Тупая дрожащая игла вонзилась в мозг спящего. Звонил будильник. Разбуженный звонком железнодорожный вор Савелий Лапа разлепил склеенные сном веки, проворно спустил ноги с дивана и через несколько минут, неся наперевес, как рыцарское копье, купленную по случаю лестницу-стремянку, уже шагал по направлению к станции.

Ждать пришлось недолго: пассажирский состав Астрахань — Волгоград — Москва подкатил к станции минута в минуту. Пронзительно скрипнув тормозами и тускло светя приоткрытыми по случаю дорожной духоты окнами, остановились усталые вагоны. Купированный номер три замер напротив сидящего в позе орла на скале жулика. Из окон доносился тихий свист: утомленные долгим путешествием пассажиры спали, дыша через нос. Засучив рукав, Савелий просунул руку в окно, сноровисто нащупал верхнюю полку слева — это была полка номер шестнадцать — и осторожно, чтобы не разбудить пассажира, стал проталкивать ладонь под подушку. Он проталкивал ее до тех пор, пока не ощутил кожей ладони бугристую скользкую поверхность бумажника. Захватив большим и указательным пальцами, Савелий вытащил его как раз в тот момент, когда раздался прощальный свисток локомотива. Укоризненно — находившийся по другую сторону состава дежурный по станции ничего не заметил — вздохнули тормоза, окно поплыло, ушло, и вскоре поезд, набирая скорость, скрылся в украшенной разноцветными огнями железнодорожной пустыне.

Дома при свете лампы Савелий изучил добычу. На этот раз в бумажнике были только деньги, документов или какой-нибудь записки, раскрывающей личность владельца похищенного бумажника, не было. Пассажир купированного вагона номер три, лежавший на полке номер шестнадцать, остался неизвестным.

Это произошло теплой весенней ночью 199… года, когда ошеломленное изъятием вкладов население прятало в столы бесполезные сберегательные книжки, а придя в магазин, растерянно взирало на прыгающие ценники; когда в Анголе бушевала война, а в Париже на выставке мод топмодели впервые сняли бюстгальтеры и обнажили ягодицы; когда принцесса Диана была еще жива, а овечка Долли не зачата. Другими словами, шел 199… год.

Прохожий в сером укороченном плаще, вышедшем несколько лет тому назад из моды и уступившем место разноцветным курткам спортивного покроя, без фуражки или шляпы, с небольшим милицейским чемоданчиком в руках, двигался по улице провинциального, лежащего в междуречье Волги и Дона городка Арбатова. Он шел, с любопытством разглядывая, что за изменения произошли здесь после того, как городок был описан в неоднократно прочитанном им романе.

Отметил он появление в городке троллейбусной линии, асфальт, коровьими лепешками лежащий на главной улице, многочисленные ларьки с импортной, упакованной в яркую американскую мишуру, снедью.

В пуленепробиваемых окошечках ларьков виднелись скучающие лица мукачевских девиц и черноволосых, мрачного вида уроженцев Кавказа.

— Сарынь на кичку! — пробормотал прохожий, имея в виду криминальный характер этого нашествия.

На газоне двое рабочих в оранжевых фартуках с виолончельным звуком пилили поваленное ветром дерево.

Около обветшавшего здания, на котором поверх слов «исполком советов» были приколочены покрытые дешевой позолотой буквы «Инвестиционный фонд Котовский и товарищи», прохожий остановился и, адресуясь к стоящей у входа старушке с корзиной белоголовых с желтыми сердечками цветов, спросил:

— А что, старая, давно тут обосновался герой гражданской войны? Деньги он всем дает?

На что старушка, не лишенная чувства юмора, ответила:

— Как рухнул исполком, так и вселился экспроприатор. Про деньги у него самого спроси. Купи цветов, милый, мальва темрюкская, даром отдаю, штука пятьсот.

Однако собеседник не стал продолжать разговор, а бегом поднялся на крыльцо. Открыв массивную дверь, он вошел в вестибюль, где дорогу ему преградил перепоясанный кавалерийскими ремнями и увешанный бляхами страж заветного фонда.

— Вам кого? — спросил он, поигрывая кривой резиновой дубинкой, похожей на шашку легендарного комдива.

— Мне Котовского, — гость попытался оттеснить кавалериста и войти в здание.

— Котовский на Украине.

— Тогда товарищей.

— Товарищи на брифинге. А по какому вопросу?

— Кредит хочу взять. Инвестиции под проект: тонкомерный огурец, техасская технология на заволжских землях. Возможен контракт.

— Кредитов не даем, контрактов не заключаем, — ответил конник, показывая хорошее знание финансового положения фонда. — Денег ни фига нет. Во всей стране нет, не знаешь, что ли.

Посетитель задумался. Вдруг в голову ему пришла неожиданная мысль:

— А что, дядя, где тут была комната председателя исполкома? — живо спросил он.

— Ну, ты вспомнил! — удивился фондовик. — Председателя… Про него уже все забыли, сколько лет прошло. Вон дверь открыта.

Не успел он преградить дорогу гостю, как тот ловко проскользнул к двери и заглянул в нее. Только что оставленная очередным потерпевшим финансовый крах владельцем, комната представляла собой наглядную иллюстрацию к библейскому изречению «все проходит, все суета сует и всяческая суета»: вырванные с корнем телефонные провода, разбитые стулья, рассыпанные по полу поручения и накладные…

— Еще одна катастрофа, — пробормотал гость, рассматривая погром. — Удивительно! А ведь именно здесь когда-то все начиналось. Именно в эти двери вошли мнимые братья. Через них двое удалились, неся в потных кулаках рубли и талоны, а третий был выброшен, как куль. Фантастика!

— Проходи, проходи, нечего смотреть, — конник подхватил настойчивого гостя под локоть и Препроводил его к дверям. — Ходят тут всякие. Документ надо было показать. Хотя бы назвал себя.

— Меня зовут Николай Шмидт, — сообщил странный гость. — Слышал это имя? Нет. Плохо. Ах, как плохо! Что делать, забываются книги, которые когда-то потрясли мир.

Последние слова он произнес, уже спускаясь с крыльца.

Удовлетворив свою любознательность, посетитель экс-исполкома теперь медленно пошел вдоль бульвара, раздумывая: что предпринять?

А раздумывать было над чем. Это он был пассажиром шестнадцатой полки, это его обокрали на маленькой, безымянной, лежащей в нескольких часах от Арбатова, станции, и теперь предприятие, ради которого было затеяно дальнее и сложное путешествие через половину потрясенной реформами страны, срывалось. Надо было срочно добывать деньги.

— Высокий класс! Прямо из-под подушки вытащили, — ахнул он, проснувшись утром в поезде и не обнаружив положенный на ночь под голову бумажник. — Нет, не умерло еще ювелирное искусство форточников.

Необходимо было искать выход. Пришлось делать остановку в Арбатове.

Памятуя, что его любимый герой считал, что дефицитны не деньги, а идеи, приезжий продолжил движение вдоль городских стен, облепленных отпечатанными на ксероксе и написанными от руки объявлениями. Внимание его привлекли два. Первое было коротким:

КАБИНЕТ-ИНТИМ

Массаж осуществляет блондинка.

Опытная женщина поможет

Шел мелкий осенний дождь, из тех, что соленые моряки, проплававшие не один год в холодных морях, называют «бус», а береговые, не потрепанные штормами, жители скромно именуют «морось». Двигаясь вместе с толпой по скользкому тротуару, прохожий миновал здание, на котором рядом с вывеской «Лавка писателей» сверкало малиновое на двух языках «Аптека. Фармация», остановился на мосту около позеленевших от патины коней, хотел было потрепать по ноге косящего глазом скакуна, но передумал, сошел с моста, купил на углу свежий номер газеты «Северные ведомости» и оказался около кинотеатра «Знание — сила». Здесь его внимание привлекла реклама научно-популярного фильма «Как размножаются насекомые» с указанием, что после сеанса зрителям покажут документальные короткометражки и среди них английскую, с переводом — аукцион «Сотби'с».

— В такую погоду только и смотреть, в какие безделушки вкладывает деньги ошалевший от их количества иностранный бизнес, — подумал он вслух, купил билет и вошел в зал.

Кинотеатр, подражая зарубежным синема, крутил ленты без перерыва, в зале был полумрак, пахло кроссовками местной фабрики «Скороход» и лимонадом «Херши». Редкие зрители, сев парочками, подальше друг от друга, шептались, с хрустом рвали зубами обертки шоколадных батончиков «Баунти». Школьницы отдирали от себя руки кавалеров и взвизгивали. На экране мелькали последние кадры из жизни пауков: коварные Джульетты развешивали между деревьями сети, а многоопытные Ромео, зная, чем кончаются любовные игры, убегали от своих подруг.

Появилась финальная надпись «end», пауков сменили англичане.

По полотну поплыли кадры мостов через реку Темзу и башня с часами «Большой Бен». Стрелки часов сменил особняк с дощечкой «Нью-Бонд-стрит» и зал со множеством смирно сидящих джентльменов в черном. Сопроводительный английский текст, едва начавшись было, смолк, и невидимый переводчик, которому до смерти надоели джентльмены, зевнув, сообщил в микрофон по-русски:

— Перед вами очередной аукцион всемирно известной компании. Помимо высокого авторитета, как знаток изящного, компания прославилась тем, что нередко выставляет на продажу вещи, происхождение которых окутано тайной.

Впрочем, это не относится к настоящему лоту. Продается картина известного художника Утрилло «Парижский дворик». Вы видите, как молоток опускается. Продано, продано…

Белый луч над головой зрителей сладострастно вздрагивал, зрители с завистью наблюдали, как тратят деньги заморские воротилы.

— Следующий лот — письмо Черчилля капитану канонерской лодки, которую премьер- министр в 1915 году послал к берегам Африки утопить немецкий крейсер…

Сумма оказалась незначительной, письмо быстро сменило владельца. Наконец на стойке перед аукционистом появился стеклянный колпак, внутри которого на малиновой подушечке поблескивало белыми огоньками что-то затейливое, похожее на крошечный самоварчик, перепоясанное шнурками с камешками и увенчанное золотым крестиком.

— Пасхальное яйцо работы мастерских Фаберже, — сообщил голос. — Восемьдесят четыре бриллианта чистой воды, — объектив камеры прыгнул в сторону и остановился на двух фотографиях яйца, висевших на стене. За объективом к стене переполз и аукционист. Поигрывая костяной указкой, он продолжил: — В свое время в начале века фирме было заказано два одинаковых яйца для девочек-двойняшек австрийской королевской фамилии. Затем по какой-то причине пара была разъединена. Одно яйцо, которое вы сейчас видите, попало в Англию, а второе осталось в России. Последнее, что известно о нем, это то, что яйцо хранилось у родственников ювелира. Дальнейшая его судьба загадочна. Итак, хрустальное яйцо. Объявляется начальная цена. Взметнулись руки… Цена идет вверх… И наконец: «Продано, продано, продано!..» Вы видите, как кадиллаки и саабы отъезжают от здания, но ни в одном из них нет усыпанного бриллиантами уникума. Его увезут ночью в бронированном лимузине под специальной охраной.

Светлый луч над головами зрителей погас, голос умолк.

Молодой человек смотревший лондонский фильм об аукционе «Сотби'с», пассажир, потерявший на шестнадцатой полке поезда Ростов — Москва бумажник, и, наконец, предприимчивый делец, предложивший в провинциальном Арбатове терпящим бедствие галеасовцам путь к легкому обогащению, не лгал, его фамилия была действительно Шмидт. Мало того, он был сыном лейтенанта.

— Ты должен гордиться тем, что твой прадед спас Нобиле, а твой отец офицер Советской, самой сильной в мире армии, — говорила мать, отправляя маленького Колю в школу или выговаривая ему за разбитое стекло. — Пускай он служит в пехоте, но когда я выходила за него замуж, я понимала, что такое жена воина.

Она выросла в военном городке и в соответствии с иллюзиями своего времени считала, что быть женой мужчины, носящего на зеленых погонах две серебряные звездочки, — предел мечтаний. Излишнее доверие к звездами и погонам сыграло с ней недобрую шутку. Лейтенант Шмидт не был рожден ни для благополучной семейной жизни, ни для служебной карьеры. Белизна подшитых солдатами подворотничков, а также блеск дурно пахнущих кирзовых сапог не интересовали его. В канал ствола винтовки, прочищенной и смазанной его подчиненными, он заглядывал с отвращением. Мысли его в это время были далеко: лейтенант изобретал. Все придуманное и построенное за предыдущие века человеком он считал несовершенным. Вместо того чтобы добиваться ста процентов попадания в поясную фигуру на стрельбище или безупречного несения караула солдатами, он состязался с Менделеевым и Леонардо да Винчи. В первый же год службы лейтенант представил начальству чертеж многоместного мотоцикла, на который можно было бы посадить весь взвод. Когда ему разъяснили, что взвод отлично передвигается и так, Шмидт засел за учебники по математике. Через год он представил проект перевода всей вычислительной и управляющей оружием техники на шестидесятеричную систему.

— Чем тебе плоха десятеричная? — спросил его ошеломленный командир. — Видишь, что пишет рецензент: «Чепуха, и так хорошо».

— А будет еще лучше, — загадочно ответил изобретатель.

Венцом его творчества по усовершенствованию смертоносных машин стали зенитные снаряды, запускаемые с земли и управляемые по проводам.

— Он погубит весь полк, — решили начальники, которым надоел лейтенант и которым по ночам уже снились длинные, как трамваи, мотоциклы и финансовые ведомости, заполненные похожими на сороконожек числами. — Может, перевести его на остров Итуруп?

Лейтенанту пригрозили увольнением.

— Гражданским тоже можно жить, — ничуть не огорченный, сообщил он жене. — Пусть только уволят, мы сразу разбогатеем. Видишь письмо? Я купил его во время командировки, в Ростове на базаре. В нем написано, что в одном городе на севере России спрятан клад. Мы найдем его.

Жена заплакала.

Впрочем, к тому времени полковое начальство, которое поняло, каким золотым дном является затеянное новыми властями сокращение армии, было поймано на продаже солдатского обмундирования и само уволено. Про лейтенанта забыли. Письмо он спрятал, а сам занялся перепиской с Академией наук.

Первое, что он предложил академикам, было — скрестить нежную новозеландскую овцу с выносливой степной калмыцкой. В вежливом ответе, присланном из Академии и подписанном «консультант Рюмкин», заявителю сообщалось, что подобные опыты в стране безуспешно проводились еще в 1892 году. Тогда лейтенант взялся за Каспийское море и озеро Арал. Он предложил соединить их каналом, с его помощью оросить степи и превратить Тахтакупырские земли в рай. В ответе Академии внимание автора обращалось на то, что Казахстан уже независимое государство и что уровни моря и озера недопустимо сильно разнятся. Письмо с отказом было подписано «доцент Рюмкин».

«Как быстро вырос человек», — удивился Шмидт и послал Рюмкину подработанный проект перевода хозяйства страны на шестидесятеричную систему.

Ответ был на этот раз подписан Рюмкиным «доктор наук». В нем доктор рекомендовал автору избирать менее сложные материи для переписки с Академией. «Присылайте, буду рад», — заканчивал свое письмо стремительно растущий ученый.

«Не иначе как на моих письмах поднялся, академиком станет. И тут не пробьешься, — понял лейтенант. — Рюмкина не обойти».

Как на зло, ему в это время на глаза попались две газеты. В одной сообщалось о пешем переходе группы энтузиастов со знаменем к Северному полюсу, а во второй — об одиночном путешествии на велосипеде через Сахару.

— Пустыня — это то, что мне нужно, — решил лейтенант, подал рапорт об увольнении, купил рюкзак и, не дождавшись ответа на рапорт, исчез из дома…

Шли годы, бывший лейтенант не подавал о себе вестей, состарившаяся жена продолжала ждать, а выросший сын уже давно трудился. Роясь однажды в бумагах отца, он наткнулся на письмо. Отсвет золотых монет заиграл в углах комнаты и упал на покрытый треснувшим стеклом колченогий стол. В далеком северном городе ждало невостребованное сокровище. Клад сиял и манил.

— И этот скоро уйдет, — печально сказала мать, наблюдая, как лихорадочно перечитывает строчки на пожелтевшем листке каждый раз, вернувшись с работы, единственный ее сын, отпрыск и надежда.

Когда чемодан его был собран, в нем, кроме зубной щетки, штопаных носков и заветного письма, лежал потертый томик о приключениях человека, который задолго до бурных лет построения капитализма в отдельно взятой стране дважды пытался разбогатеть сам.

Промучившись ночь на тюремной твердости вокзальной лавке, сын лейтенанта с рассветом покинул железнодорожный зал и отправился коротать мучительно, как коровья слюна, тянущееся время. Утренний Арбатов смог предложить гостю только десяток открытых круглосуточно магазинов и такое же кафе с французским названием «Сюзанн». Пошарив в карманах, он нашел три бумажки, на две из которых сумел купить чашечку черного растворимого «Пеле» и сосиску, гордо именуемую «хот-дог». Открылись игровые автоматы, но он решил, что уронить на город атомную бомбу или сбить ракетой набитый пассажирами самолет ему не по карману. С трудом дождавшись, когда стрелки уличных часов подобрались к двенадцати, и расспросив встречных, где находится Есаульская улица, он снова очутился около здания бывшего исполкома. Старуха с цветами была на посту.

После некоторого колебания приезжий полез в карман и вытащил последнюю тысячную бумажку.

— На все, — сообщил он веско, но вместо двух ловко выдернул из ведра, где томились цветы, три мальвы, а на робкое возражение хозяйки ответил:

— Я же не сказал сколько! Я сказал — на все.

— Надо же, какой ты ходовой. Чистый демократ.

После чего покупатель, вынув из кармана носовой платок, обернул им стебли и, держа букет перед собой в вытянутой руке, как держат радиоактивные счетчики Гейгера, быстро пошел прочь.

«Интересно, кто на этот раз вселяется в исполком: биржа, общество финансовой поддержки народов Севера или японская секта?» — подумал он, наблюдая необычную суету около старого здания, в которое дюжие Святогоры и Буслаевы переносили из припаркованных тут же фургонов блещущие лаком и кожей столы и кресла.

Обогнув исполком, он завернул за угол, обнаружил там искомую табличку с названием улицы «Есаульская», нашел дом номер восемь, поднялся на крыльцо и решительно постучал в дверь.

Дом был одноэтажный, судя по вафельным номеркам, прикрепленным над дверью, за ней скрывалось всего две квартиры, но гостя ждали, дверь распахнулась, и на пороге появилась молодецкая фигура Кочегарова. С подозрением, как опытный конспиратор, осмотрев улицу, он, жестом предложив гостю войти, сообщил:

— Наши все тут. Ждем. Познакомьтесь с хозяйкой квартиры.

Навстречу Николаю двинулась полная с лиловыми губами брюнетка. Она, очевидно, уже слышала о госте и его необычном предложении и поэтому испуганно смотрела на него широко раскрытыми коровьими глазами.

Здесь в комнате, заставленной потертой мебелью, которая помнила и послевоенные годы всеобщего энтузиазма, и блаженные десятилетия застоя, сидели остальные два галеасца.

— Не будем терять время на обмен верительными грамотами. Приступим? — начал гость. — Вы хотите услышать от меня, что это за предприятие, участвовать в котором я вам предлагаю, и какие оно сулит прибыли? — Он расстегнул чемоданчик и, достав конверт, помахал им. — Все просто, как реклама подгузников «Памперс». Ответ лежит здесь.

Но прежде чем ознакомить галеасцев с заветным, доставшимся ему от отца письмом, гость рассказал о посещении кинотеатра в далекой северной столице.

— Не правда ли, занятно, — закончил он свой рассказ. — В туманном Лондоне одетые в пиджаки «секонд-хенд» джентльмены приобретают созданную в далекой России безделицу. Для чего я рассказываю вам об этом?

— Пропавшее второе яйцо, — торопливо заявил Сэм. — Я врубился, где оно теперь? Уж не хотите ли вы сказать…

— Вот именно. Вы желаете увидеть человека, который знает, где теперь лежит хрусталь? Такой человек есть: я знаю, где находится вторая безделушка Фаберже.

Когда недоверчивые выкрики учредителей «Галеаса» стихли, Николай продолжил:

— Итак, не напрягайте свои мозговые извилины, Федор. Попытки мыслить не всегда и не всем полезны. Даже старики Гегель и Маркс запутались в своих спекуляциях. А вы, Сэм, не порывайтесь кричать, что обо всем догадались. Берите пример с вашего друга Казимира. Он молчит и не пытается произнести сакраментальное: «Письмо, немедленно прочитайте его». Не беспокойтесь, именно это я и сделаю.

С этими словами гость достал из конверта сложенный вдвое листок:

«Дорогой Иван! — начиналось письмо. — Эту весточку передаю с оказией, тороплюсь и даже не успеваю сообщить все подробности нашего бегства. Когда вооруженные толпы затопили город и мы поняли, что потеряли все, чем владели, мы с Эвелин решили бежать, захватив с собой только самое необходимое. Ценные вещи, которые все равно отняли бы в пути, мы спрятали. Кое-что отдали на хранение слугам, что-то раздарили, но предмет особой заботы, ты его знаешь — „АГ", поместили в загородном доме, около камина. Доверяю тебе эту тайну.

Эвелин плачет и кланяется вместе со мной. Благодарный за дружбу, Андре Фандерфлит».

— Итак, здесь упоминается какой-то таинственный предмет «АГ», — закончил Николай. — Но почему никто из вас не спрашивает, что было на двух фотографиях, показанных на аукционе «Сотби'с», вообще, как звали малюток, для которых предназначались эти безделушки?

Он замолчал и испытующим взглядом оглядел своих слушателей. Те напряженно ждали.

— Так вот, крошек из обреченной династии звали Луиза и Анна Габсбург. На фотографиях были четко видны инициалы: на одном яйце было написано «ЛГ», на втором…

— Неужели «АГ»? — испуганно выдохнул Кочегаров.

Николай равнодушно кивнул.

— Именно так.

— Тогда где же оно, это второе? Да не тяните вы, — выкрикнул Сэм.

— Бардзо цикава згадка, — поддержал его, с трудом начиная понимать, в чем дело, поляк.

— Загадок нет, есть люди, не способные проникнуть в суть вещей, — холодно парировал Николай. — Но вернемся к Габсбургам. Итак, семья не смогла выкупить драгоценности, и они остались в России. Затем, по неизвестным нам причинам, пара была разделена, и каждое хрустальное яйцо стало жить своей жизнью. Одно ушло в Англию, все время находилось на виду и было продано. Второе исчезло для всех, кроме нас, мы знаем, оно попало в тайник. За годы войны и инфляций стоимость этой пасхальной безделушки стала умопомрачительной. Можно даже не сомневаться — семьдесят лет лучшие сыщики Скотланд- Ярда, ФБР и Лубянки разыскивают его. Значит, у нас есть конкуренты. Но ключ от загадки находится в наших руках… Между прочим, сведения, сообщенные мною, требуют вознаграждения. Признаюсь, не ел с утра. В вашем милом степном городе странная манера открывать рестораны с наступлением вечера, а утром закрывать их.

— Можно и отобедать, — нерешительно согласился Федор. — Скажу хозяйке, она накроет.

Мысль закончить переговоры трапезой понравилась всем галеасцам.

— Протокольный обед? — подхватил и сын лейтенанта. — После переговоров о том, как им обустроить Европу, высокие договаривающиеся стороны садятся закусить. Стол в виде буквы «П» под вязами, фрукты из Боливии, а индейки отловлены в личном курятнике президента. Только Христос мог не есть неделями, размышляя о благе униженных и как ему без лодки босиком перейти озеро. Ждем!

Вскоре будущие искатели сокровища уже сидели на веранде с задней стороны дома, за столом, накрытым скатертью с миргородскими кречетами. Стол был уставлен гранеными стаканами, тарелками, готовыми принять перемены, подозрительными бутылками со смытыми этикетками, кувшинами с рябиновым черным напитком домашнего изготовления и кровавыми пузырьками магазинного «Анкл Бенз».

С веранды открывался вид на задворки не подозревающего, при начале какой грандиозной аферы он присутствует, Арбатова. На трубе соседнего дома, выстроенного когда- то солдатами, красовалась ликующая надпись «дмб Гомель». За стеклом мирно набухали почки, скрипели невидимые тормоза. В небе плыли облака цвета маренго. Хозяйка, со страхом и уважением поглядывая на гостя, вынесла после борща блюдо с шашлыками. Шашлыки были посыпаны белыми ритуальными кружочками лука, Федор вытащил из-под стола отсвечивающую льдом бутылку спирта «Рояль», Казимир не удержался, крякнул и потер руки. Пили, разбавляя водой. Тосты предлагал бойкий гость. Выпили за капитализм — светлое будущее инкассаторов и за любовь, как секс для малоимущих. После второго тоста стали рассказывать анекдоты. Выслушав историю про мужа, вернувшегося из командировки, и про нового русского, на которого в Египте в пирамиде свалилась мумия, Николай поморщился:

— Стыдно, флибустьеры! Анекдоты должны быть свежими, их надо рвать прямо с дерева. Они как этот великолепный арбуз, ведь он с бахчи, не правда ли?

Гигантский плод, расписанный в цвета футболистов итальянского «Интера», хозяйка внесла, держа у груди, как ребенка. Федор вонзил в него разбойничий нож. Арбуз с криком расселся, розовый сок хлынул на блюдо. Галеасцы ели, элегантно сплевывая косточки на пол.

Когда обед был закончен, вернулись в гостиную и продолжили разговор.

— Вы не сказали, где находится дом ювелира. — Вопросы сыпались один за другим. — Как можно проникнуть в него. Где расположен тайник?

— Не все сразу, господа. Всем от винта! Сначала давайте учредим небольшое товарищество по розыску пасхального яйца. Мой вклад — письмо и знание того, где находится тайник. Ваш — руки и деньги. Нескромный вопрос: сколько на банковском счете «Золотого галеаса»?

Трое учредителей смущенно переглянулись.

— Девять неденоминированных миллионов, — со вздохом признался Федор.

— Всего-то? Кошке на молоко. Ну, да ладно — для начала сойдет. Новое название для товарищества придумывать не стоит. «Золотой галеас» звучит отлично. Итак, если «против» нет, то отныне мы товарищество с ограниченной ответственностью. «С ограниченной» это значит, что в случае чего взять с нас нечего. Обращение «господа» внутри товарищества обязательно, на саммитах форма — фрак и спортивные тапочки. Но если не возражаете, я хотел бы познакомиться с вами поближе. Расскажите о себе.

Витязи, известные всем по картине художника Васнецова, несмотря на разный возраст и комплекцию, имели между собой много общего: кони, доспехи, ратные подвиги.

Сидевшие перед сыном лейтенанта три галеасца представляли собой полную противоположность один другому.

Главенство в компании принадлежало, как сразу понял Николай, Кочегарову. Ему подчинялись и молодой беспокойный Наседкин, и молчаливый неторопливый Ковальский.

Обтянутая на молодецкой груди бело-синяя в мелкую полоску рубашка говорила о принадлежности в прошлом владельца к труженикам моря. Впрочем, корабельная палуба и портовый причал были лишь вехами на сложном жизненном пути главного из учредителей. Морю предшествовало несколько попыток найти удачу в более надежной стихии. Покинув школьную скамью, будущий искатель подводных кладов испробовал свои силы в коммерции. Начал он с французского коньяка «Наполеон». Пустые бутылки с фирменной стеклянной печатью и парижской этикеткой ему приносила знакомая официантка из ресторана, а наполнял бутылки вчерашний школьник способом, известным еще древним — переливая в них купленную в соседнем магазине кирпичную жидкость из бутылок дагестанского разлива без звездочек.

Операция закончилась для французского императора новым Ватерлоо.

— Тюрьма, куда я попал, была образцовой, — рассказывал Федор. — В ней сидели даже такие интеллигентные люди, как ломщики. Меня сделали физоргом. Два года я проводил по утрам зарядку и научился играть в баскетбол. Отличная игра! На развитие ее умирающее советское государство не жалело денег. Но в каждой команде нужен начальник, выйдя из тюрьмы, я стал им. Знаете ли вы, что такое талоны на питание? Или счета за проживание команды в гостинице? Несколько лет я чувствовал себя человеком. Я вылечил зубы и сменил часы «Ракета» на «Зарю» в золотом корпусе. Но потом произошло что-то непонятное: государство, занятое перестройкой, отказалось от милых привычек оплачивать поездки, кормить по талонам и подавать к поезду бесплатный автобус…

Тогда поклонник баскетбольного мяча изменил суше. Выбрав по туристической карте селение в благословенном Крыму с пахнущим мускатным вином названием Коктебель, он уехал туда и нанялся матросом на спасательную станцию. Присмотревшись к безмятежному, но мало оплачиваемому труду мастеров спасательного круга, он предложил начальнику станции перейти с твердых окладов на премиальную систему, для чего оплачивать рублями каждую спасенную голову.

— Только представьте себе, Шмидт, — продолжал Федор, — количество тонущих в первую же неделю выросло в семь раз. Это был настоящий бум! Эпидемия самоубийств! У меня работал один доброволец из местных жителей, так он ухитрялся тонуть в день по четыре раза. Каждый раз, когда его вытаскивали, он называл новую фамилию. Но однажды дежурная шлюпка не успела и его спас какой-то любитель. Произошла разборка, любителю помяли портрет, приехала милиция из Феодосии. На нашем утопленнике, оказалось, висели два дела: ограбление магазина в Симферополе и вымогательство в Новочеркасске. Следователь попался молодой, горячий, заодно он поднял все наши ведомости…

Начальника станции посадили, а Федору пришлось, захватив на память пробковый матрас и комплект матросской формы, вернуться в родной Арбатов.

— И тогда-то вам пришла в голову мысль продолжить добывать золото из морской воды? — поинтересовался Николай, — Всякая верность однажды избранному пути похвальна.

— Нет, я тут ни при чем, — признался бывший спасатель. — Вернувшись, я встретил однокашника по школе, Сэма. Это придумал все он.

— Ах, это вы, юноша? Интересно. А ваш жизненный путь? Судя по вашим девичьим рукам, ни весел, ни машинных рычагов они не знали.

— Никогда! — признался молодой Наседкин. — В год, когда в город вернулся Федор, я был занят тем, что клеил мухам ноги. Энтомологическая станция, летом сотрудники отправляются в экспедиции, там бродят среди трав, размахивая сачками, а всю добычу сваливают в морилки. Зимой, когда разбирают коллекции, у половины мух ног не хватает.

— Гениально! И чем же вы их клеили?

— Специальный клей. Покупали в Германии. На двести мух мне давали под расписку полграмма. Брать его из пузырька приходилось кончиком иглы.

— Снимаю шляпу, замечательная профессия. Вы были женаты?

— Как вам сказать…

— Значит, были и не один раз. Напрасно — для мужчины вашей хлипкой комплекции альфонсизм — занятие рискованное. Поиск кладов под водой и то легче. Кстати, где вы вышли на эту плодоносную идею? Надеюсь, не в сухопутном Арбатове?

Как выяснилось из дальнейшего рассказа Сэма, мысль искать деньги под водой родилась у него во время недели, проведенной в поисках новой жены проездом в Москве.

— Это было так, — рассказал он. — Иду от центра по улице Качалова, прохожу мимо дома номер шестнадцать — запомнил этот номер на всю жизнь — букинистический магазин. В витрине карта. Корабли, идущие полным ветром, набитые людьми лодки, дно, разбросанные по нему сундуки и бочки, груды золотых монет. «Занятная карта!» — подумал я. Захожу в магазин, расспрашиваю про нее продавца и покупаю. Одна знакомая перевела все надписи. «Так, так, так, — думаю, — а ведь дать деньги под такое дело всегда найдется много желающих».

Вернувшись в Арбатов и встретив старых друзей, Сэм предложил им основать акционерное общество.

— Все понятно. Извилистый путь интеллигента. Вот только не могу понять, зачем вам это претенциозное имя — Сэм? Наверняка у вас в паспорте стоит прозаическое Семен? А?

Вместо ответа молодой изобретатель «Галеаса» полез в карман и вытащил синюю с золотыми буковками на обложке книжечку.

— Паспорт гражданина Соединенных Штатов? — удивился Николай. — Каким образом он к вам попал? Ах, купили. Дайте посмотреть… Да, типографское искусство подделок у нас уже вышло на международный уровень. А кроме этой ксивы, надеюсь, у вас есть и документ, удостоверяющий, что вы гражданин нашей многострадальной страны? Есть. Все в порядке… Что же, остались только вы, — обратился он к молодому поляку. — Ничего не хотите сообщить о себе? Скромность украшает. Назовите хотя бы профессию.

— Водитель самоходу. Перший класс, чи не гарно? — обидчиво сообщил житель Варшавы, переходя на странную смесь русского, польского и украинского языков.

— Наш Казимир шофер такси.

— О, это прекрасно! В нашем предприятии участие механического экипажа крайне желательно. Ваше авто здесь?

— Залышав у Варшави.

— Оставили? Жаль. Оно бы очень пригодилось. А как это случилось, что вы, коренной арбатовец, стали подданным другой страны?

То, что по капле удалось выцедить из Ковальского, было типичной историей бывшего гражданина бывшей страны с бывшими закрытыми границами. Расставшись с юностью и проработав несколько лет в российской глубинке и на Украине, водитель такси неожиданно узнал, что границы страны отныне открыты. Мало того, он обнаружил, что по ночам ему снятся неизвестный город с мостами над медленно текущей рекой, статуей русалки с мечом в поднятой руке, красные островерхие крыши и толпа, говорящая на чужом, но волнующем языке. Поняв, что это Польша, шофер затосковал, а когда ему представилась возможность сменить гражданство, уехал.

— И что у вас там теперь? Офис, гараж, в котором стоят три «мазды»? «Мерседес-600» слишком бросается в глаза, — сказал Николай.

— Еден старый «понтиак», и тот еще не выкуповал у власцицеля, — признался варшавянин.

— Все ясно, потогонная система, работа двенадцать часов в сутки, капитализм навынос. Не грустите, Казимир, когда мы доберемся до хрустального яйца, у вас будет не одна машина, а целый автопарк. Гарантирую подземный гараж и двух сторожей-турок. Отчего вы не радуетесь? Почему на вашем аскетическом лице факира не отражается восторг по поводу будущего богатства?

Ковальский вздохнул:

— Не хче заводжич. Не хочу обманывать вас, господин Шмидт. Це все не по мне. Мне это не нравится. Для таких подий я не бардзо ехидный. Мне и «Галеас» не лычил. Я уеду.

И Казимир Ковальский с неожиданной твердостью сказал, что в северную столицу он поедет; так хорошо видеть старых друзей и слышать, как они мечтают о будущем; но на большее… В конце концов, какая разница, возвращаться ему в Варшаву через Москву или через этот северный холодный город? Пусть не обижаются друзья, но даже у железной машины стираются детали и ей не добже, не можно помочь никак.

— Итак, неожиданная потеря! Что делать, насильно мил не будешь. — Николай оглядел своих новых соратников. — А потом, может быть, именно так должен поступать каждый честный человек, даже если он был в числе учредителей крайне подозрительного общества. Обнажим головы, но час прощанья откладывается, мы берем вас, Казимир, с собою. Из северной столицы вы будете отправлены в Варшаву спецрейсом. Нежные стюардессы будут всю дорогу поить вас напитком «Зуко» и предлагать холодную курицу. А мы останемся на летном поле и долго будем провожать глазами улетевший лайнер. А теперь обращаюсь ко всем. Итак, мы начинаем искать хрустальное яйцо. Каковы наши шансы, господа? Шансы есть, но нельзя забывать, что наукой установлено — мы живем в мире неопределенностей. Даже бородатые физики не ручаются, где находится какой-то паршивый электрон. И тем не менее мы начинаем. Будем искать безделушку, стоимость которой больше, чем стоимость всех бесхозных товаров, лежащих на складах и в закромах Арбатова, Ростова и Одессы вместе взятых. Выезжаем завтра. Федор, побеспокойтесь насчет билетов.

Сказано это было так властно, что трое арбатовцев забыли — их новый знакомый совсем ничего не рассказал о себе, и бойкий Сэм, которого так и подмывало узнать, как их новому знакомому удалось выяснить местонахождение тайника, промолчал.

Между тем место, где спрятано хрустальное яйцо, глава новообразованного товарищества не знал. Не знал, но тем не менее имел основания рассчитывать на удачу: кое-что во время своего пребывания в северной столице он все- таки успел выяснить.

В день, когда он вернулся после посещения кино в гостиницу, Николай вскипятил у себя в номере с помощью самодельного электрокипятильника чай и, прихлебывая пахнущую бывшим Цейлоном, а ныне островом Шри Ланка жидкость, стал раздумывать. Город, в котором произошли события, вынудившие молодых родственников ювелира бежать, лежал за окном. След сокровища мог находиться где-то совсем рядом. С чего начать поиски?

Он развернул купленную на улице газету и между сообщением о том, что аргентинский президент разводится с женой, и статьей режиссера Захарова на актуальную театральную тему «Зачем Чио-Чио-сан мужской гульфик?» наткнулся на репортаж об открытии мемориальной доски на здании бывшего Государственного, а ныне вновь Императорского музея. Доску открыли там, где столетие назад случайный прохожий, толкнув под руку террориста, спас русского самодержца.

— Что значит оказаться в нужное время в нужном месте, — пробормотал Николай, — а тут толкаешь встречных всю жизнь и никакой прибыли. Что, если поискать следы хрустального чуда в этом музее? Ведь должен там кто-то знать, где разбросаны по свету многочисленные изделия ювелира и где коротали последние годы его наследники?

Не теряя времени даром, сын изобретателя многоместного мотоцикла направил свои стопы туда. Побродив среди египетских саркофагов и греческих фризов первого этажа, он проник в святая святых — в отдел, где сидят научные сотрудники. Назвавшись директором частной картинной галереи из Харькова, он спросил, нет ли среди присутствующих человека, который занимался бы изделиями Фаберже.

— Был такой, но ушел на пенсию. Юлия Борисовна, как звали старичка, который писал статью о Карле для «Британики»? — откликнулся молодой, рано полысевший искусствовед.

— Никодим Петрович Сыроземов, — отозвалась такая же молодая, но уже успевшая располнеть женщина. — Миша, а почему здесь посторонний?

— Я не посторонний, меня ждет генеральный директор, — быстро парировал гость. — Адрес. Не могли бы сообщить адрес этого Никодима?

— Частная галерея — это очень интересно, — шепнул ему лысый. — Могу предложить консультацию и посредничество. Продажа картин, питерский авангард, почище Лианозова, иностранцы так и рвут.

Пока он шептал, дама нехотя встала с места, достала с полки гроссбух и, с отвращением полистав его, сказала:

— Ропшинская, 32, квартира 26.

Взметнув фонтанчик пыли, книга захлопнулась.

— Ваше предложение меня очень заинтересовало, — таким же шепотом ответил Николай лысому знатоку авангарда. Тот сунул ему в руку визитную карточку, и директор харьковской галереи, посмотрев на часы, что должно было означать «Ваш генеральный вне себя от волнения», покинул обитель знатоков живописи и бегом отправился назад в гостиницу. Времени на посещение Ропшинской улицы в этот раз у него не было.

— Адрес, фамилия и имя-отчество, это называется координатами, — рассуждал сын лейтенанта, наблюдая в окно поезда, как уплывают назад шпили и ангелы бывшей столицы. — Отец не раз говорил: знания координат достаточно, чтобы поразить любую цель.

Члены товарищества остановились в бывшей железнодорожной для проводников, переоборудованной в трехзвездочный отель, гостинице. На крыше ее стояли коробчатые, освещенные изнутри электрическими лампочками буквы: «О…ЕЛЬ». Букву «Т» фирма-изготовитель не успела поставить и разорилась.

— Ничего, это даже придает зданию какой- то шик, — рассудил Николай. — Оригинально и загадочно. Иностранцы думают, что «ОЕЛЬ» это славянское женское имя. Номера нам дали тоже ничего. В коридоре, правда, не выветрившийся за год запах туалета, который был, вероятно, рядом. Но стерпим. Подвесной потолок если и рухнет, то, надеюсь, уже после того, как мы выедем. Итак, господа, вынужден вас оставить. Кое-какие старые дела. Про кактусовую фирму я вам говорил. Две-три росписи в актах ликвидационной комиссии. Мексиканцы такие формалисты!

Сказав это, он покинул номер. Николай торопился на Ропшинскую улицу.

— Все же, как ни говори, у коммунальных квартир есть свои достоинства, — размышлял он вслух, разглядывая на двери 26-й квартиры гирлянду звонков. — Если на косяке восемь этих милых электрических чашечек, значит, разыскиваемое лицо не будет важничать. Ничто так не воспитывает покорность, как проживание в коммуналке.

Сказав это, он решительно нажал все восемь кнопок подряд — бумажки рядом со звонками были или оборваны, или затерты до нечитаемости, — и не прошло несколько томительных минут, как дверь взорвалась недовольными голосами:

— Кому там не терпится?

— Нахал какой!

— Дайте ему по рукам.

Дверь распахнулась, открыв могучий, еле прикрытый капотом, в масляных пятнах, дамский торс.

— Могу я видеть Никодима Петровича? — опережая новый взрыв негодования, спросил Николай, придерживая на всякий случай носком ботинка дверь.

— Читать не умеете? — огрызнулся капот. — К Сыроземову четыре звонка.

— К Никодиму Петровичу мужчина, — радостно сообщил из-за ее спины девичий голос.

— Нету его.

— Как нету? Дома сидит. Еще не выходил.

— Пардон, мадам, — оттеснив даму в капоте, Николай вступил в просторное помещение, которое по странной прихоти лиц, полстолетия назад заселивших квартиру, стало одновременно и прихожей, и кухней. Набор газовых плит и кухонной мебели неопровержимо доказывал, что классовое расслоение, начатое Гайдаром, уже проникло и сюда. Кроме худосочных, выкрашенных белой эмалью изделий «Газоаппарата» тут стояли и могучие, вишневого цвета, дорогие плиты производства Венгрии и Швеции, а столы и подвешенные к стенам пеналы представляли собой наглядное пособие на тему «Кухня вчера и сегодня».

— На вашем месте я бы здесь все переставил, — задумчиво сказал сын изобретательного лейтенанта настороженно смотревшим на него обитателям квартиры. — Упорядочил бы эпохи. Музей на дому. Начало осмотра — дворцовый столик времен первой волны НЭПа, куплен при распродаже дворцовой утвари. Затем — стол, комиссия Нансена и ледокол «Красин» спасает Нобиле. Эти две табуретки — ужасы 37-го года. Иностранцам можно говорить что они изготовлены руками заключенных. Дальше я бы поставил вон те стол и шкаф, тут уже есть бронзовые ручки, а за стеклом стоит бутылка из-под «Старого замка». Благословенное время застоя! Бананы стоили два рубля, а картошку можно было купить в магазине за копейки. И наконец, последним должен стоять вот этот великолепный гарнитур. Беловежская пуща и суверенитет Татарии. Очень к месту замочки на дверцах — внутри сухое молоко в двухкилограммовых банках, похищенных в свое время из немецкой гуманитарной помощи… Так где меня ждет клиент?

Ошеломленные речью странного гостя обитатели квартиры № 26 молчали.

— Я провожу вас, — бледнея, сказала девица, которой принадлежало восклицание «мужчина!», и повела Николая в глубь коридора. — Вот его дверь.

— Отлично, королева. Дальше я уже сам. Вам никто не говорил, что вы похожи на артистку Зайцеву?

Девица, ахнув, ретировалась.

— Кто там? — послышался из-за двери тихий голос.

— Никодим Петрович, я к вам по музейному делу. Да не бойтесь вы, открывайте.

В проеме двери показалось старческое, узкое, с легкими, как пух, волосиками на висках, лицо.

— Миллион извинений, — Николай отодвинул старика плечом, вошел в комнату и быстро захлопнул за собой дверь.

Комната, в которой он очутился, производила впечатление антикварной лавки. Несколько грубой работы застекленных шкафов перегораживали ее пополам. Стены были увешаны полками. Висел побитый молью узбекский ковер, на котором вперемежку расположились кинжалы шамилевских мюридов, кремневое ружье времен Алексея Михайловича и каменный топор из урочища Киик-тепе. Из шкафов через запыленное стекло и с полок на гостя смотрели обломки херсонесских амфор, кривые статуэтки из скифских курганов, бусы и наконечники стрел из ямных захоронений. Все, что громоздилось на полках, представляло ценность только для хозяина. «В ломбард отсюда не унесешь ничего», — быстро оценил молодой Шмидт.

— Великолепно. Восхищен. Прямо Эрмитаж на дому. Лувр. Примите поздравления, — проговорил он, усаживаясь на продавленный стул, после чего так же быстро спросил: — Как здоровье? Пенсию носят на дом?

— На дом, — растерявшись ответил хозяин, недоумевая, что за энергичный гость вторгся в его тихое жилище.

— Коллег не забываете? Наслышан, восхищен. Вас в музее до сих лор вспоминают. Я новый сотрудник, — продолжал он. — Отдел информатики. Собираем воспоминания старых работников. Предполагается издание труда «От Гостомысла до Пиотровского», — гость болтал не останавливаясь. — Памятью сильны — так, кажется, говорил Суворов?

— Особенно нас волнуют воспоминания, которые относятся к революции, — не унимался Николай. — Музей в роковые для отечественной культуры дни. Вы были тогда эсером, эсдеком?.. Понимаю, ничто так не мешает воспоминаниям, как собственное прошлое… Итак, записываю.

С этими словами он достал из кармана записную книжку и положил ее перед собой. Однако вместо того, чтобы начать вспоминать посещение музея Троцким и Антоновым-Овсеенко, к чему уже, скрепя сердце, приготовился гость, старик начал жаловаться на соседей.

— Мелкое хамство, — согласился тот. — Греть на вашей конфорке суп и подменить пакет пшена на пакет сечки просто уголовщина. Не позже чем через сутки этим займется милиция. Так что мы еще можем вспомнить? Можно и царскую власть. Ведь музей при вас посещали многие выдающиеся деятели двора.

— О да! — взволновался старик. — Особы царственного дома, члены Государственной думы — все приходили. Помню, как-то нанес визит военный министр Сухомлинов с женой. Она, такая представительная, с высокой грудью, приезжала с ребенком.

— Бюст украшает женщину. А еще? Напрягитесь. Конечно, я понимаю — подводит память, но надежда есть — в Америке генная инженерия делает чудеса. Одной старухе-миллионерше подсадили ген молодого шахматиста, так у нее с памятью случилось что-то феноменальное: помнит дебюты всех партий, сыгранных на шахматном турнире в Харькове в 1938 году. Шахматист-то оказался наш, эмигрант… Скажите, вам не приходилось иметь дело с изделиями из хрусталя, украшенными драгметаллами?

— Приходилось. Время расцвета — рубеж столетия, мастера были из Вологды, Барнаула, Одессы, — воодушевился искусствовед. — Иной раз такое приобреталось, что собирался весь двор. Ну конечно, каждый раз экспертиза. Карл Фаберже никогда не отказывал. А уж его-то изделия!..

— Карл — это интересно, — подхватил Николай, опасаясь, что старик с ювелира перескочит на кого-нибудь другого. — Фаберже. У него была семья. Все жили в Петербурге?

— Тогда у всех были семьи, — тихо загрустил хозяин комнаты. — Взять тех же Фаберже. В Риге проживал дед по матери, профессор живописи Карл Югштедт. Бабушка по матери Мария Луиза Эльснер, урожденная Фабрициус, была родом из Валки… А как его жену звали?.. О, есть-таки еще память! Августа Юлия Якобе.

— Стоп! — прервал его Николай, заметив, что глаза старика приобретают безумный обезьяний блеск. — Вернемся от Августы Юлии к драгизделиям. Известно, что настоящими шедеврами были пасхальные хрустальные яйца. Попробуем разобраться. Итак, настали дни незаконного, совершенного на немецкие деньги переворота. Они же — десять дней, которые потрясли мир, или дни священного пролетарского гнева. На вкус и цвет, как известно, товарища нет. Куда же делись эти хрустальные безделушки?

— Помню, как Карл уехал в Ригу, — снова теряя нужную гостю нить, продолжил старик. — Его любили, нашлись желающие помочь, сделали ему загранпаспорт.

— Фальшивые документы лучше всего делают за рубежом, в Тбилиси, — охотно поделился своими сведениями Николай и тут же направил искусствоведа снова на нужный путь: — Ценности он все, конечно, прихватил с собой?

— Ясное дело, прихватил. Как только стали у всех все отбирать, так он все перевез в Латвию.

— Отлично. А не ходили слухи — что-то оставлено в городе, скрыто, так сказать, до лучших времен от экспроприаторов? Я имею в виду этих ужасных, перепоясанных пулеметными лентами матросов. Не было таких разговоров?

В одном, рассказывали, до самых последних дней жили внучатый племянник и его жена. Фанден… Фан…

— Фандерфлит? Точно. Но сперва займемся домами. Где они находились? В одном, как бы сказали теперь, микрорайоне, а?

Старик замахал руками:

— Что вы, что вы! И в городе были, и за городом. Самый большой был на Старовоздвиженской, его каждый знал. Затем, на Офицерской, но они его, помнится, еще до революции продали. Огромный доходный дом, в нем снимали квартиры и поэт Старобельский, и ученый-арабист Кнушевицкий, тот, что расшифровал «Книгу польз» Ахмад ибн Маджира…

— Арабист, это тоже интересно, — прервал его Остап, — но хотелось бы получить адреса загородных домов. Это очень трудно?

Вместо ответа искусствовед кряхтя забрался на стул и с трудом вытащил с верхней полки шкафа рыхлый том в потертом коричневом переплете.

— Та-ак, — сказал он, держа том на весу, — смотрим на букву «Ф». Издавались ведь тогда книги, бумага — не чета нынешней — «Весь Петербург», любая справка… Фабрикант… Фабрициус… Фролов… Листаем обратно. Фаберже. Занимаемые посты не желаете?

— В следующий раз. Хотелось бы продолжить разговор о домах.

— Владеет домами… Ну, про дом на Офицерской я вам говорил. Дом в городе на Старовоздвиженской… За городом: усадьба в Царских Прудах и еще один дом — в Заозерске. Финские скалы, гранитные валуны, не приходилось бывать?

Николай торопливо записывал.

— А теперь поговорим о Фандерфлитах. Что случилось с юной четой, не знаете?

— Нет. Эвелин и Андре? Спаслись буквально в последний миг. Бежали ночью. К нам потом приходили от Урицкого. Трое в черной коже, как анархисты, морды зверские, все расспрашивали, не спрятали ли они, уезжая, что-нибудь. Даже список возможных вещей приказали составить. Большая часть изготовленных в мастерских предметов ведь сразу попадала в наши каталоги.

— Значит, бежали? — Николай довольно потер руки. — Куда, и если живы, то где сейчас?

Старик наморщил лоб.

— Была от них весточка. Некоторые наши сотрудники переписывались с эмигрантами. Была ведь, была. Нет, не могу вспомнить. Ничего не могу.

— Напрягитесь, что вам стоит. У вас ведь ясность мысли, как у академика Павлова. Старик до последних дней знал всех своих собак по имени.

— Провал. Затмение. — Искусствовед кряхтя слез со стула. — Посещение кладовых вдовствующей императрицей помню, концерт в Зимнем саду Шаляпина Федора Ивановича с Плевицкой Надеждой Васильевной помню. «Среди долины ровныя» исполняла. Трость наследника греческого престола Георгиуса, которой он защитил наследника российского престола от нападения японского злоумышленника в городе Оцу, помню, а это…

— Еще бы! — нетерпеливо перебил его гость. — Однако отдел, который я представляю, интересуют другие факты. Пустяк, попробуйте вспомнить: молодожены больше в город не приезжали?

— Андре и Эвелин? Пас… А впрочем — нет, я бы знал… Если что придет в голову — позвоню. Телефон музея у меня где-то записан.

— Изменился, — быстро проговорил Николай. — Дам новый. Как только включат, непременно сообщу. Благодарю за прием. Искреннее удовольствие побеседовать с человеком, который помнит Надежду Васильевну и лично прикасался к трости греческого наследника. Не провожайте, не надо. За адреса спасибо. На вашем месте я бы писал мемуары. Низкий поклон от будущих читателей.

И он захлопнул дверь, оставив старика одного в пустой комнате, в руках с раскрытым томом «Весь Петербург».

На ходу заверив еще раз поджидавшую его девицу, что она похожа на киноактрису

Зайцеву, искатель сокровища покинул квартиру.

«Итак, начало удачное — адреса домов у меня в кармане, можно приступать, — размышлял Николай, идя по коридору трехзвездочного странноприимного дома. — Подъем, господа! Пассажирам пристегнуть ремни. Отправляемся на первую ознакомительную экскурсию. Дом, который мы сейчас увидим — увы! — не загородный, не тот, в котором ждут нас припрятанные сокровища. Но это самый большой из домов ювелира. Преступлением было бы не познакомиться и с ним. Вдруг в доме живут люди, которые помнят Андре и Эвелин».

Разболтанный, гремящий трамвай, который вел молодой парень в рубашке свекольного цвета с надписью «Чикаго» и перед которым на стекле была приклеена фотография мэра города с оторванным адвокатским ухом, не торопясь довез их до остановки «Парк растениеводства и коневодства».

— Название — просто супер, — сказал Сэм, опуская ногу с трамвайной подножки на землю. — Парк, но при чем тут кони?

— А рекламные объявления на щитах лучше? — парировал Николай. — Хотя бы это: «У вас проблемы в семейной жизни? Мы решим их за один сеанс». В романе «Анна Каренина» три семьи, у всех проблемы, а гениальный старик так и не смог решить их. Теперь смотрите вон туда. Видите, над кронами деревьев крыша с десятком труб, как у английского дредноута? Эту железную кровлю явно красили последний раз в шестнадцатом году, когда Брусилов начал наступление в Галиции. Бьюсь об заклад, это и есть наш дом. Смело вперед!

Огромный старый четырехэтажный дом смотрел на кучку авантюристов, остановившихся у парадного подъезда. Окна первого этажа до половины были закрыты фигурными решетками. В чугунных переплетах плавали пучеглазые рыбы.

Пред домом стояли три машины: вишневый с помятою дверью «форд», светлая с двумя помятыми дверями «Волга» и совсем светлый «Москвич», у которого вдобавок к ободранным дверям была еще погнута крышка от багажника.

— Ого! — сказал Николай, рассматривая мемориальную доску у входа. — «Дом имени Козьмы Пруткова». С чего бы его так назвали?.. Но войдем, дотронемся до перил, которых когда-то касалась рука ювелира… Стоп. На двери запорное устройство с кодом. Конечно, можно набрать номер любой квартиры и сказать: «Почта. Вам извещение на денежный перевод из Торонто…» Но могут и не открыть — преступность в городе не уступает даже Екатеринбургу, — говоря так, Николай поспешно сделал шаг назад, — замок щелкнул, дверь отворилась, и из нее вышел человек в кепочке для гольфа с надписью «Уорлд кап».

— Уно моменто, — обратился к нему Николай. — Мы из ремонтно-строительного треста. Нужно осмотреть дом.

— Наберите три шестерки, спросите Маргариту Феликсовну. У нас кооператив. Она председатель. На первом этаже дверь с табличкой «Правление».

Шапочка уплыла, чтобы пересечь улицу и скрыться в парковой зелени.

— Кооператив, и самый главный человек в нем женщина. Это уже кое-что. Есть шанс. Женщины участливы. Разговаривая, они могут одарить вас неожиданными сведениями. Иду на абордаж! — весело объявил Николай.

Он набрал дьявольское число. В ответ на мрачное «666» из дырчатого жестяного кружка недовольный голос выкрикнул:

— Кто там?

— Почта.

Послышался ружейный щелчок, и дверь отворилась. Штаб кооператива был оборудован с больничной простотой: посреди оклеенной выцветшими обоями комнаты стоял стол из белой фанеры, а за ним, на таком же стуле, сидела мелкокостная, с нервическим лицом моложавая домоправительница.

«Мебель-то — зубоврачебный модерн. Для кооператива лучшие времена давно прошли», — быстро оценил обстановку гость.

— Докучаев здесь живет? В отделении посылка из Саратова, — быстро проговорил он, еще раз оглядывая комнату. Острый глаз гостя выхватил из бумажек, лежавших на столе перед председателем, рекламную листовку «Кандидат наук поможет одиноким аз.». Это могло означать, что кандидат наук собирается помогать только азербайджанцам или даже всем желающим, но с помощью газа азота. Разгадывать загадку времени не было.

— Кто вас ко мне послал? Нет у нас никакого Докучаева, — отбила первую атаку председатель, с неудовольствием разглядывая посетителя.

— Один из ваших жильцов, в кепке «Уорлд кап».

— Шпенглер. Он же прекрасно знает, кто здесь живет.

— Тогда еще вопрос. До революции здесь жил такой домовладелец Фаберже. Не осталось ли стариков, которые помнят его или его родственников?

— Ювелир, родственники… А начали с Докучаева. — Председатель встала, давая понять, что разговор ее не интересует. Но зазвонил телефон, и она сорвала трубку. — Да… Прочитала… Спускайтесь, все объясню… Сейчас сюда придет жилец, который знает, кто тут жил. Спросите у него.

Прошло совсем немного времени, и в комнату впорхнул человечек с беспокойными острыми глазками.

— А ведь я уже приступил, мойку передвинул, перенес газовую плиту, — с порога начал он и замолк, остановленный ледяным взглядом женщины-председателя.

— Ничего вы не перенесли. И мойка на месте и трогать газовые плиты запрещено. Хотите взорвать дом? Идите и не морочьте мне голову. Кстати, вот работник почты, ищет какого-то Докучаева и интересуется Фаберже. Разберитесь с ним. Прощайте!

Дверь за просителями захлопнулась. Изгнанные из правленческого рая грешники сбежали с крыльца и, посмотрев друг на друга, расхохотались.

— Мне не понравилась ваша председательша, — кончив смеяться, пожаловался Николай. — Что за манеры: вместо того чтобы выполнить просьбу жалкого провинциала и заодно пустяковую заявку жильца, она выгоняет нас обоих на улицу. Какой-то диктатор, Клеопатра, тигрица лестничной клетки!

— Еще какая! Всю жизнь была труженицей жактов и ремуправлений. Привычка командовать. Но что она сказала про вас: «Ищет Докучаева»? Это какой Докучаев — «Русский чернозем», «Наши степи прежде и теперь»? Борец с засухами давно умер. Неужели письма ему идут до сих пор?

Николай снова засмеялся.

— Докучаев — предлог. Зашел случайно, шел мимо, вижу — такой дворец. Был покорен. Решил узнать о нем побольше. Что за странное название — «Дом имени Козьмы Пруткова»?

— Ничего странного. Просто было такое веселое время, когда всем и вся присваивались имена. «Фабрика подтяжек имени Клары Цеткин», а суровая Клара носила юбку с ремнем. «Мясо-молочное хозяйство имени Бернарда Шоу», старик Шоу был вегетарианцем… Нам нравится Козьма Прутков, кооператив-то писательский… Так говорите, вы жалкий провинциал? А вид у вас бравый. Случайно, не из налоговой инспекции? Видна военная выправка.

— Служил в дни розовой юности. И то всего три месяца. Уволен по идейным соображениям, религиозные мотивы — толстовец. А что, если мы представимся друг другу? Вы мне нравитесь. Меня зовут Николай Шмидт.

— О, какое громкое имя, — удивился собеседник. — Шмидты бунтовали, поджигали крейсера, изучали миграцию рыб, сидели в палатке на льдине. Отто Юльевич, случайно, не ваш дядя? Нет… А моя фамилия Малоземельский. В прошлом критик, ныне литературный пеон — поденные работы на чужих плодоносных грядках. Так что вас интересует в нашем доме?

— Ну например, жильцы, — осторожно произнес Николай.

— Наши жильцы? Элита, бомонд. Видите, там стоит «форд»? Он принадлежал, пока не рассыпался, драматургу Шпенглеру. Рядом — хромая «Волга». Она пока еще на ходу, и на ней ездит прозаик Паскин. Может, слышали такого? Прославился — призывал лечь под танки.

— А скромный «Москвич»?

— Эта лошадка моя. Тоже пора на живодерню. Вас удивляет мусор вокруг машин? Некому убирать, кризис рабсилы и стагнация управления. Между нами говоря, как председатель — наша Марго не подарок. Все запустила… Трубы ржавеют. В подвале — крысы. Чердак не разобран со времен последних двух войн… Хотя понять ее можно… Кооператив жмотный, оклад — мизер. Даже если выгнать ее, человека на ее место не найти.

— А мне она показалась энергичной, — задумчиво проговорил Шмидт. — Хваткая женщина. Палец в рот не клади.

— Увы! — вздохнул критик. — К сожалению, вся ее энергия уходит на то, чтобы в очередной раз выйти замуж. Ее хобби — иностранцы. Предпоследний муж — афганец. Из Каула наши войска уходят, снаряд попадает в дом, она бросает мужа и мчится в Ашхабад. Последний — руандец, сын вождя племени тутси. Зеленые холмы Африки, межплеменная война. Наша Марго на последнем самолете вместе с двумя коллекционными гориллами улетает в Найроби. На каждого мужа смотрит как на приключение. С таким председателем разве починишь санузлы?

На лице сына лейтенанта отразилась борьба желаний: в голову ему пришла неожиданная мысль.

— Не починишь… Ну а, скажем, если бы я изъявил готовность потрудиться на благо литературы и на время стать вашим председателем? — осторожно спросил он. — Быть управдомом — эта мысль томила не одного меня. Приятно осуществить чужую мечту… Вы рассказали бы поподробнее про дом, а?

Малоземельский воздел руки горе:

— О, это целая история… Как-нибудь расскажу… А знаете, вы мне симпатичны… Говорите, могли бы пойти управляющим?! Но для этого надо сперва освободить место, отправить куда-нибудь нашу Маргариту… А как? Я сказал, в последнее время ее интересуют только браки с иностранцами. Откуда вы возьмете иностранца?

— Это мое дело, — холодно парировал собеседник. — Выберите завтра минутку, скажите ей, что говорили со мной и что среди моих знакомых совершенно случайно есть поляк… Свое крупное автомобильное дело, роскошная квартира в центре Варшавы, вдовец, жил когда- то в России и сохранил самые лучшие воспоминания о русских женщинах… Ну, как?

— Быстро же вы решили!.. Попробую…

Критик, посмеиваясь, убежал.

Из парка доносились улюлюканье и свист. Мальчишки гнали по аллее толстого рыжего кота. Кот бежал, оглядываясь через плечо. Изо рта у него торчало голубиное небесного цвета перо.

Николай вернулся к галеасцам.

— Славное место. — Он пересказал им свой разговор с критиком. — Мне нравится дом… Кто знает, сколько времени нам придется искать. В гостинице жить дорого, а тут тихая гавань, приют, зарплата и крыша над головой.

— Сразу видно, здесь живут порядочные люди. — Кочегаров показал на балконы. — Вон какое белье висит, все пуговицы на месте.

— Второй срок. Но, кажется, придется идти к ним в управдомы. Игра стоит свеч.

Председатель еще раз озабоченно оглядел Козьму Пруткова, перешагнул через кота и, ведя за собой команду искателей сокровищ, направился назад в «Оель».

Дом, носивший гордое имя никогда не существовавшего литератора, был построен в конце прошлого века как доходный. Он был воздвигнут на самой окраине города и даже вторгался боком в сосновый лесок. Дымные городские коробки кончались где-то в версте у Черной речки, а он стоял, окруженный красноствольными великанами и опутанный песчаными, располагавшим к перипатическим размышлениям, дорожкам.

Четырехэтажный с двумя мраморными нимфами в подъезде дом недолго ждал жильцов. Квартиры — каждая была длиной в половину дома и тянулась анфиладой комнат через весь этаж — быстро заселили бросившие деревню помещики, стремительно разбогатевшие сибирские купцы, отставные военные и бог весть на чем сделавшие деньги чиновники из хлебных Новороссии и Кавказа. Подлетали к парадным дверям запряженные парами экипажи, подкатывали проделавшие немалый путь из дальних поместий по ухабистым разбитым дорогам отслужившие свой век рыдваны, огнями многосвечовых люстр пылали по вечерам окна, а из форточек выходивших на север кухонь вырывались запахи жареного мяса, домашнего сдобного печенья и приправленных кореньями, посаженных в духовку, чтобы потомились, супов.

Весело и широко жилось. Но однажды, как обвалом, на жильцов — дом продан! Кто хозяин? Ювелир. Жить будет сам. И потянулись от сданной врагу крепости телеги, груженные картонками и сундуками, и экипажи, у которых картонки лежали на крыше, а сундуки были привязаны сзади…

Один за другим покинули дом статский советник Фредерике, купец первой гильдии Шамшуров, химик Лесючевский, женатый на поэтессе Тропининой, все-все…

Без лишнего шума въехала в дом родня ювелира. Тихий немецкий порядок. Всем — братьям, дочерям и сыновьям — нашлось место, расположились в апартаментах их семьи. Вспыхивали яркими разноцветными огнями новогодние елки. Пели: «О, Таненбаум!», отмечали и православные праздники, а главное ровно в восемь каждый день, хоть проверяй часы, подкатывали к подъезду три экипажа — и сыновья, зятья отправлялись в мастерские смотреть наброски художников, принимать готовое: резные фигурки из оникса и малахита, изогнутые, морозом тронутые бокалы, табакерки перегородчатой эмали, часы с движущимися золотыми и серебряными, перехваченными в талии фигурками.

И было так до того часа, пока в октябрьскую ветреную ночь не ударила где-то пушка и, словно разорвали парусину, не влетела в окно пулеметная очередь. Тревога поселилась в доме. И стал дом умирать. Одна за другой выехали семьи, пока не осталась всего одна, да и та жила, пока не пришли и испуганным шепотом не подсказали: «Завтра!» Тогда и погасло последнее окно, а парадную дверь бородатый дворник Ефим забил крест-накрест двумя досками. Забил и побежал за дом смотреть, как толпа грабит винный склад, только что построенный за домом владельцем знаменитых магазинов Елисеевым.

Тут-то и наступило… Вьюжно, голодно, страшно. Около булочных и магазинчиков выстроились хвостатые очереди, на стенах домов появились косо приклеенные приказы и объявления, и каждое чем-то грозило тихому обывателю. В эти окаянные годы и пришла кому-то в голову безумная мысль заселить пустующий дом братством пишущих, чтобы жили они коммуной и создавали бессмертные библиотеки всемирной литературы и создавали смертные истории фабрик и заводов. Большие комнаты разделили перегородками, на кухнях грянули злобным шипением десятки примусов, густой запах керосина потек по коридорам и лестницам. Завелась нечисть: по лестницам, по потолкам начали бродить тараканьи стаи, а в подвале расплодились крысы.

Дом быстро заселили. В угловой комнатке на втором этаже поселился колченогий поэт. Ночами он воровал на кухне у соседей соль, а днем гулял по улице с приблудным кобелем на трех ногах и, зайдя в столовую, где кормили пшенною кашей по талонам, выданным во «Всемирной», писал на бумажных салфетках непонятное: «Аз», «Бы» и «Есьм». Салфетки не забирал с собой, а дарил.

— А вдруг в этом что-то есть! — говорили, пощелкивая языком, знатоки великой скрытницы — Поэзии.

Будучи приглашенным как-то к богатейшему нэпману, съел поэт две тарелки борща малороссийского, да еще умял пол-утки с жаренной на сале картошкой. А когда хозяева попросили что-нибудь почитать, подошел к стене и молча углем на обоях написал «Гинко». Когда, год спустя, хозяин затеял ремонт, ему знатоки посоветовали:

— Вы это слово не заклеивайте. Конечно, пес его знает, что оно значит, а вы вырежьте. Вдруг он окажется гением? Не был гением, не был, и — вдруг…

И точно. Прошли годы. Давно уже отбегал колченогий и без огласки был похоронен с нищими на втором городском кладбище, как вдруг стало то тут, то там всплывать в книгах-мемуарах его имя. Вспомнили салфетки и трехногого Аргуса. Разыскивали клочки, за большие деньги ушел за границу кусок обоев с таинственным «Гинко». Любители славистики из одной южноамериканской страны выдвинули колченого на скандинавскую премию.

Тут-то и произошло. Посмотрев салфетки и кусок обоев, сидевшие в жюри решили: «Пойдет! К этому бы еще книгу стихов!..» Но, увы и ах! Оказалось, салфетки есть, собака на трех ногах есть, и слово «Гинко» обнаружили в словаре, а стихов нет. Рухнула Швеция.

На этом же этаже в трех анфиладой соединенных комнатах жил вернувшийся из эмиграции князь Петергофский. Был князь телом гладок, волосы носил по старой моде до плеч, нос имел чуткий. Едва вернулся, вступил в партию, вернули ему летний дом в Петергофе и прикрепили черную машину «эмку» и телефонов поставили столько, сколько запросил. И когда вечером звонил в прихожей аппарат и кто-нибудь спрашивал: «Князь дома?», лакей, которого он возил все эти годы с собой, отвечал:

— Их превосходительство князь Павел Саныч на партсобрании-с!

Романы князь писал исторические и все больше после телефонного звонка из Москвы. Любил женщин и легкое вино «Апареули». Когда во время последней войны поставили его во главе комиссии подсчитывать злодеяния супостата, каждый раз, когда его подводили ко рву с неизвестно когда и кем расстрелянными, закрывал платочком глаза и говорил:

— Ах, вы уж как-нибудь сами. Я подпишу все.

Скончался, удивив всех: прочитал в газете, что в Аравии сгорели какие-то нефтяные вышки, побелел, сделал ручкой: «Как так, а я?» — и отдал Богу душу. Только тогда и выяснилось, что все годы были у него в зарубежном банке акции этих вышек и деньги все лежали там.

Через стенку с князем в одной узенькой комнатке при двадцатипятисвечовой лампочке, держа на коленях амбарную книгу, синеглазый чудак писал упорно пьесу. Из дома выходил только, чтобы пробежаться до булочной, каждый раз в собачьей дохе — и весной, и осенью, — и с моноклем в глазу.

— Опять этот одноглазый пришел. Четвертушку ситнечка ему отрежь, — говорила Краснощекая продавщица своей подруге, зная, на сколько хватит у того денег.

— Да брось ты свою пьесу, — убеждали его друзья, с которыми он подрабатывал на жизнь заметками в газете. — Учись жить. Что сейчас нарасхват? Железная поступь. Про нее и пиши. Или еще: «День бык пег». Валяй про быка.

— Да, да… — и снова амбарную на колени.

Дом жил странной выморочной жизнью.

Отгремела война. Мелькали, появлялись и исчезали все новые жильцы. Въехал однажды одетый в кухлянку нгоносан, покинувший десять лет назад родную ярангу и написавший об этом рассказик и оттого ставший знаменитостью.

— Главное, ты теперь больше ничего не пиши, — учили его. — Не порть впечатление. Приходит иностранец, ты его посади на диван, а сам вставил в пишущую машинку лист, включил проигрыватель — сонату Бетховена — и стучи. Постучал пять минут, тогда поговори. Иностранцу воспоминаний на всю жизнь!..

Сменились поэты. Новые не расхаживали по парку, который разбил на месте соснового бора Институт растениеводства, объединенный с коневодческим, и не шептали, вслушиваясь в себя: «ухая… охая… ахая», — а садились за машинку и бойко выстукивали: «В яркой зелени картофель зеленеет, как синяк». На вопрос редактора: «Как это можно так зеленеть?» — отвечали нахраписто (каждый был членом какого-нибудь редакционного совета): «Так я вижу».

Менялись люди. Дом старел, волнами приходили и уходили крысы, и только неизвестно кем и когда повешенная доска у входа настойчиво напоминала данное во вьюжные годы имя «Дом имени Козьмы Пруткова».

Самую странную штуку судьба сыграла с тем, в собачьей дохе, с моноклем. В холодной, освещенной двадцатипятисвечовой лампочкой комнате он таки закончил пьесу, и, когда ее поставили, город взорвался. По сцене ходили офицеры в кителях, блестели забытым золотом погоны, женщина играла на рояле, и красные и зеленые огоньки новогодней елки отражались в голубых каминных изразцах. «Собачьей радостью», «белогвардейщиной» и «диверсией» назвали критики пьесу. Друзья перестали здороваться с ним, а лампочку перед дверью вывинтил какой-то завистник. Тогда он однажды вышел из дома, сел в пригородный составчик, доехал до безымянной нумерной платформы, вошел в лес… и пропал.

И снова жизнь потекла так, как будто ничего не случилось. Князь, газетные друзья, нгоно-сан, прежде чем могильные ямы приняли деревянные ящики с их останками, узнали и восторг выступлений в переполненных солдатами и колхозниками залах, и привыкли к черным «Волгам», которые по телефонному звонку появлялись у подъезда, и к поездкам за рубеж, с ночами в пятизвездочных отелях и переводчиком с листком в руке рано утром: «Сегодня, мсье, у вас в программе…»

Вот только такой пьесы, как их незадачливый друг, ни один из них не написал. Не им сияют елочные огни на изразцах и не для них до сих пор расходится и сходится занавес с белой, нарисованной на нем, известной во всем мире печальною птицей.

Человечество знает предприятия, осуществлять которые можно только под пологом секретности и интима. К таким, в первую очередь, относится брак. Для начала следовало склонить к замужеству невесту.

— Боюсь, что это дело окажется потруднее, чем заставить миллиардера Гейтса отдать половину состояния, Федя, — объяснял Николай своему соратнику, стоя перед тусклым гостиничным зеркалом и завязывая узел клетчатого гроссмейстерского галстука. — Ах, время, время! Как быстро ты летишь и как в худшую сторону меняешь людские нравы. Я не говорю уже о милых старинных обрядах с колокольчиками, свахой и посыпанием крыльца дефицитным пшеном. Даже дни засилия марксизма кажутся теперь райскими кущами, среди которых поют птички. В те годы достаточно было сказать «люблю», посулить женщине комнату в коммунальной квартире, и она готова была ехать за тобой даже в Семипалатинск. На моих глазах авиационный капитан за три дня пути от Москвы до Омска уговорил чужую невесту. Она ехала к жениху в Омск, а проследовала с другим аж до самой дальней станции с неблагозвучным названием Борзя. Поезд стоял в Омске двадцать минут — представляете? — жених все это время бродил по вагону, заглядывая под лавки, как будто суженая могла потеряться именно там… Кстати, деньги тают, скоро опять расплачиваться за эти барские номера. Вам не кажется, что здесь невыносимо шикарно? Не поискать ли другое место?

— У Института растениеводства есть общежитие, можно туда, — сообщил Сэм.

— Молодой человек, вы делаете успехи. Сегодня же зайду к коменданту. А сейчас пожелайте мне ни пуха ни пера!

Разговор председателя товарищества с предводительницей писательского корпуса проходил в ее комнате под пчелиное жужжание телефона.

— Опять вы, — с неудовольствием проговорила Маргарита, наблюдая, как гость уверенно садится против нее. — Сами будете менять кран, останетесь без горячей воды. — Последние слова предназначались кому-то звонившему. — Что у вас еще?

— Конфиденциальный разговор. — Николай понизил голос и наклонился к суровой председательнице. — Вопрос с бывшими жильцами исчерпан. Давайте поговорим о любви.

— Что за чушь? — крашеные брови Маргариты стрелками взлетели вверх.

— Вовсе не чушь… Предмет — брюнетка. — Николай быстро окинул взглядом собеседницу, — рост сто шестьдесят пять, глаза серые. Одним словом, эта женщина — вы.

Серые глаза остались холодными, как льдинки из шкафчика «Индезит».

— Пустой разговор. Вы мне вообще не нравитесь. Вы чересчур много говорите. С вами — как в телефонной будке.

— Что вы, что вы! «Льамур импосибль», — как говорил французский генерал де Голь американцам. Я дважды женат, плачу алименты. Говорю совсем о другом человеке. Приехал из Варшавы по срочному коммерческому делу, увидел вас, солнечный удар, влюбился до потери сознания.

— Из Варшавы? Так вот с чьей подачи мне пел Малоземельский?! Опять — вы? Сколько энергии! Не люблю мужчин, наступающих на дам, как танки… Что там случилось с вашим другом? ему нужна сиделка?

— Какая сиделка? Здоров, как павиан. Автомобильное предприятие, платные стоянки на обоих берегах Вислы. Вы не обратили внимания на него, когда я был у вас в прошлый раз? Конечно нет. Он скромно стоял у подъезда.

— Варшава… Никогда не была в Варшаве, — мечтательно протянула Маргарита. — Не дурите мне голову. Все, что вы мне говорите, — блеф. Но все равно приятно помечтать. В Польше у меня есть несколько подруг… Что вы от меня хотите?

— Так, пустячок. Небольшой товарищеский ужин. Знакомство тет-а-тет. Вы будете покорены. Думаю, его возраст не станет помехой. Договорились? Хотел бы очутиться на его месте. Кстати, его зовут Казимир. Как пианиста Падеревского…

— Падеревского звали Ян.

— Правда? Итак, я связываюсь с поляком, и мы договариваемся. Скромный маленький ужин. А может быть, для начала — просто знакомство в парке? Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи. Листва, шепот влюбленных, собачьи намордники — это очень сближает.

— Можно и в парке. Наверно, он не Казимир, а Адам, а вы тогда — змей на ветке, — закончила разговор председательша.

Схватку с неприхотливым таксистом глава галеасцев провел с суровой прямотой пирата.

— Казимир, — спросил он, — когда вы уезжаете? Небольшая просьба: багажа у вас нет, чемоданчик с носками и бритвой «Жилетт» — не багаж. Захватите с собой, кроме чемоданчика, в Варшаву даму. Небольшая формальность: предварительно вам придется с ней расписаться. Не вздрагивайте — прогулки на черной машине с куклой на капоте не будет, но свадебный марш вам придется выслушать. И в Варшаве недель- ку-другую ее потерпеть. Спать можете у друзей. Затем она вас бросит. Полагаю, махнет прямо в Париж. Так что никакой опасности, как автомобилист вы рискуете больше. Сколько водителей разбивается ежедневно в Варшаве? Пять… Вот видите?! Целость сердца я вам гарантирую — она не в вашем вкусе… Идет?

Казимир Ковальский вздохнул:

— Дурацтово. Но я не могу отказать вам, Шмидт. Вы мне нравитесь. На веселье, на свадьбу мне ходзить с квятами? Я не хче вымянеч злотые.

— Менять злотые не придется. Цветы на свадьбу куплю сам. Ваше дело, когда женщина-чиновник в кремпленовом костюме спросит, согласны ли вы вступить в брак, не ошибитесь и не скажите честно: «Нет».

— Ну, как, — обеспокоенно спросил вечером Кочегаров, с которым Николай еще днем поделился своим планом.

— Вы насчет Гименея? Божку придется извлечь из сундука потрепанные гирлянды и закопченный от частого употребления факел. Невеста почти не сопротивлялась. Что значит задеть в сердце женщины чувствительную струну! Сказала, что давно мечтала встретить влюбленного в автомобили мужчину; комплект — густые волосы и лицо, которое хранит следы не только побед, но и поражений. Сказала, что обожает запах бензина и машинного масла.

— Польша ее не смутила?

— Страна пребывания не имеет значения. Главное для нее — союз любящих сердец. Как вы считаете, Федя, что такое любовь?

Бывший моряк погладил плохо выбритую щеку.

— Это когда женщина говорит: «Сними носки, я их постираю», — неуверенно произнес он. — Или: «Сегодня в магазине сметана была по сто пятьдесят».

Горькая складка обозначилась в углу рта председателя товарищества.

— Ах, Федя, Федя, — сказал он. — Как много вы потеряли в жизни. Любовь — это катастрофа. Один негр задушил жену только за то, что их общий знакомый помахал перед его носом дамским платком… Как вы думаете, меня завтра выберут? Я стану управляющим?

Вывешенный в парадном подъезде квадратный клочок бумаги, на котором председатель кооператива сообщала жильцам о том, что покидает свой пост по обстоятельствам личного характера, произвел в доме эффект палки, воткнутой в муравейник. Взбудораженные жильцы рыжими ручейками пробегали по коридорам и, собравшись кучками около приоткрытых дверей, обсуждали, что надо предпринять, чтобы их ноев ковчег не пошел ко дну. Надвигались ремонт и перекрытие за неуплату взноса злоумышленниками из «Горвода» магистрали с жизненно необходимой влагой. От перекрестных предложений возглавить правление все дружно открещивались, как вдруг среди митингующих понесся слух, что у Малоземельского есть кандидатура.

— Малоземельский — это не серьезно, — говорили одни. — У человека с такой разбитой тачкой не может быть связей. Вы слышали, как у него гремит бампер?

— Действительно, гремит, — соглашались другие. — И потом, при нынешнем окладе на место Марго кто пойдет? Никто. Может, увеличить оклад?

Против увеличения оклада дружно восстали.

Наконец слухи приобрели законченность. Делегация, посланная к Малоземельскому, вернулась с сообщением:

— Такой человек есть. Надо лишь вступить с ним в переговоры и вынести вопрос на общее собрание.

Новый бумажный квадратик объявил день и час кооперативного веча.

Собрались на площадке второго этажа. Под тусклой лампочкой, на которой, чтобы ее не вывинтили жильцы, красной краской была нарисована неприличная буква «ж», поставили стол, а около него два стула. На них расположились старый и новый председатель. Николай сидел, закинув ногу на ногу, и с любопытством разглядывал кооперативную общественность. За годы, когда рухнул старый порядок и не был создан новый, среди людей, привыкших зарабатывать хлеб насущный, выстукивая на пишущей машинке фразы сомнительной ценности, произошли драматические изменения. Остров, на котором они так уютно жили, развалился, рассыпались на части союзы и фонды, могучая река перемен понесла эти куски в разные стороны, отчего творцам романов и повестей о колхозах, заводах и пограничных заставах оставалось только или вымирать, или искать новых хозяев.

Ничего этого Николай не знал и с любопытством рассматривал кооперативное сборище, с удовольствием обнаруживая в нем знакомые лица. Он уже раскланялся со Шпенглером, подмигнул Малоземельскому и немало удивился, узнав среди мастеров пера давно умерших, как он полагал, но знакомых ему по портретам Гоголя и Достоевского.

После того как жильцы выслушали от Маргариты сообщение о неожиданно вспыхнувшей в ее сердце страсти к иностранцу, а значит, и невозможности далее исполнять свои обязанности, начались прения.

Первым слово взял прозаик Паскин.

— Июнь уж наступил, — начал он почему-то стихами, но тут же перешел на тараканов, полы и разбитые стекла, а закончил риторическим вопросом: почему не сделан ремонт крыши?

— На ремонт не дали в этом году ни копейки, — возразила Марго.

— А водопровод? — не унимался мастер пера. — Наш дом скоро утонет, как «Титаник». Протечки просто терроризируют тех, кто живет на втором стояке.

— На втором у него две жены. С обеими зарегистрирован, ни с одной не разведен, — шепотом объяснила Марго Николаю.

— А квартирная плата! — восклицал вошедший в раж Паскин. — Растет каждый месяц, как бамбук. Хотя в кооперативе чечеточников «Астор и Фред» платят, как платили… Что делать? Кто виноват?

— Ты о себе расскажи! — выкрикнул какой- то недоброжелатель.

— И скажу. Замещая нашу председательницу во время ее брачных эскапад, я действительно не сумел ничего исправить… В общем я за то, чтобы удовлетворить.

Выступление, как ни странно, понравилось. Выслушав его, Гоголь закивал головой, а Достоевский крикнул с места:

— Дальше так жить нельзя!

После фразы из напугавшего всю страну фильма собрание забурлило: крысы… соседи… дворник, который уволился вчера… сантехник, которого нет уже месяц… Ошеломленная предательством Паскина — тот числился ее другом и действительно замещал во время каждого замужества, — Маргарита зло теребила в пальцах заявление об уходе…

Наконец в середину вечевого круга пригласили претендента.

— Господа, — сказал он, — я буду краток. В душе я тоже поэт и ненавижу слово «стояк». Но я еще и реалист. Я мог бы наобещать вам золотые горы, например снижение квартплаты за счет уменьшения штата. Вам понравилось, если бы я поклялся, что отныне не будет портиться охранная сигнализация, а мусоропровод, в который вы выбрасываете рукописи, будет расширен… Я ничего не буду обещать вам…

— Оклад… Сколько запросите? У театральных деятелей новый обнаглел и требует платить в зеленых.

Будущий председатель сделал великодушный жест:

— Все как прежде, никаких резких движений. Менять ничего не будем. Между прочим, родственник из Коми пишет: на лесозаготовках стали платить натурой. Бревно на троих. Он видел у соседки записку: «Клава! Задержался — пилим с бухгалтером и мастером. Директор- сволочь взял досками. Твой Павлик». — Собрание, посмеявшись, затихло. — Почему я дал согласие идти к вам? Отвечаю. Каждый литератор в России больше чем литератор, а значит, председатель вашего кооператива больше чем председатель. Я кончил.

Выступление понравилось. За отставку Марго и за нового главу правления проголосовали дружно.

«Вот я и управдом, — подумал сын лейтенанта, принимая поздравления. — Завтра же зачислю в штат Кочегарова и Наседкина».

Уходя, он столкнулся на ступенях лестницы с двумя гениями. Держа Достоевского за пуговицу, Гоголь говорил:

— Я тебе скажу: отколотую эмаль лучше всего крыть «сампексом». Сперва ложишь грунт, а потом флейсовой кисточкой ведешь от себя. Тихонько так. Не вздумай приглашать мальчиков из «Феникса», запорют халтурщики. Лучше крой сам.

Создатель романа «Идиот» согласно мычал.

Пока шло собрание, верные соратники терпеливо ждали своего предводителя в парке.

— Ну, как? — в один голос спросили они, когда только что избранный писательский вождь присоединился к ним.

— Все «за», ни одного «против». Воздержался какой-то переводчик с японского. Я ему это припомню. Вы, Федя, с завтрашнего дня будете оформлены на должность моего заместителя по уборке территории.

— Дворником, что ли?

— Привыкайте к литературному языку. И для вас, Сэм, есть вакансия. Нашему дому будут завидовать. Гражданин Соединенных Штатов — сантехник. Это впечатляет. А может быть, «слесарь-референт»? Только, общаясь с жильцами, не вздумайте отвечать на вопросы такого рода: «Как проехать в Нью-Йорке из Квинси в Брайтон?» Или: «Правда ли, что внутри Статуи Свободы музей старой обуви?» Среди жильцов есть люди, которые уже побывали в Нью-Йорке. Между прочим, как сантехник вы должны знать, что самый капризный стояк тут второй. Вы знаете, что такое стояк? Нет? Я тоже! Спросите у какого-нибудь филолога. Итак, завтра вы оба приходите ко мне и слезно просите принять вас на работу. Кстати, ночью, вы, Федя, храпите, а у вас, Сэм, отвратительная привычка кричать во сне: «Я буду на вас жаловаться!..» С комендантом студенческого общежития я уже договорился. Вас она пустит, а я покупаю комплект белья и поселяюсь в комнате правления. Наполеон во время египетского похода спал на орудийном лафете… Завтра знакомлюсь с жильцами и сразу — в Царские Пруды!

…Стены павильона заходили ходуном — смерч достиг кинофабрики. Пыльный столб оседлал хрупкое здание и со свистом сорвал крышу. Затем он, издав ликующий визг, засосал и поднял прожектор, кран с оператором и ассистента с хлопушкой. Визжа и отжимая книзу поднятую юбку, взлетела, как ведьма, Марина Мнишек. В павильоне раздался вой. Выли голые бояре, поставленные изобретательным режиссером на трапецию. Лопнуло, выстрелило, трапеция оборвалась, и голые рухнули прямо на режиссера…

Пожалев, что он не сможет досмотреть до конца очередную серию телевизионной версии повести Булгакова о роковых яйцах (показывали сцену гибели режиссера Мейерхольда), Николай оторвался от экрана — дело происходило в общежитии института, куда он зашел посмотреть, как устроились галеасцы, — и отправился знакомиться с обитателями и квартирами отныне подчиненного ему дома.

Обход он начал с верхнего этажа. На мелодичный перезвон глёков дверь открылась, и председатель очутился лицом к лицу с Паскиным и застывшим у его ноги мрачным пятнистым догом.

— Решил знакомство с жильцами начать с вас, — весело начал Николай. — На собрании вы произнесли незабываемую речь. Моя предшественница в шоке. До сих пор глотает элениум. Вижу, у вас на потолке пятно?

— Год воевал. Жена едва не съехала к матери. Плюнул, нанял умельца. Ведро гермопластика, и все в порядке, — сообщил хозяин квартиры. — Да вы проходите, садитесь.

Николай оглядел, пройдя в комнату, стены с выцветшими обоями.

— Вы были правы, дом подзапущен, — сочувственно сказал он. — У чечеточников, наверное, богаче. А я думал, у мастеров пера все в квартирах по высшему классу.

Услыхав слово «мастера», прозаик перекосил рот.

— Где вы увидели в нашем доме мастеров? Рекламщики! — закричал он. — «Сохраните три наклейки от каждой пачки печенья, и вы получите приз» — вот все, что они могут сочинить. И это вы называете мастерством? Где выдумка, где амбивалентность, где текст?

— Жаль, — посетовал Николай. — А я думал, увижу, как здесь собственноручно создают шедевры. Так сказать, ткут в поте лица.

— Собственноручно? Три раза ха-ха-ха! От века переписывали друг у друга, как крали, так и крадут.

— Что вы говорите? — удивился председатель. — А как же смена общественного строя, бытие определяет сознание?

— Бытие. Знаю, что говорю. Попадет в руки чужая рукопись, перепечатает титульный лист и — в издательства. Украл дневники казачьего офицера, и пожалуйста — «Тихий Дон». А Алексей Толстой…

— Ну, этот не может быть! Все-таки граф, разъезжал в карете.

— Алешка? Шел по улице, видит, в урне рукопись «Петр Первый», вытащил — и в типографию.

— А «Война и мир»? Царское время, кодекс чести, Лев Николаевич, могучий старик, сам за плугом ходил. Ему-то написать, раз плюнуть. Тоже не он?

— Не он.

Дальнейшие разоблачения прозаика были прерваны телефонным звонком.

— Да, — недовольно произнес в трубку хозяин квартиры. — Вы от кого? От Терентия Семеновича? Слушаю, — он пожевал губами. — Нет, нет, их держать удобнее… Да, да, рекомендую именно ее. Я ее знаю — маленькая, щуплая, с провисшей спиной… А если кобель окажется инопородным?.. Терпсихора родила троих? Лучше всего под матерью "вырастают пять щенков, — председатель правления замер, пораженный собачьей эрудицией знатока текста. Литератор взял со стола записную книжку и авторучку. — Хорошо, записываю. Ваша очередь будет вторая… Ларочка, — крикнул собаковед, — ты, кажется, жаловалась на мойку?

За дверью послышалась музыкальная фраза из «Мадам Баттерфляй», и в комнату впорхнуло молодое существо в спортивной майке «Феррари» и в мини-штанишках.

— Там такой тугой кран, я все пальцы об него обломала, — надув губки, сообщило существо. — Мишель, ты отдал на компьютер мою статью о блошках?

— Жена энтомолог, — сообщил Паскин. — Да, да, у вас все будет в порядке, — он положил трубку.

— Пишу кандидатскую, — с гордостью сообщила хозяйка. — Институтский диплом у меня был «Лжескорпионы Европы».

— Гениально! — восхитился Николай. — В застойные времена я знал человека, который написал докторскую «Свиньи СССР». Так его чуть не арестовали. Пришлось изменить название на «Нежвачные парнокопытные Северо-Востока Евразии». Милейший был человек. Свиноводы носили его на руках… Но не буду больше вас отвлекать. Этот зверь не кусается? — Пес зарычал. — А почему бы вам вместо него не держать дома муравьев? Тихо, никакого шума. Представляете — муравейник посреди комнаты. Или — разводить пауков. Тарантулов можно держать в футлярах от зубных щеток. Ну, я пошел!

Следующей перед председателем открылась дверь в квартиру поэта Вяземского. Отстранив любимца муз, Николай вошел, осторожно ставя ноги между разбросанных по полу обрывков газет и раздавленных чайных пакетиков с ниточками. На такие же выцветшие, как у Паскина, обои здесь были наколоты кнопками записки с женскими именами. Половину стены занимал узкий и высокий, до потолка, фанерный щит, к которому проволочными петлями были прикреплены десятка два железнодорожных костылей. У двери лежал собачий ошейник, а около него стоял и с тоской смотрел на гостя величиной с кошку пес розового цвета.

— Вторая квартира и снова четвероногий друг, — удивился Николай. — Помогает в творчестве? Ваш сосед наверху, кажется, без ума от породистых собак. Мой приятель в Ростове как-то повесил объявление «Вязка кобелей». Так что вы думаете? Понесли шерсть и мулине со всего города. Решили, что он делает объемные игрушки.

— Паскин и подсунул, — поэт взял на руки розовое чудо и уселся с ним в ветхое с резными подлокотниками кресло, стоявшее посреди комнаты. — Уверял, что это таиландский пудель персикового окраса, а оказалась беспородная дворняга. Хуже всего, что она крашеная, а краску никак не отмыть.

Председатель подошел к окну и, лизнув палец, провел им по стеклу. За пальцем побежала прозрачная дорожка.

— Прежде чем мыть собак, надо мыть окна, — наставительно сказал глава правления. — Костыли откуда? — Он с интересом разглядывал щит с путейским инвентарем.

Стихотворец по-собачьи вздохнул:

— Память. Великие стройки века. Раньше при сбойке пути обязательно требовался поэт. Серебряное звено, последний удар молотка, тебе вручают костыль и жмут руку.

— Много набрали, — с завистью сказал Николай. — А это что за дерматин и войлок? Собираетесь обивать дверь?

— Да так, — уклонился от ответа поэт. — На всякий случай. Паскинская собака ночью лает. А на днях его Ларка в мусоропровод вылила банку килек, — сварливо добавил он. — Зажрался собаковод… Между прочим, у меня на днях будет выступление. Дом князя Юсупова. Приходите, буду читать стихи. Деньги даже обещали заплатить.

— Непременно приду.

Пообещав это, председатель покинул квартиру.

Решив посмотреть, что представляет собой еще одна жена Паскина, он направился к ней.

Дверь квартиры оказалась незапертой. Постучав, Николай вошел и, вздрогнув, остановился: в комнате, под потолком на крючке от люстры висела, в петле молодая женщина. Синий рот и рассыпанные по лицу волосы не оставляли сомнения — повешенная была мертва. За столом сидела другая — пожилая, и, как показалось председателю, потерявшая от горя рассудок. Вместо того чтобы рыдать, она механическими движениями терла на дырчатой жестянке похожую на козий язык морковку.

Опасливо посматривая на покойницу, председатель на цыпочках обошел стол.

— Какое несчастье, — вполголоса произнес он. — Что же вы не сообщили мне? Милиция и морг знают?

— При чем тут морг? — с неудовольствием ответила хозяйка, перестала строгать морковку и поднялась со стула. — Виси спокойно, я помою руки.

Не успел ошеломленный председатель понять, что последние слова адресованы не ему, как повешенная облизнула губы, отбросила волосы со лба и недовольно спросила:

— Мама, мне долго еще болтаться?

— Не могла же я бросить работу. Я схожу на кухню. Мужчина, помогите ей. Вы умеете вынимать из петли?

Поняв, что никакой драмы тут нет, Николай заговорил весело:

— Не приходилось. Моего деда когда-то повесили петлюровцы, но, сами понимаете, вынимал его не я. Думаю, справлюсь.

— Обнимите меня за бедра, — скомандовала повешенная. — Найдите кожаный воротник, снимите с крючков петлю, опускайте, только не вздумайте меня бросить.

Едва ноги жертвы коснулись пола, как она, вскрикнув: «Мама, Задунайский сойдет с ума!» — убежала в соседнюю комнату.

— Разве это жизнь, это же ужас, — вернувшись, тут же начала жаловаться вторая Паскина. — Раньше девушка кончала театральный институт и играла свинарку. Чистая хорошая работа. А теперь… Создали «Русский триллер», и пожалуйста — то она в петле, то ее режут на куски, то она лежит в гробу. Приличной работы нет. А где репетировать? Театр без своего помещения, приходится дома. Скажите спасибо, что у девочки есть хотя бы эта роль. Сначала ее вешают, а потом пытают паяльной лампой.

— Веселенькая пьеска, — согласился Николай. — Главное, чтобы они не сожгли сцену. Конечно, Смоктуновскому было легче, сыграл князя Мышкина, и тут же орден и приглашение во МХАТ. Интересно, когда пытают лампой, это очень больно?

— Карпентеру сожгли волосы на груди. Горел, как Наполеон.

— Мама, я пошла!

За повешенной с грохотом захлопнулась дверь.

— Как у вас батареи парового отопления, почему задолженность по квартплате? — сурово спросил Николай, осматривая комнату.

— Марго, гадюка, нажаловалась? Хорошо, я скажу Паскину, он заплатит. Отчего вы не хотите посмотреть всю квартиру? Все разваливается, — она провела председателя в грязную кухню. — Одно хорошо — старые стены. Раньше-таки строили. Сейчас пошла мода на старину. Недавно моя Дорик была в компании — два потомственных дворянина: один ротмистр, другой князь. Князь служит в морском регистре, сверлит дырки в корабельных котлах, а ротмистр выращивает помидоры на минеральной вате. Сейчас все хотят иметь в своей родословной дворян. У Паскина был редактор-еврей, так он купил такие бумаги, что выходило — он прямой потомок обер-прокурора Победоносцева. Потом выяснилось, что Победоносцев антисемит. У вас в роду тоже были дворяне?..

— А как же. Польская шляхта, частично албанские беи. Прадед служил у адмирала Нахимова вестовым. Скажите, а правда, что во время революции тут жила молодая чета, Фандерфлиты, и что она последней покинула дом?

— Мне да не знать! Конечно. Юная пара, возраста Дорочки. Их хорошо помнила Крандылевская. Старуха жила надо мной, не так давно съехала. Про этих молодых рассказывали: напротив дома солдаты с красными лентами устанавливают пулеметы, а они жгут любовные письма и зашивают в нижнее белье бриллианты.

— Говорите, Крандылевская? Недавно съехала? Любопытно, где же она теперь?

Но Паскина вместо ответа пожаловалась:

— Можете себе представить: теперь в ее комнату должен въехать саксофонист. Я заранее больна. Нашла с кем меняться, дура. Все саксофонисты гетеросексуалы. Слава богу, он уже четвертый месяц на гастролях в Румынии. Можно подумать, что там нет своих саксофонистов.

— Сколько угодно, — заверил Николай. — Саксофоны на каждом углу… Так все-таки, что за обмен? Надеюсь, в пределах города?

— Как бы не так! Заозерск. У Фандерфлитов там был дом, подаренный дядей. Они несколько раз приглашали на лето погостить к себе Крандылевских, и тем очень понравилось — сосны, гранит, прозрачная вода. А по- моему, там собачья холодина. Все-таки север.

— Крандылевская сказала что-нибудь при отъезде?

— Рада покинуть ваш гадючник, вот что она сказала.

— Адрес в Заозерске, случайно, не оставила?

— Зачем он мне? И потом, мы не были уж так близки.

«Отлично! — подумал Николай, покидая квартиру. — Заозерск, Крандылевская, старуху найти будет не трудно».

Последний, в чью дверь постучался в этот день председатель правления, был живший на первом этаже в четвертой квартире Шпенглер.

На звонок и на стук квартира ответила молчанием.

Вернувшись к себе, председатель сообщил дворнику и слесарю-референту свои впечатления о жильцах.

— Занятный домишко. Ни в одной квартире не стучат машинки «Оптима» и не светятся экраны Пи-Си… Никто не торопится рифмовать и не строчит «Кибитка ехала по узкой дороге». Занимаются чем угодно, только не литературой… Но пора за дело. Сегодня же поговорю с кем-нибудь из владельцев авто. Царские Пруды ждут нас!

По комнате критика гуляли пришедшие с севера сквознячки. Дверь на балкон была открытой. На балконе висели собственноручно выстиранные хозяином трусы в дамский горошек.

— Есть предложение, даже, если хотите, просьба, — председатель правления с наигранной ласковостью посмотрел на литератора. — Что, если прокатиться всем миром за город? Небольшая деловая поездка в целях приобщения провинциалов к достопримечательностям бывшей столицы. Парки, дворцы, купальные кабинки на пляжах. Вознаграждение гарантируется.

Малоземельский вздохнул:

— Не могу, занят. Небольшое выступление в литературном архиве. Консультация — кому что можно продать. Американцы скупают документы мешками. Милые девочки, хранительницы драгоценных свидетельств прошлого. Когда был у них прошлый раз, показали подборку писем, которые поэт революции писал из Парижа жене: «Лифчик подобрал. Целую Монмартра. Вовик». Есть и просто уникальные экспонаты, например — носовой платок поэтессы Миры Лохвицкой, или кусок газеты с отпечатком каблука академика Тимирязева. Жалуются — все разобрать не доходят руки. Кстати, упомянули и наш архив.

— Что значит наш? — удивился Николай. — Нашего дома?

— Он самый. Помните, я рассказывал про писательскую коммуну? Так вот, у коммунны был архив. Его завели в двадцатых годах. Есть даже письма Фаберже и его родственников.

— Любопытно… А вот вы как-то сказали про себя — литературный пеон. Это что — правка чужих рукописей?

— Не только. Скажем, вы чиновник и украли миллиард. Как вы объясните обществу, откуда у вас деньги? Вы подаете заявку в издательство на книгу, Название придумываю я, первую главу за вас пишу я. Ликвидность ценных бумаг, прерывание внематочной беременности, кролиководство — не имеет значения. Ни один суд не сможет доказать, что под этот бред нельзя было выдать аванс миллионов сто.

— А вы?

— А я остаюсь при своей компьютерной мотыге и паре тысяч. Удел батрака — утешение в пословице «бедность не порок».

— Убедили. Так как же все-таки насчет поездки?

— Это устроить несложно, — подумав, сообщил критик. — Есть человек — мой единоутробный брат. Пушкинист. Прославился тем, что доказал: не Дантес убил Пушкина, а Пушкин Дантеса. Заманил на Черную речку и — из пистолета. Убил и сбежал в Одессу. Скрывался там до самой смерти под фамилией Теодоракис. Но брату коллеги-филологи открытия не простили, затравили специалисты, выжили беднягу из Пушкинского дома. Теперь занимается частным извозом. Сегодня же позвоню ему. Полдня вам хватит?

Ошеломленный сообщением, которое опрокидывало его школьные представления о поэте, председатель кивнул:

— Безусловно. Вечер у него, конечно, занят, мы обернемся засветло.

— Занята ночь. Возит проституток. На днях одна Травиата брызнула ему в лицо из баллончика. А он, когда она вылезла, всего-то и спросил: «Платить кто будет, Самаранч?» Пришел в себя только спустя час.

— Сочувствую. Но что делать? Проститутки — неизбежное зло, так сказать, издержки демократии.

— Да, но за это время у него сняли ветровики и унесли заднее сиденье… Он позвонит вам.

В тот же вечер энергичный мужской голос отрекомендовался братом Малоземельского Вергилием, но почему-то назвал себя Мелководским, спросил, куда ехать, и назначил сумму, услыхав которую, председатель долго крутил головой. Но делать было нечего:

— Ладно, грабьте. Завтра в семь утра, к дому.

Маслянистая, как копченый угорь, черная лента шоссе вывела экипаж с четырьмя членами товарищества за город. Постовые ГАИ, которые так ревностно бросаются на каждый «жигуль» или «Москвич» осторожно поглядывали на иномарку и пропускали ее. Николай, чтобы скрасить дорогу, решил завязать с водителем разговор:

— Почем нынче овес? — весело спросил он.

— Упряжь дорога, — парировал остроумный водитель. — Заменить диск — надо вкалывать ночь. Помяли дверь — пришлось продать картину Клебера «Закат в Малороссии».

— Соболезную. Но будьте осторожны. Рассказывают, один любитель купил в Москве комплект резины, продукция Канады, обул машину, выехал, на девятом километре изо всех четырех колес дым. Оказалось, резина изготовлена специально для Арктики, колеса нагреваются сами, через четверть часа на шине можно кипятить воду… Между прочим, почему по телефону вы назвали себя Мелководским. Разве вы не родные братья?

— Родные. А фамилии разные. И отчества. И национальность. Я — эвенк, он — эстонец.

Пораженные галеасцы на заднем сиденье притихли.

— В жизни много неожиданного, — осторожно согласился Николай. — Скажем, никогда не знаешь, что она обрушит на твою голову. Даже старые сюжеты в наше время имеют непредсказуемые концы. Сколько нам ехать до прудов?

— Не меньше часа.

— Тогда, чтобы скоротать время, я расскажу вам историю Золушки, которая кончается не так счастливо, как всегда хотелось человечеству.

И пока иномарка глотала километры, он поведал.

Жила-была в одном из северных городов девушка. Она жила на улице имени французского революционера, которого зарезала два века назад обиженная революцией молодая женщина. Однако наша девушка об этом даже не подозревала, она плохо училась в школе и любила только танцевать. Когда она подросла и ее стали пускать на дискотеку, она отплясывала часами со знакомыми мальчишками, возвращаясь далеко за полночь. На танцы ходила с двумя поклонниками, парнями из ее двора, из которых один, назовем его Танцор, был щедро одарен от природы музыкальным слухом и пластикой, а второй, Преданный, танцуя, лишь спотыкался, наступал Золушке на ноги, а значит, как она считала, был годен только на то, чтобы провожать ее по темным улицам.

И служил в том же городе Лейтенант, работа которого была каждый день, пристегнув под мышку кобуру с пистолетом, отправляться на улицы ловить бандитов и хулиганов.

— Плохо работаете, лейтенант, — говорил ему начальник милиции, рассматривая очередную ориентировку. — Опять в вашем районе Кирпич объявился. Опять вскрыты два магазина и вырезано стекло из витрины магазина «Хундай». Учтите!

— Учту, — говорил Лейтенант и, надев гражданский костюм, в который раз отправлялся бродить, наблюдая улицы.

Шли месяцы, Золушка и Танцор занимали на каждом вечере, если там проводился конкурс, первое место, и не было дня, чтобы к ней после окончания танцев не пристали бы какие-нибудь парни. Защищать ее двум друзьям становилось все труднее и труднее.

Это было время, когда не стало денег в стране, в городе, в семьях. Народ впал в нищету, и неудивительно, что Золушке приходилось каждый месяц отдавать свои единственные туфли в починку, подкрашивать и чистить их до блеска перед каждым выходом на дискотеку.

Как-то летом, когда мать (отца у нее не было, и она жила одна с матерью) уехала в деревню к родственникам, Золушка осталась одна. И случилось так, что, зайдя к ней днем, Танцор попытался повалить ее на диван, за что получил удар локтем в живот.

— Посмеешь еще раз меня тронуть, скажу Преданному, — выкрикнула ему в лицо девушка.

И тем не менее вечером, когда в дискотеке снова начались танцы, они втроем отправились туда.

— Я буду танцевать сегодня с тобой, — сказала Золушка своему верному кавалеру, но стоило им сделать круг, как неловкий друг со всего размаху наступил ей на ногу.

— Сволочь ты, — сказала Золушка, — туфлю чуть не сломал, — и она, найдя в зале Танцора, оторвала его от партнерши и продолжила танго. Они танцевали, когда над головами танцующих грохнул выстрел, просвистела, как летящая утка, пуля, лопнула, погасла и задымилась одна из ламп, раздались крики, сбитое ударом кулака, покатилось по полу чье-то тело. Дрались банда Кирпича с другой бандой. Они не поделили крышу над японским «Хундай», и первая кровь уже брызнула на выщербленный пол дискотеки.

— Бежим, — крикнула Золушка, — убьют!

Народ клокочущей рекой вырывался через единственные двери на улицу, и люди брызгами разлетались во все стороны. Нашу троицу разделили, Золушка ухватила было Танцора за рукав, но тот вырвал руку и исчез. Преданного оттеснили. Позади грянул выстрел, Золушка, потеряв одну туфлю, бежала прихрамывая. Она бежала до тех пор, пока не наткнулась на лежащее у стены дома тело. Она нагнулась над ним.

— Меня… в грудь, — прохрипел лежавший.

Она тронула его и посмотрела на свои руки.

Ладони были в крови. Всхлипнув, она помогла мужчине подняться и, сама не понимая, зачем это делает, поволокла его сначала к своему дому, а затем, втащив по лестнице и открыв ключом дверь, в свою комнату.

Мужчина, плотный, бритый, с тяжелой челюстью, лежал, потеряв сознание. Она перевязала его, разорвав наволочку. Прошла ночь, а утром, очнувшись, он продиктовал телефон и приказал немедленно позвонить по нему. Золушка даже испугалась, так быстро приехали за ним. Приехавших было трое. Они привезли с собой новую повязку, ловко сменили ее и, ни слова не спрашивая и ничего не говоря, увезли раненого.

Дальше мы должны оставить девушку и ее друзей и вернуться к Лейтенанту.

— Ну, вот, достукались. Чепе городского масштаба, — объявил начальник, вызвав утром лейтенанта к себе в кабинет. — Стрельба на дискотеке. Банда Кирпича и тамбовские. Несколько человек ранено, один тяжело — на улице лужа крови. Вешдоков никаких, если не считать оброненную кем-то туфлю. Можете забросить ее на шкаф.

— Дайте ее мне, — сказал лейтенант.

Целый день он рассматривал туфлю и раздумывал над ней. «Хозяйка маленького роста, бедная, туфля чинена много раз, — рассуждал он сам с собой. — Набойка свежая. На подошве клочок липкой бумаги. На нем, очевидно, был написан номер. Странная липкая бумага, похожа на ленту, желтый цвет. Надо искать».

И он стал обходить одну сапожную мастерскую за другой, выспрашивая — не использовали ли они для написания на обуви номеров желтую липкую ленту?

И наконец в одной мастерской он услышал:

— А как же. Липкая немецкая. Эту ленту нам один клиент подарил в благодарность за отлично выполненный ремонт. Очень удобно, мы полгода ею пользовались, только что кончилась.

— Значит, это ваша туфля?

— Наша.

Найти в журнале адрес владелицы было несложно.

Золушка испугалась, когда на пороге ее комнаты появился незнакомец с военной выправкой. Но на челе его было написано столько благородства, что она честно рассказала все, чему стала свидетелем и участником.

— Больше ничего не знаю, — закончила она. — А сейчас, простите, я должна спешить. Моему другу в ту ночь прострелили обе ноги. Я должна идти к нему.

И она ушла к своему Преданному, пообещав Лейтенанту, если ей станет известно что-нибудь новое, тут же сообщить.

Однако новое случилось уже на следующий день. К дому, где жила Золушка, подкатил автомобиль марки «мерседес», в котором сидел поправившийся раненый. Это был Кирпич. Он приказал Золушке занять место в автокарете рядом с собой. Карета тронулась. Сначала они проехали в магазин «От кутюр», и ласковые продавцы присмотрели девушке два платья, каждое из которых струилось по ее телу, как шелковая река. Одно из них было оставлено на ней, а старое выброшено в корзину. Следующим был магазин «Меха. Кожи. Дубленки», и на плечи Золушке легла великолепная шуба из золотых лис. Наконец, в лучшем ателье города ей сделали прическу «фантази». Так Золушка стала принцессой.

— Шубу положишь в багажник. Сейчас едем в «Кавказский ресторан», — сказал Кирпич. — Пять дней будешь иметь все, что пожелаешь. Жить будем в «Национале».

Уже смеркалось, когда они подъехали к ресторану, и Кирпич, сказав: «За тобой приду, подожди», — ушел вместе с телохранителем-шофером. И тогда Золушка, увидев рядом со входом в ресторан телефонную будку, выскользнула из машины, вскочила в нее и, набрав номер Лейтенанта, быстро проговорила:

— Кирпич сейчас в «Кавказском».

Не успела она сесть в машину, как появились Кирпич с шофером. Бандит был чем-то доволен, а шофер распахнул для Золушки дверцу машины.

Но тут к ресторану на полной скорости подкатили «Жигули», дверцы их распахнулись, из них высунулись черные тамбовские стволы. Ударили очереди. Захлебнувшись кровью, Кирпич сполз на тротуар, на него повалился убитый шофер.

Улица уже била тревогу. Взблескивая красными, синими фонарями и вскрикивая, к ресторану со всех сторон мчались патрульные милицейские машины…

С тех пор прошло много времени. Золушка по-прежнему ходит каждый день к Преданному, уделом которого на всю жизнь стала коляска, и ухаживает за ним. Может быть, они даже поженятся. А для того, чтобы было на что жить, она каждый вечер отправляется в ночной клуб, где вместе с Танцором показывает публике за деньги изощренные, привезенные из Колумбии и Аргентины танцы. Со своим партнером она танцует молча.

А Лейтенант?.. Он по-прежнему работает в отделении милиции, не женат. Но это потому, что он до сих пор не нашел своей Золушки, а нашу не имел ни времени, ни возможности разглядеть. По службе замечаний он не имеет.

Когда председатель закончил свой рассказ, слушатели почему-то долго молчали.

— Как видите, даже привычные сюжеты в наши дни кончаются не так радостно, — сказал Николай. — Впрочем, надеюсь, что нам счастье сегодня улыбнется. Провинциалы в садово-парковых кущах. Вы ведь не станете отрицать, что знакомство со стариной сделает нас богаче?

Последние слова были обращены к Мелководскому.

Но пушкинист, занятый дорогой и дорожными знаками, лишь сухо кивнул: перед лобовым стеклом иномарки уже возник синий щит с надписью: «Царские Пруды». Машина сползла с тряского асфальта на мягкую грунтовку, попетляла по дорогам парка и после долгих расспросов: «Где тут бывший дом Фаберже?» — затормозила около особняка, стоявшего на берегу заросшего тиной небольшого английского пруда.

— В доме-то никто не живет, окна пусты, — сказал Кочегаров. — Нам крупно повезло, председатель.

Все новые дома новы одинаково. Каждый старый дом стар по-своему.

Новые дома скрытны и молчаливы. Им нечего сказать. Они не знают, кто их воздвиг.

Одинаковые, белые и холодные, как льдины, они громоздятся вокруг спасенных от перемен и реконструкций центральных частей города. Несмотря на свою молодость, они печальны. Дома знают: бессмертие им не суждено.

Старые дома болтливы и доброжелательны. Они охотно повествуют о своих создателях и прошлых владельцах. Например, дом может рассказать, что построен он в самом конце века, что заказчик был человеком не очень богатым, но оригиналом, а архитектор увлекался Египтом. Оттого и сфинксы с собачьими носами улеглись у подъезда, а в проемах между окнами до сих пор выделяются полустертые временем картуши и стебли папируса. Зато его сосед — рядом стоящий дом — причуда зодчего-русофила, и оттого арки над двумя подъездами похожи на женские кокошники, а поддерживающие их пузатые короткие колонны напоминают дубы. Ну, а уж если не поленишься задрать голову, то в центре крыши увидишь шатер с луковкой и сразу вспомнишь архангел о- городские и вологодские у речного разлива стоящие церквушки.

Дом ювелира отразил тоску владельца по затерянному в дымке времени немецкому средневековью. К двухэтажному каменному замку были приделаны по углам колючие башенки с флагштоками, окна заужены, а перед входной дверью легла мощенная камнем площадка, на которой так и хотелось увидеть запряженную четверкой лошадей карету катр-рессор.

У входа в дом стоял щит:

— Ого, мы кажется успели вовремя, — удивился Николай. — Кто-то едва не опередил нас. Еще немного, и дом был бы наполнен паркетчиками, мастерами позолоты и знатоками плафонной живописи. Но суровых охранников пока не видно. Если бы я не был управдомом, то стал бы реставратором: можно год полировать ножку от кресла, на котором сидела Анна Иоанновна. Вперед, други!

Пройдя через незакрытую дверь внутрь дома, галеасцы осмотрели первый этаж и поднялись на второй. Судя по тому, что повсюду валялись куски веревок, которым обитатели дома, покидая его, связывали вещи, оставили они его совсем недавно. На кухонных полках еще стояли надбитые стаканы с подозрительно мутной, цвета раздавленных клопов жидкостью, в коридорах валялись стулья без одной или двух ножек, в одной из комнат из шкафа с проломленным боком раздавалось мяуканье забытого зверя. Ошалевшее животное выпустили. Ни в одной из комнат камина не было.

Последние слова предводитель галеасцев произнес, уже стоя около машины. Мелководский, довольный тем, что ждать пришлось недолго, уже было освободил рядом с собой место. Однако уехать им не пришлось: за кустами послышалось шуршание колес, и на площадку перед домом выкатились зеленый микроавтобус и сработанный для американских богачей, мерцающий тонированными стеклами джип «че- роки». Лакированный ковчег распахнул, едва остановившись, одновременно три двери. Через переднюю выскочил, сопровождаемый девушкой с наплечной сумкой, голливудский брюнет в пламенном оранжевом френче, из второй выпрыгнул бритоголовый, в кавказских усах охранник. Третья задняя дверь, распахнувшись, уронила на землю аппарель, и по ней скатилась поблескивающая никелем коляска. При виде се пассажира слесарь-референт присвистнул, а дворник отступил на всякий случай за мелководскую иномарку. У сидевшего в коляске были забинтованы обе руки, коконом — белая голова, а нога в гипсе, подвешенная на стреле, была выдвинута вперед, как таран древнегреческого судна. Выкатившись на землю, коляска тихо загудела и, описав по площадке круг, двинулась к дому.

Председатель и его спутники с любопытством наблюдали за вновь прибывшими. Когда седоки джипа, сбившись в табунчик, последовали за коляской, из микроавтобуса посыпались рабочие в оранжевых фартуках. Слепившись в отряд, они, вскинув на плечи ломы и сверла, замаршировали следом за своими начальниками.

— Вот тебе и «Атлант»! — восхищенно пробормотал дворник. — Вы видели, Шмидт? Даю голову на отрез, это евроремонт.

— Супер класс, — поддержал его слесарь. — Вы усекли, шеф, какие у них электродрели, блеск!

— Занятная компания, — Николай задумчиво посмотрел вслед ушедшим. — Но при чем тут инвалид? С такой свитой только миллиардер Онасис приезжал на свой личный остров Лесбос. Странно, Федя, вам надо сходить, побеседовать с работягами. Спросите у этих добродушных людей, что за люди их боссы и что они знают о прошлом этого здания. Идите, мы постоим, поскучаем.

Николай поспешил к ней.

— Миллион извинений, могу я задать вам пару вопросов? — Девушка остановилась. — Так, пустяки, простое любопытство. Мы ведь ваши коллеги — тоже из треста зеленых насаждений. Борцы за газоны и ландшафты. Не можем не поинтересоваться работой дружественной нам фирмы. Вы только что начали, когда думаете закончить?

Девушка оглянулась на дом и поморщилась:

— Они торопятся, гонят как на пожар, дураки, думают, что у нас Запад.

Поняв, что она отделяет себя от фирмы, председатель решил не упустить возможности подробнее узнать у нее о деятельности перешедших ему дорогу реставраторов.

— Какая на вас милая курточка. Давно ездите с ними? Вы ведь инженер?

— Вторую неделю, я переводчица.

— А кто они? Зарубежные специалисты, инвестиции и ноу-хау? Этот Бельмондо в огненном френче их босс?

— Глава фирмы сеньор Маркес. Хотите с ним поговорить?

— А вот и нет. Филадельфия ни при чем. Это тоже босс. Но он все время молчит, он вообще не говорит. Я его боюсь. — Она жалобно сморщила губы и пожаловалась: — прошлый раз у меня была группа, ученые монахи из Лиссабона — я ведь с двумя языками, испанский и португальский — так они все время сидели в библиотеке, а вечером пели гимны. А эти носятся по городу, или сидят на бирже, или требуют, чтобы я свела их на мужской стриптиз. Я не хочу на мужской стриптиз.

— И не ходите. Еще Нострадамус говорил: девушка должна сохранять иллюзии. Еще раз позовут, скажите, что вы из старообрядческой семьи… Это не вас кличут?

В дверях дома показался тащивший за воротник козьмапрутковского дворника кавказец. Сбросив свою жертву со ступеней, сын Дарьяла отер руки и поманил пальцем переводчицу. Та покорно поплелась к нему, а изгнанный из ювелировых палат дворник вернулся к своим товарищам.

— Ну, что они говорят? — спросил Николай.

— Молчат как рыбы. И знаете, с чего они начали? Думаете, сдирают обои или скоблят двери? Черта с два. Сверлят стены. Включили дрели, весь дом трясется, а этот бритый, с усами, отвел меня в сторону и спрашивает: «Казань?»

— И что вы ответили?

— не понял.

— А надо было понять. Это пароль. Надо было ответить: «Затвор». С рабочими, значит, не говорили. Ничего нельзя поручить, в разведку с вами я бы не пошел.

Из дома доносилось угрюмое жужжание. Над куртинами принадлежавших когда-то царю акаций и сирени начали собираться похожие на тарелки тучи. Они копили влагу.

— Не забивайте себе головы ерундой, — Николай открыл дверцу машины. — Примем это как факт: энтузиасты из Латинской Америки по заданию мэрии восстанавливают саклю ювелира. Что с того, что они начали со стен? Янтарную комнату, например, начали восстанавливать с потолка. — Он занял место рядом с водителем. — Прошу прощения, неожиданная встреча с иностранцами. Полное совпадение интересов, их тоже интересуют древние строения.

Пушкинист вяло кивнул. Машина, заурчав, тронулась с места, проследовала парковой аллеей, выбралась с нее на асфальт. Облачные тарелки, накопив влагу, разразились дождем. По асфальту поплыли длинные, как рыбы, лужи. Николай повернулся к товарищам:

— Что ж, можем поздравить друг друга, наши шансы увеличились: вместо фифти-фифти мы теперь имеем все сто… Заозерск. Занятный городок, я уже посмотрел «Справочник туриста». Лесопильный завод, рыболовецкая артель «Нево», старинная башня, в которую жестоко- сердечная Екатерина заточила без срока семью Пугачева. Сосна, которая послужила Лермонтову сюжетом для стихотворения «На севере диком…». К тому же у нас там есть знакомая, которая с удовольствием покажет и остальные достопримечательности… Казимир, вы не забыли? Завтра у вас великий день, вы соединяете свою судьбу с судьбой любимой женщины. Цветы, музыка заказаны, но форма одежды повседневная.

Дождь перестал так же внезапно, как и начался. С асфальта исчезли рыбы. На горизонте встал частокол фабричных, с жидкими дымками труб. Белые дома города всплыли, как пузыри.

Иномарка, чувствуя приближение автоконюшни, бежала резво.

— Ну, как вам, Федя, понравилось бракосочетание?

Двое галеасцев и их председатель, возвратясь из Дворца Гименея и стоя около мраморной полуколонны в подъезде своего дома, лениво обменивались впечатлениями о только что прошедшем торжестве.

— Музыка была трогательная. Меня чуть не прошибла слеза, — признался Федор.

— Полонез отпадный! — поддержал его Сэм.

— Не полонез, а свадебный марш. Старик Мендельсон, когда писал его, рассчитывал именно на таких чутких слушателей, но он промахнулся: марш достался черствому человеку. У Казимира все время был такой вид, будто его сейчас поведут в инспекцию отбирать права. Музыки он не слышал.

— Заведующая загсом хорошо говорила, — продолжал Кочегаров. — «Разность в возрасте таит в себе много удивительных неожиданностей»… Что она имела в виду?

— Читайте криминальную хронику. Мы живем в век свободной любви. Молодая убила утюгом старика. Или — преклонных лет новобрачный задушил ботиночными шнурками невесту. Половина преступлений происходит на сексуальной почве. Но, честно говоря, господа, раньше было лучше. Город не жмотничал, музыка играла дольше. На торжестве обязательно присутствовал представитель от ветеранов в сандалиях, надетых на босу ногу. Чувствовалось, что волнуется вся страна.

Кочегаров вздохнул:

— Напрасно вы отказались от фотографий и автомашины с куклой, Шмидт. Все-таки такое бывает один раз в жизни.

— Не возражаю, хотя сам испытал такое четыре раза. Сказка любви золотой. Каждый раз мне казалось, что ленты на черном капоте перечеркивают мою мужскую свободу. И еще, когда играли марш, я вспомнил слова основоположника: «Семья отомрет». К счастью, бородач Энгельс оказался не прав. Вот удивилась бы дама, поздравлявшая жениха и невесту, узнав, что эту ночь жених проведет в общежитии на узкой студенческой койке, а невеста… Боюсь, что она истратит ночь не самым целомудренным образом.

— Вы — циник, Шмидт.

— Просто я знаю жизнь. Отправляйтесь в общежитие, разделите эту печальную ночь с Казимиром. Завтра нам предстоит ритуал разлуки — провожаем новобрачных. Ковальскому будет приятно, «ще Польска не згинела», помашем белокрылому лайнеру, смахнем слезу и тут же на летном поле дадим слово как можно скорее закончить наши поиски. Остался всего один дом. Интересно, как часто ходят в Заозерск теплоходы?

Аэропорт, куда они прибыли ровно в полдень, председателю правления не понравился. Загончик, где томились улетавшие загранрейсами обладатели заветных с крылышками билетов, был оклеен теми же мерзкими плакатами с безухим мэром, что и кабинка водителя троллейбуса. В буфете за доллары и дойчмарки продавали гамбургеры и баночное пиво.

— Унизительно, когда не можешь отовариться за кровный рубль, на котором кровь, пролитая тобой во время афганской и чеченской войн, — сказал Николай (ни в каких войнах он не участвовал). — Не грустите, Сэм, гамбургеры — это пища для жвачных, а пиво лучше всего пить из кружки с пеной.

Он прервал свои филиппики — дверь в зале автоматически, повинуясь сигнальному лучу, распахнулась и пропустила волочившего сразу два чемодана Ковальского. Рядом шагала веселая, довольная жизнью Маргарита.

Прощание оказалось скомканным: чемоданы были быстро положены на весы, затем засунуты в странное сооружение, напоминающее аппарат для выбраковки телят. Затем вихрь дальних странствий подхватил новобрачных и, прежде чем Федор и Сэм успели расцеловать Ковальского, унес отлетающих в узкую щель между будочками, где за стеклом сидели мрачные, с глазами-буравчиками, пограничники.

Оставшись одни, члены товарищества, поплутав длинными подземными коридорами, вышли к барьеру у летного поля.

— Видите птицу с большими голубыми буквами на фюзеляже? — спросил Николай. — Именно она доставит через два часа нашего друга на берега неторопливой Вислы, чтобы там он, пройдя через очистительный огонь брака, снова стал холостяком… Ага, наших новобрачных сажают в самолет… Слышите, как тоскливо заныли моторы? Прощай, Казимир… Славный был у вас товарищ.

Серое небо загадочного города с непредсказуемым климатом и такой же непредсказуемой судьбой приняло тяжелую белую машину, сжало ее до размеров бумажной стрелы, потом превратило в белую точку и, наконец, растворило без остатка.

— Вот и все, — подвел итог председатель. — Как коротки минуты расставания. На заре ты ее не буди… Интересно, что это за делегация?

Из автобуса, подкатившего по летному полю от только что совершившего посадку горбатого «боинга», с гортанными возгласами высыпала стайка энергичных пожилых дам. Ни одна из них не имела на лице следов косметики, а по тому, как они отвергали попытки галантных спутников поднести чемодан или сумку, в них можно было без труда угадать делегаток одной из так широко распространенных на цивилизованном Западе феминистских организаций. Когда одна из прибывших, волоча сумку и размахивая звездно-полосатым флажком, подошла к барьеру, Сэм успел прочитать на прикрепленном к платью двуязычном жетоне «Женщины против изнасилования».

— Славная компания, — похвалил Николай. — Интересно, кого они будут здесь агитировать? Я бы на их месте поехал в Серполово. Район по числу изнасилований на душу населения всегда был передовым. Кроме того, там отличный балалаечный оркестр.

Эмансипированная стайка, выкрикивая лозунги, нырнула в подземный переход, а члены товарищества отправились на стоянку автобуса и, сев в машину, благополучно вернулись к Пруткову.

Около дома Николай наткнулся на Паскина. Прозаик возмущенно объяснял что-то владельцам двух собак. Около одного стоял, натянув цепь, огромный, с теленка, пес с оттопыренной губой, около второго стыла в ужасе тонконогая с челкой на глазах представительница слабого собачьего пола.

— Вы представляете, что она делает, эта ваша Офелия? — выкрикивал прозаик. — Как это понимать? «Она хотела бы сначала познакомиться и подружиться!» Да у него очередь, у него запись. Его ждут в Костроме и Харькове. Тащите ее!

Перейдя улицу, компания скрылась в парковых кущах.

Откомандировав Кочегарова на речной вокзал и узнав от него, что теплоход на Заозерск ходит всего один раз в неделю и что он только что ушел и, значит, пять ближайших дней у галеасцев свободны, председатель правления решил, что лучшим способом использовать их будет посещение архива, куда были отправлены письма Фаберже.

Хранилище рукописей отыскалось в старом, деревянной постройки доме, который боком выходил в скверик, а фасадом на проспект имени знаменитого своими победами и причудами русского фельдмаршала.

Следуя картонным квадратикам со стрелками и надписью «арх.», председатель и слесарь- референт поднялись на второй этаж. Там в небольшом, перегороженном фанерными щитами зальчике, украшенном плакатами «Стиморол — новые возможности» и «Миринда — взрыв вкуса», за столами, сработанными во времена застоя Новоладожской артелью «Память героев», оживленно переговаривался десяток юных девиц спортивного вида.

— Вам что-то надо? — с неудовольствием спросила сидевшая ближе всех к двери, похожая на мексиканскую артистку Кастро, брюнетка.

— Пустяки, кое-какие бумажки. Переданы вам одним малопримечательным домом, — объяснил Николай, присматриваясь к спортсменкам. — Дом имени Козьмы Пруткова… Никогда не слышали?

— А как же… Но все услуги у нас платные, — равнодушно ответила Кастро и тут же отправила Сэма за гербовыми марками.

Не теряя времени, Николай подсел к ней.

— Я вижу, у вас торжествует компьютерная техника, справки выдаются в считанные доли секунды, — весело сказал он, показывая на белеющий в углу металлический ящик с молочным экраном и разноцветными кнопочками. — Радостно, что прогресс коснулся и застойного архивного ремесла.

При слове «прогресс» спортсменки хихикнули.

— Капа, дай посетителю стул.

Узкоплечая светловолосая девушка подтащила к Николаю стул, а мексиканская артистка углубилась в кипу бумаг.

Молодые труженицы архивных справок возобновили прерванный приходом посетителей разговор:

— Девочки, не смотрели вчера «Полчаса с Миркиным»? Блеск! Был в Каннах, видел все ленты, всю порнуху, брал интервью у звезд. Говорит, в будущем сезоне в моде будет сеть.

— Какая сеть? — ахнул архив.

— Рыбацкая. Берете платье и вшиваете спереди сеть. Шарон Кейт уже была с сетью. С ней танцевал в акваланге сам принц Монакский.

— Принц — это авторитет, — согласился Николай, которому понравились девицы. — И акваланг — публика в шоке. Только танцевать неудобно — наступают на ласты.

Между тем суровая мексиканка уже приняла из рук вернувшегося Сэма пестрый бумажный квадратик, лизнула и вклеила марку в журнал.

— Капа, отведи клиентов в комнату для работы.

Следуя за светловолосой, члены товарищества смогли заглянуть на ходу в приоткрытую дверь и увидеть некрополь, в котором было похоронено архивное богатство. В освещенных тусклыми лампочками проходах на стеллажах громоздились айсберги металлических, картонных и фанерных ящиков и ящичков, пронумерованных, надписанных, запертых на стальные замки и завязанных плетеными шнурками, стояла садовая лесенка и тихо журчали льющие зеленый пограничный цвет лампы.

Светловолосая, оставив галеасцев в комнате с единственным зарешеченным окном наедине с коротконогим столом, предупредила: «Никуда не выходить!», прошла в зал, взлетела на стремянку и принялась двигать один ящик за другим.

— Ваш дом тут, — она соскользнула с лесенки и, прижимая ящик к груди, внесла добычу в комнату. По-лягушачьи крикнув замками, ящик раскрылся. Девушка начала перебирать в нем дела.

— Пардон, небольшой вопрос. Как нам с вами общаться? — поинтересовался председатель товарищества. — Капа, это ведь эвфемизм?

— Капитолина.

— Милое имя. Когда-то его можно было расшифровать как «Смерть капитализму». Знаете, какое имя больше всего как-то поразило меня? Крымзетка — «крымское землетрясение». Была такая знакомая в Симферополе.

— Вас что интересует?

— Частная переписка семейства Фаберже. Все написанное рукой Андре и Эвелин Фандерфлит.

Капитолина провела пальчиком по странице сверху вниз.

— В этом деле ничего похожего… И в этом… Здесь письма, написанные после 1924 года… Ваши должны быть… Постойте, тут что-то не то. Да, да, писем нет, вместо них вкладыш. Но этого не может быть! — воскликнула она, — документы из архива не выдаются.

Держа ящик перед собой в вытянутых руках, как выносят из раскопа обнаруженный в земле снаряд, она вернулась в зал. Обескураженные искатели хрустального сокровища послушно проследовали за ней.

— Вера Петровна, единицы хранения, которые ищут эти господа, мы выдали.

— Как это могло случиться?

Мексиканка, нахмурясь, прочитала вкладыш, подсела к компьютеру и, легко касаясь пальцами белых кнопочек, набрала ключевое слово «Старовоздвиженский». В ответ машина сообщила, что архив адмирала Старовоздвиженского находится в Твери, разрозненные документы дома терпимости, принадлежавшего мещанину Старовоздвиженскому, следует искать в Москве, а коллекция бумаг, полученных от коммуны писателей, проживавших по адресу «Старовоздвиженская, 17», наличествует.

— Говорите — Фаберже? Поищем в Интернете.

Голубой экран охотно откликнулся на просьбу и сообщил кучу сведений о вулкане Фабжо в Индонезии, о завещании техасского миллионера Фабера и об очередном расследовании ФБР в Америке. В заключение прибор выбросил сайт прозаика Светланы Файбисович, на котором было помещено начало ее нового романа для женщин: «У Нелли давно не было клиента…»

— Вернемся назад.

Пальчики снова пробежали по клавиатуре. На этот раз упрямая электроника сдалась и сообщила: «Временно взяты с правом выноса».

Мексиканка полезла к себе в стол.

— Действительно, выданы, — полистав карточки, нехотя сообщила она. — Три дня назад десять единиц хранения, распоряжение мэрии и личное указание директора. Для начальника департамента недвижимого имущества. Так что, господа, придется вам ждать, когда документы вернут.

Обескураженные галеасцы двинулись к выходу.

— Ариведерчи, девицы, — сказал Николай. — Рад был познакомиться. Вижу, в архивном ремесле сдвиги: скрестить электронику со стремянкой — это что-нибудь да значит. Будете вшивать сеть, берите капроновую зеленую. Вошьете, вас нельзя будет отличить от русалок… Чао!

Сопровождаемый сантехником, он покинул архив.

На лестничной клетке курила Капитолина.

— Вы очень расстроены, мальчики? — спросила она. — Обалдеть! Чтобы выдать кому-то на руки единицы хранения, такого у нас давно не было. Вам просто не повезло.

— А нельзя ли узнать фамилию человека, который унес в лапах нашу законную добычу?

Капитолина засмеялась…

— Постараюсь… Но учтите — только для вас. Когда Петровны не будет, поищу. Оставьте ваш телефон. Как вас зовут? Николай? А мне показалось, что в вас есть что-то восточное. У меня муж африканец. Сейчас он в Марокко, — и, кинув на посетителей победоносный взгляд, она, потушив о стену сигарету, вернулась в зал.

— Странно, из-под самого носа уносят никому, кроме нас, не нужные письма, — сказал Николай. — Что за любитель старины решил покопаться в переписке Фандерфлитов и Фаберже? Но выше голову, Сэм, история знает сотни подобных недоразумений. Ведь пришли же в один и тот же день на Бородинское поле французы и русские. Пришлось драться.

Они вышли из дома. По проспекту русского фельдмаршала, взявшего когда-то в плен Емельку Пугачева, мчалась, обгоняя друг друга, разная моторизованная сволочь. Рядовые граждане перебегали проспект вне зоны перехода. Из переулка выступила демонстрация гомосексуалистов. Они шли на митинг и несли огромный надувной презерватив. Резиновое изделие пропускало воздух. Демонстранты то и дело останавливались и подкачивали изделие насосом.

— Однако вернемся к нашим бумажкам, — сказал Николай. — Что, если нам прямо сейчас махнуть в мэрию? Незачем откладывать дело в долгий ящик. Американский паспорт при вас? Это обеспечит хороший прием. Может, и повезет.

Мэрия, куда направили свои стопы два члена товарищества, помещалась в бывшем дворце бывшей великой княгини. Дворец был недавно отремонтирован. Помещения лучились. Горели начищенной бронзой приделанные к стенам на каждом углу светильники. Сияли отполированным дубом двери, косо вниз отражали дневной, льющийся из зеркальных окон свет, плафоны. На них сиротливо жались притерпевшиеся ко всему ангелы и купидоны. Они видели и балы, которые устраивала в прошлом великая княгиня, и перепоясанных пулеметными лентами матросов, и чинных, в белых сорочках и черных галстуках депутатов советов трудящихся, молчаливых, вежливых, со спрятанными на груди красными книжечками, и шумных, скандальных народных депутатов без книжечек, но с такими же галстуками и, наконец, теперь наблюдали деловито вышагивающие, увешанные учеными бородами комиссии и делегации, а также бесшумно скользящие группки «новых русских», шепотом произносящих заветные слова «лицензия» и «квота».

Да, ремонт был произведен на славу. Со стен и дверей были тщательно соскоблены надписи «Председатель исполкома», «Партбюро» и «Комната депутатов Верховного Совета». Самый придирчивый взгляд уже не мог обнаружить под двуглавым орлом в большом зале крамольные серп и молот. На том же месте в фойе, где 70 лет подряд смотрели друг на друга два основоположника, уже год, как были прикреплены горельефы, привезенные из запасников музея — два гримасничающих сатира.

— А ничего, что они — гм, гм! — тоже с бородами? — спросил было мэр, когда ему показывали после ремонта фойе.

— Ничего, у этих бороды клином, а у тех были лопатой, — успокоили подчиненные.

Впрочем, некоторые фривольные детали дворца пережили все власти. Так, в приемной начальника департамента недвижимого имущества, куда так стремился Николай, сохранилась в неприкосновенности скульптурная группа «Вакх и вакханка». Игривая пара была застигнута врасплох, когда разбитной бог пытался поднять подол у предмета своей страсти.

Показывая расставленным на всех поворотах молодым людям в штатской одежде одолженную у Малоземельского коричневую писательскую книжечку и повторяя каждый раз про Сэма: «Этот со мной!», председатель товарищества поднялся путаницей коридоров на второй этаж и там отыскал массивную дубовую с медью дверь с табличкой «Департамент недвижимого имущества». Уступая чугунному плечу сына лейтенанта, дверь нехотя приотворилась и открыла огромную, под стать ей, приемную, где за большим канцелярским столом на фоне резвой вакхической пары сидела секретарь — сухопарая дама в больших белых очках.

— Вы, граждане, что? — с неудовольствием спросила она.

— Милая вещица, — подмигнув в сторону веселой скульптуры, сообщил Николай. — Золотой век человечества. Мы по делу.

— Короче, — в лице секретаря не дрогнул ни один мускул.

— Видите ли, правление организации, которую я представляю, заинтересовали некоторые документы, которые в настоящее время находятся у вас.

— К Якову Зевсовичу предварительная запись. Сегодня он не сможет вас принять.

— Но мы — это особый случай. Я, как видите, не один. Со мной иностранец. Гражданин Соединенных Штатов. Самюэль Михайлович, покажите, пожалуйста, ваш паспорт.

Сэм, достав из нагрудного кармана серо-синюю книжечку, протянул ее секретарю. Вид этого заурядного типографского издания произвел ожидаемое впечатление. Бережно раскрыв его, мельком взглянув внутрь, девица пробормотала: «Извините, минуточку», — и бросилась ко второй массивной двери с Горгоной Медузой на бронзовой ручке, которая могла вести только в обитель таинственного Якова Зевсовича.

— Начальник департамента рад принять зарубежного гостя, — сообщила она, появившись снова в дверях.

Если секретарша Якова Зевсовича была воплощением суровости и неприступности, то ее начальник представлял собой полную ей противоположность. Его гладкий череп был покрыт веселым пушком, цвет щек говорил о хорошем пищеварении, и весь он походил на биллиардный шар, на котором вместо головы укрепили розовый персик. Увидев входящих, персик заколебался, глазки и небольшой рот пришли в движение, радостная улыбка осветила лицо Якова Зевсовича. Он вышел из-за стола и так стремительно протянул руку заморскому гостю, что стало очевидным — его первыми словами будут:

«Ну, вот, наконец-то и вы. Что же так долго задержались?»

Но начальник департамента продолжал улыбаться молча, и Николай представил:

— Мистер Наседкин Самюэль, гражданин Соединенных Штатов, эмигрант…

«Очень рад», — написалось на лице начальника.

— Живо интересуется делами родного города. Приехал по приглашению наших писателей.

Творческие планы — инвестиции в небольшое совместное издательство. Петроградский андеграуд, рукописные сборники, издаваемые в мрачные времена «Госиздата».

При слове «инвестиции» начальник департамента в восторге развел руками.

— У вас прекрасная секретарша, — сказал Николай. — Еле смогли прорваться. С такой можно даже руководить выдачей квот на нефть и алмазы.

Персиковый человек порозовел еще больше.

— Что вы, что вы! Какие квоты! Наш профиль — пустяк, домишки…

— Между прочим, — жестко прервал его Николай, — мы к вам тоже с безделицей и тоже дом. Будущее издательство интересуют письма свидетелей Серебряного века, в частности тех, кто жил по адресу Старовоздвиженская, 17.

— Ну, как же, как же! — Яков Зевсович радостно вскинул руки, — бывший Фаберже. Кто же не знает! Вы на нашей последней выставке антиквариата в музее не были? Было много экспонатов зарубежных фирм.

— К сожалению, не смог, но как-то проездом в Лондоне присутствовал на аукционе «Сотби»…

И Николай выразительно пересказал начальнику недвижимости содержание виденной когда-то ленты.

— Завидую, завидую… Вы тоже писатель?

— В общем, да. По совместительству возглавляю правление тамошнего кооператива.

Для того чтобы оценить объем будущего издания, мы хотели бы ознакомиться кое с какими документами. Мистер Наседкин будет вам очень благодарен.

— Как дела в Штатах? — поинтересовался персиковый человек, поворачиваясь лицом к заморскому издателю. — Имеете широкий круг авторов? Поэтов издаете?

— Чейза недавно выпустили, — неуверенно произнес Сэм, который впервые был в таком представительном учреждении и у которого в голове по этому случаю образовалась каша из прозаиков и поэтов.

— Чейз разве поэт? — удивился его собеседник.

— Набоков новую книгу принес, — продолжил слесарь-референт, и тут же стальной каблук Николая Шмидта опустился ему на ногу.

— Наследники замучили. До сих пор разбирают сундуки. Покойники написали столько, что возник книжный демпинг, — вмешался глава галеасцев. — Так как насчет нашей просьбы? В Литературном архиве сказали, что письма взяты вами. Нам всего на день-два.

— Что за вопрос? Рад оказать такую пустячную услугу. Можете считать, что письма у вас.

Лицо персикового человека затуманилось, отчего стало понятно — аудиенция окончена.

— Сейчас распоряжусь. Их вам дадут немедленно. — Он снял трубку аппарата и произнес: — Томочка, у меня господа… Да, они. Распорядитесь, чтобы то, что они просят, нашли и выдали… Именно так, как обычно. — Он снова лучезарно заулыбался.

Николай сурово наклонил голову и направился к двери.

— Телефон вашего правления у меня есть, — сухо сказала секретарь, когда председатель нетерпеливо замер у ее стола, — как только письма будут найдены, я вам позвоню.

— Но они нам нужны сейчас. Яков Зевсович так вам и сказал. Идемте сейчас же к нему. — Он рванул на себя бронзовую ручку с Горгоной. Дверь не шевельнулась — она уже была заперта изнутри…

Когда на столе у секретарши зажужжал телефон, мраморный божок в приемной на минуту перестал поднимать подол у предмета своей страсти и обратился в слух.

— Они ушли? — спросил полуприглушенный голос Якова Зевсовича.

— Ушли.

— Больше ко мне ни под каким видом не пускать.

Выйдя из мэрии на площадь, навстречу конным статуям императоров и сырому, косо летящему над мостовой карельскому ветру, Николай сказал:

— Дело дохлое. Писем у них не получить. Не судиться же с мэрией? В жизни я стоял перед судьей и двумя народными заседателями всего один раз. Пренеприятное, доложу я вам, дело. А ведь меня защищал знаменитый московский адвокат Пилсудский. Нелегальный провоз валюты. К счастью, наша судебная система уже тогда начала давать сбои. Отделался легким испугом… Вы хотите что-то спросить? Откуда у специалистов по недвижимости такая странная любовь к архивным письмам? А вы заметили, как ловко они нас выпроводили? И как разговаривала с нами секретарша? По мордам их бил еще Петр Первый, и все бесполезно… Делать нечего, обойдемся без писем.

— Привет председателю кооператива. Имею небольшое дельце. — Шпенглер, с которым до сих пор безуспешно пытался познакомиться поближе Николай, сам возник на пороге и, подняв над головой руки, как футболист, забивший гол, радостно покачал ими. — Тут ко мне придет небольшой грузовичок. Пускай постоит около дома. Возражений нет?

За окном начинался жидкий вечер. В кронах парка, опережая звезды, уже желтела зажженная до срока лампочка. Собаки, кончив выгуливать хозяев, молча покидали аллеи. Драматург присел на краешек стула и стал ждать ответа.

Оскорбленный приемом в мэрии, Николай решил подражать городским чиновникам и продолжил изучение составленной еще во времена правления Магариты инструкции по взиманию с жильцов квартирной мзды. Выждав несколько минут, он отложил ее.

— Так, говорите, небольшой грузовичок?

— Маленькая машинка. Она никому не помешает.

— А знаете, что вы — единственный, в чью квартиру я так и не смог попасть. Хотелось бы осмотреть. Мало ли какой нужен ремонт.

— О чем речь? Всегда рад. Давайте заходите прямо сейчас.

Бейсбольная шапочка исчезла раньше, чем хозяин кабинета успел сказать:

— Пошли!

А несколько минут спустя сын лейтенанта стоял перед дверью четвертой квартиры и, пеняя себе, раз за разом нажимал кнопку звонка. Равнодушное жужжание говорило о том, что неуловимый хозяин и на этот раз сбежал.

Ночь председатель товарищества спал плохо. Ему снились архивные письма в ящиках, персиковый человек, мраморный трудяга — фавн… Николай ворочался на своем жестком спартанском ложе до тех пор, пока не услышал, что за окном глухо зарычал какой-то зверь. Кто-то скреб лапой асфальт. Натянув штаны, председатель правления вышел на крыльцо.

В голубой джинсовой мгле перед домом двигался пароход. Жалобно вскрикнув, надломился и упал на землю сбитый железом молодой тополек, чавкнув, осела под колесом и рассыпалась клумба.

Перед домом разворачивался длинный, как железнодорожный вагон, прицеп, из тех, которые шоферы-дальнобойщики называют «шаландами».

— Ты что делаешь? — крикнул Николай, подбегая к авточудовищу.

Над ним в воздухе парила, подобно будочке у небесных врат, освещенная изнутри кабина. В ответ на вопрос из нее донесся небесный глас:

— Отойди, козел!

После чего с неба по металлической лесенке спустился в синем спецфартуке широкомордый в клетчатых рукавах ангел. Он, кряхтя, забрался под колеса, лязгнуло железо, ангел снова взлетел в кабину. Зарычал мотор, кабина качнулась и поплыла чудесным образом отдельная от прицепа, а тот, упираясь стальной ногой в землю, остался неподвижным, загораживая теперь подъезд к дому.

— Ты что делаешь? Немедленно убери ее! — закричал Шмидт, прыгая как обезьяна рядом с удаляющейся от дома кабиной.

Небесный глас повторил:

— Уйди, недомерок, задавлю! — после чего кабина скатилась на четырех огромных колесах с тротуара на мостовую, описала петлю и, плюнув в председателя длинной струей синего дыма, умчалась.

— Ничего себе — маленькая машинка! Небольшой грузовичок. Травить таких надо, — возмущался председатель, вернувшись в правление.

Спать ему больше не пришлось. Всю ночь около шаланды возникали какие-то тени, сходились и расходились, постукивали по металлическим стенкам, щупали колеса, возились около замков, но каждый раз, когда председатель правления включал свет или выходил на крыльцо, — легко, как летучие мыши, разлетались.

Утром вместе с первыми лучами солнца в комнату проник тощий человек с плоским серым чемоданчиком.

— Козьма Прутков — это вы? — осведомился он. — Накладные на груз. Джин. Распишитесь в получении… — С ловкостью фокусника он извлек из чемоданчика гроздь разноцветных листиков.

— Никакого груза я не заказывал и расписываться нигде не буду.

— Ваша фамилия Шпенглер?

— Я — здешний ворон.

Оперу Даргомыжского «Русалка» тощий человек не знал и потому продолжил настаивать:

— Тут сказано: «Старовоздвиженская, 17. Получатель — Правление кооператива». Печать у вас гербовая?

— Немедленно уберите свой автопоезд. И уходите сами.

— Как знаете. — Тощий вздохнул, сгреб со стола листики, сказал загадочно: — Бурнет будет недоволен. — И исчез.

— Бурнет! Кто такой Бурнет? Губернатор Аляски? Производитель жидкости против клопов? Президент телекомпании «5-й канал»? Не хватает только, чтобы он оказался…

Чего не хватает, председатель товарищества так и не успел придумать. Зазвонил телефон. В трубке переливался девичий голос:

— Господин Шмидт? Это я, Капа. Вы просили меня узнать, кто взял письма. Те, что вы искали… Так вот, я нашла расписку. Письма взял человек по фамилии Шпенглер.

Первой же мыслью предводителя галеасцев, когда он положил трубку, было: «Вот это да! Немедленно к нему».

И снова ни на звонки, ни на стук, квартира номер 4 не ответила.

Глубоко задумавшись, председатель вышел на улицу.

Перед крыльцом, скрестив руки на груди, стоял дворник и с большим интересом наблюдал, как Малоземельский и его брат пытаются починить мотор у «Москвича».

Стоя у открытого капота и запустив руки по локоть в механическую утробу, пушкинист настойчиво убеждал:

— Ремень у тебя не тянет. Если мотор греется, первым делом всегда смотри ремень.

Увидав председателя правления, критик помахал рукой и сделал бровями: «Вот видите, что с моей лошадкой».

Пока председатель и дворник осматривали шаланду, пытаясь разобрать надписи на бортах и на пломбах, до них доносились обрывки разговора, который вели между собой заложники отслужившего свой век механического экипажа.

— Ты почему противоугонное не сменил? — выговаривал младший брат старшему. — Кто теперь ездит с таким противоугонным? У тебя только блокирует двери, а качок, а звук? Запиши, дам адресок.

— Может, обойтись без звука? — слабо отбивался критик.

— Не обойдешься, надо идти в ногу со временем. Мой человек тебе как хочешь сделает: машина стоит, сигнал молчит. Заведут мотор — как завоет! Можно отрегулировать — будет кричать на подъезд, или — на ауру, на магнитное поле. Слабо?

Наконец председателю и дворнику удалось на одной из пломб прочитать английское «Piterhed».

— Издалека шла, — с уважением произнес Кочегаров. — Импорт внутри.

О визите человека с серым чемоданчиком председатель промолчал. «Что, если попросить Малоземельного разыскать Шпенглера?» — пришло ему в голову. Николай подошел к помятому «Москвичу».

Там братья продолжали развивать тему борьбы с угонщиками.

Владелец аварийного «Москвича» замялся:

— Неудобно вмешиваться. Шпенглер этого не любит, а он фигура неоднозначная. Ну, да ладно, рискну. Сегодня в полдень он должен быть в магазине «Карамазов и братья». А вечером у него билет в театр «Кирпичная стена». Дают «Евгения Онегина». Если не встретите днем, вечером могу составить компанию.

— Спасибо.

Полдень застал Николая на заднем дворе дома, выстроенного в начале века в центре города вологодским коммерсантом, который решил таким образом отметить свое вхождение в элиту столичного купечества. Изрядно обтрепанный и ободранный революционными и перестроечными бурями, он, кроме своих обязательных для столицы пяти этажей, отличался еще двумя грифонами над парадным подъездом и многопудовыми чугунными воротами. Ворота были щедро обклеены бумажками, сообщавшими об услугах, которые оказывают всем желающим жильцы этого дома: «Излечиваю от алкоголизма и табакизма»; «Опытный венеролог дает советы вступающим в брак»; «Авторские права. Могу восточную мудрость и тайны тибетской медицины». Над дверью, где когда-то была дворницкая, висела вывеска «Ремонт телефонов». Тут же кучковались продавцы аппаратов. Они мрачно молчали, на груди у каждого светилась табличка «Автоответчик». «Имею память» и даже совсем таинственное «Дешево врублюсь».

В глубине заднего двора сиял ребристым алюминием похожий на самолетный ангар сарай, лежали аккуратно сложенные штабелем пенистые бетонные блоки, а в козлах, как винтовки в солдатской пирамиде, стояли стальные и медные трубы.

Николай отворил дверь сарая и замер. Мир охоты на обывателя, воплощенный в пласты и пирамиды кафеля, матерчатых и синтетических «под дуб» и «под шелк» обоев, обрушился на него. Грудами высились розовые, нежно-зеленые, манящие в свои глубины ванны, светили отраженным светом мойки для посуды, рядами стояли закованные в панцири, на тонких ножках, похожие на корабли инопланетян кухонные плиты. Посреди торгового зала клумбой росли голубые и желтые унитазы, а на них молча сидели в ожидании работы похожие на репинских бурлаков грузчики.

Окинув зал быстрым взглядом — Шпенглера не было, — Николай подошел к висящим на стенах рекламным щитам. Огромные фотографии обещали «спальню с зеркальным потолком», гостиную «Людовик каторз» и «плоский телевизионный экран во всю стену, с которым ваши близкие будут чувствовать себя как в Японии». Цены скромно не указывались.

И уж совсем не было цен на цветных изображениях трехэтажных особняков, которые «могут быть построены и сданы вам под ключ в престижных районах пригорода».

«Ого, тут и Царские и Заозерск. У ювелира губа была не дура. И у драматурга Шпенглера: сарайчик-то хорош, очень занятное место для деловых свиданий!» Мысли председателя галеасцев были прерваны черно-белым в манишке продавцом, который бесшумно возник за спиной.

— Господин что-то хочет приобрести?

— Да вот присматриваюсь… Хотелось бы… — председатель на минуту задумался, решив поразить продавца экстравагантностью запроса. — Оконные рамы. Понимаете, построил дачу на перешейке, престижное место, а в окнах древкомбинат «Лодейное поле». Неловко перед соседями. Хочу заменить.

— Вам вакуумированные? — с готовностью, нимало не удивляясь, откликнулся продавец, поправил галстук-бабочку и стал похож на скрипача, поднявшего смычок, чтобы заиграть Гайдна. — Можем предложить итальянского производства. Доставляют прямо из Болоньи. Рама с двумя или тремя стеклами, полная пыле- и звуконепроницаемость. Как господин желает: чтобы окна открывались традиционно, как привыкли мы, русские, или — как европейцы — вокруг горизонтальной оси?

— Вокруг горизонтальной, — с трудом нашелся ошеломленный Николай. — Вот только беда — размеры не догадался взять.

— Ваш телефон? — в руках у продавца появилась крошечная записная книжечка-компьютер.

Пока Николай судорожно соображал, какой телефон ему назвать, дверь ангара растворилась и в нее цепочкой, как идут в связке альпинисты, вошла девятка одинаково коротко остриженных молодых людей в коротких черных кожаных куртках. Правые руки все вошедшие держали под полой, а лица у всех, как это полагается альпинистам, были защищены масками.

При виде вошедших кассирша взвизгнула, продавец-скрипач уронил записную книжечку и побледнел. Вошедшие молча направились к сидевшим на унитазах грузчикам. Те покорно поднялись. В воздух взлетели вырванные из-под полы металлические прутья, с утиным кряканьем расселись и брызнули яичной скорлупой унитазы.

— Убивают! — раздался кассиршин голос, но он утонул в треске и звоне.

Небольшая кучка покупателей шарахнулась в дальний угол, бледный администратор в полицейской будочке протянул было руку к телефону, но сорванный со шнура аппарат тут же врезался ему в голову. С грохотом перевернулась ванна, с жалобным криком опрокинулась мойка, рухнули марсианские газогрейные аппараты, из их животов поползли кишочки проводов.

— Милиция, — прошептал, прячась за Николая, продавец.

Ударом под коленку его сбили на пол.

Последним рухнул прикрепленный к стене стенд с образцами кафеля, а за ним, пискнув, расселся под ударом металлической палки щит с Людовиком каторз.

Погром кончился так же неожиданно, как и начался. Куртки и чулки на лицах исчезли. Перепрыгивая через розовые осколки и путаясь в разорванных на полосы обоях, убегали покупатели, администратор уже звонил по телефону. Продавец поднялся, потер ногу и спокойно сказал стоявшим в стороне грузчикам:

— Надо быстро все убрать, мальчики, — после чего, адресуясь к администратору, добавил: — Я тебе говорил, что сегодня наедут. Черный же обещал.

«Нет, это не место для задушевной беседы со Шпенглером. Да он уже и не придет. Перенесем рандеву на вечер, — решил Николай. — Надеюсь, в театральном мире разборки носят более цивилизованный характер!»

Входя в глубокой задумчивости в метро, он машинально вместо приобретенной по случаю у бомжа проездной карточки показал служебное удостоверение с гербом умершего писательского союза.

«Опять льготы кому-то дали, — печально подумала, глядя в его молодецкую спину, пожилая, живущая на крошечную зарплату, контролерша. — И дают, и дают. И все проходимцам… Никак этот фермер».

На обложечке удостоверения была напечатана серебром крылатая лошадь.

Как всякое зрелище, театр на протяжении человеческой истории знал времена подъема и упадка. Так, например, временем подъема, несомненно, был театр древних греков. Там на сцене кипели страсти, жены травили мужей ядом, а герои гонялись друг за другом с мечами. Больших высот достигла тогда комедия. Таланту дозволено было все: на вопрос «А что ты на это скажешь?» артист мог поднять ногу и издать непристойный животный звук.

Римляне комедию не усовершенствовали, зато трагическое начало подняли до больших высот. Любимым их зрелищем стали бои гладиаторов. Они скромно назывались «играми». Убитых уносили, красные лужицы на арене тут же посыпали песком.

Прошли века, и суровое искусство малость подзахирело. Драматурги и актеры скатились до: «Быть или не быть?», «Я покажу тебе небо в алмазах» и «Боже мой, как вы меня испугали!». И только в двадцатом столетии театр стал выравниваться. Появились свежие идеи. Мейерхольд сказал: «Что это за бездарное название „Горе от ума"? Надо — „Горе уму". Автор какой-то жалкий посол в Персии, а я — замначальника ТЭО Наркомпроса. Артистам делать шпагаты и бегать по лестницам. Хорошо бы верблюдов вывести на сцену!»

Так и пошло. В наши дни театр почти приблизился к античному: ногу пока не поднимают, но матерные слова считаются шиком. Что касается игр с уничтожением людей, то в Москве один режиссер съел полтруппы.

— Вы провинциал, — втолковывал Малоземельский Николаю, когда они вечером ехали на представление пьесы. — Театр теперь — это больше чем жизнь, артисты — главные люди в стране. Вот, например, что недавно произошло в одном сибирском городе. Приехал новый главный режиссер из столицы, с женой, актрисой на первые роли, и пьесой, которая нигде еще не шла. Устроил сбор труппы, обрисовал сияющие высоты, которых театр достигнет под его руководством. Произнес слова «дисциплина» и «балласт». Кончил. Из последнего ряда поднимается пожилой трагик и говорит:

— Мы тут с товарищами посоветовались. Вам лучше уехать.

Режиссер, конечно, на дыбы. Навел, как Станиславский, порядок на вешалке, распределил роли, стал жестко, архибыстро, как Вахтангов, гнать пьесу. Прогон за прогоном. Генеральная. Пригласил весь бомонд: мэрию, мафию, налоговую полицию. Вы меня слушаете?

Так вот. Начали, погас свет, разъехался занавес. И только его жена вышла, сказала первую фразу, как все декорации, доски, картон, тряпки, все светильники со шнурами с грохотом упали на нее.

— И что?

— Ничего. Утром режиссер забрал забинтованную жену, положил в чемодан пьесу и уехал.

За окном «Москвича» вечерний трамвай, раскачиваясь и вздрагивая пневматическими дверями, влачил по городу отслуживших и отработавших. В молочной реке колодой разноцветных карт плавали дома. Николай рассказал о посещении «Братьев Карамазовых».

— Что вы хотите? — посочувствовал критик. — Период первоначального накопления капитала. Нравы Дикого Запада и Ростова-папы. Приятель моего братца решил по бедности продать старую иномарку. Отнес объявление в газету. Днем отнес — вечером звонок: «Отстегнешь четыреста баксов». Вот работают: рекламу еще не успели напечатать, а рэкет тут как тут… Вы давно не были в театре?

— Лет пятнадцать…

— О, тогда вам будет интересно. Театр за последние пять лет сильно вырос. Копают в глубину. Старик Станиславский с его вишневой веткой умер бы от зависти.

— А отчего такое странное название «Кирпичная стена»? Как славно звучало «Императорский ея Величества княгини Марии Федоровны» или «Царскопрудные купцов Велтистовых открытые сцены».

— «Кирпичная стена» — это кирпичная стена. Новые театры страдают от дефицита помещений. Играют в подвалах и полуподвалах, в бывших дворницких и закрытых столовых. «На досках», «У канала»… Эти, куда мы едем, как раз играют в подвале. Стена не заштукатурена. Очень мило.

Подвал оказался большим, с четырьмя рядами садовых скамеек, с духовым оркестром и принесенными кем-то из артистов башенными часами.

Грянула увертюра, занавес разбежался, великая опера началась.

Деревня, где скучал Евгений, была обозначена нарисованным на кирпичной стене животным.

— Мне кажется, что это корова, — шепнул, наклонясь к Малоземельному, Николай. — Рога и хвост. Только почему она полосатая? Помесь коровы с зеброй?

— Рисунок дочери режиссера, — так же шепотом разъяснил критик, — три с половиной года, а как шельма рисует!

Обсудив неудобства сельской жизни и преимущество Апулея над Ричардсоном, действующие лица перешли к вечеринке у Лариных. Из- за кулис вышел Онегин в костюме «Адидас» и Татьяна в солдатской шинели.

— А это надо понимать так, — снова сказал на ухо Николаю критик. — То, что мы слушали раньше, было собственно оперой, а так мы возвращаемся на репетицию. Режиссер как бы прокручивает давний эпизод. Может быть, вспоминает свое военное детство: его папа тоже работал в театре. Ребенок жил в Ташкенте. А может, это протест против войны в Афганистане. Да, да, скорее всего это гражданский протест.

На танцах Ленский для чего-то надел женский парик и, стоя около Ольги, все время теребил свою косу.

— Вот тут-то самая глубина и начинается, — пояснил добровольный гид. — Дело в том, что Ленский и Онегин по мысли режиссера сексуально озабочены. Между ними установились нетривиальные отношения. Между прочим, партию Онегина в этой постановке иногда поет женщина, а Татьяну — мужчина. Очень современное прочтение. Я видел в Новосибирске «Отелло», так там мавр, отправляясь в поход против турок, надевает на Дездемону пояс целомудрия. Корабельная парусина, сорок восемь узлов, можете себе представить! Он возвращается с победой, пламя страсти, она пытается развязать узлы, руки дрожат, горячий мавр, не дождавшись, рычит и душит неумёху. Неплохо придумано, Англия воет от зависти.

Действие неудержимо катилось к поединку. Стреляться Ленский вышел с пистолетом, а

Онегин приволок что-то большое, круглое с дырками.

— Мне кажется, что это электромотор, — удивился Николай. — Кстати, у нашего лифта вышел срок гарантийного ремонта. Но это я к слову.

Малоземельский поморщился:

— Нет, вы все-таки провинциал. Вы думаете, что если с мотором вышел Онегин, то мотор ему нужен для хозяйства? Или что он действительно сейчас начнет стрелять из него в поэта? Мотор — это ностальгия. Воспоминания режиссера о времени «оттепели», когда все поэты и художники, отказавшись служить тоталитарному искусству, ушли в лифтеры, сторожа, кочегары. Только там они могли оставаться самими собою, только так отрицать официоз и диктат.

Онегин с трудом поднял мотор, за кулисами хлопнул выстрел, один из секундантов упал. В зрительном зале лица, хорошо знакомые с романом, ахнули.

— Находка. Публика никак не привыкнет. И так на каждом спектакле. А все очень просто. Абсурд. Вся наша жизнь — абсурд. Гибнут случайные люди. Вспомните поэта Гумилева. Или погибших у Белого дома.

Зал возбужденно загудел.

— Ничего, привыкнут, — сказал Малоземельский. — В театре сейчас главное: ничему не удивляться.

На сцену вместо генерала в мундире, с орденами, ставшего, как утверждал Пушкин, мужем Татьяны, вышел некто толстенький в штатском. За крыло он волочил убитую чайку.

— Неужто из Чехова? — догадался сын лейтенанта. — Еще немного, и я смогу за валюту пересказывать иностранцам содержание пьесы.

— Верно! Вы тонко стали чувствовать! — удивился критик. — Да, да. Единое сценическое пространство, все пьесы, все судьбы — один поток… Смотрите, вот он — Шпенглер!

В ложе бенуара, сделанной из кирпичей, мелькнула серебристая голова.

— Сбежит… Идемте перехватим. — Шмидт не успел произнести это, как серебристая голова исчезла. Оркестр играл что-то из Гершвина, публика расходилась.

— Ничего, уж теперь-то мы его точно поймаем. После спектакля он всегда в «Камаринском мужике». Этакое милое заведение — помесь кабака и варьете. Не торопитесь. Давайте постоим, похлопаем. Спектакль мне понравился. Если идти по такому пути, то можно совсем не открывать занавес. Возникает тайна, множественность сюжетов. Каждый в зале будет сидеть и придумывать, что там происходит за четвертой стеной.

Зрители вежливо постукивали в ладоши. Позади Николая и критика какая-то женщина добивалась у кавалера:

— Вась, а Вась, почему, когда они стрелялись, артист упал, одна штанина завернулась, нога была черная?

— Грязная, наверное, — предположил проговоривший все три действия по сотовому телефону Вася.

Малоземельский повернулся к говорившим:

— Простите, что вмешиваюсь. Случайно в курсе дела: режиссер только что вернулся из Африки, черная нога — это реминисценция. Может быть, у него в Дар-эс-Саламе была любовь. Или, наоборот, его там ограбили на базаре.

— А что, если так: убивают в любой стране, в любой точке земного шара. Война не знает границ, — вмешался Николай. — Как такое объяснение?

— О да. Вы уже с лёту все поняли. Можете писать в журнале «Театр» рецензии. — Они пробирались узким коридором к выходу. — Ведь чему меня учили в литинституте? Ружье, висящее на стене, должно выстрелить, бутылочный осколок на мельничной плотине заменяет целую картину. Оказалось — чепуха! Остались только парадоксы. По двору проходит, торопясь на лекцию, ректор, а институтский сторож, завидя его, ломает шапку и в три погибели. Поклон-с. А сторожем был Платонов. Гений. Тиха украинская ночь, редкий пишущий теперь долетит до середины Днепра. Сейчас, например, есть такая концепция романа: читатель — полноправный соавтор. Книгу можешь понимать как хочешь. Если написано, что герой вонзил в живот любимой кинжал, тело засунул в мешок и положил туда кирпич, то это можно читать и как иносказание — они просто забавляются в постели. Недавно мне в руки попалась книжонка, половина текста в которой была написана по-русски, половина на провансальского наречия французском, а названия глав вообще напечатаны знаками катакана… Пошли, пошли. Машину я перегнал за угол.

Отремонтированный «Москвич», чихая и кашляя, вывез двух театралов на набережную. Река текла молоком. На вечной стоянке грустил задумчивый крейсер. Ему не хотелось вспоминать прошлое, и он стыдился своего настоящего. Напротив легендарного корабля у дверей валютного ресторана торговались с проститутками коммерсанты-ларечники. Кавалеры, слюня пальцы, пересчитывали баксы.

Машина перепрыгнула через мост и очутилась на проспекте фельдмаршала. В конце его Малоземельский сказал:

— Здесь!

Между расступившимися домами чернело описанное у Толстого ущелье. Над ним текла звездная река.

— Держитесь солидно и молчите, — предупредил Малоземельский. — На все вопросы отвечать буду я.

Ущелье перегораживала кованая решетка.

— Дальше нельзя, — предупредил, появляясь из-под земли качок в униформе американского шерифа. На поясе его покачивалась резиновая дубинка. Спиной он закрывал заманчиво освещенный прямоугольник входной, вращающейся, с зеркальными стеклами двери.

— Фима в курсе, — быстро сказал Малоземельский.

Страж таинственного заведения плоским ключиком отворил решетку, ее половинки разъехались, шериф сделал рукою: «Прошу». Малоземельский первым попал во вращающуюся дверь, распался на части, влетел внутрь и исчез. Николай поспешил следом и очутился в крошечном розовом вестибюльчике, откуда вела узкая мраморная лестница.

Дальнейший их путь напоминал сошествие Данте в ад. Стены косо идущего коридора были освещены красными погребальными свечами и расписаны тиграми и обнаженными женщинами. В нишах по сторонам стояли восковые Казанова, Распутин и террористы из организации «Черный сентябрь». В кадках змеились кактусы, над ними в зеркальном потолке, приседая и выворачивая ноги, головой вниз двигались сам председатель товарищества и его гид… Еще одна закрытая дверь. За ней слабые голоса, еще один сторож — на этот раз в адмиральском мундире. Рука с шевронами распахнула дверь. И обвалом — стук посуды, возгласы, выкрики бас-гитары. В зале под низким потолком среди коротких пузатых колонн кровавым бархатом светились кресла и белели жестким крахмалом скатерти. Дымили желтым паром поросячие бока, никли рыбьи хвосты, высились горы запотевшей грузинской зелени. Каплями горели рюмочки, лучились раздутые в боках фужеры, мерцали зеленые, красные, желтые, плоские, пузатые, голенищами вытянутые вверх, бутылки. И над всей этой гастрономической Африкой плавали обнаженные женские плечи и качались мужские лацканы.

В углу на небольшой эстраде бился о тарелки и в голос завывал оркестр.

— А вот и он. Он уже здесь! — Малоземельский провел Николая через весь зал к столику, где в обществе красноволосой закатной дамы сидел Шпенглер. — Прости, что отыскали тебя тут. Есть срочное дело, а тебя поймать — сам знаешь…

— И отлично сделали, что нашли, — кисло отозвался жилец четвертой квартиры. — Замотался — столько дел, сам понимаешь…

сообщил оркестр.

— Что же ты не знакомишь нас? — капризно протянула закатная и показала рюмкой. — Ты последние дни вообще какой-то странный. — Не обращайте на него внимания. Он плохой! — она легонько ударила кавалера салфеткой.

— Ладно тебе… Знакомься: Малоземельский, известный критик. А это…

— Шмидт. Ценитель женского обаяния, — председатель поцеловал пухлую руку и тут же повернул ее ладонью вверх. — Какие великолепные линии! Хотите, угадаю ваше имя? Анастасия.

— А вот и не угадали. Клара… Ну, что же ты не заказываешь? Твои приятели, наверно, пришли голодные.

настаивал оркестр.

К дирижеру приплыла, стоя ребром на блюдце, зеленая купюра. При виде ее оркестр вскинулся, забыл про желание, ухнуло, закачалось и поверх фужерного звона понеслось:

А закончилось волчьим воем:

Зал гудел, столики переговаривались:

— Что сегодня?

— Четвертина, брусок, доска.

— А аксилит?

— Аксилит больше не идет. Идут собаки… Что у Наины?

— У Наины итальянские сапоги и Дюма. Два вагона и два.

— Дюма — это опасно.

— Не опасней сапог.

В оркестр впорхнула еще одна купюра.

оценил ее оркестр.

Столики продолжали:

— У вас есть челюсти?

— У меня есть челюсти. Сто двадцать тысяч американских челюстей.

— Беру.

— Вывоз ваш. Нужен грузовик.

— Будет грузовик.

У Шпенглера над плечом склонился официант.

— Значит, так: для друзей раковый суп каждому. Два раза оливье, два лангет-пикап… Даме «Пти шато». Нам «Энеи»… Между прочим, у «Энеи» ни одной бочки моложе трехсот лет! В подвалах ползают специально выведенные пауки.

Между столиками произошло движение. От входной двери шел толстяк в малиновом пиджаке. Рядом семенила девочка, на шаг сзади, выворачивая ноги, брел охранник.

— Костя Кныш, — вполголоса сказал Шпенглер, подцепил на вилку рогатый кусок осетрины в соусе и метнул его в рот. — Недвижимость в центре. Полный контакт с мэрией. Вчера стоил триста миллиардов. Девочка новая. Сколько дадите ей лет?

— Четырнадцать, — наугад сказал Николай. — Когда-то у меня в Тбилиси была знакомая. Такой же чистый лоб. Сказка любви золотой. Увели прямо из конюшни.

— Шестнадцать и два дня. Закавказский паспорт. Костю голыми руками не возьмешь.

У него специально по малолеткам работает человек.

— Киса, киса, ты — моя Анфиса! — заказал зал. — Десять штук.

Оркестр загрохотал. Затряслось, заплясало. Но когда уже Николаю показалось, что стены идут трещинами, а из трещин бьет красная трава, все оборвалось. Танцующие бросились к столикам.

— Сейчас начнется самое интересное, — пояснил Шпенглер.

Из-за кулисы бедром вперед, коленки в оранжевом распахе халатика, вышла девица. Следом один слуга вынес металлическое блюдо, а второй — картонный ящик. На нем был нарисован финский петух. Третьим из-за кулисы выбежал голубой фрак. Под радостный свист он поднял над головой бронзовый гонг и молоток кадушечкой.

— Господа, яйца все именные, не забудьте! — крикнул он и надавил на стене белую клавишу. Погас верхний свет, на полу зажегся зеленый луч. — Начинаю! — он жестом фокусника достал из ящика белое куриное яйцо.

Публика радостно загоготала.

— Десять тысяч! — раздалось из дальнего угла.

— Десять тысяч. Кто больше?

Яйцо было продано, подписано владельцем и положено на блюдо. Белая горка на блюде росла. Покупали за рубли, за доллары, за марки.

Когда из ящика было извлечено последнее яйцо, он был перевернут и выброшен.

Оркестр заиграл туш, в зале наступила тишина. Ударник начал бить в стальной треугольник. Столики приподнялись. И тогда оранжевый халат повернулся к залу спиной, взметнулся вверх, полетел в сторону. Вспыхнув нагим телом и вскинув лотосом руки, девица села на яичную гору. Грянул марш. Желтая река хлынула на пол.

Неся на высоко поднятых руках деву и блюдо, с которого текли яичные сопли, слуги скрылись за кулису, следом клоуном, перевернувшись через голову, исчез фрак.

Зал ревел.

— Помните, «Черный обелиск»? — спросил Малоземельский. — Там ягодицами вытаскивали гвоздь. Кто скажет, что мы отстаем от Запада?

Мимо столика девочка и охранник тащили Костю. Цепляясь за нежные девичьи плечи, миллиардер выговаривал:

— Мне нельзя начинать с бренди. Нн-никогда не начинай с бренди… Где наша тачка? Фуфло, шестерки!

— Иди, нализался, — отвечала малолетка. — Называется, оттянулись. С тобой оттянешься!

— А где ваш друг? — неожиданно встревожился Николай. Стул, на котором только что сидел Шпенглер, был пуст.

— Сейчас был… — растерянно протянула Клара.

Малоземельский вскочил:

— Если не хотите его упустить, бегом… Уйдет! — и кинулся к выходу.

Зеленая, розовая двери, кованая ограда. Председатель едва поспевал за критиком. За оградой между припаркованных авто мелькнула серебристая шевелюра.

— Скорей, пока он не сел в машину! Откройте-ка нам!

Униформа ласково проговорила: «Приходите еще!» — и тотчас за спиной Николая кто-то глухо предупредил:

— Одну минуточку!

Председателя правления твердо взяли за локти. От стены отделилось еще несколько фигур. Одна подплыла к Малоземельному и навалилась на него, лишив возможности двигаться.

Над верхом автомашины вновь показалась серебристая голова. И сразу же около нее появились двое. Один схватил литератора за руки, а второй набросил ему мешок на голову. У стоящего рядом лимузина распахнулась дверь, машина втянула заключенное по пояс в мешок тело в салон и бесшумно унеслась в молочную ночь.

Люди, державшие Николая и Малоземельского, опустили руки, сделали по шагу назад, растворились в молоке. Охранник «Камаринского», стоя спиной к улице, с интересом рассматривал кованые завитки в ограде.

— Жмем отсюда! — Малоземельский вскочил в «Москвич», Николай упал на сиденье рядом, машина вырвалась на проспект.

— Бедняга Шпенглер, — сказал, оглядываясь, нет ли сзади погони, критик. — Я говорил ему: не связывайся с Карамазовыми. Он вообще сделал много ошибок, — водитель «Москвича» замолчал, поняв, что сказал лишнее.

— Что, конец драматургу? — спросил Николай. — Тело всплывет через неделю около Адмиралтейства?

Его спутник не ответил. Ночной город, полный до краев белой ночью, стреляя огнями светофоров, мчался за ледяным стеклом. Крылатые автомобили уносили прочь людей и судьбы.

— Обстановка изменилась, господа, — обеспокоенные технические сотрудники с тревогой уставились на своего председателя. — Сегодня ночью неизвестные увезли на моих глазах в ночную тьму Шпенглера. Вместе с ним они увезли и ответ на вопрос: зачем ему надо было брать в архиве наши бумажки?

Сообщив это, председатель замолчал, а дворник и слесарь-референт озадаченно переглянулись. Над головой председателя горел тревожный солнечный нимб.

— Мафия, — убежденно сказал слесарь. — Теперь везде мафия. Скажите спасибо, что вас не застрелили. В вас стреляли когда-нибудь, Шмидт?

— А как же! Последний раз из натовской винтовки М-18. Это было на советско-турецкой границе. Контрабандный вывоз самородков из Магадана. Взвод наших пограничников и взвод турецких. Они едва не перестреляли друг друга.

Галеасцы с уважением посмотрели на своего шефа.

— Значит, про бумаги, которые он взял в архиве, можно не вспоминать? — спросил Кочегаров.

Николай торжественно усмехнулся:

— А вот и нет. Напрягитесь, как советовал зевакам, собравшимся около его бочки, один древний философ. А вдруг бумаги, полученные в архиве, находятся не в мэрии? Мне кое-что пришло в голову…

— Уж не хотите ли вы сказать, что Шпенглер хранил их дома? — удивился Сэм.

— Да.

Федор протестующе мотнул головой:

— В чужую квартиру со взломом, вы это предлагаете, Шмидт? Я против.

— И я, — поддержал его Сэм. — Зачем так рисковать?

Но председатель уже решительно встал со стула:

— Никакого взлома. Административное лицо поникает в квартиру жильца по ошибке, полагая, что хозяин ее дома. Ключ можно подобрать. Это хорошо бы сделал механик Ковальский, но Казимир далеко. Сейчас он водит молодую жену по Крулевскому замку и показывает ей картины Лемпицкой. Вся надежда на вас, Федор.

В ответ дворник снова нахмурился.

— Не нравится мне это, — пробормотал он. — Снова гулять по цементному дворику и видеть небо в проволочных кольцах?.. Ну, да ладно. Раз нужно для общего дела.

Солнечный нимб над головой председателя погас — светило, понимая, что стало свидетелем преступного сговора, скрылось за деревья. Председатель, встав, с громом отодвинул стул.

— Тогда быстро, пока дом не зашевелился. Работающие главы семей уже уехали, а иждивенцы досматривают черно-белые сны… Что вам надо взять с собой, Федор?

— Ничего.

Сказав это, многоопытный дворник заглянул в совмещенный санузел, молча вытащил там из стены кривой гвоздь, на котором висело грязное полотенце, и так же молча вышел на лестницу. Около двери четвертой квартиры он вложил гвоздь в замочную скважину и стал осторожно поворачивать его. Раздался щелчок. Дверь квартиры отворилась, трое галеасцев торопливо прошли в апартаменты драматурга.

Кухня, туалет и спальня Шпенглера не заинтересовали председателя. Он быстро прошел в кабинет и начал там осматривать лежащие на столе бумаги. Если сын лейтенанта ожидал увидеть здесь смелые наброски будущих пьес или, на худой конец, эстрадных реприз и скетчей, он жестоко ошибся. Лежавшие на потертой столешнице бумажки несли на себе либо отпечатанные типографским способом слова «Накладная», «Товарный чек», либо загадочные тексты: «Учебно-производственные мастерские инвалидов по зрению просят отпустить…», «Для обеспечения работы буфетов Ново-Павловского отделения АО Северные железные дороги срочно требуется…».

Быстро открыв один за другим ящики и убедившись, что в них искомые бумажки отсутствуют, председатель перешел к книжной стенке. Здесь, рядом с пыльными сочинениями классиков, стояли, сверкая глянцем обложек, «Чеченский транзит», «Убийство в Теплом стане» и «Технология оргазма» — книги, свидетельствующие о разносторонних интересах хозяина квартиры.

Одна из секций вместо подвижного стекла была закрыта дверцей с замочком. Отобрав у Кочегарова гвоздь, Николай ввел его между створками и повернул: издав жалобный треск, створки разошлись. В глубине отделения лежал тонкий парусиновый мешок. Николай вытащил его, положил на стол и, достав из кармана нож, вспорол. Парусина, по-сиротски вскрикнув, распалась, на свет появилась канцелярская папка. На ней светился герб северной столицы — кораблик на шпиле — и лиловел штамп «Литературный архив».

Кочегаров ахнул.

— Спокойствие! Сделайте глубокий вдох и задержите дыхание, — председатель, вытащив из папки пачку пронумерованных бумаг, начал торопливо листать их. — Есть! — узловатый палец предводителя галеасцев замер на помятом грязном листочке. — Действительно, стоило рисковать. Еще одна весточка из суровых революционных лет. Опять Фандерфлиты. Только послушайте:

«Дорогой Иван!

Кенигсберг встретил нас холодной дождливой погодой и такими же холодными мостовыми. Остановились в гостинице. Когда-то меня умиляли эти узенькие немецкие улочки и крошечные дворики. Сегодня они кажутся мне мышеловками. Дорога наша вся еще впереди, ждем со дня на день пароход на Росток, чтобы там продолжить наш бесконечный путь к желанному берегу.

Вчера мы с Андре выбрались на взморье. Там все те же дюны, горькие с натеками смолы сосны и между ними заколоченные дачные домики.

Что за путь нас ожидает и где он кончится? В голове одна щемящая мысль о покинутой родине.

Андре просил меня написать тебе несколько слов. Вот они: „под полом напротив молчащей обезьяны". Вероятно, для тебя они ясны и многое значат.

С наилучшими воспоминаниями о дружбе,

Эвелин».

Искатели хрустального сокровища растерянно переглянулись.

— Полный бемц, просвистели, — произнес наконец Сэм. — Написано так, что ничего не поймешь. Какая молчащая обезьяна, при чем тут обезьяна? Откуда она взялась?

— Может быть, это рисунок на камине? — предположил Кочегаров.

Председатель поморщился:

— Где вы видели, чтобы на каминах рисовали обезьян? Может быть, статуэтка? Мы с Сэмом недавно видели мраморную парочку, которая опередила сексуальную революцию на две тысячи лет. Одним словом, вопрос… И все- таки, как только с палубы теплохода мы увидим крыши городка, в котором проводили летние месяцы Эвелин с супругом, считайте, хрустальное яйцо добыто. Лишь бы только там был камин… Кстати, сегодня я приглашен на поэтический вечер, а вам советую подняться на чердак и покопаться в пыли. Это письмо лежало когда-то там. А вдруг что-то осталось еще… Но мы задержались. Быстро из чужой квартиры!

— Что это? — спросил Николай, ткнув пальцем в загадочное название. — Древняя богиня поэзии, таблетки от беременности?

— Рыба с длинным носом вроде хобота, — объяснил всезнающий критик. — Знаменита тем, что ковыряет этим носом дно.

— Стихи посвящены рыбе?

— Ни-ни. Рыба не упоминается ни разу. Теперь между названием книги и ее содержанием связь не обязательна. Недавно мне попалась в руки «Венеция. Раздумия». Полагаете, там речь идет о полузатопленном городе? Черта с два. Воспоминания автора о детстве в Бугуруслане. Но тише — начинается!

Уползший, как ленивая змея, занавес открыл пустую сцену, а на ней трехногий ломберный столик и два жестких дырчатых стула. Из-за кулисы выскользнул пожилой, наголо обритый администратор и голосом продавца, которому надоело рекламировать в сырой прохладный день мороженое «Альгида», объявил творческий вечер открытым. Следом вышли облаченный в вывернутую мехом наружу кожаную безрукавку Вяземский и приглашенный для повышения рейтинга вечера, известный в авангардных кругах москвич, в ватнике и штанах с нашитым на колено номером зека.

— Что это они так обносились? — удивился Николай.

— Вы ничего не понимаете, — объяснил критик. — Мир поэзии сложен. Скажите спасибо за ватник и безрукавку. В Москве один концептуалист вышел на сцену в чем мать родила. Успех был колоссальный. До сих пор приглашают. Вот и наш, всю жизнь писал про березы, а теперь перекинулся на стёб, в авангард пошел. Одними дверями сыт не будешь.

— Каким дверями? — председатель вспомнил про дерматин и войлок в квартире поэта.

Критик промолчал.

выкрикнул жилец козьмапрутковского дома.

— Неплохо, — вздохнул критик. — Но чтобы читать такое, нужен особый талант. Это как женщине заниматься бодибилдингом. Не каждая сможет.

Когда поэт кончил, в зале жидко захлопали.

— Я не понял, что надо запивать водой.

— Смысл ни при чем, — объяснил Малоземельский. — Нынешняя аудитория любит стёб. В прошлом месяце журнал «Аполлон» присудил первую премию стихам: «Уронил я в унитаз свой любимый синий глаз». А иностранцев вообще хлебом не корми, дай побывать на таком вечере. Вернется в свой Мюнхен и будет рассказывать: «Вышел на сцену русский и снял штаны». Художникам проще, вместо картины можно повесить почтовый ящик. Этот москвич в прошлый приезд, выступая, сказал: «Предметом искусства может быть даже ночной горшок». С горшком, негодяй, так и вышел на сцену. Не нужно гениально писать, достаточно гениально жить. Такую фамилию — Корецкий, не слышали? Поучительная история. Человек всю жизнь писал нормальные стихи. Потом что-то случилось, стал заикаться, выйдет на сцену и мычит. В салонах услышали, ахнули. Стали приглашать наперебой. Написали о нем в газетах. И что вы думаете? Готово приглашение в Париж. Он и там мычал. Ватник у знакомого сантехника взял. Париж все ладони отбил. Сейчас вылечился, говорит почти нормально, но никому не нужен. Работает на радио — ставит приглашенным коммерсантам дикцию.

— Тише! Ведь это же поэзия, вы мешаете слушать! — умоляюще прошептала сидевшая сзади девица.

— Давай про любовь! — выкрикнули из зала. Раздался смех, стихи знали.

— Любви на свете нет, — начал Вяземский и запнулся.

— Там дальше слово «задница». Но ему это еще трудно выговорить, — сообщил критик.

— Да помолчите вы, — чуть не плача сказала любительница поэзии. — Как вам не стыдно, человек это выносил, выстрадал.

Разделавшись с любовью, Вяземский облегченно вздохнул и отошел от рампы. Его напарник молча стал переобувать ботинок. Сняв, он поставил ботинок у ножки стула и вытянул ногу. Из дырки в носке торчал большой коричневый палец. Пошевелив им, стихотворец снова обулся.

— Неплохо, — не утерпел Малоземельский. — Ботинок — как физический эквивалент поэзии. Но, к сожалению, у него этот фокус с ботинком стар. Творческий простой. Ничего нового сочинить не может.

— Стихи читать не буду, — пояснил владелец грязного пальца. — Поэт сам должен быть произведением. Таким меня и воспринимайте.

Под жидкие аплодисменты он принялся завязывать шнурок. Вяземский, поупрямившись, согласился еще почитать о любви.

На этот раз аудитория разразилась восторженным свистом. На сцену вынесли венок из металлических цветов.

— От фирмы «Алекс. Ритуальные услуги», — сообщили дарители.

Когда после вечера Николай и критик подошли к своему дому, в окнах правления горел свет. Войдя к себе, председатель посмотрел на доску с ключами. Ключа от чердака на месте не было.

В то время, когда председатель правления слушал авангардные вирши и разглядывал грязные носки поэтов, дворник и слесарь-референт, досмотрев до конца телевизионную игру «Миллион чудес», в которой трехлетняя девочка на вопрос ведущего «Что такое докембрий?» — пролепетала: «Пелвый пелиод палеозоя» и получила от фирмы «Самсунг» цветной телевизор, зашли в правление, сняли с доски ключ и отправились наверх.

Из чердачной двери ударило теплом. Сэм включил ручной фонарик. Луч света вырвал из темноты наклонно уходящие вверх стропила, груду сваленных в углу ломаных венских стульев, гору пятнистых матрасов и лежащую отдельно, разобранную на части панцирную кровать. На всем этом лежал пласт пыли.

— Зря мы сюда полезли, — пробормотал Федор. — Какой архив? Его давно унесли. Что тут можно найти? Не надо было нас сюда посылать.

Побродив около остывших полстолетия назад дымовых труб, галеасцы наткнулись на стоящий боком в углу под скатом крыши шкаф На шкафу замерцала в электрическом луче изогнутая эскулаповой змеей и опутанная струнами концертная арфа.

— Шикарный инструмент, — с уважением произнес, разглядывая арфу, Кочегаров. — Посмотрим, что в шкафу?

Отворили дверцы, из шкафа ударило крысиным пометом. Обшарили полки, на одной из них нашлась коробка из-под конфет. Ее перевернули, выпал моток ниток, штопальная игла и записка, на которой, поднеся фонарь, прочли: «Люся, жди меня завтра» и торопливую дату: «21 июня 1941 года».

Сэм полез за шкаф, в косом электрическом луче из-под ног его всплыли оплетенная лозой пустая бутыль и присыпанный трухой кожаный чемодан.

— Нормально, Пушкин. В нем и надо искать. Вскроем? — предложил сантехник.

Чемодан перевернули и поставили на попа.

— Закрыт на оба замка, придется резать, — сообщил дворник.

— Режь!

Находка была бы вспорота, дворник уже опустил за ножом руку в карман, когда в дальнем конце чердака послышался скрип открываемой двери. В чернильной темноте вспыхнула бледная полоска света, полоска расширилась и превратилась в дрожащий прямоугольник.

— Там вход с черной лестницы, — испуганно прошептал заместитель по уборке территории. — Кто-то идет!

Сантехник выключил фонарь.

На фоне светлого прямоугольника возникла человеческая фигура. Прямоугольник погас — дверь закрыли. И сразу же на ее месте возник прыгающий луч. Тот, кто держал в руках фонарь, светя себе под ноги, уверенно шел к затаившим дыхание галеасцам. Голубое электрическое пламя дрожало и приближалось. Один раз непрошеный гость остановился, посветил на стропила и крышу и снова двинулся вперед.

— Когда он подойдет, свети ему прямо в лицо, — пробормотал порядком струхнувший Кочегаров. — Может быть, он испугается и убежит.

Он недоговорил. На фоне радужного пятна уже можно было различить силуэт человека. Не доходя двух шагов до галеасцев, незнакомец остановился. Испуганный не меньше своего товарища, Сэм, забыв поднять фонарь, нажал кнопку. Луч света упал наклонно вниз, выхватив из темноты кратерчики пыли и неподвижно стоявшую посреди них пару кроссовок. Кроссовки подпрыгнули, незнакомец ловко ударил по руке слесаря, толкнул в грудь дворника, но не удержался сам и повалился на шкаф. С того, рокоча струнами, поползла и рухнула на его голову арфа. Потрясенный арфой незнакомец подпрыгнул и, ударяя кроссовками в пыль, кинулся прочь. В дальнем конце чердака снова вспыхнул светлый прямоугольник, сжался, невидимая дверь с громом захлопнулась. Таинственный гость исчез.

Члены товарищества остались одни в кромешной тьме. Тяжело дыша, Сэм присел и дрожащими руками стал шарить на полу упавший фонарь.

— Что ему здесь надо было? — выпутывая ноги из струн, выдохнул Кочегаров.

Сэму удалось найти фонарь. Электрическое сияние озарило лежащую в прахе арфу и чемодан. Федор еще раз шумно вздохнул. И сразу же вдалеке снова запела дверь, послышались мягкие в пыли шаги — от двери, через которую проникли на чердак галеасцы, кто-то опять шел. Дворник и сантехник притихли. Мягко ступая, новый посетитель подошел поближе и остановился. Стало слышно его прерывистое дыхание. Дрожащий слесарь-референт поднял фонарь. Луч света вырвал из темноты искаженное тенями лицо Николая.

— Зачем вы светите мне прямо в глаза? — сурово произнес председатель товарищества. — Как ваши успехи? Я вижу, вы нашли чемодан, молодцы, но почему вы, Федор, стоите с ножом в руке? Решили потрошить чемодан здесь, в этой грязи? Стыдно, несите его вниз… Что случилось, почему вы оба так тяжело дышите?

Запинаясь и перебивая друг друга, технические сотрудники правления рассказали своему председателю о визите таинственного незнакомца.

Николай присвистнул:

— Вот это плохо. Странно и неприятно. Отечественный домовой. Будем надеяться, что это был всего-навсего какой-нибудь бомж. Жан Вальжан решил подыскать себе место для ночлега и заодно собрать десяток пустых бутылок. Пошли скорее вниз.

Когда чемодан был доставлен в комнату правления, водружен на председательский стол и обтерт мокрой тряпкой, Кочегаров уверенным движением человека, имеющего опыт морских такелажных работ, вспорол верхнюю крышку. Обнажился газетный пласт, которым было прикрыто содержимое.

— Не отталкивайте друг друга локтями, — предупредил Николай. — Будем рассматривать вещи не торопясь.

Под газетами оказалось торопливо сложенное истлевшее женское выходное платье и такой же смятый мужской пиджак. Появилась на свет и уселась, расставив руки, лысая фарфоровая кукла. Рядом с ней лежал медальон. Николай ногтем открыл его, золотыми нитями засветился детский локон. Еще одно платье, и наконец, на самом дне, замерцали полуоблетевшим золотым тиснением переплетенные в кожу книги.

— Всё! Дальше пустое дно. Итак, ничего ценного, — произнес председатель правления. — Забавно другое — несентиментальный Наседкин может смеяться — в минуту смертельной опасности люди берут с собой совершенно случайные вещи. Эта кукла, может быть, помнит, как ее маленькая хозяйка, бегая по лужайке, спрашивала папу: «Сегодня вечером придут жечь усадьбу, да?» Вы, дети суровых лет реального социализма и не менее сурового времени первоначального накопления капитала, не знаете, что такое семейный уют. Вы никогда не ели приготовленный мамой мусс. Это клюквенный сок, взбитый с крупой до такой степени, что он тает во рту… Подайте мне газеты. Как будто не прошел целый век. Вы только послушайте: «Всякая дама может иметь идеальный бюст. Выпишите нашу иллюстрированную книгу „Белла форма"». Прямо «Московский комсомолец», а ведь в руках у меня «Ведомости» времен русско-японской войны… Итак, что еще завалялось на самом дне? Шпильки из натурального черепахового рога. Страница из книги. Впрочем, для страницы бумага слишком толста. Скорее всего это оторванная от книги обложка. Внимательно рассмотрим ее…

Что мы видим перед собой, господа библиофилы? Мы видим в правом верхнем углу эпиграф: «В них что-то есть». Кому принадлежат эти эпохальные слова, нам не узнать — подписи нет. Крупно набрано название книги «ПЕТА».

Обратите внимание — написано через «ять». Внизу дата «1916 год». Итак, перед нами, действительно, оторванная от книги обложка… Газету с наставлениями, как улучшить бюст, я вручаю вам, Федя, подарите своей знакомой, когда вернетесь в Арбатов… Кстати, Сэм, повторите еще раз, что с вами произошло на чердаке.

Слесарь-референт рассказал, не упуская на этот раз никаких подробностей, о визите незнакомца и о столкновении с ним.

— Стоп. Вы говорите, у него был ключ от черного хода? Это меняет дело, — председатель товарищества задумался. — «Не ожидал», — как сказал император Николай II, узнав во время русско-японской войны о взятии Мукдена. Кто- то всерьез интересуется домами, в которых проживал до революции ювелир. Неужели появились конкуренты?.. Ладно, нас ждет Заозерск, завтра мы отплываем. Кто из вас регулярно видит сны? Знайте, тень нагого человека предвещает приятное свидание с женщиной, а видевшего во сне пашню ожидает удача. Постарайтесь сегодня ночью увидеть вспаханное поле. И пожелаем друг другу хорошего плавания.

У речного вокзала северной столицы суетились синие, милицейского цвета голуби. Ветер нес подбитые ветром облака и трепал на вокзальной крыше узкие со скрещенными якорями бело-голубые флаги. Флаги трещали и жаловались на старость.

Сойдя с трамвая, председатель правления, ведя за собой военно-морским строем «клин» остальных членов товарищества, направился к стоящему у пристани теплоходу. Названный сгоряча, по случаю прошлогоднего визита в город британской королевы, «Майклом Джексоном» теплоход теперь вызывал своим именем всеобщее недоумение. Оказалось, что речное начальство, переименовывая «академика Трапезникова» в рок-певца, было почему-то уверено, что певец — англичанин. Исправлять ошибку было поздно, и теперь «Майкл Джексон», подрагивая от ударов мелкой волны и поскрипывая переброшенной на берег сходней, стыдливо принимал на борт последних пассажиров.

— Каюта «18» целиком и одно место в каюте «20». Сэм, вам, как имеющему среди нас самое младшее воинское звание — белобилетник, — придется разделить каюту с каким-нибудь членом артели «Нево», приезжавшим в город за бобиной капрона, стеклянными поплавками и пластиковым, незаменимым для дождливой погоды плащом. Каюты смежные, мы сможем перестукиваться. Вы тюремную азбуку не забыли, Федор? Несите мой чемодан!

По упругой сходне они поднялись на палубу. Здесь уже толпились у поручней группки туристов с фотоаппаратами, готовые снимать гаражи, склады и свалки, которыми город счел нужным украсить берега. Томились готовые разбежаться по каютам парочки, для которых плавание было всего лишь предлогом укрыться на неделю от жен, мужей и знакомых. Наконец, отдельно от всех около носового флагштока стоял американский турист, который в последний момент предпочел пошлым Багамским островам таинственный русский Север.

— Искупаюсь в карельском озере, — сказал он на семейном совете. — Мистер Кингсли однажды купался в австралийском Мурее и кричит об этом до сих пор. Пусть Кингсли умрет от зависти.

Мимо туристов и парочек, бросив заинтересованный взгляд на иностранца, Николай увел свою команду в чрево теплохода.

С опозданием на двадцать минут «Майкл Джексон» издал немузыкальный вопль, подобрал носовые и кормовые канаты и отошел от пристани, стараясь поскорее стать носом против течения. Над пристанью взлетели редкие платочки провожающих, с криком сбежал по откосу, волоча за собой синюю матерчатую торбу с палаткой, опоздавший турист. Рок-певец сумел наконец выйти на стрежень, взбил за кормой белую парикмахерскую пену и побежал мимо берегов с белыми новостройками и коростой поглощенных городом-спрутом поселков.

Миновав крепость у истока реки, вывалились на озерный простор. Холодный ветер тотчас прогнал с палубы туристов, парочки перекочевали на корму под защиту косо подвешенных двух шлюпок. Последним, радостно прорычав «Terrible summer!», что должно было означать, что его вояж, задуманный в пику мистеру Кингсли, удался, ушел американец. Когда теплоход отошел подальше от берега, вода раскололась, и из нее показалась усатая морда. Тюлень с отвращением посмотрел на теплоход, понюхал масляное, оставленное судном, пятно и погрузился.

Команда искателей сокровища собралась в каюте № 18. Дворник и сантехник обсуждали неприятности, которыми может встретить их старый дом.

— Пол вместе с камином провалился. Что делаем?

— Разбираем завал.

— Не просто провалился, а рухнул целиком в подвал.

— Наймем бомжей, они расчистят.

— Дом цел, но весь заселен жильцами коммуналок.

— Плохо. Придется переселять. Нужны будут еще деньги, продадим квартиры в Арбатове.

— А если дом вообще — руина, груда камней?

— Взорвем.

— Стыдно, господа члены палаты лордов. — Николай сидел, развалясь на узком приставном стульчике. Голубые блики бегущих за иллюминатором волн пересекали его усталое лицо, лицо Наполеона после Березины. — Взрыв — крайняя степень падения. Никогда не устраивайте в городе взрывов. В Краснодаре один бизнесмен нанял мафиози, чтобы взорвать курятник соседа. Он портил вид из его только что построенного особняка. Курятник взлетел на воздух, но развалился и особняк. Так что это всегда чревато, как говорил один вышедший в тираж политический деятель.

— Значит, Шмидт, вы считаете, что наши шансы теперь все сто? — весело спросил, потирая руки, Кочегаров.

— Сто. Уверен, что мы найдем пасхальное яйцо. Нам даже удастся благополучно переправить его через границу. Я знаю одно тихое местечко — бывшая закавказская республика. Там даже во времена разгула тоталитаризма пограничники переправляли человека за кордон за весьма скромную сумму. Затем мы увезем его дальше на запад и продадим.

— Как это вам удастся? — глаза Сэма засветились, как у кошки.

— Так же, как было продано яйцо-близнец. Аукцион «Сотби'с». Наши фамилии будут скрыты под псевдонимами. Вам нравится псевдоним «Доброжелатель»?.. А знаете, что случится с каждым из вас потом?

Слесарь и дворник с удивлением уставились на своего председателя.

— Вы, Федя, вернетесь в Арбатов и по предложению своей супруги вложите все деньги в бумаги фонда «Сибирские алмазы». Фонд лопнет, и вы снова останетесь ни с чем.

Вы, Сэм, уедете в Москву и снова женитесь. В какой раз? Ваша новая жена будет владелицей косметического салона «Укрепим грудь и ягодицы». Ей будут принадлежать, кроме квартиры в столице, еще два дома в Подмосковье. Это будет богатая старуха с вислым подбородком и синими венами на икрах. Вы будете изменять ей и пристраститесь к рулетке. Когда проиграете свои кровные, доберетесь до ее денег. Но она узнает об этом и отравит вас.

— А вы? — недобро глядя на прорицающего Шмидта, спросил слесарь-референт. — Почему вы не говорите, как окончите свои дни? Свалите в Штаты, будете миллионером?

— Шеф уедет в Париж, — с завистью сообщил Кочегаров.

Николай печально покачал головой.

— Никакого Парижа нет, — он вздохнул. — Его выдумали почтовые работники, чтобы было куда отправлять зарубежную корреспонденцию… Получив деньги, я уеду в Италию, в скромный городок Портофино. Он точно есть, о нем мне рассказывал один знакомый дипломат, он отдыхает там каждое лето… Куча каменных домишек, прилепившихся к боку горы и висящих прямо над бухтой. Жители берут воду с балконов ведрами, а купаться спускаются по веревочным лестницам. Буду жить тихо, боясь мафии, разводить аквариумных рыбок и выращивать на подоконнике экзотические растения бегонии. Но в один прекрасный день немецкий журнал «Шпигель» раскопает нашу историю, и мир узнает, что стало с хрустальным яйцом. И тогда в дом проникнет наемный убийца и выстрелит мне прямо в усталое сердце. Затем он перевернет все в доме и найдет мой счет в швейцарском банке. Знаете, сколько останется в это время на счете?

— Два миллиона фунтов, — предположил Кочегаров.

— Один миллион, — поправил его Сэм.

— Двести семьдесят три, и не фунта, а доллара. Потому что двести семьдесят три — это температура абсолютного нуля. При этой температуре всему наступает конец.

Вечером Николай, покинув своих безразличных к суровой красоте холодного озера спутников, появился на палубе. Теплоход шел, подминая под себя воду. Никак не могло зайти солнце. Чайки, перепутав день и ночь, плавали по воде, как яичная скорлупа.

Пройдя мимо сияющих зеркальными стеклами окон кают первого класса, председатель товарищества постоял около сиротливо полощущего на корме флага и, подойдя к спасательной шлюпке, любовно погладил ее рукой. На борту шлюпки губной помадой было выведено «Багратион сволочь». Очевидно, здесь каким-то любвеобильным тбилисцем было разбито женское сердце. Не успел он убрать руку, как позади него раздался удивленный девичий голос:

— Вот кого не ожидала здесь встретить! Какими судьбами?

Ветер раздувал, как уланский плюмаж, светлые волосы Капитолины.

— Тоже удивлен. И обрадован. — Николай поежился. Сиверок, стремительно проносящийся над палубой, не располагал к беседе. Но делать все равно было нечего, и председатель товарищества предложил: — Давайте пройдемте в салон. Расскажите, что за нововведения ожидают архивное дело. В стране ведь меняют абсолютно все: учебники в школе, названия улиц, фуражки у военных. Даже кур переводят на голландский привязной способ выпаса. Вы любите курятину?

Девушка засмеялась:

— Шутите. А у нас не меняется ничего. За три года, что я там работаю, только передвинули с места на место один стол. Вы по делу или на экскурсию? Я взяла путевку. Посещение Пугачевской башни, прогулка по шхерам и одна ночь в дискотеке.

— Завидую. А у нас небольшое дело, связанное с рыболовецкой артелью «Нево». Замена отечественных мережек на импортные. Даже рыбе теперь небезразлично, на какой крючок ее ловят… Как ваш супруг? Письма из Конго идут регулярно?

— Он не в Конго. Он в Марокко… И потом… — она заколебалась. Обстановка салона располагала к откровенности. — Я пока только невеста. Но в этом месяце он пришлет вызов.

— Значить, не сырые, населенные гориллами, леса, а песчаные барханы с саксаулами? Тоже неплохо. Вечером, между прочим, здесь бывают танцы. Теперь это называется оттянуться. Отряжу к вам одного из своих спутников. Сэм — молодой человек с интеллигентной внешностью лифтера. Вы его, конечно, помните?

К удивлению Николая Капа обиженно надула губы:

— Он мне не понравился. Когда он говорит, то прячет глаза… Я бы лучше посидела с вами на диванчике или просто постояла бы под ночным небом.

— Рассматривая звезды? А вы знаете, что все они разного цвета? Арктур красноват. Сириус — чисто голубой. Ригель — крайняя звезда в созвездии Ориона, сейчас он не виден, светит спокойным зеленоватым светом.

— О, да вы — поэт!

— Только рядом с такой, как вы. А сейчас миллион извинений, мое время бай-бай. Возраст, сами понимаете.

— Знаете, кого я встретил на теплоходе? — спросил, вернувшись в каюту, Николай. — Помните, Федя, особу женского пола, специалиста по бумагам, исчезающим из архива? Это она сообщила мне фамилию Шпенглера. Надо бы отблагодарить ее. Пара ни к чему не обязывающих знаков внимания, например, совместная прогулка на катере по шхерам. Но у нас дела, придется ей коротать часы, свободные от экскурсий, в одиночестве.

Ночью теплоход стало качать. Николай лежал, упираясь ногами в клетчатых штопаных носках в переборку. Под ним стонал, то вползая на подушку, то скатываясь с нее, Федор. Волны с размаху ударяли в борт и рассыпались с шумом газированной воды.

Поздно наступивший вялый рассвет вымыл из белого мрака полосу берега с острыми финскими крышами и жестяными заводскими трубами. Над одной трубой висел черный басовый дым.

— Приехали, — сказал Николай. — Стыдно, Федя, у вас вид человека, который пересек пустыню на верблюде. Почему вы не сказали, что укачиваетесь? Я оставил бы вас дома.

Сопровождаемый членами товарищества, он вышел на палубу. Теплоход подходил к пристани. Моторы, взревев, отработали задний. Причал повернулся и стал к теплоходу боком, на него с палубы полетели канаты. Прыгая, как рок-музыканты, два матроса накрутили канат на чугунные толстомордые палы. «Майкл Джексон» привалился к причальному брусу, последний раз отшумел машинами и замер.

Пассажиры потянулись на берег. В толпе Николай заметил Капитолину. Она помахала ему рукой.

— Встретимся! — крикнул он. — Обязательно встретимся… Жалко оставлять юное существо без надежд, — объяснил он своим соратникам, — А сейчас рысью к пугачевской вдове. Надеюсь, она не забыла, где тут дом ее подруги Эвелин Фандерфлит?

Супруг женщины, которую Николай Шмидт громогласно на всю пристань назвал пугачевской вдовой, был замечательным человеком. Лев Крандылевский всю жизнь работал над одной книгой. Это был капитальный труд под названием «Флаги и знамена. Пособие для распознавания войск и кораблей, встреченных на суше и на море». К составлению его он приступил в первый же год нового двадцатого века и к 1917 году довел рукопись до состояния, когда ее можно было отдавать в печать. Сидя вечерами над папками, заполненными сотнями листов с разноцветными рисунками флагов, эгид и вымпелов, он, сладко млея, разглядывал их. Зеленый с синей небесной сферой бразильский флаг, синий, дважды перечеркнутый красными крестами британский и итальянский со щитом и распятием вызывали у него радостное сердцебиение. Листая, он доходил до белого с красным всплывающим кругом японского и, блаженно вздохнув, думал о дне, когда понесет все это в типографию. Однако грянула революция и вместо строгого черного с золотом и орлом российского флага появился возмутительный красный. Окончание мировой войны произвело в труде Крандылевского опустошения, которые можно было сравнить только с прохождением селя. Чехарда, которая началась с флагами, ввергла его в уныние. Особенно возмутила его империя Габсбургов, которая распалась на Австрию, Венгрию и Чехословакию, причем каждая из стран немедленно обзавелась своим знаменем. Надо было приниматься за работу вновь…

Шли годы. Лева женился. В доме появились три кошки. Молодая супруга привела их в дом на поводках, как собак. Приходилось подрабатывать гнусной газетной мелочью, вроде «Как всегда, на высоком уровне прошло собрание правления районной организации Осоавиахима…». Но труда своей жизни Лева не оставил. К 38-му году он был снова закончен и рассмотрен на заседаниях четырех комиссий. Был даже назначен день, когда «Печатный двор» мог принять тяжелый чемодан с рукописью. Но утром, развернув газету, Лев Крандылевский похолодел от ненависти: коварная Австрия снова нанесла ему удар — потеряла независимость и вошла в аншлюс с Германией, лишившись своего флага. Пришлось вносить изменения.

В войну в голодном, но теплом Ташкенте старый Лев, упорно проклиная исчезающие и появляющиеся на карте государства, продолжал готовить книгу. Появление после войны на карте Африки десятков новых флагов вызвало у него язву двенадцатиперстной кишки.

— Ты совсем не ешь! — говорила ему жена. — Ты почернел и ходишь уже на согнутых ногах.

— Ничего, зато дело идет к концу. Я, кажется, успеваю, — отвечал он.

Он закончил рукопись, успев исключить из нее все полосатые и одноцветные флаги республик с горными пиками и коробочками хлопчатника, существовавшие до распада Союза, и включив вместо них российский триколор. И снова настал день, когда чемодан был готов и даже выставлен в переднюю.

— Что ты прячешь от меня газету? — забеспокоился уже одетый в пальто муж, заметив, что жена сует за зеркало только что вытащенные из почтового ящика «Известия».

Бледная от дурного предчувствия, супруга сдалась. Мелкими буквами на первой странице сообщалось, что утвержден новый герб Украины — трезубец. Похожий на острогу, которой колют рыбу, он пронзил сердце старого труженика. Через неделю, не приходя в сознание, Лев Крандылевский умер. Последние его слова были:

— Не нужно ничего менять.

Адресовались они, вероятно, не жене, не врачам, а главам и народам государств.

Уехавшая после его смерти в тихий Заозерск вдова увезла с собой ненужную рукопись, а также всю живность, которая расплодилась в квартире в последние годы жизни старого литератора.

— Итак, небольшой визит вежливости, — повторил Николай, когда его небольшой отряд в полном составе сошел на берег. — Надо узнать у старухи, как пройти в золотую кладовую, а заодно выяснить, не смогут ли у нее пожить день-два трое предприимчивых, но безусловно кристально честных старателей, занятых поисками алмазной трубки.

Визит в милицию дал адрес, по которому теперь проживала вдова. Найдя дом и оставив компаньонов внизу дожидаться результатов визита, председатель товарищества поднялся по полуразрушенной лестнице. Отыскав на втором этаже дверь с бумажкой, на которой от руки было написано «Крандылевский», а последние две буквы переправлены на «ая», он нажал кнопку звонка. За дверью сперва послышались шаркающие шаги, а затем на пороге показалась одетая в защитную рубаху воина-афганца старуха в больших, с выпуклыми линзами и черной оправой, очках. Проявив полное безразличие к тому, что за посетитель навестил ее, хозяйка квартиры сделала знак идти за ней. Знак этот она сделала кулаком, и при этом гость разглядел, что в кулаке она держит какое-то рыжее существо, которое шевелит ногами и пытается вырваться.

— Дверь закрыли? — спросила старуха. — Идите за мной осторожно.

Когда освещенным дрожащей красноватой лампочкой коридором она привела Николая в комнату, тому показалось, что он, как водолаз, опустился под воду. Комната была без окон, а стены ее до потолка заставлены светящимися голубыми аквариумами. В аквариумах неторопливо передвигались жемчужные барбусы и похожие на осколки красного стекла меченосцы, метелью носились гуппи, вниз головой перемещались рогатые скаляры, а черные сомики с казачьими усами меланхолично объедали со стекол зелень. В отдельно поставленных банках обреченно кишели мотыли, циклопы и шевелились трубочники.

— Широко живете, — сказал сын лейтенанта, оглядывая эту фантастическую картину. — Держите для личного удовольствия?

— На продажу, — кратко ответила старуха и, подойдя к самому большому аквариуму, постучала ногтем по стеклу. Рыбы, как по команде, раскрыли рты, словно собираясь петь.

— А что это у вас в руке? — спросил он, так и не поняв, кого носит в кулаке вдова. — Щеночек рыжей таксы?

— Мадагаскарский таракан, — спокойно ответила владелица домашнего зверинца. Она подошла к стоящему среди аквариумов ящику, в глубине которого сидело на корточках какое- то существо, которое гость, разглядывая через проволочную сетку, принял сперва за крошечного человечка.

Старуха поднесла к сетке таракана-гиганта. Существо подалось вперед и превратилось в маленькую обезьяну с огромными светящимися глазами и ушами-блюдечками. Крошечная ручка протянулась, отыскала в сетке отверстие и выхватила у старухи таракана. Зажав его в кулак, обитатель клетки поднес, как яблоко, ко рту и, хрустя, начал есть.

— Мужчина или женщина? — ошеломленно спросил председатель товарищества.

— Мальчик, — равнодушно сказала про большеглазое страшилище вдова. — Ест только мадагаскарских тараканов. Я их развожу на кухне в специальном ящике.

— Всю жизнь мечтал увидеть нечто подобное, — признался гость. — Мои бедные родители никогда не могли купить мне даже хомячка. А я к вам собственно не из любопытства. Общественность дома, в котором вы изволили когда-то жить, возложила на меня обязанности председателя правления. Есть вопросы. Милые люди. Часто вас вспоминают.

— Негодяи, — убежденно парировала вдова. — Змеиное гнездо. Ни одного порядочного человека. Всегда готовы были съесть друг друга. А уж если освобождалась комната…

Глазастый обитатель клетки, хрустя, заканчивал насекомое.

— Очаровательно, — сказал Николай. — А чем вы кормите тараканов? Тоже особой мадагаскарской пищей?

— Отруби и хлеб. Предпочитают нарезной батон. Знаете, во что мне теперь это влетает? На продажу рыб приходится возить в город, а это деньги. Сейчас я вам еще покажу птиц, их берут лучше. В Пруткове не было месяца, чтобы на меня не подавали жалобу в милицию, только переехав сюда, я стала жить спокойно. Этажом ниже — бывший жонглер, так, когда у меня тараканы разбегаются, он их ловит сразу двумя руками.

— А вы не оставили, уезжая, в доме змей? Недавно мой работник уверял, что видел одну.

— Возможно. Музыкант, с которым я поменялась, сказал: не беспокойтесь, мне они не помешают, у нас в шоу-бизнесе змеи — это норма. Идемте, я покажу вам птиц.

В отличие от первой комнаты, вторая была полна света — половину стены занимало ок птичьего журчания. В клетках, которые здесь тоже громоздились до потолка, оранжевыми огоньками перепархивали кенары, хрипло переговаривались палевые австралийские попугайчики, урчала лесная чепуха — щеглы и зяблики. Красно-зеленые ара и белые, с парикмахерскими коками на головах, какаду сидели молча.

— Еще о деле, — сказал Николай, с неприязнью понюхав воздух. — Не могли бы вы оказать небольшую услугу? Приехал друг детства, из князей Святополк-Мирских. Любитель старины, бродит по свету и фотографирует особняки и замки. Вы когда-то дружили с Эвелин Фандерфлит, а где-то здесь был ее дом. Он еще цел?

— Цел, — вдова собирателя знамен и флагов махнула рукой. — Не понимаю увлечения вашего друга. Лучше бы он фотографировал зверей, журналы хорошо покупают их фото.

— Обязательно передам. Дом далеко отсюда?

— Нет. Пройдете по нашей улице до конца, дальше огороды и снова запущенная улочка, бывшая Варсонофьевская. Двухэтажный дом, вы его сразу узнаете. Он там один… Может, купите молодых жаб? У меня как раз бразильская пипа мечет икру.

Послышался стук закрываемой двери, и на пороге появился мужчина в коротком драповом пальто, с седым ежиком на голове.

— Если надо что отнести, я помогу, — равнодушно сказал он, приняв галеасца за покупателя, и принялся раздеваться, вешая пальто и пиджак на вбитые в стену гвозди.

— Господин живет теперь в моем бывшем доме. Говорит, что музыкант до сих пор не занял квартиру. Это мой муж. Пьер, ты не помнишь, как теперь называется Варсонофьевская?

— Так же, но ее хотят переименовать в улицу Маннергейма. — Кряхтя, он разделся до подтяжек. — У маршала тут была когда-то дача… А почему вы этим интересуетесь?

— Природное любопытство, — поторопился ответить Николай. — Вы, конечно, тоже специалист по животным?

— В какой-то степени. Проктолог на пенсии.

— Восхищен. Прямая кишка и все что с ней связано. Лучшие части человеческого тела надо знать… Помогаете кормить птичью и рыбью мелочь, плюс консультации на дому? Все мои знакомые врачи практикуют частным образом. — Николай снова обратился к хозяйке: — Не откажите дать еще один совет: со мной два товарища, специалисты по механической обработке древесины. Где бы нам остаться на ночь? Частный сектор принимает постояльцев?

— Зачем частный? Около порта гостиница. Клопы и места всегда есть. Туристы ведь ночуют на теплоходах.

— Гран мерси… Что касается клопов, то мои друзья тоже любят зверей. Обязательно приведу их показать ваш чудесный зоопарк.

— Ну, что? Узнали? — нетерпеливо спросил Сэм, когда главный галеасец, выйдя из дома, присоединился к компании. — Старуха живет одна?

— Неожиданное счастье на старости лет. Филимон и Бавкида. Проктолог-пенсионер. Однако ночевать будем не у них. В городке есть, оказывается, даже такое высококультурное заведение, как гостиница.

— Проктолог? Однажды меня осматривали с помощью трубы и лампочки, — сообщил, неожиданно показывая свою осведомленность в таком деликатном вопросе, Федор. — А где дом с камином?

— Недалеко… Видите в конце улицы огороды? Нам туда.

Пройдя в конец стесненной капустными плантациями Варсонофьевской, члены товарищества, провожаемые равнодушными взглядами сидевших в канавах узкоротых горбатых лягушек, остановились перед двухэтажным, чем- то напоминавшим дом в Царских Прудах особняком. Тоже с зауженными окнами, лишенный дверей и оконных переплетов, лишенный половины крыши, он стоял, как выброшенный на берег и покинутый командою корабль. Из-под покрытых мхом стен била трава, подходы заросли лопухом и крапивой.

— Как мы и догадывались — руина, — задумчиво констатировал председатель. — Это плохо, но надежда всегда есть.

Найдя в лопухах тропинку, искатели сокровища Габсбургов пробрались к парадному входу и вступили на полуразрушенную лестницу. Увиденное внутри здания ошеломило их: полы почти все рухнули, между пустых стен гуляли сквозняки, а главное, на стенах под лишенными переплетов и стекол окнами висели на крюках остатки разбитых батарей парового отопления. Комната за комнатой они осмотрели первый этаж, второй…

Дети Арбатова были подавлены.

— Кто бы мог подумать, — обескураженно проговорил Николай, когда осмотр был закончен. — Вот уж чего не мог ожидать: и тут каминов нет, и тут ювелир потянулся за Европой. Дом, очевидно, разрушили во время войны.

— А вы говорили, верняк — сто процентов, — недобро произнес Сэм.

Ошеломленные крахом надежд галеасцы нехотя покинули особняк.

— Смотрите, Шмидт, новенькая дверь! — неожиданно раздался из крапивных джунглей голос дворника. — Идите все сюда!

Пробившись к нему, председатель и сантехник увидели, что вход в подвал прегражден свежеокрашенной, тщательно подогнанной дверью. К двери вела расчищенная тропинка.

— Ого, кажется у нашей руины есть хозяин, — Николай подергал металлическую ручку. — Разгул приватизации коснулся в провинции даже развалин.

— Ключ! — пошарив под доской, лежавшей у входа, Сэм вытащил из-под нее добротный блестящий ключ. — Что, шеф, может, нырнем в подвал? А вдруг подфартит?

Когда дверь распахнулась, перед искателями тайника открылся ряд сбегающих вниз цементных ступеней. Не говоря ни слова, председатель товарищества ступил на первую и исчез в темноте. Затем его помощники услышали команду: «Подать фонарь!» Внизу вспыхнул и заплясал молочный электрический круг, наконец донеслось сдавленное, как будто там душили человека, восклицание:

— Быстрее, оба сюда!

— Нашел! Он что-то нашел, — заметался молодой Наседкин. — Скорее, Федор, пошли!

Однако не успели арбатовцы сделать и двух шагов, как из подвальной темноты показалось мертвенно бледное лицо главного галеасца.

— Спускайтесь осторожнее и не кричите. Там скелет, — негромко сказал он.

Когда порядком струхнувшие помощники спустились в подвал, Николай осветил стены и пол. Из темноты выплыли два установленных посередине подвала грубо сколоченных стола. На каждом стояло по гробу. Один гроб был пуст. Во втором что-то белело.

— Ва-ва-ва… — забормотал трусоватый Кочегаров.

Не успел председатель товарищества произнести эти слова, как наверху снова повернулась на петлях дверь и в светлом проеме появился, как сначала показалось затаившейся внизу троице, еще один, на этот раз черный до омерзения, мертвец.

Негодующе пробормотав что-то, покойник протянул руку, уверенно нашел на стене выключатель, повернул его, и подвал залило ярким электрическим светом. Перед Николаем и его компаньонами стоял озаренный пламенем стосвечовой лампочки проктолог. Серебристый ежик на его голове излучал сияние, из-за плеча выглядывало чье-то испуганное лицо.

— Зачем вы влезли в чужой подвал? — зло бросил отставной эскулап. — Зачем вы взяли ключи и открыли дверь?

Но Николай уже понял, что этот противник не страшен.

— А почему вы здесь? — возразил он. — Какие права у вас на этот подвал? Вы что, храните здесь на зиму картошку? Торгуете потом приборами для усиления потенции? Лучше бы помогали супруге чистить клетки и менять воду в аквариумах… Мы здесь по делу. Частная розыскная фирма. Сигнал о двух гробах и покойнике. Так что на вопросы следователя придется отвечать вам. Но вы же не захотите иметь дело с государственными органами?

Дальнейшее напомнило Сэму виденное однажды в Самарском областном театре представление по повести Н. В. Гоголя «Вий». Пациент снял ботинки, дрожа взобрался на стол и лег в пустой гроб. Бывший проктолог достал из-под стола согнутую из металлического прутика квадратную рамочку и, помахивая ею, совершил около него несколько кругов. При этом рамочка то замирала, то начинала вертеться.

— Два шага, — загадочно произнес проктолог. — Сильно светит… Это плохо. Гостей еще раз прошу не шептаться.

Он положил рамочку и, наклонившись над пациентом, начал делать, двигая руками, как гребец на спортивной лодке, к себе и от себя, пассы. У побледневшего больного от страха задрожали губы. Закончив процедуры, ученый муж снова взял рамочку и повадкою лозоходца, разыскивающего подземный источник, закружил у стола.

— Ну, вот, теперь лучше — пять шагов, — сказал он. — Как вы с такой аурой жили, не знаю. Особенно светит селезенка. Но мы ее поправим. Ваше биополе увеличилось на три шага. Еще пару сеансов, и можете считать, что вам повезло — будете жить.

Бормоча слова благодарности, ошарашенный пациент выбрался из гроба, не попадая в башмаки, обулся, достал из кармана скомканные рубли, сунул их в руку целителя, непрерывно кланяясь, задом взошел на лестницу и пропал.

— Экстрасенсорика и дианетика? — спросил Николай, когда кладоискатели остались наедине с целителем. — Но зачем столько гробов? Что вы с ними делаете, что значит «увеличилось на три шага»?

Проктолог нервно потер руки:

— Энергия человека имеет космическое происхождение, — неохотно сообщил он. — Из глубин мироздания…

— Знаете что, про мироздание мы и сами все знаем, — прервал его Николай. — Давайте закончим лекцию на свежем воздухе.

Когда вся компания выбралась на улицу, отставной лекарь продолжил:

— Как я вам уже сказал, а может быть, вы сами знаете, энергетика человека — это его биологическое поле. В нем причина всего, что происходит с нами. Поле пульсирует. Его уменьшение — это болезнь, увеличение — здоровье. Со смертью человека аура не исчезает, а остается с умершим, локализуясь в его костях. А как вы не можете не знать, в их состав входят радиоактивные изотопы…

Лицо Николая Шмидта выражало суровое раздражение (он думал о пропавшем камине). Сэм слушал, недоверчиво кривясь. Федор был испуган: он не подозревал, что в состав его костей входят такие страшные вещи.

— Дальше все просто, — ученый муж извлек из кармана рамочку. — Обыкновенная рамка, с помощью которой ищут воду. Отклоняется под действием биополя. Лечу больного внушением, замеряю поле до начала сеанса и после. Если оно увеличилось, значит, лечение идет успешно.

— А у меня тоже есть поле? — обеспокоен- но спросил дворник.

— А как же, поле есть у всех, но иногда оно такое маленькое, что его можно не заметить. Бывает, что поле неожиданно увеличивается. Некоторые говорят, что при этом они слышат щелчок.

— Натурой не берете? — спросил жестокосердный Николай. — Я знал артиста, который, дав концерт на птицефабрике, взял гонорар курами. На обратном пути несушки разлетелись, пух и перья по всему району… Скелет вы откуда взяли? Между прочим, вопрос не столь безобиден. Статья УК РФ — убийство с умыслом или по неосторожности. Не лучше — тайное приобретение тел в морге. Попробуйте доказать, что этим реквизитом вы обзавелись не криминальным способом.

— Как вы смеете? Я честный человек.

— Честный человек — это не профессия. Откуда вы взяли скелет?

— Купил в магазине школьных пособий. Есть инвентарный номер. Он привезен из Боснии.

— Ладно, оставим. Что вы так смотрите на дверь? Сами виноваты, не надо было столь легкомысленно прятать ключ. А вот за нанесенный моральный ущерб мы готовы заплатить. Во сколько вы оцениваете свой испуг? Фирма переведет почтой.

Разговаривая так, они вышли на дорогу, где и распрощались.

Проктолог остался у разрушенного дома, а Николай повел свою команду в город искать рекомендованную мадам Крандылевской гостиницу с клопами.

Однако не успели акционеры подойти к дому вдовы, как послышался рокот мотора и над Заозерском появилась выкрашенная в грозную полковую зелень винтокрылая машина. Металлическая стрекоза снизилась, едва не задела конек населенного птичьей и рыбьей чепухой вдовьего дома и удалилась в сторону тихой Варсонофьевской. Тупой нос геликоптера был украшен раскрытой акульей пастью.

— Ого! С каких это пор наши воздушные аппараты стали снабжать американской символикой? — удивился сын лейтенанта. — И вообще, что ему тут понадобилось? Не собирается же наша обессиленная военной реформой страна воевать с могучим финским шюцкором?

Появление странной птицы озадачило и флегматичного дворника:

— Смотрите, снижается. Сел около дома, где мы только что были. Может, они прилетели к вашему доктору, Шмидт? Может, надо сходить узнать, что они там делают?

Не успели галеасцы решить, стоит ли им возвращаться, как снова раздался металлический рев, диковинная машина поднялась над улицей и, кренясь, помчалась над ней, вздымая фонтанчики травы и пыли. Она боком со свистом пронеслась над головами кладоискателей, заставив их закрыть уши и присесть. При этом испуганному дворнику показалось, что он видит в квадратных затененных окошечках головы в генеральских фуражках с золотыми листьями.

Когда гром воздушного аппарата стих, в конце Варсонофьевской появилась медленно бредущая человеческая фигура.

Зорче всех глаза оказались у Сэма.

— Наш экстрасенс идет. Давайте расспросим его, Шмидт!

Когда проктолог приблизился, стало видно, что эскулап растерян, а то, что узнали из его сбивчивого рассказа члены товарищества, озадачило и их.

Дипломированный целитель совсем было собрался идти домой, когда на заросшую травой площадку перед домом опустился уже виденный ими воздушный корабль.

Повращав винтами, боевая машина замерла, а из ее брюха высыпала донельзя странная компания.

— Я даже остолбенел, увидев их, — пожаловался супруг Крандылевской. — Готов был встретить кого угодно, даже маршала, ведь машина-то военная, и вдруг выкатывает л оперетка: ряженый в цветном френче, инвалид в коляске, старуха-хиппи и еще какой-то кавказец. Главный из них был ряженый. Вы не видели в Мариинке оперу «Падение империи»? Там Керенский поет: «Октябрь идет, вступил в права». Так вот, такой же френч, как на Керенском, был и на нем.

— Оранжевый, — уверенно подсказал председатель.

— Небесно-голубой.

— Вот как? Любопытно. Но говорил-то он по-испански?

— По-немецки. Как же ему еще говорить, если все называли его: «герр Шварцкопф»?

Окончательно сбитые с толку галеасцы переглянулись, а слесарь-референт даже присвистнул:

— Отпад!

— Кавказец — это их охранник, а инвалид тоже важная шишка, — объяснил Николай. — Кстати, как вам понравилась коляска?

По словам эскулапа, она поразила его больше всего. Едва выкатившись из грозной машины, коляска сразу же устремилась к дому, по пути чуть не потеряв седока, перевалила через лежащее на дороге бревно, въехала в дом, одолела лестницу. Обследовав оба этажа и выбив по пути несколько закрытых дверей, электрический экипаж скатился вниз и, не дожидаясь, когда вернется вся компания, не издав ни звука, скрылся в боевом корабле.

— И знаете, — пожаловался в заключение медик, — пока этот цыганский табор рыскал по дому, к вертолету подошла собака, понюхала колесо, лизнула бензобак и завыла, как по покойнику. Жуть!

— Еще бы! — согласился председатель. — Но меня заинтересовало новое лицо — старая женщина. Надеюсь, уж она-то не молчала?

Проктолог поморщился:

— Хипповая старуха. За все время произнесла только два слова. Про дом сказала: «Хичкок», а про улицу «Бондарчук».

— Да, занятные у вас были гости. Скажите, а в самом вертолете вы не заметили ничего странного?

— Н-нет. Впрочем, надпись на борту была, мелкими буковками — «Аренда ТВ». А что?

— Ну вот, а вы говорите — военные! Военные нынче стоят на паперти с протянутой рукой. На летающую акулу наложило лапу богатенькое телевидение. Вот только при чем тут реставраторы? Загадка. Тайна пещеры фон Думбартон… Спасибо, вы нам очень помогли.

Дальнейший разговор с соратниками председатель, распрощавшись с медиком, вел на ходу, возобновив поиски гостиницы.

— Увы, сомнений нет, у нас появились конкуренты, — размышлял он вслух. — Не собираются же они реставрировать старую руину? Ищут. Конечно, ищут. Мне еще в Царских Прудах не понравились эти чудо-богатыри. Но что они разыскивают? Если то же, что и мы, то день сегодня черный: рухнули надежды на второй дом, а дорогу нам перешли вооруженные авиационной техникой соперники. Будем надеяться, что такого письма, как наше, у них нет. Кажется, эти два дома — ложный след. Придется искать заново… Но где же гостиница?

Однако искать странноприимный дом членам товарищества не понадобилось.

— Какое любопытное торговое заведение! — восхитился председатель, когда они вышли на приозерную улицу и увидели на первом этаже кирпичного, вытянутого в длину, как сухогрузная баржа, дома вывеску «Счастье рыбака». — Зайдем посмотрим, как представляют себе счастье местные ловцы кильки.

Магазин являл собой низкое, освещенное слабым электрическим светом помещение, разделенное на три отсека.

— «Промышленный лов», «Мормышки», «Эротика», — прокомментировал Николай их названия. — Да, со счастьем здесь как везде — его нет. Вы куда, друзья, неужели вас не интересуют двойные верши с крыльями или мормышки перьевые с подскоком? — Дворник и слесарь-референт уже стояли у прилавка третьего отдела и, подталкивая друг друга локтями, хихикали, рассматривая эротическую продукцию. — Нести в студенческое общежитие эти открытки — безнравственно. Деньги на них я вам не дам.

В этот момент внимание сына лейтенанта привлек разговор двух покупателей. Судя по тому, как придирчиво они перебирали образцы выброшенных на прилавок колючих сетей, это были настоящие просоленные рыбаки.

Они говорили о рейсе в северную столицу. Николай тотчас присоединился к ним. Через пять минут он уже знал, что в город идет рыболовецкий сейнер.

Вернувшись к членам товарищества, он сообщил:

— За небольшую мзду капитан соглашается нас взять. Каюту люкс он предложил мне, а вам разрешает провести ночь, дрожа, на палубе. Положите открытки, неужели в них для вас есть что-то новое? Пошли, нельзя отставать от мореходов.

Каюта, которую уступил компаньонам капитан, была не больше кабинки, в которой помещается, управляя своим пешеходоопасным снарядом, водитель троллейбуса.

— Спать будете на полу у моих ног, умываться на палубе, сливая друг другу из ковшика, — предупредил Николай, устраиваясь на застеленной детским байковым одеялом узенькой койке. — Туалет здесь — понятие условное. Суровый морской быт — бегать приходится на корму. Говорят, Александр Македонский поэтому, возвращаясь из Индии, предпочел сухопутный маршрут… Но вернемся к нашим домам. Напрасно я так легко поверил старому музейщику и его фолианту. Два дома… А если их было три или четыре? Есть вещи, которые мог не знать даже «Весь Петербург». Дом ювелира не иголка в стоге сена. В городе должны быть люди, которые знают все о прошлом царской столицы. Уверяю вас, не пройдет и недели, как у меня будет новый адрес.

Перед сном Николай поднялся в ходовую рубку. Капитан, выглядывая из окошечка, называл:

— Варисаари… Рантисаари… Остров Святого Ефимия, бывший Героев десантников.

— Одолел их схимник?

— Одолел.

— Вы, я вижу, тут спец. На озере давно?

— Месяц. Был в Балтийском пароходстве, но там всех штурманов заменили на брокеров, половина пароходов села на камни. Сбежал.

Сын лейтенанта сочувственно наклонил голову.

Сейнер, постукивая дизельком, бежал по оловянному озеру мимо скалистых, в зеленых сосновых шапках, островков. Белая ночь затянула небо конфетной фольгой.

Вода отдавала льдом.

Заозерск спутал так удачно сложившиеся было карты. Днем теперь председатель товарищества бегал по музеям и дворянским собраниям, а ночью размышлял и плохо спал. Ему снились руины замка Эльсинор и артист Смоктуновский в автомобильных очках в роли Гамлета.

— Замок, что ни говори, это тоже загородный дом, — объяснял себе этот сон потерпевший неудачу искатель хрустального чуда. — Однако не может быть, чтобы такой жизнелюб, как императорский ювелир, не имел где-нибудь в окрестностях столицы еще один засекреченный от жены домик.

Напрашивались и новые поиски в архиве.

Соратников в свои планы председатель не посвящал.

Николай сидел за рабочим столом, набрасывая кроки очередного похода, когда дверь отворилась и в комнату вошел обвешанный дорожными сумками Вяземский. На поводке поэт держал жалобно повизгивающего розового пса.

Бросив на председательский стол ключи от квартиры, служитель муз торжественно сообщил:

— Еду в Воркуту. Снова позвали, вспомнили меня путейцы. «Полярные магистрали» выбили из правительства копейку, ремонтируют ветку. Получил персональное приглашение. Думали обойтись без музы — фиг! — спохватились перестройщики.

— Поздравляю! — откликнулся председатель. — Снова последний удар молотка? Если будут подарки, привезите и мне костыль.

— Какой там костыль. Теперь все жмоты. Можете рассчитывать только на фотографию.

— Снимитесь в обнимку с оленем. Или лучше сядьте в упряжку. Зачем вы отдаете мне ключи?

— Приезжает опять Букинич. Помните, поэт, выступал со мной? Пусть поживет. Слыхали прогноз? Сегодня плюс тридцать. А я от такой жары в тундру!

Выкрикнув «Чао!», поэт, волоча за собой розовое животное, покинул правление.

Не успел он уйти, как за окном раздались выкрики, похожие на те, с помощью которых возчики когда-то загоняли во дворы лошадей с телегами:

— Заезжай!.. Правее, правее бери!.. Осади чуть-чуть. Но-оо…

Председатель выглянул в окно. За металлическим бортом шпенглеровского дредноута происходило какое-то действо: слышно было, как стреляет мотор и как перебегают с места на место люди.

Накинув пиджак, Николай вышел на улицу. Около шаланды стоял автофургончик с косой красной надписью «Час до полуночи». Из него, как убегающие змеи, тянулись кабели к двум установленным около шаланды светильникам. Между светильниками мыкался человек в кепочке с зеленым козырьком и видеокамерой на плече. Он то отходил от шаланды и задумчиво смотрел на нее, то приседал и начинал подкрадываться, припадая к земле тигром.

— Эй вы, с камерой. Что здесь происходит? — крикнул ему Николай.

Зеленый козырек сделал еще один прыжок.

— Не видите? Клип, — объяснил председателю на бегу один из приехавших. — Клип, клип, говорю я вам по-русски, клип.

День действительно обещал быть не по-северному жарким. Солнце стремительно набирало высоту. Над плоской металлической крышей шаланды качался столб нагретого воздуха. В небе невидимый самолет тянул белый ледяной шнур. Самолет завязал шнур в петлю и пропал.

Взвизгнув тормозами, подкатил алый «Москвич». Из него выпрыгнула в застиранных джинсах и, несмотря на жару, в свитере до колен седая дама, при первом же взгляде на которую председатель вспомнил рассказ проктолога.

— Где шотландцы? — сурово спросила дама.

— Что здесь творится? — начал было Николай, но она, опережая его, уже выкрикнула:

— Помощник!

Один из бегающих около светильников удальцов подскочил к ней.

— Я спрашиваю, где шотландцы?

— Сказали — уже все выехали.

— А береза?

— И береза выехала.

Подойдя к властной даме, в которой нетрудно было угадать телевизионного режиссера, Николай снова попробовал узнать, что собирается делать ее дружина.

— Вы мне мешаете! — оборвала она, и в ту же минуту к дому подкатил еще один автобус. Из него вывалились два молодых негра в пестрых шаманских халатах, с барабанами, сработанными из тыквы. Следом рабочие выволокли кадку с пальмой. Режиссер потемнела лицом.

— Это что, по-вашему, шотландцы? А это береза? По-вашему, в Шотландии растут пальмы?

— Мирлена Тиграновна, — завыл помощник. — Я им письменную заявку дал… Что будем делать?

— Шотландцы уехали в Кавголово, — сообщил негр. — А нам с пальмой приказали ехать сюда.

— Та-аа-ак, — протянула телехиппи. — Конечно, Мирлене Тиграновне можно отказать, Мирлена Тиграновна справиться и так… А что, если фургон из Англии ехал к нам через Африку? — подумав, спросила она, — Это идея!

— А впишется?..

— Впишется… Да, да, пусть будет Африка. Фургон везли морем. Тогда работают и негры, и пальма.

Зеленый козырек почтительно замер.

— Куда прикажете ставить?

— Вот сюда. Значит, так: узнав марку джина, молодые африканцы радуются, хором советуют его пить и пляшут… Куда они все исчезли?

— Сидят с учебниками. У них в институте экзамен.

— Позвать. Будут ходить с барабаном вокруг трейлера. Что это на них надето?

— Свадебная одежда Бенина.

— Хорошо, пусть будет свадьба. А это что за явление? Уберите их из кадра!

К дому, привлеченные необычным зрелищем, спешили, прыгая через кабели и догрызая на ходу куриные ноги, известные как «ножки Буша», технические сотрудники правления.

На третьем этаже, где жили дети умершего в годы «Звезды» и «Ленинграда» театроведа Желваковского, распахнулось окно. Из него выпала мелодия «Down the river bank». Она упала на асфальт и превратилась в клумбу из камней и кактусов. Над клумбой зазмеились острые кривые побеги. Невидимый певец стал хрипло жаловаться на коварство коричневых женщин, живущих на берегах далекой реки. Задребезжало банджо. Побеги превратились в мощные деревья. К певцу присоединилась женщина. Она взяла верхнее «до», и на одном из кактусов распустился причудливый цветок.

— Эй вы, меломаны, мать вашу, — крикнул помощник режиссера. — Мешаете творческому процессу.

Окно захлопнули. Клумба снова превратилась в грязное пятно на асфальте.

— Начали проход! — скомандовала режиссер.

В полной тишине внутри металлического

фургона отчетливо раздался выстрел. Дворник разжал зубы и выронил президентскую ногу.

— Там кто-то сидит, — испуганно пробормотал он. — Я давно хотел сказать вам, Шмидт, что там кто-то сидит. Я слышал шепот. Там кто-то застрелился. Голову кладу, застрелился.

С неприступной телевизионной дамы мигом слетела вся важность.

— Кто застрелился? Зачем ему было стреляться? Почему вы говорите, что там кто-то сидит? — спросила она и отошла на всякий случай от шаланды.

— Застрелился, чтобы не сдаться живым, — объяснил Сэм. — Сидел с грузом наркоты, услышал шум и решил — пришли его брать. Кранты!

Водитель автофургончика на всякий случай завел мотор.

— Я думаю, съемку надо прервать, — сказал помощник режиссера и побледнел — из-под наглухо закрытой и запломбированной двери шаланды показалась тонкая красная струйка.

— Кровь. Смотрите, это же кровь!

Недолго думая, телевизионная бригада набросилась на шаланду, слетели пломбы, был сбит замок, дверь распахнулась, и глазам всех представилась гора ящиков, из которых как ружейные стволы торчали бутылочные горлышки. От нагретого солнцем прицепа несло как от духовки. Автофургончик с красной полосой трусливо рванул с места, описал у дома круг, но задел шаланду, рухнула опора, которая держала голову прицепа, шаланда с громом ударилась об асфальт. Ящики затряслись, пробки вылетели, реки красной и желтой жидкости хлынули на асфальт. Бутылки стреляли то пушечными залпами, то пулеметными очередями, фургон трясся и дымился. Смытая пенной волной, рухнула пальма. Негры с воплем бросились, подбирая свадебные одежды, в стороны. Накрытый винной струей, поплыл оператор. Телевизионная дружина разбежалась.

— Черт, что за кислятина? — удивился, отступая к дому и поднимаясь на крыльцо, Николай. — Плохо разбираюсь в иноземных напитках, но джин пахнет не так.

Пенный поток иссяк. Заурчали автомобильные моторы. Негры, держа перед глазами учебники и бормоча спряжение русских глаголов, полезли в автобус. Режиссер, нырнув в «Москвич», крикнула оттуда:

— Кто здесь управдом? Приготовьте квартиры. На следующей неделе будем снимать весь дом.

Машина плюнула в озадаченного председателя синим длинным плевком и укатила. Когда она скрылась за поворотом, из дома вышли Гоголь и Достоевский с мешком и принялись собирать бутылки.

— Думаю, лучше всего их отнести на Сытный! Ты как? — задумчиво спросил создатель «Вечеров на хуторе».

— Торжковский ближе, — резонно возразил отец Настасьи Филипповны. — Через парк и на трамвае… Панаева говорит, там принимают до трех.

Мимо парка вели верблюда. На верблюде висел плакат: «Собственность Азизбекова». Верблюд шел, покачивая птичьей головой. Поравнявшись с домом, он посмотрел на классиков и вздохнул.

— Да, тут какой-то криминал. Джином не пахнет, — согласился с Николаем забежавший вечером к нему поболтать Малоземельский. — Ошибка исключается: обыкновенный яблочный и сливовый сидр. Шпенглера крупно накололи. Что было написано в накладной? — Николай достал из ящика стола и протянул ему бумагу, — «Сэр Роберт Бурнет. 1770 год». Солидная фирма. Кто-то сорвал на этой операции немалый куш…

— А мне не понравилась эта телевизионная Горгона Медуза, — пожаловался Николай. — Зачем она собирается снимать в нашем доме фильм? Ее надо бояться?

— Телевизионщиков всегда надо бояться. Великий голубой экран, он же фонарь дураков, он же говорящая мебель.

В комнате воцарилась печальная тишина. Присутствовавшие при разговоре своего председателя с жильцом дворник и сантехник терпеливо ждали, чем закончится их беседа.

— По этому поводу мне известна одна печальная история. Слышал ли кто-нибудь из вас о новых приключениях Робинзона Крузо? — прервал наконец молчание Николай, и поскольку никто из присутствующих этой истории не слышал, он рассказал ее.

Неизвестно, зачем предпринял очередное путешествие герой знаменитого романа, но доподлинно известно, что после недолгого рейса его корабль снова очутился у берегов Южной Америки. И снова началась жесточайшая буря, и, страдая от морской болезни, отважный путешественник снова вышел на палубу.

Огромные, похожие на голубые горы волны одна за другой накатывались на пароход. Внезапно Робинзон почувствовал толчок в спину и очутился за бортом. Несмотря на отчаянные призывы несчастного, судно удалялось от него все дальше и дальше. Но вот очередная волна приподняла беднягу, и он увидел на горизонте покрытый буйной зеленью остров. Он был неплохим пловцом. Через несколько часов набежавшая волна мягко выбросила тело путешественника на песчаный берег.

Таинственный густой лес простирался перед ним. Шумели текущие с гор ручьи, и красно- синие попугаи кружили над головой спасенного. Робинзон понял, что вновь оказался на необитаемом острове. Как быть и что делать, он уже знал.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Робинзон осмотрелся. Неподалеку от берега на волнах покачивался корабельный сундук, чудом спасшийся после бури.

Войдя по пояс в воду, путешественник подтащил сундук к берегу, выволок его на песок и, открыв крышку, исследовал содержимое. Ружье, коробка патронов, лопата, топор, банка с кукурузными зернами, карта… Рассмотрев ее, он нашел вычерченный капитаном маршрут и отметку последнего места судна.

Опять нужно было строить дом, пахать землю и приручать диких животных.

Вооружившись топором, Робинзон отправился в ближайшую рощу и начал валить пальмы.

Вскоре дом, сложенный из свежих, остро пахнущих пальмовых бревен, был готов. Отважный путешественник обнес его оградой, а на углах воздвиг две сторожевые башни, чтобы с них высматривать проходящие корабли и отстреливаться от каннибалов.

Затем он отправился в горы и там, прыгая с камня на камень, догнал и повалил козу. Связав ей ноги, он отнес ее домой и поместил в сплетенный из панданусовых веток хлев. Привычно вскопал огород, посеял кукурузу и сшил себе из козьих шкур мохнатый камзол и высокую шапку.

Оставалось обзавестись птицей-собеседником. Памятуя, как он во время первого кораблекрушения раздобыл попугая, вылазку за ним он предпринял снова в лес. Однако на этот раз чем-то напуганные чуткие птицы не давались в руки. Стоило ему приблизиться к какой-ни- будь, как та взлетала на вершину пальмы и оттуда гортанными криками предупреждала своих коллег об опасности. «Странно, кто бы мог напугать их?» — подумал путешественник.

Ночь пришлось провести в лесу под корнями огромного баобаба. Кругом что-то хрюкало и стонало, воздух был полон металлического звона насекомых. Дважды кто-то огромный, светя зелеными глазами, пробегал мимо его убежища. Утром, продравшись через колючие кусты и лианы, наш путешественник снова выбрался на берег.

Он сделал несколько шагов и остановился: на песке был отчетливо виден след босой человеческой ноги. Тут же за его спиной раздался шорох. Робинзон обернулся — позади него стоял голый человек.

— Пятница! — назвал он себя.

Ошеломленный повторяемостью событий Робинзон молчал.

В отличие от первого этот Пятница оказался белым и хорошо говорящим по-английски. Он рассказал, что тоже стал жертвой кораблекрушения и готов делить со своим спасителем все тяготы и невзгоды первобытной жизни.

И снова для Робинзона потянулись дни, наполненные охотой, работой на огороде и долгими часами безуспешного бдения на сторожевой вышке.

Но мало-помалу отважного путешественника стали посещать нехорошие мысли. На острове творилось что-то неладное. Однажды он застрелил козу, разделывая которую, обнаружил на ее теле рану. «Пуля! Такой след могла оставить только пуля!» — удивился Робинзон. Но кто кроме него мог охотиться на острове? В другой раз, поднявшись на вершину горы, он обнаружил там след от костра. Но на острове никто, кроме него, не владел искусством добывать огонь! Несколько раз ему ночью казалось, что около его хижины кто-то ходит. И наконец, произошло то, чего больше всего боялся путешественник.

Однажды, выйдя на берег, он увидел, что к острову приближаются пироги, полные пестро раскрашенных туземцев. Высыпав на прибрежный песок, дикари, размахивая копьями и издавая воинственные крики, набросились на Робинзона и Пятницу, повалили, а затем, вкопав в песок два столба, привязали к ним пленных.

— Ну, вот и все. Кажется, они собираются, прежде чем съесть, поджарить нас, — невесело промычал Робинзон через повязку на лице своему верному слуге.

Один из туземцев, неся в вытянутой руке перед собою зажженный факел, уже приближался к пленным.

— Стоп, стоп! — раздался усиленный мегафоном голос, и на пляж выбежал человек в кожаной курточке без рукавов на голое тело и в кепочке с черным козырьком. — Все сначала… Разве так это делают? Переложите костры и поставьте столбы повыше.

Из кустов ссыпались операторы с видеокамерами, ассистенты с блокнотами, статисты с перьями в волосах…

— Так завершилась новая эпопея легендарного героя Дефо, — закончил свой рассказ Николай. — Надо ли говорить, что вся история с падением Робинзона за борт была подстроена? В минуты, когда его сталкивали за борт, на острове уже ждала съемочная группа. Каждый шаг героя, начиная с прибытия, был запечатлен на видео. Подставным лицом был и Пятница… Увы! Всегда, каждый вечер, сидя на удобном диване или в кресле перед ящиком и наблюдая за увлекательным сюжетом, который развертывается на его экране, надо помнить, что за милой картинкой скрывается сценарий, часто — человеческие интриги и всегда — деньги.

— Так что же все-таки стало с Робинзоном? — спросил опечаленный судьбой путешественника Кочегаров.

— Ничего хорошего. После того как его сняли с острова, он потерял веру в человечество. Теперь он живет в Исландии на отдаленном вулканическом мысу, ни с кем не общаясь и питаясь исключительно птичьими яйцами, которые варит в кипящих ручьях.

— А знаете, кто спонсирует съемки фильма, который будут снимать в нашем доме? — спросил Малоземельский, которого история, рассказанная сыном лейтенанта, ничуть не удивила. — Какой-то «Атлант».

Два галеасца, побледнев, дружно привстали.

Когда критик ушел, технические сотрудники пересели на стулья напротив своего шефа. Вид обоих выражал крайнюю степень уныния.

— Итак, что мы имеем в активе, уважаемые владельцы лотерейных билетов? — начал Николай. — Дырку от бублика, как говорил один литературный персонаж. Ноль. В пассиве — два пропавших камина и странная фирма, которая вместо того, чтобы реставрировать старые здания, рыщет по домам, принадлежавшим когда-то создателю нашей безделицы. Какие будут предложения?

Собравшиеся угрюмо молчали.

— Предложений нет. Тогда буду говорить я. Вы думаете, я предложу новые поиски среди лиц, помнящих суровые времена ликвидации НЭПа и полет Чкалова через Северный полюс? Или объявление в газете: «Разыскиваются родственники Фаберже для получения оставленного во Франции наследства»? Тоже нет. Я предлагаю пощупать «Атлант».

Предложение председателя вызвало легкую панику среди членов товарищества.

— Могут замочить, — озабоченно высказался Сэм, — вы только вспомните эти морды, эту коляску, эти электрические дрели. Так зафигачат…

— Конечно, риск есть, — согласился Николай, — но предлагаю всего лишь невинную прогулку в их офис. Цель — осмотреть окрестности фирмы, приподнять овечью шкуру, в которую рядятся эти немецкие колумбийцы и колясочники. Кто из вас читал сегодняшние газеты? Никто. Напрасно, газеты надо читать, иногда и они сеют разумное, доброе, вечное.

С этими словами председатель взял со стола пахнущие свежей краской «Северные ведомости» и, развернув их, прочел:

— «Фирма Атлант имеет честь пригласить держателей ее акций и лиц, заинтересованных в инвестициях, на презентацию нового проекта». Что за проект, не говорится, должно быть, реставрация новых усадеб или поднятие со дна залива петровской галеры. Далее: «Презентация состоится в Деловом центре, площадь Ботанического сада, в 20 часов». И все это сегодня. На разведку пойдет Федор. Его честная физиономия не вызовет никаких подозрений. Не отнекивайтесь, Федя, надеюсь, что вечер пройдет для вас интересно. На презентациях богатых фирм обычно подают лангустов и армянские коньяки. Собирайтесь и идите.

Деловой центр, который должен был навестить Кочегаров, размещался в здании, построенном в годы, когда в молодую советскую архитектуру бурно ворвались экстравагантные идеи конструктивизма. «Баухауз», — говорили ее творцы и воздвигали на морских берегах санатории в виде не спущенных на воду кораблей с круглыми окнами, а в городах — дома, стоящие на столбах, отчего бывалым путешественникам сразу приходили на ум виденные в Индокитае деревни, воздвигнутые посреди болот и озер.

Здание Делового центра было построено в виде чайника. Первоначально в нем должна была размещаться фабрика-кухня, и потому он был замыслен архитектором в виде сосуда, к которому приделан висящий в воздухе носик. носике должен был располагаться директор пищевого гиганта. Он должен был сидеть и следить с высоты как за ручейком посетителей, вливающихся в суперстоловую, так и за потоком автопоездов, привозящих на кухню красно-желтые туши коров и коричневые мешки с мукой и сахаром.

Впрочем, с годами выяснилось, что качество идущей в котел говядины и выпекаемых на фабрике хлебокондитерских изделий от этих новшеств не зависит, а парящие в воздухе директора с замиранием сердца ждали, когда носик рухнет и погребет их под своими обломками.

Их опасения оказались не напрасными, вскоре по стенам директорского кабинета и ведущего к нему наклонного коридора пошли трещины. Очередной командарм пищеблока предпочел выехать и занять другое, менее экстравагантное помещение.

Однако носик не отвалился. Он так и остался висеть в воздухе, вызывая у каждого нового поколения местных жителей смешки и гордость — подобного сооружения не имел больше ни один район города.

Подойдя к дому, Кочегаров начал с того, что изучил стеклянные и металлические доски с названиями фирм и товариществ, густо облепившие подъезд.

Были тут как не совсем ясные:

Выходя из двери правления, председатель столкнулся нос к носу с критиком.

— Ключ от квартиры Вяземского у вас? — поинтересовался литератор.

— А в чем дело? У меня.

— Звонил Букинич, завтра приезжает. Может быть, сходим проверим комнату? Мало ли что. Ключ я передам.

Апартаменты поэта встретили их все теми же ароматами сложенного в углу дерматина и брошенного у порога собачьего коврика. После того как раздернули шторы, косой луч упал на щит с костылями. Костыли настороженно вспыхнули. Председатель уселся в антикварное кресло.

— Шикарная комната, — задумчиво произнес он. — Не перестаю ей удивляться. Метров тридцать, не меньше?

— Тридцать два. Кофе не желаете?

— Что-то не тянет. Так, говорите, тридцать два? Прямо танцевальный зал.

— Здесь когда-то планировался кабинет хозяина. Когда вселялась семья ювелира, этаж весь перестраивали, но ювелир закапризничал, предпочел жить отдельно от родственников.

Разговор показался председателю интересным.

— Давно хотел вас спросить, — быстро спросил Николай. — Сколько у ювелира было всего домов?

Малоземельский рассмеялся:

— Даже затрудняюсь сказать. Знаю — вот этот, еще один большой дом на Офицерской. А что?

— Так, пустое любопытство. А загородные? Надо же после рабочего дня предпринимателю выехать погулять среди кустов черноплодной рябины и крыжовника.

— Ах вот вы о чем! Говорят, было еще по дому в Царских Прудах и в Заозерске. Вы любите задавать вопросы, и все они какие-то… Я часто думаю: на кого вы похожи? Худенький брюнет… На Михаила Зощенко. Тихий человек, который вот-вот устроит скандал.

Николай усмехнулся.

Облако цвета голубого офицерского белья наплыло на солнце. Костыли погасли, председатель посмотрел на щит.

— Странно, — произнес он. — Отчего Вяземский сделал это сооружение таким высоким? От пола до потолка. На небольшом квадрате эти железнодорожные реликвии смотрелись бы лучше.

— Реликвии ни при чем. Раньше здесь стоял камин. Когда его убрали, стену плохо отштукатурили, и Вяземский решил закрыть ее щитом. Костыли появились позднее, сперва здесь висел самаркандский ковер.

Пораженный председатель приподнялся в кресле. Запахи дерматина и коврика пропали. Облако ушло.

— Что вы сказали? — глухо выдавил он из себя. — Какой камин? Повторите еще раз.

— Камин. Для престижного загородного дома камин тогда был обязателен. Неужели вы думаете, что богач мог сэкономить на нем?

Председатель товарищества по поиску надводных и подводных сокровищ почувствовал, что летит в пропасть. Стены комнаты разверзлись, и над его головой открылось ослепительно чистое небо. Полет прервался, председатель повис, не долетев до дна. Из пустоты до него стало доходить:

— Когда дом строили, он был за чертой города. Его все так и называли — загородный. Даже при мне старуха Крандылевская говорила…

«Загородный…»

— А вы сами-то камин видели? — хрипло выдавил из себя председатель.

— Нет, его убрали до того, как я въехал. Но каминную решетку видел. Отличная фигурная решетка, Вяземский очень гордился ею. Она была снята и стояла вон в том углу. Чугун. Отливали на Путиловском заводе. Он продал ее в минуту крайнего безденежья.

Сын лейтенанта Шмидта почувствовал, что всплывает. Достигнув наконец края пропасти, он выбрался на твердую землю.

— Что значит фигурная? Вы хотите сказать, что на решетке были какие-то фигуры?

— Три обезьяны, — медленно произнес критик, с интересом наблюдая, как движутся скулы собеседника. — Три чугунные обезьяны. Распространенный восточный сюжет: одна сидит, закрыв ладонями глаза, вторая — закрыв рот, третья — уши. Ничего не вижу, ничего не говорю, ничего не слышу. Решетку выломали, дымоходы заложили. Можете убедиться, приподняв щит.

Николай встал и осторожно, чтобы щит не сорвался с петель, заглянул под него. На стене, от пола до потолка, выступая из-под краски, ребрилась кирпичная кладка. Вздохнув, он ласково погладил ее.

— Так, говорите, три обезьяны? А где, скажем, сидела молчащая, вот тут?

— Тут, в центре.

Председатель товарищества покачался на носках. Доски под линолеумом ответили ему ласковым скрипом. Он весело потер руки.

— Отлично. Комнату мы осмотрели, проверю воду и газ и можете пускать сюда вашего питомца муз.

— А ключ?

— Ах, ключ! — Пальцы председателя нежно погладили в кармане металлический стерженек. — Понимаете, совсем забыл. Сегодня придет слесарь, будем делать дубликаты. Этот закажу первым. Вы сейчас уходите? Ничего, я завтра сам и отдам. Идет?

В правление Николай ворвался, как охотник, обнаруживший след зверя.

— Аврал! — бросил он двум галеасцам, которые, томясь, разглядывали у окна женский журнал «Лиза». — Сэм, сейчас же — во двор, караулить Малоземельного. Как только покинет дом — дадите сигнал.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился Федор.

— Пустяк. Вам и в голову не придет, — Николай говорил медленно, подбирая слова. — Я нашел загородный дом. Что вы так смотрите на меня? Я не сошел с ума. Нашел камин и даже сидящую перед огнем обезьяну. Наш час пробил. Федор, приготовьте лом и топор. Сэм, идите сторожить. Быстро, быстро!

Стоило только критику покинуть дом и удалиться в сторону троллейбуса, как председатель и работники правления вскрыли квартиру поэта.

Она встретила их настороженной тишиной.

Подведя своих соратников к поблескивающему богатырскими костылями щиту, Николай распорядился:

— Сэм, вы быстро рубите линолеум. Начинаете отсюда, делаете два длинных разреза, когда прорубите их, отваливаете лоскут. Вы, Федор, поднимаете доски… Не теряем времени, начали!

Заинтригованные члены товарищества, не заставляя себя уговаривать, приступили к работе. Когда квадрат линолеума с треском упал набок и открылись почерневшие старые доски, дворник, не мешкая, подцепил ломом среднюю.

— Жмите, Федя, жмите, только не сломайте.

Доска, вскрикнув ржавыми гвоздями, приподнялась. Из щели пахнуло тленом.

— Еще немного… Еще… Достаточно.

Опустившись на колени, Николай просунул

руку в открывшийся провал. Он протолкнул руку в подполье до самого плеча и замер. Дворник и слесарь-референт, затаив дыхание, следили за ним.

Освещенное бронзовым солнечным светом лицо председателя сделалось по-античному жестким. Костыли над его головой загорелись тусклыми факельными огоньками.

— Нашел! — выдохнул сын лейтенанта и начал медленно вытаскивать руку. — Я нашел клад.

Кочегаров ахнул: рука председателя тащила из подполья ларец.

История обнаружения кладов поучительна и, как правило, печальна. На человека, обнаружившего сокровище, его мстительные духи- хранители обрушивают все мыслимые неприятности.

Вот, что говорит прошлое кладоискательства.

Купец и археолог-любитель Шлиман раскапывает Гиссарлыкский холм. Пройдя стены древней Трои, он обнаруживает в комьях глины блестящие металлические подвески. Отослав рабочих-турок, они с женой продолжают копать. Из земли одна за другой показываются золотые диадемы и застежки, цепи и блюда, пуговицы и ожерелья. «Вот оно — сокровище царя Приама!» — шепчет удачливый купец. Клад сохранен и вывезен в Европу. И тогда весь ученый мир восстает против удачливого любителя. «Не так копал, не там нашел Трою, разрушил то, что нельзя было разрушать, оставил нераскопанным самое ценное». Огорченный Шлиман едет в Италию и умирает от пустякового воспаления уха.

Другой энтузиаст и меценат лорд Карнарвон приезжает по вызову своего друга-археолога Картера в Египет, в долину царей. Найдена гробница фараона. При свете свечей они сбивают печати с двери погребальной камеры, и из тусклого красного мрака появляются части позолоченной колесницы и ложе, украшенное головами фантастических зверей. А там, за следующей дверью, — саркофаг с мумией самого правителя, и снова золото, золото… Но недовольные божества тут как тут: не проходит и полгода, как лорд умирает от укуса комара.

Бросим археологию, посмотрим, как обстояли дела у других любителей добывать клады.

Француз и пират Лолонуа грабит города и захватывает в плен испанские корабли. Осадив на побережье благословенной Панамы городок Мерида, он обшаривает окрестный лесок. Не спрятали ли там испанские гранды, услышав о его приближении, свои сокровища? Вместе с матросом-негром он копает под толстоствольной сейбой и — о, удача! — их лопаты натыкаются на крышку сундука. Крышка отброшена, сундук набит до краев серебряной посудой. Разбогатевший пират садится на корабль и отплывает. Но клад не дремлет. Не проходит и месяца, как дарьенские индейцы захватывают корабль француза, а капитана варят в котле и съедают.

Еще один разбойник, капитан Кид. Командуя кораблем ее величества королевы Англии, офицер находит на островке в Красном море клад, бросает службу и поднимает на своем корабле черный флаг со скрещенными костями. Но, прослышав о том, что всем пиратам объявлена амнистия, возвращается в Европу. Есть шанс прожить остаток дней в достатке. И тут духи, оберегающие клады, находят, как отомстить. «Вы, — говорит судья, перед которым предстал бывший моряк, — не пират, а дезертир. А это совсем другое дело». Судьба капитана — виселица.

«О, меня звали капитан Кид. Когда я под парусом плыл…»

Кладов надо бояться.

— Спокойствие! Будьте джентльменами. Что за жалкое стремление вскрыть ларец немедленно? Сначала закройте дырку в полу… Вот так. А теперь приготовьте стол для хирургической операции. Будем работать в перчатках, с ультрафиолетовой гигиенической лампой и кухонным ножом.

Сын лейтенанта веселился.

Постелив на стол снятую с кровати Вяземского простыню, счастливые золотоискатели, затаив дыхание, приступили к извлечению самородка. Осторожно, чтобы не повредить ларец, Николай ввел под крышку лезвие. Осторожно нажал, крышка открылась, и жадным взорам галеасцев открылась испачканная желтыми пятнами ткань. В нее завернут какой-то предмет. Дрожащими руками ткань развернули…

В комнате воцарилась мертвая тишина. Она была такой густой, что ее можно было резать ножом. Под тряпкой оказалась всего лишь пачка разноцветных бумаг. Прошептав: «Не может быть!» — Николай отделил несколько листков.

— Печально, но факт, — глухо произнес он. — Облигация его императорского величества ипотечного банка. Одна тысяча рублей… Вексель кредитного на доверии товарищества города Самары — три тысячи… Кредитные билеты Ревельской совместной русско-английской страховой компании… — Он оглядел своих соратников. — Когда-то этим бумагам не было цены, на них мы могли бы скупить всю губернию, — сантехник тяжко вздохнул, а дворник по-коровьи переступил с ноги на ногу. — Мы могли бы для вас, Федя, приобрести пакет акций железной дороги, которая проходит через Арбатов, а для вас, Сэм, как для гражданина Соединенных Штатов, купить должность сборщика налогов в теплой Джорджии… Вы ошеломлены? Я тоже.

— Давайте посмотрим под полом еще, — взмолился сборщик налогов.

Оторвали две доски. В подполье было пусто.

— Я знаю, что случилось, — произнес сантехник. — Они вернулись, вынули яйцо, продали его, а на вырученные деньги купили эти бумаги. На ценных бумагах горят все. Капец!

Председатель правления молчал, он был бледен, Кочегаров, который первый раз видел его таким, испуганно смотрел на своего капитана.

— Кладите доски на место и прибивайте линолеум, — сказал наконец Николай. — Я пошел к себе. Когда кончите, вернете мне ключ.

Как известно, бывают поступки, которые лучше бы те или иные фигуранты истории не совершали.

Так, например, когда Другу народа Марату старая служанка сообщила, что ванна готова, суровому якобинцу следовало отказаться.

— Помоюсь в другой раз… Что-то сегодня не хочется, — должен был сказать он.

Но он этого не сделал, залез в ванну, а поскольку трибун имел привычку принимать вечерних просителей дома, то ему пришлось принять в порядке очереди и Шарлотту Корде.

— Что у вас за дело? — сурово спросил член Конвента.

— Письмо из провинции. Там заговор, — пролепетала девица. Она была не замужем и впервые смотрела на голого мужчину.

— Что ты боишься, дурочка? Никогда не видела народного трибуна?

Что произошло дальше, известно. Пока Марат читал, девица выхватила из лифа кинжал и вонзила его в грудь вождя. Затем последовали термидоры, брюмеры, и Франция снова получила монархию.

Так же совершенно напрасно секретарь Политбюро Горбачев однажды не отказался от путевки на курорт в Италию. Вообще от поездки туда. Отпуск он с супругой провел отлично, но последствия этого отпуска для великой страны были ужасающи.

— Ты смотри, какие тут отели! Махровые полотенца дают, халат купальный, попользуешься и можешь увозить с собой. А магазины, а рок-ансамбли! Нет, нужно завести это все у нас. Все переделать, перестроить. Поскорее, пока мы живы!

С ним не стали спорить. Затем последовали Карабах, Чечня, раздел Черноморского флота, УНА-УНСО, двадцать пять миллионов соотечественников за рубежом и, наконец, чемоданчик, который неосторожно открыл журналист Холодов.

Не следовало и председателю правления покидать своих товарищей в квартире поэта, потому что, спустившись на свой этаж, он увидел стоящую около дверей правления поджидавшую его компанию, один вид которой заставил искателя сокровища вздрогнуть. У дверей правления стояли директор «Атланта» в белом френче с охранником, стояло кресло с забинтованным и упакованным в гипс седоком, а около них суетился что-то объясняющий им единоутробный брат критика.

Завидя спускающегося по лестнице Шмидта, Вергилий облегченно вздохнул и тут же приступил к обязанностям переводчика:

— Наконец-то, дождались. Разрешите представить: глава фирмы господин Костакос. — Белый френч ласково кивнул. — Это господин Шмидт, — переводчик разразился длинной фразой, из которой владелец белого костюма должен был узнать, какую важную роль играет в доме хозяин кабинета. — Господин Костакос уже реализовал в нашей стране несколько проектов.

— А как же, наслышан, — Николай мучительно соображал, может ли владелец «Атланта» знать о посещении галеасцами Литературного архива и дома в Заозерске. — Рад познакомиться с представителями заокеанского бизнеса. Входите, располагайтесь. Скажите господину директору, что меня давно интересует Греция, — говоря это, председатель прикидывал, чем может грозить ему этот визит. — Правда ли, что в море близ Салоник обнаружена женщина, играющая в любовные игры с быком, — статуя, которую искали триста лет?

— В Греции каждый год делаются археологические находки, — туманно ответил Мелководский. — Господин Костакос пришел по делу. Он хочет уточнить, кому принадлежит сейчас дом. Ведь не Союзу же писателей?

— Нет. Все сметено могучим ураганом. Приватизирован и разваливается. Находится под особым покровительством мэрии. Недвижимость — самое дорогое, что открыло человечество после изобретения огня. Признайтесь, как вы с ними сработались? И откуда у вас греческий? Вы ведь англичанин. Раньше у них была переводчица-испанка. Ее шокировали некоторые их просьбы.

— С просьбами теперь все в порядке. А греческий у меня такой же, как и английский. Дело в том, что наш гость хочет снять на время квартиру в вашем доме.

Пол под ногами Николая мелко задрожал, как это бывает на далеких Курильских островах при начале землетрясения.

— У нас нет никаких свободных квартир, — председатель говорил зло и быстро. — Лавочка закрыта: пусть обращается к маклерам. Они найдут ему апартаменты в центре с видом на сфинксов или на коней Клодта.

Несмотря на то что заявление председателя было сделано на русском языке, оно вызвало неожиданно бурную реакцию со стороны механического экипажа. Электрическое кресло заволновалось и выбросило из антенны голубую молнию.

Выслушав коляску, директор «Атланта» вытащил из кармана компьютерную книжечку-справочник и, помигав ею, показал что-то Вергилию.

— Шпенглер, — удивленно произнес тот. — Фамилия человека, готового сдать свою квартиру «Атланту», — Шпенглер. У господина Костакоса есть его письменное согласие. Аренда на полгода. Все дела по сдаче квартиры в аренду будет вести департамент недвижимости. Вам не следует возражать, Шмидт, могут быть большие неприятности.

Словно подтверждая слова пушкиниста, электрическое кресло решительно повернулось на месте и покатилось к дверям.

— Наше время вышло. Прощаемся. Господин Костакос искренне благодарит. Ему было очень приятно поговорить с вами.

Механическая коляска исчезла, за ней исчез белый френч, последним направился к выходу охранник. В коридоре он столкнулся с дворником и сантехником, которые, закончив ремонт пола у Вяземского, возвращались в правление.

При виде электрической коляски Сэм испуганно отпрянул в сторону, а ошеломленный Кочегаров застыл на месте, как камень.

— Ростов? — спросил, проходя мимо него, мрачный кавказец.

— Арбатов, — негнущимися губами ответил галеасец, на что абрек удовлетворенно сказал: «А-аа-а!» — и проследовал дальше.

— Этого нам еще не хватало, — пожаловался Николай, когда вооруженная «Сезамом» дверь за атлантами закрылась, а его соратники застыли у стола, с нетерпением ожидая разъяснений. — В мирный писательский племсовхоз вламывается шайка хищных зарубежных скотопромышленников. Может быть, положить эту роковую шкатулку на место? Что сказал вам этот черноусый цербер, Федя? И что вы ему ответили?

— Он спросил, из какого я города. Я ответил — из Арбатова.

— И напрасно, надо было молчать. Не гарантирую, что у вашей сожительницы теперь не будет неприятностей… А как они ловко продали свои акции! Брали только доллары, которые назавтра взлетели в цене. Гениальная затея! Кстати, в кооперативе неплатежи, боюсь, что не смогу вам вручить очередную зарплату. Придется класть зубы на полку. В крайнем случае отдам вас во временное услужение к Паскину, у него, кажется, у единственного дела идут хорошо: ведь любовь человека к собаке зародилась еще в пещерах.

— Так что им все-таки здесь было нужно? — слесарь-референт зло посмотрел на своего председателя, а морщины на лбу дворника сложились в ижицу.

— Рвутся к нам под крышу. Боюсь, что не пройдет и недели, как по нашим коридорам и лестницам нельзя будет пройти, чтобы не наткнуться на телевизионщика или на реставратора. Интересно, они будут сверлить стены или только просвечивать их томографом? Одним словом, дела наши дрянь, господа.

Оставив дворника и сантехника обсуждать возможные последствия падения рубля и визита античных титанов, председатель покинул правление. Ему вдруг захотелось в тишину вязов. Захотелось походить по аллеям, послушать, как обмениваются собачьими новостями старушки, посмотреть, как их питомцы и питомицы гоняют по кустам котов. Может быть, даже просто посидеть на скамейке, не думая о таких ужасных вещах, как подвалы с гробами в загородных домах, мыслящие кресла, находки в Греции и судьба Шпенглера. Впервые в жизни председатель товарищества почувствовал себя смертельно усталым.

Сигнальный гудочек запорного устройства «Сезам» пел не переставая.

— Кто там? — недовольно спросил Николай.

— Дежурный по общежитию, — ответил старушечий голос.

Недоумевая, какого еще дежурного могло занести к нему, председатель нажал кнопку, разрешающую вход, и вскоре в комнату бочком протиснулся, настороженно посматривая по сторонам, старичок в парусиновых туфлях.

— Вы будете начальник? — спросили туфли. — Ваш человек от нас сбежал.

Николай понял, что речь идет об институтском общежитии.

— Сбежал и денег не отдал, — продолжал старик. — У наших студентов назанимал, а сам через окно ночью с чемоданом ушел. Я предупредил всех — входную дверь на ночь закрываю: кооператоры, у нас лица кавказской национальности, все комнаты сняли, девок водят.

Закрываю, сказал, а он — через окно. Они думают, что если я пенсионер…

Что думают доверчивые студенты и любвеобильные кавказцы, председателя мало интересовало.

— Что значит сбежал? — недовольно прервал он старика. — Это вы о ком? Неужели Сэм?

— Он.

Озадаченный председатель достал ключ от ящика, в котором хранил остатки правленческих денег, и открыл его. Денег не было. По лицу предводителя галеасцев пробежала черная тень.

— Ладно, я разберусь.

Не успел старичок удалиться, как за дверью послышались новые шаги и в комнату неловко, как-то боком протиснулся Кочегаров. Весь вид дворника выражал крайнюю степень смущения и вины.

— Входите, не стойте в дверях, Федя, — печально сказал Николай. — Все текущие дела побоку. В правлении траур. Я уже знаю: вслед за жителем Варшавы нас покинул еще один обладатель заграничного паспорта. Бежал, прихватив печать и энную сумму денег. Хуже всего, что деньги он главным образом взял у студентов. Почему вы не вскидываете руки вверх и не кричите: «Позор!»? Или вы уже считаете, что предательство больше не порок?

Заместитель председателя по уборке территории, продолжая двигаться боком, как краб, подошел к окну, вздохнул и уселся на стул.

— Отчего вы не смотрите мне в глаза? Или вы тоже занимали деньги? Сегодня по радио объявили, что доллар упорно ползет вверх. На валютной бирже паника. Вас не волнует валютный курс?

Кочегаров засопел.

— Знаете, Шмидт, — сказал он, поднимая наконец глаза на председателя, — я давно хотел вам сказать. У вас ничего не выйдет. Хрустальное яйцо… Теперь мне не хочется думать о нем. Я скажу вам больше — мне страшно. Эти атланты… Что делает забинтованный в коляске? Что за человек их директор? А потом, охранник. Он все время поводит локтем. Вот так. Знаете отчего? У него под мышкой пистолет. Я не хочу, чтобы в меня стреляли из пистолета. Когда-то в Коктебеле я спокойно ходил по берегу с одним линьком и меня боялась шпана. Сейчас боятся только автомата Калашникова. Вы никогда не возьмете в руки автомат. И я тоже. Последний раз я поверил, когда мы с вами ломали пол, а теперь я не верю, нет.

— К чему вы это, — тревожно спросил Николай.

— Я уезжаю. Я не бегу, как Наседкин. Я пришел к вам. Знаете, почему он убежал? На человеке, который поймал нас на чердаке, были кроссовки с красными ромбами. Помните рабочих в Царских Прудах? На них на всех были такие кроссовки. И у телевизионщиков тоже. Это конец, Шмидт. Они не отстанут. Они поселятся в доме и начнут искать. Сломают все полы и стены, а потом убьют вас… Сэм убежал, а я честно пришел и честно говорю. Я не верю. Займите мне на дорогу, и я уеду в Арбатов. Моя женщина пишет, что на том месте, где был сквер, выстроили шикарный особняк и в нем теперь казино. Месяц назад один человек выиграл двадцать тысяч. На них можно спокойно жить целый год. Я тоже хочу выиграть.

— Хотите получить от жизни свои дивиденды? Вас ждет очередное разочарование, Федя. Все изменилось. Счастье больше не сдает козырные карты мелким искателям приключений. Место у окошечек учреждений, где шуршат купюры, заняли молодые люди в костюмах от Кардена и Зайцева. Они подъезжают к дверям на «вольво» и «ауди», и кассиры, по свежепахнущим авизо, выдают им столько пачек, сколько укладывается в кейс. Все, от директора банка до кассира, знают, что авизо поддельные… Вам больно за неверно прожитую жизнь?

Кочегаров тяжело вздохнул:

— Почему неверно? Угол на старости лет у меня есть. Просто у нас с вами, Николай, многое не получилось. Может быть, мы не вовремя родились, а?

— Может быть, — Николай вздохнул. — Говорят, что все города стоят на огромных каменных плитах. Эти плиты непрерывно движутся, они наползают и подминают друг друга под себя. Так и люди. Потрогайте мое сердце. Оно сокращается шестьдесят раз в минуту. Как мало! Я всегда хотел радоваться жизни, а она отказала мне в самом простом — во взаимности. Мы расстаемся. Должен признаться, Федя, я не тот, за кого себя выдавал. Я никогда не был директором фирмы, которая импортирует кактусы из Мексики, никогда не был в Акапулько и не летал над Антильскими островами. В меня не стреляли из винтовки М-18, и я не был под судом за нелегальный провоз валюты. Адвокат Пилсудский не защищал меня. Подозреваю, что такого адвоката в России никогда не было… А поиски яйца? Нелепый эпизод. Я пытался поступить так, как поступали все — сменить кожу. Сыграть роль, надеть на голову картонный ящик. Ведь всю жизнь я был школьным учителем и преподавал географию и астрономию. И родился я не в шикарном Сочи, а в маленьком заштатном городе, где до сих пор живет моя несчастная мать.

— Отец бросил ее?

— В общем, да. По характеру он был бродяга и только недавно вернулся в лоно семьи. Мать пишет, что теперь он изобрел универсальное лекарство от всех болезней. Если бы мы нашли яйцо, я бы отдал ему свои деньги, чтобы он облагодетельствовал человечество.

— Видите этот парк, — спросил он. — Профессору-ботанику, который закладывал его в конце прошлого века, все говорили: ничего не выйдет, вырубят или вытопчут, а на пустыре построят карусели, чтобы зарабатывать деньги. А скорее всего, вас посадят, обвинят в растрате сумм, которые царь и Дума отпустили на создание парка. Профессор молчал и вместе со студентами ковырял лопатою землю. Ему некуда было отступать. Так и мне, Федя. Правда, профессора не забыли. После всех неприятностей, которые у него действительно были, какие- то сердобольные люди похоронили его прямо в парке. Могила под красноствольной березой. Кто-то до сих пор раз в год приносит и кладет на нее цветы. Выходит, что профессор ковырял лопатой суглинок не зря… Что-то сломалось, Федя, все пойдет теперь не так, как раньше. Но я остаюсь, я решил искать хрустальное яйцо до конца. Я отпускаю вас. Надеюсь, что арбатов- ская вдова еще не прописала в своем сердце никого другого. Торопитесь, как раз успеете посмотреть вместе с ней тридцать вторую серию мексиканского сериала. Поезжайте. Вот вам рубли, которые еще оттягивают мне карман. Они у меня последние, но возвращать их не надо.

Не говоря ни слова, Федор сунул в брючный карман протянутые Николаем бумажки. Они обнялись, причем Кочегаров издал носом звук, очень похожий на звук велосипедного насоса.

— Ничего, ничего. Если в Арбатове у вас сорвется, Козьма Прутков всегда примет вас.

— Прощайте, Шмидт, — пробормотал Кочегаров, неловко повернулся и тяжелой походкой грузчика вышел из комнаты, не затворив за собой сразу потяжелевшую дверь.

— Вот и все. От армии, с которой Наполеон вступил в Россию, осталось не то десять, не то пятнадцать полков, — печально сказал сам себе Николай, возвращаясь к опустевшему столу, — но впереди Наполеона ждал Париж. Парижа у меня нет. Остается надеяться; что в один прекрасный серый туманный день раздастся телефонный звонок и суровый мужской голос попросит о свидании, чтобы сообщить мне что-то очень важное. Авось не убьют. Надо ждать.

Звонок раздался раньше, чем предполагал председатель правления.

Был полдень. Николай стоял у окна, наблюдая, как к городу подбирается гроза. На северную столицу наползала туча. Брюхо ее светилось, а спина оставалась синей. Под брюхом метались молнии. Ударил ветер, зазвенело стекло. В парке согнулись деревья. Дождя не было. Каждая вспышка молнии запечатлевала происходящее: над песчаной аллеей летела старуха с собакой. Они летели, то приподнимаясь над землей, то касаясь ее ногами. Николай захлопнул окно.

Гроза прекратилась так же внезапно, как началась. И вот тогда-то зазвенел телефон. Сквозь скрипы и щелчки уходящей грозы в трубке еле слышно пробивался девичий голос:

— Мне Николая. Не знаю, как отчество. Шмидта.

— Я слушаю вас.

Дальше то, что говорила девушка, пошло клочками:

— …Когда это случилось… Я выполняю его просьбу передать вам… Он говорил, что вспомнил… Увезли в клинику…

Незнакомка говорила о чем-то очень важном.

— Кто вы? Кого увезли в клинику? Успокойтесь и повторите снова…

— Никодима Петровича… — Телефонная трубка жгла ухо. — Он сказал, что для вас это будет большой радостью… Ведь вы просили его, а он обещал.

Раздался электрический грозовой щелчок. Разговор прервался. Трубка злорадно загудела.

«Никодим Петрович»… — перед мысленным взором экс-вождя галеасцев встала комната, загроможденная старинными вещами, буфет — и в нем под стеклом коричневые черепки извлеченных из могил амфор. «Немедленно на Ропшинскую. Кому-то из соседей он оставил что- то важное».

Троллейбус катил, подпрыгивая на асфальтовых ухабах, водитель, причмокивая губами, погонял его, как лошадь.

На остановках со щелканьем кнута открывались и закрывались двери.

Вот и дом. Лестница. Дверь с гирляндою звонков. Николай, не долго думая, нажал верхний. Дверь сразу же отворилась. На пороге стояла девушка.

— Это я вам звонила, — торопливо и жалко заговорила она. — Не будем заходить ко мне в комнату — у меня беспорядок. В квартире никого нет, можно говорить здесь, в коридоре. Когда Никодим Петрович заболел, я ухаживала за ним. Порой он говорил странные вещи. Вам принести стул?

— Не нужно. Скорее! Что с ним, что он велел передать?

— Да, да, я расскажу вам все.

И она торопливо стала говорить, что старый искусствовед в бреду вспоминал раскопки приазовских курганов, экспедицию на остров Змеиный, где искали остатки древнегреческого храма; вспомнил реставрацию вазы из малахита, разбитой во время посещения музея миллионером Хаммером; говорил о том, что после этого приезда из экспозиции ночью были сняты и увезены какие-то картины.

— Это особенно волновало его. Вспоминая, он плакал. А перед самой смертью позвал меня и сказал, что нашел письмо, которое очень заинтересует вас. Вас он запомнил. Письмо, как он сказал, было частным, не представляло никакой ценности, и он, уходя, забрал его. Оно было адресовано человеку, который в то время уже не работал в музее.

— Где письмо? Оно у вас?

— Сейчас я его принесу.

Вот он, потертый в углах конверт с выцветшей надпечаткой «Эйр мэйл». Неужели еще одно разочарование? Что мог знать старик о причинах интереса, который Николай проявил тогда к судьбе неизвестных ему беженцев? Конверт был вскрыт. Длинные, аккуратно сложенные, покрытые сиреневыми буковками листки. Девушка с интересом смотрит, как вертит их в руках гость. Текст читается не очень ясно… Но вот — «В городе появились слухи о спрятанном кладе…» «Место это, с его слое…»

— Это именно то, что вы ждали от Никодима Петровича?

— Да. Кажется, то. Благодарен, но очень тороплюсь, — он направился к двери. Заветное письмо похрустывало в кармане.

— Знаете, отчего я позвонила вам? — робко, вслед сказала девушка. — Я часто вас вспоминала. Уходя, вы тогда пошутили: назвали меня королевой. Никто никогда не называл меня так. Я прекрасно понимаю, что это была шутка. Но я часто потом думала, почему вы один обратили на меня внимание?

Николаю показалось, что она всхлипнула. Он повернулся, поймал ее руку и, поцеловав, сказал:

— Нет, нет. Вы прекрасны. Вы Наташа Ростова и Татьяна Ларина в одном лице, клянусь, — после чего торопливо вышел на лестницу.

Вниз он летел скачками, перемахивая сразу через несколько ступеней. Стука двери не было: Наташа Ростова и Татьяна Ларина, стоя наверху обнявшись, плача, слушали его прыжки.

Назад он шел, торопясь, через центр. По разбитым рельсам гремели трамваи. Около подземных переходов и входов в метро образовывались водовороты. Людей засасывало под землю. Надписи на витринах «Sale» и «Closed» кричали о том, что город, как змея, меняет кожу.

Свернув с главного проспекта, он очутился около старого замка. Красные стены нависали над улицей, как утесы. Под стенами горбатились коротенькие чугунные мосты. Они стояли на земле, как напоминание о том, что замок был когда-то окружен рвами.

Придя домой, Николай сел за стол, разложил перед собой письмо и стал его читать. Бумага потерлась, буквы осыпались. Приходилось разбирать каждое слово.

«Дорогой Иван!

Пишу тебе, пережив самые тревожные годы своей жизни. После Магдебурга и Парижа, где я так и не смог найти для себя ничего мало- мальски подходящего, очутился в экзотической Индии. Как зоолога, изучавшего в свое время миграции птиц, гнездящихся на озерах Казахстана и Каспия, меня взяли в местный зоопарк. На удивление мое, он оказался хорошо обустроен, с разнообразной фауной. Администрация — почти одни англичане. Идет уже шестой месяц, как я работаю с ними. В этом году рано начались муссонные дожди и улицы старого города, где я живу, ежедневно превращаются в озера и реки. Но для меня даже это тяжелейшее время, когда кажется — дышишь не воздухом, а одной распыленной водой — благо, оттого, что тут работа, и можно вволю вспоминать все, что было в прошлом, не заботясь о куске хлеба насущного. Ты — историк, и поэтому описывать тебе наш зоопарк не буду — все равно не сможешь оценить, что собрано здесь, и не тебе жаловаться на то, чего нет.

У вас в Петрограде уже давно спокойно, а у нас на севере в Пенджабе то и дело вспыхивают религиозные битвы, и поскольку в Дели проживает много мусульман, то бывают дни, когда вечером лучше не показываться на улице. Впрочем, Восток — это Восток, а он всегда был терзаем распрями и междуусобицами. Против моего окна стоит английский патруль, и, глядя на солдат, невольно вспоминаешь слухи (а им уже много лет!) о неизбежном исходе отсюда людей с белой кожей. Нет более беспомощной и более ранимой науки, чем твоя история: какой урок можно извлечь из столетнего господства европейцев на этом обширном полуострове? Чему научила их судьба других властителей? К чему шли на нем непрерывные войны?

Всякий раз, когда на улицах начинают стрелять или раздаются крики бегущих, я вспоминаю наш Петроград и последние дни перед отъездом. Особенно часто, даже во сне, меня посещает видение: я, Эвелин, слуга и двое племянников Карла раздаем и прячем все ценное, все, подлежащее хранению. Кстати, племянники оба погибли в Риге, как только приехали туда, — была попытка коммунистического реванша, остатки распущенной большевистской дивизии пытались захватить Сейм. И еще — ночной переход границы под Псковом и проводник, старый эстонец, который, как мне казалось, все время прикидывал, не выдать ли нас. А далее — начало наших с Эвелин голодных странствий по Европе, которая в предвоенные годы казалась такой гостеприимной и сытной.

Здесь, в Дели, я продолжаю заниматься птицами, для чего каждый октябрь уезжаю на юг, в Мадрас. Там заповедник Ведантангал, болота и озера, на которые зимой, гонимые, как и мы, холодами России слетаются из просторов Казахстана и Прикаспия пернатые. Ах, с каким восторгом бы я перечислил, кого там встретил! Да что тебе до птиц — разбитый фриз из Кафы или могильная плита из Херсонеса тебе в тысячу раз интереснее. Увижу ли я когда-нибудь берега Тавриды?

Эвелин очень любит ездить со мной в Ведантангал и говорит, что Дели ей несносен и что только в Мадрасе она чувствует себя как дома. Как твои дела? Что музей? Не обрушились ли с его крыши взирающие на город суровые греческие девы? Что они видят, я знаю — как можно не следить за тем, что творится на Родине.

Письмо пересылаю с надежным человеком.

Получил ли ты мое послание, в котором я доверял тебе нашу тайну? Старый слуга, который помогал нам прятать вещи, догнал нас с большим опозданием и рассказал, что в городе появились слухи о спрятанном кладе, отчего он перенес его в более безопасное место. Место это с его слов я отметил на плане дома крестиком. План у нас с Эвелин, и я часто, вынув из шкатулки, рассматриваю его. Зачем, для кого этот крест? Надежды нет! Увы!

Эвелин кланяется вместе со мной.

На обороте письма было выведено: «Получено от работника делийского зоопарка Андре Фандерфлита 13 мая 1936 года».

Так вот куда занесло секрет последнего тайника! Дели. Индия. Жив ли автор письма? Хотел возобновить отношения с другом, хотел приехать? Не потерял надежд? Недаром он пишет, что часто смотрит на план.

Перед глазами председателя возник чертеж с крестиком, аккуратно посаженным около одной из стен. Тут, совсем рядом, может быть, под ногами…

Индия… Это потребует не много денег. Малосостоятельный бизнесмен, потерпев катастрофу в издательском деле, делает небольшой шоп-тур в страну, где самые дешевые в мире магазины… Но откуда взять денег на поездку?

Отперев стол, Николай еще раз с ожесточением перерыл его. Ни банкноты… Но, когда ящики были поставлены на место, перед председателем правления на столе остался листок — обложка книги, найденной в сундуке.

Скоро он уже сидел на продавленном диване у Малоземельского, а хозяин, вооружившись лупой двойного увеличения, внимательно рассматривал трофей. Изучив его и издав губами поцелуйный звук, он подошел к книжной полке и полистал несколько справочников.

— Это обложка изданного в 1916 году сборника «Пета»: Асеев, Чартов, Хлебников. Тираж издания ничтожный, а значит, какую-то ценность представляет даже одна обложка. Но самое главное не это. Видите, на обложке автографы? Можно ожидать любой неожиданности. Но тут я пас. Обложку надо показать букинисту. Только будьте очень осторожны. Клочку бумаги с небрежной подписью «Блок» или «Гумилев» сейчас нет цены. Впрочем, ни Блок, ни Гумилев тут не читаются. Все равно, сходите. Ну, как?

— Никогда бы не подумал, что это может цениться.

— Сходите, сходите.

«Что ж… Индия, стоит рискнуть. Скорее всего, букинисты дадут жалкие гроши, но надо с чего-то начинать».

Провожая Николая, критик в дверях негромко сказал:

— А Шпенглер таки всплыл.

— Около Адмиралтейства? — мрачно пошутил председатель правления, но, посмотрев на критика, понял, что шутки здесь неуместны.

— Похороны послезавтра. — Малоземельский нахмурился. — Будут расспрашивать о нем — вы ничего не знаете. Никаких дел с ним не имели. Оказывается, авто от Бурнета было не единственным. Закат Европы. Скажут «Шпенглер» — с трудом вспоминайте. И ни в каком «Камаринском мужике» вы не были.

Коллекции бывают разные. Жители Суматры — даяки — коптили и бережно сохраняли отрезанные головы побежденных врагов. У египетского фараона было собрание гепардовых шкур. Гепардов фараон всех убил лично. Клеопатра и римлянка Мессалина увлекались разноцветным жемчугом. У французской королевы Марии-Антуанетты было четыреста пар туфель. Швед Линней собирал стебельки трав и чучела птиц. Купец Третьяков покупал картины.

В двадцатом веке дело коллекционирования сделало зигзаг. В моду вошли оригинальные коллекции. Один чудак в Бразилии всю жизнь копил женские каблуки. Чтобы разместить коллекцию, пристроил к дому галерею. Появились собиратели камней. Не опалов или топазов, а самых обыкновенных камней, лежащих под ногами.

— Вот этот камешек я подобрал на мысе Край света, остров Шикотан, — объясняет такой любитель. — А этот мне принесли с вершины Эвереста. Вон тот булыжник подняли с мостовой, по которой везли с вещичками высылаемого за пределы страны Троцкого…

Почтовые марки, монеты, открытки и конверты. Чего только не встретишь в доме человека, пораженного бациллой собирательства!

Но среди увлечений книги занимают особое место. Закопченная голова пугала, жемчужина, величиной с орех, вызывала нездоровое желание убить владелицу и завладеть сокровищем. Даже вокруг марок и открыток всегда наблюдается мелкий ажиотаж. И только книги требуют к себе строго почтения и энциклопедических знаний.

— Хе-хе, вот средневековая кашмирская рукопись. Миниатюры неизвестного художника. Шестнадцатый век. Иллюстрации к рассказу о старике, выдавшем дочь замуж за башмачника. На рисунке, изволите видеть, старик упрекает башмачника за жестокое обращение с женщиной, а та стыдливо прикрывает лицо уголком сари, — захлебываясь от восторга, но сохраняя внешнюю невозмутимость, показывает коллекционер свое сокровище. — А это Евангелие — края обуглены — спасено из горевшей избы староверов. Верхняя Печора, восемнадцатый век, царь Петр Алексеевич изволил наводить свои порядки… А это «Садок судей», второй сборничек футуристов. В части тиража сбилось клише, цветы на обложке напечатаны дважды. Редчайшая вещь! Уникум. У нас и за рубежом известно только пять.

Слушатель млеет.

Магазин «Букинист» располагался в арендованном у города помещении детского кафе «Ромашка». Здесь Николай нашел единственного продавца-скупщика, старичка, сидевшего за розовым прилавком. Старичок был похож на добродушного рождественского деда. Завидя председателя, рождественский дед отложил в сторону книгу, которую читал, и доброжелательно посмотрел на гостя.

— Вот принес кое-что, — сказал Николай и выбросил на прилавок свой кейс.

Рождественский старичок так же ласково посмотрел на чемоданчик.

— Раритеты берете? — спросил Николай. — Махнем, не глядя?

— А что у вас? Книги, гравюры, маргиналии?

— Так, кое-что…

Старичок стал еще ласковее:

— Показывайте, показывайте — здесь никого нет. Рад буду посмотреть. Да вы не стесняйтесь. Народ сначала валом шел, при Гайдаре чемоданами носили. Настоящий библиофил нынче где? Кто уже уехал, кто сидит за неуплату налогов, прячет деньги. Всем не до книг. Цена падает.

«Ну, это ты, сволочь, врешь, — подумал Николай. — Если люди прячут деньги, то они и к тебе ходят».

— Манускрипты покупаем? — и он, раскрыв кейс, вытащил бережно вложенную в прозрачную канцелярскую папочку фандерфлитовскую обложку.

Старичок взял ее в руки, посмотрел через очки, затем вытащил из-под прилавка лупу с еще большим увеличением, чем у Малоземельского, и начал внимательно разглядывать каждую буковку.

— Должен разочаровать — ничего особенного, — вздохнув, наконец сообщил он. — Но ведь вы в стесненных обстоятельствах, не правда ли? Если так, то могу пойти навстречу. Только для вас. В отечественных предпочитаете?

— В долларах.

Старичок вздохнул:

— Двести. Но, повторяю, только учитывая момент. Чтобы помочь вам. Сами видите — ничего особенного — оторванная обложка, да еще с чернильным пятном.

Николай подвинул прозрачную папочку к себе:

— Вы сказали «двести»? Смешно, уважаемый. — Старичок забеспокоился:

— А сколько бы вы хотели?

Председатель, которому и в голову не могло прийти, сколько может стоить оторванный от книги 1916 года издания грязный листок, решил играть на повышение.

— Я-то знаю, сколько, — солгал он. — Знакомый библиограф возил в Москву ксерокопию. Автографы видите?

— Пусть будет по-вашему — пятьсот, — горестно произнес рождественский дедушка и подвинул папку к себе.

— Нет уж, папаша, не смеши, — Николай вернул ее. — Настоящая цена — или я иду на Старорусскую.

Название улицы, которое председатель назвал наобум, почему-то взволновало старичка. Он снова достал лупу и начал еще раз изучать злополучную обложку.

— Тысяча, — печально сказал он наконец.

— Зеленых?

— Баксов.

— Нет.

Николай решительно вложил папочку в кейс и, бросив взгляд на задернутую занавеской дверь, которая вела из магазина куда-то в подсобное помещение, шагнул к выходу. Занавеска немедленно шевельнулась.

Выйдя на улицу, Николай переложил кейс из руки в руку, и тотчас из магазина выскочил старичок. Личико его из розового стало малиновым. Он подскочил к председателю правления и, приблизив личико к груди сына лейтенанта, вполголоса проговорил:

— Две тысячи.

Николай посмотрел поверх его головы. Дверь магазина теперь была широко открыта, и в ней стояли два коротко остриженных молодца с квадратными плечами.

«Вовремя я покинул этот пряничный домик», — подумал он.

— Хорошо, уважаемый хранитель папирусов. Три. Деньги сейчас и прямо на улице. В магазин я не пойду.

— Айн минут, — старичок убежал, вернулся и, прикрывая телом, незаметно сунул Николаю зеленую пачечку.

— Не кукла? — спросил председатель. — А то при мне вчера в супермаркете приезжему за ключ и документы от «девятки» дали полкило бумаги. Отойдемте к стене. Будете передавать мне бумажки по одной. Считаем вместе… Одна… Две… Три тысячи. Ох, продешевил! Ну, да для хорошего человека чего не сделаешь. Адьё, профессор!

Удаляясь, Николай несколько раз обернулся. Дверь магазина теперь была плотно закрыта.

— Ни за что бы не подумал, что за грязную бумажку отхвачу такую кучу денег. Нет, все- таки книга — источник знания. А старичок — типичный наводчик. Интересно, чьи это были автографы — Луначарского, Фрунзе, Есенина?.. Индия теперь у меня в кармане. Завтра же покупаю билет на Дели. Две недели под фикусами и пальмами, слоны и махараджи, плюс встреча с последним из Фаберже…

Давний спор ученых — произошло человечество от одного вида обезьян или от двух? — можно считать решенным. Ответ дает беспокойное племя туристов. Даже поверхностный взгляд на него позволяет утверждать — от трех. Чем иначе можно объяснить огромную разницу между ними, которая видна простым глазом?

Прихотливая река, вливающаяся ежедневно в конторы туристических фирм, состоит из трех разных потоков. Один, слабенький, который с каждым годом делается еще жиже, — это одетые в поношенные двубортные пиджаки мужчины и женщины в платьях неопределенной длины и неопределенного цвета. Каждый из них приехал в турагентство на троллейбусе или трамвае прямо из библиотеки или подлежащего приватизации и закрытию научного института. Это они, в то время как вся страна мечется, бормоча как молитву иноземные слова «дефолт» и «дивиденд», добросовестно ходят по утрам в свои умирающие учреждения, рассчитывают там вероятность столкновения электронов, пишут рефераты «Серебряный век русской поэзии», выдают пенсионерам в районных библиотеках книги Понсона дю Тюрайля и справочник «Что нужно знать при желчнокаменной болезни?». Купив на собранные с трудом и занятые деньги самые дешевые путевки, приезжают в аэропорт с потертыми рюкзаками и чемоданами, с которыми еще их матери во время войны отправлялись в эвакуацию. Попав в Афины, добросовестно карабкаются по белым, пачкающим брюки камням Акрополя, а в Лувре весь отведенный для посещения музея час простаивают перед картиной, на которой Леонардо неосторожно изобразил непонятно кому улыбающуюся женщину.

Второй поток могуч. Лица, составляющие его, подъезжают к турагентству на такси и по дешевке купленных в Финляндии «Жигулях». В багаж аэропорта они сдают матерчатые чемоданы необъятных размеров и картонные ящики, полные неожиданных вещей — от бутылок «Карельского бальзама» до консервных ножей производства Новолипецкого завода металлоизделий. Причем сдают в количествах, которым могли бы позавидовать Гаргантюа и Плюшкин. Но сдающие знают: спрос на этот экзотический напиток и на ножи существует только в той стране, куда летит самолет, и именно в ней.

Это они привили к могучему дереву русского языка пугающий отросток «шоп-тур». А если смотреть дальше — наполнили около станций метро шеренги похожих на коробки из-под ботинок ларьков со спиртом в литровых бутылках, водкой «Смирнофф» и женскими трусиками в крошечных прозрачных пакетах.

Прилетев в незнакомую страну, они дружным десантом покидают самолет и сразу же бросаются по одним им известным адресам к лавочкам и магазинчикам с дурно пахнущими кожаными куртками и лежалым дамским бельем. Это «челноки». Собственно говоря, они уже и не туристы. Однажды избранный маршрут они повторяют каждый месяц. Спроси «челнока»:

— Артемиду или Айя Софию видел? — Скажет «да». Артемида, по его мнению, — армянское женское имя, а Айя София — столица Болгарии.

И наконец, третий поток также полноводен. Составляют его люди, сделавшие своей профессией вывоз по лицензии таких неаппетитных товаров, как нефть и алюминиевые бруски и ввоз по контракту таких вкусных, как коньяки и бананы. Это новые русские. За границей они не отдыхают, а тратят деньги. Представитель этого племени только спускается с трапа «боинга» (рейс Лондон — Лас-Пальмас), а белый «пежо» уже ждет.

Пятизвездочный отель.

— Вот ваш ключ от номера. О да! Мы уже год, как говорим по-русски. Завтрак в номер?

— Виски с тоником. «Арабика» в постель.

Все ясно.

— Сколько ему лет, этому русскому? Как ты думаешь, Хозе?

— Тридцать.

— Бабе тридцать три. И она не русская. Подцепил в Лондоне. В прошлом месяце она была здесь с арабом.

О, русский за границей! Ты изменился до неузнаваемости. Это американцы, те, что вместе с Марком Твеном совершили в 1867 году путешествие из Америки в Европу через океан на пароходе, и те, что летят в наши дни на серебристом аэробусе над теми же водами, различаются немногим. Твидовые в полоску брюки сменены на застиранные «Ливайс», а у сданных в багаж чемоданов появились колесики. Все остальное, а главное повадки на чужбине, не изменилось: «О, йес! Садимся в автобус. Сколько лет этой башне и кому отрубили голову на этой площади? О, йес!»

И французы, сменив брюки и юбки на джинсы, все так же бегают по камням Эскуриала и Суздаля, восклицая: «Магнифик!» и «Ремаркабль!».

А русские?

Где приезжий в темной визитке и шляпе, что катил в легком ландо по узкой горной дороге над самым Баденским озером? Больная печень. Курский помещик на водах. Оранжевое, похожее на испорченный апельсин солнце нехотя опускалось в воду. Ландо затемно въезжает в городок и останавливается около здания с игривой надписью «Казино». Здесь помещик за одну ночь спустит все деньги, необходимые ему для лечения.

Где его собрат, что каждый вечер сидит в ложе парижского театра и ждет, когда голос примадонны оборвется на верхнем «ля»? Тогда он вскакивает и бурно аплодирует, а потом уходит в свой скромный гостиничный номер и молча лежит, глядя в потолок. Будет что вспомнить долгими мариупольскими или таганрогскими вечерами…

Неудивительно, что ранним утром около офиса фирмы «Садко» согласно этому делению собрались, не смешиваясь, три разных табунчика. В одном стояли прибывшие на личных машинах, желающие, как и председатель правления, полюбоваться сокровищами Индии. Эти были одеты с иголочки, с чемоданами турецкой кожи, а иногда даже с изобретенными японцами модерн-баулами на колесах. Во втором — угрюмо ждали отправления дети мрачного шоп-племени. Их отличала униформа — пестрые спортивные костюмы и матерчатые, связанные в пакеты необъятных размеров, саквояжи. В сторонке мыкался взвод пилигримов, одетых в застойные костюмы, с рюкзаками, маршрут их лежал в Соликамск, они уже знали, что автобус им будет подан в последнюю очередь, а рейс на Пермь, скорее всего, отменят.

Но именно к их разговорам Николай почему-то прислушивался с особым интересом.

— В 1965 году сплавлялись мы по Катуни. У Большого буруна нас как швырнет. Носом о камень! Очухались в воде, у каждого в руке весло.

— А я попала в тур на острова Франца Иосифа. Единственный тур — больше его не повторяли. Шли мы туда на «Академике Ферсмане», высадились на остров Хейса. Идем, а на берегу каменный гурий и дощечка: «Здесь были обнаружены останки членов экспедиции Смита». Зашли за гурий, а там белый медведь!

— Да-а… Ах, как славно было!

И глаза бывалых туристов заволакиваются голубой мечтательной дымкой.

Николая неудержимо потянуло к ним.

— Романтика дальних странствий? — сурово сказал он, перейдя нейтральную полосу, которая отделяла испытанных палаточников от челноков и постояльцев четырехзвездочных отелей. — Не лейте слезы, есть и сейчас кое-что хорошее. Недавно беседовал с одним дельцом: компания предлагает за умеренную плату посещение бермудского треугольника.

— Бермудского! — ахнули бывалые и с жадностью накинулись на Николая. — Настоящего? Каким образом?

— Теплоход. Одна неделя. Держателям акций банка «Агро» скидка.

— Позвольте, позвольте, но писали, что никакого треугольника нет, что все это газетные утки.

— Была утка, а теперь нашли. Настоящий треугольник. Желающие могут потрогать руками. Особенно удобно пожилым, не надо лезть на гору или сплавляться по реке. Приплыл на теплоходе, опустил руку за борт и потрогал. У меня дома даже есть проспект. Знал бы, взял показать! А еще слышал: в Курске туристам предлагается «Путешествие к центру Земли». Они придумали…

Но тут внимание председателя привлекла стоявшая спиной к нему блондинка. Что-то знакомое почудилось ему в этой спине. Подойдя, он тронул блондинку за локоть, а когда та обернулась, удивленно развел руками:

— Ба! Вот не ожидал. Капитолина, какими судьбами? Тоже решили проведать дальние страны? Пирамиды, Нил, Египет? Вы хорошеете с каждой поездкой.

Молодая труженица архива еще больше осветлила волосы и обзавелась длинными испуганными ресницами.

— Что же вы меня тогда бросили? — парировала она. — Были целый вечер в одном городе и не зашли. Не по-джентльменски. Тоже летите? Надеюсь, не шопинг?

— Еще бы! Дела. Небольшой саммит в Индии, подписание протокола о намерениях. А вы мне не ответили, куда собрались. Африка? Я угадал?

Девушка радостно кивнула.

— Марокко, до Рабата. А там придется добираться.

— Жених наконец прислал вызов? Но почему тогда тур? Вам же не нужен обратный билет. Назад лететь вы не собираетесь. Ну-ка, посмотрите мне в глаза. Вызова нет?

Глаза Капитолины наполнились слезами.

— Нет, — печально призналась она.

Председатель товарищества сочувственно покачал головой.

— Свалитесь ему как снег на голову? Отчаянный поступок. Он часто вам писал? Ну-ка, посмотрите мне еще раз в глаза… Ни разу. Тогда я могу рассказать, что вас там ждет.

— Его родители очень богаты, у них два дома.

— Ну, да. В марокканской глубинке считается богатым каждый, у кого больше трех верблюдов. Так вот, вас ждет премиленькое путешествие. Вы долетите до Рабата и там с большим трудом — ведь по-арабски вы не говорите — разыщете нужный автобус. Через двенадцать часов езды по жаркой пыльной пустыне окажетесь в таком же пыльном и жарком городке. Хорошо, если вам удастся в тот же день найти дом жениха и переполошить всех его жен.

— Каких жен? Откуда вы взяли, что у него есть жены?

— В пустыне без женщин невозможно. Перетирание пшеничных зерен и квашение верблюжьего молока требует рук. Так вот, увидев вас, он не отправит вас назад в Россию, а с удовольствием женится. Вы станете пятой женой и каждое утро будете подавать кожаные туфли свекру, а свекровь спрячет все ваши вещи в сундук с большим замком. В город вы будете выходить, закрыв лицо, а телевизор смотреть отдельно от мужчин на женской половине. В кинотеатр попадете первый раз через год, а через пять лет семейный совет разрешит вам съездить на недельку в Псков похоронить старушку-мать. Она у вас жива?

Капа всхлипнула.

— Жива. Вы — ужасный человек… В Марокко есть большие города. Там проходит ралли Париж — Дакар.

— Да, но его машины проскакивают всю страну на большой скорости. Сказать, где вы будете жить? Ваш городок окажется крошечным — сорок глинобитных домиков на кривых улочках. На улицу не выходит ни одно окно, все выходят во двор. Я не говорю уже о том, что все дома белые. Вы не представляете себе, как тошно жить в городе с одними белыми домами. Хорошо, если свадьба будет со скачками на конях и стрельбой в воздух, а то все может ограничиться одной мужской пирушкой без женщин.

Капитолина заплакала.

— Но я уже продала все вещи, — давясь слезами, сказала раба архива. — Что же мне теперь делать?

— Дайте мне ваш билет и путевку, — сказал Николай. Его лицо пожилого атлета в эту минуту помолодело. Приняв из рук девушки разноцветные листки, он одним движением разорвал их. — Вот и все. Оставайтесь здесь и ждите. Может, я не прав и ваш смуглый жених сам приедет за вами. Только тогда, прежде чем отправляться с ним, постарайтесь выяснить все подробности. Кинуться в водоем, как бедная Лиза, вы всегда успеете. И еще — уже в «Домострое» было написано: «Никогда не выходите замуж за бедуинов».

— Но вы… Вы порвали билеты. Это все мои деньги.

— Миллион извинений. Держите, — и, достав из кармана зеленую пачечку, вождь галеасцев, разделив ее на две неровные части, сунул в руку Капы большую. — Держите крепче.

Едва он это сделал, заурчал мотор, из подкатившего кроваво-красного «Икаруса» выскочил гид в рубашке сафари и кепочке и выкрикнул:

— Кто Индия? Индия садится. Путевочки и паспорта в руках. Быстренько сели. Только Индия, только «Садко».

Самолет находился в воздухе уже шестой час, когда наконец небо на востоке стыдливо порозовело. Взошло солнце. Покатавшись по крылу, оно свалилось в облака. Облака вспухли и расцветились ситцем. Под ними показались белоголовые горы. Шеститысячники и семитысячники брели, как отара овец.

Моторы уменьшили рев. Горы переместились на правый борт. Высота стала уменьшаться, внизу показалась земля, аккуратно нарезанная на крошечные квадратики.

Пассажиры уже сбрасывали с себя одеяла, вытягивали ноги и, хотя в салоне было прохладно, требовали обещанные «фанту» и «се- вен-ап».

Самолет сел и выпустил из своего чрева пассажиров. Хватая, как рыбы, ртами горячий, банный воздух, туристы направились к поджидавшему их желтому автобусу с загадочной надписью на боку «Радха». Приняв их и покинув аэродромное поле, автобус покатил мимо часто нарезанных полей, колодцев, верениц идущих к колодцам женщин с медными, горящими кувшинами на головах, мимо глиняных домиков с плоскими крышами и буйволов, лежащих около мелких, наполненных коричневой грязью луж.

Через час пути он въехал в пригород Дели. Здесь дорога распалась на улицы. Одноэтажные глиняные домики сменились стеклянными коробками и викторианскими коттеджами. По улице катился железный поток — зеленые грузовики, черные с желтыми крышами, похожие на жуков, такси, роскошные «линкольны» и скромные «опели». Тарахтя слабосильными моторчиками, между ними юлили мотоциклетки с прицепленными сиденьями. В железных волнах, поднимая и роняя руки, погибая, барахтались полицейские.

В номере гостиницы, в которой разместили потомков новгородского купца, под потолком медленно вращался двухлопастный аэропланный пропеллер.

Николай поднял решетчатое жалюзи, и в комнату ударил свет. Под окном текла белая, желтая толпа. Среди людей по тротуару шла корова, один рог у нее был выкрашен красной краской, другой — синей.

Расспросив в регистратуре, где расположен столичный зоо, председатель вышел на улицу. Город обрушился на него, как камнепад. Он визжал автомобильными тормозами и гнал кольцами сиреневый дым. Вдоль тротуаров рядам сидели нищие. Стеклянные башни отелей поднимались над ними, как ледники. Пестрые рекламы кричали о преимуществах зубной пасты «Кинкейя» и шин фирмы «Данлоп». Под пастой и шинами бежали по делам делийцы.

Пройдя квартал, Николай понял, что умрет. Спасаясь от жары, он нырнул в первый попавшийся сквер. Здесь под развесистым многоствольным деревом стояла толпа и чего-то ждала.

— Пропустите иностранного туриста, — отирая со лба пот, председатель товарищества пробился в первый ряд.

Внутри кольца, образованного толпой, сидел на циновке, поджав ноги, смуглый индиец. В руке он держал дудку с медным наконечником, в наконечнике, кривясь, отражались лица зевак. Перед циновкой лежали две плоские корзины. Кофейный мальчишка, держа в руке чашку, а на поводке зверька величиной с кошку, обходил толпу, собирая дань.

Застучали брошенные в чашку монеты.

Когда деньги были собраны, укротитель сбросил с одной из корзин крышку, и из корзины пружиной взвилась коричневая змея. Она стала на хвост и закачалась. На шее у нее стал раздуваться капюшон. Дудка запела. Змея обреченно посмотрела на нее. Поиграв, укротитель вернул змею в корзину, а вперед вышел мальчишка. Сброшена крышка второй корзины, и из нее стремительно вылетела еще одна кобра. Толпа ахнула, зверек рванулся вперед, опрокинул змею и вцепился ей в горло.

Волоча за собой мангусту и показывая змею, мальчишка снова пошел по кругу.

— Чистая работа, — Николай бросил в чашку рупию. — Жаль аспида, но что поделаешь — шоу-бизнес!

Сверяясь с бумажкой, на которой был написан адрес, и время от времени спрашивая «Зуу?» — что должно было, по словам садковского гида Кости, обозначить «зоопарк», Николай брел по городу до тех пор, пока не очутился перед массивной оградой, за которой зеленели дорожки, перелетали пестро окрашенные птицы и слышались гортанные крики обезьян. Он был у цели. Войдя в парк, вождь галеасцев осмотрелся. По дорожкам между вольерами бродили любители заточенной в клетки природы. За низкой загородкой на берегу озерца лежала стайка крокодилов. Бронированным рептилиям было жарко. Время от времени они открывали рты и дышали, как собаки. За рвом, среди бетонных скал, скучали два грязно-белых тигра. Увидев председателя, один из тигров подошел ко рву и, глядя на него, плотоядно облизнулся. Николай повернул голову — сзади служитель в белом халате вез к вольеру в тележке груду окровавленных ребер.

— Где тут у вас администрация, где ваш самый главный, где чиф? — спросил Николай.

Поняв имеющее хождение во всех странах Земли слово, служитель сложил ладони лодочкой, прижал их к груди, поклонился и показал на крышу скрытого за деревьями дома.

В кабинете директора проходило производственное совещание. Знатоки крокодилов и пантер дремали, как дремлют на подобных совещаниях в Европе и мастера банковских спекуляций, и знатоки военных игр, и стражи дорожной безопасности. Увидев иностранца, директор дал знак собравшимся разойтись и вышел из-за стола.

Председатель товарищества показал ему приготовленную на такой случай бумажку с просьбой представить его сотруднику парка Андре Фандерфлиту.

— О, Андре! — печально произнес директор. На лице его изобразилась скорбь. — Хи дайд.

Слово «дайд» непостижимым чутьем гость понял и скорбно нахмурился. Между тем директор распорядился, в кабинет ввели юношу, обучавшегося когда-то в северной столице в аспирантуре Зоологического института. Обрадовавшись возможности говорить по-русски, тот долго рассказывал Николаю, как под руководством русского ученого Танасийчука изучал на вологодских пойменных лугах муху-серебрянку, а затем подтвердил, что Андре Фандерфлит умер десять лет назад.

— Муха — это очень интересно, — сказал, выслушав его, Николай. — Но в настоящее время меня больше интересует все, что связано с покойным.

— Андре, — сообщил муховед, — был глубоким знатоком птиц. В изучение их перелетов он внес неоценимый вклад. Дело в том, что лето за Гималаями проводят сто сорок девять видов наших пернатых.

— Сто сорок девять? Кто бы мог подумать… Но ближе к делу. У него ведь была жена, Эвелин. Может быть, она жива? Очень бы хотелось навестить, передать привет от дальних родственников из Риги. Выразить, хотя и поздно, соболезнование соотечественников.

— С Андре очень дружил директор.

Директор зоопарка долго сокрушался и вспоминал молодые годы.

— Он говорит, что Эвелин еще жива. После смерти Андре тело покойного, по его завещанию, было перевезено в Мадрас, где семья купила незадолго до того дом. Эвелин живет там.

— Ее адрес?

Адреса у директора не оказалось.

«Придется добираться до Мадраса. Поговорю с Костей. Во всяком случае, это свет в конце туннеля. Не мог же он, умирая, не оставить жене заветный план», — размышлял Николай, покинув зоопарк и снова пробираясь сквозь пеструю уличную толпу.

Незаметно для себя он очутился в старом городе. Здесь человеческая река не текла, а еле сочилась сотнями ручейков, то и дело образуя в каменных порогах пробки и водовороты. Сидя на корточках у тротуаров, у стен домов, прямо на мостовой, тысячи людей торговали с рук, а другие тысячи, фланируя, покупали. Послеполуденное усталое солнце освещало переходящие из рук в руки деревянные статуэтки, стеклянные браслеты, медные бусы, роговые гребни. Тут же на камнях разогревали в противнях приправленный перцем рис и жарили кусочки бананов. Продавцы, крича, разливали по кружкам оранжевый, черный чай. Покупатели, пополоскав рот, сплевывали опивки на камни.

— Супермаркет времен моголов, — пробормотал Николай. — Неограниченные возможности обмануть друг друга. Впрочем, судопроизводство тут, вероятно, упрощено: начистят физиономию и отпустят.

Добравшись до гостиницы, он разделся донага и стал под вентилятор. Жидкие теплые струи потекли по плечам.

— Мадрас? Вы же знаете, его в нашем туре нет, — сказал Николаю вернувшийся с экскурсии, привыкший к индийской жаре Костя. —

Но не огорчайтесь, у нас будет неделя на юге — берег Бенгальского залива. Буддийские храмы, национальный театр, танец «бхарат-натоям» или «разговор с Шивой». На юге вообще будет много интересного, заповедник Бериар — слоны и тигры. Что вам еще надо?

— А Мадрас от него далеко?

— От Бериара? Два часа на машине. У вас там дело?

— Дальняя родственница. Хорошо знала покойную мать. Старушка написала: мечтаю перед смертью поговорить с соотечественником. Антр ну — возможно, завещание.

— О-о, завещание — это серьезно. Ваше личное дело — поступайте как знаете.

— Не только личное. Имею задание от одного журнала написать статью о встречах с эмигрантами первой волны. Небольшое интервью в стиле Набокова.

— Так, оказывается, вы еще и журналист! Так, так… А в анкете написали: род занятий — мелкий бизнес.

— Вы считаете, что журналистика — это крупный? Литературная работа нынче миллионов не приносит. Индивидуальное творчество, вроде шитья тапочек. Исключение — работа на ЦРУ или на забугорного дядю.

— Отлично. Тогда вы мне сегодня понадобитесь. А я за это помогу с Мадрасом. От Бериара туда ходит автобус. Сколько времени вам нужно на юге?

— За один день обернусь… Мадрас! Слово- то какое! Пахнет кофе. Один мой знакомый бредил когда-то Рио. Ничего не получилось… Ну, да ладно… В какую авантюру вы хотите меня сегодня втравить, лекция «Мои мысли о карме»? Думаю, справлюсь, ведь в предыдущей жизни я был отшельником, питался лотосом и жил в пещере в Непале.

— Итак, вот для чего вы мне нужны, — сказал после обеда Костя. — Пустяк, небольшое выступление перед доброжелательной аудиторией. Служащие фирмы «Радха». Это она будет возить нас по стране. Каждый раз, когда я привожу из России группу, мы устраиваем встречу с интересным человеком. В этом туре, я вижу, самый интересный человек — это вы. Доброжелательная аудитория, прохладу гарантирую, встреча начинается в полночь. Можете рассказать о своих друзьях, как им сегодня пишется.

— Не хочу касаться похоронных тем. Есть встречное предложение, меня не на шутку взволновали проблемы туризма. Десяток неординарных мыслей плюс какой-нибудь экстравагантный случай. Сойдет?

— Сойдет. Зайду за вами. Между прочим, не пугайтесь, там будут читать стихи. В Индии любят поэтов.

Целый день Николаю пришлось провести в автобусе.

— Поверните головы налево. Перед вами Кутаб-минар, мечеть, построенная в период правления Великих Моголов. Во дворе ее — скосите глаза направо — колонна, сделанная из такого чистого железа, что за восемь веков на ней не появилось ни пятнышка ржавчины. По поверию, если стать у нее и прижаться спиной, соединив руки сзади, то вас ждет удача в любом предприятии.

Туристы, порядком уставшие от сидения в машине, с восторгом ринулись к волшебной колонне. Николай обнял ее трижды, англичанке-туристке, которая пришла тоже посмотреть на колонну, он предложил руку и сердце, а когда во двор мечети вбежала группа босоногих скаутов и переводчик объяснил, что они пришли сюда пешком со своим школьным учителем из самого Фараххабада, чтобы посмотреть столицу, председатель не утерпел и произнес перед ними небольшую речь.

— Грызите гранит науки. Да здравствует совместное обучение, — закончил он. — В умеренных дозах школьное знание — тоже сила!

Смуглые мальчишки и девчонки в синих скаутских галстуках и их учитель — босой индиец в белой чалме — с большим вниманием выслушали его, а когда автобус с русской группой уезжал, трижды прокричали приветствие.

В полночь председатель товарищества был поднят Костей и выведен в садик за гостиницей. Там уже сидело на земле десятка два смуглолицых служащих «Радхи». Спрятанная в ветвях раскидистого дерева лампа освещала их лица призрачным зеленым светом, отчего мирные гиды и стюардессы казались демонами и демоницами из «Рамаяны».

Кроме Николая, служащим богини были представлены два поэта — француженка и грек. Но начали не с них, а с местных бардов. Барды, молитвенно сложив руки, читали нараспев. Над их головами терновыми венцами висели звезды. В ветвях бормотали лягушки.

Когда очередь дошла до европейцев, француженка сообщила, что ей переводчик не нужен:

— Поэзия непереводима, — подняв лицо к зеленой лампе, объяснила она. — В будущем я вообще перейду на ново-гвинейский, на словарь племени киваи.

Герои Рамаяны терпеливо слушали.

Сын Эллады пошел дальше француженки и предупредил, что вообще обходится без слов. «Мне их заменяют жесты регулировщика и семафорная азбука моряков», — объяснил он.

После окончания выступлений поэтам преподнесли по мокрому — их хранили в ведрах — бело-розовому с запахом крапивы венку.

— Теперь ваша очередь, — предупредил Костя. — Не вздумайте состязаться с предыдущими чтецами. Сами видели, какие мастера. Будьте скромнее.

Председатель товарищества легко вскочил на табурет.

— Дорогие друзья, дорогие ами, — сказал он. — Моя профессия лежит рядом с профессией литератора, и трудности творчества мне знакомы. Написать книгу так же трудно, как уговорить сытого пассажира съесть целую папайю. — Служащие «Радхи» радостно закивали. — Но сегодня я буду говорить о другом. Над нашей планетой каждую минуту проплывают две с половиной тысячи металлических птиц. Это научный факт, но кого они несут главным образом? Тех, кто стремится к домашним очагам, офисам, воинским казармам и могилам предков? Счастливых отцов, родственников усопших, бизнесменов и жен, которые бегут от надоевших мужей? Нет. Главным образом, они несут туристов. Нет ничего благороднее — открыть человеку глаза, дать жителю Риги увидеть Капитолий в Риме, мавзолей Хамаюна в вашем благословенном городе, а жителю Дели побывать на Алеховщине. Надо изучать опыт и воздерживаться от ошибок. Вот отчего мне хочется рассказать одну маленькую историю, связанную с вашей профессией.

— Однажды в газете «Северные вести», — продолжил Николай, — в главной газете города, расположенного на берегах одной из самых многоводных, но и самых коротких рек мира, появилось объявление:

«Туристическая компания „Генрих Восьмой" предлагает тур к озеру Омчино с показом доисторического чудовища. Плата умеренная. Посадка в автобусы у „Нового театра"».

Первым желающим, которые интересовались, не в Шотландии или Ирландии находится ли озеро и почему «Генрих Восьмой», было разъяснено — озеро в ста километрах от города, а к королю-супругоненавистнику, который обезглавил пять или семь жен, компания отношения не имеет… Вы покупаете тур? Прекрасно!

В назначенный день заинтересованные обладатели путевок, среди которых оказался корреспондент японской газеты «Майнити симбун», собрались около «Нового театра».

Для начала каждому показали сертификат на трех языках, в котором сообщалось, что обладатель его лично наблюдал появление в озере доисторического ящера, и был выдан сухой паек на один день — завернутые в пленку бутерброды и бутылка родниковой воды «Росинка».

— Вот ваш проводник, — сказал администратор. — Гида зовут Майкл, он же Мишель, он же Миша… Миша, объясни господам правила поведения у озера. Вести себя тихо, чудовище не пугать, едой не сорить.

Бело-красный, служивший до смены профессии в «скорой помощи», рафик, набрав скорость, промчался по главному проспекту, пронесся мимо давящего конем змею основателя города и покатил, миновав пригород, мимо плоских, засеянных поздней капустою полей.

В полдень остановились около затерянного в лесу длинного, уходящего в пламенные сосновые рощи озера. Вскрыли пакеты с едой и сорвали пробки с родниковых бутылок.

— Приготовьте фотоаппараты и кинокамеры и следуйте за мной. Окурки и огрызки бросать только в пакеты, — предупредил Михель-Майкл. — Идти след в след.

Взволнованные туристы, держа наготове, как ручные гранаты с выдернутыми кольцами, свои «цейсы» и «никоны», гуськом потянулись за ним. Выведя любопытствующих на берег, гид снял с шеи бинокль и по-охотничьи хищно оглядел водную гладь. Она была загадочна и неподвижна.

Чудовища не было.

— Сейчас подойдет группа местных жителей. Они помогут, — успокоил гид.

Местные не заставили себя долго ждать. На берегу появились двое аборигенов, которые, собрав с туристов оброк, зашли за кусты и потянули за лежавшую там веревку. Вода пошла кругами, и из озера показалась зеленая с черной лошадиной гривой огромная змеиная голова. Зыркнув на перепуганных туристов глазами цвета озерной тины, голова погрузилась.

— Гроссартиг, херлих! — восхитился, используя почему-то немецкие слова японский корреспондент. — У меня будет отличный статья.

Наши ученые обязательно будет разгадать эту загадку.

— Нечего и говорить, счастливые туристы млели, — продолжал Николай. — Дела фирмы быстро шли в гору, и она уже подумывала о постройке на берегу озера отеля, когда произошло непредвиденное. Деловые японцы действительно собрали экспедицию, арендовали у военного флота подводную лодку и привезли ее на берег Омчино, а фирма «Генрих Восьмой», со своей стороны, не желая ударить лицом в грязь, заменила старую пеньковую веревку, с помощью которой аборигены вызывали чудовище, на нейлоновую. Однако в ночь перед погружением японцев веревку кто-то украл, и вся затея с чудовищем лопнула. Так закончился ничем высокополезный и прибыльный проект, — завершил свой рассказ Николай. — Не правда ли, поучительно? Земля полна чудес, но эксплуатировать их надо осторожно. Главное, не связываться с японцами.

— Вы балансировали на тонкой проволоке, — сказал Костя, когда они с Николаем вернулись в гостиницу. — Учтите, Шмидт, наши с вами предки еще ловили на берегах Ловати последнего мамонта, а индийские мудрецы уже писали палочками на рисовой бумаге: «Бренно тело, преходяще богатство» и «Не лги ближнему». Но это я просто так. Сегодня вы мне понравились.

— Итак, три дня на берегу океана. Вас ждет «Сильвер сендз» — серебристые пески и теплые волны, — до которого из вашего номера можно добежать в одних плавках, — объявил Костя после того, как двухмоторный «Боинг» сел на небольшой, скрытый в тропической зелени аэродром. — Обратите внимание: посадочная полоса пуста, зеленые кусты неподвижны; кажется, что нас никто не встречает. Но это оптический обман — сейчас кусты раздвинутся и…

Кусты действительно раздвинулись, и из них вышел человек в надвинутой на уши сикхской чалме.

— Радха? — спросил он.

— Радха, Радха, — охотно подтвердил Костя, и туристы, предводительствуемые сикхом, двинулись через стену зелени на поляну, где их ожидал спрятанный под деревом автобус.

Через час, когда машина раскалилась и в ней стало нестерпимо душно, остановились около придорожного магазинчика. С треском полетели к потолку металлические пробки. Но не успел Николай поднести ко рту бутылочку с тепловатым оранжевым соком, как через распахнутую дверь увидел, что из-за поворота на шоссе показался слон. Брезгливо ставя на горячий асфальт растоптанные ноги, он шел, покачивая сидящего на его шее полуголого человечка с железной палкой в руке. Через спину слона была перекинута цепь. Позвякивая ею, слон дошел до автобуса и остановился. Повернув голову к раскидистому, росшему у обочины баньяну, он вытянул хобот, сорвал ветку и сунул ее в рот. Сбежались туристы.

Костя перекинулся несколькими словами с погонщиком.

— Махут говорит, — объяснил он, — что этот слон работал на лесопилке, подтаскивал к механической пиле бревна. Но кооператив, которому принадлежит лесопилка, купил трактор, и слон оказался не нужен. Он ведет его в заповедник Бериар. Там сохранилось стадо диких слонов. Этого оставят жить с ними.

— Безработный слон. Великолепно! Гримаса постиндустриального века, — восхитился Николай. — От электрической пилы назад, в джунгли. Спросите этого человека: опасна ли его профессия?

— Он говорит, что не опасна. Нужно только не грубить слону.

— Шикарный ответ. В наше время сидеть на спине у зверя не самый рискованный вид работы. Хотя, видите, вот и погонщика со слоном сократили. Передайте ему мои искренние соболезнования.

Автобус издал призывный крик, туристы, дожевывая на ходу бананы, полезли в салон. Магазин качнулся и начал отдаляться. Исчезли бутылки, вывеска, баньян. Последним исчез слон.

Через несколько часов из-за очередного поворота вылетела синяя рокуэловская полоса.

— Океан! — выдохнул автобус.

Вдоль песчаного белого пряжа рядками стояли домики-бунгало, и среди них — с мавританскими башенками и узкими окошечками — отель.

— «Серебряные пески»! — объявил Костя. — Четыре звездочки, к столу выходить легко одетыми, но без наглости.

До ужина Николай провалялся в номере, разглядывая нарисованную на стене сцену сражения обезьян с демонами. Пухлые толстенькие обезьяны и демоны улыбались друг другу.

— «Рамаяна». Канон, — объяснил лежавший на соседней койке Костя. — Все герои должны иметь цветущее здоровье и радостно смотреть на мир. А может быть, две тысячи лет назад, когда писалась легенда, люди знали о вражде и счастье больше, чем мы, а?

Вечером председатель вышел из номера. Воздух пах одеколоном «Магнолия». Последние лучи солнца красили белый песок в кирпичный цвет. В ветвях деревьев ссорились, устраиваясь на ночлег, скворцы-майны. Через террасу отеля в ресторан, нетерпеливо посматривая на накрытые по-шведски столы, тянулись туристы.

После ужина Костя объявил:

— Завтра поездка в Бериар. Дикая природа, зверье. Обувь — резиновая.

Темнота упала неожиданно, словно наверху, на небе выключили свет. Какая-то планета, поспешавшая вслед за солнцем, раздалась в боках, превратилась в копейку и скатилась за горизонт. Зажглась россыпь мелких звездных лампочек. Млечный Путь поплыл рекой.

Николай с Костей сидели в беседке у воды. Древний океан робко шелестел у их ног.

— Так вы не раздумали ехать в Мадрас? — спросил Костя. — Смотрите, не вляпайтесь в историю. Языка и местных обычаев вы не знаете.

— Не пропаду. Боитесь неприятностей?

— Ничего я не боюсь. Вас убьют, меня уволят — только и всего. Вообще за все время работы у меня была только одна накладка… Работал с группой непальских туристов. Возил их по Волге и Каспию. А они, как назло, оказались религиозной сектой. В поездку по России захватили символ своей веры — деревянный фаллос высотой с человека. Приехали мы в Калмыкию, а там дерево — ценность. Печи сухим навозом топят. Ночью кто-то украл символ, распилил и увез.

Николай хихикнул.

Раздался плеск. Из темноты выплыла лодка. Стоявший в ней во весь рост гребец обмакнул весло в воду. Лодка остановилась. Белая одежда гребца светилась. В темноте он казался духом, всплывшим из пучины вод.

— Фиш? — вопросительно проговорил дух.

— Ноу, нет, — со знанием дела ответил Костя.

— Фрутс? — предложил житель преисподней.

— Не надо фруктов, — посоветовал объевшийся бананами Николай.

— Мадама?

— Мадам тоже не надо.

Лодка растаяла как видение.

— Ого, тлетворное влияние Запада коснулось уже и чистых, наивных туземцев, — сказал Николай. — Европейский сервис. Правда, наша страна по части девочек и лежалых товаров уже перегнала передовые западные страны. Вы давно работаете в этой системе?

— Третий год. Попал в нее совершенно случайно. Когда учился в школе все время бросал в кислоту железные опилки. Все думали, что пойду по химии. Но тут ударила перестройка. Химики оказались не нужны. А у отца в инязе был свой человек, пришлось специализироваться на хинди. Вот и катаюсь. Сначала безумно нравилось, а теперь я этих раскрашенных коров и змей в коробках не могу видеть даже во сне. Что значат ваши слова: «моя профессия лежит рядом с профессией литератора»?

— Как вам сказать?! Управляю домом, населенным людьми, которые до сих пор называют себя поэтами и прозаиками. Вымирающие животные, вроде птеродактилей.

В номере под потолком около лампочки спиной вниз повисла ящерица. Она висела, держась за потолок. Вместо коготков на ее пальцах были присоски. Повисев, ящерица спустилась по стене и юркнула в щель в полу.

Председатель товарищества вытянулся на койке и заснул тревожным сном. Это был сон человека, которому в ближайший день предстоит узнать, остался ли у него хотя бы один шанс.

Повторим: ночь перед решающей поездкой в Мадрас Николай спал тревожно. Ему снились река, всплывший около Адмиралтейства Шпенглер и сожительница Кочегарова с арбузом. Арбуз она принесла на вокзал встречать суженого. Не успел поезд с Кочегаровым подойти к перрону, как сон кончился. Полез и вовсе вздор: персиковый чиновник из мэрии на фоне игривой греческой скульптуры, вдова Крандылевского с тараканом в зубах и беглый Наседкин, копающий себе могилу на кладбище Сарыка-мыш в Турции.

— Бред какой-то, — сказал Николай, просыпаясь. — Не надо так волноваться. Будь что будет. Утро-то какое славное!

За тонкой сеткой, закрывающей окно, бормотали покидающие дерево скворцы. У кромки воды, толкая друг друга, выстраивались повзводно разноязычные любители бега трусцой. К утреннему завтраку туристы, предупрежденные Костей, явились дружно. Как по команде застучали сваренные всмятку яйца, захрустели на зубах наждачной жесткости тосты. В ожидании Бериара жители Череповца и Вологды заговорили о питонах и тиграх. И вдруг все разговоры смолкли: в зал вошла компания черноволосых мужчин в голубых летных костюмах. Метрдотель почтительно провел их к отдельному столику, а официант по его знаку принес и поставил для чего-то еще один, лишний стул.

— Летчики «Алиталии», — сообщил всезнающий Костя. — Между рейсами у них перерыв три дня, отдыхают всегда здесь, естественно за счет фирмы. Я думаю…

Он замолчал: с террасы в зал со стороны пляжа, распахнув махровый халат, входила античная Диана. Ее росту мог позавидовать центровой испанской баскетбольной команды «Реал». Нагое тело Дианы в распахе электрически светилось. Охотница подошла к столику летчиков, те пододвинули ей стул, богиня накрашенным ртом пригубила сок.

— Кто это, фотомодель, герцогиня Монакская? — Озадаченный Николай толкнул под столом Костину коленку.

— Стюардесса, дочь нищего башмачника из Калабрии. С такой фактурой не останешься в офсайде. Это ее последний рейс. Выходит замуж за аргентинского миллионера. Двести тысяч коров в пампе. Увидел ее в полете и потерял голову. Купил билет на обратный рейс, не вылез из самолета до тех пор, пока она не приняла его предложение.

Оглядываясь на итальянское чудо, туристы начали покидать зал, униженные и оскорбленные женщины зло молчали.

— Все собрались? — сурово спросил Костя, когда его приунывшая команда собралась на террасе. — Понимаю ваше волнение. Такое увидишь не каждый день. В женском теле бездна информации, как говорит московский художник Устинов. Не беспокойтесь, скотопромышленника она бросит через год. После осмия и урана женские формы на торгах в Сити сейчас котируются выше всего.

Автобус катил мимо зеленых холмов. Ветер с Бенгальского залива боролся с деревьями. На деревьях росли похожие на дыни желтые колючие плоды. Плоды тряслись.

— Кожаные куртки надо брать из Пакистана, — обменивались советами перед возвращением в Дели не выдержавшие шоп-соблазна туристы, которые все это, не жмотничая, могли купить в фирменных магазинах у себя на родине. — Антиквариат в старом городе… Гарусную нить на Джанат-пат… Кожу только оптом… Жаль, что в туре нет Бомбея. Там есть пещерные храмы. Когда едешь, вдоль дороги стоят индийские бабы с тарелками. Горсть изумрудов — двести рупий… Топаз… Опал… Рубин… Тигровый глаз… Шерсть надо брать в Агре.

В распадке между холмами блеснуло озеро. Автобус остановился около бамбуковой хижины. Из хижины вышел низкорослый в рубашке «сафари», Костя представил его:

— Лесник Джекоб. Он поведет вас по заповеднику. Ударный момент — поездка на моторной лодке. С нее вы увидите слонов. Незабываемое зрелище. Назад будем возвращаться по тигровой тропе. На все про все — три часа. Лодка уже у причала.

Когда туристы заняли места в лодке, заурчал мотор, винт взбил голубую пену, коричневый берег отступил и понесся вдоль борта. Из воды торчали голые стволы деревьев.

— Озеро искусственное, — объяснил Костя. — Окружающим полям нужна была вода, построили плотину, затопили джунгли. Мы на высоте два километра над уровнем моря. Туман, который ползет по склонам, не туман, а заблудившиеся облака… Джекоб говорит, что вы уже можете видеть слонов.

— Где?

— Смотрите вверх.

На горах в белых клочьях тумана плавали крошечные красные пятнышки.

— А нельзя ли попросить их подойти поближе? — спросил Николай. — Они же умные животные. Они поймут, что деньги уплочены.

Единственный бинокль в группе пошел по рукам.

— Джекоб говорит, что это дикие слоны. Они никогда не служили в храмах и не бродили по городу. Любят прохладу и сочную зелень. К воде они спустятся осенью.

— Довольно невежливо с их стороны. Тот зверь, что работал на лесопилке, мне понравился больше, — сообщил Николай. — Его можно было потрогать за ногу. Спросите насчет тигров. Я не хочу, чтобы они съели меня. У моего знакомого в Приморском крае тигр сожрал шапку. Он забыл ее в столовой, а когда вернулся бомжи, которые собирали там женьшень, сказали, что шапку унес тигр.

Костя перекинулся двумя фразами с лесником.

— Джекоб говорит, что, раз вы так интересуетесь тиграми, он покажет вам последнего тигра Бериара.

Когда катер подошел к берегу, лесник построил группу по двое и повел свой взвод по узкой тропе. Тропа ушла под тень густо переплетенных деревьев. По сторонам поднялась в рост человека трава.

— Слоновья трава, — продолжал бесстрастно переводить Костя. — По этой тропе когда-то ходили на водопой буйволы и кабаны. Тут-то их и подстерегали тигры. В траве до сих пор можно найти кости.

Бойцы взвода как по команде вздрогнули.

Тропа, попетляв по лесу, снова вышла к причалу. Джекоб поманил пальцем Николая. В обители лесника стоял обыкновенный канцелярский стол. Лесник открыл его и, порывшись, достал из папки лист молочной бумаги. На нем были нарисованы какие-то пятна.

Вошел Костя. Джекоб быстро заговорил.

— Он уверяет, что это след последнего из тигров Бериара. В Индии была перепись. След каждого тигра был зарисован. Все следы хранятся в Дели в министерстве. В стране тысяча семьсот тигров. Этот три года назад ушел из заповедника.

— Передайте леснику, что я очень тронут… У нас тоже плохо с медведями… Если ему придется приехать когда-нибудь в Россию, обещаю показать след последнего медведя. Что он еще говорит с таким жаром?

— Рассказывает, что в стране осталось очень мало диких зверей. Джунгли отступили. Их съели города и поля. Было время, когда павлины сами вылетали на дорогу. А чтобы пропустить оленя, приходилось останавливать автомобили.

— Ничего, у них остались змеи. Я сам видел в Дели кобру, которую съела мангуста.

Страж заповедника покачал головой.

— Он говорит, что кобр теперь тоже мало. То, что вы видели, это была не схватка кобры с мангустой. Кобры нынче дороги. Во второй корзине сидела безобидная крысиная змея рат-снейк. Она похожа на кобру, но у нее нет капюшона. Подмену может заметить только опытный человек. Джекоб говорит, что слонов в заповеднике становится все меньше и меньше. Он обращался к местному гуру за советом — не сменить ли ему специальность? Гуру сказал, что каждый должен идти предназначенным ему путем. Гуру — это учитель, мудрец.

— Передайте мои искренние соболезнования. Может, ему скоро придется показывать одних кабанов. И про гуру — это тоже очень интересно. Между прочим, вы обещали посадить меня на рейсовый автобус до Мадраса. Когда он придет?

— Через два часа. Сядете сами, если влезете. Вы не передумали ехать туда? Автобус частный, расписание — сами понимаете какое. Плюс-минус полдня. Жду вас в «Сильвер сендз» завтра. До встречи!

Автобус, который с опозданием подкатил к берегу Бериарского озера, чтобы принять в свое чрево вконец истомившихся пассажиров, игриво назывался «Веселая Мэри». Бока его были щедро украшены сценами освобождения мужественным Рамой из плена своей жены Ситы и рекламными призывами заливать в баки бензин «Шелл». На крыше в решетчатой клетке грудами лежали чемоданы, лежали узлы и стояли, накренившись, клетки с перепуганными курами.

Оставив позади туманные холмы и заповедное озеро, «Веселая Мэри» покатила мимо взбегающих на склоны чайных кустов.

Кусты были посажены по линейке и подстрижены, как пудели. Постепенно холмы осели, разгладились и превратились в рисовые поля. На горизонте снова задрожала океанская полоса.

На одной из остановок автобус окружили крестьяне-дравиды. Они были иссиня-черные и голые, рты закрыты марлевыми повязками, на шее транзисторные приемники. Голые не сошлись с водителем в цене и остались слушать музыку.

Мадрас встретил «Веселую Мэри» клаксонным ревом. Облепленные рекламными щитами стены домов предлагали соки и кинофильмы. Около дверей лавочек шеренгами сидели в позе лотоса продавцы.

— Кофе! Бисквите! Сари! Сьютс! — выкрикивали они.

Мимо текла двухцветная толпа — мужчины были все в белом, женщины в желтом. Обгоняя автомашины, мчались, вихляя, велосипеды. Если на стальном коне ехала семья, то глава ее крутил педали, на багажнике восседала мать со взрослым сыном, а спереди к рулю была привязана корзинка с младенцем.

Автобус въехал на базар и застрял в Гималаях бананов, манго и гуаявы. Выбравшись, он наконец сделал последнюю остановку у гостиницы. Первое, что предпринял здесь Николай, — взял у администратора телефонную книгу. Пухлый потрепанный том открылся на букве «Ф»: «М-р Фатхэ-сингх… М-р Фуч… М-р Флендерс…»

Госпожи Фандерфлит не было. Пришлось попросить, чтобы прислали переводчика. Явившемуся юноше-индийцу от «Радхи» Николай обрадовался как родному.

— Мы сработаемся. Зер гут. У меня большие связи в вашей фирме. Дам вам хорошую рекомендацию. В Дели меня знают, — заверил он стеснительного тамила. — Думайте, с чего начнем?

Решили начать с визита в полицейское управление.

— О, она есть ваша родственница? Кузина. Мы уважаем ваши чувства. Прилететь из далекой Сибири, — всех русских мадрасские полицейские считали сибиряками, — чтобы встретиться с очень пожилым человеком, на это способны только сибиряки. Но к сожалению, мы сожалеем без меры, списков всех, кто живет в нашем городе, у нас нет. Вообще нет списков. У нас в Тамилнаду, да и вообще в Индии, это не принято. Нас так много…

Огромный трехмиллионный город насмешливо смотрел на наивного чужестранца. За полицейским окном продолжала кричать и образовывать водовороты толпа. Люди с фамилиями на все буквы алфавита, изнывая от зноя, как щепки, неслись прочь.

Полицейские, ласково улыбаясь, стали прощаться.

— Что же нам делать? — спросил Николай переводчика, когда они вышли на улицу.

Юный сын «Радхи» пожал плечами.

— Ваша кузина, принимая во внимание ее возраст, безусловно верующая. В городе есть единственная в Индии православная миссия. Может быть, кто-то из прихожан что-то знает о ней?

За белокаменным забором миссии плескалась благоговейная тишина. Звуки города не перелетали через забор. Среди тонких зеленых кипарисов бесшумно, как рыбы, проплывали черно- белые монахини. О русской Фандерфлит тут ничего не знали: «Может быть, она приняла католичество?» Разговаривавший с Николаем настоятель при такой мысли воздел руки горе. «Не может ли посетитель пожертвовать на нужды общины? Сейчас собирают деньги на беженцев со Шри Ланки». — «О да, конечно. К сожалению, не захватил с собой крупных купюр. Русский посетитель завтра же сделает денежный перевод». Настоятель понимающе улыбнулся.

Назад шли тенистой заброшенной улицей. На стенах висели плакаты, оставшиеся от прошедших неделю назад выборов. Портреты кандидатов перемежались с намалеванными на заборах эмблемами партий. Чаще всего попадались корова, серп и молот.

— Торжествуют идеи парламентаризма? — спросил Николай. — Знакомое дело, борьба за электорат. Это не опасно для страны, где днем в тени сорок градусов? Вижу, что коммунисты у вас тоже есть. Вместо яблока у адептов Явлинского и Болдырева, наверное, символ — тыква папайя? Либеральные демократы на заседания все как один приходят в набедренных повязках, а у богатеньких демороссов на плакатах нищая тростниковая хижина? Признайтесь, ведь бывают жаркие схватки?

— Доходит до драк, — согласился провожатый.

— Еще бы! Тропики. Зато какие возможности для борьбы с конкурентами! Соперников можно устранять весьма экзотическими способами. Скажем, посылать им на дом кобр в корзинах с фруктами. Или заказывать наемных убийц — пигмеев с Никобарских островов с колчанами отравленных стрел.

Юный переводчик оспаривать веселые предположения Николая не стал.

— Что вы думаете делать? — спросил он. — Я прикреплен к вам только на один день. Завтра у меня поездка в Тривандрам — пятьдесят немцев, самому младшему сорок пять, самой старшей восемьдесят, все любители ловли морской рыбы на спиннинг и острогой. В Тривандраме отличная рыбалка.

— Жаль, все рушится, — посочувствовал Николай. — Не прибегать же мне к помощи оккультных сил? Один житель Бериара, шикарный лесник, уверял, что ему всегда помогают советом гуру. Но откуда взять такого?

— Ну, найти, наверное, можно и здесь. В каждом райончике должен быть свой гуру, — возразил юный переводчик.

— Попробуем. Давно не говорил с носителем высшей мудрости. Я читал про разговор одного русского искателя смысла жизни с вашим соотечественником. Дело происходило в Москве, русский был молод и не смог подняться до вещей, о которых говорил философ…

Небольшой двухэтажный беленный известью дом, к которому привели после долгих расспросов Шмидта и его гида, оказался на самой окраине города. Поднявшись по скрипучей, ветхой деревянной лестнице, гость очутился в узкой длинной комнате с распахнутыми окнами. Вдоль трех стен неподвижно и молча сидели ожидающие своей очереди поговорить с учителем печальные женщины. У дальней четвертой стены лежал сухонький старичок с морщинистым желтым лицом. Легкий ветерок, врываясь в окна, шевелил на его голове седой пух. Старичок был так худ и невесом, что, казалось, подуй ветер чуть сильнее, он унесет мудреца. Две женщины, устроившись на полу ниже гуру, помогали, непрерывно растирая его босые, обнаженные до колен ноги, движению крови.

Заметив иностранца, один из служителей подвел Николая к учителю. В чашке около коврика, на котором лежал гуру, блестели серебряные и медные монеты.

— Вы можете задать учителю вопрос и тотчас же получите ответ, — сказал, поклонившись, служитель.

Николай бросил в чашку десятирупиевую бумажку.

— Неудобно сразу лезть к нему с такой мелочью, как адрес, — шепнул гость переводчику. — Как вы думаете, уместно спросить его, как правильно жить?

— Сформулируем так: «Как жить, оставаясь самим собой?» — согласился выученик «Рад- хи». — Этой теме в Калькуттском университете, который я окончил, был отведен целый семестр.

Руки женщин, сидевших у ног гуру, задвигались с удвоенной скоростью. Учитель приоткрыл глаза и начал что-то отвечать.

— Ему понравился вопрос, — сказал переводчик. — Учитель говорит, что поступки человека неразделимы. Кто, бросив надежное, стремится к ненадежному, теряет надежное. Советует бояться переправы через большую реку. Не будьте ни слишком грубым, ни слишком упрямым, ни слишком мягким. Излишек в чем бы то ни было опасен.

— Отлично сказано, — согласился Николай. — Мне нравится такая беседа. Особенно точно сформулировано насчет излишка. Поэтому попросите у него разрешения задать и низкий вопрос, — и он, наклонившись, положил в чашку еще одну бумажку. — Спросите, не знает ли он, где в городе живет бледнолицая леди по имени Эвелин Фандерфлит.

Около гуру началось движение. Кто-то ушел в соседнюю комнату и привел оттуда несколько древних, едва двигающихся стариков.

Те, пошептавшись, что-то почтительно доложили гуру.

— Гость может спокойно идти, — перевел гид. — Гуру говорит, что высшим благом среди благ является знание. Его не отнять, оно неоценимо и никогда не иссякает.

«Наслушался басен, потерял час времени. И что меня потянуло сюда идти? — Николай молча и мрачно спускался по лестнице. — Тот философ в московской гостинице, по крайней мере, ничему не учил, а только сам задавал вопросы…»

Когда Николай уже шагнул было через порог дома, его догнал бесшумный служитель в белом и сунул в руку записку.

— Дайте ее мне, — сказал юный гид. — Так… «Махабалипурам, Рани-роуд, 35». Это городок на юг от Мадраса. Часа три на машине. У вас есть деньги? Завтра рано утром, прежде чем идти к немцам и их спиннингам, я посажу вас на какую-нибудь попутную машину. Со своей соотечественницей, если она, конечно, еще жива, вы объяснитесь сами… Вот видите, а вы не верили во всемогущество наших гуру!

В крошечном, набитом корзинами, мешками и ящиками грузовичке, переделанном в пригородный автобус, куда рано утром был посажен Николай, люди тряслись единой, плотно сбитой массой. Но бывший галеасец чувствовал подъем и терпеливо следил, как текут мимо зеленые поля и ползут маленькие каменные без окон домики.

— Махабалипурам! — возвестил наконец, просовывая голову в заднее окошко без стекла, водитель. — Махабалипурам!

Председатель вылез из машины последним. Держа в руке записку с названием улицы, он, то и дело справляясь, так ли идет, направился искать дом на Рани-роуд.

Солнце палило нещадно. Рубашка на председателе взмокла, по лбу струились ручейки пота. Решив спрятаться от обжигающих лучей и перевести дух, он начал искать укрытие.

Заставляя улочку изогнуться, перегораживая ее, из земли поднималась черная, сглаженная миллионами планетарных лет базальтовая скала. В ней был вырублен пещерный храм. Причудливые фигуры каменных слонов стыли у входа. Многорукие боги вели посетителей внутрь. В храме было холодно, в полумраке курились свечи и шелестели шаги. Богомольцы, преклонив колена, излагали богам свои бытовые нужды.

— Очень мудро было построить это сооружение в скале. Теперь до дома мадам Эвелин я доберусь.

Побродив по храму и похлопав на прощание по могучим ногам слонов, председатель снова вышел на улицу. Около храмовой горы лежали две знакомые ему по Дели плоские корзины, сидел укротитель и стоял мальчишка с мангустой.

— Ноу, ноу, не надо! — увидев, что укротитель уже потянулся к корзине, Николай замахал руками. Но он опоздал, мужчина сбросил с корзины крышку, оттуда стремительно поднялась и встала на хвост кобра. Снова раздулся капюшон с черными очками, и вновь обреченная змея принялась недовольно следить за движениями дудки.

Решив, что она потанцевала достаточно, мужчина сунул кобру в корзину, но сделал он это не очень проворно, змея как пружина подпрыгнула и устремилась к Николаю.

— Но, но, я иностранный подданный! — закричал тот, подбирая брюки и подпрыгивая.

Однако укротитель уже исправил свою оплошность — он водворил кобру на место, и снова была сброшена крышка со второй корзины, и оттуда снова вылетела серо-коричневая змея. Снова мангуста бросилась на нее и с первого же броска прокусила ей затылок. Мальчишка показал мертвого гада иностранцу. Серо-коричневая висела, как плеть.

— Кто бы ни сидел у вас во второй корзинке, работа выполнена, придется платить, — порывшись в карманах, Николай достал горсть мелких монет.

Прикрыв голову носовым платком, председатель побрел дальше. Улица Рани-роуд и нужный дом нашлись на самой окраине городка. За металлической оградой белело двухэтажное европейское здание с черепичной крышей.

— Особняк во вкусе Гетти-младшего, — пробормотал председатель, позвонил в колокольчик и стал терпеливо ждать. — Хорошо, если тут обошлось без ювелировых денег. И если хрустальное яйцо ни при чем… Ну, наконец-то, идут!

Темнокожий слуга, не говоря ни слова, провел председателя товарищества в вестибюль, где тот написал на клочке бумажки несколько слов и знаками показал, что его надо передать хозяйке. Вернувшись, слуга пропел: «Пли-и-из!»

От успеха или неуспеха великой миссии бывшего галеасца отделяли всего несколько минут и десяток шагов. Его провели в гостиную. Острый глаз председателя сразу же разглядел над пестрой шалью, наброшенной на большое с высокой спинкой кресло, острый подбородок и молитвенно сложенные пергаментные кисти старческих рук. Шевельнулись седые, рассыпанные по лицу волосы, на гостя уставились два мутных голубоватых глаза.

— Мадам, — приближаясь к креслу, Николай решил, что если он не поцелует руку, то это будет ошибкой. Рука пахта камфарой. — Будучи вашим соотечественником и находясь по делам службы в вашем городе, не мог не нанести визит. Вижу, вы в добром здравии. Могу я задать вам несколько вопросов?

Старуха продолжала безразлично смотреть на гостя. Затем перевела взгляд на слугу. Тот, наклонившись к самому ее уху, что-то прошептал.

— Ах, так он говорит по-русски! Он из России. Я когда-то хорошо говорила по-русски, — адресуясь уже к Николаю, пробормотала хозяйка. — Что привело вас в мой дом, мистер…?

— Шмидт. Представляю в этой стране интересы туристического агентства «Садко», небольшие недоразумения с компанией «Радха». Талибы, колебания рубля, новые тарифы за услуги. Но я и журналист. Творческие интересы — встречи с представителями русской эмиграции. В частности, занимаюсь судьбой семьи Фаберже. Сколько пришлось вынести вам и вашим родным!

Не задерживаясь, он популярно пересказал все, что слышал от Сыроземова и прочел в письмах, упирая на обстоятельства бегства главы клана и на судьбу двух кузенов в Риге.

— Так, значит, их расстреляли? — с удивлением пробормотала старуха, хотя много лет уже знала об этом. — Они оба были в молодости повесами. Один из них соблазнил Китги Маркову. Откровенно говоря, мне их ничуть не жалко. А вы не знаете, Генриетта бросила своего мужа? Между нами, он пил, как башмачных дел мастер.

— Как сапожник, — поправил Николай. — Бросила и немедленно вышла снова. Новый муж — владелец компании «Пицца Рома», итальянец.

— И правильно сделала… Надеюсь, они не живут со старым мужем в одном городе?! It would be terrible!

— Революция — это ужасно, — согласился гость, уклоняясь от разговора на английском языке. — Одни латышские стрелки чего стоят. В Петрограде, говорят, дома горели, как факелы. Не было воды. Между прочим, мне матушка часто рассказывала о вашем доме.

— А вы, простите, в каком родстве с Карлом? — живо заинтересовалась старуха. — Уж не морганатический ли брак младшего сына? Ваше имя?

— Леопольд. Маман была гувернанткой у его детей. Пылкая любовь, невозможность открыться. Встретились только после войны в

Париже. Но и туг — разница в тридцать лет. Она пощадила его чувства. А затем Вторая мировая… Франция под немецкой пятой, множество приключений, я оказался в России. Но вернемся к вашему дому. Дорогие воспоминания детства: мать, наклонясь над кроваткой, рассказывает о числе и размерах брошенных в Петрограде комнат. У вас случайно не сохранился план дома?

К великому удивлению Николая, старуха послала слугу, и тот вернулся со шкатулкой желтого дерева с резными павлинами на крышке. Эвелин открыла ее. По комнате распространился запах сандала и пыли.

— Письмо ко мне прапорщика Иванова-Ланского. Впрочем, когда он их писал, мы были детьми… Записка, которой я ответила на балу у княгини Гагариной на предложение Мишеля Волынского танцевать с ним вальс… Ответ от мерзавца Урицкого относительно реквизиции у нас семейных ценностей…

— Вот тут какие-то интересные бумаги, — перебил старуху Николай, заметив под кипой бледно-розовых и голубых писем сложенные вчетверо пожелтевшие листы, испещренные прямыми линиями и квадратиками.

— Мой бог! Неужели? Ну, уж если вам это интереснее, Мишель, — обиделась хозяйка. Но она не успела вымолвить это, как твердая рука председателя товарищества извлекла со дна шкатулки листы. Раскрыв их, он восторженно кашлянул — в его руках были планы земельных участков и эскизы домов, построенных семейством ювелира в разное время в разных местах.

— Так скажите мне, Вольдемар, что делается у нас там, в Петрограде?

Но гость уже судорожно перебирал планы. Двухэтажный заозерский дом… Причудливое строение в восточном стиле с минаретом-башенкой, вероятно, дача в Крыму… Дом в Царских Прудах… Наконец, вот оно — фасад такого знакомого Николаю козьмапрутковского дома… Третий, четвертый его этажи… Подвал… На одной из стен чьей-то твердой рукой нарисован крест. Неужели он? Да. Для того чтобы не было сомнений в том, что он здесь не случайно, крест повторен на поле и около него теми же чернилами выведены латинские буквы «AG». Анна Габсбург!

Николай почувствовал, как волна усталой радости поднимает, подобно океанской зыби, его тело. Долгожданный чертеж был в его руках.

— Смотрите на крест? Это место, где слуга Андре во время бегства поместил капсулу, — неожиданно ясным голосом произнесла старуха, глядя прямо на гостя. — Карлом были изготовлены две капсулы, и одну из них он велел спрятать, а вторая, пустая, осталась у нас. Ее мы все время возили с собой. Можете полюбоваться — вот она на окне. Крышка не отворачивается — запаяна. Люблю смотреть на нее: с полудня до заката в ней отражается солнце.

Старуха затрясла головой, протянув дрожащую руку, отобрала у Николая лист и спрятала его в шкатулку.

— Можете остаться у меня на ночь, — сказала она. — Вернетесь в Мадрас утром. Служанка приготовит вам комнату. Прислуга портится. Представ) — тс, они уже предъявляют претензии: почему я не плачу им несколько месяцев. Человечество становится все хуже и хуже.

Зевнув, она показала белые беззубые десны.

На широком подоконнике, поблескивая, как артиллерийский снаряд, стояла капсула. Закатное солнце отражалось в ее отполированном до блеска боку желтым пятном. Николай подошел и постучал по творению Фаберже. Металл ответил глухим недовольным звуком.

— Бронза, высокая проба… Умели люди делать, — сказал председатель товарищества. — Но, отливая ее, ваш Карл поторопился. Мог бы не пожалеть и драгметалла. Кстати, не могли бы вы дать мне ознакомиться с одним из ваших занятных листков? Вечером в свободную минуту… Люблю почитать на ночь.

Он прервал фразу: последняя из индийской ветви великих ювелиров спала, посапывая. Раскрытая шкатулка лежала у нее на коленях. Николай быстро подошел, нагнулся, вытащил чертеж и, сложив его, сунул в карман.

Защелкали сандалии. В комнату вошла служанка. Она глянула на спящую хозяйку, знаками показала гостю, чтобы он следовал за ней, и повела наверх по лестнице. На втором этаже оказалась уже приготовленной для него комната с широкой под пологом кроватью и небольшим письменным столом.

«Покои Шахерезады… Пропажу чертежа старуха сегодня не обнаружит. Куда ведет эта лестница? Ах, отдельный выход! В случае чего — кросс через сад, и ты в полной безопасности на берегу океана».

Ему не спалось. Когда стемнело, бывший глава галеасцев спустился по лестнице и, прислушиваясь, откуда доносятся глухие удару волн, прошел через сад, затем, перемахнув через невысокий забор, очутился на берегу океана.

Над песчаным, уходящим в темноту пляжем горели тусклые электрические огни. Вода светила отраженным звездным светом. Избавленные от дневной жары обитатели городка разгуливали по цементным, уложенным на песок, узким дорожкам. Вдоль дорожек стояли тележки и лотки торговцев. Электрический свет, мешаясь со звездным, отражался в выложенных на песке раковинах. С лотков на гуляющих взирали боги. Чернолицый Кришна загадочно улыбался проходившим женщинам. Десятиглавый демон Равана хищно скалил зубы. Царь обезьян Хануман кивал прикрепленной к его хвосту лампочкой. Лампочка изображала огонь, с помощью которого он сжег логово демонов Ланку. Над жаровнями курился рисовый и мясной пар, на медном чане с кипящим чаем играли блики. Плоские низкие волны лениво выкатывались на берег. Океан бормотал о чем- то вечном. Одна волна докатилась до ног председателя.

«От группы я все равно отстал. Придется до Дели добираться самому. — Он потрогал грудной карман, в котором лежал чертеж. — Старуха проснется, вряд ли хватится меня. Столько раз проходить над подвалом мимо нужного мне места и не подозревать ничего!»

Он в последний раз вдохнул полной грудью парной океанский воздух, посмотрел, как женщины, проходя мимо, оставляют на песке крошечные, волнующие мужчин следы, и вернулся в дом.

«Впервые в жизни один в двуспальной кровати под шелковым пологом с бронзовыми блямбами», — эта мысль была последней. Сын лейтенанта крепко и безмятежно заснул.

Его разбудили встревоженные голоса и частые шаги по коридору.

«Ни нагрянули ли какие-нибудь родственники из Америки? — подумал он. — Никакие встречи не желательны. Пора покидать этот гостеприимный доверчивый дом».

Он быстро натянул брюки и, накинув на голое тело рубашку, спустился в гостиную. Там беспокойно метались слуги и мрачной группой стояли люди в белых халатах. Между собой они говорили по-латыни. «Старушке плохо», — догадался председатель.

К нему подошел один из прачей и, печально заглянув в глаза, что-то сказал. Как ни мизерны были познания Николая в языках, по тому, как были сказаны слова, председатель товарищества понял: мадам Фандерфлит отошла в другой мир. Он оглядел комнату — шкатулки с документами не было видно. Ее унесли и спрятали вечером. «Сделано вовремя!» Он подошел к окну, на котором тускло светилась бронзовая капсула. Угол занавески, закрывающий окно, отодвинулся, смуглая мальчишеская рука схватила капсулу, и рука вместе с капсулой исчезла.

— Держи вора! — хотел было крикнуть Николай, но вовремя вспомнил, что крик, изданный им, никем понят не будет, и отдернул занавеску. В саду мелькали какие-то тени, разбегались слуги, некоторые тащили на головах узлы и набитые всевозможным барахлом коробки. «Ах да! Старуха не платила им жалованья!..»

Завтрака не будет. Больше ничего не будет. Дом рушится, как рушатся великие империи и самые крошечные нищие государства. Надо бежать. Не хватает только объяснений с местной полицией.

Врачи и слуги ушли из комнаты. Председатель перелез через подоконник и прыжками, перемахивая через клумбы, бросился к выходу из усадьбы.

На востоке небо бледнело. Начинался робкий девичий рассвет.

Желтый автобус оторвался от спущенного на землю самолетного трапа, описал по летному полю петлю и подкатил к дверям аэровокзала северной столицы. Что-то кольнуло Николая: в толпе замерших в приветственном экстазе встречающих не было рыжей шевелюры и матросской рубахи Кочегарова. Председатель, не останавливаясь, прошел стеклянные двери, миновал зал ожидания, заполненный томящимися в креслах неудачниками с задержанных рейсов, вышел на площадь, не торгуясь, взял такси и, бросив водителю: «Парк растениеводства», откинулся на сиденье.

В городе умирало лето. В небе плыли надувные резиновые облака. Зеленую крону деревьев уже пробили желтые осенние пряди. Навстречу несся поток автомобилей, мчались, качаясь на асфальтовых волнах и роняя верткие гаснущие искры, троллейбусы.

Начался город. Поднялись в полный рост и унеслись прочь дома той вычурной архитектуры, которую презрительно называют «сталинской», но в которые охотно, путем хитроумных обменных комбинаций, вселяются и демократы, и монархисты.

Под колесами взгорбился, подбросил машину, оборвался мост через канал, промелькнули зеркальные двери театра. К стеклу с обратной стороны было приклеено написанное от руки объявление: «Идиот на малой сцене». Пересекли широкий главный проспект, зеленью брызнули деревья исторического сада. Великий баснописец, окруженный бронзовыми козлами и виноградом, безразлично посмотрел вслед такси. Засеребрилась, вздыбилась, ухнула под мост река. Снова потек проспект. Около агентства «Аэрофлота» грузили в автобус чемоданы и сумки феминистки. Над их баулами реяли плакатики «Балалайку в симфонический оркестр».

«Не иначе как, борясь с изнасилованием, они все же побывали у музыкантов», — решил председатель.

Над крышей такси прогрохотала идущая в город электричка, поднялись знакомые вязы и сосны. Сейчас будет дом…

Машина вылетела на последний поворот и с размаху остановилась. Улица была перегорожена полосатыми красно-белыми барьерами, стеной стояла милиция, оттесненная ею толпа кольцом окружала пустой с черными окнами козьмапрутковский дом.

— Все, шеф… Дальше ходу нет. Рассчитывайся… Что они тут делают? Только без сдачи, — скороговоркой проговорил водитель.

Бросив ему зеленую бумажку, недоумевающий Николай выбрался из машины и, холодея от дурного предчувствия, подошел к милиционеру.

— Отчего тут народ, что происходит? — спросил он.

— Что надо, то и происходит, — ответил остроумный милиционер и поиграл резиновой дубинкой. — Не напирайте, не напирайте, гражданин. Прохода нет.

— Но мне надо в этот дом. Я в нем живу.

— Никто в нем не живет.

— Как не живет? — Резиновые облака в небе над головой председателя тревожно задрожали. — Я в нем начальник. Там мои жильцы, мои вещи… Что делают с моим домом?

Подошел майор и, выслушав сбивчивые объяснения Николая, поморщился:

— Если вы из этого дома, то должны знать… Отойдите, отойдите, не мешайте людям работать.

— Взрывать его будут сейчас, миленького, — пропела, вывернувшись откуда-то сбоку, остроносая мышиная старушка в зимней кофте. — Сказали, будут в двенадцать, я пришла, уже половина первого — и не взрывают.

— Как взрывать? — ахнул Николай. — Постойте, постойте, господа. Что все это значит? Его нельзя взрывать. Он — памятник истории!

— Еще раз прошу, не напирайте, — на этот раз уже совсем сурово крикнул милиционер. — Не для вас оцепление, что ли?

— Дом, видите ли, им мешал. Как очередь очередников двигать, у них домов нет, а как взрывать, есть, — пела старушка. — Дом какой отличный. Сорок тысяч коммуналок в городе, а они взрывать. Коттеджи себе строят, квартиры на двух уровнях. Проспект, говорят, тут будут вести. Будто от парка кусок нельзя было отрезать. Я сама в коммуналке живу. В блокаду ремни ела.

— Как проспект? Что за проспект? — Николая трясло.

— Все тайком делают, — объяснил какой-то работяга. — Ни в газетах, ни по телевизору не сказали. Врут — и не краснеют. Кто-то пальцем ткнул, и хана твоему дому. Говорят, царь так Николаевскую дорогу провел: в одном месте карандаш ноготь задел, до сих пор там изгиб… Вон уже красные флажки подняли. Комиссия, видал, стоит. Мэрия привалила. Иностранцы, опыт перенимать. Шороху на всю Европу! Сейчас крутанут машинку.

Кто-то невидимый, действительно, крутанул машинку. Величественный, каким он казался еще недавно, дом обреченно вздрогнул, разом осел всеми этажами, фонтанчиками брызнула вверх рыжая кирпичная пыль, потекли стены, с хрустом расселись лишенные стекол окна, вывалились и рухнули бесполезные теперь двери. Село и замерло гигантской дымящейся кучей мусора то, что только что было зданием, жилищем, надеждой и гнездом.

— Старый кирпич — он крепкий, да против тола все равно не устоит, — рассудительно произнес работяга. — Дали бы мне в этом доме квартиру, нет — лучше все пылью пустить… При большевиках было и теперь. Так у нас всегда.

Толпа стала расходиться. Скрежеща и стреляя, откуда-то сбоку выползли спрятанные до поры четыре бульдозера и с четырех сторон принялись двигать кирпичную гору.

Милиционерские цепи поредели. Ошеломленный увиденным, Николай приблизился к руине и вдруг в кучке добротно одетых людей, к которым обращались за всеми указаниями и милиционеры, и прорабы, узнал и персикового начальника из мэрии, и его секретаршу в белых очках, и Костю Кныша в малиновом. Рядом с ними восьмерками двигалось в нетерпении взад-вперед электрическое кресло и стояли директор «Атланта» в зеленом френче, усатый охранник и Вергилий.

«Ждут, когда обнажится стена подвала. Разворотят стены, и вот она — капсула. Точного места не знают. Оттого и рванули».

Пропажа бумаг в архиве, визит атлантов в Заозерск, таинственный незнакомец на чердаке, наконец, этот взрыв… — все, с чем пришлось столкнуться в последние месяцы Николаю, неожиданно выстроилось в единую ясную цепь. Сейчас клад Карла Фаберже будет извлечен и в бронированном лимузине под охраной частных сыщиков доставлен в банк, чтобы затем осыпать дождем зеленых купюр и хрустящих чеков тех, кто сейчас напряженно наблюдает за ползающими по груде кирпичей бульдозерами.

Время шло. Народ, не подозревающий о величии момента, разошелся. У рухнувшего дома осталась только комиссия и рабочие. Взвод милиционеров перестал обращать внимание на зевак. Надвинулись тучи, потянуло холодом, подкатил автобус. Из него с понятной только для Николая мрачной суровостью выпрыгнули одетые в униформу и кроссовки с красными ромбами частные охранники. Четверка стальных жуков фронтом, дробя гусеницами кирпичи, пошла в последнее наступление. Обнажились стены подвала.

Неожиданно кто-то крикнул:

— Осторожнее! Тут полно змей!

— Откуда змеи?

Прыгая как обезьяны, охранники стали расшвыривать и убивать стремительно убегающих аспидов.

Но то, что требовало окончательного разрушения здания, было сильнее удивления или страха. Косые ножи бульдозеров слой за слоем продолжали снимать каменную крошку. Комиссия заволновалась и подалась вперед. Вот- вот откроется тайник. Николай дрожащими руками вытащил из кармана чертеж. Да, эта та самая стена… Еще один заход, и машина пройдет по отмеченному крестиком месту. Вот она пошла. Стена качнулась, от нее отвалился кусок. Открылась ниша. В ней что-то чернело.

На бульдозериста закричали. Машина стала. Рабочие руками стали разбирать завал. Открылся почерневший от сырости и времени деревянный ящик.

В нем!.. Вот она, та ужасная минута, когда клад, за которым так упорно гонялся председатель, уплывет в чужие руки. Ящик вынимают и ставят на землю. Комиссия сбивается вокруг него. Электрическая коляска врезается в толпу. Сбивают замочек. Откидывается крышка. Вздох, восторженные возгласы. Не в силах больше стоять на месте, Николай отодвинул плечом милиционера и сделал шаг вперед. Милиционер, сам крайне заинтересованный, взял его за руку, но не потянул назад, а тоже шагнул вперед. Продолжая держаться за руки, они вклинились в кольцо, которое образовали вокруг ящика члены комиссии. На лицах собравшихся засверкали вспышки — набежавшие фотографы, поднимая над головами аппараты и стреляя ими, лезли вперед. Вот из ящика извлечена слегка потемневшая от времени бронзовая капсула, вот кто-то из комиссии протянул руку, намереваясь отвинтить крышку. Персиковый чиновник успел выкрикнуть:

— Мсье Парасоль, остановите их!

Директор «Атланта» запрещающе поднял ладонь, но было уже поздно. Крышку капсулы сорвали, все головы разом наклонились над кубком. Оттесненное толпой механическое кресло взмыло в воздух и повисло над толпой. Однако дальше ничего из того, что ожидал Николай, не произошло: воцарилась тоскливая тишина.

— Там что-то не так, — сказал Николаю милиционер и отпустил его руку. — Напрасно нас дергали.

Растерянные члены комиссии беспомощно переглядывались. Никто не мог произнести ни слова. Под ногами остолбеневших людей деловито ползали уцелевшие крандылевские змеи. Парившее в воздухе кресло, издав низкий собачий вой, рухнуло на землю.

Николай спрыгнул с камня, на котором стоял, и, оттеснив потерявший дар речи зеленый френч, заглянул в капсулу. Она была пуста.

И тогда он с ошеломляющей ясностью вспомнил раннее утро в Мадрасе, старуху, лежащую в кресле, белый широкий подоконник и смуглую мальчишескую руку, тянущую к себе точно такую же капсулу.

Комиссия о чем-то начала шептаться. На щеках чиновника из мэрии персики сменились злой синевой, директор «Атланта» громко и отчетливо выругался по-русски.

Николай вздрогнул, нахмурится и, наконец, рассмеялся. Он смеялся тихим смехом человека, познавшего истину. На него стали оглядываться. Кто-то взял его под руку. Это был Малоземельский.

— Как Индия? — спросил он. — Вы даже не загорели. Было много дел? Признаюсь, я не удивился, увидев вас здесь. Ведь я догадывался — есть причина, которая держит вас в доме… Вы носите маску. Осторожнее, когда будете ее снимать, на лице могут остаться шрамы.

— Где теперь прутковцы?

— Нас переселили. Распоряжение мэрии — в двадцать четыре часа. Прекрасные квартиры в центре города, дом после капитального ремонта, под окном река, закованная в гранит. Приходите, посмотрите. Это полезно — текучая вода не позволяет забыть, что все на свете преходяще.

— Так все и переехали? — машинально спросил Николай.

— Почти все. Паскин женился на третьей. Вторая за бугром — уехала в Мюнхен, забрала даже мойку. Из Заозерска сообщили — умерла Крандылевская, залечил муж. После ее смерти по всему городу пошли гигантские тараканы. Вяземский завязал с авангардом, подался в маньеристы, но двери обивает до сих пор. Видите, сколько новостей… У вас вид человека, который только что избежал большой беды. В чем дело?

Николай усмехнулся:

— Вы правы, беда могла быть огромной — я мог разбогатеть. Но все обошлось. Было действительно опасно. Меня ожидала участь Шпенглера… Да-с, управдом из меня не получился. Чужая мечта, но и с ней пришлось расстаться. Между прочим, знаете, какая профессия самая безопасная? Я выяснил — погонщик слонов. Один мой знакомый индиец уверяет, что главное — не оскорблять животное.

Позади собеседников скрипнули тормоза. Николай и критик обернулись. На помятых крыльях подъехавшего черного лимузина лежала аспидная пыль дальних дорог. Передняя дверца ее со скрипом отворилась, и проеме показалось освещенное несмелой улыбкой лицо Ковальского.

— Самоход подан, пан Николай, — крикнул водитель лимузина. — Пршепрашем. Поихали до дому. Але я не бачу его, вашего дому…

— Вот вы и вернулись, Казимир, — невесело ответил председатель товарищества. — Ничем хорошим не могу вас обрадовать. Дома нет. Видите груду кирпичей? Все преходяще. Но как замечательно, что вы здесь. Потянуло обратно? Тоска по родине и друзьям? Вы — молодец. А то моя вера в человечество совсем было рухнула. Сейчас поедем. Мы с господином критиком окинем еще раз взором руину, в которую злые люди превратили наш храм, и поедем. Дорога от храма… Забросить вас по пути? — вопрос адресовался Малоземельному.

— Буду благодарен, если подвезете. Заодно посмотрите, куда нас переселили. Увидите кого-нибудь из знакомых, Паскину не подавайте руки — это с ним мэрия и «Атлант» провернули разрешение на взрыв.

Когда прибывший своим ходом с берегов Вислы черный лимузин, обогнув зеленые деревья и стеклянные оранжереи Ботанического сада, выкатил на площадь, над которой навис бетонный носик причудливого здания, критик сказал:

— А ведь за то время, что мы с вами не виделись, Шмидт, вы сильно изменились. Вас словно подменили… Можете полюбоваться — Деловой центр, закат НЭПа и начало первых строек пятилетки. Прошу любить и жаловать.

— Знаю, — согласился Николай. — Казимир, будьте любезны, притормозите. Идемте, мой друг, я сейчас покажу вам шикарные апартаменты, логово тех людей, которые только что уничтожили дом, под крышей которого мы так уютно с вами жили. Казимир, подождите нас, мы быстро.

Отметив, что доска «Атланта» на месте, председатель правления провел Малоземельского к лифту.

Тонкий звоночек оповестил их, что лифт прибыл на четвертый этаж. Пройдя по коридору и памятуя рассказ Кочегарова, бывший председатель правления легко нашел нужную дверь, распахнул ее и, удивленный, замер. Зал был пуст. В углах на месте сорванных экранов и ламп стыли обрывки проводов. Обрубленные кабели крючковатыми пальцами торчали из стен. На том месте, где раньше стоял подиум, сиротливо голубело пыльное пятно. Двери в смежные комнаты были раскрыты, ветер, который врывался в распахнутые окна, шевелил клочки брошенных впопыхах входящих и исходящих. Их сгребала веником и складывала в мешок старуха уборщица.

— Майн готт, что случилось? — спросил председатель, приближаясь к ней. — Срочный переезд в новое помещение? Эти апартаменты разбогатевшим хозяевам уже показались нищими?

— Какое там, — уборщица прервала работу, поправила сбившуюся на глаза седую прядь и повела рукой, словно приглашая удивиться вместе с ней. — Лопнули. Как есть, милые, лопнули. Разбежались болезные. Акционеры их до сих пор ходют, деньги свои ищут. Да разве их найдешь! Говорят, у какого-то Китежа… У него деньги. А где он, этот Китеж? Лови его.

Председатель правления кивнул:

— Посылай, бабка, всех, кто ищет деньги, в Заволжье, на Керженец. Только пусть захватят с собой акваланги… Да-а, визит не удался. А я думал сделать вам сюрприз. Здесь ведь последнее время работал ваш брат. Ах, вы об этом знали! Ну нет так нет. Не будем отвлекать труженицу метлы от ее эпохального дела. Нанятый хозяином человек порой сам не знает, мусор какого грандиозного мошенничества он выгребает.

Когда сын лейтенанта и его спутник выходили из центра, работяга в синей спецовке, приставив стремянку, снимал со стены доску «Атланта». На асфальте около лестницы стояла наготове доска какого-то таинственного «Кекропа». Деловой центр продолжал плодить мифы.

Бензиновый туман, перемешанный с пылью, рыжей тучей качался над городом. С бутылочным звоном катились трамваи. Ветер, с мелководного, помнящего галеры Петра, залива приносил запах водорослей.

Около дома на набережной рядом с двумя устало прилегшими на гранит сфинксами стояли Гоголь и Достоевский. Корифеи внимательно разглядывали припаркованную у подъезда черную автоколымагу.

— Вишь ты, какое колесо, — сказал автор «Шинели». — Как думаешь, Достоевский, доедет это колесо в Псков?

Его собеседник подергал жидкую бороденку, поскреб щеку и, подумав, ответил утвердительно:

— Доедет.

— А в Москву, я думаю, не доедет?

— В Москву не доедет.

Неизвестно, что бы еще предсказали черному лимузину столпы отечественной литературы, но дверь дома распахнулась и на пороге показался Николай в сопровождении водителя. В руке у Казимира Ковальского был видавший виды милицейский чемоданчик шефа. Подойдя к автомобилю, водитель бросил чемодан на заднее сиденье и, распахнув перед председателем лопнувшего товарищества дверцу, пригласил:

— Сидайте, будь ласка! Куда едем?

Бывший глава галеасцев задумчиво посмотрел на реку и отчаявшихся разгадать людские загадки сфинксов.

— Жаль, ах как жаль, Казимир, — ответил он. — Зачем капризная фортуна отвернулась от нас? Снова дальняя дорога, казенные дома и большие неприятности. Развилки шоссе, и на каждой ритуальный камень ГАИ с тремя надписями… Вы вернетесь в Арбатов. Вас там встретят Федор и его предприимчивая супруга. Поиски кладов кончились. Не стану же я искать золото партии. Кстати, вы знаете, где оно зарыто? В Непале, в храме под двойной статуей «Сакья Муни беседует со Львом Толстым о смысле жизни»… Вы станете заниматься частным извозом. А я поеду домой. Есть такой милый степной городок Посошанск. Не очень далеко от Арбатова. Добродушный гостеприимный народ. Всего две асфальтированные улицы. Вернусь в школу, стану снова преподавать астрономию. Знаете ли вы самую красивую звезду на небе? Ее называют Альфа Девы-Спика. Как она светит одинокому путнику! Да, в мире есть достаточно вещей, которые радуют без денег. Включайте мотор. Мы с вами виноваты, что родились в такое время, когда в мире все, включая президентов, ищут приключений и рушат судьбы, дома и страны.