленым обозначен лес…

Я собрался с мыслями и кивнул. То, что капитан объяснил мое изумление тем, что я просто ничего не понял в карте, играло мне на руку. Придя в себя, я продолжил играть.

— А это, — я указал на Козлин, — село?

— Да, — кивнул капитан. — Это города, села и хутора. Тонкими черными линиями обозначены проселки, красными и оранжевыми – большие дороги, а это – железная дорога.

— Понятно, — сказал я и указал на обозначенное недалеко от нас болото. — А вот эти синие штришки?

— Болото, — ответил капитан. — А мы – здесь.

Теперь я смотрел на то место, куда указывал капитан. Положение было незавидным. Лагерь располагался в небольшом леске, который покрывал образованный излучиной реки выступ. Севернее лагеря, на нашем берегу, располагалось болото. За рекой, западнее нас, также было обозначено поросшее редким лесом болото. Зато на противоположном берегу реки раскинулся огромный болотистый лесной массив, правда весь изрезанный сеткой дорог и точками хуторов. Южнее нас виднелись только редкие зеленые пятна небольших лесков. Ситуация… Лично я, была б моя воля, бежал бы отсюда с максимальной скоростью. На север, форсировав реку и перейдя болото. Необходимо как можно скорее скрыться в большом лесу, потому что, если немцы нападут на нас здесь, не помогут никакие минные заграждения. Фактически мы оказались в ловушке, отрезанной с трех сторон рекой и болотом, а с четвертой – врагом.

— Уходить надо, товарищ капитан, — осознав ситуацию, только и смог сказать я.

Капитан удивленно посмотрел на меня.

— Река, — пояснил я и нервно хихикнул, вспомнив фразу из фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». — Если прижмут к реке – крышка…

— Сам знаю, — буркнул капитан. — Но об отходе мы уже говорили.

— Тогда, — я указал пальцем в заинтересовавшее место на карте, — давайте хотя бы перейдем сюда.

Я указывал на место, более приспособленное, на мой взгляд, к обороне. Севернее нас, на нашем же берегу, от реки отходил напоминающий галочку язычок озера. Правда, находилось это озеро в болоте, но, может быть, так оно даже лучше.

— Это же озеро? — спросил я и, дождавшись кивка, продолжил: – Смотрите, здесь излучина и озеро образуют мешок, в который можно попасть только по узкому проходу. Здесь болото, поэтому техника не пройдет. Если нас будут атаковать, то только пехота. И через узкое горлышко, которое я заминирую так, что никто и близко не подойдет. По болоту. Там мы можем устроить временный лагерь и несколько дней подождать. А за это время подготовимся к переправе через реку. Имущество и раненых перевезем телегами в несколько заходов.

Капитан рассматривал маленький, не больше сантиметра, кусочек карты и напряженно думал.

— Так болото же… — вдруг произнес он.

— Отправьте разведку, товарищ капитан, — тут же парировал я. — Пусть поищут тропы. А день-два лучше сидеть в болоте, чем здесь.

— А самолеты? — не сдавался капитан. — Если нас нащупают, тот клочок земли перероют бомбами.

— Товарищ капитан, если нас нащупают здесь, то немцам не понадобятся никакие самолеты.

— Ладно, — сдался капитан. — Я прикажу разведать это место, а ты продолжай работать. Мины делай только противопехотные.

Я отправился к себе. По дороге в голову пришла мысль – а не слишком ли много я на себя взял? Обычный боец, незнакомый с картами и тактикой, вдруг начинает давать командиру ценные указания, где лучше держать оборону. Подозрительно. Хотя, если будут какие-то вопросы, можно сослаться просто на логичность моих рассуждений. Мы имеем маленький клочок леса, с трех сторон ограниченный рекой и болотом, и немцев, которые, скорее всего, собираются прочесать лес. Сил для того, чтобы держать оборону, у нас нет. Отступать некуда. Значит, надо уходить на другое место, которое проще оборонять. Место, где нас могут атаковать только на очень маленьком участке. Еще раз повторим про себя всю цепочку рассуждений. Сформулируем так, чтобы создалось впечатление, что до такого додумается даже полный дурак. Вроде нормально получилось. По крайней мере, я так думал, когда шел продолжать работу над минами.

Когда я вернулся на поляну, бойцы уже почти закончили работу. Гришин и Винский, отправленные к реке, до сих пор не вернулись, а Лешка с Селивановым добивали последние патроны. На расстеленной мешковине были выложены штук сорок гильз. Поскольку ситуация изменилась, и, скорее всего, минировать будем болото, столько нам не надо было.

— Заканчивайте, — сказал я им. — Мины с нажимными взрывателями делать не будем. Только растяжки.

Из лесу вышли Гришин с Винским. Лешка, увидев пришедших, заржал.

— Был у нас в хозяйстве хряк, — еле произнес он. — Так ты, Максим, вылитый он!

Я тоже улыбнулся. Действительно, вид у Гришина был живописный. Боец был настолько измазан грязью, что казалось, будто весь день провалялся в луже вместе с тем самым хряком. Вдобавок ко всему с него еще и ручьями текла вода.

— Ты смотри, ребятам-то не попадись, — продолжал Лешка. — А то зажарят ненароком…

Гришин сначала насупился, а потом тоже рассмеялся.

— Тебя, Лешка, они скорее зажарят. Ты поупитаннее. — А потом объяснил свой внешний вид: – Над рекой, на обрыве глину нашел. Копать сильно глубоко, а по обрыву спуститься – никак. Попытался было, да в воду плюхнулся. Так из воды глину в котелок и набирал. А потом Андрей меня вытащил.

— Молодцы! — отсмеявшись, сказал я. — Объявляю благодарность!

Гришин вытянулся и, еле сдерживая смех, гаркнул:

— Служу трудовому народу!

— Вот отдохнешь с полчасика, и снова принимайся служить, — продолжил я и покосился на Митрофанчика. — Алексей пока нам глину замесит.

Лешка сразу стих.

— А чего я-то? — недовольно буркнул он.

— А чтобы мы потом сравнили, кто из нас больше на хряка похож, — за меня ответил Гришин, присаживаясь на траву и снимая мокрую гимнастерку.

— Только смотри, Лешка, — продолжал давать ценные указания я, — чтоб была липкая и вязкая. А то переведешь продукт – сам за глиной пойдешь.

Недовольный Митрофанчик принялся замешивать глину, а я пошел инспектировать результаты работы по разборке патронов. Ребята справились хорошо – ни одна гильза не была порвана. Учитывая, что вытаскивать без инструмента пули из 14,5-миллиметровых патронов – задачка еще та, бойцы заслужили поощрение. Только вот поощрить их, собственно, нечем. Ладно, что-то придумаем.

— Вроде готово, — сказал Лешка, вытирая грязные руки пучком травы.

Я подошел и взял из котелка щепотку глины. Растер ее между пальцами. Показалось, что раствор получился слишком густой. Добавил немного воды и перемешал палкой. Взял еще щепотку. Глина липла к пальцам, как пластилин. В самый раз. Теперь попробуем сделать осколочную рубашку.

Взяв горсть гвоздей, я густо рассыпал их на крышке одного из ящиков со снарядами, потом, зачерпнув из котелка глину, обмазал ей одну из гильз. Глины получилось многовато. Счистил немного обратно в котелок, снова обмазал гильзу, стараясь получить слой в пару миллиметров. Потом положил ее в центре россыпи гвоздей и прокатал. Гвозди прилипли хорошо.

— Отрежьте кто-то полоску мешковины, — сказал я наблюдавшим за моими действиями ребятам. — По ширине с полгильзы.

Сергей тут же выполнил мою просьбу и протянул мне полоску ткани. Одной рукой держа гильзу за дульце, второй я попытался обмотать ее мешковиной. Не получалось. Я пытался обмотать как можно туже, но глина выдавливалась тканью наружу, а большинство гвоздей обсыпалось. Немного подумав, я очистил с гильзы уже начинающую подсыхать глину и снова обмазал, прокатал в гвоздях.

— Сделайте полоску чуть шире длины гильзы.

Взял вновь поданный кусок мешковины, аккуратно, не стараясь сделать туго, обмотал гильзу.

— Сережа, отрежь два куска проволоки. Чуть длиннее пальца.

Селиванов штыком отрубил куски проволоки и, пока я держал гильзу, повинуясь моим указаниям, обвязал мешковину сначала по канавке вокруг донышка гильзы, а потом по дульцу – над местом, где оно начинало утолщаться. Только после этого я снова попытался потуже перетянуть гильзу узким куском мешковины. Чувствовал, что глина поддается под пальцами, но наружу, сдерживаемая тканью, не вылезает. Закрепив ткань, я показал результат бойцам.

— Поняли? Теперь разбиваетесь на пары и делаете так же. Один обмазывает гильзы, второй обвязывает проволокой и мешковиной. Готовые гильзы кладем сушиться на солнце. Всего делаем двадцать штук.

Бойцы принялись за работу, и вскоре на солнце сушилось требуемое количество кустарных корпусов для противопехотных мин. Я взял тот, который делал сам, — вроде уже подсохло. Под жарким солнцем глина быстро затвердела.

— Теперь повторяем все по новой, — сказал я. — Берите те, которые уже подсохли, и обмазывайте мешковину глиной. Потом гвозди и опять мешковина. Ну, вы поняли.

Часа через два стройные гильзы превратились в толстые комки грязи, нашпигованные гвоздями. «Рубашку» мы сделали в три слоя. Глина, конечно, при взрыве, скорее всего, превратится в пыль, а вот гвозди должны разлететься хорошо. Я объявил перекур и присел отдохнуть.

— Я вот что думаю, — сказал вдруг обычно молчаливый Винский. — Взрывчатки туда мало поместится. Гильза маленькая, меньше гранаты будет. Не убьет никого.

— Нам главное что? — спросил я, затянувшись сигаретой, и сам ответил: – Чтобы корпус разлетелся и взрывом разбросало вокруг осколки. Так?

— Ну так, — согласился Андрей. — Но осколки здесь тоже мелкие. Толку-то от тех гвоздиков?

— А ты представь, — продолжал я, — что в паре метров от тебя рванет такая штука и нашпигует тебя десятком-другим таких гвоздиков. Не убьет, но бой продолжать ты уже не сможешь. Это как дробью в тебя выстрелить. Дробинка маленькая, но когда их много – разорвет в клочья бок, который со стороны взрыва, или, например, ногу, руку… Понятно?

— Вот я как-то в утку с близи дробью пальнул.

Я обернулся и увидел Митрофаныча, который, привалившись к дереву, скручивал самокрутку.

— Так от нее, ей-богу, чуть одни перья не остались. Не птица стала, а сплошное решето со свинцом. — Митрофаныч прикурил свою самокрутку, посмаковал дым и продолжил: – А то, шо не убьет фашиста-то, оно и к лучшему. Вот ты представь, — он обвел внимательным взглядом нашу компанию, — шо врага убили. А остальные дальше прут. А вот ежели только ранили – тут совсем другое дело. Германец – он аккуратный. Своих раненых не бросает. А их кому-то в тыл тащить надобно, одному, а то и двоим. И вот, пока они своих раненых назад тащат – тебе уже отстреливаться надо не от трех-четырех врагов, а от одного. Вот так оно.

Я повернулся к своим бойцам:

— Вот! Слушайте, что опытный человек говорит. Раненый не только стрелять по вас не может, но и сковывает еще нескольких здоровых врагов.

Митрофаныч вышел на поляну и склонился над изготовленными нами корпусами. Взял один в руки, повертел и положил на место.

— А шо, — вынес решение старик, — хорошая штуковина. Гвозди там?

Я кивнул.

— Гвозди – это хорошо, — продолжил Митрофаныч и повернулся к моим бойцам: – Вы, ребятки, идите погуляйте. Ужин уже скоро. А я хочу с Лешей поговорить.

Я кивнул, и бойцы, переглянувшись, исчезли в лесу. Митрофаныч подошел ко мне и присел на корточки. Не понравилось мне, как он на меня смотрел. Слишком как-то внимательно. Даже настороженно. Попытавшись расслабиться, я тоже достал сигарету и закурил. Руки чуть дрожали. Чувствовалось, что разговор предстоит непростой. Неужели я все-таки слишком сильно прокололся с картой?

— Был у меня один знакомец, — начал вдруг рассказывать Митрофаныч. — Еще там, на Гражданской. Тоже мастак по бомбам был. Чем-то на тебя похож, кстати. У тебя отец в Гражданскую-то не воевал?

Это он к чему вообще? При чем здесь Гражданская?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Может, и воевал… Я ж не помню ничего.

— И звали его тоже Алексием. Фамилию вот только не помню уже.

— А вы за кого в Гражданскую воевали? — вдруг спросил я.

— Известно за кого. За Россию воевал.

— За Россию все воевали, — не отставал я. — Только кто-то за Советскую Россию, кто-то за царскую…

— Ну, не скажи, — принял мою игру Митрофаныч. — Вот Махно, он за какую Россию воевал? Он свою державу сделать хотел. А петлюровцы за кого? Те за Украину воевали. Там ведь такая каша была, часом, и не разберешь, кто есть кто, а кто за кого.

С минуту мы сидели и молча курили.

— У Врангеля я воевал, — вдруг признался Митрофаныч. — Взводом командовал.

Я опешил. Такое признание не шло ни в какие рамки. И как вообще белогвардеец мог оказаться в действующем партизанском отряде, когда вокруг царит бдительность и шпиономания? Терехин, если б узнал, — взвыл бы. Кстати, этим можно воспользоваться, чтоб развеять подозрения.

— А командир знает, — насупил брови я, — что у него в отряде белогвардеец?

— А то! — не обращая внимания на мой грозный вид, кивнул Митрофаныч. — Я ж, когда их здесь в лесу нашел, так ему и сказал. Мол, фельдфебель Комов прибыл для несения службы, прошу принять в часть и все такое.

Я хлопал глазами. Сам признался? И его взяли? Почему?

— Сначала не хотел капитан меня к себе брать, — продолжил старый фельдфебель, будто догадавшись о моих мыслях. — Да я его уговорил. Опыта ж у меня поболе будет, чем у той молодежи, да и с местами этими знаком. Как барон с Крыма-то утек, так я сюда пришел, и уже почитай годков двадцать, как живу тут.

— А как же вы, враг советской власти, — продолжал я строить из себя идейного, — решили присоединиться к Красной армии?

— А к кому мне идти было? — натурально удивился Митрофаныч. — К германцу, шо ли? Так я их еще в ту войну бил. До Гражданской. Я ж присягу давал царю и Отечеству. Царя нынче нету, а Отечество – оно ж так и осталось. Вот за него и воюю.

Возникла мысль, что весь этот разговор может оказаться какой-то провокацией. Проверкой. Мы еще немного посидели молча, и я решил, что разумнее всего будет рассказать об этом разговоре капитану. Кто его знает, у Врангеля служил этот старик или нет – он не так прост, как кажется. Если это таки проверка, меня потом могут и обвинить, что не донес о «враге народа», что по нынешним временам может привести и к стенке.

— Я к тебе чего пришел-то, — разрушил молчание Митрофаныч. — Мне Семен Алексеич рассказал о твоем предложении перейти на болото. По карте место там хорошее. А можно ли там стоять – хлопцы из разведки вернутся и скажут. Так вот. Мне надо, шоб ты сделал еще бомбу, которую на дорогу от машин ставить.

— Зачем? — не понял я. — Там же болото, машины не пройдут!

— Там-то не пройдут, — пояснил Митрофаныч. — А на том берегу, куда переправляться будем, мельница стоит да перекресток за ней. На мельнице немца нет – ребята проверяли. Шоб прикрыть нас, когда через реку переходить будем, я там заставу хочу поставить. А перекресток заминировать надо. Я так думаю.

— Сделаю, — согласился я и, после секундного раздумья, добавил: – Если командир согласится. Взрывчатка ж не моя, а отряда. И мало ее. Сам, без разрешения, такие решения принимать не могу.

— И то верно, — кивнул Митрофаныч. — Только ты, если уж Семен Алексеич даст добро, не тяни. Я ребят туда хочу завтра вечером отправить.

— А ставить мину кто будет? — спросил я. — Я же не смогу пойти. У меня и тут работы полно.

— Дашь мне кого-то из своих ребят. Они ж закопать бомбу смогут?

— Смогут. — Я кивнул и хитро улыбнулся: – Если командир разрешит.

— Вот и славно. — Митрофаныч затушил окурок. — Только ты не тяни. Спроси Семена Алексеича сегодня вечером.

Старик исчез в лесу, оставив меня в одиночестве обдумывать произошедший разговор. Не просто так пришел Митрофаныч, ой не просто так… Или его специально прислали? А может, все-таки сам решил что-то для себя выяснить? Какие последствия для меня это будет иметь? Наверное, надо быть еще осторожнее и не расслабляться, а то легенда, похоже, начинает сыпаться. Хотя, может, напраслину на старика возвожу и ему действительно просто мины понадобились, а все разговоры о Гражданской войне – просто стариковская болтливость? Так же можно и параноиком стать. С другой стороны, как сказал кто-то умный, если у вас паранойя – это еще не значит, что за вами никто не следит. Поживем – увидим. Решив не терять зря времени, я отправился к капитану.

Капитан сразу же дал согласие выделить Митрофанычу требуемые мины и бойца, который должен их установить. Более того, казалось, ему не понравилось то, что я обратился к нему с таким вопросом, но свое недовольство капитан не выразил ничем, кроме выражения лица.

— Товарищ капитан, — я никак не мог решиться спросить его прямо о прошлом Митрофаныча, но затронуть эту тему считал необходимым. — Что вам известно о Комове?

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил тот.

— Ну… — Я замялся, но решил спросить прямо: – Вам известно, что Митрофаныч воевал на стороне белых?

— Найденов, — после некоторой паузы, тщательно подбирая слова, ответил капитан. — Сейчас мне не важно, за кого воевал Комов двадцать лет назад. Мне важно, за кого он воюет сейчас. И как воюет. Тебе это понятно?

Я кивнул. С точкой зрения капитана я был полностью согласен.

— Тогда иди занимайся своими делами, — и после того как я сделал несколько шагов, добавил: – И чтоб больше я таких разговоров не слышал!

Работа над минами закипела с новой силой. Приходилось спешить. Ведь кроме того, что необходимо было закончить с уже начатыми противопехотными растяжками, мы получили новый заказ. А сроки сильно поджимали. Я разбил свою команду на две части. Мы с Лешкой Митрофанчиком и Винским доделывали растяжки, а Гришин и Селиванов занялись заказом Митрофаныча.

Начав набивать изготовленные корпуса толом, мы столкнулись с новой проблемой – взрывчатка у нас была в основном в крупных кусках, которые не пролезали в узкое горлышко гильзы. А если и пролезали, то утрамбовать в корпус необходимое количество тола не представлялось возможным. Поэтому пришлось тратить время на измельчение взрывчатки до состояния хотя бы крупного песка.

Второй проблемой стала установка взрывателей – надо было придумать, как их ввинтить в чуть более узкое горлышко набитой толом гильзы. Но в конце концов, провозившись до темноты и часть следующего утра, работу закончили. Мы подготовили пятнадцать растяжек, которые планировали ставить на болото, два относительно мощных фугаса и еще штук пять противопехотных мин с взрывателями нажимного действия для Митрофаныча.

Новый день начался бурно. Во-первых, возвратился боец, которого несколько дней назад послали вернуть сбежавших к партизанам ребят. Детей он привел с собой обратно. Сам я их появления не видел, но слышал, как говорили, будто, придя в село, они застали там лишь курящиеся дымом развалины. Село, вместе со всеми жителями, оказалось уничтожено немцами, и боец не смог оставить доверенных ему пацанов одних. Он снова привел их в отряд.

Вторым происшествием этого утра было то, что один из наших дозоров взял в плен немца. Как часовой привел в лагерь пленного, я видел уже сам. Мы как раз завтракали, когда послышался какой-то шум. Оглянувшись, я увидел шагающего через лагерь ганса, которого подталкивал стволом карабина в спину один из партизан. К сожалению, людей, знающих немецкий язык, у нас в отряде не было. Поэтому, попытавшись минут десять хоть что-то вытянуть из пленного с помощью жестов, капитан махнул рукой и приказал пустить немца в расход. После небольшого совещания наш командир пришел к выводу, что пленный был вражеским разведчиком и немцы уже нащупали примерное месторасположение отряда. Дальше ждать было нельзя, и капитан приказал срочно перебираться в болото и готовиться форсировать реку.

Лагерь напоминал муравейник. Повсюду сновали партизаны, слышалась ругань и команды. Особо отборная ругань раздавалась от склада, где решалось, какое имущество мы захватим с собой в первую очередь, какое оставим для следующей ходки, если она будет, а какое просто уничтожим, чтоб не досталось врагу. Марченко, чуть ли не со слезами на глазах, дрался за каждый гвоздь, но даже он понимал, что всего забрать с собой не получится. В конце концов, после вмешательства капитана, был организован первый обоз из двух имеющихся у нас телег, задачей которого было доставить на новое место запасы еды, медикаментов и боеприпасов. За второй заход планировалось перевезти раненых и мой склад взрывчатки. Все остальное было приказано взорвать после того, как бойцы покинут лагерь.

Уничтожение остатков склада я поручил Винскому и Гришину. Они же должны были руководить и погрузкой взрывчатки, когда телеги за ней вернутся. Мы с Митрофанчиком отправлялись ставить минные заграждения на болоте, а Селиванов должен был уйти с передовым отрядом Митрофаныча. Раздав напоследок указания оставленным в лагере подрывникам, я пристроился в хвост уходившей в лес колонны.

До края болота мы дошли всего за три часа. Переход по лесу больше напоминал бы прогулку, если бы не мрачные лица окружающих. Люди чувствовали опасность, и искорка тревоги нет-нет да и проскакивала в глазах бойцов. Когда мы продолжили свой путь уже по болоту, идти стало гораздо сложнее. Несмотря на очень жаркое лето, которое практически высушило болото, воды здесь было гораздо больше, чем хотелось бы. Примерно на пятом шаге вода перелилась через голенища сапог, и в них весело зачавкало. Хотя разведчик, встретивший нас в начале болота, сказал, что безопасная тропа довольно широкая и можно не беспокоиться, мы все равно шли след в след, тщательно ощупывая дно слегами. Продвижение сразу замедлилось в несколько раз. Особенно трудно пришлось лошадям. Их вообще еле смогли заставить войти в воду, а теперь копыта глубоко проваливались в ил.

Также пришлось разгрузить на окраине болота телеги – посовещавшись, бойцы решили, что даже без груза слишком велик риск завязнуть, но пришлось рискнуть и проводить через болото, настилая кое-где из веток и охапок хвороста что-то вроде гати, наполовину загруженные телеги.

Болото отняло у нас еще два часа времени. Мы как раз подходили к проходу между рекой и озером. Слева виднелась заросшая кувшинками гладь озера, а справа несла свои воды Горынь. Внезапно в звуки леса, разбавленные шумом нашей колонны, вплелась новая нота – ветер донес слабые отзвуки выстрелов. Вдалеке взлетела над деревьями красная ракета. Мы замедлили ход и стали напряженно прислушиваться. Стрельба доносилась из леса, со стороны, откуда мы шли.

— На заставе стреляют… — вынес свой вердикт Митрофанчик.

— Чего встали? — донеслось из головы колонны. — Продолжать движение!

Колонна снова, хотя и медленнее, двинулась вперед. Бойцы постоянно оглядывались, прислушиваясь к звукам стрельбы. Внезапно все стихло.

— Конец заставе, — пробормотал идущий рядом со мной невысокий белобрысый парень.

— Ты еще заупокойную запой! — натужно просипел здоровенный дядька, пытающийся вытолкнуть плечом в очередной раз застрявшую телегу. — Ишь ты, хоронить уже собрался…

Уже позже, от уцелевших, я узнал, что произошло тогда. Лешка оказался прав – на одну из наших застав, которые полукольцом окружали лагерь, действительно наткнулась немецкая разведка. Трое бойцов, лежавших в секрете, заметили врага, численностью около взвода, густой цепью прочесывавшего лес. Выполняя приказ капитана, один из бойцов тут же побежал предупредить оставшихся в лагере, а остальные, видя, что отлежаться не удастся, начали отступать с боем, стараясь замедлить продвижение немцев. Потеряв нескольких человек, противник залег и, думая, что столкнулся с серьезными силами, принялся поливать огнем заросли. Как раз это и дало возможность партизанам уйти невредимыми – немцы вели огонь практически вслепую.

Мы вышли на более или менее сухой участок, где, маскируясь под деревьями, остановился отряд.

— Найденов, к командиру!

Я побежал на поиски капитана, которого нашел под самым большим деревом. Вновь донеслись звуки стрельбы, на этот раз выстрелы звучали гораздо чаще. Затрещал пулемет, потом еще несколько. Что-то громко ухнуло.

— Боец Найденов… — начал было я, но капитан сразу же меня оборвал.

— Бросай все и быстро на тропу! — приказал он. — Дождешься, когда пройдут оставшиеся в лагере, и поставишь мины. Задача ясна? Бегом!

Я побежал обратно, попутно крикнув Лешке, чтоб тот прихватил с одной из телег ранец, в котором дожидались своего часа наши самоделки. Мы побежали обратно на болото. Стрельба не стихала и начала понемногу приближаться. Раздалось несколько небольших взрывов. На бегу я присматривал подходящее для заграждения место. Искал я самую узкую часть тропы, чтобы немцы стопроцентно прошли по этому участку. В том, что они пройдут именно здесь, — сомнений не было. Мы протоптали целую дорогу, которую, наверное, можно было заметить даже с воздуха. Я присмотрел подходящее дерево и остановился возле него. Достал из ранца первую мину, разогнул усики предохранительной чеки запала и приложил ее к стволу, примерно на уровне чуть ниже колен. Лешка закрепил мину, примотав ее проволокой. Отмерили еще один кусок проволоки, который привязали к кольцу чеки, но закреплять с другой стороны пока не стали. Я отступил на шаг, критически осмотрев результат. Слишком заметно. Оглянулся и, отыскав подходящую лужу, зачерпнул из нее пригоршню грязи, которую размазал по мешковине. Получилось неплохо – влажный ком, похожий на нарост или какой-то гриб, не особо выделялся на фоне коры.

Установив таким образом оставшиеся мины, мы принялись дожидаться оставшихся в лагере. Стрельба все приближалась. Россыпями петард без умолку хлопали винтовочные выстрелы, весело трещали пулеметы, то замолкая, то снова принимаясь поливать пулями лес. Чуть в стороне пронеслась уже знакомая «рама», приближение которой осталось незамеченным за звуками боя. Самолет описал круг над деревьями и снова повернул на болото.

— Заметил, — сплюнул Лешка.

Я пожал плечами и достал сигарету. В голову настойчиво лезли мысли, что лучше было бы мне оставаться в своем времени. Тихом, спокойном, пусть скучном, но в котором никто в тебя не стреляет, в котором не надо бегать по болотам, рисковать, разбирая снаряды, в котором гораздо меньше шансов погибнуть. Я вспоминал книги о попаданцах, свои мечты о другом, более ярком времени и ругал себя последними словами за то, что те мечты сбылись. Хорошо, когда мечты сбываются, да? Только почему образ Фортуны так мерзко усмехается и говорит голосом джинна из фильма: «Будьте осторожны в своих желаниях»? Теперь буду. Я буду очень осторожен, в том числе и в желаниях. Тем более что с недавних пор главным моим желанием стало просто выжить.

Мимо пробежали пятеро бойцов, один из которых выматерился при виде нас, отдыхающих под деревом, но шага не замедлил.

— Командир заслон послал, — с видом знатока прокомментировал Лешка. — Встретить наших и прикрыть отход.

Мы просидели так около часа, вслушиваясь в звуки боя и всматриваясь в заросли кустарника в той стороне, откуда эти звуки доносились. Прибежал какой-то боец и передал приказ капитана показать ему, где установлены мины. Мы показали, и боец убежал навстречу бою, кинув напоследок, чтобы мы дождались отхода ведущих бой партизан, а уже потом «взводили бомбы» и уходили к остальным. Еще минут через двадцать стрельба начала понемногу стихать.

— Наши уже на болоте, наверное… — неуверенно произнес Лешка.

Я снова промолчал. Лешка, видя мое нежелание поддерживать разговор, тоже замолк. Прошло еще немного времени, и из зарослей показались бегущие фигурки бойцов. Всего десять человек, большинство из которых были ранены. Среди них был и Максим Гришин, который опирался на плечо одного из бойцов. Впереди всех бежал наш давешний знакомец, которому мы недавно показывали, где установлены мины.

— Взводи! — на бегу махнул он нам и скрылся в направлении лагеря.

Мы пропустили бойцов и, проводив их взглядом, приступили к работе. Проволока была натянута и закреплена на соседних деревьях и вбитых заранее в землю колышках всего за несколько минут. Оценив напоследок результат и более или менее удовлетворившись сделанным, мы побежали вслед за отходящей группой. Сзади нас подгоняли все еще звучавшие звуки стрельбы. Если стреляют – значит, кто-то немцев сдерживает. Как же они отходить будут? Через мины? Или этот заслон оставили там на смерть, дав задачу сдерживать врага до последнего патрона? Мотнув головой, я отогнал от себя все ненужные мысли. Выжить. Надо сосредоточиться на том, чтобы выжить.

В лагере готовились к бою. Партизаны спешно искали удобные позиции. Кто-то пытался окопаться в пропитанной влагой почве, кто-то просто залег за деревом потолще. Капитан, под тем же деревом, где давал указания мне, сейчас выслушивал ожесточенно жестикулирующего бойца. Я поискал глазами Гришина и увидел его, сидящего под одним из редких деревьев. Над Максимом склонилась Оля и, насколько я смог разглядеть, перевязывала его. Направился было к нему, но, подумав, что сначала надо доложить капитану о проделанной работе, изменил направление.

— …Не меньше батальона, — подойдя к капитану, услышал я возбужденный голос докладывающего бойца.

Увидев меня, капитан жестом прервал его и повернулся в мою сторону.

— Товарищ капитан, мины установлены.

Тот только кивнул и снова повернулся к бойцу:

— Продолжайте.

— Товарищ капитан, — вновь заговорил боец, — немцы идут цепями. Впереди разведка, шагов на сто сзади – основные силы.

Капитан, заметив, что я продолжаю стоять, снова повернулся ко мне:

— Найденов, тебе заняться нечем?

Я развернулся и почти бегом припустил к Гришину. Оли возле него уже не было. Максим сидел и, морщась от боли, потирал здоровой рукой другую – забинтованную. Увидев меня, он с трудом встал.

— Ты как? — спросил я его. — Сильно зацепило?

— Жить буду, — скривился Максим.

— Рассказывай давай, что там у вас произошло? Где Винский?

— Да вот, как началась стрельба, — начал Гришин, — мы сразу начали наш склад минировать. Потом прибежали с заставы, сказали, что немцы идут. Мы залегли. Думали, продержимся, пока остальные не подойдут. Потом немцы появились. Сначала вроде немного. Мы отбились. А потом они как поперли… Склад мы подорвали и отступать начали. Вот так до болота и дошли, а немцы прямо на плечах сидели.

— С Винским что? — напомнил я.

— Не знаю. — Максим снова скривился. — Я его, как начали отступать, не видел.

— Ладно, потом расскажешь. Сейчас иди к реке и заляг там. Стрелять все равно не сможешь.

Я повернулся и побежал искать Лешку. Он лежал за толстым стволом поваленного дерева и осторожно выглядывал из-за укрытия в сторону леса. Я, скинув с плеча карабин и ранец, упал рядом.

— Максима в правую руку ранило, — пояснил я в ответ на вопросительный взгляд Митрофанчика, — а что с Андреем – не знаю.

Лешка сплюнул сквозь зубы и снова выглянул из-за бревна.

— А нам теперь что? — спросил он после паузы.

— А я знаю? Командир никаких указаний не давал.

Только сейчас я заметил, что снова наступила тишина. Стрельба утихла, и только хриплые шепотки лежащих вокруг бойцов нарушали тишину. Видимо, с теми, кто остался прикрывать, уже покончено. И немцы сейчас… Что они делают? Рискнут ли сунуться в болото? Хлопнул небольшой взрыв, ответом которому стали вопли. За ними последовал еще один взрыв. Наши подарочки сработали. Значит, скоро будут гости. Рискнули-таки.

Я перевернулся на спину и уставился в небо. Вполне возможно, что очень скоро я буду там, в этой бескрайней синеве. По крайней мере, я на это надеюсь. Прозвучало еще три взрыва. Я мотнул головой, отгоняя упаднические мысли, и попытался сконцентрироваться на предстоящей задаче. Выжить! Небо подождет – еще успеем. Я подтянул к себе ранец и выложил перед собой на траву винтовочные обоймы. Потом подумал и половину патронов переложил в карман – вдруг придется покидать позицию. Засунул сзади за пояс пистолет, выложил на землю три гранаты – две «колотушки» и одно «яйцо». Ну что, гансики, потанцуем?

Первый немец показался минут через пять. Он осторожно вышел из кустов, которые отделяло от нашей позиции метров пятьдесят заросшей травой грязи, и присел, внимательно осматриваясь. Тут же, откуда-то сбоку, щелкнуло несколько выстрелов, бросивших немца обратно, и заросли отозвались хаотичным залпом. С нашей стороны тоже загрохотало. Загудел где-то, с нашей стороны, ДП, застрекотал, поддерживая его, немецкий МГ. Вскоре им ответили, с другой стороны, еще два пулемета. Воздух наполнился воющим железом и клубами порохового дыма. О каком-то организованном ведении огня не было и речи. Партизаны палили на вспышки и просто, наудачу, по зарослям. Над моей головой провыли две пули, и я инстинктивно вжался в землю. С другой стороны в бревно глухо ударила пуля. Я посмотрел на Лешку – он сосредоточенно куда-то целился. Выстрелил, передернул затвор, снова выстрелил и тоже нырнул за бревно. В наше укрытие ударили еще несколько пуль. Просвистела над головами пулеметная очередь.

В голове крутилась только нецензурщина, основным смыслом которой было то, что в этом филиале ада я явно лишний. Лешка как-то странно глянул на меня и снова выглянул из-за бревна. Этот взгляд будто что-то перевернул во мне. Дело даже не в том, что не хотелось прослыть трусом. Не хотелось, конечно, но я всегда соглашался с пословицей, что живая собака лучше дохлого льва. Но сейчас мне пришла в голову другая мысль – а чем я лучше? Или хуже? Чем хуже я Лешки, других бойцов, которые сейчас отстреливались от врага? Чем хуже тех, чьи останки я поднимал в далеком и, казалось, нереальном будущем? Кто эти все люди? Это ведь не спецназовцы, которых годами натаскивали в тренировочных лагерях. Не прошедшие годы и десятилетия войн ветераны. Не роботы, в конце концов! Это же обычные люди! Вот хотя бы Лешка – вроде бы он говорил, что до войны был простым колхозником. А вон, в заполненной водой ячейке, выглядывает из-за хиленького бруствера из грязи и дерна щуплый парнишка лет восемнадцати, который вряд ли отслужил уже свой первый год в армии. Трактористы, спешно пересаженные в танки и горевшие в своих машинах, летчики, не сейчас, но позже взлетавшие в небо после ускоренных курсов «взлет-посадка» и не отступавшие перед сбившими не один десяток самолетов асами люфтваффе, студенты, учителя, врачи, писатели, художники… Они воюют всего лишь на каких-то пару месяцев дольше меня, но не забиваются ведь в щель поглубже, лишь бы спрятаться от свистящей и воющей вокруг смерти. Да, им страшно. Но они продолжают стрелять. Обычные люди, которых война заставила бросить привычные мирные занятия и взять в руки оружие. Даже Оля хочет бить врага. А я что – здоровый мужик, который скоро разменяет тридцатник, буду прятаться за спинами мальчишек, которых призвали в армию только в этом году? Нет, мне все же стыдно прослыть трусом. Но не перед ними. Стыдно в первую очередь перед собой! Так что хрен вам, господа немцы, и тебе, товарищ Алексей «Найденов». Выбирайся-ка ты из своей норы и берись за дело!

Стиснув зубы, я передернул затвор карабина и выглянул из-за бревна. Оказывается, немцы попытались с ходу наступать цепью, но попали под концентрированный огонь наших бойцов, откатывались назад. На земле лежал десяток убитых и раненых солдат противника, а остальные, пятясь и отстреливаясь, пытались укрыться за деревьями и кустами. Из зарослей, бодро стрекоча, сверкал вспышками пулемет. Я направил карабин на ближайшего немца и, не целясь, нажал на спусковой крючок. Враг дернулся и упал. Над головой взвизгнули сразу три пули. Я нырнул обратно, тут же передернул затвор и, снова выглянув, выстрелил. Снова спрятался. Со стороны немцев раздался странный квакающий звук, потом еще раз. Сверху что-то протяжно завыло. Миномет! Песец, только и успел подумать я, как сзади гулко ухнуло. Сверху дождем посыпалась поднятая взрывом грязь и мелкий мусор. Взвизгнул, пролетая мимо, осколок. Снова ухнуло. Когда немного стих звон в ушах, с нашей стороны, судя по выстрелам, было уже на один пулемет меньше. Кто-то истошно орал. Ну да, в чьих-то мемуарах я читал, что редкий пулеметчик на этой войне жил дольше пары боев. Немцы сразу, как выявляли позицию пулемета, концентрировали на ней огонь всего, что у них было. Хуже приходилось только расчетам противотанковых орудий.

С вступлением в бой миномета ситуация резко изменилась. Если в начале боя мы могли просто отстреливаться из укрытий, то теперь нас прочно прижали к земле, не давая даже нос высунуть. С той стороны работали два миномета, с максимальной скоростью засыпая нас «летучками». А чтобы не дать даже шанса поднять голову, воздух над нами прочесывали длинными очередями три пулемета. И это не считая винтовочных выстрелов и пары автоматов. Лешка лежал рядом на спине и витиевато ругался. Я тоже ругался, удивляя окружающих непонятными упоминаниями полярной лисички. Время от времени с нашей стороны все же раздавались выстрелы – особо смелые бойцы осмеливались на секунду выглядывать и, не целясь, посылать пули в сторону противника. Вот стих пулемет. Мины стали ложиться гораздо дальше в глубь нашей обороны.

— Похоже, наступают, — прошипел Лешка и приподнял голову над бревном.

Я последовал его примеру. Немцы быстро бежали к нашим позициям.

— Гранату! — заорал Лешка, подхватывая одну из моих.

В спешке, чуть не выронив «колотушку», я сорвал предохранительный колпачок с деревянной рукоятки, дернул шнур терки и запустил гранату навстречу немцам. Снова с нашей стороны затрещали выстрелы.

Немецкая цепь, основательно прореженная нашими гранатами и пулями, залегла. Снова заработали вражеские пулеметы.

— Передай дальше, — вдруг донеслось слева, — отходить через две минуты!

Я передал приказ Лешке, тот проорал его находящемуся справа от нас. Затвор моего карабина впустую щелкнул. Пока я перезаряжался, Лешка выпустил по врагу еще две пули и тоже принялся перезаряжать свой карабин.

— Как думаешь, выберемся? — вдруг спросил я. — Прижали нас конкретно…

— Выберемся, — уверенно кивнул Митрофанчик. — И не из такого выбирались.

Сверху снова завыло. Грохнуло один раз, потом второй – ближе. Я заорал и попытался вскочить – спину обожгло будто огнем. Навалившись всем весом, Лешка прижал меня к земле.

— Лежи, так тебя и эдак!

По спине заструилось что-то теплое. Я немного пришел в себя.

— Что там? — каким-то слишком спокойным, чужим голосом спросил я.

Лешка откатился в сторону и, вызвав новый разряд боли, аккуратно ощупал мою спину.

— Ерунда, — вынес он вердикт, — осколком вскользь прочесало.

— Вот уроды! — простонал я. — Суки!

Бойцы вокруг стали потихоньку отползать назад.

— Давай. Ползком за деревьями, — подтолкнул меня Митрофанчик и, развернувшись, пополз сам.

Я пополз следом, стараясь намечать маршрут между ближайшими деревьями. Спину все еще жгло, но уже не так сильно. Оглянулся назад и заметил, что забыл свой ранец и последнюю гранату. Ну и хрен с ними! Возвращаться некогда. Тем более что немцы, похоже, наш отход уже заметили. Цепь снова поднялась. На подмогу к ней из зарослей появились новые противники. Но тут заработал пулемет и захлопало несколько винтовок – не все, значит, наши отступают. Кто-то остался прикрывать.

— Слышишь, — сказал Лешка, когда я поравнялся с ним, — сзади тоже стреляют.

Я только сейчас разобрал в общей какофонии боя, что в тылу у нас тоже гремела стрельба. Вот теперь точно песец. Со стороны леса нас крепко прижимали к реке. И со стороны реки тоже шел бой. «Если прижмут к реке…» А если еще и со стороны реки прижмут? Красивая такая «крышечка». Страха уже не было. Просто тупая злость. Из серии – сдохну, но загрызу сколько смогу. Только вот подыхать очень не хочется. Я молча принялся из-за дерева выцеливать очередного немца. Промазал. Посмотрел назад – Лешка уже за соседним деревом. Ну нет, одному оставаться не хочется!

Кое-как мы добрались до реки. На другом берегу, там, куда должен был уйти Митрофаныч, шел бой. Видимо, немцы подбросили подкрепления с той стороны, намереваясь не дать нам уйти через реку. Хотя кому здесь уходить? На нашем берегу собрались жалкие остатки отряда – человек пятнадцать. И сзади еще держались небольшие заслоны, стараясь не дать противнику подойти к реке. Но их можно не считать – они уже не выберутся. Дай бог, чтобы продержались, пока мы добираемся до противоположного берега.

Я поискал глазами капитана – жив. Вот он – машет рукой, приказывая бойцам лезть в воду. Интересно, а сам он как поплывет с раненой ногой? Вот вошел в воду. Смотри, плывет! Медленно, морщась от боли, но плывет. За ним, один за другим, в воду начали входить и другие бойцы. Последовали их примеру и мы с Лешкой. Я зашел в воду и остановился. Река не очень широкая, но все же… Просто так не переплыть. Одежда, сапоги, винтовка – все это груз, который запросто потянет меня ко дну. Решившись, я выбросил в реку винтовку и снял сапоги. Обувь стало жалко. Хорошие сапоги. Да и босиком по лесу ходить… Быстро связал сапоги обнаруженным в кармане куском проволоки и закинул на шею. Потом засунул в голенище одного из них пистолет – так больше шансов его сохранить, чем за поясом. И поплыл. Вода была теплая, но сильно щипало раненую спину. Одежда тут же набухла и стала сковывать движения, сапоги мешали грести. Но очень хотелось жить. Поэтому, несмотря ни на что, я продолжал, борясь с течением и стараясь не сильно отбиваться от остальных, плыть.

На другой берег я выбрался полностью обессиленный. Оглянулся и тут же бросился прыжком за ближайшее дерево. На том берегу, который мы только что покинули, уже появились немцы. Быстро, подгоняемый свистом пуль вокруг, вытащил из сапога пистолет, обулся и, стараясь бежать так, чтобы от противоположного берега меня скрывали прибрежные заросли, бросился карабкаться по крутому склону подальше от воды. Продираясь сквозь кустарник, споткнулся и сильно расцарапал об острый сучок руку. Зашипев от боли, снова поднялся. Взгляд зацепился за лежащего в паре метров бойца. Мертв. Автоматически подобрав лежащий рядом с убитым МП-38, я продолжил взбираться по склону.

Взобравшись на крутой берег, я снова попал в самое пекло. Справа, невдалеке, виднелось небольшое деревянное строение, из которого строчило два пулемета. Это Митрофаныч со своей группой. По берегу рассыпались остальные выжившие члены отряда, который форсировал реку. Впрочем, выживших было очень немного – меньше десятка. А вот из леса, пригнувшись под огнем из строения, к нам бежала новая цепь немцев. Я поискал глазами Лешку и, не найдя, вздохнул.

— Ловите, суки! — заорал я, прицеливаясь по бегущим фигуркам.

Дал короткую очередь и перекатился в замеченную справа небольшую складку. Снова выставил ствол. Немцы приостановили движение и залегли. Хорошо пулеметы наши работают, подумал я. Стрелки в строении выбивали из цепи одну фигурку за другой. Я помогал им, по мере своих сил, пока не выпустил весь магазин. А патронов-то больше нет… только пистолет остался.

Внезапно я заметил, что некоторые немцы стреляют в направлении леса. Это что же такое – они по своим бьют, что ли? Наступление противника захлебнулось окончательно. Более того, немцы вскакивали и метались взад-вперед, стреляя то по нас, то в лес, но сразу же падали. Похоже, к нам пришла очень свое временная помощь. Только кто это? Минут через пять все было закончено. Только с противоположного берега реки раздавались редкие выстрелы. На нашем же берегу повисла гробовая тишина. Действительно «гробовая», учитывая количество трупов, усеявших подходы к лесу.

— Эй, кто там на мельнице! — раздался крик из леса. — Выходи без оружия!

Костер приятно согревал уставшие ноги. Уже давно стемнело, но сон все никак не шел. После боя навалилось какое-то тупое оцепенение, когда просто тупо переставляешь ноги, не понимая ни куда, ни зачем идешь, а потом так же тупо сидишь, уставившись в одну точку. События минувшего дня практически стерлись из памяти – все было как в тумане. В голове крутились только обрывки произошедшего. Я посмотрел на мирно похрапывающего рядом Лешку Митрофанчика. Выжил-таки! Из моей группы выжили только двое – Лешка и Селиванов, который еще вначале ушел с группой Митрофаныча. Бывший фельдфебель тоже выжил. А кроме него и Сергея – еще четыре человека. Из тех двадцати, которые заняли позицию на мельнице. От остальной части отряда осталось еще человек пятнадцать. Чудом уцелел и капитан, доплыв с раненой ногой и двумя свежими пулевыми ранениями до берега. Там он и потерял сознание, сумев только заползти поглубже в кусты. Без единой царапины вышли из боя только Оля и два пацана, сбежавшие к нам в отряд. Их переправили через реку, как только стало понятно, что нашему отряду предстоит тяжелый бой. В общем итоге этот бой пережили двадцать пять человек, включая и всех названных выше, причем около трети из них было ранено.

Как оказалось, на помощь к нам пришли бойцы другого партизанского отряда, действовавшего в этой же местности. До этого момента мы и не подозревали, что не одиноки в лесах под Ровно. Хотя, учитывая, что Красная армия отступала здесь сравнительно недавно, ничего в этом удивительного не было. Множество окруженцев, группами и поодиночке, шли здесь на восток или оседали в лесной глуши, ведя свою борьбу с врагом или просто прячась от немцев. Пришедшая к нам на помощь группа была частью большого отряда, расположенного неподалеку. На одной из передовых застав, окружавших их лагерь, вначале услышали стрельбу на нашем берегу, а потом обнаружили немецкую колонну, движущуюся по лесной дороге в направлении мельницы. Тут же был послан боец с докладом к командиру, который решил отправить группу для выяснения обстоятельств. Тридцать бойцов, посланных к реке, вышли к нам как раз вовремя – немцы уже хорошо прижали остатки нашего отряда к земле и практически подавили огневые точки на мельнице. Чего они не ожидали, так это того, что им ударят в тыл. Оставшиеся в лесу пулеметные расчеты вместе с охранением были уничтожены буквально за несколько секунд, а потом те же пулеметы ударили в тыл немецкой цепи, оказавшейся зажатой между плюющимся огнем лесом и огрызающейся мельницей. Исход боя решился всего за пару минут.

После всех этих событий, выяснив, что они спасли остатки такого же партизанского отряда, пришедшие нам на помощь бойцы, не теряя времени даже на сбор трофеев, повели нас в свой лагерь. А с запада уже слышался гул двигателей новой колонны, и в небе кружила старая знакомая «рама».

И вот сейчас, после фактического разгрома и последующего долгого марша через лес, измученные остатки нашего отряда отдыхали у костров в чужом партизанском лагере. Все организационные вопросы были оставлены на утро, а люди, оказавшись в безопасности, просто свалились с ног там, где стояли. Многие заснули еще до того, как их осмотрела медсестра – молоденькая девчонка со смешными косичками. А кое-кто уснул прямо в процессе перевязывания.

Я вытащил из кармана сигареты. После купания в реке пачка насквозь промокла. Повертев ее в руках, я аккуратно, стараясь не поломать содержимое, разорвал пачку и осторожно разложил сигареты поближе к огню. Покурить мне, похоже, не светит. Все остальное мое имущество, среди которого был и запас табака, осталось в забытом на линии нашей обороны ранце. Мне удалось сохранить только то, что было в карманах, — зажигалку, небольшую трубочку, которую я изъял у немца еще при первом нападении на колонну, полтора десятка винтовочных патронов, и все. Из оружия у меня остался только «парабеллум» и подобранный на берегу МП-38 без патронов.

— Кури, боец, — раздалось сзади.

Я оглянулся и, благодарно кивнув, взял протянутый мне кожаный кисет с табаком. Мой благодетель присел у костра, протянув руки к огню. Молодой, высокий парень с короткой стрижкой и свежим шрамом через всю правую щеку. В свете огня на малиновой петлице посверкивал один кубик – пехотный младший лейтенант. Форма более или менее цела, хоть и основательно потерта. От газеты для самокрутки я отказался. Достал из кармана трубку и затрамбовал в нее столько табака, сколько поместилось.

— Досталось вам сегодня… — продолжил младший лейтенант, внимательно наблюдая за мной.

Я молча кивнул и протянул кисет обратно. Прикурил трубку веточкой от костра. Утрамбованный табак горел плохо – приходилось постоянно затягиваться, чтобы не погас.

— Младший лейтенант Дроздов, — после паузы представился он.

— Боец Найденов.

Разговаривать очень не хотелось.

— Как же вас так угораздило, Найденов?

— Что «угораздило»? — не понял я.

— Ну, то, что к реке вас прижали.

Похоже, начинается очередной допрос. Вряд ли этот лейтенант пришел просто поболтать. И ведь не пошлешь же. Субординация… Надо собираться с мыслями и постараться не наговорить лишнего.

— Не успели уйти, — вздохнув, ответил я. — Мы как раз перебирались на болото, чтобы потом перейти на этот берег. Да не успели…

— А чего это вам понадобилось на этот берег? — не отставал Дроздов.

— А это вы, товарищ младший лейтенант, у товарища капитана спрашивайте. — Я пожал плечами и выпустил густой клуб дыма. — Он командир. А мое дело – выполнять приказы.

— И то верно, — согласился лейтенант.

Снова повисло молчание. Я сидел и сосредоточенно пыхтел трубкой, Дроздов смотрел на огонь. Где-то прокричала ночная птица.

— А что это вас немцы решили так прижать? — снова нарушил тишину лейтенант. — Силы на вас немалые кинули.

— Насолили мы им, наверное. Только с того времени, как я в отряде, — подорвали их аэродром, уничтожили два грузовика с солдатами и отобрали у полицаев две телеги с продовольствием. Вот они и разозлились.

— Аэродром уничтожили? — Дроздов отвлекся от созерцания пляшущих языков огня и во все глаза смотрел на меня. — Это как?

— Из пулемета по бочкам с горючим. А машины – поставили мины на дороге. Головная машина подорвалась, а вторую мы расстреляли.

— Молодцы, — кивнул лейтенант и снова уставился в огонь. — А у нас с минами плохо. Нет у нас мин.

— Так и у нас не было, — решил себе набить цену я. — Сами сделали.

— А кто делал? — Судя по реакции Дроздова, я не переставал его удивлять.

— Я и делал. — В моем голосе прозвучала нотка самодовольства. — У нас в отряде минами занимались я и еще двое из тех, кто выжил.

— Здорово! — обрадовался лейтенант. — А то у нас был один подрывник, да взорвался неделю назад, когда немецкие мины снимал.

— Бывает, — философски пожал плечами я. — У нас тоже был старшина Трепов, который и обучил меня этому делу. Подорвался недавно, когда снаряд разбирал.

Лейтенант грустно вздохнул, возможно даже вполне искренне, и снова замолчал.

— А что дальше делать думаете? — продолжил он.

— Что командир наш прикажет, то и будем. А если не выживет – помощником у него Митрофаныч. Он пусть и решает.

— Ладно. — Дроздов, видимо, узнал у меня все, что хотел, и поднялся. — Отдыхай, боец. Утро вечера мудренее.

Я, докуривая остатки табака в трубке, наблюдал за уходящим лейтенантом и размышлял над произошедшим разговором. Что это было? Просто захотелось человеку от скуки поговорить с новыми людьми или все же проверка какая-то? Почему именно со мной заговорил? Потому что я единственный, кто не спит?

И разговор такой, без чинов и званий… Будто не командир с бойцом разговаривает, а подошел прохожий к рыбацкому костру и заговорил о рыбалке и улове. Не сказал ли я чего лишнего? Вопросы, вопросы… Я не заметил, как уснул.

Разбудил меня Лешка Митрофанчик.

— Завтракать будешь? — Он потряс меня за плечо.

Я с трудом открыл глаза и непонимающе уставился на склонившуюся надо мной фигуру.

— Держи, — Лешка протянул мне кусок хлеба и помятую жестяную кружку с водой.

Благодарно кивнув, я принялся уминать завтрак. Во мне вдруг проснулся дикий голод. Когда я последний раз ел? Вроде бы еще до выхода на болото. А потом стало не то что некогда, а просто вовсе не до еды.

— Что нового? — с набитым ртом спросил я у жующего рядом Лешки.

— Да как… — тут же отвлекся от еды тот и принялся с жаром рассказывать, что видел. — Отряд большой – больше сотни человек. В основном тоже те, кто из окружения выбираются, но есть и местные. Командиром у них майор какой-то. Я его мельком-то видел только. Сейчас к нему Митрофаныч пошел.

Я слушал рассказ Митрофанчика и одновременно внимательно осматривался. Из наших рядом были только Селиванов и еще два бойца. Остальных не было видно. Вокруг сновали по своим делам незнакомые партизаны, а невдалеке я приметил троих бойцов, которые явно за нами наблюдали.

— С едой-то у них туго, — продолжал Лешка. — Вот только хлеб да сало дали. Сейчас бы кашки горяченькой…

— А Оля где? — перебил я стенания по еде.

— Она с командиром. — Лешка махнул рукой куда-то в глубь лагеря. — Сильно того ранило, но говорят, что может выжить. Оля-то еще на рассвете, как проснулась, сначала тебя разбудить хотела, а потом передумала и к нему пошла.

— Понятно. — Внутри зашевелилось что-то похожее на ревность, но я быстро ее задавил.

Сигарет, которые я оставил сушиться у костра, оказалось наполовину меньше – видно, кто-то уже успел стащить неосторожно оставленное мной курево. Хорошо, хоть не все сперли. Я подкурил одну, а вторую протянул Лешке:

— Держи. — Подождал, пока он затянется. — И что дальше делать будем?

— А кто его знает-то? Что командир скажет… — философски ответил он и после паузы добавил: – А неплохо было бы здесь в отряде остаться. Нас-то хорошо потрепали. А тут отряд большой – просто так не возьмешь. Только вот с едой у них…

— Проглот ты, Лешка, — усмехнулся я. Вчерашнее отупение схлынуло, хотелось жить и радоваться жизни. — Одна еда на уме.

— Главная заповедь бойца, — наставительно поднял палец Митрофанчик, — поесть побольше да поспать подольше.

— Угу. — Я затушил сигарету и спрятал бычок в карман. — Умрешь сытым, заодно и выспишься. Ладно, пойдем, что ли, посмотрим, что здесь и как.

Я, скрипнув зубами от боли, прострелившей раненую спину, поднялся.

— А еще неплохо бы в местный лазарет зайти. Чтобы спину посмотрели. Заодно и Олю с капитаном проведаем.

— Это верно, — согласился Лешка и хитро усмехнулся. — Первое дело после завтрака – это по девкам пройтись.

— Тьфу на тебя! — Я повернулся к замеченной ранее троице: – Бойцы, где у вас тут лазарет?

— Дак вот прямо иди, — ответил парнишка с торчащими из-за натянутой на лоб пилотки ушами. — Как до кухни дойдешь, сразу слева будет.

Я кивнул и отправился на поиски кухни. Лазарет обнаружили почти сразу. Еще до того как мы заметили кухню, мое внимание привлекли громкие стоны. Видимо, кто-то из раненых. Первое, что мне бросилось в глаза, когда я подошел к лазарету, был здоровенный медный самовар, из которого столбом валил пар.

— Они что, чай пить собрались? — от удивления вырвалось у меня.

— Там, в самоваре, Ксанка инструменты свои кипятит, — раздался за спиной Олин голос.

Я обернулся и увидел Олю. Измученное лицо, на котором отпечатались все недавние переживания, изодранная мужская одежда, которую девушка надела еще в первый день нашего знакомства, и здоровенное деревянное ведро с водой у ее ног.

— Ты хоть отдохнула? — спросил я, поднимая ведро. — Ты же еще после вчерашнего не отошла, а уже ведра таскаешь!

— Некогда отдыхать. — Оля прошла мимо меня, показывая, куда нести воду. — Раненых много, а Ксанка сама не справится…

— Оля, где тебя носит? — тут же, будто из-под земли, появилась девчонка, которая вчера обрабатывала наши раны.

Молодая, с дерзко вздернутым носиком и двумя косичками. Большие карие глаза сверкнули в нашу сторону.

— А вы что здесь делаете? — уперев руки в бока, набросилась она. — Ставьте воду вон там и идите отсюда! Заразу еще принесете, а мне сейчас операцию делать.

Решив не спорить с таким напором, я поставил ведро в указанное место, и мы с Лешкой удалились на почтительное расстояние.

— Во девка! — качал головой Митрофанчик. — Огонь!

— Гляди, Лешка, сожжет тебя этот огонь. Или пристрелит тебя кто-то. Из ревности.

— Чего это пристрелит-то? — округлил глаза Лешка.

— А ты думаешь, такая девчонка среди сотни мужиков, и никто к ней клинья не подбивает? К ней, наверное, уже очередь поклонников выстроилась.

Лешка почесал затылок, а потом махнул рукой:

— Ну и пусть очередь. Все равно девка-то хороша! — и, немного подумав: – Идем к кухне. Может, еще чего перепадет.

Но к кухне нам пойти не удалось.

— Найденов! — сзади стоял Дроздов. — С вами командир поговорить хочет.

Мы с Лешкой переглянулись и пошли за младшим лейтенантом. Вскоре увидели небольшую толпу, в которой узнали остатки нашего отряда – тех, кто мог ходить самостоятельно. Бойцы стояли в некоем подобии строя, во главе которого опирался на карабин Митрофаныч. Вдоль строя ходил какой-то абсолютно лысый субъект в новенькой форме и что-то говорил. Мы подбежали и встали в конец строя. На петлицах лысого я заметил две шпалы. Вот он, значит, майор – командир этого отряда.

— …Мы обсудили, — продолжал свою речь майор, — положение наших отрядов, и я принял решение взять вас под свое командование. Из вас будет сформирован отдельный взвод, командиром которого назначается Комов. Вопросы?

Строй молчал. Митрофаныч возражений не имел, а поскольку капитан выбыл из строя по ранению, нам оставалось только выполнять приказ старшего.

— Оружие и патроны, кому требуется, получите у Горбунова. Младший лейтенант, — он кивнул на Дроздова, — покажет вам, где склад, и введет в курс дела. Теперь следующее. Мне сказали, что среди вас есть разбирающиеся в подрывном деле. Шаг вперед!

Я вышел из строя. Чуть погодя за мной сделал шаг Лешка, а откуда-то с другой стороны вышел Селиванов.

— Остальные свободны, — скомандовал майор и, когда бойцы разошлись, повернулся к нам: – Значит, так, бойцы. Других подрывников у меня нет, поэтому вся работа по изготовлению и закладке мин ложится на вас. Справитесь?

— Справимся, товарищ майор, — за всех ответил я. — Разрешите вопрос?

Майор удивленно посмотрел на меня:

— Разрешаю.

— Нас троих оставят в одном взводе или раскидают по другим взводам?

— Представьтесь, боец.

— Боец Найденов, — я вытянулся по стойке «смирно».

Майор кивнул.

— Из вас будет сформирована отдельная группа, бойцы которой будут придаваться другим взводам для выполнения отдельных заданий. Еще вопросы?

— Разрешите предложение, товарищ майор. В отряде капитана Зыкова я одно время оставался единственным подрывником. Тогда капитан принял решение выделить мне людей для обучения подрывному делу…

— Понял, — перебил меня майор. — Мысль правильная. Сколько людей вам потребуется?

— Зависит от объемов работы, товарищ майор. Но я считаю, что в нашей группе должно быть по два человека на каждый взвод.

— После обеда пришлю вам десять человек, — что-то подсчитав в уме, согласился майор. — Еще вопросы?

Вопросов больше не было.

— Командиром группы назначаю Найденова. Сейчас пойдете за остальными на склад и возьмете все, что вам нужно для работы. Конкретное задание получите позже. Р-разойдись!

Мы кое-как выполнили разворот «кругом» и побежали за остальными. Вот я и снова легализовался. Даже с повышением! Если в предыдущем отряде я был командиром группы подрывников неофициально, то теперь получил вполне официальное назначение. Да и группа моя вырастет. Пока нас только трое, но с учетом обещанного составит уже двенадцать бойцов. Явный прогресс для попаданца, который маскируется под рядового бойца, еще и потерявшего память.

Склад представлял собой все то же скопление накрытых брезентом ящиков, какое было и в хозяйстве Марченко. Интересно, где сейчас наш завскладом? Выжил ли? Бойцы, под руководством Дроздова и Митрофаныча, выстроились в очередь и по одному подходили к низенькому круглому человечку, который, видимо, и был Горбуновым. Тот быстро снабжал их необходимым и, не давая задерживаться, гнал очередь дальше. Судя по лицам уже «отоваренных» бойцов, выданное со склада их явно не устраивало. Похоже, этот завскладом в скопидомстве мог поспорить с Марченко. Может, людей, заведующих имуществом, специально подбирают такими, чтобы бойцы не расхватали сразу все содержимое склада?

— Следующий! — прокричал Горбунов, и стоящий передо мной боец отлетел в сторону.

Я подошел к завскладом и огляделся. Ассортимента нигде не было видно.

— Тебе чего? — спросил он.

— Пока патроны, — я указал на свой автомат, — а потом – посмотрим.

— Слушай, — завскладом хищно смотрел на мой МП, — давай я тебе за твой автомат дам хороший карабин и полсотни патронов?

Я покачал головой. Ага, разбежался менять хорошую скорострельную машинку на тяжелый карабин, в котором надо еще и затвор постоянно дергать!

— Я тебе еще две гранаты дам! — не сдавался Горбунов. — Даже три. И целую пригоршню табаку! Соглашайся!

При этом толстяк завскладом аж подпрыгивал, из-за чего стал похож на мячик. Я не выдержал и засмеялся.

— Та шо ви такое говорите?!! — Еврейский акцент из анекдотов вызвал вспышку смеха у бойцов, стоящих позади меня, и улыбку у лейтенанта и Митрофаныча. — Такой пгевосходный автомат менять на карабин и всего пригоршню табаку? Так гешефты не делают! Патроны.

Откуда-то из недр одного из ящиков быстро появились два магазина к МП, которые покрасневший от злости Горбунов сунул мне в руки.

— Следующий!

— Погоди, это все? — Я удивленно смотрел на две «палки» магазинов. — Мне ж этого на две минуты не хватит!

— Та шо ви такое говорите?!! — ехидно ухмыляясь, перекривил меня Горбунов. — Не задерживай очередь! Следующий!

Я сделал шаг в сторону и подождал, пока не отоварятся мои бойцы. Поскольку мы стояли в очереди последними, Горбунов, выдав Селиванову пару винтовочных обойм и увидев, что мы не расходимся, снова повернулся ко мне:

— Ну, что ты стоишь?

— Жду, когда вы освободитесь, — ответил я.

— Я же сказал, что больше патронов не дам. — Зав складом повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

— Командир назначил меня старшим группы подрывников и приказал взять на складе все необходимое для работы. — Теперь настал мой черед ехидно улыбаться.

Горбунов снова повернулся ко мне и внимательно оглядел с ног до головы.

— И что тебе надо «для работы»?

— А что у вас есть? Взрывчатка, взрыватели, проволока, гвозди… — начал перечислять я.

— А гвозди тебе зачем? — удивился Горбунов.

— Из них осколочная рубашка для противопехотных мин хорошая получается. Так вот…

С Горбуновым мы провозились до обеда. Любую мелочь приходилось вытягивать из него клещами. Я даже два раза пригрозил пожаловаться майору, что завскладом препятствует выполнению приказа командира. Это действовало, но недолго – скаредность в итоге побеждала. В конце концов мы разошлись в разные стороны. Я, уставший от битвы за снаряжение, но нагруженный сам и нагрузивший своих бойцов добычей, отправился искать подходящую полянку в стороне от лагеря, на которой собирался расположить свою мастерскую, а Горбунов, недовольный нашим налетом на склад, — проводить инвентаризацию оставшихся запасов. В этом бою с «хомячеством» мы добыли два хороших мотка тонкой стальной проволоки, десяток штыков для «мосинки», которыми привыкли долбить тол, пару немецких штык-ножей, которые я прихватил просто потому, что они мне нравились, ящик 82-миллиметровых мин, три десятка запалов Ковешникова, десяток мешков и еще несколько мелочей, которые могли пригодиться в работе. Гранаты Ф-1, на которые я было посягнул, Горбунов все же отстоял, согласившись откупиться от меня еще двумя магазинами к МП. В общем и целом я был доволен началом нашей жизни в новом отряде.

Следующая неделя прошла относительно скучно. Мы устроились в небольшом овражке, который находился в пяти минутах ходьбы от основной части лагеря. Работы не было вообще, если не считать обучения новичков. Но и это обучение было в основном теоретическим. С материальной частью в моем хозяйстве было туго, поэтому наглядных пособий и практики не хватало. Кое-что, конечно, мы показывали нашему пополнению на изъятых со склада 82-миллиметровых минах, гранатах и взрывателях, но в основном приходилось просто чертить схемы на земле и объяснять «на пальцах». В качестве практических занятий я все же дал новичкам на растерзание две мины, из которых они выплавили тол. Результат получился неоднозначный. С первой миной разобрались без проблем, но вторую один из бойцов уронил в кипящую воду, и взрывчатка оказалась безнадежно испорчена. В качестве наказания за такой прокол этот боец был приговорен к трем дням хозяйственных работ – воды принести, дров для костра нарубить и тому подобное.

Как-то после обеда, нежась в теплых солнечных лучах, я заметил, как один из моих бойцов разбирает затвор своего карабина, аккуратно протирая запчасти смоченной в масле тряпочкой и складывая их на расстеленную портянку. Мне пришло в голову, что неплохо было бы и себе почистить оружие. «Парабеллум» не видел смазки с того момента, как я снял его с трупа немца. Да и об автомате надо было позаботиться. Дальнейшие мои действия изрядно повеселили собравшихся в нашем овражке. До переноса во времени я даже не держал в руках «парабеллум» и МП-38. Читал, конечно, справочник, смотрел передачи по оружию, но разбирать и собирать мне до этого доводилось только найденные затворы от «мосинки».

Начать я решил с пистолета. Вытащил магазин, несколько раз передернув затвор, убедился, что в стволе нет патрона. А дальше – завис. Сидел и крутил в руках пистолет, пытаясь понять, как же он разбирается. Подергал затвор, попытался снять ствольную коробку силой, подавая ее то вперед, то назад. Не получалось. Пощелкал предохранителем и снова попытался снять ствольную коробку. Сзади послышались тихие смешки. Оказалось, что группа в полном составе наблюдает за моими манипуляциями. Зрелище, надо сказать, было действительно комичное. Я уже порядком разозлился и еще чуть-чуть – принялся бы колотить непослушным пистолетом по земле или деревьям.

— Кто-то знает, как разобрать эту хреновину? — переведя дух, спросил я.

Подошел один из бойцов – сержант Андрей Брыльский. Среднего роста парень, брови которого вызывали у меня четкие ассоциации с Брежневым. Серьезный, но не гнушающийся доброй шутки. Он взял у меня «парабеллум» и несколькими движениями разобрал его. Потом собрал. Снова разобрал – уже медленнее, чтобы я запомнил. Снова собрал.

— Спасибо, — кивнул я. — А то не доводилось еще разбирать немецкое оружие.

— Не страшно, — ответил Андрей, возвращая пистолет. — Сам недавно мучился, пока не показали.

Я самостоятельно разобрал «парабеллум» – это оказалось легко, если знать как. Сложил детали на расстеленный мешок и, реквизировав у одного из бойцов масленку, тщательно протер каждую деталь. Потом завис над МП. Здесь мне помог другой боец – Вася Стриженков, единственный в нашей группе, кроме меня, обладатель МП-38. В общем, с проблемой чистки оружия я кое-как разобрался.

Вынужденное безделье все же принесло некоторую пользу, кроме приведения в порядок оружия. Появившееся свободное время я потратил на другие хозяйственные дела. Первым делом постирал свою трофейную куртку и зашил рваный след от осколка, который прочесал мне по спине. Пока куртка сохла, взгляд упал на выданные мне магазины к автомату, которые, за неимением подсумков, пришлось носить за ремнем. Это было очень неудобно – магазины постоянно норовили выпасть и мешали наклоняться. Я решил смастерить себе хоть какое-то подобие подсумков. В качестве материала использовал один из мешков, реквизировал у одного из бойцов нитку с иголкой и приступил к работе. Кое-какие навыки кройки и шитья у меня были – в свое время пришлось шить чехол для держака лопаты, поэтому особых проблем не было. Главной задачей было определить, на сколько магазинов делать подсумок. У меня имелось всего пять магазинов – четыре полученных на складе и один пустой, который достался мне вместе с автоматом. Немного подумав, я вспомнил, что оригинальные подсумки рассчитывались на три магазина. Значит, тоже будем делать на три. Тем более что лучше оставить один пустой подсумок, чем таскать один магазин отдельно. Разложил на мешковине магазины, определил размеры куска ткани, который понадобится, и, порядочно измучившись из-за отсутствия ножниц, вырезал штык-ножом более или менее ровные куски. Потом сшил из них карманы, прошил так, чтобы получилось три отделения, сделал клапан, который застегивался на пуговицу, и пришил петли для крепления на ремень. Немного полюбовался своей работой. Вышло грубо, но свою функцию изготовленные подсумки пока выполняли нормально. А там – может, разживусь заводскими. Обновка поначалу вызвала улыбки у бойцов, но вскоре они перестали обращать внимание на кустарные подсумки.

Через неделю такого отдыха произошло событие, которое сильно повлияло на судьбу нашего отряда. Меня разбудила внезапно начавшаяся в лагере беготня. Не понимая, что происходит, я пытался продрать глаза. Стояла глубокая ночь.

— Что опять случилось-то? — послышался искаженный зевком голос Лешки.

Я, уже поборов остатки сна, поднялся и поймал за руку пробегавшего мимо бойца.

— Что случилось?

— Самолет. Говорят, немцы парашютистов сбросили! — Вырвавшись, боец скрылся в темноте.

— Еще парашютистов нам не хватало! — Лешка, мотнув головой, окончательно проснулся и схватил карабин. — Побежали, узнаем, что за парашютисты.

Мы побежали в центр лагеря, где обычно ночевал майор. Там уже собралось почти все население лагеря, и из толпы слышались команды, аккомпанементом которым звучали перешептывания партизан. Мы появились одними из последних. Майор как раз скомандовал послать два взвода на место предполагаемого приземления немецкого десанта, а остальным – занять оборону по периметру лагеря.

— Что там за парашютисты? — спросил я стоявшего рядом усатого дядьку в танкистском шлемофоне.

— Кажуть, нимци, — на украинском языке ответил тот. — З заставы хлопэць прыбиг. Говорыть, що спочатку литака бачив, а потим парашюты в нэби.

— Ясно… — протянул я, поправляя висевший на груди автомат. — И много парашютов?

— Та бис його знае. Що казалы, то й знаю.

— Ну что, Лешка, — повернулся я к Митрофанчику, — пошли оборону занимать?

Поблагодарив разъяснившего нам обстановку партизана, мы побежали на окраину лагеря, где спешно занимал круговую оборону отряд.

— Вообще странно, — сказал я, упав за деревом и положив перед собой МП. — Разведчиков в небе не было, заставы тоже никого не поймали. Или немцы точно знают, где мы, или они про нас вообще не знают и десант сбросили не для нас.

— А для кого же? — удивился Лешка, пристраивающий карабин между выступающими корнями соседнего дерева. — Тут кроме нас-то никого.

— Вот мы, когда через реку перебирались, тоже думали, что кроме нас тут никого, — напомнил ему недавние события я.

Минут десять мы лежали молча. Холод от земли стал постепенно пробираться сквозь куртку, навевая мысли о простуженных почках. Больно врезались в живот автоматные магазины.

— А может, это не немцы? — подумал я вслух, поправляя мешавший подсумок.

— А кто ж тогда? — отозвался Лешка.

— Может, наши.

— Думаешь, наступают? — В голосе Митрофанчика зазвучала радость. — На запад фашиста погнали?

Нет, дорогой. На запад мы еще немцев не скоро погоним… А сюда до 1944-го вообще не дойдем. Так что максимум – диверсионная группа. Но вслух говорить такое нельзя.

— Не знаю, — произнес я.

Мы еще помолчали.

— Слышишь? — спросил вдруг Лешка.

Я прислушался. Откуда-то издалека доносились звуки стрельбы.

— Стреляют вроде… — неуверенно произнес я.

— Значит, не наши, — вздохнул Лешка и принялся еще внимательнее всматриваться в темноту ночного леса.

Перестрелка продолжалась всего несколько минут. Наступила гробовая тишина, не нарушаемая ни шепотком, ни шорохом. Все напряженно прислушивались к звукам леса.

— Как думаешь, кто кого? — спросил Митрофанчик.

Я промолчал. Время тянулось медленно, как густой мед. Сколько я здесь уже лежу? Час? Казалось, уже давно должно было наступить утро, но в лесу царила все та же темнота. Хотелось вскочить и куда-то бежать, что-то делать. Я сдерживал себя изо всех сил. Наконец началось какое-то движение.

— Отбой! — прокричал кто-то.

— И что это было? — вставая и отряхиваясь, спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Пойдем узнаем, — предложил Лешка.

Мы пошли обратно к центру лагеря. Там снова собралась толпа. Мы протолкались сквозь плотный строй партизан и увидели виновников ночного переполоха. Перед майором стояли девять человек, одетых в форму Красной армии. Десятый парашютист сидел на земле. Над ним как раз хлопотала Ксанка, заведовавшая в отряде санчастью. Судя по всему, у бойца была прострелена нога, и наша врач как раз заканчивала ее перебинтовывать. Чуть в стороне лежали девять пухлых вещмешков и что-то, показавшееся мне большой коробкой.

— Старший лейтенант Бредун, — представился один из парашютистов. — Товарищ майор, разрешите поговорить с вами наедине.

Была дана команда разойтись, которую партизаны исполнили с явным нежеланием. Они расходились, то и дело оглядываясь на ночных пришельцев, буквально свалившихся на голову отряда. Тут и там раздавались вопросы, основной сутью которых было недоумение по поводу чудесного превращения «немецкого десанта» в бойцов Красной армии. Кто-то выразил ту же надежду о наступлении, которую недавно высказал мне Лешка.

А через полчаса меня вызвали к командиру. Пройдя мимо бдительного часового, охранявшего разговор капитана с захваченными парашютистами от любопытствующих партизан, я подошел к майору. Тут же присутствовала вся группа парашютистов, за исключением раненого, и Митрофаныч, который, похоже, успел и здесь выбиться в советники командира.

— Боец Найденов по вашему приказанию прибыл, — отрапортовал я, остановившись перед майором.

— Вольно, — скомандовал тот. — Вот, товарищи, и Найденов. Наш командир группы подрывников. Товарищ старший лейтенант, введите его кратко в курс дела.

В общих чертах ситуация оказалась следующая. К нам на голову действительно свалились советские диверсанты. Где-то в штабных высях было принято решение перерезать одну из важнейших коммуникаций, по которым немцы гнали свои войска на фронт, перевозили технику, боеприпасы и прочую матчасть на восток, а обратно – на запад – вывозили к себе награбленное. Группе старшего лейтенанта Бредуна была поставлена задача взорвать железнодорожный мост у Александрии, а после – организовать партизанский отряд, с которым продолжать диверсионную деятельность на ровенском транспортном узле, а также собирать и передавать разведданные о движении противника. Здесь диверсионной группе сильно повезло – их выбросили практически над уже действующим партизанским отрядом. Так что половину задачи можно было считать выполненной. Повезло и нам. На наш отряд, отрезанный от всего остального мира и пока что слабо представляющий, что же делать дальше, в буквальном смысле с неба свалился радиопередатчик, да еще и переводчик с немецкого. Слава богу, радист группы, запутавшийся в ветвях дерева, не успел уничтожить ни свою машинку, ни шифры. А в набитых вещмешках группы оказалось больше двух сотен килограммов тола и всякие хитрые приспособления для подрывного дела. Теперь мы сможем развернуться в полную силу. Но улыбка, которой судьба одарила посланную командованием разведгруппу, оказалась с изрядной долей ехидцы – один из двоих подрывников, входивших в состав группы, был ранен партизанами, которые, по недоразумению, приняли ее за немецкий десант. Вот поэтому понадобился я – как самый опытный подрывник отряда. Эх, знали бы вы о том, насколько я опытен на самом деле…

В конце рассказа старший лейтенант поставил меня в известность, что майор поручил мне отправиться с группой для выполнения задания под Александрией, и спросил, справлюсь ли я с этим заданием. Я задумался.

— Товарищ старший лейтенант, — после некоторой паузы ответил я, — для начала мне надо знать, с чем я буду работать. Здесь я занимался только самодельными минами…

— Значит, справитесь! — решил за меня лейтенант и добавил: – Сердюк введет вас в курс дела.

Сердюк оказался парнем лет двадцати. По званию он был сержантом, но сразу же, при знакомстве, попросил называть его просто Колей. Высадка для него прошла практически бесследно, если не считать глубокой царапины на лбу – приземляясь в лесу, он получил эту отметину от какого-то сучка, когда падал сквозь ветви дерева.

— Нас в стороны разбросало, — Коля принялся рассказывать о своем десантировании сразу после знакомства, — но не сильно. Собирались вместе минут десять. А я, как парашют отцепил и спрятал, сразу заметил, как кто-то сигнал фонариком подает. Вышел к своим. Абрашу – радиста нашего – только с дерева снимать начали, тут Крючков кричит, мол, засада. Мы – за деревья, а из леса стреляют. А мы – в ответ. Командир кричит, чтобы рацию уничтожили. Тут вдруг стрельба прекратилась и по-русски кто-то из лесу кричит, сдавайтесь, мол.

Оригинально. Похоже, в этих местах все знакомства начинаются с нацеленного на тебя карабина или с перестрелки. Нас с Олей, когда на окруженцев наткнулись, сразу на прицел взяли, с группой Митрофаныча возле аэродрома перестрелка вышла, когда реку форсировали, пришедшие нам на помощь партизаны тоже не спешили выбегать навстречу с распростертыми объятиями… Вот теперь чуть парашютистов не перестреляли. Опасно в здешних лесах. Война…

Я, в свою очередь, поделился с Колей своей историей. Правда, о многом умолчал – о своем появлении в отряде капитана Зыклова не сказал ни слова. Так мы посидели, покурили за разговором о жизни и только после этого приступили к моему обучению. Краткий курс ознакомления с подрывной техникой 1941 года занял у нас полчаса – не больше. Собственно, изучать здесь было нечего. Коля показал мне электродетонатор и объяснил принцип действия, как его снаряжать и правильно вставлять в основной заряд. Ничего сложного не было – электродетонатор по принципу действия оказался не сложнее кипятильника или лампочки. Далее мне была продемонстрирована подрывная машинка ПМ-2. Удобнейшая вещь, которая весила всего два с половиной килограмма, и простая в использовании настолько, что обучиться работать с ней мог любой. Всего и дел там – подсоединить провода к зажимам, вставить на место ключ и повернуть его. Собственно, это и был весь курс, который прочитал мне подрывник диверсионной группы. Вопросов расчета заряда для подрыва моста, оптимального его расположения и прочего мы не касались. В ответ я поделился с Колей своими наработками в деле кустарного изготовления мин. Больше всего из моего рассказа его заинтересовали мины, которые мы изготовили для установки заграждения в болоте, — те самые, из гильз 14,5-миллиметровых патронов.

Когда краткий курс подрывника-диверсанта был окончен, в нашем распоряжении оказалась куча свободного времени. Командир диверсионной группы, как оказалось, приказал радисту организовать сеанс связи, в котором доложить в штаб об удачной высадке и встрече с партизанским отрядом. Для этого радисту пришлось, в сопровождении двух своих автоматчиков и двух партизан нашего отряда, уйти километров на пятнадцать-двадцать от лагеря. В общем, в запасе у нас было дня два на подготовку. А поскольку подготовка закончилась быстро, оставшееся время мы использовали для отдыха и знакомства. Я познакомился с остальными бойцами диверсионной группы, с которыми мне предстояло идти на дело, пообщался с Деримовым – вторым подрывником, которому в перестрелке с партизанами прострелили ляжку, познакомил Колю со своими бойцами и показал ему наше хозяйство.

Вечером того дня, когда вернулся и доложил о выполнении задания радист, я готовился к назначенному на следующее утро выходу. Этот день для меня был полон сюрпризов. С момента возвращения радиста лагерь гудел. Все уже знали, что теперь отряд имеет связь с командованием. Но это было только половиной повода для радости. Главной причиной блеска воодушевления в глазах бойцов был непонятным образом распространившийся слух о предстоящем большом деле. Причем осведомленность партизан просто поражала – они знали даже то, что в составе группы иду я и еще двадцать бойцов отряда. Правда, цель нашего выхода удалось сохранить в тайне. Видимо, людям настолько надоело сидеть без дела, что каждый, даже те, кто оставался в лагере, ощущал свою причастность к предстоящему и всеми силами пытался помочь тем, кто участвовал в выходе. Бойцы подходили к нам, делились табаком и едой. С самого утра я замечал неподалеку от себя Олю, которая не отводила от меня глаз. Но когда я подошел к ней и поздоровался, она, пролепетав что-то в ответ, тут же сослалась на дела и убежала. А через полчаса я снова ее заметил, но она опять исчезла, стоило мне направиться в ее сторону. После обеда подошел Митрофаныч и завел разговор ни о чем. В конце разговора он сунул мне в руки небольшой узелок с табаком и, хлопнув меня по плечу, скрылся по своим делам. Но больше всего меня удивил Горбунов. Когда мы отправились на склад за припасами – майор приказал выдать каждому гранаты и трофейные консервы из НЗ, он вместе с двумя РГД протянул мне три полных магазина к МП. Увидев мой ошалевший от такой невиданной щедрости взгляд, завскладом хитро усмехнулся:

— Ну, что встал? Больше ничего не дам!

Правда, он не забыл отобрать у меня пустой магазин. Но зато у меня теперь был полный боекомплект – шесть магазинов в самодельных подсумках и один в автомате. В общем, засыпал я с приподнятым настроением. Отношение партизан вызвало во мне чувство причастности к чему-то большому и важному. Героическому.

На рассвете, после напутствия майора, наш отряд, провожаемый всем лагерем, вышел на задание. Минут за двадцать до выхода основной группы отправилось в путь десять бойцов – разведка. Остальные, в последний раз проверяя и подгоняя снаряжение, дожидались команды. Наконец из головы колонны прозвучало «Строиться!», и мы, закинув за спину нагруженные мешки, быстро заняли место в строю. Последним свое место занял я. Рана на спине уже поджила, но на мне висело два десятка килограммов тола, не считая прочих запасов. В конце концов я более или менее приспособил груз так, чтобы он поменьше бередил рану, повесил на шею МП и занял свое место.

Впереди шли партизаны, которых майор выделил для нашего сопровождения. Я шел по центру следовавшей за ними диверсионной группы. Парашютисты отправлялись на выход ввосьмером – раненый подрывник, как я уже говорил, не мог пойти с нами, а радиста, после долгих споров с майором, который не хотел снова остаться без связи, было решено тоже оставить в лагере. Поначалу мы довольно бодро шагали, делая остановки, только когда впереди появлялась одна из лесных дорог, густой сетью испещривших лес. Вскоре, ближе к полудню, наш багаж дал о себе знать – вес за спиной неумолимо тянул вниз, вызывая безудержное желание присесть отдохнуть хоть на пару минут. К обеду я уже полностью выбился из сил, а команды на привал все не было. Но делать было нечего – группа шла дальше, и приходилось стиснув зубы идти вместе со всеми. Я не буду подробно описывать наш путь. Скажу только, что, если не считать усталости, до железной дороги мы дошли без происшествий.

Первым признаком того, что мы приближаемся к своей цели, стал еле слышный гудок паровоза. Бредун скомандовал привал, и группа, выставив охранение, обессиленно развалилась под деревьями.

— Сейчас разведку дождемся, — сказал мне Коля, который во время марша шел впереди, — и решим, как будем переходить через железку.

Я, жадно опустошая флягу, только кивнул. Сил говорить почти не было. Хотелось только спать. Вдобавок ко всему плохо замотанная портянка начала натирать ногу. Пока я снимал сапог и перематывал портянку, Коля уже успел достать из своего мешка одну из пресных лепешек, которыми нас снабдили в дорогу, и сосредоточенно жевал. Разобравшись с портянкой, я, отгоняя от себя сон, последовал его примеру. Так мы просидели минут сорок, пока из-за кустов не вышел один из наших разведчиков.

— Железка в двух километрах, — доложил он лейтенанту. — Около трех километров влево – полустанок…

Лейтенант развернул планшет и принялся определять по карте наше местоположение.

— Хорошо вышли, — наконец произнес он. — Продолжай.

— Пока мы наблюдали за железкой, прошел один состав.

— Что в составе? — Лейтенант достал блокнот и, сверившись с часами, начал в нем что-то записывать.

— Четыре платформы с танками, платформы с бочками и теплушки, — без запинки ответил разведчик.

Лейтенант, записав сведения, кивнул.

— Охрана на железке?

— Пока наблюдали – не заметили.

— Хорошо. — Лейтенант спрятал блокнот. — Переходить через дорогу будем, как стемнеет. Продолжайте наблюдать за дорогой. В девять часов вернетесь и доложите.

Разведчик снова исчез в лесу, а лейтенант, посидев немного над картой, назначил всем очередь на дежурство и сразу заснул. Я, как и большинство бойцов, последовал его примеру. Сон не пришлось долго ждать – марш-бросок с грузом по лесу настолько вымотал все силы, что я вырубился сразу же. Казалось, я только закрыл глаза, а уже кто-то стал бесцеремонно трясти меня за плечо. Просыпаться совсем не хотелось – сон никак не отпускал меня из своих объятий.

— Найденов! — кто-то настойчиво гудел мне в ухо. — Просыпайся, твоя очередь!

Я все же смог разлепить глаза, что-то промычав, потянулся за флягой и остатками воды промыл глаза. Боец, разбудивший меня, уже устраивался на земле, готовясь отойти ко сну. Я посмотрел на небо – солнце явно клонилось к западу. Мотнув головой, прогоняя остатки сна, я взял автомат и занял свое место на периметре лагеря. Потянулся было за трубкой, но вспомнил, что вроде бы по уставу курить в карауле запрещается. Тихо выматерившись, принялся, чтобы не заснуть, расхаживать взад-вперед.

Когда начало темнеть, снова появился давешний разведчик. Лейтенант уже давно проснулся и изучал карту.

— Докладывай, — кивнул он, когда боец подошел.

— Вдоль дороги ходят патрули, — начал боец, — всего четыре человека, и то из полицаев. Ходят по двое навстречу друг другу по разным сторонам насыпи.

— Каких полицаев? — переспросил Бредун.

— Да из местной швали фашисты себе помощников понабирали, — махнул рукой разведчик, — вроде как порядок охранять. Так, бандиты.

— Это что ж они, — лейтенант озадаченно почесал затылок, — совсем ничего не боятся, что такой шушере доверили железку охранять?

Боец промолчал. Только пожал плечами.

— Ну, нам же лучше, — продолжал лейтенант. — Подъем!

К железной дороге мы шли осторожно, стараясь производить как можно меньше шума. Не доходя метров двадцать до кромки леса, за которой виднелась железнодорожная насыпь и продолжение леса с другой ее стороны, мы встретились с передовым отрядом и залегли. Чего мы ждем, я не знал, но команды переходить через железку не было. Темнота окончательно сгустилась. Постепенно меня снова стало клонить в сон, а отряд все лежал. Внезапно я уловил звук приближающегося поезда. Еле слышный шум, доносившийся откуда-то слева, тут же прогнал сон. Состав пронесся мимо с бешеной скоростью. Когда стук колес стал стихать, я заметил, что все это время задерживал дыхание, и шумно выдохнул. Заозирался, ожидая, что сейчас последует команда продолжать движение, но все оставались лежать. Еще через десять минут от железной дороги приполз один из бойцов, отправленных наблюдать за движением патрулей.

— Ушли, — громко прошептал он. — Полчаса назад на север прошла одна пара, а только что на юг – вторая.

— Вперед! — прошептал в ответ лейтенант.

Мы поднялись и, пригибаясь к земле, побежали к железнодорожной насыпи. Мелькнули под ногами, уносясь за спину, стальные нити рельсов, по которым немцы гнали на фронт эшелоны и которые нам предстояло перерезать, и группа беззвучно скрылась в лесу на другой стороне. Углубившись на пару километров в лес, мы резко свернули на юг и продолжили движение. Как ни странно, идти стало легче. Может, я начал понемногу привыкать к этой жизни?

Ближе к середине ночи навстречу нам снова выбежал один из бойцов передовой группы.

— Впереди болото, — прошептал он.

Лейтенант принял решение отдыхать до утра – идти через болото ночью он не рискнул. Знали бы вы, насколько я был благодарен ему за это решение. Особенно благодарны были моя спина и ноги. Я снова мгновенно уснул, и на этот раз меня никто не будил.

Следующий день тоже прошел на марше. Мы без проблем форсировали мелкое болотце и, немного повалявшись в кустах, перебежали довольно крупную дорогу. Немцев мы так и не видели. За исключением разведчиков, никто не видел даже полицаев. В общем, наш марш-бросок к железнодорожному мосту больше напоминал прогулку по лесу. Это если, конечно, не считать бешеный ритм и тяжелые мешки за плечами. Но в любом случае во второй половине дня мы уже лежали на опушке леса. Перед нами несла свои воды Горынь, а слева красовался мост, который нам предстояло взорвать.

Вдоволь налюбовавшись мостом, мы снова отошли в лес. Группа расположилась в излучине реки, на пару километров южнее хутора Святые. Лейтенант не стал штурмовать объект с ходу. Насколько я понял, он принял решение сначала хорошенько изучить обстановку – систему охраны моста и время смены караулов, место дислокации ближайших частей противника, периодичность прохождения составов. А уже после, когда все условия задачки станут известны, приступать к делу. В прибрежных зарослях были оставлены двое бойцов, которым была поставлена задача следить за мостом и записывать время прохождения и состав эшелонов, которые, похоже, проходили здесь круглосуточно, еще десяток бойцов были отправлены в разных направлениях к ближайшим населенным пунктам, в том числе – двое с заданием, пользуясь темнотой, как можно ближе подойти к мосту. Ну а мы, расположившись в лесу, отдыхали после марша.

Впрочем, отдыхали все, кроме нас с Колей. Мы проверяли и перепроверяли свое оборудование, от которого зависело выполнение задачи. Коля чуть ли не обнюхивал детонаторы и много раз перепроверял взрывную машинку, а мне выпала честь прощупывать шнур на предмет переломов жилки. Этим я и занимался до глубокой ночи.

Наутро вернулась разведка, слава богу – в полном составе. Перед выходом лейтенант строго предупредил, что тем разведчикам, кто будет замечен противником и поставит задание под угрозу срыва, лучше застрелиться самим. Вся группа, за исключением двух бойцов, которые продолжали наблюдать за мостом, собралась вокруг вернувшихся и жадно вслушивалась в их рассказ.

Первыми докладывали бойцы, которые ходили к мосту. Им удалось подобраться вплотную к объекту. Судя по их словам, немцы чувствовали себя в полной безопасности. Я всю ночь удивлялся, что в небо не взмыла ни одна ракета. «Не может быть, чтобы немцы без ракет спали!» – всплыло в памяти из мемуаров Вершигоры о его боевом пути в соединении Ковпака. Оказалось, мало того что немцы экономили ракеты – они еще и спустя рукава относились к своим обязанностям. Из тех же мемуаров я помнил, что до 1943 года немцы почему-то охраняли железные дороги из рук вон плохо. На полустанках находились небольшие гарнизончики из тыловых частей, а полотно – вообще смех! — охранялось местными мужиками, которые расставлялись у каждого столба и при появлении партизан должны были колотить по рельсам. Здесь такого не было. Но зато охрана вовсю курила, чем полностью выдала нашей разведке свое местонахождение, а один немец был даже замечен вроде бы пьяным.

С обеих сторон моста располагались небольшие караулки, рядом с которыми были организованы пулеметные точки. Сколько людей находится в караулках, разведке установить не удалось, но предполагалось около пяти солдат в каждой. Еще один немец медленно прохаживался по мосту из конца в конец.

— Мы его по огоньку папироски заметили, — доложил один из разведчиков. — Как раз за пулеметом наблюдали, как вдруг тот с той стороны моста вышел и заговорил с фашистами у пулемета. Потом закурил и пошел назад по мосту.

— Может, за сигаретами с той стороны прибежал? — спросил один из бойцов.

— Не-е-е… — протянул разведчик. — Он потом опять возвращался. И каждый раз останавливался у пулемета. Что-то там говорили по-своему и ржали как лошади.

— Вот она, хваленая немецкая дисциплина! — сплюнул один из автоматчиков диверсионной группы.

— А ты не жалуйся! — усмехнулся другой. — Спасибо скажи, нам же легче будет.

Кроме раздолбаев, охранявших мост, как разведка выяснила, около роты немцев стояло в самой Александрии и по взводу в Каптовичах, Сергеевке и Мариновке. Причем для разведки последних двум ребятам пришлось переправиться через реку. А на хуторе Святые, рядом с которым мы расположились, были замечены несколько полицаев. Пока разведчики описывали обстановку, прибежал один из бойцов, оставленных наблюдать за мостом, и доложил, что там только что сменилась охрана. Лейтенант, посмотрев на часы, записал все полученные сведения в блокнот, куда перед этим заносил график прохождения и состав эшелонов.

— Всем отдыхать до вечера, — распорядился он и повернулся к нам с Колей: – Ну, подрывники, что думаете?

— Незаметно заминировать не удастся, — тут же ответил Коля. — Надо с охраной что-то делать.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы поставить заряды?

— Не больше получаса. Это если вдвоем. Я буду минировать опоры, а Найденов займется полотном.

Лейтенант крепко задумался, сверяясь с записями.

— Охрану моста надо снимать тихо, — наконец вынес вердикт он. — Если начнем стрельбу, то через пять минут здесь будет рота из Александрии.

— И начинать надо сразу с обеих сторон моста, — вставил я.

Мы снова помолчали. Не знаю, как остальные, а я устроил себе мозговой штурм, пытаясь придумать, как бы незаметно подобраться к охране моста. Почему-то в голове крутились только две идеи – переодеться в немецкую форму или напоить немцев. И обе эти идеи мне не нравились. Но я все же решил их высказать – может, если обсудить, что-то из этого получится выжать.

— Командир, а если переодеться немцами?

— Не получится, — подумав, ответил тот. — Где ты форму возьмешь?

— С немцев снимем!

— Ага. Перебьем взвод немцев, даже если без стрельбы, и их, думаешь, не хватятся?

— Погоди, — доселе молчавший Коля что-то обдумывал. — А если в гражданское переоденемся и выдадим себя за полицаев?

— В Святых как раз полицаи стоят! — тут же подхватил идею я. — Их быстро передушим, заберем повязки и документы, если такие будут. Немецкого полицаи все равно не знают. А потом возьмем самогону – не всухую ж они на хуторе отдыхают – и подъедем к немцам.

— А что, — обдумав идею, лейтенант оживился, — может получиться. А с другой стороны моста что делать будем? Тоже «полицаев» зашлем?

— А с другой стороны придется без маскировки нападать. Главное, одновременно. Чтобы не успели тревогу поднять.

Мы еще полчаса обсуждали план действий, и, после того как вроде бы учли все моменты, лейтенант снова собрал бойцов.

— Ибрагимов, — скомандовал он, — берешь пятнадцать бойцов, и, как стемнеет, переправляетесь через реку. Твоя задача – снять посты с той стороны моста. Начинаешь ровно в час ночи. Только сначала дождись, пока уйдет тот, который по мосту ходит. И чтобы без единого выстрела! Задача понятна?

Дождавшись подтверждения, лейтенант собрал остальных, и мы отправились к хутору. Тот представлял собой просто небольшой домик на окраине леса. Хлипкий деревянный заборчик ограждал просторный двор, на котором расположилась еще пара хозяйственных построек. Мимо хутора проходила вполне приличная грунтовка, указывающая, что этой дорогой пользуются довольно часто. Лейтенант направил двух бойцов следить за хутором, а мы расположились в лесу и принялись дожидаться вечера.

Как только начало темнеть, к хутору послали бойца, выяснить точное количество расположившихся там полицаев. Тот вернулся быстро.

— Пьют, — коротко доложил он. — Всего пять человек.

Мы скрытно, пригнувшись, вышли из леса и побежали к хутору. Все, за исключением меня, передвигались практически бесшумно. Мне же почему-то постоянно попадались под ноги какие-то сучки, стрелявшие, казалось, громче гаубиц, и что-то шелестящее. Бегущие сзади только тихо ругались, обзывая меня разными словами, самым приличным из которых было «медведь». Окружив здание, мы проверили хозяйственные пристройки, оказавшиеся пустыми, если не считать двух лошадей и телеги, и, повинуясь тихому приказу лейтенанта, принялись дожидаться, когда кто-то из полицаев выйдет во двор. Из дома доносился смех, перемежающийся густым матом. Кто-то громко рассказывал, как завалил какую-то Зинку и как та чуть не откусила ему ухо.

Клиент появился через пятнадцать минут. Щуплый, воняющий перегаром, бородатый мужичонка, видимо пинком распахнув дверь, пошатываясь, вышел во двор и направился к одному из сараев. Нашу группу спасли только сгустившаяся темнота и затуманенные алкоголем глаза полицая. На своем пути он прошел всего в нескольких метрах от сжавшегося в тени бойца. Подойдя к сараю, полицай принялся возиться со штанами – похоже, причиной его прогулки стало желание справить естественные потребности организма. Но сделать свое дело ему не удалось. Внезапно появившийся из-за того же сарая боец с силой впечатал приклад карабина в висок полицая. Все снова замерли, напряженно прислушиваясь к доносящимся из дома звукам. Не услышат ли остальные? По мне, так хруст черепа под прикладом прозвучал громом весенней грозы, а за этим громом последовал шорох падающего тела, которое никто не успел подхватить. Но все было в порядке. Из дома доносился все тот же смех и обрывки пьяных разговоров.

Повинуясь приказу лейтенанта, один из автоматчиков занял место за дверью дома, а второй встал за угол с обратной стороны от двери. Как я понял, мы ждали, пока полицаи не обеспокоятся судьбой своего товарища и не пошлют кого-то проверить, куда же он делся. Ждать пришлось долго. Первые признаки того, что полицаи заметили недостачу, обнаружились только через полчаса.

— А Михась где? — спросил кто-то в доме гнусавым голосом.

На мгновение наступила тишина, но тут же другой голос, глубокий и сильный, ответил:

— Да спит, поди. Он же нажрался, скотина, больше чем все здесь, вместе взятые. До ветру пошел и свалился где-то. А ежели тебе не терпится, то иди и посмотри сам, где эта свинья храпит.

Лишний раз шевелиться озаботившийся судьбой товарища гнусавый не захотел. По крайней мере – поначалу. Еще минут двадцать ничего не менялось – полицаи бурно пировали. В конце концов, когда наше терпение начало иссякать, дверь снова скрипнула. Видимо, была какая-то романтическая струнка в душе этого полицая, потому что, отойдя пару шагов от дома, он остановился и задрал голову, любуясь перемигивающимися огоньками звезд на ночном небе. Поэтому он не заметил, как из-за оставшейся открытой двери к нему метнулась тень – стоявший там боец ловко зажал полицаю рот, а второй рукой сунул ему под ребра нож. Тут же из-за угла выскочил второй автоматчик и влетел в дом. За ним побежали остальные, кроме того бойца, который зарезал романтического полицая, — он все еще держал судорожно подергивающееся тело, ожидая, пока тот окончательно не затихнет.

В доме наше присутствие заметили не сразу. Точнее, заметили, но сквозь дверь уже проскочили три бойца, которые сразу же взялись за дело. Пьяный смех еще не успел оборваться, когда один из забежавших в дом бойцов подскочил к сидящему ближе к двери полицаю и воткнул ему сбоку в горло нож. Второй полицай непонимающе смотрел на все это – в пропитанных алкоголем мозгах картинка реальности складывалась слишком медленно. Он только начал приподниматься со скамьи, когда ему в лоб прилетел приклад. Мгновенно потеряв сознание, полицай кубарем отлетел в угол, где его и прикончили вторым прикладом. Последний полицай был мертвецки пьян – он громко храпел, положив голову на стол, и даже ухом не повел при нашем появлении. Поэтому и умер тихо, во сне.

Группа выполнила свое задание на «отлично». Не было произведено ни единого выстрела. Даже шума, если не считать топота ног по полу, стука приклада о череп полицая и шороха падающих тел, не было. Когда все было закончено, в дом вошел лейтенант. Обведя взглядом трупы, он посмотрел на часы и, чертыхнувшись, приказал обыскать мертвецов. Нашими трофеями стали пять комплектов гражданской одежды, немного попорченной ножами и пятнами крови, но мы надеялись, что в ночной темноте немцы не сразу это заметят, четыре карабина и винтовка Мосина, наган, пять белых нарукавных повязок, пять аусвайсов и большая, опорожненная на треть бутыль самогона. Еще на столе присутствовала закуска – солидный кусок сала, хлеб, несколько луковиц и десяток картофелин в миске.

Лейтенант выбрал пять человек, подходивших по комплекции к трофейной одежде, и приказал им переодеться. Перед этим два бойца были посланы запрячь лошадей. Через пару минут все было готово. Мы нагрузили телегу взрывчаткой, прикрыв ее парой мешков. Бойцы, преобразившиеся в полицаев, выстроились перед телегой.

— Играем натурально, — давал последние инструкции лейтенант. — Чтобы ни одна собака не поняла, что вы не полицаи. Огонь первыми не открывать ни в коем случае. Понятно? Если кто-то выстрелит и завалит дело – пристрелю лично!

Бойцы кивнули. Один повернулся к телеге и, взяв бутыль с самогоном, вылил немного себе на грудь.

— Для запаха, — пояснил он, передавая бутыль соседу. — Будем изображать пьяных.

Мы лежали на опушке леса. Метрах в двадцати слева от нас из леса выходила дорога, еще через пару сотен метров подходившая к мосту. Близко к вражескому посту мы подбираться не осмелились – луна ярко освещала лежащий перед нами луг и обеспечивала немцам отличный обзор до самого леса. Лейтенант нервно поглядывал то на часы, то на мост, то на дорогу. Видимо, сейчас он думал о судьбе группы, которая должна убрать пост по другую сторону моста. Получилось ли у них выйти на позицию вовремя? Выстрелов мы не слышали, значит, все должно было пройти гладко. Но получится ли тихо снять охрану?

Без пяти минут час с дороги послышался скрип колес и пьяное пение. Началось. Из леса медленно выкатилась запряженная двумя лошадьми телега, в которой горланили песни и ржали пять мужиков. В небо взлетела ракета, освещая всю эту картину белым светом – кто-то на посту, видимо, еще помнил службу. Послышалась гортанная немецкая речь, но телега продолжала медленно катиться к пулеметному гнезду.

— Гааспадин официр! — заплетающимся языком прокричал кто-то с телеги. — Добраай ночки, гааа-спадин официр!

Ракета погасла, вернув ночную тьму, еще больше сгустившуюся после яркого света. Со стороны моста я расслышал слова «швайне» и «думкопф», которыми немцы выражали свое отношение к происходящему. Но ракет больше не было, как и не прозвучало «хальт». Из всего этого я сделал вывод, что трюк удался. Телега преодолела половину пути до немецкого поста. Дверь караулки открылась, и появился еще один немец, видимо разбуженный светом ракеты и криками.

— Самогончику не желаете, господин официр? — прозвучал другой голос. — Шнапс! Самогончик! Гуд!

Телега подъехала вплотную к мешкам, из-за которых торчал ствол пулемета, и остановилась. Кто-то вывалился на землю, растянувшись во весь рост. Со стороны поста раздался взрыв смеха.

— Хорошо играют, черти! — прошептал лежащий рядом Коля.

— Шнапс! — Один из темных силуэтов, стоящих возле пулеметной точки, протянул блеснувшую в лунном свете бутыль с самогоном.

В то же время остальные «полицаи» незаметно занимали наиболее удобные позиции. Вышедший из караулки немец подошел к ним. Послышалась резкая речь, судя по тону – недовольство бардаком. Один из «полицаев» скользнул ему за спину… Я даже не заметил, как все кончилось. Вроде бы вот только стояли все тесной кучкой, и вдруг компания у моста уменьшилась на три человека, а один из оставшихся замахал руками. Сразу же исчезли еще двое – они побежали на мост караулить часового, который ходил по полотну. Остальные притаились у дверей караулки.

Мы с максимальной скоростью побежали к мосту. Когда вся группа, за исключением поджидающих часового, собралась вместе, один из бойцов осторожно приоткрыл дверь караулки. В свете луны, яркой полосой упавшем через открытую дверь, показались грубые двухъярусные нары, на которых храпели два силуэта. Еще в помещении был стол, на котором стоял телефонный аппарат, табуретка и в углу какой-то ящик.

— Фридрих… — забормотал, просыпаясь, один из силуэтов, — вас ист…

Не договорив, немец захрипел сквозь новое, не предусмотренное природой отверстие, проделанное ножом в его горле. Второй, лежащий на верхнем ярусе, тоже было зашевелился, но ему сразу зажали рот и нанесли несколько ударов красновато блеснувшим клинком.

— Ждем группу с того берега, — скомандовал лейтенант.

Все затаились, вслушиваясь в ночную тишину. С другого берега не доносилось ни звука. Внезапно послышался далекий гудок паровоза.

— Твою мать! — прошипел лейтенант. — Быстро посадить немцев так, чтоб казалось, будто они живы!

Четыре тени метнулись к темным бугоркам трупов. Приказ был исполнен мастерски – в темноте ни за что не скажешь, что всматривающийся в даль немец у пулемета, которого привалили к мешкам заграждения, мертв. Рядом сидел еще один – ему даже сунули в руку зажженную сигарету – будто наблюдает за звездами. Мы же всей толпой набились в караулку. Вскоре к нам присоединились еще два бойца, доложившие, что бродячий часовой больше никаких неприятностей нам не доставит.

Стук колес все приближался. Вскоре на другом конце моста ярко вспыхнул фонарь паровоза. Состав замедлил ход перед мостом, но скорость оставалась приличной. Когда он проезжал мимо нас, грохот стоял такой, что казалось, даже если стрелять из пулемета – все потеряется в стуке колес и шипении пара. Даже караулка мелко дрожала. Поезд промчался мимо, оставив после себя звон в ушах. Стук колес медленно затихал, отступая перед хозяйкой ночи – тишиной.

Через пять минут после того, как поезд исчез за поворотом, прибежала вторая группа, которая брала мост с противоположного берега.

— Задачу выполнили! — весело доложил один из бойцов и добавил: – Поезд помог. Никак из-за этой проклятой луны подобраться не могли. А как поезд появился, немцы все на него смотрели. Тогда мы и подползли.

— Сердюк, Найденов – за работу!

Мы взяли бойцов и побежали разгружать телегу.

Пятерых лейтенант отправил на другую сторону моста. Несколько бойцов, партизаны нашего отряда, остались собирать трофеи. Лейтенант попробовал было возражать против мародерства, но один из бойцов тут же ответил:

— Товарищ лейтенант, вот вы там, за линией фронта, получаете довольствие, вас оружием снабжают, патронами. А наше довольствие – то, что с немца снять можем. Чем воевать будем, если у врага патроны не соберем? И что есть будем, если по их мешкам не пошарим?

Возразить на такое лейтенанту было нечего. Он официально приказал собрать трофеи и сгрузить все в телегу. С жалостью глянув на немецкий ранец, в котором могли быть сигареты, да и ранец сам пригодился бы, я побежал к телеге, возле которой уже вовсю командовал Коля.

С закладкой зарядов мы действительно справились за полчаса. Помогло то, что не пришлось самим таскать все ящики с толом – его было около двух сотен килограммов. Роль носильщиков выполняли бойцы, за исключением тех, которые собирали трофеи и следили за подходами. Коля сноровисто крепил ящики на опорах. Для этого ему пришлось, привязавшись веревкой к фермам моста, спускаться за парапет. Я подавал ему ящики, а он уже крепил их в нужных местах. После этого я отматывал с большой катушки шнур, подсоединял к нему электродетонатор, а Коля уже вставлял его в заряд. Это и было главной моей работой – и я бы не сказал, что это была самая простая работа. Заряды следовало подсоединять последовательно. Мне полагалось в полной темноте отмерить нужной длины кусок провода, отрезать его, проверить провод, зачистить концы и подсоединить к детонатору. И это притом, что любая неисправность, любой отказ каждого детонатора мог привести к отказу всей цепи. А это уже могло поставить под угрозу срыва всю операцию. В общем, можете представить мое состояние, когда мы закончили работу. Руки мелко дрожали, лоб, несмотря на ночную прохладу, покрылся испариной. Меня не покидала мысль, что, если что-то пойдет не так по моей вине, последствия будут очень серьезные. Как минимум мой авторитет в отряде упадет ниже плинтуса.

Закончив с закладкой зарядов, мы, распихав трофеи по опустевшим мешкам, собрали всю группу и побежали к лесу. Это в смысле все побежали, а я еле плелся, таща на себе здоровенную катушку с проводом и аккуратно отматывая шнур. К деревьям я подошел на пять минут позже остальных. Здесь начались еще большие проблемы. Шнур предстояло тянуть по лесу, следя, чтобы он не сильно перегибался и не запутывался в ветвях кустарника. Когда катушка опустела, оказалось, что мы еще не отошли на расчетную дистанцию – в целях безопасности планировалось подрывать заряды с четырех сотен метров. Пришлось доставать новую катушку, зачищать концы проводов, соединять их и снова вперед – отматывать шнур. Правда, уже намного осторожнее, чтобы не разъединить провода.

Короче говоря, когда я наконец достиг места назначения, сил хватило лишь аккуратно поставить катушку у ног Коли и упасть на землю. Коля, сочувственно поглядев на меня, тут же приступил к завершающему этапу подготовки к взрыву. Взрывная машинка уже давно была подготовлена, и подрывнику оставалось только подсоединить к ней провод. Он отрезал шнур от катушки, зачистил концы и подсоединил их к зажимам.

— Ну что, командир? — Коля повернулся к лейтенанту.

— Давай! — махнул рукой тот.

Коля повернул ключ. На пару секунд, казалось, время замерло. Будто в замедленной съемке, падал на землю лейтенант, неестественно растянутым, как при замедленном воспроизведении, голосом прокричала какая-то птица… Неужели где-то накосячил? Теперь же всю цепь проверять! Грохнуло.

Вы слышали, как взрывается пара сотен килограммов тола? С дистанции в четыреста метров? Поверьте, это очень громко! И только после взрыва мне в голову пришли кадры из фильмов, где артиллеристы перед выстрелом орудия открывают рот. Почему я не вспомнил об этом раньше? В ушах немилосердно звенело. Но это все мелочи. Задание выполнено! Красноватые отсветы огня, пробивающиеся сквозь стену деревьев, бросали вокруг причудливые тени. Все звуки, кроме звона в ушах, смолкли. А может, это мне только так казалось? Из внешних звуков слышалось только испуганное ржание лошадей, которых мы оставили вместе с телегой на лесной дороге. Но все перекрывало чувство удовлетворения. Глубокого удовлетворения от хорошо сделанной работы. Я не прокололся! Все сделал правильно!

Прибежал боец. Оказывается, лейтенант, дожидаясь, пока я дотащусь с проводом, отправил его наблюдать за взрывом моста.

— Уничтожен! — В голосе бойца звенели нотки радости. — Нет больше моста.

— Что немцы? — Лейтенант оставался серьезен.

— Ракеты пускают. Красные.

— Уходим! — скомандовал лейтенант.

До лагеря мы добрались без происшествий. Если, конечно, не считать того, что несколько раз пришлось довольно долго лежать у лесных дорог, на которых после взрыва моста появились немецкие разъезды. Видимо, наши действия здорово разозлили противника. Но в бой мы не вступали – лейтенант рассудил, что не стоит раскрывать немцам направление нашего движения.

Встречали нас как героев. Еще бы! Это была первая наша крупная победа. До этого времени мы просто сидели в лесу, совершая время от времени небольшие вылазки за продовольствием и боеприпасами, и просто не знали, что делать. Наш командир, оставшись без связи, похоже, находился в некоторой растерянности. Зато теперь он прямо расцвел. Майор, с огромной радостью, звучавшей в голосе, долго поздравлял нас перед строем и толкнул речь о том, что теперь мы обязательно победим врага, что недалек уже тот момент, когда части победоносной Красной армии вернутся в эти места и не остановятся до самого Ла-Манша. В конце своей речи майор еще раз поблагодарил нашу группу и дал всем участникам выхода сутки на отдых. После этого мы попали в руки других партизан, которым не терпелось узнать о подробностях уничтожения моста.

Настроение у меня было, как и у всех, приподнятое. Даже не хотелось спать после похода – видимо, начал привыкать к такой жизни. Первым делом, отбившись от любопытствующих бойцов и Лешки, которому пообещал рассказать все подробности позже, я отправился на поиски Оли. В лазарете ее не было. Побродив немного по лагерю и совсем уже отчаявшись найти девушку, я наткнулся на нее возле овражка, в котором расположилась группа подрывников отряда. Оказывается, девушка тоже искала меня. Нет, никаких объятий, слез и прочего не было. Столкнувшись нос к носу на тропинке, мы некоторое время просто смотрели друг на друга.

— Привет… — наконец сказал я.

— Здравствуй… — сказала Оля.

Снова повисла неловкая пауза. Я лихорадочно пытался придумать, что сказать, но в голову ничего не приходило.

— У нас все получилось, — выдавил я из себя.

— Я знаю. — Оля, похоже, тоже не могла подобрать слова. — Я волновалась за тебя!

Девушка густо покраснела и опустила взгляд. Я тоже почувствовал, что уши у меня горят. Я только открыл рот, чтобы что-то сказать, как Оля ловко проскочила мимо меня и исчезла в направлении лагеря. Я так и остался стоять с открытым ртом. Это что за фигня? — думал я. Вроде с женщинами у меня проблем не было. А тут стою как болван и даже слова из себя выдавить не могу. Голова – абсолютно пустая. Может, это смущение девушки так на меня действует?

Почесывая затылок, я пошел дальше к овражку. Здесь от мыслей о девушке меня отвлекли мои бойцы, среди которых был и Лешка. Окружив меня плотным кольцом, они сразу дали понять, что, пока я не расскажу все подробности выхода, меня никуда не отпустят. Под таким напором пришлось сдаться и удовлетворить любопытство страждущих. Они, конечно, уже успели послушать рассказы других бойцов группы, но от меня требовали полной версии. Рассказ затянулся на добрых полчаса. Время от времени бойцы что-то переспрашивали или просили рассказать о каком-то моменте поподробнее. Особенно им понравилось, как изображали пьяных полицаев. А когда я, помогая себе жестами, описывал, как один из «полицаев» шмякнулся с телеги на землю, лес сотряс взрыв хохота.

— Во дают, черти! — утирая слезы, бормотал один из бойцов.

В конце концов мне удалось отбиться. Объявив, что рассказ окончен, я попросил дать мне отдохнуть после марша через лес. Но отдохнуть мне не дали. Прибежал боец и объявил, что меня вызывает к себе командир. Да что ж это такое – нам же обещали сутки отдыха! Зачем я понадобился майору?

Майор, как оказалось, уже успел выслушать доклад Бредуна и составить отчет о наших действиях, который радист должен был передать командованию. Сейчас же он решил заняться кадровыми вопросами.

— Найденов, — объявил командир, как только я замер перед ним. — Я решил поставить старшим группы подрывников Сердюка. Возражения есть?

— Возражений нет, товарищ майор. — Конечно, было немного обидно, но спорить с командиром я не решался. — Сержант Сердюк гораздо опытнее меня, и я полностью согласен с вашим решением.

— Вот и хорошо. — Казалось, в голосе майора прозвучало облегчение. — Ты назначаешься его заместителем. Вопросы?

— А как со вторым подрывником? С тем, который ранен? Он ведь тоже опытнее меня.

— С ним нехорошо получилось, — снова скис майор. — Пуля кость задела. Так что, по крайней мере пока, марша он не выдержит. И потому на задания ходить не сможет. Я решил, как поправится, поручить ему обучение бойцов подрывному делу. Еще вопросы?

— Вопросов нет, — отрапортовал я.

— Отдыхай! — махнул рукой майор.

Не знаю, как описать свои чувства после таких кадровых перестановок. С одной стороны, было немножко обидно. А как же – видный бугор, не какой-то рядовой боец, а командир взвода! И вдруг – просто заместитель командира. Но ведь майор полностью прав! Коля действительно намного опытнее. И по званию старше. С чего это мне руководить им?

Решив не заморачиваться, я принялся размышлять, как мне провести свободное время. Спать не хотелось совсем. Есть вроде бы тоже не хотелось. Общаться с кем-то и с десяток раз повторять подробности выхода – пусть этим кто-то другой занимается. Я присел под деревом в отдалении от основной массы бойцов и принялся набивать трубку остатками табака, который дал мне Митрофаныч. Достал трофейную зажигалку и долго мучился с ней, пока не понял, что бензин закончился. Эх, где ты, мой «крикет»? Кстати, о «крикете». Пока есть время, которое надо как-то убить, почему бы не подумать о том, как я могу помочь предкам, в окружении которых неожиданно оказался. Я ведь как-никак из будущего! Еще в первом партизанском отряде, разбитом при форсировании Горыни, мне в голову уже приходили подобные мысли. Но тогда я так ничего и не решил. Все равно поделиться своими соображениями с командованием не получилось. А после стало как-то не до этого.

Итак, на чем я тогда остановился? Основной темой моих прошлых размышлений были методы террористов будущего. Кстати, интересно – если б Германия победила, нас, партизан, тоже объявили бы террористами? Чем мы принципиально отличаемся от тех, кого пресса будущего поливает грязью? Нет, мы, конечно, не убиваем мирное население. Хотя если случайно, например – у того моста, который только что взорвали, оказался проездом какой-то местный крестьянин, то он, конечно, пострадал бы. Но в остальном? Немцы, насколько я помню, прямо называли партизан бандитами. Так что, если б они победили – в народной памяти мы бы так и остались бандитами и террористами? Критерий – победа или поражение? Если победил – значит, партизан, а проиграл – террорист? Я отогнал от себя эти мысли. Пусть политики занимаются такими рассуждениями, а мне надо делать свою работу – сделать все, чтобы мы победили. Ход мыслей восстанавливался с трудом. С момента, когда я размышлял о том, как мои знания из будущего могут помочь в войне, прошло слишком много времени и произошло слишком много событий. Террористы… Шахиды всякие… Ладно. Начну-ка я с самого начала. Все равно тогда ничего полезного придумать не удалось. Может, сейчас получится?

После долгого мысленного перебора своих знаний о Великой Отечественной войне я пришел к выводу, что эти знания не так обширны, как мне казалось. Собственно, во всех подробностях я знал только то, что происходило вокруг Киева в 1941 и 1943 годах. Дальше я в поисках артефактов минувшего не заезжал, а потому – не особо изучал события, происходившие в соседних областях. Итак, я хорошо знал об обороне КиУРа летом 1941 года, о событиях на Окунинском плацдарме, когда немцы таки вышли на левый берег Днепра по мосту, который не успели взорвать, о событиях на Букринском и Лютежском плацдармах 1943 года. Чуть хуже, но все равно достаточно я знал о Корсунь-Шевченковском котле. Что еще? Действия соединения Ковпака, мемуары одного из командиров которого я читал незадолго до своего путешествия в прошлое. Собственно – все. Остальное я знал только в рамках школьной программы. Ленинград, Москва, Харьков, Одесса, Севастополь, Курск, Сталинград… Никаких подробностей и точных дат. Будем исходить из того, что имеем. Как передать свои знания так, чтобы не вызвать никаких подозрений? Я ж не заявлюсь к командиру и не скажу, мол, товарищ майор, немцы будут атаковать Киевский укрепрайон через Белогородку, а когда с ходу не получится – перенесут удар южнее – под Ходосовкой и Лесниками. Проблема…

Временно махнув рукой на пророчества, я решил вспомнить что-то из опыта книжных попаданцев, которые заполонили полки магазинов в моем времени. Там ведь авторы тоже не на пустом месте идеи придумывали. Авось что-то полезное найду! Подобные книги я любил и прочитал их много. Первым вспомнился, конечно, герой «Попытки возврата» Конюшевского. Чем там занимался товарищ Лисов кроме того, что выдавал Сталину историческую справку из будущего и валил немцев? Еще он прославился тем, что ввел в обиход разные штуки из военных технологий будущего и пел песни. Песни нам не нужны, а что из технологий я могу предложить? Что там «изобрел» Лисов? От мысли выдать на-гора чертежи автомата Калашникова я сразу отказался. Не знаю я АК в таких подробностях, чтобы нарисовать чертеж. И даже общих принципов, сделавших знаменитый автомат самым распространенным оружием на более чем пятьдесят лет, не знаю. От идеи переделать ПТР в снайперку я только улыбнулся. Противотанковое ружье – это вам не «баррет», хотя внешне и похож. Совсем другая система, отдача, точность… Кстати, что-то я раньше уже думал о снайперках. Вспоминаем… Ага! Я тогда мельком зацепил идею уничтожения вражеских офицеров снайперами. Точно! Можно ведь спокойно, с безопасного расстояния, отстреливать из леса вражеских офицеров любого уровня и тихо исчезать. Вряд ли какого немецкого генерала или, будем реалистами, оберста, гауптмана и прочих, рангом поменьше, охраняют лучше, чем Кеннеди. И зачем, собственно, переделывать ПТР? «Мосинка» или маузер – тоже неплохое оружие. Справится с задачей не хуже. Эту идею надо будет запомнить и подкинуть командиру. Только как-то обыграть это, чтобы подать не как некий опыт, а как внезапно осенившую идею. Отложим эту мысль на будущее.

О! А вот еще из серии о киллерах! В прошлый раз я, кажется, подумывал о минировании машин. Только ресурсная база тогда была… лучше не вспоминать! И идеи были под стать ресурсам – бедные и какие-то блеклые. Гранаты к дверям привязывать… Зачем, когда теперь у нас есть такие замечательные электродетонаторы? Представим себе ситуацию – ночь, проезжий офицер остановился на ночлег в каком-то хуторе. Машина, естественно, стоит во дворе. Охрана – клюющий носом часовой, может даже не рядом с машиной. Тихонько снимаем часового, открываем капот, подключаем к цепи электродетонатор, хотя бы такой же, как те, что мы ставили в заряды на мосту, и исчезаем. Утром водитель поворачивает ключ в замке зажигания, и все красиво взлетает на воздух. Надо будет посоветоваться с Колей по поводу такого применения электродетонаторов – выдержат ли ток от автомобильных аккумуляторов? А есть ли уже эти самые аккумуляторы? Должны быть. Надо еще посоветоваться с кем-то, кто разбирается в современных машинах, — куда и как лучше подключать сюрприз.

Так, кое-что уже есть. Только бы не забыть! Я еще раз перечислил про себя все идеи, пытаясь как можно глубже врезать их в память. Вернемся к почерпнутому из книг. Что еще предложил Лисов? Напалм. Хм… Когда-то я, любопытства ради, проштудировал пару интересных книжечек, в которых описывались методы изготовления взрывчатых веществ в условиях обычной кухни. Был там и напалм, и многое другое. Причем рецепт напалма я вроде бы с горем пополам помню. Там нужно горючее и загуститель. Вроде бы в бензине растворяли пенопласт или резину. Но точно не помню – надо будет при случае поэкспериментировать. Отложим. Еще, кстати, мне понравился оттуда рецептик пороха для светошумовых гранат. Но тут я помню только то, что в этот порох добавляли алюминиевую пудру. Интересно, а что будет, если добавить алюминиевую пудру в обычный порох? А где здесь водится алюминий? В общем, если разживусь – попробую. Что еще можно вытянуть из литературы для кухонных террористов?

Вроде бы там была еще пара интересных идей. Значит, был нажимной электродетонатор простейшей конструкции – берем две железные пластины, в одной из них делаем отверстия с торчащими острыми краями, прокладываем между пластинами кусок полиэтилена, который служит изолятором. Дальше это все дело подключается к цепи как выключатель (или переключатель? — я в электронике не силен) и прячется, например, под ковер. Если наступить на такую штуку, острые края вокруг дыр в одной из пластинок прокалывают изолирующую прокладку, цепь замыкается и взрывает заряд. А полиэтилен здесь уже есть? Или что-то подобное? Надо будет как-то узнать. Отложим идею про запас.

Больше ничего интересного из книг, кроме разгрузки, накидки «Гилли» (она же – маскхалат «Леший») и камуфляжа мне в голову не приходило. Да и то о камуфляже я знал, что узор пятен должен располагаться так, чтобы размывать контуры фигуры. А как добиться такого результата – понятия не имею. Об изготовлении «Гилли» знал только самую общую теорию – на сеть привязываются небольшие полоски ткани, подходящей по цвету. Можно, конечно, попробовать, но сильно хлопотно и без гарантии результата. Насчет разгрузки – в голову пришло, что я не знаю, как правильно расположить все эти кармашки и подсумки. Хотя на этой теме я решил остановиться поподробнее. Все же надо себе смастерить нечто подобное. Очень уж неудобно таскать автоматные подсумки на поясе. Поразмыслив, я решил попытаться смастерить себе подобие разгрузки – на груди подсумки для автоматных магазинов, а под ними – подсумки для гранат.

Еще вспомнил, что в какой-то книге попаданцы вознамерились убить Гиммлера. Вспомнил это я благодаря гениальной задумке автора с песенкой о том, что Гиммлер едет из Барановичей в Слуцк. Действительно, запоминается! Правда, при этом я абсолютно не помнил ни когда, ни по какой дороге Гиммлер должен ехать в Слуцк. Так что информация оказалась бесполезной. Вспомнил еще, что Вершигора писал о том, что Геббельс некоторое время обретался во Львове. Но Львов далеко, а когда он туда приедет… Повезло фашистским бонзам в этот раз – похоже, с моей стороны опасность им не грозит. Жаль, но что поделаешь?

Запас мыслей, любезно подсказанных мне авторами книг о попаданцах, исчерпался. Но придумать что-то полезное хотелось. Надо же как-то оправдать свой статус попаданца, а то спросит меня кто-то – что ты, как человек из будущего, сделал для Победы, кроме того, что ковырялся в минах и взрывал мосты? Ищем, ищем… Чего же меня снова на мысли об этих террористах тянет?

Мысли перескочили на всякие пакости. Вспомнилось прочитанное о минах-ловушках в документах, аптечках и прочих вещах, которые выглядят вполне безобидно. Ну, в зольдбух я заряд не запихну – нет взрывчатки такой мощности и электронных взрывателей. Зато засунуть гранату без чеки под вражеский труп мне вполне по силам. Интересно, есть уже конвенции, запрещающие подобные трюки? Да ну эти конвенции! Даже если они есть – их написали те, кто ни дня не просидел в окопах или в лесу, как я. А если и воевал кто-то из авторов, то уже, видимо, давно забыл, каково это. Когда тебя хотят убить, то остается только два выхода – или бежать, или попытаться вывести противника из строя любым способом. В том числе и такими подлыми ловушками. Ведь каждый вражеский солдат, выведенный из строя, теряет возможность убить одного или нескольких наших бойцов, в числе которых могу оказаться и я. Так что заткнись, совесть, и не надо читать мне морали!

Значит, гранаты под трупы. Где еще можно применить гранату? Ага, вспомнил, что читал на одном форуме, как кто-то находил мины, в которых не был предусмотрен механизм установки на неизвлекаемость, но хитрый минер, установивший эти мины, просто положил под них гранаты без чеки. Сюрприз для вражеского сапера. Запомним!

Я подумал, что на сегодня «гениальных идей» хватит. Голова уже начинала побаливать от вихря носившихся в ней мыслей. Не забыть бы хотя бы то, что уже придумал. Я поднялся и отправился искать Колю, с которым решил поделиться некоторыми из своих «ноу-хау». Ну не к майору же мне идти с предложениями об отстреле немецких офицеров снайперами или «пророчествами» о планах противника! С этим мы подождем до подходящего момента. А сейчас я решил рассказать своему новому командиру о новых способах применения электродетонаторов.

Колю я нашел возле кухни. Он увлеченно уписывал за обе щеки немецкую тушенку с лепешкой.

— Привет, командир! — Я шутливо вытянулся по стойке «смирно». — Разрешишь обратиться?

Коля что-то промычал в ответ, махнув ложкой. Я воспринял это как знак согласия.

— Слушай, а сколько у тебя осталось электродетонаторов?

— Штук пять еще есть, — проглотив тушенку, ответил Коля. — А тебе зачем?

— Да есть одна идея. Смотри, взрывная машинка дает ток на провод, тот попадает на детонатор и взрывает заряд?

— Ну?

— А если подключить детонатор к другому источнику тока?

— Это к какому? — не понял Коля.

Я на пальцах объяснил свою идею о минировании автомобилей противника. Мысль Коле понравилась. Правда, он высказал одно замечание – что, если в машину сядет водитель и заведет ее до того, как туда сядет офицер? На это я, пожав плечами, ответил, что тогда офицер выживет, но штаны ему придется отстирывать. В любом случае внезапные подрывы автотранспорта противника посеют в рядах немцев панику. С этим аргументом Коля согласился, но заметил, что электродетонаторов слишком мало для того, чтобы взрывать автомобили, за рулем которых сидит какой-то ефрейтор или подобная мелочь.

— А если попросить, чтобы нам из-за линии фронта детонаторов подкинули? — не отставал я. — Думаю, все равно нам придется просить у них материалы. С одними кустарными взрывателями и минами мы много не навоюем.

Подумав, Коля согласился и пообещал поговорить на эту тему с командиром. Вторую мою заготовку, ту, которая о двух пластинах с изолирующей прокладкой, Коля отмел с ходу.

— Зачем? — спросил он, внимательно выслушав мое предложение. — Здесь можно поставить обычный нажимной взрыватель – хотя бы те самоделки, которые вы здесь делали, — и не переводить электродетонатор.

На мои возражения о том, что в помещении мину не закопаешь, а предложенный мной ключ можно замаскировать на полу, Коля привел контраргумент, что можно заминировать здание и подорвать заряд взрывной машинкой. Я с ним не был полностью согласен, но решил эту тему обдумать еще раз и, если найду весомые аргументы, вернуться к ней в будущем. Одна идея прошла, и ладно. Уже хоть как-то начал применять свои знания из будущего. А сейчас я почувствовал, что зверски устал. Если, вернувшись в лагерь, я чувствовал себя относительно бодро, то мозговой штурм вытащил из меня все оставшиеся силы. Я посмотрел на небо – вечер уже вступал в свои права – и, решив на следующий день заняться разгрузкой, отправился спать.

На следующее утро я проснулся еще затемно. Впрочем, несмотря на то, что ночь только начала сдавать свои позиции, жизнь в лагере не замирала. Уже пеклись на кухне лепешки, несли бойцы ведра с водой, сменялись караулы. Я позавтракал и вспомнил, что вчера собирался заняться снаряжением – попытаться смастерить себе разгрузку. Немного подумав, решил использовать в качестве материала брезент – мешковина меня не очень прельщала. Только вот брезента не было. Придется опять идти на поклон к Горбунову.

Завскладом тоже уже не спал. Встретил он меня приветливо, поздравил с возвращением, и на этом его дружелюбие закончилось. Узнав о причине моего прихода на склад, он уперся и ни в какую не хотел выдавать мне брезент. Тем более без приказа командира. На уговоры скряги я потратил около двадцати минут. Впрочем, своего все же добился. Правда, пришлось отдать Горбунову трофейную зажигалку, ну да невелика потеря. Все равно бензин в ней закончился, а новую зажигалку я надеялся раздобыть на ближайшем выходе. Так я стал почти счастливым обладателем небольшого, зияющего дырами куска брезента, из которого, если очень постараться, можно было что-то смастерить. Дать больший или не такой дырявый кусок материала Горбунов отказался наотрез, выдав мне еще, видимо чтобы отцепился, моток толстых ниток и иглу.

После того как я решил вопрос с материалом, возникла новая проблема – как из имеющегося сшить разгрузку и как ее сшить вообще, я представлял себе очень смутно. И дело было не только в том, что среди моих талантов способностей швеи не было. До этого момента на этом поприще я мог похвастаться только тем, что умею пришивать пуговицы и сшил (и то на швейной машинке) чехол для держака лопаты. Ну а подсумки из мешковины были вообще вершиной моего творчества в этом деле. Главной проблемой оказалось то, что о разгрузке я знал только то, что это что-то типа жилета с кучей разномастных подсумков и кармашков. Я, конечно, видел раньше такие штуки в магазинах и на фото, но никогда даже не задумывался об их приобретении. Зачем тратить деньги, если мне в лесу всегда хватало многочисленных карманов на одежде и рюкзака? А еще я подозревал, что все эти подсумки и карманы располагаются на разгрузке не по воле случая, а с каким-то расчетом и специально сбалансированы. Все эти моменты, да еще и сильная ограниченность ресурсов заставили меня промучиться полдня. Сначала я пытался рисовать подобие выкройки на земле, потом как-то прикинуть на себе, как оно должно быть. Ничего не получалось.

— Ты чего делаешь? — примерно через час мучений подошел Лешка. Он, как оказалось, уже давно с интересом наблюдал за моими манипуляциями.

— Да понимаешь, — начал объяснять я, — неудобно мне эти подсумки на ремне таскать. Ну я и придумал, что можно сделать что-то типа жилета, на который повесить подсумки и нашить еще карманы для всякой мелочи.

В ответ Лешка только хмыкнул и, покачивая головой, удалился в сторону кухни, оставив меня мучиться дальше. Я смотрел то ему вслед, то на с боем доставшийся мне брезент, который оказался пока что бесполезен. Но упрямо решил продолжить работу и добиться хоть какого-то результата. Итогом всех мучений, кроме исколотых иглой пальцев, стала конструкция, напоминавшая что-то среднее между немецким игреком и широкими подтяжками. Разочаровавшись сделать жилет, я пошел по пути наименьшего сопротивления и рассудил логически – мне надо переместить подсумки на грудь, а значит, нужны какие-то лямки через плечи. Еще немного поразмыслив, я решил, что эти лямки можно крепить к поясу. Так и появилась ассоциация с подтяжками – давно забытым предметом из детства. В общем, на обед я пошел с двумя широкими полосами брезента, прикрепленными спереди к поясу, проходившими через грудь, перекрещивающимися (и прошитыми в этом месте) за спиной и снова прикрепленными к поясу сзади. На каждой лямке висели все те же подсумки из мешковины – я решил не заморачиваться и не делать новые, под ними – подсумки для гранат, подходившие как для Ф-1, так и для немецких «яиц». Ну и над подсумками под автоматные магазины я пришил еще два мелких карманчика – для сигарет и прочей мелочи. Конструкция получилась непритязательная, но в принципе удобная. Кстати, забегая наперед, скажу, что, несмотря на смешки партизан при виде моей «разгрузки», спустя некоторое время я заметил нескольких бойцов, смастеривших себе нечто подобное. Особенно мне понравилось произведение одного из них – бородатого мужика в форменных штанах и затертом гражданском пиджаке. Тот сделал себе такие же подтяжки, но вместо автоматных подсумков у него на лямках с каждой стороны было нашито по пять подсумков для винтовочных обойм.

Лешка Митрофанчик, которому я похвастал своей обновкой, долго рассматривал мое творение. Судя по всему, общий смысл идеи ему понравился. Правда, и тут он не удержался от своих шуточек.

— Ты теперь, когда до ветру пойдешь, — выдал он, рассматривая мои подтяжки, — в своей сбруе-то не запутайся. А то неприятность выйти может.

Сзади кто-то хохотнул. Я обернулся и увидел лыбящегося Колю, который тоже с интересом разглядывал то подобие разгрузки, которое я смастерил.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Ну что, идем, хозяйство посмотрим?

Только после минутного размышления я вспомнил, что Коля теперь наш командир и сейчас он, видимо, решил приступить к исполнению своих обязанностей. И начать новый командир решил с ревизии запасов. Мы прошли в свой овражек, где я представил Колю бойцам как нового командира.

Осмотрев запасы, точнее, их отсутствие – у нас был только десяток 82-миллиметровых мин, — Коля скривился.

— И как с этим работать? — задал он риторический вопрос.

Я пожал плечами. А как работать? Никак! Или надо что-то придумывать. Может, попросить помощи с Большой земли? Я высказал свою мысль, от которой новый командир просто отмахнулся.

— Я уже отдал командиру список того, что нам надо. Только пока радист его передаст, пока за линией фронта решат вопрос, пока найдем место под аэродром и передадим координаты…

Судя по всему, эта волокита затянется надолго. Я в принципе был не против – просто отдохнуть в лесу гораздо приятнее, чем ползать в грязи под носом у врагов. И не надо мне читать морали о том, что война и отдыхать не время, — вы сами поползайте под пулями! Но Коля, похоже, был настроен на серьезную работу.

— Надо раздобыть где-то тол, — он глубоко задумался.

— Раньше мы его из мин и снарядов добывали, — решил я прийти на помощь командиру.

— Нет у нас сейчас мин и снарядов, — отрезал тот и снова погрузился в раздумья.

Помощь пришла неожиданно. Невысокий лопоухий парень, лет девятнадцати, отделился от группы бойцов, слушавших наш разговор, и, подойдя к нам, доложил:

— Товарищ сержант, разрешите обратиться? — и, дождавшись кивка Коли, продолжил: – Мы, до того как я в окружение попал, у Гощи стояли. В Яновке. Там фашистские танки на прорыв шли. Так я, еще когда позиции только занимали, видел, что на другом берегу реки мины ставили…

— Далеко? — тут же оживился Коля.

— Да как, — пожал плечами боец, — верст пятьдесят будет.

Коля что-то прикидывал про себя. Я же пытался припомнить, сколько это – верста. Вроде бы чуть больше километра. В принципе, если по лесу, то дня за четыре можно смотаться. Коля, похоже, пришел к тому же выводу.

— Пойду посмотрю по карте и поговорю с командиром, — объявил он и скрылся по направлению к лагерю.

Вернулся наш командир минут через сорок. Судя по выражению лица, никаких хороших новостей он нам не принес.

— Командир запретил. Мы по карте посмотрели – там половину пути по открытой местности идти. В общем, надо что-то другое придумать.

Но мы так ничего и не придумали. Единственным вариантом, который приходил в голову, было попытаться поискать брошенные боеприпасы в лесах и на дорогах. Но никто всерьез эту идею не воспринял – слишком призрачным был шанс наткнуться на серьезный запас взрывчатки, просто рыская по лесам.

Высказанное мной предложение организовать налет на какой-нибудь склад немцев тоже отмели. Никто не знал, где они находятся, эти склады, и есть ли они вообще поблизости. Единственное, что мы смогли придумать, — это попросить командира отправить разведчиков по ближайшим селам. Точнее, даже не так. Разведку наш отряд высылал регулярно. Просто Коля пообещал попросить их разузнать, нет ли где-то поблизости минных полей или склада. Но эти меры давали только призрачную надежду. Пока же оставалось работать с тем, что есть. То есть фактически бездельничать.

Но бездельничать Коля не дал. До вечера он устроил экзамен своим бойцам, в том числе и мне. Уровень подготовки нашей группы подрывников нового командира не устроил. Более того, Коля казался сильно разочарованным. А чего он ожидал? В группе собрались люди, в принципе далекие от подрывного дела. В основном бывшие артиллеристы. И один попаданец из будущего, который в своем времени нахватался кое-какой теории и научился некоторым трюкам от покойного ныне старшины Трепова. Поэтому вся следующая неделя была посвящена лекциям о применении различного подрывного оборудования, расчете мощности и закладке зарядов.

За эту неделю произошло еще несколько событий. Бойцы отряда сделали три вылазки, в ходе которых были уничтожены шесть автомашин противника. Правда, последняя группа понесла значительные потери – из двадцати человек, отправившихся на охоту за немцами, вернулось меньше половины. Да и то большинство вернувшихся были ранены. Судя по рассказам уцелевших, когда они начали обстреливать едущие по лесной дороге грузовики, оказалось, что перед ними только часть автоколонны. Два грузовика с солдатами просто вырвались вперед, а остальные – следовали за ними в полукилометре и не были вовремя замечены. Услышав стрельбу, отставшие немцы тут же, пройдя по лесу, ударили во фланг и тыл нашей засаде. Как бойцам удалось выжить в таких условиях – я не представляю. Но факт остается фактом. Выжившие скрылись в лесу и, оторвавшись от немцев, вернулись в лагерь. Это было первое серьезное поражение отряда. До этого момента люди уже немного отошли от неудач строевых частей 1941 года и даже расслабились. Так что эти события стали поучительным уроком для всего отряда. Лично меня радовало только то, что никто из нашей группы не пострадал – из-за дефицита взрывчатки подрывники в выходах не участвовали.

Кроме того, перекрывая горечь от поражения одной из групп, нас обрадовала хорошая новость – майору удалось договориться с командованием, и там, за линией фронта, согласились отправить к нам самолет с припасами, среди которых обещали большое количество взрывчатки и прочего полезного оборудования для подрывного дела. Вопрос оставался только в поиске подходящей площадки под аэродром. Здесь и таилась главная проблема. Лес вокруг был густой, а редкие полянки явно не подходили для приема самолетов. Еще вертолет, может быть, здесь и сел бы, но посадить самолет… Кроме того, вокруг было много болот, которые прекрасно защищали отряд от немцев, но, опять же, совершенно не годились для приема посылки с Большой земли.

В поисках подходящего места майор разослал во все стороны пары разведчиков. Бойцам было приказано во что бы то ни стало отыскать заветный пятачок земли до следующего сеанса связи, который должен был состояться в воскресенье. Хотя уговаривать бойцов не надо было – все хотели получить весточку из-за линии фронта, узнать о последних новостях, о ходе войны. Мы ведь были здесь совсем отрезаны от цивилизации. Единственным источником информации для нас были доклады разведки и немецкие листовки, собранные в селах. Но не верить же фашистской пропаганде, судя по которой немцы вот-вот возьмут Москву, а Сталин давно сбежал. Лично у меня такие «новости» вызывали только презрительную усмешку, а большинство других партизан использовали испоганенную немецкой пропагандой бумагу под самокрутки. Впрочем, находились и те, кто мрачнел, выслушивая немецкие «новости». В общем, уговаривать партизан не пришлось – все с энтузиазмом принялись искать подходящее место для аэродрома. И естественно, нашли. Ведь кто ищет…

Пока шли поиски подходящего под аэродром места, я сделал Коле еще одно рационализаторское предложение. В принципе в нем практически не было ничего из опыта будущего. Хотелось как-то усовершенствовать то, с чем я здесь уже сталкивался лично. А именно хотелось сделать дистанционно управляемый фугас. Раньше мы ставили на дорогах мины с нажимными взрывателями. Здесь все зависело от случая – кроме ненадежности самого взрывателя, была возможность, что мина сработает не на той машине, на которой надо. Например, подорвется едущий впереди мотоцикл разведки. Тогда придется иметь дело с едущими за ним немцами, которые конечно же захотят прочесать окрестности и выяснить, не прячется ли возле дороги тот, кто подложил им такую свинью. Или другой вариант – если первой едет машина с припасами, а второй – с солдатами, то гораздо выгоднее и разумнее подорвать последнюю машину, а не уничтожать потенциальные трофеи. В общем, я не буду объяснять всю выгоду от возможности подрывать фугас избирательно. И снова в своей задумке, за неимением дистанционных взрывателей, я использовал электродетонаторы. Провод от фугаса можно легко замаскировать, а подрывная машинка справится с задачей не хуже пульта дистанционного управления.

Вначале Коля отнекивался. Но, потратив минут двадцать, я все же смог убедить его попробовать. Я напирал на то, что вскоре мы все равно получим новую партию дефицитных электродетонаторов, провода и все остальное, необходимое в нашем деле, так что их экономить нет нужды, а запаса взрывчатки все равно ни на что кроме машины не хватит. Но главным аргументом, который окончательно заставил командира сдаться, было то, что скука от ничегонеделания нас уже достала. Колю вынужденное бездействие достало не меньше, а может, и больше остальных.

До конца дня весь наш взвод подрывников занимался потрошением оставшихся мин и изготовлением фугаса. Можно было, конечно, подсоединить взрыватели прямо к минам, но одна мина не нанесла бы противнику никакого существенного ущерба, а на несколько мин требовалось несколько электродетонаторов, или выдумать какой-то финт ушами, типа подрыва боеприпаса от детонации соседнего заряда. Гораздо проще, учитывая количество рабочих рук, сделать один фугас, объединив в нем мощь оставшихся у нас десяти мин.

Когда работа была закончена, мы с Колей пошли к командиру отряда за разрешением на выход. Тот, чем сильно меня удивил, согласился с нашим предложением сразу. Честно скажу – я не знаю причин такой сговорчивости майора, но мне кажется, что он был совсем не прочь записать в отчет, который будет передан командованию, еще одну победу. Единственной проблемой стал поиск подходящего места для засады. Мы около часа изучали карту, стараясь найти подходящую дорогу, на которой одновременно было более или менее оживленное движение, достаточно укрытий и хорошие пути отхода. Последние два пункта были настоятельным требованием майора – опять же, он очень не хотел записывать в отчет гибель группы вместо победы. В конце концов мы остановились на участке дороги Тучин – Александрия, которая шла по правому берегу реки Горынь. На следующее утро мы с Колей и Лешкой Митрофанчиком, в сопровождении двадцати бойцов под командованием лейтенанта Бондаря, покидали лагерь.

Путь до выбранного места засады прошел без приключений. Я, конечно, снова вымотался, но уже не до такой степени, как раньше. Постепенно организм привыкал к новым условиям и нагрузкам. Даже ночные переходы были для меня уже не так в тягость, а на прочие, более мелкие неудобства я уже вообще перестал обращать внимание. Комфорт будущего казался уже просто доброй сказкой, а воспоминания о таких благах цивилизации, как душ, мягкая постель или транспорт, вызывали только мечтательную улыбку. Участок дороги, который мы выбрали для засады, оказался еще более многообещающим, чем выглядел на карте. Правда, он был не таким идеальным, как то место, где я впервые участвовал в нападении на немецкую колонну. Широкая грунтовка, которой, судя по ее виду, довольно часто пользовались, проходила по самому краю леса. Местность полого поднималась в сторону леса, а с другой стороны дороги было болото. Слева, сотнях в трех метров от нас, был плавный поворот. Кстати, сейчас мы находились всего в нескольких километрах от того места, где я форсировал Горынь с отрядом капитана Зыклова. Именно по этой дороге немцы провели подкрепления, которые, если б не помощь партизан, окончательно уничтожили бы наш отряд.

Фугас мы прикопали прямо посередине дороги. Замаскировав место закладки и протянутый от него провод, мы залегли в ожидании добычи. Ждать пришлось долго. Вечер уже начал вступать в свои права, изгоняя солнце куда-то на запад, а дорога оставалась пустой. Лежащие в засаде бойцы расслабились. Кто-то перевернулся на спину и любовался редкими облачками, плывущими по небу, кто-то вовсю зевал, а кто-то даже начал похрапывать. Впрочем, последнего быстро разбудили. Время тянулось медленно, как кисель. Я уже начал терять надежду, что этот день закончится удачей. Нет, снимать заряд и возвращаться с пустыми руками мы, конечно, не собирались. Но пролежать в засаде всю ночь, а может, и не одну, меня совсем не прельщало.

Ожидание закончилось, когда на лес уже опускались сумерки. Вдали, за поворотом, послышался тихий звук моторов.

— Едут! — радостно прошептал Лешка.

Коля молча достал из крепления ключ и вставил его в подрывную машинку, а среди партизан шепотом прошла команда приготовиться. Вскоре из-за поворота показалась машина. Не грузовик, а легковая машина! Я всегда любил ретроавто. Они привлекали меня гораздо больше современных мне машин двадцать первого века. Ходил на выставки, любовался этими давно забытыми формами, казавшимися произведением искусства по сравнению с зализанными и безликими новыми машинами. А сейчас, когда я попал в прошлое, впервые увидел такой автомобиль не на стенде, а за работой.

За легковушкой из-за поворота выполз грузовик. Не знаю, или это была охрана какой-то важной птицы, едущей в переднем автомобиле, или им было просто по пути. Но не разумнее было бы легковому автомобилю, если в грузовике действительно была охрана, ехать вторым? Ответ на этот вопрос я вскоре получил. Когда машины приблизились, я разглядел тянущийся за ними шлейф пыли и выхлопов. Кто бы ни сидел в легковушке, он явно не хотел глотать пыль, поднимаемую грузовиком.

— Взрывай грузовик! — шепнул я Коле.

Тот только отмахнулся, мол сам знаю, и продолжал напряженно следить за приближающимися машинами. По команде партизаны немного сменили свои позиции, чтобы не дать легковушке вырваться вперед и уйти от нас после того, как мы взорвем грузовик. Также нам было приказано постараться взять ценного пассажира, если такой будет, живым. Вот будет сюрприз для майора! Если захватим хорошего «языка», то к своему отчету он сможет добавить еще и информацию, полученную от него. А может быть, и самого офицера удастся отправить самолетом за линию фронта!

Но не все вышло так гладко. Удача, до этого бывшая к нам благосклонной, решила показать, что расслабляться не стоит. Когда бойцы уже изготовились к стрельбе, а рука Сердюка, подрагивая, изготовилась повернуть ключ подрывной машинки, авто, едущее первым, внезапно остановилось. В десяти метрах от фугаса! Что случилось? Они заметили, что на дороге что-то не так? Или какой-то нерадивый боец плохо замаскировался? Нет. Судя по тому, что легковушка начала пофыркивать двигателем, что-то в ней сломалось. Из авто пулей выскочил водитель и скрылся за крышкой капота. Чуть погодя появился и пассажир. Солидный офицер, на кителе которого поблескивали витые погоны, вышел из машины, потянулся и подошел к водителю. До нас долетели крики, из которых стало ясно, что офицер вовсю распекает своего водителя. Причем бедняге сильно не повезло с пассажиром – офицер, вдоволь наругавшись, от души врезал ему по морде, отчего водитель растянулся на дороге. Но тут же вскочил и снова скрылся за капотом.

Грузовик тоже остановился. Из кабины выскочил солдат и бросился к офицеру. Видимо, хотел узнать о причине остановки. После пары фраз солдат вернулся к грузовику и что-то сказал. Из кузова начали выпрыгивать остальные. Похоже, машины застряли здесь надолго. Ничего, мы постараемся сделать так, чтобы они задержались здесь навсегда!

— Что будем делать? — шепнул я Коле.

Тот растерянно переводил взгляд то на место закладки фугаса, то на свою машинку, то на стоявшие на дороге автомобили. Лешка, лежавший с другой стороны от меня, тихо матерился. Остальные бойцы, судя по выражению лиц, тоже были сбиты с толку. Ситуация, в которой мы оказались, была очень неоднозначной. С одной стороны, наши мишени уже остановились и, не подозревая этого, были на прицеле. А с другой стороны, если напасть сейчас, из игры выбывал наш фугас. Да и позиция наша не очень подходила для нападения на то место дороги, где остановились немцы. Большинство бойцов группы были сосредоточены напротив и впереди фугаса. А напротив машин был только хвост группы и три бойца, один из которых с пулеметом, чуть сзади – они должны были следить, чтобы никто не ушел назад по дороге. У нас оставалось только два варианта. Либо подождать, пока водитель разберется с поломкой и машины наедут на фугас, либо напасть сейчас. Поразмыслив, командир пришел к выводу, что выгоднее все же принять второй вариант. И я был с ним абсолютно согласен. А вдруг ремонт затянется и кого-то из немцев, стоявших тесной кучкой и что-то оживленно обсуждающих, потянет в кустики! Он ведь может что-то заметить. Кроме того, лежать неизвестно сколько времени недалеко от довольно большой группы вражеских солдат – поверьте, в этом мало приятного.

По цепочке шепотом была передана команда, и через минуту в стоящих у грузовика немцев полетели сразу три гранаты. Надо отдать должное реакции противника, они сразу же бросились врассыпную. Но это не сильно помогло – гранаты накрыли довольно большую площадь и человек восемь выкосили сразу же. Вдобавок ко всему лес взорвался вспышками выстрелов, которые еще больше сократили количество врагов еще до того, как те смогли найти укрытия. Опять же к чести противника, никто из немцев не впал в панику. Не знаю, как вел бы я себя на их месте, но думаю, что если б попал в такую передрягу – нервы сдали бы однозначно. Вы только представьте себе – лес, вечер… Вдруг вас начинают интенсивно обстреливать из зарослей. Кроме фактора неожиданности, создается впечатление, что враг изрядно превосходит вас числом. Вокруг падают убитые товарищи… Но, несмотря на все это, выжившие немцы не побежали, а залегли и начали отстреливаться.

Не отставал от других бойцов и я. Правда, не особо результативно. После того как выпустил длинную очередь, мне пришло в голову, что неплохо было бы откинуть приклад. От бедра из МП стреляют только в фильмах. На самом деле гораздо удобнее стрелять из этого автомата, используя приклад, — точность повышается на несколько порядков. Вдобавок ко всему, выпустив за пару секунд с нулевым результатом первый магазин, я пришел к выводу, что лучше стрелять короткими очередями и не тратить впустую патроны.

Перезарядив автомат, я откинул приклад и стал искать себе цель. Заметил неудачно спрятавшегося немца – ямка, в которой тот залег, оказалась слишком для него мелкой. Причем голову немец сумел спрятать, но лично мне открывался прекрасный обзор на его противоположную часть тела. Аккуратно прицелившись во вражескую задницу, я выстрелил. Вообще-то я хотел дать очередь в три патрона, но меньше пяти у меня не получилось. Но в любом случае две пули попали в цель. Задница дернулась и исчезла. Зато немец, получив две пули в самое неожиданное место, вскинул голову. Воспользовавшись этим, а также тем, что все еще держал на прицеле его укрытие, я дал еще одну очередь – на этот раз получилось в шесть выстрелов. Торчащая из складки местности голова дернулась и исчезла. Тут, краем глаза, я заметил офицера.

С того момента, как началась стрельба, прошло меньше минуты. Офицер, вначале растерявшийся, быстро пришел в себя. Но бросился он почему-то не под защиту росших на обочине деревьев, а к машине. Я заметил его как раз в тот момент, когда он метнулся от машины в заросли. В руках у офицера был чемоданчик. Не знаю, что тому было причиной – то ли закипевший в азарте боя адреналин, то ли еще что-то, но я не раздумывал ни секунды.

— Прикройте! — заорал я, покинув укрытие, и бросился через дорогу.

Услышали мою просьбу партизаны или нет, но шквал огня с нашей стороны усилился на порядок. Возможно, только это и спасло мне жизнь – над головой просвистело несколько пуль, но потом немцы, прижатые градом пуль, на несколько мгновений залегли. Им было не до меня. Однако боковым зрением я заметил, что через дорогу перебегал не один. Вслед за мной бросился кто-то еще. Вот ему – не повезло. Бросившийся за мной боец споткнулся уже через несколько секунд после того, как покинул укрытие, а наблюдать за ним дольше – мне было не до того.

Пулей перелетев через дорогу, что, казалось, заняло у меня всего один прыжок, я скрылся в зарослях с противоположной стороны. Сзади и слева гремела стрельба, а впереди кто-то с хрустом ломился сквозь кусты. На мгновение впереди мелькнул меж листьев серый мундир. Офицер опережал меня метров на двадцать. Я со всей скоростью, на которую был способен, побежал за ним. Мне даже удалось сократить дистанцию метров до пятнадцати, но, видимо услышав шум сзади, офицер оглянулся и, заметив меня, побежал еще быстрее.

Вот теперь я проклял тот момент, когда начал курить. И то, что в своем времени игнорировал занятия спортом, тоже не вызывало никаких положительных эмоций. Уже через минуту бега сердце начало сильно возмущаться неожиданной нагрузкой. Не отставали от него и легкие. Я пыхтел как паровоз, стараясь вложить в бег все силы. Грудную клетку разрывало, а сердце, казалось, вот-вот либо выскочит, пробив грудную клетку, либо само, об эту же грудную клетку, расплющится. Впереди забрезжил просвет, и я выскочил на небольшую полянку. Немец уже был на ее противоположном краю и уверенно от меня отрывался.

— Стой, сука! — прохрипел я. — Хальт!

Но реакцией на мои слова, если офицер их вообще расслышал, было только то, что он припустил еще быстрее. «Уйдет!» – мелькнуло в голове. Другого выхода не оставалось. Я резко, чуть не покатившись по земле, припал на колено и вскинул к плечу автомат. Никаких мыслей о длине очереди у меня уже не оставалось – главное было не упустить вражеского офицера. В такт бешеному трепетанию сердца прострекотала очередь, опустошившая магазин автомата. Немец, запнувшись, кубарем полетел в кусты, в которых он уже практически скрылся. Вообще-то я старался прицелиться по ногам, но руки сильно дрожали. Автомат заходил ходуном и от отдачи сильно задрался ствол – очередь пришлась гораздо выше.

— Твою мать! — заорал я и бросился к немцу. Оставалась надежда, что я его все же только ранил.

Надежде не суждено было сбыться. В спину офицера, которого мы так хотели взять живым, попало три пули. Мозг, затуманенный адреналином, потихоньку включался. Первой мне пришла в голову мысль, что зря я вот так подбежал к подстреленному противнику. В скольких фильмах применялся штамп, когда герой подходит к поверженному врагу, а тот вдруг оживает и как минимум схватка продолжается дальше? И сколько в таких ситуациях погибло второстепенных героев фильмов? А я даже забыл перезарядить автомат! Быстро вставив новый магазин, я аккуратно потрогал труп ногой. Мертвее не бывает. Вторая мысль была так же далека от оптимизма, как и первая. Что мне теперь будет, после того как моими стараниями отряд лишился ценного «языка»? Явно ничего хорошего. Впрочем, здесь можно попытаться отмазаться и объяснить свои действия тем, что не убей я немца, тот ушел бы от меня. Кстати, а что за чемоданчик он тащил?

Чемоданчик обнаружился в паре метров от трупа. Обычный такой небольшой саквояж из коричневой кожи. Больше всего меня заинтересовала в нем большая сургучная печать с немецкой «курицей», которая висела на веревке, обвивавшей ручки саквояжа. Это что же они такое ценное опечатали? Сорвав печать, я открыл замки и увидел аккуратную стопку бумаг. Большинство бумаг меня не интересовали абсолютно. Нет, конечно, интересовали – там явно много чего полезного, но немецкого языка я не знал. Учил когда-то в школе, но, за исключением нескольких слов, благополучно успел уже все забыть. Зато среди бумаг обнаружилась карта. Я уже говорил о своем отношении к картам? На всякий случай повторюсь – карты я люблю, а добыть настоящую карту времен войны, особенно если на ней подробно обозначены позиции войск, — за такое я в будущем отдал бы многое.

После беглого изучения я понял, что в моих руках оказался настоящий подарок. Это была отчетная карта о положении на киевском участке фронта по состоянию на 13 августа 1941 года. Как для копателя такая карта особой ценности для меня не представляла – здесь были обозначены красными и синими чернилами только общие позиции немецких частей, идентифицированных частей Красной армии и направления ударов. Да и масштаб – пятикилометровка. Но здесь, в сорок первом году, это было настоящее сокровище – думаю, ордена давали и за меньшее. Вообще непонятно, что она здесь делает, эта карта? Такие вещи не перевозятся не только по лесным дорогам, но и на шоссе они вряд ли встречаются – их переправляют самолетами. Но факт остается фактом – карта ведь у меня в руках. Что здесь делал этот офицер? Заблудился? В любом случае это уже его проблемы.

Я всматривался в позиции сторон. Немцы уже вышли к Киевскому укрепрайону. Стрелок, означавших наступление противника в районе Ирпеня и Белогородки, не было. Только обозначено положение фронта. Значит, попытка прорваться с ходу к Киеву уже провалилась. Зато южнее, от Пирогова до Юрова, была обозначена контратака Красной армии, потеснившая прорвавшихся немцев. А что севернее? Сплошной линией от Коростеня наши держат оборону. Вроде там была пятая армия, один из штабных офицеров которой написал замечательные мемуары о ходе боев на юго-западном направлении. Что там было? Я постарался припомнить прочитанное. Вспомнилось, что вскоре пятая армия должна получить приказ отходить за Днепр и занять оборону по восточному берегу реки. А на их плечах, через мост у Окунинова, который не успеют взорвать, немцы прорвутся на левый берег Днепра и появится Окунинский плацдарм, с которым наши сильно намучаются. Ну да! Вот 11-я танковая и 111-я пехотная дивизии, которые будут участвовать в прорыве. Их я запомнил благодаря нумерации. Одиннадцать и сто одиннадцать. А вот, гораздо севернее, 113-я пехотная дивизия. Они там вроде бы тоже отметились. А что, если…

У меня возникла идея. Положив карту на траву, я порылся в чемоданчике и, не найдя искомого, подбежал к застреленному мной офицеру. Перевернул труп, порылся в карманах, осмотрел планшетку и наконец-то нашел! В моих руках оказалась перьевая ручка. Вернувшись к карте, я снял с ручки колпачок и попробовал на поле – конечно, не совсем совпадает по цвету с тушью, которой обозначены немецкие позиции, но очень похоже. Оглянувшись, не наблюдает ли кто, я провел жирные стрелки от позиций 11-й танковой, 111-й, 113-й и, на всякий случай, 98-й пехотных дивизий по направлению к мосту через Днепр. Критически осмотрел результат – надеюсь, радость от такого подарка не даст заметить в штабе, куда, несомненно, отправится вскоре эта карта, то, что стрелки немного отличаются по цвету. А еще надеюсь, что теперь, с моей, попаданца, помощью, наши не протупят и успеют-таки вовремя взорвать мост. Или хотя бы организуют нормальную оборону. Хотя особо это ничего не изменит – все равно Киев придется сдавать. Но хоть какая-то пакость немцам!

Немного подумав, я забросил ручку подальше в кусты, присоединил к ней печать с обрывком веревки – объяснить, почему я заглядывал в саквояж, легко, но зачем лишние вопросы? — и сложил бумаги обратно. Стрельба на дороге уже стихла – похоже, с немцами покончено. Я взял саквояж и отправился обратно. Но, сделав пару шагов, остановился. Не оставлять же просто так офицера! Я вернулся к убитому, поставил саквояж на землю и принялся обыскивать труп.

Когда я вернулся на дорогу, все действительно было уже закончено. Бойцы собирали трофеи, Коля снимал фугас – ждать на месте бойни следующей колонны немцев мы не собирались. А смысл, если они, скорее всего, спешатся еще на подходе и начнут прочесывать лес? Я застыл в раздумье – присоединиться к собирающим трофеи или вначале отдать добытый мной саквояж командиру? Последнее предполагало выговор за убитого офицера. Но ничего решить я так и не успел.

— Найденов, — прозвучало от легковушки, — где офицер?

Я подошел к лейтенанту Бондарю, который в этом выходе был старшим группы. Во время моего появления он обшаривал салон машины в поисках ценного.

— Убил офицера, — кратко доложил я. — Другого выхода не было.

Лицо командира помрачнело.

— Бегал он очень быстро, — продолжал оправдываться я, — уже уходил от меня. Ну что мне было делать?

Следующую фразу лейтенанта я приводить здесь не буду. Слишком много слов, которые не стоит произносить в приличном обществе. Вкратце ее суть сводилась к тому, что мне не следовало не только преследовать убегающего немца, но и идти в армию вообще. Несмотря на то что я остро чувствовал свою вину, подобного отношения к себе не позволял никогда и никому.

— Что-то я не видел, чтобы кто-то еще побежал за офицером, — зло выдохнул я. — Или вы собирались его потом по всему лесу отлавливать?

Бондарь запнулся и, вытаращив глаза, смотрел на меня. Видимо, в этом времени споры со старшим по званию были редкостью. Как в будущем – не знаю, я в армии не служил, но подозреваю, что и через семьдесят лет офицеры, а особенно унтера, не любят, когда младшие показывают характер. Но эти мысли пришли уже потом, а пока у меня в крови снова забурлил адреналин.

— Я в одиночку, под пулями, бросился в погоню! — Постепенно мой голос стал срываться на крик. — Я виноват, что тот бегает быстрее? А куда вы смотрели, когда офицер стал убегать? Почему не было команды другим бойцам преследовать?

Дальше последовала фраза, не уступающая некоторыми оборотами речи командира. Лейтенант покраснел как рак и смотрел на меня дико выпученными глазами. Когда я наконец выговорился, на дороге тяжелой пеленой повисла тишина. Я огляделся. Все смотрели на меня. Когда я снова посмотрел на лейтенанта, тот, какими-то судорожными движениями, дергал застежку на кобуре пистолета. Похоже, я сильно перегнул палку.

— Товарищ лейтенант, — из-за моей спины выскочил Коля и встал между нами, — я вам напоминаю, что Найденов – мой подчиненный.

Взгляды лейтенанта и сержанта скрестились. Мгновение оба смотрели друг другу в глаза.

— В этой ситуации будет решать командир отряда, — спокойно, но твердо произнес Коля.

Дуэль взглядов продолжалась еще минуту. В конце концов лейтенант убрал руку с кобуры и молча отвернулся.

— Найденов, помоги мне с фугасом, — ровным голосом сказал Коля и пошел прочь от машины.

Я двинулся за ним. Что на меня нашло? Или это выходит все напряжение, накопившееся за тот месяц, который прошел с момента моего попадания в прошлое? Спорить со старшим по званию! Мало того что спорить – еще и в нецензурных выражениях! Да мне вообще надо было затаиться и вести себя тише мыши! Но сделанного уже не вернешь…

— Что на тебя нашло? — зло прошипел Коля, присаживаясь рядом с фугасом. — Какого ты начал с ним спорить? Ты что, с ума сошел?

— Да знаю я, что не прав, — весь запал куда-то исчез, и до меня начало доходить, что я реально попал. — Извини, сорвался.

— Майору будешь объяснять. — Коля дал понять, что тема исчерпана. — Кстати, что у тебя за чемодан?

Я посмотрел на саквояж, о котором совсем забыл в горячке спора с командиром. Надо было сразу сказать Бондарю, что захватил важные документы. Может, и обошлось бы.

— При офицере был, — я поставил саквояж возле Коли. — Там документы какие-то. И еще карта.

Коля с интересом глянул на мою добычу:

— Документы, говоришь? Иди отдай лейтенанту. Может, остынет немного.

Я отправился назад.

— Товарищ лейтенант, — тот стоял спиной ко мне у машины и молча курил, — разрешите обратиться?

Все так же молча Бондарь повернулся и уставился на меня. Я воспринял молчание как знак согласия.

— Прошу прощения за свои слова, — сказал я, — сорвался после боя. При офицере я обнаружил документы.

Лейтенант посмотрел на протянутый саквояж.

— Что за документы? — наконец спокойным тоном спросил он, беря в руки мою добычу.

— Я не знаю немецкого, товарищ лейтенант. Какие-то бумаги и карта.

— Свободен! — Бондарь забрал саквояж и отвернулся.

Сильно сомневаюсь, что, даже получив мою ценную находку, он меня простил. Хотя… За кобуру уже не хватается. Ладно, об этом будем думать потом – когда в лагерь вернемся. Я вернулся к Коле. Тот ничего не говорил – даже не отреагировал на мое приближение. Видимо, прокол я допустил серьезный. Нервы, нервы…

— А где Лешка? — первым нарушил молчание я.

Коля молча кивнул в сторону зарослей, в которых мы лежали в засаде. Там что-то копали два бойца. Неужели?.. Сердце дало сбой и затрепетало, будто я снова бегу по лесу за тем проклятым офицером. Подбежав к бойцам, я убедился, что самые мрачные предположения сбылись. Лешка, раскинув руки, лежал на спине. Лицо его было спокойное, будто спит, а в груди и животе зияли окровавленные дыры. Лешка, Лешка… Я ведь с тобой с самого начала! Не с момента попадания в прошлое, конечно, но ты был одним из бойцов, которых я встретил первыми в этом времени. Как же так? Я припомнил, что, когда начал свой бросок через дорогу, краем глаза заметил, что кто-то побежал за мной. Значит, это был ты… Мне повезло. А Лешка Митрофанчик – шутник и весельчак – лежит сейчас на земле и дожидается, пока ему выроют могилу.

Мужчины не плачут, правда? Но почему при виде мертвого друга на мои глаза стали наворачиваться слезы? Я присел рядом и уткнул лицо в ладони, пытаясь спрятать слезы. Для того чтобы не разрыдаться во весь голос, потребовалось просто дикое усилие воли. Да и то оно помогло лишь частично. Пока бойцы копали, я вспоминал весь путь, который прошел вместе с Митрофанчиком. Встреча в лесу после того, как я убил своих двух первых немцев, перестрелка возле аэродрома… Потом лагерь Зыклова… Форсирование Горыни… Сколько эпизодов, в которых участвовал этот веселый парень! А скольких остальных, из тех, с кем пришлось воевать, уже нет? Бдительный политрук Терехин, который был в принципе неплохим мужиком, Михалыч, убитый случайной пулей у аэродрома, так глупо подорвавшийся Трепов, Винский и Гришин – мои первые подчиненные, пропавшие на той же проклятой Горыни… а сколько других ребят, некоторых я знал хорошо, а с другими был лишь шапочно знаком, ушли из жизни! Раньше я как-то не замечал этого. А сейчас потерял того, кого считал своим ближайшим другом в этом времени. Не будет больше его шуток, вечного недовольства скудным питанием… Все-таки правы были люди, прошедшие войну и написавшие в своих мемуарах, что на войне нельзя заводить друзей. Тяжело это очень – терять тех, к кому успел привязаться.

Обратный путь я не запомнил. Все было как в тумане. Я автоматически переставлял ноги, ориентируясь на спину идущего впереди. Ни о ссоре с лейтенантом, ни о Лешке я не думал. Я вообще ни о чем не думал. В голове было абсолютно пусто.

Когда мы вернулись в лагерь, там проходило какое-то собрание. В центре лагеря все бойцы, за исключением караульных, стояли в строю, а перед ними прохаживался и толкал какую-то речь майор. Впрочем, это меня абсолютно не заинтересовало. Я все еще был полностью замкнут в себе и занял свое место в общем строю чисто автоматически. Сквозь пелену, накрывшую сознание, конечно, пробивались какие-то отдельные слова и фразы. Но они исчезали в тумане точно так же, как и появлялись. Крохотная искорка сознания, которая осталась бодрствовать, отметила только, что речь шла о положении на фронтах.

Уже позднее, придя в себя, я узнал, что вся эта суета была вызвана залетом радиста. Изголодавшиеся по новостям партизаны, которые уже долгое время не получали никаких известий из-за линии фронта, каким-то образом смогли уговорить его попытаться поймать в эфире хоть какие-то новости. Вообще-то такие просьбы звучали и раньше, но командир строго-настрого наложил запрет на такое использование рации. Причиной тому был острый дефицит радиопитания – в отряде имелось всего две батареи к передатчику, одна из которых уже использовалась. В общем, с целью экономии использовать передатчик для других целей, кроме отправки за линию фронта сообщений и получения приказов в строго назначенные сеансы связи, запрещалось. Не знаю, как удалось уболтать радиста. Может, он сам соскучился по свежим новостям, а может, свою роль сыграло то, что с Большой земли обещали помочь со снаряжением, среди которого будут и батареи. Но радист все же включил на прием свою машинку и поймал сводку Совинформбюро. А наутро новости, подобно пожару, распространились по всему лагерю. Дошли они и до майора. Насколько сильно получил по голове радист за свою самодеятельность, я не знаю, но командир тоже воспользовался моментом и устроил митинг, на котором официально пересказал услышанные новости и соответствующим образом их прокомментировал. А наша группа вернулась в лагерь как раз в самый разгар сего действа.

Будь я в другом состоянии, этот эпизод меня безусловно заинтересовал бы. Информационный голод, хотя, как попаданец, я знал, что новости о победах Красной армии надо делить на десять, если не больше, замучил меня так же, как и остальных. Но сейчас мне было как-то не до политзанятий. Я просто, не обращая ни на что внимания, отстоял до конца весь митинг, а потом, оставив вещи в нашем овражке, принялся тупо бродить по лагерю.

— Леша, ты слышал… — пробился ко мне радостный голос Оли, но девушка, увидев мое лицо, тут же осеклась. — Что случилось?

— Лешка Митрофанчик… — только и смог выдавить из себя я, пытаясь проглотить снова подступивший к горлу комок.

— Лешка? Как? — Глаза Оли тут же наполнились слезами.

А я вдруг подумал, что так же, как Лешку, могу потерять и ее. Ведь только сейчас я действительно осознал, что вокруг идет самая настоящая война. Не фильм, который можно остановить на неприятном моменте, и не игра, где можно сохраниться. А реальная война, на которой пуля может найти любого. Даже вот эту девчонку, которая стоит рядом со мной и плачет. Но вид женских слез подействовал как-то… Успокаивающе? В самом деле, хорошая картинка может получиться – стоит здоровый, вооруженный мужик и молоденькая девушка. И оба, во весь голос, ревут. Это помогло мне взять себя в руки.

— Убили Лешку, — уже более спокойным тоном произнес я, обнимая плачущую девушку. — Немцы убили.

Еще несколько минут я нес какую-то успокаивающую чушь, объяснял Оле, что это война. Сказал, что от судьбы не убежишь и на месте Митрофанчика мог оказаться любой. В конце концов девушка успокоилась.

— Жалко Лешку, — все еще всхлипывая, сказала она. — Хороший парень был. Веселый…

— Веселый… — повторил я и, чувствуя себя героем плохого фильма, добавил: – Ничего, Оля. Мы отомстим немцам…

А что еще можно сказать, когда твой друг только что был убит врагом? Театрально звучит, да. Наигранно. Но в моем тоне ничего наигранного не было.

Апатия потихоньку сменялась злостью. Я действительно хотел отомстить, причем очень жестко. Кто они такие вообще, эти немцы, что явились на чужую землю и убивают людей? Стариков, женщин, детей… Отцов и матерей, жен и мужей, сынов и дочерей… Друзей… Моего друга! В этот момент я дал себе слово сделать все от меня зависящее, чтобы как можно больше этих уродов в мышино-серой форме навеки остались здесь, в этих лесах и полях. И плевать мне было на то, что многие из солдат противника были простыми бюргерами – учителями, бухгалтерами, парикмахерами, которых просто забрали в армию по призыву и бросили в мясорубку Восточного фронта. Плевать на то, что солдаты вермахта были в большинстве адекватными людьми, в отличие от отморозков из СС. Я вспоминал разговоры из будущего, где обсуждалось, что не стоит грести всех немцев одной гребенкой. Это все было объективно. Но я не мог сейчас думать объективно – перед моими глазами стоял Лешка, то живой и улыбающийся, то его безжизненное тело. Что может быть более объективно и сильнее сформировать субъективное мнение? Нет, уважаемые. Вы будете думать объективно до тех пор, пока не окажетесь рядом с трупом того, кого любите. А потом, несмотря на все свои утверждения, и сами начнете мерить всех одной меркой. Пусть тот немецкий солдат, которого я буду держать на прицеле, окажется по жизни неплохим человеком. Это для кого-то он неплохой. Это там, в другой жизни, он человек. А здесь и сейчас для меня он враг! И палец на спусковом крючке не дрогнет.

Командир вызвал меня вечером того же дня. Причин тому могло быть немного – о своей несдержанности, которая привела к ссоре с командиром группы, я уже успел пожалеть. Дернуло же меня за язык тогда! Ведь, если подумать, прав был лейтенант – я действительно убил очень ценного потенциального пленного, от которого можно было бы узнать много полезного. Хотя лейтенант тоже хорош. Я же нормально ему объяснил, что не смог догнать немца. Что мне его – отпускать надо было? Так хоть документы удалось захватить. Ладно, надо идти и как-то пытаться сгладить эту ситуацию.

Когда я подошел к командиру, рядом с ним стояли Коля, лейтенант Бондарь, с которым я поругался, попыхивающий самокруткой Митрофаныч и Абраша Бергман – радист отряда. Рядом с командиром стоял добытый мной саквояж, и майор как раз изучал карту.

— Товарищ майор, боец Найденов…

— Подожди, — отмахнулся майор, не отрываясь от карты.

Через пару минут он поднял глаза и, сложив карту, протянул ее Бергману:

— Составишь донесение, в котором укажешь все отмеченные на карте вражеские части и рубежи, на которых они стоят, все направления ударов. Донесение отправишь в штаб. Срочно! Как подготовишь донесение – карту вернешь. Ночью прилетает самолет, и все документы отправим с ним. Ты понял?

— Товарищ майор, — радист неуверенно взял из рук командира карту, — следующий сеанс связи только через сутки…

— Через сутки эта карта уже может потерять всякую ценность! — возразил майор. — У тебя ж должны быть предусмотрены экстренные случаи, когда ты выходишь на связь вне графика?

Бергман кивнул.

— Вот считай, что это как раз такой случай. Выполнять!

Радист развернулся и мигом исчез.

— Теперь с тобой, Найденов, — повернулся ко мне майор. — За то, что добыл такие документы, — объявляю тебе благодарность. Очень ценная добыча. Ты даже не представляешь себе, насколько ценная! В общем, молодец! Я обязательно упомяну об этом в отчете.

Я немного расслабился. Шел сюда в ожидании как минимум выволочки, а получил благодарность.

— Служу трудовому народу! — гаркнул я во всю мощь легких.

Но оказалось, что расслабляться не следовало. Объявив благодарность, командир перешел к неприятному для меня вопросу, которого я ожидал, идя сюда, с самого начала.

— Что у тебя там с лейтенантом Бондарем вышло?

И что мне отвечать? Спорить и доказывать, что лейтенант был не прав, нельзя, хотя и очень хотелось, — есть у меня такая черта характера. Но это было бы очень неразумно, и о последствиях я боялся даже думать. Извиниться и сказать, что был не прав? Тоже не хочется. В мыслях я представил себя эдаким школьником, который стоит перед директором и потупив глаза лепечет «Я больше не буду». Вот же, язык мой – враг мой! Ну зачем я отвечал лейтенанту?!!

— Виноват, товарищ майор, — немного помявшись, я решил все же признать собственную неправоту. — Нервы после боя сдали. Я уже извинился перед товарищем лейтенантом и готов снова извиниться.

После моих слов повисла пауза. Майор обдумывал ситуацию, Коля безразлично смотрел на командира, а лейтенант переводил взгляд с меня на майора и обратно. Судя по выражению лица, моих извинений для него было явно недостаточно.

— Товарищ майор, — наконец проговорил он, — я считаю, что за пререкания со старшим по званию и подрыв авторитета командира в боевой обстановке боец Найденов должен быть примерно наказан.

— Наказан… — повторил майор. — И как ты предлагаешь его наказать? Через строй прогнать или трибунал здесь собрать? А ты, Сердюк, что скажешь?

— Товарищ майор, — после паузы, тщательно подбирая слова, начал Коля. — Во время боя Найденов единственный заметил, что немецкий офицер собирается скрыться в лесу. Он один бросился за ним в погоню. Через открытое место и под обстрелом противника. По рассказу самого Найденова, он не смог догнать офицера и был вынужден открыть огонь. Если б не Найденов, фашист запросто затерялся бы в лесу со всеми документами. Кроме того, в этом бою был убит друг Найденова – боец Митрофанчик.

— И что ты предлагаешь? — спросил майор.

— Я считаю, что, учитывая ценные документы, добытые Найденовым, его состояние после боя, то, что он раскаивается в своем поступке, и то, что ранее он не допускал никаких нарушений по службе, достаточно указать Найденову на недопустимость такого поведения в будущем и ограничиться предупреждением.

Сразу после того, как закончил говорить Коля, в разговор вклинился Митрофаныч. Он говорил долго, то рассказывая, как, с моей помощью, удалось уничтожить вражескую колонну, то перескакивая на воспоминания из своего опыта прошлой войны. Причем, говоря о моих заслугах, Митрофаныч сильно преувеличивал – казалось, что уничтожение двух грузовиков с вражескими солдатами – это целиком моя заслуга, а остальные если и участвовали, то весьма незначительно.

— Товарищ майор… — Бондарь попытался перебить моих «адвокатов», но командир жестом остановил его.

— Значит, так, — подумав, сказал он, — Найденов, если такое еще раз повторится – пойдешь под трибунал. И – по законам военного времени. Тебе все ясно?

Я кивнул.

— Не слышу! — Майор повысил голос.

— Ясно, товарищ майор!

— Вот и хорошо. Свободен!

Я развернулся и пошел прочь, радуясь, что все обошлось так безболезненно. Хороший все-таки мужик майор. Понимающий. Но теперь надо быть осторожнее с Бондарем – у него на меня явно вырос большой зуб.

— Повезло тебе, — говорил мне подошедший через час Коля, — что командир оказался доволен твоей добычей. Настроение у него хорошее было.

— А если б нет? — чисто из любопытства спросил я.

Коля округлил глаза:

— Леша, ты совсем дурной? Гауптвахты здесь нет. И обвинения против тебя лейтенант выдвинул серьезные…

Он направил на меня два пальца, будто пистолет, и «выстрелил».

— Слушай, — я поспешил перевести разговор с неприятной для меня темы, — а что командир про самолет говорил?

— А ты не слышал? — Коля или не заметил, что я ухожу от темы, или сам, с радостью, переключился на более приятные новости. — Все только и говорят! Пока нас не было в лагере, нашли и расчистили площадку под аэродром. Кстати, ночью идем принимать посылку из-за фронта.

— Посылку? — тупо переспросил я. Новость, честно говоря, ошарашила. Ну да, я был в таком состоянии после смерти Лешки, что не слышал ничего вокруг. Я вспомнил, с какой радостью подбежала ко мне Оля. Может, она как раз хотела поделиться со мной этой новостью?

— Нет, ты таки дурак, — резюмировал Коля. — Нам доставят снаряжение, патроны… А еще вроде обещали хороший запас взрывчатки. — Коля мечтательно возвел глаза к небу. — Теперь разгуляемся! Наладим снабжение – так фашистов трепать начнем…

— Начнем, — вспомнив недавно вспыхнувшую во мне ненависть, повторил я.

Мы еще немного поболтали ни о чем, и Коля убежал по своим делам. Мне, после всех недавних событий, он приказал отдыхать и готовиться к приему самолета. Я еще немного посидел, покурил, а потом встал и отправился на поиски Оли. Нехорошо как-то с девушкой получилось. Испортил ей настроение… Я понимал всю глупость подобных мыслей, но все равно чувствовал какую-то вину. Ведь она была так счастлива, а я расстроил ее известием о смерти Лешки. Надо как-то ее успокоить, порадовать новостями. Олю я нашел там, где и предполагал, — возле лазарета. Девушка уже немного успокоилась и споро трудилась, ухаживая за ранеными.

— Оля! — позвал я. — Есть минутка?

Она освободилась только через пятнадцать минут.

До этого мне пришлось ожидать далеко в стороне – бдительная Ксанка совсем не женскими выражениями прогнала меня со своей территории.

— Слышала, — когда девушка подошла, я решил начать с чего-то радостного, — ночью самолет будет.

— Слышала, — кивнула Оля, — мы как раз раненых готовим. Тяжелых будем отправлять за фронт, в нормальный госпиталь.

Я пригляделся к Оле. На ее лице была написана только усталость. Видимо, девушка уже отошла от новости о смерти Лешки и полностью погрузилась в работу.

— Я тебя не отвлекаю? — на всякий случай спросил я. — Если ты говоришь, что работы много…

— Нет, ничего, — прервала меня Оля. — Устала я очень. Отдохнуть надо.

Девушка присела, прислонившись к дереву.

— Ты сам-то как?

— Может, тоже полетишь? — Я оставил ее вопрос без ответа. — За фронт?

— Как полечу? — Оля посмотрела на меня, будто я предложил ей что-то неприличное. — А с ранеными кто будет? Ксанка одна не управится.

— А в полете за ранеными кто смотреть будет? — Я начал подбирать доводы, очень уж хотелось убрать девушку подальше от опасностей партизанской жизни. — А там, за фронтом, пойдешь в госпиталь санитаркой. Там ведь тоже работы много.

— Нет, — практически не раздумывая, ответила она, — там есть кому работать. А я здесь буду. Здесь я нужнее.

Вот ведь упрямая девчонка! Я видел, что переубедить ее не удастся. Похоже, все уговоры здесь бесполезны.

— Как командир? — перевел разговор на другую тему я и, видя непонимающий взгляд Оли, уточнил: – Семен Алексеевич.

— Плохо. Он только пару дней как в сознание пришел. И то бредить то и дело начинает. Ксанка вообще удивляется, как он выжил. Мы его тоже в госпиталь отправим, а то ведь не выживет.

Мы помолчали. Разговор-то не клеился. Я опять не имел представления, что говорить, — все заготовки, которые я придумал, направляясь сюда, куда-то испарились, а другие темы в голову не шли. Так мы и просидели минут пять. Оля, прикрыв глаза, отдыхала, а я пытался придумать, что бы еще сказать. Вдруг я заметил, что девушка достала трофейную сигарету.

— Ты когда курить начала? — спросил я.

— Неделю назад, — чиркнув спичкой, Оля затянулась и резко закашлялась.

— А тебе никто не говорил, что это очень вредно? Тебе ведь еще детей рожать…

Девушка лишь покачала головой, прерывая лекцию о вреде курения, и сменила тему.

— А помнишь, — вдруг сказала она, — как через Горынь перебирались?

— Помню, — я кивнул.

— Я ведь тогда сильно за тебя переживала, — продолжала Оля, — думала, что вы не выйдете…

Я повернул голову и посмотрел ей в глаза. Сквозь усталость в них пробивалось еще что-то. Оля смотрела на меня, будто видела в первый раз.

— А потом ты вышел. Раненый…

— Я тоже переживал, — признался я. — Я же вообще не знал, где ты…

— Как думаешь, скоро эта война закончится? — девушка покраснела и отвернулась.

Скоро? Я точно знаю, когда она закончится. Знаю, и не могу сказать. Да и если б мог – как ей скажешь, что предстоят еще долгие годы этого кошмара? Годы побед и поражений. Годы, каждый день которых будет уносить сотни и тысячи человеческих жизней, неся горе в сотни и тысячи семей. Нет, такое я не сказал бы, даже если б не надо было скрывать, что я из будущего.

— Скоро, Оля. Мы обязательно победим.

Девушка кивнула и снова устало прикрыла глаза.

Мы еще посидели минут десять, говоря о всяком. Мне стоило больших усилий не проговориться о своем знании будущего. Да и что я мог сказать, не опасаясь развеять ее счастливое предвкушение мира? Рассказывать ей о голоде 1946 года и тяжелейшем послевоенном восстановлении страны? О еще долгих годах, которые пройдут, пока не выловят в лесах последнего недобитка? Об остальных «прелестях», ожидающих Советский Союз в будущем? Поэтому мы говорили только о скорой победе и грядущей, идеализированной мирной жизни. О том, кто как встретит эту победу и что мы будем делать после. Оля заявила, как-то стеснительно глянув из-под ресниц, что сразу после победы собирается выйти замуж и поступить на медицинский. Я поддержал ее в последнем, оставив первое без комментариев. А потом ее позвала Ксанка – одному из раненых стало хуже, и ей требовалась помощь Оли, — и девушка, с усталым вздохом поднявшись, убежала.

Когда начало темнеть, мы, всем взводом подрывников, двинулись к месту встречи самолета. Желающих поучаствовать в этом знаменательном событии было много. Каждый партизан хотел хотя бы одним глазком взглянуть на вестника с Большой земли. Поэтому, чтобы не допустить намечающегося массового паломничества к аэродрому, могущего опустошить лагерь, майор строго-настрого запретил покидать его пределы всем, кто не был задействован в приеме и последующей разгрузке самолета. Хотя покидать без причины лагерь и так было запрещено – наказание за дезертирство никто не отменял, но желающих потихоньку улизнуть было предостаточно. Нашему взводу в этом смысле повезло гораздо больше остальных. Половина, если не больше, снаряжения, обещанного из-за линии фронта, предназначалась именно нам. И, поскольку склад у нас был свой, отдельный от того, которым заведовал Горбунов, нам же было и тащить припасы в свое хозяйство.

Площадка располагалась в нескольких километрах от лагеря. Когда мы вышли на место, ночь уже вступила в свои права. В лунном свете я увидел длинную поляну, на одном краю которой стояло какое-то маленькое деревянное строение – домик лесника, как объяснил мне Коля. На дальней стороне поляны были подготовлены костры, образующие определенную фигуру, по которой пилот должен был понять, что место встречи достигнуто, и две линии костров по краям «взлетной полосы», на которую должен был сесть самолет. Для того чтобы заметить другие подробности, лунного света было явно недостаточно, а костры пока никто не зажигал – все ждали команды.

Здесь же был и майор, лично явившийся встречать вестника с Большой земли. Когда мы вышли из леса, он стоял возле домика лесника и поминутно поглядывал то на часы, то на небо. Время от времени к нему подбегал то один, то другой боец и, получив указания, убегал их выполнять. Мы расположились под деревьями, неподалеку от избушки, и присоединились к всеобщему ожиданию.

Время шло, бойцы горячо обсуждали ожидаемое событие и делились предположениями о новостях, которые должен будет принести нам самолет. Должен заметить, что, несмотря на поздний час, спать никого не тянуло – все были возбуждены от предвкушения предстоящего. Понемногу предвкушение перерастало в напряжение. Сначала робкие, начинали звучать все более громко опасения, что самолет может и не прилететь – мало ли, вдруг передумали там, за линией фронта, посылать нам помощь, или в последний момент что-то сорвалось. Кто-то даже предположил, что самолет могли сбить, но на него сразу зашикали, и подобных версий больше не выдвигалось. Хотя такие опасения прочно укоренились где-то в самом глубоком уголке сознания и пускали свои ядовитые ростки, с каждой минутой ожидания становившиеся все толще и сильнее.

— Уже должен быть, — напряженно произнес Коля, очередной раз взглянув на часы.

Воцарилось молчание. Все задрали голову и вглядывались в ночное небо, пытаясь разглядеть мелькнувшую на фоне звезд тень. Напряженно замерли у костров дежурные, готовые по сигналу вмиг зажечь посадочные огни. Все молчали. Лишь редкие шепотки, казавшиеся чуждыми этому царству тишины, раздавались в ночи. Даже лес, казалось, проникся напряжением момента и не так шелестел листьями. Стрелки часов, будто взбесившись, с невиданной скоростью отмеряли минуту за минутой.

— Летит! — вдруг раздалось от одного из костров.

Я прислушался и только через минуту уловил слабый, еле слышный шум моторов.

— Летит, товарищ командир! — подбежал к майору боец.

— Поджигай! — выкрикнул тот, и практически мгновенно десяток человек чиркнули спичками и зажигалками.

Языки пламени взвились ввысь, в один миг осветив поляну и ослепив привыкших к темноте людей. Кое-кто закрывал глаза рукой, отворачиваясь от огня, но большинство продолжало смотреть в небо. Шум моторов все нарастал. Вот над головами мелькнула и исчезла за деревьями тень самолета. Звук стал потихоньку удаляться, но вскоре снова приблизился. Мерцали звезды, на мгновение заслоняемые летящим самолетом. Тень все увеличивалась.

Я вспомнил некоторые похожие моменты из прочитанного и тихонько дернул за рукав Колю.

— Главное, чтобы не немец, — прошептал я. — Может ведь и «подарок» нам на головы сбросить. Давай отойдем немного в лес?

Коля непонимающе посмотрел на меня, но потом смысл моих слов начал потихоньку доходить до него. Мысль о том, что вместо ожидаемого самолета мимо нас мог пролетать немец с бомбами, который заглянет на огонек и, возможно, сбросит свой груз нам на головы, не показалась ему чем-то неправдоподобным. Все очень хорошо помнили ужас начала войны и опустошение, которое сеяли в рядах Красной армии самолеты с крестами на крыльях. С сомнением он глянул в сторону командира, но решил, что доводить до него мою светлую мысль было уже поздно. Пока докричишься, пока тот поймет, что к чему… Самолет был уже совсем близко.

— Спрятаться за деревьями! — скомандовал он своему взводу.

Ребята недоуменно переглянулись, но команду выполнили. Мы залегли в укрытиях и уже оттуда наблюдали за происходящим. Остальные бойцы, оставшиеся на поляне, ликовали. Похоже, мысль о возможном налете противника пришла в голову только мне. Даже майор стоял задрав голову и наблюдал за все увеличивающимся темным силуэтом в небе.

Но все обошлось. Самолет, точно вписавшись в обозначенную кострами полосу, чиркнул по земле шасси и, замедляя ход, покатился в сторону домика лесника. Мы, видя, что опасности нет, повылезали из своих укрытий и побежали вслед за остальными к тому месту, где тот должен был остановиться. Попутно Коля объяснял недоумевающим бойцам причину, по которой им пришлось прятаться. Заодно я предложил Коле поговорить с майором на эту тему – если нам еще придется встречать самолеты, лучше партизанам сразу уходить от зажженных костров. Можно ведь как-нибудь и на немцев напороться. Самолет остановился. Все медленнее крутились лопасти винтов. Только они замерли и смолк шум моторов, как из открывшегося люка спрыгнули на землю двое, тут же попавшие в объятия обрадованных партизан. Бойцы даже пытались их качать на руках.

— Тише, черти! Задавите!

Но отпустили прибывших только после команды майора, неспешно подошедшего к самолету.

— Лейтенант Уткин, — все еще улыбаясь, бодрым голосом представился один, поправляя одежду.

— Лейтенант Барин! — представился второй.

— Майор Трепанов, — представился командир, останавливаясь напротив, и добавил: – Добро пожаловать в наш отряд.

— Товарищ майор, — уже более серьезным тоном продолжил Уткин, — необходимо спрятать самолет.

— Зачем? — удивился командир.

— До утра до линии фронта долететь не успеем. А пока разгрузимся – и не взлечу до света. Придется у вас день пережидать, а вылетать – уже как стемнеет. И костры загасите, а то вдруг немцы пролетать будут.

Костры были потушены. Руководствуясь указаниями пилотов, партизаны нашли и расчистили место под деревьями, а потом, взявшись за дело все вместе, подкатили тяжелую машину к лесу. Под наблюдением Барина часть партизан принялась маскировать машину ветками, а остальные приступили к разгрузке. Хотя вначале пришлось отбивать пилота от любопытствующих, забросавших бедных летчиков вопросами о положении на фронте. Майору пришлось пообещать, что наутро, как только пилот отдохнет, будет устроен митинг, на котором всем все расскажут.

Вскоре оказалось, что летчики были не единственными людьми с Большой земли, прилетевшими в наш лагерь. Сконцентрировав все внимание на пилоте, первым вышедшем из самолета, партизаны совершенно упустили, что вскоре после него на землю спрыгнул еще кто-то. На него обратили внимание только после того, как прибывший подошел представляться к майору.

— Военный корреспондент Даниил Певцов, — отрекомендовался он. — Прибыл от газеты «Красная звезда», чтобы написать заметку о действиях партизан.

Их дальнейшего разговора я не услышал, потому что мы приступили к разгрузке самолета. Несколько человек, в том числе и бойцы из нашего взвода, вместе с пилотом забрались внутрь машины и принялись подавать ящики ждущим внизу. Подающий ящики из самолета боец громко выкрикивал, какой именно груз содержится в ящике. Все, что относилось к нашей компетенции, — тол и оборудование для его подрыва – попадало в руки нашего взвода и складывалось отдельно.

Несмотря на занятость – бойцы внизу только и успевали принимать груз и складывать его в стороне, — каждый вслушивался в выкрики из самолета, какие именно подарки прислала нам Большая земля. Здесь были в основном патроны к советским системам оружия, гранаты, тол, взрыватели, несколько подрывных машинок, бухты шнура для них, еще одна рация и батареи, консервы… Командование хорошо позаботилось об отряде. После такой «посылки» мы могли развернуться в полную силу. Поэтому, несмотря на усталость, никто не падал духом – настроение царило приподнятое и даже какое-то праздничное. Со всех сторон доносились смех и шутки бойцов, радовавшихся тому, что о них, давно потерянных в тылу противника, отставших от своих частей и выбравшихся из вражеского плена, помнят. Соответственно и новостей ждали только хороших. Недалеко от меня группа партизан, складывающих ящики аккуратными штабелями, обсуждала предполагаемые новости, которые скоро им расскажут вестники из-за линии фронта. Основной спор разгорелся о том, просто ли остановили наши войска немцев или уже перешли в наступление. Я старался не прислушиваться к этому разговору. Знаете, это нелегко, когда все вокруг ожидают хороших новостей и только ты один знаешь, что их не будет. И не только не будет, но и не может быть. До хороших новостей еще ой как далеко…

Провозившись с разгрузкой самолета около часа, еще час мы потратили на перетаскивание груза в лагерь. В основном для переноски груза мы использовали носилки, на которые ставили по одному-два ящика. Некоторые ящики, самые легкие, несли на руках. У самолета остался только караул из десяти бойцов да лейтенант Барин.

В общем, когда мы наконец-то перетащили все содержимое грузового отсека самолета в лагерь, уже почти рассвело. Воодушевление, охватившее меня при виде самолета, куда-то пропало. Сил не осталось даже на то, чтобы присоединиться к партизанам, дежурившим в надежде первыми услышать все новости, уловить хотя бы обрывок разговора, который вел майор с пилотом и корреспондентом. Поставив на землю в нашем овражке последний ящик, я с наслаждением потянулся, потер ноющую спину и, попросив Колю разбудить меня, когда начнется митинг, завалился спать. Сон пришел тут же, и я, несмотря на яркий солнечный свет, провалился в темноту.

Несмотря на бессонную ночь и общую усталость, проспал я всего часа три. Причиной тому был не только яркий солнечный свет, но и шум в лагере – партизаны вовсю обсуждали прибытие долгожданного самолета, и такие мелочи, как то, что кто-то пытается поспать, их не волновали абсолютно. Немного поворочавшись, я пытался ухватить ускользающие остатки сна, но вчистую проиграл эту битву. Я открыл глаза и несколько минут тупо смотрел на качающиеся над головой листья. Осознание того, что поспать больше не получится, приходило медленно, но неумолимо. Вдобавок желудок напомнил, что остался без завтрака и неплохо было бы чего-то поесть. С тяжким вздохом я встал и отправился к кухне.

Тщательно пережевывая лепешку с тушенкой, я принялся наблюдать за кипевшей в лагере жизнью. Мое внимание привлекла кучка из пяти человек, ожесточенно о чем-то споривших. Я прислушался.

— А я говорю, теперь нас заберут за линию фронта и перекинут в строевые части! — размахивая руками, доказывал какой-то паренек.

— Нечего им больше делать, как самолеты туда-сюда гонять! А ежели собьют? — возражал ему другой, среднего возраста бородатый мужичок.

— Так не дело-то, когда такая куча бойцов, почитай рота, сидит в лесу заместо окопа, — вставил свое слово еще кто-то.

— Вот и я говорю, — обрадовался первый, — что мы на фронте нужнее!

— А тут мы что, без дела сидим? И немцев бьем, и разведку проводим…

— Никто нас за фронт перебрасывать не будет.

Спорящие замолчали, прислушиваясь к новому, спокойному голосу.

— Сами подумайте, разве стали бы нам столько всякого присылать, если б забрать хотели?

Все молчали, обдумывая сказанное. Насладившись паузой и произведенным эффектом, говоривший продолжил:

— Мы патроны и взрывчатку все утро таскали. Зачем, если нас перебрасывать за фронт собираются? Значит, не собираются. Значит, думают, что здесь мы нужнее…

Невдалеке от спорящих собралась еще одна группа – на этот раз человек тридцать. Чем они там занимаются, я не видел, но стояли партизаны тихо и будто прислушивались к чему-то. Мне стало любопытно. Дожевав свой завтрак (или уже обед?), я отправился к ним. Когда я подходил, на меня лишь бросили мимолетный взгляд и снова вернулись к своему занятию.

— «…Это сильно поколебало дух немецкой пехоты, которая предпочитает двигаться вперед лишь в том случае, если ее прикрывает броня, — услышал я монотонный голос из глубины группы. — На Смоленском и Невельском направлениях фашистское командование сосредоточило свои лучшие, отборные дивизии…»

Читают? Раздавшийся шелест бумаги подтвердил мои предположения – в глубине толпы кто-то читал газету. Значит, кроме хлеба насущного и еще более насущных для нас патронов и взрывчатки, командование прислало нам и пищу духовную. В виде свежей, или относительно свежей, прессы. Газеты я в своем времени читал редко, но здесь стало действительно интересно.

— «…немало вражеских танковых полков в результате огромных потерь стали обычными пехотными частями, лишь формально сохранившими название «танковый полк», — продолжал тем временем читающий. — Двадцатая танковая дивизия только под селением К. оставила на поле боя около семисот трупов и более двухсот разбитых танков. К концу июля в ней было всего четыре десятка боевых машин, а в девятнадцатой танковой дивизии их не осталось вовсе. Под Витебском был разгромлен…»

Перечисление вражеских потерь в Белоруссии, особенно среди танков противника, вызвало у бойцов бурю ликования. На особенно громко радовавшихся шикали и просили, иногда не совсем в цензурных выражениях, не мешать человеку читать, а остальным – слушать. Но настроение поднялось у всех. Даже у меня, хотя я и сомневался в объективности этих статей.

С бойцами, изучающими газету, я простоял около двадцати минут. Кроме событий в Белоруссии, прочитали еще о Всеславянском митинге в Москве («Я же говорил, что врали фашисты, когда хвастали, что Москву взяли!» – выкрикнул кто-то из толпы), статью о грабежах и разрушениях, чинимых немцами на захваченной территории, вызвавшую гул возмущения среди слушателей, и англо-американскую декларацию о борьбе с гитлеровской Германией. Пока читали газету, я наблюдал за реакцией партизан на услышанное. Знаете, в моем времени – в будущем – со всех сторон раздаются крики о пропаганде, о том, что от народа скрывали правду… И вообще создается какой-то пренебрежительный ореол вокруг советской прессы. Так же считал и я, презрительно отметая все «вести о победах». Но сейчас, видя искреннюю радость на лицах отрезанных от внешнего мира бойцов, услышавших о победах Красной армии, и их негодование по поводу бесчинств немцев, описанных в газете, я понял, что по-другому ведь и нельзя было. Пусть информация была неполной. Пусть цифры из статей о победах раздуты, а поражения упоминаются лишь вскользь или не упоминаются вообще. А вы представьте, что вместо статьи, красочно расписывающей потери немцев, напишут, что Смоленск, скорее всего, придется сдать, оборона вокруг Киева трещит по швам, враг подходит к Ленинграду и рвется к Москве. Какая будет у них реакция? Куда денется боевой дух, всколыхнувшийся от хороших новостей? Может, если б не эти газеты, необъективные, насквозь пропитанные пропагандой, то и результат войны был бы совсем другим? Как будет воевать боец, которому со всех сторон вдалбливают в голову, что его армия терпит поражения по всем фронтам? Нет, уважаемые. Такой боец воевать не будет. Так что шли бы вы со своей объективностью. А мне эти статьи дороже всякой свободы слова. Потому что они несли надежду.

Газета была дочитана до конца, и читающий объявил, что лавочка закрывается. Бойцы разбились по кучкам и принялись обсуждать новости. А я опять оказался перед вопросом, что делать дальше. Вступать в обсуждение новостей не хотелось – ну его, еще ляпну что-то не то! Немного поразмыслив, я решил разыскать Колю и узнать о снаряжении, доставленном нам этой ночью.

Коля, как я и предполагал, был на нашем складе. Не на том, который – общий. Тем заведует Горбунов. А на складе нашего взвода, где мы хранили взрывчатку и всякое оборудование для взрывных работ. Сейчас Коля проводил инвентаризацию, что-то отмечая карандашом в сильно потрепанном блокнотике.

— Проснулся? — поприветствовал он меня и снова уткнулся в свой блокнот. — А мы здесь переписываем подарки.

— И как успехи? — поинтересовался я. — Работать с этим можно?

— Еще как можно! Тола нам теперь моста на три хватит! — Коля явно радовался полученному снаряжению. — А потом еще пришлют!

— И что нам Родина прислала? — спросил я, запоздало подумав, что со словом «Родина» в шутках надо бы поаккуратнее.

— Тола почти полтонны, — начал перечислять Коля, сверяясь с блокнотом, — электродетонаторы, нажимные взрыватели, провод электрический, шнур огнепроводящий, подрывные машинки…

Пунктов в «меню» оказалось не меньше пятнадцати. Родина таки хорошо позаботилась о нас, решив поддержать своих бойцов, оказавшихся глубоко во вражеском тылу, по полной программе. В списке не хватало только готовых противотанковых и противопехотных мин – видимо, решили, что загружать самолет такими тяжелыми штуками нецелесообразно. А всего остального – да, в достатке.

— Ну и что мы с этим добром будем делать? — спросил я, когда Коля закончил зачитывать перечень подарков из-за линии фронта. — Мысли есть?

Никаких предметных мыслей не было. Разве что смотаться до железной дороги и посмотреть, не восстановили ли немцы мост. Ну и обычные наши методы применения взрывчатки – закладка фугаса на дороге, подождать, пока кто-то проедет, и взорвать его. Хотя припомнил Коля и мою идею с минированием автомобилей противника. Теперь, когда ситуация с материалами у нас наладилась, он пообещал выделить мне все необходимое. Впрочем, хороших идей не было и у меня. Для того чтобы придумать, что взорвать, надо хотя бы знать, где это что-то находится. А карты-то у меня не было. Выслушав мысль о необходимости карты для поиска целей, Коля со мной согласился и пообещал поговорить с командиром. Вроде бы новые карты были доставлены с грузом, и Коля собрался попросить в наше распоряжение одну из них. Сильно сомневаюсь, что из этого что-то выйдет, но попытка – не пытка.

По внезапно наступившей тишине и взглядам, направленным мне за спину, я понял, что в нашем овражке появился кто-то чужой. Это оказался один из прилетевших ночью.

— Даниил Певцов, — представился подошедший к нам высокий стройный человек в новенькой форме и с висевшей на груди фотокамерой, — из газеты «Красная звезда». Где я могу найти сержанта Сердюка?

— Это я, — отозвался Коля. — Можно просто Коля.

— Вы-то мне и нужны! — обрадовался корреспондент. — Товарищ Трепанов сказал, что вы можете рассказать в подробностях о взрыве железнодорожного моста у Александрии.

— Почему только я? — удивился Коля. — С нами была большая группа. Вот, Алексей Найденов, мой заместитель, тоже участвовал.

Певцов вежливо кивнул мне, цепким взглядом, будто взвесив и обмерив с головы до ног.

— Тогда еще лучше, — улыбнулся он. — Вдруг вы что-то забудете, а товарищ Найденов ваш рассказ дополнит.

Мы отошли в сторонку и присели на солнышке. Корреспондент, видимо опытный и знающий, как разговорить солдата, первым делом достал пачку папирос «Казбек» и протянул нам. Я не погнушался угощением – хотя у меня и был свой табачок, но солдатская привычка экономить свое и стрелять курево при любой возможности уже успела во мне прочно укрепиться. Угостился папироской и Коля. Подождав, пока мы прикурим, корреспондент достал блокнот, карандаш и принялся задавать вопросы.

Интересовало его буквально все. Как мы шли к цели, как наблюдали за мостом, как действовали при его подрыве. Особый интерес вызвал рассказ о спектакле, когда наши бойцы разыгрывали перед немцами полицаев, что позволило нам бесшумно снять охрану. Рассказывал в основном Коля. Я же только иногда вставлял свои комментарии или дополнял его рассказ незначительными подробностями. Судя по лицу Певцова, отвлекающегося от своего блокнота только затем, чтобы задать следующий вопрос, рассказом он остался доволен и предвкушал хорошую статью.

После того как все подробности подрыва моста были изложены, корреспондент приступил к вопросам «обо всем». В первую очередь его заинтересовало, как мы оказались в партизанском отряде. На этот вопрос я попытался отмолчаться и сделать вид, что меня здесь нет, — очень не хотелось повторять свою историю о потере памяти. Но, выслушав рассказ Коли о его появлении в нашем отряде, Певцов повернулся ко мне:

— А вы, товарищ Найденов, как здесь оказались?

— Пробирался через лес к нашим, — ответил я, стараясь уходить от любых подробностей, — и встретил партизан. Тут и рассказывать нечего…

— Понятно, — вздохнул корреспондент. — В окружение попали?

— Попал, — кивнул я, ничуть не покривив душой. Ведь действительно, если я оказался в глубоком тылу у противника – можно считать, что попал в окружение.

— И долго вы партизан искали? — не отставал Певцов.

— Скорее, это они меня нашли. А потом уж я присоединился к отряду, — я многозначительно посмотрел на папиросы, и Певцов протянул мне пачку.

Закуривая, я старался тянуть время, чтобы придумать, что можно безопасно рассказать назойливому корреспонденту.

— Я же сначала в другой отряд попал, — пыхнув дымом в небо, начал я.

Певцов повелся на наживку. Его глаза сразу загорелись интересом, и вопросы посыпались один за другим. Не выдержав напора, я рассмеялся.

— Подождите! — я поднял руки. — Давайте я лучше сам вам расскажу. Так вот, я сначала попал в отряд, который действовал на другом берегу Горыни. Нашим командиром был капитан Зыклов. Он сейчас в лазарете лежит, раненый. Вместе с вами полетит за линию фронта в госпиталь. Значит, наткнулись на меня в лесу партизаны…

Я старался рассказывать красочно, но не выдавая никаких особых подробностей. Ни о своей «контузии», ни о группе бойцов, которых я встретил в самом начале, я не упоминал. Не сказал ни слова и о вспыхнувшей перестрелке у аэродрома, когда нас взяла в плен группа Митрофаныча. Зато все моменты нападения на колонну, форсирование реки и чудесное спасение с помощью отряда майора Трепанова я расписывал красочно и со всеми героическими подробностями. Карандаш Певцова чуть ли не дымился – он еле успевал записывать. Даже практически не перебивал меня, лишь переспрашивал в некоторых моментах. Моим рассказом он очень остался доволен. Судя по выражению лица, материал, который я ему предоставил, был, как у нас, в будущем, говорят, — «бомбой».

Когда вопросы у журналиста закончились, пришел наш черед спрашивать. Газета газетой, а расспросить о новостях никогда не помешает. Тем более что этот человек сам писал в газету и объездил, наверное, всю линию фронта. Конечно, я предполагал, что корреспондента перед отправкой к нам проинструктировали о том, что следует говорить, а о чем лучше не упоминать. Но все же…

— Расскажите, как там на фронте? — попросил Коля, на долю секунды опередив меня с тем же вопросом.

Из дальнейшего разговора я узнал не много нового. Практически все то, о чем говорилось в газетах. Ленинград держится, Москву не сдадут ни при каких обстоятельствах – уже готовится мощнейшая линия обороны (никто конечно же не предполагает, что враг дойдет до самой Москвы! Так, на всякий случай…), наши войска геройски защищают Смоленск, а Киев ни за что не сдадим! Я сразу же поскучнел. Мелькнула шальная мысль немного попророчествовать, но тут же ее отогнал – хороших «новостей из будущего» на ближайшие пару лет я рассказать не мог, а те, которые мог рассказать, — не поймут. И не просто не поймут, а еще и последствия будут, о которых лучше даже не думать. Так и сидел, слушая новости и сверяя их с известными мне, как попаданцу, фактами из истории. Впрочем, разговор продлился еще недолго. Певцов спешил как можно подробнее изучить партизанскую жизнь и расспросить как можно больше людей. Ведь ночью он отправлялся обратно – за линию фронта. Поэтому, из вежливости быстро удовлетворив наше любопытство, он на прощание сфотографировал нас с Колей и, пообещав прислать фотографии как только сможет, исчез.

Интересно, подумал я, если я вернусь когда-нибудь в свое время – вот было бы классно найти эту фотографию. Хотя бы в Интернете. Я, в немецкой куртке и самодельной разгрузке из брезента и мешковины, с висящим на груди МП-38. А рядом улыбающийся во весь рот Коля… Увидит кто через семьдесят лет – не поверит. Да и сам бы я не поверил, даже если б увидел своими глазами такой снимок до того, как попал сюда. Решил бы, скорее всего, что это просто кто-то очень похожий на меня. Может даже, мой прадед. Если вернусь – надо будет обязательно поискать эту фотографию.

Вечером, как майор и обещал, состоялся митинг. По лагерю разошлись вестовые, объявляющие общий сбор, и партизаны, небольшими группками и поодиночке, начали сходиться к назначенному месту проведения митинга. Весь отряд, за исключением стоявших на постах и заставах партизан, собрался в центре лагеря, и в ожидании выступающего бойцы перешептывались, обсуждая принесенные самолетом новости. Ждали недолго, минут пять. Вскоре, в сопровождении пилота и корреспондента, появился майор. К сожалению, никакого помоста, а тем более сцены организовать не додумались. Или попросту не смогли. Поэтому стоявшим в задних рядах, в том числе и мне, приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы увидеть оратора.

Начался митинг с речи майора. Первым делом командир поблагодарил командование, в лице пилота, за доставку такого необходимого в партизанском быту снаряжения. После этого он повернул свою речь в русло того, что Родина помнит и заботится о нас, что мы обязаны не забывать свой долг по отношению к ней и сделать все от нас зависящее, чтобы вражья нога перестала топтать советскую землю. Судя по реакции партизан, речь командира хорошо приподняла их боевой дух. Действительно, оратором он был превосходным. То ли от природы, то ли их учат специально… Меня, кстати, выступление командира тоже увлекло, несмотря на скептическое отношение к подобного рода мероприятиям. Когда я слушал речь майора, в голову невольно пришла мысль, что если армейский командир способен словом так зажечь сердца людей, на что способны специально обучавшиеся этому политработники?

После майора слово взял Уткин. Пилот был краток. В ораторском мастерстве он тягаться с командиром не мог, но и его речь, в основном о сражениях с фашистами в воздухе, слушателям понравилась. Интересно, кто-то, кроме меня, еще обратил внимание, что Уткин был летчиком не боевой, а транспортной авиации? Я, конечно, понимаю, что он много общался и с боевыми летчиками, но некоторые моменты пилот описывал так, будто сам принимал участие в тех воздушных боях. Впрочем, его речь тоже мне понравилась.

Когда летчик закончил и, под аплодисменты партизан, отошел в сторону, его место занял корреспондент. Говорил он долго и красиво. Сразу чувствовалось, что человек творческий и со словом обращается куда ловчее, чем многие из бойцов – с оружием. Певцов рассказывал о положении на фронтах, в основном повторив то, что мы уже знали из привезенных газет, но добавив и кое-что новое, о последних решениях партии и советского правительства, о том, что весь народ мобилизуется на борьбу с фашистскими оккупантами. Рассказал также корреспондент и о все нарастающей партизанской борьбе против немцев. По его словам, партией организовывались сотни, брались под руководство сотни и тысячи стихийно возникших партизанских отрядов, что в помощь им высылали тысячи тонн оружия, боеприпасов и прочего снаряжения. Затронул корреспондент и тему международных отношений, заявив о том, что осталось совсем чуть-чуть до начала активных боевых действий против фашистской Германии со стороны западных стран. Закончил он, как и все выступавшие ранее, твердой уверенностью в скорой победе над фашизмом.

И в завершение митинга снова выступил майор. На этот раз говорил он гораздо меньше – высказал еще раз благодарность вестникам с Большой земли и повторил слова о скорой победе, заметив при этом, что до победы нам придется зубами вгрызться в глотку врага. После того как было объявлено об окончании митинга, партизаны расходиться не спешили. Сначала всем скопом, а потом распавшись на более мелкие группки, они обсуждали услышанное. Настроение у всех, как я заметил, было приподнятое. Опять же подумал, что значение подобных мероприятий, в моем времени сильно опошленных, сложно переоценить. По лицам бойцов и долетавшим со всех сторон обрывкам фраз я понял, что они действительно готовы грызть врага зубами, лишь бы выгнать его со своей земли. А вы говорите – «агитация и пропаганда»…

Желающих проводить гостей было столько же много, как и вчера, когда надо было их встречать. Снова командиру пришлось запрещать массовый поход к самолету – допущены были только командиры взводов, бойцы, которые переносили к самолету раненых, и наша медчасть – Ксанка с Олей. Я, воспользовавшись своей дружбой с Колей, тоже затесался в группу провожающих. Впереди всех, что-то обсуждая, шли командир с Уткиным и Певцовым. В руках у пилота я заметил два завернутых в мешковину пакета – улетал от нас он не с пустыми руками. В первом пакете, судя по форме, был захваченный мной саквояж с документами, а во втором – письма партизан.

С письмами вообще вышла интересная история. Еще утром, когда в лагере появились люди с Большой земли, протянувшие ниточку связи за линию фронта, многим пришла в голову идея передать через них весточку своим родным и близким. Но сразу же возникла проблема – бумага в отряде была страшным дефицитом. Только у радиста имелись два блокнота, предназначенные для составления шифровок, да у майора в планшетке сохранилась тетрадь. Точно такая же проблема была и с карандашами. Поэтому по лагерю, в поисках хоть клочка бумаги и огрызка карандаша, начали бегать целые толпы. Несколько раз вспыхивали ссоры, когда немногие счастливчики, таки разжившиеся где-то письменными принадлежностями, отказывались делиться своей добычей со всеми желающими – если б разделить те несколько добытых листков на всех, каждому достался бы клочок не больше почтовой марки. Особенно досталось тогда Горбунову. Завскладом вскоре устал отвечать бойцам, что бумаги у него нет, и устроил целый скандал. Со своими жалобами он дошел даже до майора. Видя такую ситуацию, положение спас Певцов, у которого имелось несколько блокнотов. Два блокнота он пожертвовал партизанам, и те их мгновенно растерзали, установив, что каждому полагается по половине листика. Имевшиеся карандаши тоже пришлось делить – каждый был разрезан на четыре маленьких кусочка, за которыми выстроилась целая очередь.

Когда окончательно стемнело, самолет вручную выкатили на взлетную полосу, и, пока бойцы грузили раненых, остальные принялись прощаться с гостями, отбывающими за линию фронта. Хотя количество провожающих было строго ограничено командиром, все равно людей набралось достаточно. Каждый считал своим долгом пожать руку летчику, наладившему для нас связь с Большой землей, и корреспонденту. Со всех сторон слышались пожелания доброго пути и просьбы поскорее возвращаться. В конце концов, когда самолет уже был готов к взлету, снова пришлось вмешаться майору, чтобы освободить гостей из объятий партизан. Гости скрылись в люке самолета, и через несколько минут тот, рыча моторами, отправился в обратный путь. А мы остались стоять на поляне, глядя вслед стремительно исчезающей на фоне ночного неба тени.

Возвращались мы в лагерь не всей толпой, а небольшими группками. Кто-то, устав, отправился в обратный путь раньше, кто-то задержался, продолжая глядеть вслед самолету. Мы с Колей тоже немного постояли, покурили и пошли обратно. По дороге мы догнали Олю с Ксанкой.

— Устали? — спросил я девушек.

— Весь день раненых готовили, — вздохнула Оля.

Мы продолжили путь вместе, обсуждая последние события. Говорили о самолете, о новостях, о митинге. Оля радостно сообщила, что вместе с остальным грузом нам доставили хороший запас медикаментов и медицинские инструменты. А еще летчик обещал передать просьбу прислать в отряд врача – девушки вдвоем не справлялись с уходом за ранеными. Кроме того, Ксанка была всего лишь медсестрой и в лечении ей приходилось руководствоваться только наблюдениями за работой нормальных врачей еще с того, довоенного времени. А Оля в медицине не имела вообще никакого опыта.

Как-то получилось так, что Коля с Ксанкой нас обогнали. Внезапно я понял, что мы с девушкой остались практически наедине – только далеко впереди слышались тихие голоса наших спутников. По напряженному молчанию я понял, что девушка тоже осознала этот момент.

— Как думаешь, когда самолет снова прилетит? — попытался я завязать разговор.

— Не знаю, — ответила девушка, — но прилетит обязательно. Теперь нас не бросят!

— Конечно не бросят! — поддержал я. — Теперь у нас все будет. И оружие будут привозить, и патроны, и лекарства. Ты точно не хочешь улететь в тыл? Ведь пришлют хорошего врача.

— Нет, — качнула головой Оля и твердо добавила: – Не полечу!

Убеждать упрямую девушку, как я понял, было бесполезно. Мы снова помолчали. Я достал папиросу из тех, которыми угощал нас Певцов, и заметил, что девушка тоже собирается закурить.

— Выкинь эту гадость, — сказал я, отбирая у нее папиросу, — и чтобы я больше не видел, как ты куришь!

— А ты мне кто? — взвилась вдруг Оля. — Чего командуешь?

— Глупая, — я попытался говорить как можно более нежно, — я же о тебе забочусь! Ну не надо тебе курить.

— А тебе надо? — Запал девушки немного угас.

— И мне не надо, — ответил я. — Потому и тебе не разрешаю. Думаешь, я не хотел бросить? Тысячу раз уже жалел, что начал курить…

— А давай вместе бросим! — вдруг повернулась ко мне Оля. — Если ты говоришь, что это так вредно, то я не буду курить, и ты не кури.

— А давай! — рассмеялся я. — С этого момента ведем здоровый образ жизни.

Я скомкал обе папиросы и выбросил их в кусты. Конечно, разумнее было бы оставить их у себя. Даже если не курить – их вполне можно поменять на что-то полезное или угостить кого-то. Но эта мысль пришла мне в голову уже позже.

— Спать совсем не хочется, — после некоторой паузы перевела разговор на другую тему Оля. — Столько всего произошло за сегодня.

— И мне не хочется, — поддержал ее я, хотя спать все же хотелось. — Ты не думала домой вернуться?

Девушка промолчала, и я продолжил:

— Хотя бы проведать родных? Они ведь не так и далеко отсюда.

— Иногда думаю об этом, — помолчав, ответила Оля. — Но что я им скажу? Пропала на месяц, не сказав ни слова…

— Вот! Родители, наверное, искали тебя. Извелись вконец.

— Да… — грустно сказала девушка. — Мама, наверное, думает, что убили меня. Как деда…

Разговор поворачивал в направлении, явно неприятном для девушки. Я уже начал жалеть, что заговорил об этом. Блин, чем я думал, когда упомянул о ее родителях? Ясно же, что они будут Олю искать и найдут труп ее деда на хуторе. А в предположениях о дальнейшей судьбе пропавшей девушки очень немного вариантов.

— Ну вот и покажешься, — я попытался вложить в свои слова побольше оптимизма. — Мать успокоишь, может, еще поможешь чем-то. Продуктами там…

— Я подумаю, — ответила Оля, и по голосу ее было понятно, что мой оптимизм пропал даром.

— Оля, — я остановился и взял девушку за руки, — нечего расстраиваться. Все будет хорошо. Успокоишь маму и вернешься. А потом, когда война закончится, заживете счастливо…

Оля внезапно расплакалась и резко отвернулась, прижав ладони к лицу. Все напряжение, накопившееся с момента появления на хуторе ее деда немцев, выплеснулось в этих слезах. Я стоял и не знал, что мне делать. Неловко развернул девушку к себе и обнял ее, успокаивающе поглаживая по голове и говоря какую-то чушь.

— Война закончится… — всхлипывая, Оля приникла ко мне. — А мы переживем? Войну переживем?

— Переживем, Оля, — твердо пообещал я. — Обязательно переживем!

— А Лешка? А Феликс Натанович? А остальные, которые уже погибли?

— Оля… — я немного отстранил от себя девушку, — они были солдатами. Не повезло им. Зато каждый из них вложил свою жизнь в нашу победу…

Внезапно она снова прижалась ко мне, спрятав лицо на моей груди. Оля уже не плакала, но в ее голосе звучала такая тоска… Этого не описать.

— Я не хочу потерять еще и тебя. Слышишь?

— Ну что ты… — Я оторопел, и слова нашлись не сразу, а голос вдруг зазвучал хрипло. — Что со мной может случиться? Перестань… Ты о себе лучше подумай…

— Если ты погибнешь, — Оля подняла ко мне лицо, и ее глаза в лунном свете казались просто огромными, — я тоже жить не буду…

Поддавшись порыву, я приник к губам девушки. Она легонько дернулась, но сразу же обмякла и только крепче обняла меня. Об остатке ночи, как полагается джентльмену, я рассказывать не буду. Скажу только, что выспаться мне так и не удалось. Да и не хотелось уже. На душе было легко и радостно, будто после сдачи последних экзаменов. Все напряжение, все несчастья, случившиеся с нами с момента начала войны – для Оли, и с момента провала в прошлое – для меня, куда-то испарились, оставив только решимость. В эту ночь в моем списке вещей, за которые стоило воевать, прибавился еще один пункт – самый главный, занявший место в начале этого списка. За то, чтобы Оля в этой войне выжила. И не просто чтобы выжила, а еще и была счастлива.

Вернулся в наш овражек я уже утром. Коля ничего не сказал – лишь бросил на меня завистливый взгляд. Другие бойцы нашего взвода и вовсе ничего не знали. Я, блаженно потянувшись, присел рядом с Колей и достал свою трубку. Тут же вспомнил, что мы с Олей пообещали друг другу бросить курить, с сожалением повертел трубку в руках и снова спрятал ее в карман.

— Ты как кот, который сметаны обожрался, — глядя на меня, протянул Коля.

— Кстати о сметане, — я улыбнулся, — может, сходим чего-то поедим?

Коля мгновенно посерьезнел:

— Некогда есть. Командир к себе вызывает. Я только тебя ждал.

— А я тут при чем? — удивился я. — Ты у нас взводный…

— Не знаю, — Коля покачал головой, — сказали, чтобы мы оба пришли.

— Ну, тогда пошли.

Я встал и, пытаясь успокоить голодный желудок, зашагал к лагерю.

Обстановка в центре лагеря меня насторожила. Мы приближались к полянке, на которой обычно проходили совещания, когда я заметил бойца, явно стоящего на посту. Он стоял на уважительном расстоянии от нашего «штаба» и заворачивал бойцов, идущих в том направлении. Нас он пропустил без вопросов, бросив лишь мимолетный взгляд. Раньше такого никогда не было – каждый ходил свободно по всему лагерю. Похоже, намечалось что-то серьезное. Только что и с чем все это связано?

На поляне сидели майор и Митрофаныч. При виде последнего я невольно улыбнулся – как-то так получилось, что давненько уже с ним не пересекались. Приятно было узнать, что старый партизан жив, здоров и, как обычно, бодренько пыхтит своей самокруткой. Митрофаныч тоже был рад меня видеть.

— Как жисть, Лексей? — улыбаясь, поздоровался он. — Давненько тебя не было видно.

— Все хорошо, Митрофаныч, — улыбнувшись в ответ, ответил я. — Воюем помаленьку…

— Помаленьку уже не получится, — задумчиво прервал наш разговор майор. — Давайте садитесь, и обсудим кое-что.

Судя по всему, о цели собрания Митрофаныч был уже осведомлен. Если мы с Колей переглянулись при словах майора, то старик только покачал головой.

— Значит, так, бойцы, — продолжил майор, когда мы заняли свои места, — дело нам предстоит серьезное. С самолетом вчера прислали пакет с приказом командования.

Он сделал паузу, внимательно осматривая нас, видимо пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова. А какое они произвели впечатление? И так, учитывая то, что совещание впервые держалось в секрете, понятно, что все очень серьезно. Да еще и то, что приказ нам передали не по рации, а с самолетом. Кстати, подумалось мне, может, то, что из-за фронта нам так оперативно прислали самолет, — это не столько забота об оставшихся во вражеском тылу партизанах, сколько необходимость передать этот самый пакет? Интересно, какая светлая идея пришла в штабные головы? И каким конкретно боком она нам выйдет?

— Все вы в курсе, что Красная армия сейчас старается удержать Киев, — продолжал майор. — И все, думаю, догадываются, что положение там очень серьезное.

Мы промолчали. Лишь я, поддавшись порыву, кивнул, продолжая внимательно слушать командира. Тот сделал паузу, ожидая, чтобы его слова поглубже укоренились в нашем сознании, и продолжил:

— Командование приказывает нашему отряду перерезать главные магистрали, по которым немцы доставляют войска и снабжение к Киеву. Мы должны уничтожить мост возле Гощи на шоссе Ровно – Новоград – Волынский – Житомир – Киев и железнодорожный мост через Случь у Сарн.

Сарны. Что-то очень знакомое. Читал… Надо постараться вспомнить. Мосты у Сарн… Сарнский крест! Точно! В мемуарах Вершигоры описывалось, как они взрывали там мосты. Только они уничтожили не один, а четыре или пять мостов. Причем по плану они взорвали их одновременно. Погодите, если мы уничтожим мост у Сарн, то что там будет взрывать через год-два Ковпак? Или немцы уже успеют все восстановить? В любом случае какое-то нехорошее предчувствие. Да и Сарны вроде бы далековато отсюда. Это же уже Белоруссия.

— Почему именно мы должны идти под Сарны? — почти повторил мои последние мысли Коля. — Туда же идти неизвестно сколько. Что, командование не могло найти кого-то поближе?

— До Сарн отсюда… — Майор разложил карту, провел по ней пальцем и продолжил: – Около ста тридцати километров. А почему поручили это дело именно нам – значит, ближе у них никого нет. В любом случае мы получили приказ и надо думать, как его выполнять. У кого какие идеи?

Мы сидели и изучали карту. Вот она, Гоща, — немного юго-восточнее нас. А вот Сарны – тонкая полосатая нить железной дороги шла от Ровно, петляя до Александрии, а потом, почти по прямой, на севере – до Сарн. Далеко. Первым свои мысли высказал Митрофаныч.

— Мосты одновременно рвать надо, — скручивая очередную самокрутку, проговорил партизан. — Ежели сначала здесь взорвем, а потом пойдем до Сарн – это нам будет сто шестьдесят – сто семьдесят километров топать. Пока дойдем, шоссейку немцы уже снова наладить успеют.

— Согласен, — кивнул майор, — я ночью уже думал об этом.

— Но делить отряд… — вмешался Коля.

— А у тебя есть другие предложения? — огрызнулся майор. — Думаешь, мне хочется дробить силы? А что делать?

— В любом случае, — вмешался я, — мы всем отрядом к Гоще все равно не сможем отправиться.

Все посмотрели на меня, а я уперся взглядом в надпись «Гоща» на карте.

— Там везде открытая местность. — Я указал на карту. — Клочок леса только вот – севернее. И он слишком мал, чтобы там спрятаться.

Все смотрели на мой палец, указывающий на малюсенькое зеленое пятнышко, примерно в полутора километрах от моста. Действительно, лесной массив, в котором мы укрывались, заканчивался в двадцати – двадцати пяти километрах от нашей цели. А дальше шло открытое пространство, усеянное селами и хуторами, изрезанное сеткой дорог. Укрыться здесь было негде. Кроме того, чтобы добраться до Гощи, надо было пересечь еще одну большую дорогу, не шоссе, но, судя по отметке на карте, это была довольно мощная артерия.

— Кстати, — сформулировал я пришедшую в голову мысль, — вот от шоссе отходит еще одна большая дорога, которая переходит на другой берег реки, а дальше идет на восток и снова вливается в шоссе. Если мы взорвем мост на шоссе, немцы переключатся на нее. Им просто придется делать небольшой крюк. А вот еще есть крупная дорога, вливающаяся в ту, которую я предлагаю перерезать у Дроздова. Значит, надо еще взрывать мост у Тучина.

Повисло молчание. Все разглядывали сетку дорог на карте, думая… Впрочем, откуда я знаю, о чем они думали? Каждый, наверное, о своем, но то, что мысли их были связаны с предстоящим заданием, — это факт.

— Значит, понадобится еще один отряд, — решил наконец майор, — который уничтожит мост у Дроздова и Тучина. Четыре моста…

— Там много людей не надо, — махнул рукой Митрофаныч. — Мосты, те два, старенькие, деревянные. И взрывчатки много не уйдет. Можно их просто сжечь.

— И дорога там второстепенная, — поддержал его Коля. — Охранять вряд ли будут.

— Только взрывать эти мосты, у Дроздова, Тучина и у Гощи, надо одновременно, — уточнил я. — Если бегать туда-сюда, то один мост мы уничтожим, а на втором немцы такую охрану поставят, что не пробьемся. Так что в любом случае надо по отряду на мост.

— Значит, так и сделаем, — подумав, медленно произнес майор, все еще не отрывая глаз от карты. — Разбиваемся на четыре группы. Предложения по численности групп?

— На мост у Сарн, — начал Коля, что-то одновременно просчитывая в уме, — надо не меньше ста пятидесяти килограммов тола. Это если повесить каждому по десять килограммов, плюс еще десять – пятнадцать килограммов оборудования – понадобится не меньше семнадцати человек. Еще человек десять для разведки и охранения. Итого около тридцати человек.

Мы внимательно слушали, считая вместе с Колей. Насколько я видел, майор был с ним согласен. Только вот Митрофаныч внес свое замечание.

— Ты учти, — перебил он, — что путь туда неблизкий. Вам идти четыре-пять дней, а по лесу – так и всю неделю. Мало ли что может случиться. А ежели в бой вступать придется? Надо туда людей и взрывчатки взять с запасом.

Майор, соглашаясь, кивнул. Чуть подумав, согласился и Коля. Действительно, если будет бой и потери, то часть тола может пропасть, а оставшегося не хватит для уничтожения моста. Не топать же сотню километров обратно, чтобы пополнить запасы!

— Я вот что думаю, — продолжил Митрофаныч, — засиделись мы здесь. Немец со дня на день может начать леса прочесывать – уж больно мы ему насолили. А после того как мосты неподалеку взорвем – и вовсе взбесится.

Митрофаныч сделал паузу и принялся разглядывать карту. Мы терпеливо ждали продолжения, но старик все молчал.

— И что ты предлагаешь? — не выдержал майор.

— Леса там, у Сарн, хорошие, — наконец-то произнес Митрофаныч. — Большие. И болот много – есть где укрыться. Хорошо бы туда всем отрядом перебраться.

Майор нахмурился. Он долго сидел, молча изучая отмеченные на карте белорусские леса. А я думал, что идея Митрофаныча сейчас очень кстати. Действительно, в тех лесах наш отряд может затеряться так, что можно будет не особенно беспокоиться о преследовании со стороны немцев. Историей доказано, что нет места безопаснее для партизан. Не зря ведь именно там будет позднее организован Партизанский край, практически неподконтрольный немцам. И именно там появятся многотысячные партизанские соединения, нагоняющие ужас на врага одним фактом своего существования. Так что я считал, что «переезд», предложенный Митрофанычем, полностью оправдан.

— То есть ты предлагаешь, — задумчиво, будто для себя, произнес после долгого молчания майор, — перебраться на север и действовать там. Без приказа командования…

— Когда отправимся на задание, — парировал Митрофаныч, — отряд на долгое время все равно перестанет существовать. Появятся три отдельных отряда, которые разойдутся в разные стороны, и еще один – который останется охранять имущество и раненых. И пока они соберутся… А кто-то может ведь и не вернуться.

— А потом на нас, после взрыва мостов, навалятся немцы, — поддержал я старика. — Завернут проходящую мимо дивизию, пока мост ремонтируют, зашлют в лес разведчиков, пустят самолеты нас искать… А потом, когда, рано или поздно, вычислят, где мы находимся, поставят заставы в селах и хуторах вокруг, начнут прочесывать лес, бомбить…

— Что за пораженчество? — вскинулся майор, а я видел, что Митрофаныч со мной полностью согласен.

— А не забыли, как ваш отряд спас нас там, у Горыни? — напомнил я. — Мы тогда тоже долго оставались на одном месте. Собрались уйти – да поздно оказалось. Товарищ майор, это не пораженчество. Мы действительно засиделись на одном месте. Предлагаю сделать основной базой те леса, а если у командования будут соответствующие приказы, высылать в рейд группы.

— Товарищ командир, — на этот раз отозвался, поддержав меня, Коля. — Действительно, большинство ведь уйдет к Сарнам. Разумнее там и остаться, а не бегать туда-сюда сотни километров.

В конце концов, после долгих споров и размышлений, мы-таки уговорили майора согласиться с предложением Митрофаныча. Весомым аргументом также послужило то, что ждать следующего сеанса связи, просить разрешения на переход, а потом дожидаться, пока неповоротливая штабная машина даст разрешение, — означало терять слишком много времени и откладывать выполнение основного задания. Было принято решение отправить отряд, численностью не больше сорока человек, на юг. Дальше он должен был разделиться. По десять человек отправляются к Дроздову и Тучину, а остальные двадцать – займутся шоссейным мостом у Гощи. Самое главное – это скоординировать действия групп так, чтобы три находящихся недалеко друг от друга моста были уничтожены практически одновременно. Мы решили, что разброс по времени между взрывом первого моста и уничтожением остальных должен быть не более сорока минут – это максимальный промежуток времени, за который немцы придут в себя, определят новый путь для переброски войск и вышлют туда усиленную охрану. Разброс времени с уничтожением мостов через Горынь и железнодорожного моста через Случь у Сарн был не настолько принципиален – здесь мы допустили, что главное – взорвать все мосты в один день. Поэтому было решено, что основной отряд отправится к Сарнам завтра утром. Посчитав по карте, майор вместе с Митрофанычем определили, что на дорогу им понадобится не меньше пяти дней плюс два дня в запасе. Итого мосты на Горыни оставшаяся группа должна взорвать ровно через неделю. Не раньше и, особенно, не позже.

— Так, — подвел итог майор, — я веду отряд к Сарнам. К мостам у Дроздова, Тучина и Гощи отряд поведет Комов, как хорошо знающий местность. Комов, ты идешь до самого моста у Гощи. Командиров групп, которые направятся к Дроздову и Тучину, назначишь сам. Подрывником с тобой идет Найденов. Сердюк, Найденов как, справится?

Не поколебавшись ни мгновения, Коля кивнул:

— Справится, товарищ командир!

— Отлично, — продолжил майор. — Выделишь ему в помощь половину своего взвода.

Коля снова кивнул.

— А ты, Найденов, — майор повернулся ко мне, — лично отвечаешь за мост на шоссе. Остальные мосты – цель второстепенная. Главное твое задание – мост у Гощи. Так что взрывать его будешь лично. Тебе все ясно? Вопросы?

Вопросов у меня не было.

— Сделаю, товарищ майор! — ответил я, а сам не отрываясь смотрел на обширные открытые пространства вокруг Гощи. До ближайшего, и то мало чего стоящего клочка леса от моста было около двенадцати-пятнадцати километров. И еще нас будут отделять от него две мелкие речушки. При виде этой местности, обозначенной на карте, в голове обеспокоенно завозился инстинкт самосохранения, а где-то внутри зашевелились очень нехорошие предчувствия.

— Тогда все. Готовимся. И предупреждаю, дело очень серьезное. Никому – слышите? — никому из бойцов, кроме командиров групп, о цели задания не говорить.

Возвращались мы с Колей молча. Не знаю, как он, а я все обдумывал полученное задание. На моей ответственности оказались три моста. Три! Хотя лично мне было приказано взорвать шоссейный мост, но остальные два должны были взорвать бойцы, которые будут у меня в подчинении. Вот и получается… Но это еще полбеды. К мосту через шоссе подобраться будет очень сложно. А выполнить задание – об этом даже не хотелось думать. Кроме открытой местности, преградой нам будет служить еще и движение на шоссе, которое, как я подозревал, должно быть весьма оживленным. В общем, задачу мне поставили – я всеми силами гнал это слово из головы – самоубийственную. И Коля тоже хорошо это понимал.

— Кого думаешь с собой взять? — наконец спросил он, когда мы уже подходили к своему овражку.

— Селиванова. Я с ним и раньше работал. А остальных – кого дашь… — пожал плечами я. — Решай сам. Мне надо не меньше восьми человек. А лучше – десять.

— Добро. Будет тебе десять человек.

Мы вышли к овражку и остановились на его краю.

Я осмотрел наше хозяйство, которое вскоре придется покинуть. Почти весь наш взвод был здесь. Бойцы отдыхали кто как мог – кто-то спал, некоторые, разбившись по кучкам, болтали, кто-то занимался своим оружием или снаряжением. Стандартная картина «Солдаты на отдыхе».

— Ну что, — сказал Коля, — «порадуем» ребят?

— За такую радость… — я пожал плечами. — Чего тянуть? Завтра вы выходите. Надо еще снаряжение разделить и вообще подготовиться.

— Строиться! — рявкнул Коля, чуть не оглушив меня. До этого момента я даже не подозревал о том, что сержант обладает таким командирским голосом.

Бойцы мгновенно повскакивали и встали в какое-то подобие строя. Кое-кто, видимо ошарашенный криком командира, даже встал по стойке «смирно». Впрочем, ошарашены неожиданным построением были все – бойцы недоуменно переглядывались, а кто-то даже шептался. Мы с Колей прошли вдоль строя. Командир внимательно осматривал бойцов, но пока молчал. Интересно, это он специально эдакую театральную паузу делает или просто думает, как получше ввести бойцов в курс дела о предстоящем задании?

— Бойцы! — наконец Коля остановился, причем так резко, что я чуть на него не налетел. — От командования получено очень важное задание, для выполнения которого взвод придется разделить. Те, чью фамилию назову, — шаг вперед! Селиванов! Денисенко! Буцко…

Каждый из бойцов, чья фамилия была названа, выходил из строя и замирал перед нами. Всех охватило напряжение, приковавшее взгляды партизан к выкрикивающему фамилии Коле. Когда тот закончил называть фамилии, перед нами стояли две шеренги.

— Первая шеренга, — продолжил командовать Коля, — поступает под командование Найденова. Сейчас всем разойтись. Проверить оружие и снаряжение. Завтра утром отряд выходит на задание. Разойтись!

Строй распался. Бойцы, переглядываясь и перешептываясь, разошлись в разные стороны. Без сомнения, они обсуждали неожиданный приказ. Да… Расслабились мы за последнее время. Сидели в основном без дела. А из занятий – только Колины лекции. Зато теперь придется очень сильно попотеть.

— Слушай, — спросил я, когда бойцы разошлись, — откуда у тебя такой командирский голос?

— От отца достался, — ухмыльнулся Коля. — Он у меня еще в империалистическую взводом командовал. И в Гражданскую командиром был – Колчака по Сибири гонял.

— Понятно. Значит, ты у нас – потомственный военный.

— Ага. Ладно, давай думать, что из снаряжения с собой возьмешь.

Мы двинулись к находящемуся неподалеку складу с взрывчаткой и подрывным оборудованием.

— На шоссейный мост тебе надо будет не меньше ста килограммов тола, — рассуждал по дороге Коля. — Чтобы с запасом, возьмешь сто пятьдесят. На те мосты, которые у Дроздова и Тучина, если они действительно такие хлипкие, как говорил Митрофаныч, хватит по двадцать килограммов. Ну, по тридцать – с запасом.

— Итого двести десять килограммов, — подсчитал я. — По десять килограммов двадцати бойцам. Нормально.

Мы позвали себе в помощь четырех бойцов и принялись складывать отдельно ящики с толом, предназначавшимся для моей группы. Справились минут за двадцать.

— Возьмешь с собой одну подрывную машинку, — продолжил Коля, когда мы отпустили бойцов и те удалились на приличное расстояние, — и бухту кабеля. Заряды на второстепенных мостах будешь подрывать огнепроводным шнуром. Согласен?

Я кивнул.

— Слушай, — мне в голову пришла идея, — у тебя вроде был где-то детонирующий шнур. Выдели мне одну катушку.

— Зачем?

— Мало ли… — Я пожал плечами. — Может, с машинкой что случится или прострел в кабеле…

— Бери, — согласился Коля.

Вскоре у нас образовалось два склада. Один побольше – который, вместе с отрядом, отправлялся к Сарнам – и поменьше – предназначенный для моей группы. Себе я отобрал «каждой твари – по паре». Просто так, на всякий случай. Кроме тола, кабеля, шнура и машинки, набрал еще кучу разных взрывателей, запас влагоизолирующей мастики, прорезиненной ленты и прочей мелочи. Мало ли что может пригодиться.

Мы с Колей присели отдохнуть. Коля закурил, напомнив мне тем самым, что я пообещал бросить. О предстоящем задании мы не говорили. Хотя подозреваю, Коля, как и я, все думал о том, сумеем ли выполнить приказ. Сумеем ли выжить и встретиться снова? Ответов на эти вопросы не знал никто. Так и сидели – молча. А потом, ближе к обеду, подошел Митрофаныч. Увидев нас, он подошел и присел рядом.

— Ну шо, хлопцы, готовитесь?

— Готовимся, — кивнул я. — Группу сформировали, взрывчатку и остальное распределили.

— Молодца! — похвалил Митрофаныч. — Тогда бери своих и айда на склад получать снаряжение.

— Какое снаряжение? — Я сразу не понял, о чем он говорит.

— Как это какое? — удивился мой «старый-новый» командир. — Склад-то уходит с основным отрядом. А чем мы воевать и что есть будем?

— Понял! — Я встал и крикнул: – Селиванов, ко мне!

Старый знакомый, которого передал мне в подчинение еще капитан Зыклов, появился будто из-под земли.

— Собирай бойцов, которые идут в нашей группе, и дуй на склад. Я буду там ждать. — И, когда Сережа бросился выполнять приказ, добавил: – Пусть мешки побольше возьмут! Будем припасы на весь выход получать.

— Шустрый какой, — как-то по-детски хихикнул Митрофаныч. — Мешки побольше… Ты еще из Горбунова того попробуй что-то вытрясти!

— Так ведь есть уже опыт, — подмигнул я, и мы с Митрофанычем отправились к складу отряда.

Несмотря на опасения наткнуться на стену скаредности хозяйственного Горбунова, получение снаряжения прошло без проблем. Когда мы вышли к складу, там уже выстроились остальные бойцы из группы, которая должна была отправиться к мостам через Горынь. Бойцы стояли в очереди, и завскладом быстро отоваривал каждого. Причем, судя по тому, что перебранок с Горбуновым и жалоб бойцов не наблюдалось, снаряжение каждому завскладом выделял если не щедро, то достаточно. Вот ведь бывают такие люди, восхитился я, самой природой предназначенные для какой-то специальности. Горбунов, судя по всему, был завскладом от этой самой природы. В обычное время от него и гвоздя не допросишься, а как надо на дело идти – отсыплет все, что потребуется, да еще и с верхом! Судя по улыбке Митрофаныча, его посетила схожая мысль. Вскоре подошли мои подрывники. Пока получала положенное остальная часть группы – бойцы, которые были под началом у Митрофаныча, я построил своих и встал впереди, терпеливо дожидаясь своей очереди.

— Здравствуйте, уважаемый! — Когда отошел последний боец, стоявший передо мной, и я оказался лицом к лицу с Горбуновым, вспомнилась моя шутка при первой встрече с завскладом. — И шо ви имеете нам сегодня предложить?

На долю секунды, видимо вспомнив неудачную попытку выманить у меня автомат, он нахмурился, потом широко улыбнулся:

— А что вам надо?

— Патроны, — начал перечислять я, — гранат побольше, консервы, брезент, веревки…

По мере перечисления требующегося мне снаряжения улыбка на лице Горбунова угасала.

— Я даже не буду с тобой торговаться, — кисло сказал он, — знаю, что бесполезно. Ты мне только объясни – зачем тебе брезент и веревки?

— Как это зачем? — Я продолжал мило улыбаться. — Брезент нужен, чтобы защитить тол от воды. Мало ли, вдруг дождь! А веревка – чтобы заряд закрепить… если придется где-то.

Я чуть было не проговорился насчет моста, но вовремя спохватился, вспомнив, что цель нашего задания должна держаться в секрете. Так что слово «мост» так и не сорвалось с моего языка, хотя усиленно рвалось наружу. Горбунов, как и обещал, выдал моим бойцам все, что я запросил. Даже не возражал, когда я попросил выдать тройную норму патронов, а лично мне выдал целых шесть полных магазинов к моему МП.

После того как я убедился, что бойцы получают снаряжение в достатке, и приказал им отнести все выданное, когда закончат, в наш овраг, снова подошел к Митрофанычу:

— Я вот что подумал. Надо бы пулеметов и запас патронов к ним побольше. Вдруг придется мост удерживать, пока минировать будем.

— Так я ж не первый день воюю! — Митрофаныч явно возмутился тем, что я посмел предположить, что он, обдумывая предстоящую работу, что-то мог упустить. — Пять пулеметов нам командир в группу дал и двойной запас патронов к ним. Так что лучше за своими минерами смотри.

Остаток дня я пересчитывал и перепроверял снаряжение своей группы, обсуждал с Колей, как лучше всего заложить заряды на мосту, и занимался другими вопросами подготовки к боевому выходу. Замотался настолько сильно, что даже закурил, лишь после пары затяжек вспомнив, что обещал бросить. Это сразу же натолкнуло на мысль, что Оля ведь тоже уходит к Сарнам. Сразу стало жутко стыдно, что даже после прекрасной вчерашней ночи, замотавшись со своими хлопотами, я совсем забыл о девушке. Кто знает, когда теперь с ней увидимся и увидимся ли вообще? Напоследок осмотрев еще раз свою группу и убедившись, что все в порядке, я отправился к лазарету.

Оля была занята. Они с Ксанкой готовили раненых к предстоящему длительному переходу и замотались не меньше меня. И даже больше – если я мог многие вопросы поручить своим бойцам, оставив себе лишь общее руководство, то девушкам приходилось со всем справляться вдвоем. Только для переноски тяжестей привлекали время от времени пробегающих мимо бойцов. Когда я появился в лазарете, первой меня заметила Ксанка. Секунду посмотрев на меня, она отвернулась и что-то прошептала стоявшей рядом Оле. Девушка тоже обернулась:

— Лешка, погоди пару минут, хорошо? Я сейчас освобожусь.

Прождал я гораздо дольше – минут пятнадцать. Но в конце концов Оля подбежала, и мы медленно пошли по лагерю.

— Это правда, что вы не идете с нами? — сразу же спросила девушка. Голос у нее был уставший и очень грустный, но в глазах светилась надежда, что услышанные ею слухи о том, что я не ухожу со всем отрядом, не оправдаются.

— Правда, Оля, — ответил я, и надежда в ее глазах исчезла. — Командир нас на задание отправляет.

— Понятно… — только и вздохнула она, и дальше мы шли несколько минут молча.

Никаких слез, никаких «останься, не оставляй меня!», вообще ничего, кроме грусти от скорого расставания. Видно ведь, что любит меня, но понимает, что война и я должен выполнить свой долг – может, умереть, но сделать все, чтобы приказ был выполнен. Интересно, подумалось мне, есть ли еще в мое время такие девушки? Чтобы безропотно отпустили мужчину, когда Родина в опасности, зная, что тот может погибнуть?

Мы вышли за пределы лагеря, и я заметил, что идем по направлению к месту, откуда вчера провожали самолет. По той самой дороге, по которой возвращались вчера и на которой нашли наконец-то выход наши чувства. Случайно ли?

— Ты хоть выспалась? — спросил я первое, что пришло в голову. Мысли, как и вчера, упрямо разбегались перед попытками ухватить хоть одну из них.

— Поспала час. — Оля опустила глаза и покраснела. — Ты вернись, Леша, хорошо?

— Вернусь, солнышко. — Я остановился и прижал девушку к себе. — Обязательно. А ты меня дождись.

Оля кивнула и спрятала лицо у меня на груди.

— Все будет хорошо, — продолжал я, поглаживая ее по голове, — вернусь, и все будет хорошо…

Мы простояли так… Не знаю, сколько мы стояли. В конце концов девушка подняла голову, и я увидел на своей куртке темные пятна, оставленные ее слезами, и влажные, полные грусти глаза. Мы поцеловались, и время перестало существовать. Ушли все мысли и все проблемы. Стало невообразимо далеким предстоящее задание, несущее нам разлуку. Лишь два сердца в мире бились в тот час, пока мы стояли на еле заметной тропинке, слушая звук их биения и песню леса.

А потом она убежала. Резко отстранилась от меня, покраснев, пролепетала что-то о том, что ей надо возвращаться в лазарет, и унеслась обратно в лагерь, оставив меня стоять среди леса в полном недоумении. На сердце было тяжело как никогда – к мрачным предчувствиям добавилась еще горечь предстоящей разлуки с Олей. Я не выдержал и все-таки закурил. Пора было и мне возвращаться в лагерь. Мало ли какие вопросы потребуют моего присутствия – я ведь снова командовал подразделением. Выбив о каблук трубку, я отправился обратно, размышляя, удастся ли мне этой ночью поспать или снова не высплюсь. Скорее всего – последнее.

Поспать удалось, но совсем недолго. Я отхватил только пару часов перед самым рассветом. Просыпаться очень не хотелось, но не проводить боевых товарищей и Олю в их поход к Сарнам было бы… даже не некрасиво, а гораздо хуже. Тем более, кто знает – встретимся ли мы вновь? Время сейчас такое. В общем, несмотря на протесты организма, требующего законного сна, пришлось вставать. Лагерь шумел больше обычного. Тут и там прощались бойцы, сновали с поручениями посыльные, в последний раз перед походом проверяли снаряжение. Чуть в стороне группа бойцов под руководством Горбунова заканчивала погрузку имущества на несколько имевшихся в отряде телег. Все были заняты.

Первым делом я пошел искать Олю. Позавтракать я решил позже – не хотелось тратить время. Но все равно пришлось ждать. Оля была занята подготовкой к пути раненых – проверяла повязки, перебинтовывала – в общем, с головой ушла в свою медицину. На меня она бросила только быстрый взгляд и, поздоровавшись, попросила подождать. Пока я слонялся без дела вокруг бывшего лазарета, меня разыскал Коля, принявшийся, уже в который раз, повторять инструкции по закладке зарядов на мосту, подсоединению проводов и по прочим моментам подрывного дела. А потом, когда я, заметив, что Оля вроде бы освободилась, заверил его, что все это уже знаю наизусть и вообще вижу во сне, прозвучала команда строиться.

Мы выстроились двумя шеренгами – длинная шеренга, в которой стояли отправляющиеся к Сарнам партизаны, и короткая – наша группа. Вдоль шеренг молча расхаживал из стороны в сторону майор, то ли присматриваясь к снаряжению бойцов, то ли думая над речью.

— Бойцы! — майор остановился резко и внезапно. — Родина поручила нам ответственное задание…

Легкий гул перешептывающихся партизан стих, будто обрезанный. Все внимательно слушали командира. Еще бы! С того момента, как началась подготовка к походу, по лагерю начали распространяться самые разные слухи о цели этого похода, которая держалась в секрете. Должен сказать, что истинную цель никто так и не угадал, а попытки подкатиться к тем, кто был осведомлен в этом вопросе, закончились неудачей. Дошло даже до того, что партизаны всерьез обсуждали версию, по которой лично товарищ Сталин приказал нашему отряду прорываться через линию фронта и ударить в тыл немецким частям в месте, в котором планировалась важная контратака Красной армии (направление прорыва и подробности плана операции менялись с каждым новым рассказчиком). Еще одной версией, которая мне больше всего понравилась, было то, что ожидалось прибытие какой-то очень важной немецкой птицы и нашему отряду приказано ее ликвидировать. В общем, сейчас все стояли и пытались найти в словах майора хоть намек на цель предстоящего похода.

— …для выполнения боевого задания, — продолжал майор, — наш отряд должен разделиться на две группы. Командиром группы, которая остается здесь, я назначаю Комова…

Не буду приводить всю речь майора целиком. Скажу лишь, что после кадровых вопросов с назначением Митрофаныча командиром группы и меня – командиром оставшихся подрывников майор перешел к стандартной речи о том, что Родина в опасности и мы должны приложить все силы для того, чтобы изгнать фашистских гадов со своей земли. Особо он сделал ударение на том, что поставленная нашему отряду задача является важным звеном в цепи действий, направленных на общий результат – победу. Конкретно же о цели командир ничего не сказал, вызвав несколько разочарованных вздохов среди партизан. Речь продолжалась минут десять, которые я провел борясь со сном. Нет, не только потому, что жизнь в будущем привила мне стойкое неприятие всяческой агитации. В основном причиной моего состояния было то, что та пара часов сна, которые удалось выкроить, были восприняты организмом как издевательство или неудачная шутка.

Когда майор закончил свою речь, шеренги снова перемешались – партизаны продолжили прерванное прощание. На этот раз мне все же удалось выловить Олю. Но прощание с ней получилось какое-то скомканное.

— Береги себя… — сказала девушка после того, как мы некоторое время просто молча постояли, глядя друг на друга.

— Ты тоже береги себя, — ответил я и снова замолчал, не зная, что еще сказать.

Точнее, я многое хотел сказать, но слова почему-то не хотели покидать язык. Они не предназначались для чужих ушей, которые в избытке имелись вокруг. В конце концов, решившись, я порывисто обнял Олю и прижал ее к себе. Но эти объятия – как хочется, чтобы в этот момент время застыло! — продолжались только пару секунд. Девушка, вначале прильнувшая ко мне, резко вырвалась:

— Береги себя! Я буду тебя ждать! — и убежала.

А я стоял и смотрел ей вслед. Впрочем, недолго.

Вскоре на меня налетел Коля.

— Давай прощаться, что ли, — сказал он.

— Прощаться не будем, — улыбнулся я. — Встретимся еще!

И мы обнялись. По-дружески, как двое мужчин, которым довелось многое пережить вместе. Это в будущем все пошлят, а сейчас… Сейчас это было выражением дружеской любви и уважения.

— Конечно встретимся! — хлопнув меня по спине, Коля отошел на шаг. — Держись, Найденов. Не рискуй по-глупому.

— И тебе того же, Коля. Мы с тобой еще на развалинах Берлина водку пить будем.

— Договорились, — подмигнул тот. — С тебя бутылка!

— Да хоть ящик! — рассмеялся я. — Ладно, давай иди к своим бойцам. Вон уже колонна строится.

Крепко пожав мне на прощание руку, Коля убежал. Я огляделся – вокруг гурьбой стояли бойцы, с которыми мне предстояло идти к Гоще. Чуть в сторонке о чем-то тихо разговаривали командир с Митрофанычем. А в десятке метров от нас в походном строю стоял остальной отряд, бодрый и готовый выполнить задачу. Ну вот и все. Расходимся. Как в той песне? «Дан приказ ему на запад. Мне – в другую сторону…»

— «…Уходили комсомольцы, — промурлыкал под нос я, — на Гражданскую войну…»

В конце колонны, возле телеги с ранеными, я заметил Олю. Девушка делала вид, что что-то поправляет у одного из лежащих в телеге бойцов. Почему делала вид? Потому что в этот момент она смотрела на меня. Очень грустно смотрела. Я улыбнулся и помахал ей рукой. Кричать ничего не стал – многое, конечно, не было сказано, но все, что можно сказать не наедине, мы уже друг другу сказали. А остальное… скажем. Обязательно скажем, когда встретимся вновь.

Майор пожал руку Митрофанычу и прошел в голову колонны. Мы все стояли и смотрели вслед удаляющимся товарищам. Вскоре хвост колонны скрылся за деревьями, а потом стих и шорох сотен ног. Постояв еще немного, партизаны начали расходиться по своим делам.

— Ну, командир, — я подошел к Митрофанычу, — что теперь делать будем?

— А шо делать? — старик казался полностью погруженным в процесс свертывания очередной самокрутки. — Задание выполнять будем.

— Будем, — согласился я. — Я вот думаю, что не стоит нам затягивать с выходом. Лучше всего было бы выйти сегодня-завтра да разведать хорошо, что там у наших мостов творится.

— И то верно. Времени у нас неделя – чего сидеть и мхом обрастать? Давай завтра и выйдем.

— Тогда я пошел готовиться?

— Иди, Лексей, — Митрофаныч справился наконец с самокруткой и выпустил густой клуб дыма. — Только вечером зайди. Командир мне карту выделил – посмотрим, что да как.

Я кликнул своих подрывников.

— Завтра утром выходим, — объявил я, когда все мои бойцы собрались. — Всем распределить груз, проверить снаряжение, и чтобы к рассвету были готовы. Выполнять!

Лишних вопросов никто не задавал. Как только я закончил, все разбежались по делам. Остаток дня я занимался подготовкой. Проверил и перепроверил свое снаряжение, почистил оружие, проверил снаряжение своих бойцов и внимательно следил за распределением груза. Здесь я столкнулся с проблемой – когда рассчитывали груз взрывчатки на каждого бойца, мы совершенно упустили из виду, что кроме взрывчатки придется нести еще другие припасы – еду, патроны и прочее, оставленное нам со склада Горбунова. В итоге у каждого из двадцати бойцов, не занятых в разведке и охранении, за плечами только казенного имущества висело более пятнадцати килограммов. Не обделил я и себя, взяв груз наравне с остальными бойцами. За всеми этими хлопотами незаметно наступил вечер. Вырвать хоть часик для сна, как я надеялся, у меня не получилось. Когда большинство вопросов было решено, солнце уже прошло большую часть пути к закату и пора было идти к Митрофанычу.

— Лексей, а я уж собрался тебя искать, — когда я подошел, Митрофаныч достал из-за пазухи сложенный лист карты. — Вот смотри, шо я думаю. Пока будем вести разведку, остановимся вот в этом лесу у Чудницы.

Мне этот расклад не особо понравился. Если идти на дело из леса, в котором предлагал расположиться Митрофаныч, то придется или идти к мосту через село, или переправляться через реку, на другом берегу которой возле моста ничего по карте не было. Эту мысль я и высказал.

— А ты шо предлагаешь? — спросил в ответ на мои мысли вслух Митрофаныч.

Я вновь принялся изучать карту и вскоре понял, что других вариантов нет. Не сидеть же нам в самом деле целый день в открытом поле!

— Придется переправляться через реку, — вздохнул я. — Если через село пойдем, собаки могут выдать. А как вообще пойдем?

— Бес его знает! — на этот раз пришла очередь Митрофаныча вздыхать. — Цельный день смотрю. Ежели идти туда, где лес больше всего на юг выдается, то по пути хуторов много проходить будем. Кто-то, да заметит. Ежели крюк делать, шоб хутора обойти, — бог знает сколько верст намотаем лишних…

— А если пройти возле Тучина? — перебил я. — Там через столько много хуторов идти не придется. А потом рванем к Чуднице, обойдя по дуге Воскодавы? За ночь километров двадцать пять одолеем?

— Мы-то одолеем… Но, опять же, мимо Тучина идти… И потом по полям бежать…

— А по-другому как? Через лесные хутора тридцать километров идти? А если крюк будем делать – можем не успеть в срок.

— Значит, пойдем через Тучин, — Митрофаныч еще пару минут молча смотрел на карту, а потом сложил ее и снова спрятал за пазуху. — Иди выспись, Лексей. Завтра на рассвете выходим.

Проспал я всю ночь как убитый. Зато проснулся относительно свежим. Наутро, наскоро перекусив, я в последний раз проверил свое снаряжение и снаряжение своих бойцов, забросил тяжелый мешок за спину, автомат повесил на грудь и обвел взглядом наш овражек. Ну что ж… Спасибо этому дому, а мы пойдем к другому. Мысленно попрощавшись с местом, в котором я жил последнее время, пошел вслед за своими бойцами к остальной группе, собиравшейся в центре нашего бывшего лагеря. Там уже, как оказалось, тоже были готовы к выходу. Бойцы стояли строем, а перед ними прохаживался Митрофаныч, придирчиво приглядываясь к каждому.

— Доброе утро, командир, — поздоровался я, приказав своим бойцам занять место в общем строю. — Мы готовы.

Митрофаныч только кивнул и повернулся к строю:

— Выходим!

И мы покинули наш бывший дом. Хотя скорее домом нам стал весь лес, а не только небольшой его пятачок, на котором располагался лагерь. Вперед и в стороны были высланы разведчики, которые должны были проверять дорогу и предупреждать об опасности, если таковая будет, вокруг нас шли налегке бойцы ближнего охранения, а в середине, нагруженная, шагала остальная часть отряда.

Первый день группа шла быстро и без приключений. Усталости я не чувствовал. Может, уже привык к партизанской жизни? Или Митрофаныч настолько грамотно распределил привалы? В любом случае жалеть было не о чем. Если попытаться отвлечься от того, что вокруг идут почти три десятка вооруженных мужиков, за спиной висит нагруженный взрывчаткой и всякими приспособлениями для ее подрыва рюкзак, а на груди болтается немецкий автомат, — можно было подумать, что я просто гуляю по лесу. Наслаждаюсь природой, так сказать. Хотя, если честно, когда мы расположились поздним вечером на ночлег, ноги и плечи все же немного гудели.

Разжигать костры Митрофаныч запретил. Поэтому мы перекусили припасенными лепешками, которые пеклись в нашем отряде из раздобытой в окрестных селах муки, и трофейной тушенкой. Поужинав, я подошел к Митрофанычу.

— Может, лучше по ночам двигаться? — спросил я. — Все равно последние пару дней, когда выйдем к хуторам, придется идти ночью.

Ответить командир не успел – подошел один из разведчиков.

— В четырех километрах дорога, — доложил он, — еще через километр – хутор. На хуторе обнаружили четверых с оружием.

— Они вас видели? — забеспокоился Митрофаныч.

— Нет, — качнул головой разведчик, — мы из подлеска наблюдали.

— Смотри мне! Ежели нашумите и сорвете задание… — Митрофаныч повернулся ко мне: – И шо с ними будем делать?

— А что делать? — меня удивило, что командир обратился с вопросом, ответ на который был очевиден. — Не трогать ни в коем случае! Если с оружием – может, полицаи или лесники, немцами поставленные. Убьем их, и немцы начнут искать. Оно нам надо?

— Верно. — Митрофаныч одобрительно кивнул. — Вот задание выполним, тогда и этой всякой шушерой заняться можно будет.

Проинструктировав разведчика, еще раз напомнив ему при этом, что светиться нам никак нельзя, Митрофаныч вернулся к моему вопросу:

— Ночью, говоришь, идти? Ночью медленнее будет.

— А мы спешим? Нам, если считать по карте, еще день до хуторов идти. Потом еще один переход, мимо Тучина, до конца леса и еще переход до Чудницы. На разведку останется трое суток в запасе. Мимо хуторов и Тучина в любом случае надо идти ночью. Значит, днем, после ночевки, придется отсиживаться в лесу. Потеряем время.

— А ежели выйдем посреди ночи и идти будем до середины дня? — внес свое предложение Митрофаныч. — Тогда у хуторов отдохнем до темноты, а ночью пройдем мимо Тучина. День на отдых и ночью последний переход?

Мысль Митрофаныча мне понравилась. Но, как оказалось, вопрос был чисто риторическим – он не советовался, а просто высказывал свои мысли вслух. Решение было принято и без меня.

— Так и сделаем, — вынес вердикт командир, не дав мне сказать ни слова. — Иди, Лексей, предупреди остальных, шо в третьем часу выходим. И скажи, шоб кто-то сбегал, разведку нашу предупредил.

Я выполнил приказ Митрофаныча, передав его по цепочке и послав бойцов к разведчикам, а сам завалился спать. Учитывая, что скоро снова придется идти по лесу, причем по ночному, тратить время не хотелось. Я чувствовал, что ночной подъем и марш будут непростыми.

В своем предвидении я не ошибся. Глаза категорически отказывались открываться, мышцы – двигаться, а весь организм истошно вопил о своем праве на сон. Но пришлось его проигнорировать. В кромешной темноте, разбавленной только несколькими лучами луны, которые смогли пробиться сквозь листья, группа снова выстроилась и пошла дальше. Как и ожидалось, по ночному лесу было идти гораздо сложнее, и продвижение замедлилось. Зато мы наверстывали время, сократив до минимума ожидание, пока разведка проверит попадающиеся на нашем пути дороги, — вряд ли противник будет разъезжать по лесу ночью. Впрочем, вскоре рассвело, и идти стало гораздо легче.

Днем, когда разведка доложила, что в пяти километрах от нас находится хутор, Митрофаныч объявил привал до следующей ночи, и я снова мгновенно заснул. И снова не выспался. Казалось, только закрыл глаза, а уже кто-то вовсю меня тормошит и шепчет, что пора двигаться дальше. Я встал, закинул за спину груз – и снова в путь. Правда, на этот раз мы шли гораздо осторожнее – приходилось учитывать близость жилья и обходить его стороной, чтобы никому не попасться на глаза. Удача явно была на нашей стороне – несмотря на то, что места были явно обжитые, группа прошла до места, где заканчивался лес, незамеченной.

Около трех часов пополудни мы остановились на последний, перед рывком через открытую местность, привал. Здесь, на самой окраине леса, мы решили дождаться темноты. А заодно следовало решить другие вопросы – отправить бойцов к двум второстепенным мостам, которые планировали уничтожить. Немного отдохнув и подкрепившись, я одолжил у Митрофаныча карту и вызвал первую пару подрывников – Селиванова и Денисенко. Мы отошли в сторону от остальной группы и уселись на трухлявом стволе поваленного дерева.

— Задание вам будет такое, — я разложил на коленях карту и указал на мост возле Тучина. — Возвращаетесь обратно к этому мосту. Его необходимо уничтожить не позднее четырех часов утра третьего дня от сегодняшнего. С собой берете, чтобы с запасом, двадцать килограммов тола и огнепроводной шнур. Но, если будет возможность мост просто сжечь, тол сэкономьте. Все ясно?

— Сделаем! — Голос Селиванова звенел уверенностью.

— Вот и молодцы. Митрофаныч выделит вам еще двоих для разведки и прикрытия. В общем, готовьтесь. И не забудьте – мост необходимо уничтожить не раньше и не позднее чем через три дня. Идите готовьтесь. Выйдете вместе со всей группой.

— А дальше что? — Серега не двинулся с места. — Ну, когда мост взорвем?

Я мысленно хлопнул себя по лбу. Это ж надо – забыть назначить место встречи после выполнения задания! Действительно, вроде бы элементарный вопрос, о котором должен был подумать, но совсем вылетел из головы.

— Позже скажу, — я сделал вид, что обо всем подумал заранее и специально не затронул эту тему по каким-то своим причинам.

Когда бойцы удалились, я подошел к Митрофанычу. Здесь уже делать умный вид и маскировать свой прокол не имело смысла.

— Митрофаныч, — я почувствовал, что краснею, — мы тут еще один вопрос не решили. Куда бойцам идти после выполнения задания? Где собираться будем?

Судя по растерянному выражению лица командира, об этом моменте он тоже не подумал. Мы расстелили карту и принялись искать подходящее место.

— Здесь, где мы сейчас находимся, назначать встречу нельзя, — сказал я. — Этот участок леса – ближайший к Гоще, и немцы прочешут его в первую очередь.

Митрофаныч молча рассматривал карту.

— А давай назначим встречу здесь. — Он указал на то самое место, где нас не так давно спас отряд майора Трепанова, когда мы форсировали Горынь. — На мельнице.

— А что? — Я оценил расстояние и примерный маршрут группы. — Вроде подойдет. Сколько времени должны будут нас ждать?

— Ежели за неделю там не появимся, смысла ждать уже не будет. Пущай столько и ждут, а потом, ежели что, действуют по обстановке.

Я кивнул и отправился к Селиванову.

— Сережа, помнишь, где мы с отрядом Зыклова реку форсировали? Когда в этот отряд попали?

Селиванов кивнул, и я продолжил:

— Хорошо. Встречаемся на той мельнице, где Митрофаныч оборону держал. Ждете ровно неделю. Если группа не вернется – решайте сами, что делать дальше.

— Понял, командир. — Серега снова кивнул и, склонившись над вещмешком, который перебирал перед моим приходом, просто добавил: – Не переживай, все сделаем как надо.

После разговора с Селивановым я вызвал следующую пару – Буцко и Шелеста, которым повторил сказанное первой паре. Разговор отличался лишь тем, что их я отправил к Дроздову и место встречи назначил сразу. Когда бойцы ушли готовиться, я снова подошел к Митрофанычу.

— Бойцов моим подрывникам выделил? — спросил я.

— Ага, — кивнул командир и указал в сторону остальной группы: – Вон сидят, готовятся.

— Давай подумаем, как мы будем отходить, — я присел рядом и разложил карту.

Путь отхода мы искали долго. Больших лесов рядом не было, а идею укрыться в тех, которые были, мы отмели сразу – немцы прочешут их в первую очередь.

По всему выходило, что уходить придется через открытое пространство. Только в какую сторону? Вначале я предложил уходить через поля в сторону Ровно. Я исходил из того, что противник не догадается, что диверсанты пойдут в сторону, где до ближайшего леса около тридцати километров. Но эту идею тут же забраковал Митрофаныч, указав, что идти придется мимо Дроздова. А там мы тоже уничтожим мост, и немцы в окрестностях будут искать партизан. На запад мы тоже решили не идти – слишком густо то направление было усыпано селами. Путь на север тоже был закрыт – именно там находились ближайшие лесные массивы. На юге расположилась основная часть Гощи, и, если там стоит большой гарнизон, смысла туда идти не было. В общем, как ни крути – в любую сторону дорога была нам заказана. Я, отчаявшись, предложил даже уплыть по реке, на что Митрофаныч возразил, что лодка будет отличной мишенью. В конце концов мы обратили внимание на крохотный лесок в двадцати километрах севернее – на противоположном берегу реки возле точки, у которой крупным шрифтом красовалась надпись «Подоляны». Только все равно мне этот вариант не нравился. Я сильно сомневался, что мы успеем после подрыва моста пройти до света двадцать километров, о чем и сказал Митрофанычу. Сошлись на том, что, как только рассветет, как-нибудь спрячемся в поле – благо местность пересеченная и холмов, за которыми можно укрыться от проезжающих по дорогам глаз, достаточно. Да и хлеб на полях уже высоко стоит – близится время уборки урожая.

Как только стемнело, наша группа, уменьшившаяся на четырех бойцов, вышла из леса. Даже не вышла, а выбежала. Нам предстоял марш-бросок километров на тридцать по открытой местности, что, учитывая то, что мы находились в тылу противника, а вокруг были хутора и села, в которых стояли полицаи, немцы и еще бог знает кто, было довольно экстремальной задачей. Более тридцати человек, выстроившись в подобие колонны, бежали на юг, все дальше и дальше от спасительного леса, укрывавшего нас от врагов.

Я начал сдыхать километров через десять. Мало того что я и так совсем не был спортсменом и бег не любил, так еще и поход по лесу с грузом за плечами изрядно подточил мои силы. Но все бегут, и мне нельзя отставать. Тем более что застигни нас рассвет на открытом месте – бегать, скорее всего, не придется уже никогда. Впереди, чуть левее, показалось несколько огоньков. Я прикинул в уме по карте – вроде бы там должен быть Коросятин. Вот эти огоньки и подстегнули меня, на время прогнав усталость. Нормальные крестьяне ведь уже давно спят, чтобы с первыми петухами проснуться и взяться за свой каждодневный труд. А если не спят ночью – значит, кто-то гуляет. И этот кто-то, скорее всего, враг. Не буду долго описывать эту ночную пробежку. Скажу лишь, что мне как-то удалось не отстать от остальных. Может быть – благодаря паре пятиминутных остановок, которые мы делали перед тем, как перебежать через встречающиеся дороги. Тогда разведка, как обычно, расходилась в стороны, и мы продолжали путь только после того, как уверялись, что дорога пустынна.

На последнем издыхании я добежал до деревьев. Группа, обойдя стороной лесопилку, углубилась в жалкую лесополосу, чуть более километра шириной, и Митрофаныч наконец-то отдал приказ на привал. Интересно, как этот старик выдержал бег? Судя по дыханию – ему тоже пришлось очень нелегко. Но в отличие от меня он не повалился на землю там, где стоял, а продолжил раздавать какие-то приказы. Последнее, что я заметил перед тем, как вырубиться, было стремительно светлеющее небо. Начинался рассвет. До выполнения задания осталось двое суток.

Проснулся я ближе к полудню. О самочувствии лучше промолчу. Я и тогда старался не думать о боли в теле – не время жалеть себя. Впереди еще куча дел, которыми необходимо заняться. Как оказалось, проснулся я вовремя. Митрофаныч как раз инструктировал бойцов, которым предстояло отправиться на разведку к мосту.

— Командир, — неожиданно для себя я встрял в разговор, — разреши пойти с ними.

— Зачем? — удивился Митрофаныч.

— На мост хочу посмотреть. Надо бы заранее выяснить, куда и сколько взрывчатки там закладывать, чтобы не тратить время на месте.

Митрофаныч с сомнением посмотрел на меня, явно оценивая мое состояние. Я постарался встать ровно и не сильно качаться. Честно говоря, сомнения охватили и меня самого. И еще – удивление. С чего бы это я сам вызвался в разведку, вместо того чтобы отдохнуть? Но слово вылетело.

— Иди, — наконец кивнул Митрофаныч. — Выйдете на закате, чтобы подошли к реке, как стемнеет. Заляжете, где удобно наблюдать будет. Обратно жду завтрашней ночью.

Пока мы отдыхали в ожидании темноты, разведчики обнаружили неподалеку брод. Это было очень кстати – в разведку мы могли и переплыть реку, но переправляться с грузом, когда пойдем выполнять основную задачу… Это была радостная новость. Но произошло и событие, изрядно нас переполошившее. Охранение, выставленное по краю леска, в котором мы сидели, задержало какого-то местного мужика. Лес был очень маленьким, и зашедший сюда за дровами, грибами или еще по какой нужде без труда обнаружил бы нашу группу. Поэтому Митрофаныч дал указание задерживать каждого, вошедшего в лес. Вот вскоре после обеда один из бойцов и привел такого задержанного. Низенький мужичок в полотняных штанах, залатанном пиджаке и в кепке стрелял по сторонам глазами и время от времени косился на своего конвоира.

— Со стороны Гощи пришел, — пояснил боец. — Нас не заметил, но шел как раз к вам.

— Та хто ж вы таки? — заламывал руки задержанный, испуганно озираясь на обступивших его вооруженных людей.

— Положим, хто мы такие, — ответил Митрофаныч, рассматривая мужика, — то не важно. А вот ты хто такой будешь?

— Звисно хто, Копченко я. Ян Копченко з Выдумкы. А шо зи мною тэпэр будэ? В мэнэ ж диты…

— Ты не бойся, — успокоил его Митрофаныч. — Расскажи лучше, есть в Гоще немцы?

— То вы, панэ, советськи партызаны? — мужик явно обрадовался. — Ну, слава Исусу, я вже думав, шуцманы. От тои погани полицайской життя зовсим нэма.

— Партизаны, — подтвердил Митрофаныч. — Так шо там с немцами?

— У Гощи та Горбакови нимци стоять, — охотно принялся рассказывать Ян. — З сотню будэ. А щэ шуцманив з дэсяток. И з Мнижына кожный дэнь прыизжають. Там Корчака сын начальныком полиции служыть.

— А шо немцы, просто стоят или проездом?

— Та стоять, — часто закивал Ян. — Мост охороняют. А щэ там у ных пушка така, що по нэбу стриляе. По аэропланах.

— Зенитка? Где?

— А от як на Выдумку йты, то на пэрэхрэсти зправа и будэ.

— А мост как охраняют? — допытывался Митрофаныч.

— Сыдять там в окопи трое з одного боку, и з другого щэ трое. А по самому мосту щэ одын ходыть.

— Это шо ж так слабо? — удивился командир. — Всего семь человек?

— Так в сэли поблызу щэ их, гадив, з пьятдесят будэ.

Митрофаныч еще минут десять расспрашивал Яна. Тот отвечал охотно и, видно было, правдиво. Бояться он перестал сразу, как услышал, что мы к немцам не имеем никакого отношения. Даже наоборот – узнав, что мы партизаны, начал сам рассказывать даже о том, о чем мы не спрашивали. Упомянул он и о том, что луг у моста, на другом берегу реки, заминирован, и немцы туда не заходят. Там до сих пор стоит сгоревший танк. Я тут же вспомнил, как один из бойцов рассказывал об этом нам с Колей еще в лагере. Тогда мы собирались отправиться сюда за взрывчаткой, но командир запретил. А потом прилетел самолет и вопрос перестал быть актуальным. Вот ведь как бывает – все же занесло меня в эти края.

— Сам понимаешь, — в конце допроса сказал Митрофаныч, — шо отпустить мы тебя сейчас не можем.

При этих словах Ян снова начал нервничать. Ну да, я его понимаю – партизаны не партизаны, но группа вооруженных людей в эти смутные времена, да еще и говорят, что не отпустят.

— Да ты не боись, — успокоил его командир, — посидишь с нами пару дней, а потом иди на все четыре стороны. А то мало ли, отпустим тебя, а ты к немцам побежишь.

— Та вы шо, панэ… — залепетал Ян. — Та шоб я до нимцив? Та воны ж у мэнэ и корову и лошадь забралы… Рэ-кви-зи-ру-ва-ли!

— Пока останешься здесь, — обрубил Митрофаныч. — Потом отпустим. А попытаешься без спросу уйти – застрелят.

Как только начало темнеть, мы с тремя бойцами вышли из леса и направились к месту, в котором разведчики нашли брод. Под покровом сумерек быстро перебежали заливной луг и, подняв над головой оружие, вошли в воду. Водичка была – чудо! Нагретая за день река вызвала сильное желание искупаться, но пришлось это желание задавить. Когда мы перешли реку, уже совсем стемнело. Пригнувшись, мы пробежали с километр. Вдруг бегущий первым Семен Кардаков остановился и указал рукой перед собой. В лунном свете я увидел вбитый в землю кол, на котором висела какая-то табличка. Для того чтобы прочитать ее, света было мало, но я предположил, что торчавший посреди луга знак мог быть только предупреждением, что за ним идет минное поле.

— Заляжем на минном поле, — шепнул я. — Немцы туда не сунутся. Тот местный что-то про танк говорил – можем под ним укрыться.

Мои спутники согласились. Дальше мы продолжили свой путь ползком. Передвигаться по минному полю – это, я вам скажу, то еще удовольствие. А если еще и ночью… Впереди, как единственный подрывник, полз я, продвигаясь вперед со скоростью уставшей черепахи. Чуть ли не каждый сантиметр впереди я ощупывал штык-ножом. Только проверив землю на всей площади, куда надо было переместиться, двигался дальше. Пусто. Пусто… С хорошо знакомым скрежетом металла о металл, которого я успел наслушаться, еще когда копал в будущем, штык-нож уткнулся в какую-то преграду. Мина! Очень осторожно я определил ее размеры. Чуть левее меня в земле был закопан квадратный металлический ящик со стороной около двадцати сантиметров. Пока я ощупывал штыком мину, обнаружил, что дерн над ней немного поддается. Ну да, если ее ставили чуть больше месяца назад, он не успел еще сильно срастись. Аккуратно отбросил в сторону поддающийся кусок дерна – передо мной в лунном свете темнел квадратный металлический ящик. Впрочем, света для того, чтобы прочитать маркировку, было недостаточно – пришлось изучать на ощупь. Сразу же рука нащупала граненую головку болта. Это что такое? На кнопку не похоже… Я начал рыться в памяти, выискивая все, что знал о квадратных железных минах с болтом на крышке. Вроде бы была такая – противотанковая ТМ-35. Точно! Стальная коробка, в которую укладывали тротиловые шашки. Когда на нее наезжали, крышка проминалась, и тот самый болт нажимал рычаг, выдергивающий чеку взрывателя. Там еще вроде бы взрыватель неприятный – МУВ. Но, насколько я помнил, если крышка не проржавела, опасности такая мина для нас не представляла. Положив дерн на место, я пополз дальше.

Пока мы ползли до останков танка, я обнаружил еще восемь мин. Слава богу, это были все те же ТМ-35. Я просто намечал их штык-ножом и полз дальше, не особо обращая внимание. Противопехотные мины, встречи с которыми я боялся больше всего, мне не попадались. Наконец, преодолев за час чуть более пятисот метров, мы заползли под днище танка, темной горой выделявшегося на фоне неба. Первым впечатлением была жуткая вонь гари, в которую вплетался запах разложения. Видимо, танкисты так и остались в своей машине. Почему же немцы их не вынесли? Они вроде бы очень серьезно относились к захоронению своих солдат. Или боятся мин? Кстати, а чем этот танк так долбануло? Мины, которые мне здесь попадались, только гусеницу могли сбить. Или по остановленному танку влепили из пушки? Впрочем, это все к делу отношения не имеет – главное, что у нас есть укрытие.

Мы лежали и наблюдали за шоссе, находившимся в трехстах – четырехстах метрах от нас. Рассмотреть ночью все в подробностях мы не могли, зато отлично видны были фары машин, которые проезжали по шоссе. Движение было не очень, но активное. Кардаков следил за шоссе и шепотом уведомлял нас, что кто-то едет. Другой боец, Максим Орлянский, считал интервалы между проезжающими машинами. А я запоминал общий результат и пытался найти средний промежуток времени. До рассвета я определил, что по шоссе ездили одиночные машины и колонны, не более шести машин, с разными интервалами – от десяти до сорока минут. В основном движение было со стороны Ровно, но примерно четверть из всех проехавших мимо машин ехали в обратную сторону. Все результаты ночных наблюдений я записал огрызком карандаша на специально выделенный мне Митрофанычем обрывок дефицитной бумаги.

Когда солнце показалось из-за горизонта, движение на шоссе начало усиливаться. Когда рассвело, поток машин стал практически сплошным. По шоссе ехали не только грузовики. Пару раз по мосту проехала колонна танков, которые я не сумел опознать, была пара десятков бронеавтомобилей, две легковые машины, одна из которых ехала с другого берега реки в Ровно, а одна – в обратную сторону. И был еще целый караван – больше сотни телег, за которыми шло большое стадо коров. В достатке было и пеших колонн, бодро маршировавших на восток. В общем, днем здесь жизнь кипела и бурлила. К полудню мне уже надоело подсчитывать количество проезжающего транспорта и интервалы – я мысленно махнул рукой. Переписывать сплошной поток машин, прочей боевой техники и гужевого транспорта было бессмысленно. Еще бессмысленнее было искать промежутки между следовавшими по шоссе колоннами – они редко превышали пару минут.

Когда солнце поднялось над горизонтом, стала видна и главная цель нашей группы – шоссейный мост через Горынь. Такой себе, ничего собой не представляющий мост. Метров двадцать – двадцать пять в длину, без ферм и тому подобного. В ширину – спокойно разъезжались два противоположных потока машин. По две не особо мощных опоры с каждой стороны… Возможно, если б был бинокль и если б я рискнул им воспользоваться, увидел бы больше. Но и того, что я увидел, хватило, чтобы понять, что взрывчатки мне хватит. Окопов с охраной, о которых говорил Ян, мы не видели. Но это еще не означало, что их не было. Зато мы хорошо разглядели, что мост патрулировал один солдат, то проходивший по нему из конца в конец, то останавливавшийся на одной из сторон моста. Дважды за день часовой сменялся. К сожалению, для того, чтобы узнать график смены часовых ночью, надо было подползти к мосту гораздо ближе, но мы решили не рисковать. Зенитку, о которой говорил Ян, мы тоже не увидели. Если она вообще есть. Так что придется либо оставить ее в покое, либо разбираться уже по ходу дела.

Так мы пролежали весь день. Немцы в нашу сторону не совались, наблюдение много сил не требовало – так что удалось даже немного поспать по очереди. Правда, столкнулись мы и с большой проблемой санитарно-гигиенического плана. Организм начал требовать отправления естественных надобностей, а вылезти из-под танка и побежать по открытому лугу до ближайших кустиков мы, естественно, не могли. Вскоре после рассвета я осознал эту проблему очень остро. Но, избалованный цивилизацией, душем и трехслойной ароматизированной туалетной бумагой, даже после всего пережитого с момента провала в прошлое, я не мог смириться с тем, что придется, извиняюсь, гадить под себя. Вопрос о туалете встал, как я понял вскоре, не только предо мной – я как раз пытался заглушить позывы, когда заметил, что Максим тоже как-то странно «танцует» лежа. Впрочем, мучился он недолго, и о том, что природа победила, мы вскоре поняли по характерному запаху. Ну да хватит об этом – скажу лишь, что природа победила и меня.

Когда стемнело, жизнь на шоссе снова начала затихать. Поток вражеских войск истощился, и к полуночи через мост, как и прошлой ночью, переезжали только редкие группки и одиночные машины. Мы следили за шоссе еще несколько часов, сверяя данные, полученные за вчерашнюю ночь, с движением, происходящим в ночь эту. Практически все совпадало. Ближе к середине ночи, решив, что большего здесь не добиться, мы покинули свое укрытие и отправились обратно.

— Итого у нас будет от десяти до сорока минут, чтобы успеть выполнить задачу, — резюмировал я доклад Митрофанычу после того, как мы вернулись из разведки. — Но ориентироваться надо на десять минут.

— Успеешь? — нахмурился командир.

— Нет, — честно ответил я. — Десять минут – это общее время. Сначала надо еще снять охрану, а уже что останется – на минирование. На один заряд мне надо будет минуты три. И то если сразу подбежать и его поставить. А там, чтобы повредить все опоры, надо четыре заряда. И взрыватели подсоединить, шнур тянуть…

— А если два заряда?

— Митрофаныч, — я тяжело вздохнул, — нам опоры взорвать надо. Мост немцы все равно отремонтируют. Настил новый постелить – они и за день-два справятся, а с опорами возиться будут долго. Чем больше опор выведем из строя – тем дольше будут восстанавливать мост. Я думаю по-другому. У нас семь подрывников, включая меня. Я минирую одну опору, а остальные, по двое, одновременно – оставшиеся три. И выдели мне еще кого-то, чтобы мешок с толом нес. А то я сам не утащу свою долю. Тогда, если ничего не произойдет, справимся минут за пять-семь. Только взрывать машинкой не получится. Провод тянуть времени не хватит. Буду детонирующим шнуром взрывать.

— Добре. — Митрофаныч говорил медленно, обдумывая на ходу план. — Значит, как пройдут машины, перебьем охрану…

— Одновременно с двух сторон. И так, чтобы часовой на мосту не заметил, — вклинился я.

— Ага, — согласился Митрофаныч и продолжил: – А ты со своими минерами будешь наготове. Как дам знак – бежите сразу на мост и делайте свое дело.

— А вы переоденьтесь в немецкую форму и займите окопы, — я начал развивать план командира. — Если увидите, что кто-то едет, — дайте знак. Спрячемся, и, может, не заметят. А когда я знак дам, быстро уходите. Если разделимся, то встречаемся на мельнице. Ну, где те, кто к Дроздову и Тучину пошли, ждать будут.

На том и порешили. План, конечно, не идеальный, но ничего лучшего придумать мы не смогли. Слишком мало времени оставалось до срока, и слишком неблагоприятные условия нам выпали. Я с завистью подумал о Коле. Хорошо ему! Отправился в дикие, лесистые места… И поезда по тому мосту, который предстоит взорвать ему, не ходят непрерывным потоком… Впрочем, чего завидовать – приказ получен, и надо его выполнять.

— А что там местный?

— А шо ему? Сидит себе, отдыхает, — Митрофаныч глянул мельком в сторону нашего «задержанного». — Я вот шо боюсь, шоб его искать не пошли. А то пошел человек до лесу и пропал. Мало ли, мож, баба шум подымет или еще шо…

— А больше никто не появлялся?

— Та не. Мимо леса по дороге люди ходят, а сюда пока никто не заходил.

— Так, а с Яном этим что будем делать? — задал я давно мучивший вопрос. — Пока он под присмотром. А ночью, когда к мосту пойдем? С собой же его не возьмешь, и отпускать, пока мост не взорвем, нельзя.

— А шо ты предлагаешь? Пристрелить его, шо ли?

— Да бог с тобой, Митрофаныч! Что я – зверь? Стрелять его нельзя, но и думать что-то надо.

— Надо, надо… — Митрофаныч задумался и наконец решил: – Оставлю с ним одного из наших. Хай присмотрит, а как мост рванем – отпускает на все четыре стороны.

— Нас и так мало… — Я подумал и решил, что других вариантов тоже не вижу. — Ладно, значит, оставим кого-то.

— А с зениткой той как будем? — спросил Митрофаныч. — Мы ж про нее не решили ничего.

— Посмотрим по ходу дела. — Я немного помолчал. — Если она в селе, то шум поднимем. А если от нее еще и мост не просматривается, то на кой она нам сдалась? Уничтожить ее, конечно, хочется, но в первую очередь мост.

— Ой, смотри, — Митрофаныч покачал головой, — как бы мы не погорели с той зениткой… Ладно, хватит думать. Иди отоспись и готовься. Как стемнеет – выходим.

С огромным удовольствием я проспал почти до вечера. Несмотря на все «прелести» сна на голой земле в лесу, проснулся бодрым и даже помнил, что снилось что-то хорошее. Вокруг суетились партизаны, готовясь к ночной вылазке. Бойцы чистили оружие, в последний раз проверяли и подгоняли снаряжение. Я немного полюбовался на этот разворошенный муравейник, в который превратилась наша группа, и собрал своих подрывников.

— Заряды закладывать будете по парам. Я беру первую левую опору. Свиридов и Зачинский закладывают заряд на первую правую. Гац, Заика – вторая левая. Фишман, Броничек – вторая правая. Заряды соединяете детонирующим шнуром. Первый номер закладывает заряд, второй – ставит взрыватель. Шнур тянете ко мне. Времени на все будет не больше пяти минут. Вопросы есть?

— Так за пять минут… — начал было Фишман, но я его не дослушал.

— Специально для тебя поставим перед мостом кого-то, чтобы тормозил немцев. Извините, мол, господа фашисты, обождите немного, пока мост заминируют, — бойцы заулыбались, а я, уже более строгим тоном, продолжил: – Если никто не появится возле моста дольше – наше счастье. Но ориентироваться именно на пять минут. Еще вопросы?

Больше вопросов не было.

— Если я свистну – значит, кто-то едет, и всем прятаться. Остальные бойцы будут изображать немцев. Может, повезет и немцы проедут мимо. Если начнется стрельба – продолжать работать и не отвлекаться. Сейчас перегружаете тол и все остальное, что надо для работы, себе в мешки. У нас вроде бы сто восемьдесят килограммов осталось? Значит, каждому по двадцать два килограмма. Укладывайте так, чтобы быстро вытащили все из мешка когда потребуется. Вперед!

Ребята, тихо переговариваясь, отошли к своим вещам. Я тоже решил последовать своему же указанию – подготовиться к выполнению задания. Вначале я занялся мешком. После недолгих размышлений, для ускорения процесса закладывания взрывчатки, я решил пожертвовать мешком и не тратить время на то, чтобы достать из него ящик с толом. Попрошу кого-то снять мне с немца ранец – он все равно удобнее. Все лишнее, что не потребуется на задании, я выложил и отдал на сохранение бойцу, оставленному наблюдать за задержанным Яном. Ящик с толом положил в мешок так, чтобы гнездо для взрывателя оказалось сверху. Останется только положить его на место, поставить взрыватель со шнуром, и все. Сверху положил моток детонирующего шнура и кусок огнепроводного шнура. Взрыватели и прочую мелочь распихал по карманам. Вроде все. На всякий случай, хоть я и не собирался принимать непосредственного участия в столкновении с противником, проверил оружие. Автомат заряжен, пистолет – тоже. Подсумки на разгрузке забиты запасными магазинами… Все. Ждем темноты.

Когда окончательно стемнело, та часть группы, которая должна была выйти на мост с противоположного берега Горыни, подошла к реке. Двенадцать человек были отправлены к мосту по этому берегу, еще один боец остался сторожить местного, а остальные девятнадцать, включая меня, — переправлялись через Горынь. Первой группе, оставшейся на правом берегу, было приказано напасть на пост немцев, когда через мост проедет первый же транспорт после часа ночи. Особенно Митрофаныч настаивал, чтобы часовых сняли без малейшего шума – ни одна собака не должна гавкнуть, не говоря уже о стрельбе. Мы переправились через реку и тихо пошли к мосту. Идти предстояло около двух километров. Мы быстро вышли к излучине – река поворачивала направо – и залегли. Было без пары минут полночь.

— Может, по берегу пройдем? — я подполз к Митрофанычу. — Чтобы не идти через мины. И может, сзади к тому окопу получится выйти?

— Посмотрим.

Митрофаныч, так же шепотом, отправил двух бойцов на разведку – проверить путь у среза воды и посмотреть подходы к немецкому посту. Пока бойцы не вернулись, мы лежали молча – напряженно всматриваясь в редкие огоньки фар, проплывающие над находящимся менее чем в километре от нас мостом. Разведка вернулась через пятнадцать минут.

— Пройти можно, — доложил один из бойцов. — Только осторожно надо. Скользко там.

— Что с окопом? Нашли?

— Нашли. Он метрах в десяти от моста с нашей стороны шоссейки. Курят, сволочи.

— Курят – это хорошо! — прошептал я. — На железнодорожном мосту немцы тоже курили. Значит, не особо с дисциплиной заморачиваются.

Митрофаныч посмотрел на часы, рассматривая время в слабом лунном свете.

— Почти половина, — шепнул он. — Пошли.

Гуськом, пригибаясь чуть ли не до самой земли, мы крались по берегу. Действительно, было скользко. Слава богу, хоть не везде – опасные участки попались раза четыре. Но никто не поскользнулся и не упал. Бойцы, включая, как я с удивлением обнаружил, и меня, скользили в ночи как призраки. Мост все ближе и ближе. Вот мы замерли – проезжает очередная машина. Даже не одна, а четыре! Моторы ревут, нам, настроенным на гробовую тишину, этот звук кажется просто мучительным. Вот шум начинает стихать, светлячки фар скрылись за каким-то строением на другом берегу. Идем дальше. Блин, нога соскользнула! Чуть не упал, но меня вовремя подхватил кто-то идущий сзади. Порыв ветра со стороны моста донес запах дыма. Таки курят, гады. Ничего – скоро бросят. Навсегда!

Двести метров до моста. По-моему, луна светит чересчур ярко. Мне кажется, что сейчас не ночь, а самый полдень, когда солнце освещает каждую травинку. Хоть бы облачко… А еще лучше – тучи и дождь! Мы уже ползем. Медленно, будто черепахи. Или это мне кажется? Мост все ближе и ближе. Слабая вспышка на мосту, оставившая еле заметный огонек, медленно поплывший к противоположному берегу. Часовой закурил. Мы замерли. Я представил себя на месте ходившего по мосту немца. Вот он поворачивает голову в нашу сторону – на траве луга под луной четко темнеют почти два десятка холмиков. Они еще и двигаются! Быстро сбросить с плеча карабин, или что там у него, передернуть затвор и выстрелить по подозрительным теням. «Алярм!» Но все тихо. Огонек, уже почти невидимый, продолжает спокойно двигаться дальше. Ползем. Сто метров. Где-то залаяла собака, но лай почти сразу перешел в визг. Кто-то пнул пса, чтобы не мешался под ногами? Уж не наши ли, которые идут по другому берегу? Пятьдесят метров. Шорох травы подо мной отдается в ушах, будто резкий треск сухих веток. Интересно, эти гансы там, в окопе, глухие, что ли? Как можно не услышать этот шум? Девятнадцать человек ползут через луг, шелестя травой, будто стадо бешеных ежей в брачный период, и пыхтят громче любого паровоза. Еще и сердце явно решило устроить концерт – колотит по ребрам, как обкуренный барабанщик. От моста донеслись голоса и смех. Анекдоты травят, что ли? Двадцать метров. Я каждую секунду жду окрика и выстрела. Или просто выстрела. Интересно, это правда, что звука от выстрела своей пули, которую поймал, не слышишь? Точнее, слышишь, но уже после того, как в организме появился посторонний предмет? Где-то вроде я такое читал. Мост громадной тенью навис над нами. Хоть что-то хорошо. Он закрыл от нас эту гребаную луну и окутал своей тенью. Митрофаныч что-то машет? Я непонимающе смотрю на него. А! Он показывает, чтобы я с подрывниками скрылся под мостом! Это мы с удовольствием.

Мы ввосьмером забились в самый узкий закуток между полотном моста и землей. Не знаю, как остальные, а я постарался сжаться как можно компактнее, укрыться в самой густой тени. Если б еще мешок, будь он неладен, не мешал! Ясно были слышны разговоры немцев. С пятого на сто двадцатое я разобрал, что один из них рассказывает о какой-то фрау Берте. Судя по смеху, что-то веселое. Это хорошо. Если б можно было – я бы и сам подошел да затравил десяток-другой анекдотов. Посмешил бы гансиков – чем громче у них там, тем тише у нас здесь. Остальные бойцы, которые будут снимать караул, застыли под полотном моста у самого его края. Только б никому из немцев не пришло в голову пройтись отлить! Ясно ведь, что к реке пойдут. А тут им – здрасте. Девятнадцать злых партизан, которые из-за слабого мочевого пузыря этого караульного нарвутся на роту не менее злых немцев. Так и сидели. Время тянулось медленно, будто застыло вовсе. На часы я даже не смотрел – в такой темноте и руки собственной не видно. Митрофаныч сидел с «штурмовой» группой и крутил головой, переводя взгляд с полотна моста над нашими головами на противоположный берег. Волнуется, как там вторая группа? Я тоже волнуюсь. Блин, скоро уже тот час ночи? Будто в ответ на мои мысли Митрофаныч поднял над головой руку. Я понял этот жест как «час ночи», а заодно и «приготовиться». Теперь осталось только дождаться, пока кто-то проедет мимо.

Не знаю, сколько прошло времени, но казалось – не меньше нескольких часов. Наконец-то послышался слабый шум мотора. Он все нарастал, потом над головами прошелестели по покрытию моста колеса, и машина начала удаляться. Я во все глаза смотрел на командира. Когда шум затих, бойцы поползли из-под моста. Если смотреть сверху, наверное, было бы занятное зрелище. Ночь, темнота… Вдруг из-под моста выползают тени и устремляются вверх. Хороший кадр для фильма ужасов. Мы, восемь оставшихся под мостом бойцов, сидели и всматривались в ту сторону, куда уползли остальные. Чтобы хоть что-то сделать, я шепотом приказал своим бойцам подготовить взрывчатку и все необходимое. Пока снимал с плеч мешок, секунды вроде бы перестали тягучими щелчками тикать у меня в голове. Блин, еще немного, и я начну седеть. Сверху кто-то прошуршал по мосту, и послышался тихий свист. Время!

Теперь секунды, будто издеваясь, без всякого перехода переключились с медленного течения на галопирующий бег. Махнув бойцам, я пробкой вылетел из-под моста и понесся наверх. Даже не посмотрев в сторону окопа, выскочил на настил и понесся к своей опоре. Только краем глаза следил, как остальные несутся к своим целям. Не успел я добежать до места, как впереди сверкнуло и в ушах громом прогремел звук выстрела. За ним, практически слившись с предыдущим, — второй выстрел. Твою мать! Какая сука?.. Спалились!!!

— Не отвлекаться! — крикнул я. — Работаем!

Наконец-то я на месте. Перегнулся вниз, изучая место закладки. Эх, веревку б сюда… Чтобы заложить заряд в нишу, придется свеситься с моста. Ничего, второй номер подержит за ноги. Когда я снова выпрямился, из села на противоположном берегу взмыла в небо красная ракета. Из горла хрипло вырвалась многоэтажная конструкция, которая могла бы заставить покраснеть любого.

— Не отвлекаться, б…! — для верности еще раз напомнил я своим подрывникам и повернулся к своему второму номеру и отобрал у него взрывчатку. — Держи меня за ноги.

Когда боец крепко обхватил мои ноги, я снова свесился вниз и дрожащими руками заложил в нишу первый ящик тола. Снова поднялся, взял свой мешок и вытащил из него шнуры.

— Держи!

Опять свесился вниз. Чуть не выронив мешок, присоединил его к первой части заряда. Снова поднялся. Достал из кармана взрыватель и начал подсоединять шнур. Сколько времени прошло после запуска ракеты? Казалось, секунды, но разум подсказывал, что минуты три-четыре. Скоро немцы будут здесь. С обратной стороны моста донеслись звуки выстрелов. Заработал пулемет. А, так тебя и растак! Уже здесь! Над головой засвистело, и я ничком бросился на настил моста, ни на мгновение не переставая работать со взрывателем. Сзади всхлипнул мой второй номер. Я на миг оглянулся – боец, не успевший залечь так же оперативно, как я, оседал на мост. Блин-блин-блин!!! Только бы остальных не зацепило! Только бы успели поставить заряды! Я снова свесился и воткнул взрыватель в гнездо верхнего ящика. Так, теперь проверить, что там у остальных.

Ползком направился к ближайшей опоре. С обоих берегов реки в небо взмыли ракеты, осветив все и бросив длинные тени.

— Готово, командир! — прокричал кто-то, по-моему – Зачинский.

— Молодцы… — Я не успел закончить.

Выстрелы загрохотали уже с нашей стороны. Грохнула граната. Еще одна. Затарахтели сразу три пулемета. Б…, а отступать теперь как??? Зажали, суки!

— Быстро к остальным! — скомандовал я. — Передать, что, если они, суки, еще все не сделали, я их сам пристрелю!

— Найденов!

Я оглянулся, сзади пригнувшись бежал один из бойцов, ушедших с Митрофанычем снимать часовых. Не добежал. Буквально в двух шагах от меня его резко дернуло вправо, а потом бросило вниз.

— Командир сказал… Взрывать… Как будете… — Последнее слово боец прохрипел, и тело его судорожно задергалось.

— Песец… — прошептал я, вжавшись в настил от новой порции просвистевших над головой пуль. Да где ж эти уроды? Что они там возятся?

— Вы, б…, долго там?! — заорал я. — Спите, сволочи?

— Готово, командир! — прокричал кто-то с другой стороны моста.

— Так какого вы еще не здесь, если готово?

Через минуту подполз Фишман, тащивший за собой два конца шнура.

— Остальные где?

— Нет остальных. — Боец сильно запыхался. — Один я остался.

Итого из шестерых моих подрывников осталось двое – Фишман и Зачинский. Да-а-а… Если гибель бойцов – это вина командира, то я очень хреновый командир. Но жалеть было некогда.

— Фишман – в окоп. Поможешь сдерживать немцев. Зачинский, остаешься здесь. Я займусь шнурами. Если что – заменишь меня.

— Сделаю, командир!

Но я уже не обращал на окружающее внимания.

Схватив концы шнуров, я соединил их и стал приматывать лентой взрыватель. Руки дрожали, как у алкоголика, вдобавок еще и вспотели ладони. Кое-как я справился. Пули над головой свистели все чаще. Несколько раз что-то с хлюпающим звуком ударило в тело лежавшего рядом бойца. Вскрикнул и схватился за бедро Зачинский. Я вставил во взрыватель огнепроводной шнур. Сколько он будет гореть? А, хрен с ним! Главное – чтобы успел взорвать! Штык-ножом я обрубил торчащий шнур до половины.

— Зачинский, быстро отсюда! Передашь остальным, чтобы уходили. — Я секунду посмотрел, как боец отползает, и крикнул во всю мощь легких: – Уходим!!!

Зашарил по карманам в поисках спичек – из головы абсолютно вылетело, куда я их положил. Пуля звонко ударила о настил в полуметре от меня. Краешком сознания я отметил, что стрельба стала гораздо менее интенсивной. По крайней мере, уже работал только один пулемет. Я наконец-то обнаружил спички. Первая – просто сломалась. Вторая, на миг вспыхнув, сразу же погасла. Да, мать вашу, что же это такое? В голове вдруг всплыли слова из анекдота «Гомельдрев? Чиркай-чиркай!» Нервно хохотнув, я достал сразу штук пять спичек. Огонь ярко вспыхнул, и шнур у меня в руках зашипел. Горел он как-то слишком быстро… Нормально покинуть мост не успею, подумал я, но мозг, накачанный до упора адреналином, тут же подсказал выход. Я вскочил и метнулся к краю.

— Взрыв!!! — заорал я и сиганул с моста.

Удар о воду чуть было не оглушил меня, но холодные иглы воды тут же привели в чувство. Я рванулся к поверхности так резко, что вынырнул чуть ли не до половины. Снова ушел под воду и постарался проплыть как можно дальше. И тут грохнуло. Рокот взрыва донесся на долю секунды раньше, чем мощный удар, который чуть не переломал мне все кости. Захлебываясь, я снова рванул наверх и, хрипя, успел сделать глоток воздуха. А потом что-то крепко приложило меня по голове, и наступила темнота.