Тема, затронутая в новом романе самой знаковой писательницы современности Татьяны Устиновой и самого известного адвоката Павла Астахова, знакома многим не понаслышке. Наверное, потому, что история, рассказанная в нем, очень серьезная и болезненная для большинства из нас, так или иначе бравших кредиты! Кто-то выбрался из «кредитной ловушки» без потерь, кто-то, напротив, потерял многое — время, деньги, здоровье!.. Судье Лене Кузнецовой предстоит решить судьбу Виктора Малышева и его детей, которые вот-вот могут потерять квартиру, купленную когда-то по ипотеке. Одновременно ее сестра попадает в лапы кредитных мошенников. Лена — судья и должна быть беспристрастна, но ей так хочется помочь Малышеву, со всего маху угодившему разом во все жизненные трагедии и неприятности! Она найдет решение труднейшей головоломки, когда уже почти не останется надежды на примирение и благополучный исход дела…
1.0 — создание файла (InternetMC);
Законы нужны не только для того, чтобы устрашать граждан, но и для того, чтобы помогать им.
Пятно на потолке очертаниями напоминало Австралию.
Еще вчера оно пульсировало мутной водой в районе Сиднея, а сегодня успокоилось, подсохло и приобрело весьма благообразный вид далекого континента.
Надежда Степановна залила нас четвертый раз…
Я, конечно, немедленно сообщила ей эту радостную новость, но соседку, живущую этажом выше, она не впечатлила.
— Капремонт в доме когда последний раз делали? — попыхивая мне в лицо сигаретным дымком, спросила она.
— Не знаю, — честно призналась я.
— А вот я знаю. Наш дом аварийный. Практически… Впрочем, хотите триста рублей за побелку?
Триста рублей меня не спасли бы, поэтому я сказала, что не хочу.
— Ну вот и ладненько. — Надежда Степановна стряхнула пепел за порог, к моим тапкам. — Я знала, что мы по-хорошему договоримся. О'ревуар!
— О'ревуар, — пробормотала я захлопнувшейся у меня перед носом двери.
Конечно, можно было поскандалить с соседкой и доказать, что она залила меня вовсе не из-за того, что дом аварийный, а по собственной халатности, но…
Но даже если Надежда Степановна оплатит мне стоимость натяжного потолка, проблему это не решит.
Спустившись в квартиру, я прошлась по комнате, заглянула на кухню и в ванную, обследовала узкий коридор…
Обои свисали кое-где клочьями, линолеум от старости пошел трещинами, словно земля после засухи, краска на стенах в ванной вздыбилась пузырями, и пузыри эти периодически лопались, обнажая темное устрашающее нутро…
Что там какая-то Австралия на кухонном потолке… Мелочь. Пустяк, который в масштабах общего разрушения не имеет никакого значения.
Я налила себе чай и задумалась.
Так больше жить нельзя. Такие квартиры, как у меня, показывают в сюжетах о неблагополучных семьях — тут подтек, там сломано, здесь ободрано…
Сашка неделю назад мне сказала:
— Мам, мы живем как бомжи.
Тогда я обиделась, а теперь поняла — мы живем как бомжи, это установленный факт. И Надежда Степановна тут ни при чем.
Нужно делать ремонт — срочно, немедленно, пока на голову не посыпалась штукатурка, пока сантехника окончательно не пришла в негодность, а стены в ванной не заросли черной плесенью от постоянной, удушающей влажности, свойственной старым, «практически аварийным» домам…
Я допила чай, налила еще чашку, но, отставив ее, опять прошлась по квартире, прикидывая, в какие деньги мне обойдется хотя бы минимальное устранение следов «аварийности» в моем жилище.
Получалось — в немалые…
Даже если не покупать кафель, не менять двери и окна, то сантехника, новые трубы, линолеум, обои и краска вылетят в копеечку… Плюс оплата рабочим, потому что сама я линолеум не постелю, а уж тем более трубы не поменяю.
Стало вдруг до слез обидно — ну почему я должна вкладывать кровно заработанные в служебную квартиру? Почему должна менять казенные трубы, казенную сантехнику, стелить на казенный пол свой линолеум?..
Словно в насмешку над своими нерадостными мыслями, споткнулась о загнувшийся край линолеума, едва не упав.
Забытый на столе чай безнадежно остыл, и я раздраженно вылила его в раковину.
Вывод напрашивался один: пока Сашка изучает язык в английской семье по программе международного обмена школьников, мне нужно сделать хотя бы самый дешевый ремонт — побелить, покрасить, наклеить обои, содрать старые клочки линолеума и постелить новый.
Ничего, без рабочих справлюсь, по выходным начну отдирать обои и сбивать старую штукатурку… Ну, в будни — по вечерам — напишу пару статей в «Вестник РГГУ», а на гонорар куплю шикарный тюль и портьеры из тяжелой струящейся тафты вместо простых голубых занавесок.
А трубы в казенном доме пусть дальше ржавеют, гниют и разваливаются, шут с ними. Меня это не касается, я просто приобрету специальный состав от плесени и обработаю в ванной стены — кажется, есть такой, я где-то слышала…
Я вдруг почувствовала отчаяние и обиду — оттого что квартира служебная и глупо затевать полноценный ремонт, оттого что Сашка так далеко и не может прямо сейчас сказать: «Мам, не расстраивайся, ведь главное — нам не приходится снимать за бешеные деньги жилье», оттого что… на потолке, в районе Сиднея, снова набухла и грозит разразиться потоком мутной воды крупная, размером с грецкий орех, капля…
Я схватила тазик, поставила его под Австралию и, снова споткнувшись о злосчастный край линолеума, побежала к Надежде Степановне.
Она открыла дверь, по-прежнему попыхивая сигаретой, с чашкой кофе в руке. Макияж и прическа у соседки были такие, будто сейчас не семь утра, а десять вечера и она собралась на великосветский прием.
— Все, все, воду я уже перекрыла и аварийку вызвала, — поспешно сообщила Надежда Степановна. — Свищи в трубах! Дом-то аварийный, как ни крути…
Она захлопнула дверь, а я поплелась вниз, ощущая новый прилив горечи и раздражения. Казенный дом — с жильцов взятки гладки. Бели не бели, Австралия на моем потолке поселилась, похоже, навсегда…
Я мысленно представила, как Сашка говорит мне: «Не грузись, мам!» Универсальный рецепт для всех жизненных неурядиц — «не грузись!». Главное, все живы, здоровы…
Стараясь выбросить из головы мысли о предстоящем ремонте и «вечном потопе», я села перед зеркалом — до работы оставалось всего ничего, и нужно было привести себя в порядок: причесаться, накраситься и ликвидировать следы озабоченности на лице… Пудра, тушь и немного губной помады всегда были гарантом хорошего настроения. Но как я ни старалась в этот раз, мысли все равно возвращались к бытовым проблемам, тем более что на кухне вода все еще звонко капала в таз.
Вот если бы у меня была своя квартира… Если б своя!
Я внимательно всмотрелась в свое отражение в зеркале. Неужели такое когда-нибудь будет? У меня — собственная квартира. Свои окна, свои двери, свои стены, свои потолок и пол. Соседи свои, а не служебные, пыхтящие сигареткой…
И дом, нисколечки не аварийный, а надежный, крепкий, практически новый дом, которому еще долго не понадобится капитальный ремонт. Без плесени в ванной, без пузырящейся краски на стенах, без свищей в трубах, без перекошенных дверей…
Завороженная этой мыслью, я забыла накрасить глаза, взяла сумку и вышла из квартиры, почти ненавидя этот узкий коридор и заедающий замок. А ведь еще недавно я радовалась служебному жилью как подарку судьбы… Еще недавно я подсчитывала сэкономленные на съеме жилплощади деньги и обещала Сашке: «Теперь заживем!»
Своя квартира — не роскошь, а жизненная необходимость, как воздух, вода, еда, любовь близких…
У меня, конечно, не семеро по лавкам, но жизнь не стоит на месте. Вот выскочит Сашка через несколько лет замуж, и что?
Я замерла у машины, представив, как прекрасный, но бедный юноша — не сомневаюсь, что Сашка выберет именно такого, — поселится на тридцати квадратах служебной площади и будет путаться у меня под ногами, разумеется, полуодетый, и занимать ванную, разумеется, на час, и, не дай бог, петь там дурным голосом, и, разумеется, лазать в мой холодильник за борщом и котлетами, и щелкать каналами, заняв на диване мое любимое место.
А потом непременно родится внук или внучка. А может быть, оба сразу или один за другим… Им тоже понадобится жизненное пространство, и не бабушкино, и уж тем более не служебное, а свое — свое! Где разрешат рисовать на обоях картины, разбрасывать игрушки, играть в догонялки и прятки, завести наконец собаку и куда без стеснения можно пригласить на день рождения друзей, чтобы весело задуть на праздничном торте свечи…
Я решительно села в машину и завела со злостью движок.
Не хочу прекрасного, но бедного юношу на своей территории.
Не хочу, чтобы внуки, близняшки или погодки — я почему-то решила, что именно такими они и будут, — ютились на тридцати квадратах служебной площади без перспективы иметь собственную комнату, завести собаку и пригласить друзей…
У Сашки должен быть свой угол, свое жилье, она не должна ни от кого зависеть — ни от меня, ни от юношей, — она должна быть свободной и уверенной в завтрашнем дне. И пусть я не очень хорошая мать — вечно занятая работой, вечно спешащая и опаздывающая, приходящая поздно и уходящая рано, — но квадратные метры личного счастья я обязана ей обеспечить.
Ремонт я, конечно, сделаю — недорогой.
Но… почему бы мне не попробовать взять ипотечный кредит?
Выкручиваются же люди, зарабатывают на квартиры. Чем я хуже? Ежемесячный взнос будет чуть больше той суммы, что я платила за съемное жилье, значит, сам бог велел воспользоваться тем, что мне дали служебную жилплощадь, и вполне можно вложить освободившиеся деньги в ипотеку…
Придется затянуть пояса — и мне, и Сашке, — но ради такого…
Я вырулила на проспект, переключилась на третью передачу, но «Хонда» шла тяжело, с натугой — будто груженый «КамАЗ» на буксире тащила. То есть на первой передаче она еще кое-как ехала, а на второй и третьей упиралась, как упрямый осел. Солнце нещадно палило, несмотря на раннее утро, это грозило закончится, как пить дать, перегревом движка и закипанием радиатора.
После ремонта с моей «Хондой» случались поломки, которые, как говорится, «на скорость не влияли», а тут вдруг что-то решительно повлияло.
Я перестроилась в правый ряд и притормозила у обочины. Вышла из машины и повела себя в соответствии со всеми анекдотами на тему «женщина за рулем» — попинала колеса, протерла зеркала заднего вида.
Ипотека…
Какая уж тут ипотека, когда все рушится, валится, протекает и ехать не хочет. Давно надо было забить в мобильник номер эвакуатора, да все руки не доходили…
Вот, допрыгалась.
Вздохнув, я открыла капот. С таким же успехом я могла бы заглянуть в атомный реактор, чтобы предотвратить расплавление топливного стержня. Внутренности «Хонды» наводили на меня почти священный ужас, максимум, что я могла, — проверить уровень масла и ремень генератора. И то и другое оказалось в норме, на месте, в порядке…
Выхода было два — или ползти до работы на первой передаче с риском воспламениться, или искать номер эвакуатора. Впрочем, эвакуатор мог заменить один человек, он давно ассоциировался у меня со службой спасения.
Я достала телефон и позвонила.
— Константин Сергеевич? Кажется, мне опять нужна твоя помощь…
— Проблемы? — громыхнул сзади раскатистый бас.
Я оглянулась и увидела гаишника размером с Кинг-Конга.
— Потом перезвоню, — шепнула я Таганцеву в трубку и отключилась.
— Я говорю, барышня, вы чего посреди дороги-то раскорячились, движению мешаете? Проблемы?
Я хотела объяснить, что я не барышня, а судья, что я не «раскорячилась» посреди дороги, а прижалась к обочине, что техосмотр и страховка у меня в порядке, машину не угнала, она просто ехать не хочет, что…
Вместо этого я пробормотала нечто невразумительное.
— Понятно, — кивнул гаишник и, согнувшись в три погибели, нырнул под капот. — Не «Бентли», конечно, но ехать должна, — задумчиво сказал он, осмотрев внутренности «Хонды».
— Не хочет, — пожаловалась я, заметив сочувствие в его взгляде. — То есть на первой еще кое-как, а на второй и третьей…
Я села за руль и продемонстрировала, как едет моя машина. Вернее, как не едет.
Когда я остановилась, гаишник с трудом протиснулся в салон.
— С ручника пробовали снимать? — он с жалостью посмотрел на меня.
— А… э-э… то есть… как… разве?.. — промямлила я.
— Попробуйте. Легче пойдет.
Он вылез из машины, козырнул и ушел, небрежно постукивая полосатым жезлом по ноге. Его широкая спина и бритый затылок выражали презрение…
Я достала из сумки мятный леденец и сунула под язык.
Мысли об ипотеке и ремонте так выключили меня из действительности, что я метров пятьсот ехала на ручнике.
Хорошо еще, что эвакуатор не вызвала.
А еще лучше — не успела Таганцева вызвать. Это был бы номер. Разговоров до конца дней моих скорбных!..
Я отжала ручник, тронулась с места и без труда вписалась в поток. «Хонда» больше не упиралась, легко маневрировала и набирала скорость.
Что ж, как минимум траты на ремонт если не исключаются, то откладываются на неопределенный срок.
Едва я привыкла к этой счастливой мысли, как перед глазами всплыла рекламная растяжка: «Новые квартиры в ипотеку в Павшинской пойме. Время брать! Низкие ставки. Бесплатное рассмотрение и досрочное погашение».
Я почувствовала, как сердце учащенно забилось, и ударила по тормозам.
Вот почему, стоит только о чем-то подумать, как напоминание об этом начинает подкарауливать тебя на каждом углу, словно провоцируя — сделай это, сделай! Не думай, не просчитывай риски, просто сделай — и все, а там видно будет…
Время брать! Время брать… Сорок квадратов, нет, шестьдесят или семьдесят — с расчетом на Сашку, ее полуобнаженного юношу и риск появления внуков. Учитывая, что я сама еще крест на своей личной жизни не поставила, лучше бы сто двадцать квадратов, но это из области фантастики — сто двадцать я не потяну, даже учитывая низкие ставки.
В Павшинской пойме купили недавно квартиру мои друзья Машка с Павликом. Хвастались — и воздух там чистый, и дороги хорошие, и лифт всегда работает, и ТСЖ — честное-пречестное! — не дурит, не мухлюет, благоустройством территории занимается.
Ну почему мне попалась реклама квартир именно в этой пойме! На другую я, может, и внимания бы не обратила.
…Я очнулась от того, что водители истерично сигналили мне и, проезжая мимо, стучали себя по лбу. Оказалось, я еду посреди полосы со скоростью двадцать километров в час. Стоило с ручника сниматься…
Я поддала газу и перестроилась в левый ряд. В сумке разрывался мобильник: наверное, Таганцев хочет уточнить, какого рода помощь мне нужна. Я решила не брать трубку — врать не хотелось, а честно признаться, почему звонила, смелости не хватало. Рассосется как-нибудь и само собой пройдет, как любит говорить моя подруга Маша. Таганцев замотается и забудет, что я просила у него помощи.
«Время брать!» — стучал молоточками в голове рекламный слоган, когда я парковалась возле здания суда рядом с блестящим на солнце «Фольксвагеном» своего помощника.
«Да, Димка, наверное, никогда не забывает снять своего коня с ручника, — с грустью подумалось мне. — И ремонт у него идеальный… И ипотека ему не нужна, потому что квартиру родители подарили!»
Ну и пусть, — размышляла я, втискиваясь в узкую щель, — зато Дима не взбодрится, как я, от рекламного слогана «Время брать! Низкие ставки…» То, что легко достается, не ценится, и мой помощник наверняка не ощущает эйфории от того, что живет в собственной квартире, ездит на новой машине и ему не надо ликвидировать Австралию на потолке.
Я с трудом вылезла из машины, стараясь не свернуть зеркало на «Фольксвагене». Если Дима захочет съездить куда-нибудь в течение рабочего дня, он, пожалуй, не сможет открыть дверь.
Я задумалась — не перепарковаться ли, нельзя же парню такие трудности создавать. И тут в сумке снова зазвонил мобильный. К моему удивлению, на дисплее высветилось не «Таганцев», а «Натка» — моя сестра.
— Ленка, я погибла, — трагически сообщила она, едва я успела снять трубку.
Погибала Натка с регулярностью два раза в месяц, поэтому ее сообщение меня не впечатлило.
— Жена твоего нового кавалера грозится оторвать тебе голову? — усмехнулась я, испытывая облегчение, что это не Таганцев.
— Ленка! — сдавленным голосом повторила Натка. — Если ты мне не поможешь, меня убьют!
— Брось его, — посоветовала я.
— Кого?
— Того, чья жена хочет тебя убить.
Я собиралась нажать отбой, но Натка истошно закричала:
— Леночка, это не то, что ты думаешь! Меня преследуют, за мной следят, и не какая-то бывшая, а настоящие бандиты!
— Господи, ты увела у жены бандита?..
— Не придуривайся, Лен, — Натка едва не плакала, и это было что-то новенькое. Любовные перипетии не выводили ее из себя, она была закаленная, умела держать удар, и никакие козни бывшей, даже бандитской, жены не смогли бы выдавить из Натки слезу — только азарт и желание до конца сражаться за любимого.
— Что случилось? — спросила я, слушая приглушенные всхлипы.
— Лен, я не могу по телефону… Приезжай во «Флоренцию», это рядом с твоим судом, ну, ты знаешь…
— Нат, я только что на работу приехала, даже зайти не успела…
— Ну, значит, меня убьют.
Натка отключилась, а я застыла на месте.
«Ну, значит, меня убьют». Сестра так буднично, так убежденно это сказала, что я ей вдруг поверила. Даже если ее не убьет, а только чуть-чуть ранит чья-нибудь жена, мне это не понравится…
Я набрала номер своего поклонника.
— Дима, я не смогу сейчас подойти… Срочное дело, приеду минут через сорок.
— Хорошо, — невозмутимо ответил Дима.
— Если Плевакин спросит, скажите… что меня вызвали в квалификационную коллегию.
— Хорошо.
Интересно, если бы я попросила передать Плевакину, что улетела в Австралию, мой невозмутимый помощник тоже бы сказал «хорошо»?
Протиснувшись за руль, я отжала ручной тормоз и только после этого завела движок и нажала на газ.
Кафе, в котором Ната назначила встречу, находилось буквально за углом, и через пять минут я была там.
После яркого уличного солнца и жары мне показалось, что в зале темно и прохладно.
Я зашла, огляделась, но Натку нигде не увидела. За столиками сидел типичный «офисный планктон», «белые воротнички», или как там сейчас называют размеренных молодых людей, не спешащих с утра на работу, а неторопливо попивающих сок или кофе с многозначительно-равнодушными лицами.
Кто-то из них почитывал газетку, кто-то разговаривал по мобильному, а кто-то просто глазел в окно на оживленную улицу, но все точно были здесь завсегдатаями, потому что с официантами обращались по-свойски, то и дело кивали кому-то, здороваясь, и называли друг друга по именам.
Наверное, я выглядела в этом чинном курятнике как дикая утка, сбившаяся с курса при перелете на юг: растрепанная, взмокшая от жары — кондиционер в моей «Хонде» отродясь не работал, — а главное, с толстым портфелем, из которого норовила вывалиться кипа бумаг.
Дела в машине я никогда не оставляла, даже если выходила всего на секунду, даже если при этом требовалось выглядеть веселой и беззаботной леди, — портфель с документами всегда находился при мне. Это было железное правило, твердый принцип и мой женский каприз, если хотите. Меня не волновало, что при этом думают обо мне посторонние, но сейчас я почувствовала себя неуютно от многочисленных любопытных взглядов.
Будто планктон толстых портфелей никогда не видел. И деловых женщин…
Я взяла себя в руки, поправила волосы и внимательно огляделась еще раз.
Натки нигде не было.
Она не пила сок, не потягивала кофеек, не глазела в витрину, она просто не пришла, сорвав меня с работы!
Чувствуя, как закипаю от злости, я села за свободный столик, бухнула портфель на стул и набрала Натку, с таким остервенением нажимая кнопки мобильного, что в глазах проходящего мимо официанта мелькнуло беспокойство.
— Что будете заказывать? — остановился он возле меня.
— Пока ничего, — буркнула я, схватила портфель и вышла из кафе, сбросив вызов, потому что в трубке, словно в насмешку, звучали короткие гудки.
Салон в «Хонде» раскалился, как турецкая баня. Я стерла с губ расплывшуюся помаду, сосчитала до десяти, чтобы успокоиться, и снова набрала сестру. Если опять будет занято, уеду немедленно, и больше никакими мольбами Натке не удастся меня выманить, чтобы поведать, кто и за что ее собрался убить.
Сестра ответила сразу, невинным голосом, будто не трепалась с кем-то секунду назад, находясь на мушке у киллера.
— Ты где?! — заорала я. — Я сбежала с работы, а ты…
— Лен, я в кафе, как и договаривались, — заговорщицким шепотом сказала сестра. — Чего ты кричишь?
— В каком кафе, я только что была там!
— Лен, я сижу за фикусом.
— Что?!
— Зайдешь в кафе, посмотри налево, там фикус, за фикусом — я.
Я сорвалась с места, не забыв портфель, забежала в кафе и, наплевав на многочисленные взгляды, которые из любопытных превратились в откровенно насмешливые, бросилась к здоровенному фикусу в углу.
И замерла.
За уединенным столиком, спиной ко мне, сидела сгорбленная тетка в толстенной вязаной кофте, при одном взгляде на которую в такую жару становилось дурно.
Я развернулась, чтобы уйти, но вдруг услышала жалобное, тихое:
— Ле-ен…
Обернувшись, я узнала Натку, несмотря на темные очки, скрывавшие пол-лица, и непривычную прическу — убранные в тугой узел волосы. Старомодную кофту она надела поверх легкомысленного топика и короткой юбки. Такое смешение стилей делало Натку еще более приметной и запоминающейся, но сестрица, похоже, об этом не подумала.
Я огляделась, прикидывая, куда бы сунуть портфель, наконец поставила его под стол и села напротив Натки.
— Что за маскарад? — раздраженно спросила я.
— Тихо… Говорю же, меня могут убить…
Натка испуганно огляделась по сторонам, хотя из-за фикуса нас никто не мог видеть.
У стола вдруг вырос официант — бесшумно и незаметно, словно соткался из воздуха.
— Что заказывать будем? — спросил он меня с таким видом, будто ожидал, что я опять выбегу из кафе.
— Два двойных эспрессо, — улыбнулась я, даже не заглянув в меню. — Обязательно из смеси зерен эфиопской и никарагуанской арабики средней обжарки и немного робусты.
Сильно озадаченный официант ушел, а Натка, через стол нагнувшись ко мне, зашептала:
— Лен, я понимаю, что веду себя иногда как дурочка, но на этот раз все очень серьезно. Мне действительно угрожает опасность! На меня бандиты наехали.
— Что ты натворила?
— Ничего.
— Тогда почему они наехали? Насколько мне известно, бандиты просто так не наезжают, если только у тебя нет какого-нибудь криминального бизнеса.
— Говорю же, ничего я не натворила! И бизнеса у меня нет, ни криминального, никакого!
— Не тяни кота за хвост, Натка, у меня времени мало. Ты можешь внятно сказать, что от тебя требуют?
— Деньги!
— За что?
Натка нервно сглотнула, взяла со стола какой-то журнал, пролистала его, пряча от меня глаза, и только потом сказала:
— За кредиты. С процентами!
— Ты брала кредиты?! — от возмущения я даже привстала. — И не думаешь их возвращать?!
— Не брала я ничего! — Журнал выпал у Натки из рук, она подняла его и со слезами в голосе выкрикнула: — Не брала! Хоть раз в жизни ты можешь мне поверить?!
Почему-то я ей поверила.
Напялить нелепую кофту в такую жару, соорудить «учительскую» прическу, закрыть лицо очками и спрятаться за фикус Натку могли заставить только чрезвычайные обстоятельства. Я видела, как дрожат ее руки, слышала слезы в голосе — а может, они и на самом деле были под темными очками, эти слезы, — и понимала, что моя взбалмошная, непутевая, легкомысленная сестрица вряд ли способна разыграть такой тонкий спектакль.
Мне вдруг стало очень жаль ее.
Я отобрала у нее журнал, который она терзала наманикюренными пальчиками, и мягко спросила:
— Нат, что ты в последнее время покупала?
— В смысле? — удивленно посмотрела она поверх очков.
— Ну, что-нибудь крупное, не знаю, — плазменный телевизор, «Мерседес», виллу на Багамах…
— Издеваешься? — Из-под очков в кофе закапали слезы. — Из крупного я в последний раз покупала тональный крем «Ланком».
Официант принес кофе — крепкий, ароматный эспрессо, я уж не стала уточнять у него степень прожарки зерен. Наверное, он хотел спросить, не желаем ли мы чего-то еще, но, наткнувшись на мой колючий взгляд, быстро ушел.
— Нат, я к тому, что, может, ты взяла пару кредитиков и просто про них забыла?
— Я так и знала, что ты считаешь меня идиоткой… Я была уверена: ты откажешься мне помогать… — Голос у Натки опять дрогнул, из глаз полились слезы.
— Я разве сказала, что отказываюсь? Просто у тебя память девичья, и ты могла забыть…
— Лена, — в отчаянии перебила меня Ната, — Лена, клянусь! Я в трезвом уме и здравой памяти, или наоборот… Я не брала никаких кредитов!
Ее отчаяние набирало обороты с каждой фразой и в конце концов переросло в крик.
— Тише, тише… я тебе верю, но что тогда происходит?
— Не знаю, не понимаю, — всхлипнула Натка. — Я потому и позвонила тебе! Мне никто больше не сможет помочь! — Натка сняла очки и разрыдалась. — Понимаешь, сначала они звонили, пугали, мол, если кредит с процентами не отдашь, пеняй на себя. Я сказала, что ничего не брала, думала, там разберутся… А вчера… — Натка перешла на прерывистый шепот. — Вчера вечером подкараулили меня у подъезда два лба, громилы бритые. Что, говорят, на халяву денег нахапала и отдавать не хочешь? Я говорю, не брала ничего, а они… Лен, они откуда-то все про меня знают! Все, все… Где живу, где работаю, в какие магазины хожу, какой марки у нас телевизор, а главное… Они меня Сенькой шантажируют! Про ребенка своего, говорят, подумай. Что делать, Лен?!
«Что делать, Лен?» — сама себе задала я вопрос и несколько секунд маленькими глотками пила крепкий кофе, надеясь, что ответ придет сам собой — простой и логичный, как приговор суда.
Странная какая-то история, ей-богу!
Натка, конечно, особа легкомысленная, но не сумасшедшая. Сеньку своего она любит и не сделает ничего, что могло бы навредить сыну.
«Дело отправляется на доследование», — подсказывала интуиция судьи.
«Как всегда, по глупости влипла в историю и даже не поняла», — утверждал опыт старшей сестры.
В любом случае Натку надо спасать.
— У тебя в мобильнике сохранился телефон, с которого звонили?
— Конечно!
Натка достала из сумки мобильник и протянула мне. Я переписала номер, который она показала.
— Что ж, — вздохнула я, — без доблестного Таганцева все равно не обойтись.
А заодно и объяснение будет, зачем я звонила ему с утра и просила помочь…
— Он номер по базе пробьет, да? — всхлипнув, спросила сестра.
— Пробьет. И установит, кто тебе звонил. А ты, Нат, вспоминай пока, кому насолила в последнее время… по мужской части, — я подмигнула ей. — Ты это умеешь.
— Я не солила, — всхлипнула Натка. — Во всяком случае, до такой степени… Лен, я домой боюсь ехать и на работу боюсь, вдруг меня там караулят?
— А Сенька где?
— Сейчас он в детском саду, а начальнику я сказала, что заболела.
— Штирлиц, — проворчала я, отыскивая в сумке ключи от квартиры. — Ладно, бери такси, забирай Сеньку из сада и дуй ко мне.
— Спасибо, Лен!
— Где ты эту жуткую кофту взяла? — поморщилась я.
— Баба Люба, соседка, поносить дала… Для конспирации.
— Ладно, езжай, только не пугайся, у меня там Австралия на потолке.
— Что?
— Иди, горе луковое, — махнула я рукой.
Натка встала и скрылась за фикусом, несчастная даже со спины.
А я вдруг поняла, что легкомысленные люди страдают и переживают как-то особенно трогательно — ведь они не привыкли видеть проблемы там, где они есть, и уж тем более не умеют их решать. Неприятности выбивают таких людей из седла, да так, что непременно хочется броситься им на помощь, потому что пропадут они со своим легкомыслием как заблудившиеся дети, набьют шишек там, где и набивать-то их вовсе не обязательно.
Натка и страдания — понятия несовместимые, нарушающие привычный ход жизни, поэтому я почувствовала, что сестрицу надо непременно и как можно скорее вернуть в состояние вечной эйфории и поиска любви. Так мне будет легче. Так всем будет легче — особенно Сеньке.
Не факт, правда, что, переложив свои проблемы на меня, Натка уже не думает, как бы провести вечер с очередным ухажером… Аромат сладких духов, оставшийся после нее, напоминал, что сестрица не сможет долго переживать.
Я видела в окно, как она, беспечно махнув рукой, поймала такси и уехала.
Машинально пролистав журнал, оставленный ею, я наткнулась на рекламу «Новые квартиры в ипотеку в Павшинской пойме. Время брать!».
Я раздраженно захлопнула журнал и швырнула его на стол.
Эта Павшинская пойма с ипотекой привязалась ко мне как назойливая муха. Думать об этом сейчас не хотелось.
Какая ипотека? Сашке нужны витамины, развлечения, модная одежда и хоть иногда — отпуск на море. Я не могу держать ребенка впроголодь и не купить ей к зиме новый пуховик…
Я допила кофе и направилась к выходу, размышляя, заслуживает ли Натка той острой жалости и сочувствия, которые ей удалось у меня вызвать.
— Портфель! — Меня догнал официант. — Вот, вы забыли под столом… — Он улыбнулся — совсем не заученной улыбкой «для клиентов», а человеческой, белозубой и искренней, словно вполне понимал мою забывчивость.
— Большое спасибо! — горячо поблагодарила я его и вышла из кафе, прижимая портфель к груди.
Натка умудрилась так выбить меня из колеи, что я первый раз в жизни забыла свои бумаги. И если б не добросовестный официант, неизвестно, у кого в руках оказались бы дела, которые я веду.
От этой мысли я, несмотря на жару, почувствовала легкий озноб и безумную злость на Натку.
Не дай бог, выяснится, что она все же брала кредиты…
Я села в раскаленную «Хонду» и рванула с места так, что завизжали шины, а некоторые пешеходы встревоженно обернулись…
Устыдившись своей неожиданной злости, я сбавила скорость, заняла место в правом ряду и поехала в суд.
Виктору казалось, что этот счастливый сон будет длиться вечно. У него не было начала, а значит, не должно быть конца…
Он родился тогда в больнице заново — с сердцем, которое, казалось, сделало первые в его жизни удары, с новой чистой душой и чужой, незнакомой внешностью: Виктор не помнил, как выглядел раньше.
Все говорили о какой-то аварии, о том, что байк всмятку, а его спасли чудо и шлем…
Виктор не помнил никакой аварии, не помнил, что у него был байк, впрочем, иногда по ночам он просыпался от какого-то дикого шума в голове — этот шум напоминал визг колес и грохот металла… Он не мешал ему жить, этот шум, просто будил его изредка и подтверждал слова врачей и соседей по палате о какой-то аварии.
Как ни прислушивался к себе Виктор, он не обнаруживал в своей новой душе и новом сердце страсти к байкам, скорости, ночным гонкам…
К чему все это?
Кажется, таких гонщиков называют в народе «донорами на колесах». Молодые, здоровые девчонки и парни разбиваются насмерть — бери на органы все, что хочешь, если с родственниками договоришься…
Неужели он был таким же дураком?
Это подтвердила мать, которую пустили к нему в тот день, когда он очнулся.
Она поставила на тумбочку пакет кефира, положила несколько апельсинов в пакете и, поджав сухонькие губки, спросила:
— Ну? Допрыгался?! Я ведь предупреждала… Не дай бог, калекой останешься, я тебя кормить не буду…
Мать Виктор помнил, но смутно — какие-то крики, попреки, что «она его кормит», и губы — жесткие, злые губы, которые она всегда поджимала, и их почти никогда не трогала улыбка… Кажется, она растила его одна… Кажется, маялась, убивалась сутками на работе, не устроила свою личную жизнь, и все из-за него, Виктора…
Он почувствовал себя виноватым тогда, глядя на пакет кефира и апельсины, наверное, мать потратилась, в чем-то себе отказала, а потом ехала долго, с пересадками, в больницу и опять тратилась — на билеты…
— Прости, мам… — прошептал он, но, похоже, она его не услышала.
— У всех дети как дети, а ты… — Мать закрыла лицо руками и всхлипнула.
Виктор хотел спросить, откуда у него мог взяться байк — удовольствие дорогое, — ведь не она же ему денег дала на мотоцикл, который он якобы разбил всмятку. Он многое хотел у нее спросить, но мать развернулась и ушла, так и не оторвав рук от лица…
Амнезия…
Какое тягучее, вязкое слово. И одновременно — колючее. Врач говорил «у тебя амнезия», и Виктору казалось, что ему сообщали — прежний Виктор умер, а кто ты — неизвестно.
— А когда это пройдет? — рискнул он однажды спросить у врача.
— Одному Богу известно, — вздохнул пожилой доктор, и было невероятно странно, что он ссылается на творца…
Впрочем, Виктор не хотел ничего вспоминать — наверное, в той его жизни было мало хорошего и радостного, наверное, он что-то делал не так, жил и мыслил неправильно. Виктору нравился белый лист в его голове, сердце, душе… Этот лист можно заполнять заново, начисто, не допуская ошибок.
Так и случилось.
Он переписал судьбу благодаря амнезии.
Поэтому начала у этого счастливого сна не было, а значит, не могло быть и конца…
Утром дежурная сестра сказала, что звонила какая-то девушка, интересовалась здоровьем Виктора.
Почему она звонила медсестре?
Почему не пришла, если это его девушка?
Виктор категорически не помнил, с кем встречался, кого любил, и любил ли вообще… Поэтому, когда сосед по палате вышел в коридор, а потом, заглянув, подмигнул и сообщил шепотом: «Там твоя пришла», — Виктор напрягся. Какая она — эта «твоя»?
Вдруг сердце не дрогнет, не вспомнит, останется равнодушным… Что тогда делать, как объяснять, что на «белом листе» нет места чужому имени? Да, и кстати, как же ее зовут?
Дверь открылась… И палата словно залилась солнечным светом — несмотря на то, что за окном сумрачный день, несмотря на то, что больничный воздух пропитан страданиями…
Он сразу узнал ее.
И вспомнил имя — звенящее, переливающееся, как луч солнца в горном хрустале, — Анжелика. Это имя он готов был вписать в белый лист и оставить его там единственным.
Облако медовых волос, пронзительно-голубые глаза, фарфоровая кожа и свежие пухлые губы в полуулыбке. В руках она держала связку воздушных шаров — синих, красных, желтых и белых. Они заполнили пространство под потолком, нарушив скучную геометрию комнаты веселым разнообразием…
Эти шары Виктор тоже готов был вписать в белый лист навсегда.
— Лика! — Он подтянулся и сел на кровати, хотя прежде не мог даже приподняться.
Она засмеялась, выпустила шары, которые разноцветным ковром оккупировали потолок, и присела на край кровати.
— Лежи, Вить, мне сказали, что ты скоро поправишься.
Он схватил ее прохладную руку и прижался к белоснежной коже губами. Почему-то это ее смутило — щеки зарделись, глаза потемнели и из пронзительно-голубых стали синими…
— Вить, тебе нельзя волноваться…
— Я так ждал тебя, так ждал…
Еще минуту назад он никого не ждал, а теперь был уверен, что умер бы без этих глаз, этих тонких рук и разноцветных шаров…
Она мягко отобрала свою ладонь и быстро-быстро стала говорить. Ее голос струился серебристым ручьем, слова сливались в бесподобную мелодию, и Виктор сделал усилие над собой, чтобы из этой мелодии вычленить предложения и фразы…
Оказывается, они учились на одном курсе в лингвистическом университете, оказывается, уже защитили диплом… Все однокурсники бегают, ищут работу, иногородние разъехались по домам, поэтому его никто не навещает, и снарядили ее — от всего курса… Решили, что фруктов и соков у него навалом, поэтому скинулись на шары…
Почему «снарядили», почему «скинулись»? Виктор не понимал ничего.
Он снова взял ее за руку и, слушая удары собственного сердца, спросил:
— Когда у нас свадьба?
Она опять смутилась — на этот раз почти до слез, — испуганно глянула на соседа справа, который делал вид, что читает газету, опять мягко высвободила руку и дрогнувшим голосом спросила:
— Ты о чем, Вить?
— Я что, до сих пор не сделал тебе предложения?
От возмущения Виктор забыл, что у него ушибы, переломы и черепно-мозговая травма. Он выпрямился и сел в кровати.
— Вить! — еще больше покраснела Лика.
— Я придурок, идиот… Извини, что нет кольца, я потом наверстаю… Будь моей женой, Лика! Выходи за меня замуж!
— Но…
— Я больше никогда не сяду на байк, клянусь! Я стал другим человеком. Найду работу, сниму квартиру…
Лика в замешательстве встала и посмотрела на шары под потолком, словно впервые их увидела…
— Вить, ты сейчас болен…
— И поэтому делаю предложение? Ты ошибаешься, Лика, это раньше я был болен, когда гонял на байке и не говорил, как сильно люблю тебя!
— Я приду еще…
— Лика!
Она ушла, тихонько прикрыв дверь, но вернулась, поцеловала его — целомудренно, в небритую щеку, — и, сияя глазами, сказала:
— Я согласна, Вить.
Он даже не успел схватить ее за руку, так стремительно она убежала.
И только разноцветные шары, весело качаясь под потолком, подтверждали, что все это ему не приснилось.
Она согласна!
И не беда, что ее «снарядили», а на шары «скинулись».
Главное — она согласна!
Оказалось, что Лика — не его девушка…
Они просто вместе учились, и весь этот бред — «скинулись», «снарядили» — чистая правда.
Однокурсница пришла навестить его по поручению курса. А он, как дурак, сделал ей предложение…
А она почему-то вдруг согласилась.
Амнезия — прекрасная штука.
Перечеркивающая ошибки и сотворяющая чудеса.
«Его» девушка заявилась через полчаса в байкерском прикиде, с соком и апельсинами.
— Оклемался? — спросила она.
Виктор не помнил ее, хоть убей.
— Угу, — буркнул он, рассматривая темные накрашенные глаза, черные, до плеч, волосы и кожаные перчатки с открытыми пальцами.
Она была чужая, как инопланетянка. Ее имя никак не хотело всплывать в памяти, а если и всплыло бы, он не стал бы вписывать его в «белый лист».
— Ну, охренеть… — протянула девушка и беспардонно ощупала его ногу в гипсе. — Ходить-то будешь?
— Все нормально, — пробормотал Виктор, но, вдруг сообразив, как исправить ситуацию, страдальческим голосом произнес: — Врачи ничего не гарантируют… Скорее всего, инвалидность дадут.
Расчет оказался правильным. Девушка сразу потеряла к нему интерес.
— Блин… Я перезвоню, ладно?
— Ладно! — весело крикнул Виктор захлопнувшейся двери.
Стук каблуков прозвучал гимном его новой жизни и новой любви…
Амнезия — чудесная штука, расставляющая все на свои места.
Он пять лет любил Лику, а понял это только после черепно-мозговой травмы.
Свадьба была очень веселой.
Несмотря на костыль — гипс осталось носить всего неделю, — Виктор вынес невесту из загса на руках под крики гостей, среди которых был почти весь курс.
Вместо шампанского было пиво, вместо букета невесты — красно-бело-голубые шары, вместо белого кринолина — джинсы, вместо фаты — венок из ромашек, вместо «горько» — «ура», а вместо лимузина и ресторана — велосипеды и пикник на поляне.
Все было правильным и единственно верным, как восход солнца и первая любовь.
Несмотря на гипс, Виктор уже успел устроиться в небольшое издательство деловой литературы переводчиком с испанского, но он нисколько не сомневался, что быстро сделает карьеру и должность начальника отдела не за горами.
Оклад оказался вполне достаточным, чтобы снять однокомнатную квартиру, купить холодильник, микроволновку и даже диван. Посуду и постельное белье, слава богу, подарили на свадьбу. А еще подарили настенные часы с боем, пленочный фотоаппарат «Никон» и… детскую коляску.
Эта голубая коляска волновала Виктора больше всего — она обещала новый этап их жизни и любви, то, о чем они с Ликой пока умалчивали, но каждый думал об этом с замиранием сердца.
Голубая коляска заняла почетное место у окна, и пока в ней хранили разноцветные стопки белья и… большого плюшевого мишку, которого Виктор купил с первой зарплаты.
Быт не убил любовь, он сделал ее более цельной и полной.
Оказалось, что нет ничего приятнее, чем вечером вместе чистить картошку под «Аквариум» или «Дюран-Дюран», а потом весело спорить: мешать — не мешать, закрывать крышкой или нет; и заваривать чай — тоже в шутку препираясь, сколько его настаивать; и резать хлеб — треугольничками, нет, только квадратиками; а потом делить пополам пирожное лишь затем, чтобы отдать ей свою половину…
Оказалось, что это здорово — мыть пол и посуду, выносить мусор, делать покупки, зная, что и сейчас, и завтра, и через год — вечно — вы будете вместе, и этот факт даже заверен печатью в паспорте. У вас общая фамилия, общий быт, общая судьба и общий… ребенок.
Виктор так и не вспомнил подробности своей прошлой жизни. Но это его не особенно волновало. Почему-то ему казалось, что в этих подробностях нет ничего замечательного и пускать их в свое новое существование вовсе не обязательно.
Лика устроилась в то же издательство и тоже переводчиком. Они вместе уезжали на работу, вместе приезжали, и это было удивительно здорово. Ехать приходилось двадцать минут на троллейбусе, а потом идти пешком.
По всем житейским правилам и прогнозам они должны были надоесть друг другу максимум через полгода, но они не надоедали, и каждый день, каждый раз в эти двадцать минут на троллейбусе и пять минут прогулки в любую погоду им было о чем поговорить, над чем посмеяться, о чем помечтать…
В тот ненастный день они шли под зонтом, возвращаясь с работы.
— Я в тебя с первого курса влюбилась, — смеялась Лика, держа Виктора под руку и прижимаясь к нему теснее, чтобы капли дождя не попадали на сумку. — Но ты же был байкер! Крутой! И тебе нравились крутые девчонки — яркие, высокие, бойкие брюнетки. Куда мне, серой мышке, до них… Я о тебе даже мечтать не смела.
— На первом курсе вместо меня учился другой человек, я же тебе говорил…
— Как хорошо, что ты ударился головой!
— Жаль, что этого не случилось раньше…
Укрывшись зонтом от проливного дождя, они поцеловались — словно на первом свидании, впервые сбежав из-под родительского присмотра.
— Давай купим вина, — предложил Виктор. — И закатим романтический ужин.
— У нас вчера был романтический ужин, — засмеялась Лика.
Вино они все же купили — молодое, розовое, — но пить Лика наотрез отказалась. Она покрутила в тонких пальцах бокал и поставила его на стол.
— Вить, у меня новость…
— Мама твоя приедет? — Виктор опасался первого свидания с тещей, которая вот-вот должна была нагрянуть из Барабинска.
— Ну, и… мама тоже.
— А кто еще? — не понял Виктор.
— Димка!
Димкой они называли своего будущего ребенка. То, что это обязательно будет мальчик, подсказывала голубая коляска.
— Ди… Дим… — Виктор потерял дар речи, хотя ждал этого сообщения уже несколько месяцев.
Он подхватил Лику на руки и закружил по комнате.
— Здесь поставим кроватку, здесь пеленальный комод, здесь — игрушечный розовый домик для принцессы, — вальсировал Виктор.
— Подожди, какой принцессы, у нас же мальчик будет, — засмеялась Лика, обхватив его руками за шею и прижавшись щекой к плечу.
Виктор остановился.
— А знаешь, — прошептал он, — я вдруг подумал, что будет дочка… Катя! Екатерина Викторовна!
— Здорово, — счастливо зажмурилась Лика. — Как ты угадал? Я всегда жалела, что меня не Катей зовут.
— Я люблю тебя, — поцеловал ее Виктор. — Теперь в два раза больше люблю…
Теща все же приехала — молодая, веселая и красивая. Как Брижит Бардо…
Она носила джинсы, шпильки, не портила свежее яркое лицо косметикой и все время напевала под нос шлягеры из репертуара Филиппа Киркорова.
— «Любовь сияет ярче самых ярких в мире звезд и обнимает жарче самых жарких снов», — распевала она и тут же, безо всякого перехода, невозмутимо говорила: — Слушай, Вить, я не переживу, если ты меня мамой звать будешь или Светланой Георгиевной, ой нет, нет, нет… Я Света, договорились?
— Хорошо, — с легкостью согласился Виктор. — Мне тоже так больше нравится.
— «Она меня уводит все дальше, где, сжигая боль, душу озаряет, горит огнем твоя любовь…»
— Что?
Потом он привык, что фразы тещи перемежаются строчками песен…
Лика тоже звала маму Светой. Они общались друг с другом как закадычные подружки, и это не только веселило Виктора, но вносило в его жизнь новую нотку легкости и ощущение еще большей полноты жизни. Его радовала молодая красивая теща в джинсах, радовало, что из Барабинска она привезла не соленья-варенья и пуховые носки, как все провинциальные тещи, а красивый кованый сундучок с резной ручкой и тугим замочком.
— Это вам на счастье, — сказала Света и тут же запела: — «Я за тебя умру, только бы ты знала, что никто тебя не любит так, как я люблю…»
Виктор поставил сундучок на тумбочку возле кровати. Лика складывала туда заколки и еще какую-то мишуру, но ему казалось, что в этом сундучке — его счастье и вся его жизнь…
— С Катериной Викторовной летом ко мне приезжайте, — сказала в аэропорту Света. — Дача, речка, витамины… «Счастья искать нам не надо, если со мной ты рядом…»
Когда теща уехала, Виктор почти физически ощутил, как не хватает ему в разговорах ее припевок про любовь и про страсть.
Вот если бы его мать так ослепительно улыбалась и напевала даже в серьезных разговорах. Если бы она подарила ему какой-нибудь пустячок на счастье…
Но с матерью он почти не виделся.
— Женился? — спросила она, когда Виктор забирал вещи. — Ну, слава те господи, может, за ум возьмешься.
Он поцеловал ее в седой висок с надеждой — может, спросит, где он живет, кто у него жена, скоро ли внуки…
Но она не спросила, отвернулась и начала мыть посуду.
«С глаз долой, из сердца вон, — подумал Виктор. — Может, когда увидит внучку, она оттает?»
Лика переносила беременность легко, но Виктор настоял, чтобы она ушла с работы. Врачи говорили про низкий гемоглобин и повышенный тонус, поэтому трястись на троллейбусе двадцать минут, по мнению Виктора, было преступлением.
Теперь они гуляли вечером в парке в любую погоду и болтали обо всем на свете, но большей частью о Екатерине Викторовне. То, что родится девочка, подтвердило последнее УЗИ.
— Никаких садиков, — настаивал Виктор.
— Но Екатерина Викторовна должна социально адаптироваться! — возмущалась Лика.
— Я ее сам адаптирую! Кружки, секции, музыкальная школа, художественная, конно-спортивная…
— Екатерина Викторовна заболеет от переутомления! Выбирай что-то одно.
— Тогда конно-спортивная.
— Только через мой труп.
Сошлись на музыкальной школе и посещении садика на три часа в день.
Дожидаться стремительного развития карьеры не было времени — потребность в деньгах возрастала с каждым днем все больше и больше: хорошее питание, новая одежда для беременной, консультации врачей (по настоянию Виктора Лика наблюдалась в частной клинике); а дальше — как снежный ком: кроватка, пеленальный комод, ползунки-распашонки…
Виктор всерьез занялся поисками подработки и нашел: крупной торгово-промышленной компании «Aguila espanol» требовался переводчик с испанского. За несколько переведенных договоров заплатили неожиданно много, а переводы Виктора оказались настолько блестящими, что ему предложили место с хорошим окладом и заоблачными перспективами.
Карьера в издательстве теперь казалась смешной. Виктор без сожаления уволился и перешел в «Aguila espanol» на постоянную работу.
Через месяц он смог снять двухкомнатную квартиру в хорошем районе. А еще через два месяца ему предложили возглавить отдел таможенной очистки товаров в логистическом подразделении российского филиала компании — как оказалось, там нужно хорошее знание языка. Сначала Виктор сомневался, принимать ли это предложение, но вспомнил, что логистику знали еще инки, об этом сообщал испанскому королевскому двору в 1572 году юрист и экономист Хуан Поло де Ондегардо. Решив, что он не тупее своих инкских предшественников, Виктор согласился. Очень быстро он стал разбираться в логистике не хуже, чем в текстах, и это очень ценили испанские партнеры компании. Наверное, в своей прошлой жизни, которую Виктор так и не смог вспомнить, он что-то об этом знал…
Виктор купил «Паджерик», не новый, но и не древний, зато тюнингованный, с мощным движком и шикарным кожаным салоном.
Теперь они с Ликой, помимо ежевечерних прогулок, по выходным играли в дальнобойщиков — брали чай в термосе, покупали в небольшом кафе горячие беляши и наматывали километры по загородной трассе — просто так, для удовольствия, для счастья и ощущения свободного полета… Виктор не гнал, конечно, но ощущение полета все равно было.
А потом они останавливались на обочине и, как настоящие дальнобойщики, уплетали горячие беляши, запивая крепким душистым чаем.
Жизнь удалась, думал в такие моменты Виктор.
Она как-то вдруг, нечаянно и негаданно, удалась, он и мечтать о таком не мог…
Екатерина Викторовна родилась ранним пронзительно солнечным декабрьским утром.
Виктор мужественно присутствовал при родах, но в какой-то момент, видимо от сильного волнения, почувствовал приступ головокружения и выскочил в коридор, к окну, глотнуть свежего воздуха.
В этот момент Екатерина Викторовна и родилась…
Он услышал ее крик и почувствовал, что, несмотря на морозный воздух, попадавший ему в лицо через открытую форточку, сейчас грохнется в обморок — оттого что наконец свершилось, оттого что он прокараулил этот торжественный миг, оттого что Лика ни разу не вскрикнула, а он позорно орал в родовом зале, едва у нее начинались схватки…
Какая-то нянечка сунула ему под нос ватку с нашатырем и проворчала:
— Вот папаши… Прутся на роды, а потом их откачивай. Лучше бы водку пили, как в прежние времена!
Виктор не отказался бы сейчас выпить водки, он даже жалобно попросил у нянечки «сто граммов с огурчиком», но она резко ответила: «Тут не наливают!» — и ушла, сунув ему в руку остропахнущую нашатырем ватку.
Потом в палате он просил Лику:
— Прости… Я пропустил самый важный момент нашей жизни!
— Если честно, я на это рассчитывала, — фыркнула Лика. — Просила же, не приходи, нечего тебе в роддоме делать. Нет — мы модные и страшно продвинутые… Да если бы ты не выскочил, я бы не родила никогда!
Екатерина Викторовна спала в пластиковой люльке, причмокивая во сне крохотными губами. У нее было красное сморщенное личико и очень темные волосы.
— Слушай, в кого она темненькая такая? — растерянно спросил Виктор, склонившись над люлькой.
— Ты себя давно в зеркале видел? — расхохоталась Лика.
Виктор пощупал волосы на своей голове — он ведь и правда брюнет… кажется.
— Ой, Вить, иди домой, пожалуйста, — взмолилась Лика. — На тебя без смеха смотреть невозможно, а мне смеяться больно, и я спать хочу, сил нет…
Виктор поцеловал Екатерину Викторовну в щечку — наверное, делать это было категорически нельзя — микробы, инфекции и все прочее, но он все равно поцеловал, тем более что Лика уже заснула, практически на полуслове…
Как доехал домой, Виктор не помнил, но по дороге он все же купил бутылку водки и дома, обнаружив ее в кармане куртки, выпил заветные сто граммов, а потом еще сто… Наверное, и правда, лучше было как в старые времена водку пить, чем падать в обморок в роддоме…
Год пролетел незаметно — в хлопотах и счастливых открытиях: Екатерина Викторовна стала держать голову, Екатерина Викторовна поползла, улыбнулась, съела первую ложку прикорма, не выплюнув тертое яблоко, сказала «агу», но как-то так, что Виктору почудилось «папа», и Лика смеялась над тем, что ему в каждом звуке чудилось «папа, папа, папа»…
Он работал как вол — постоянно придумывал новые способы снижения издержек и затрат внутри компании, руководство это ценило и к зарплате постоянно выписывало премии, но, и кроме основной работы, Виктор брал на дом переводы, поражая клиентов сроками и качеством их выполнения. Ему платили много и даже иногда накидывали за скорость.
Но время на семью у него всегда находилось, и пусть этого времени было мало, минута шла за час, а час за сутки — по удовольствию, которое он получал.
Виктор сменил «Паджерик» на новый «Патфайндер», купил мощный компьютер, новую мебель и даже подумывал о второй машине, для Лики, чтобы она сама могла возить дочку по врачам, когда он занят, и заезжать в магазины.
За год из Барабинска два раза приезжала Света, и жизнь снова наполнялась каким-то особенным ритмом — веселыми чаепитиями, возней по хозяйству и строчками из песен, теперь уже из репертуара Николая Баскова.
Так вышло, что все младенческие недомогания и болезни Екатерины Викторовны случались исключительно в присутствие тещи, и она так ловко и со знанием дела справлялась с ними, будто сама вырастила не одну Лику, а дюжину детей.
Света находила, что внучка очень похожа на нее.
— Видишь, как бровки домиком делает? — обратилась она как-то к Виктору. — У меня морщины на лбу вот точно от такой же привычки!
И хотя Виктор не видел никаких морщин у тещи на лбу, он согласился, что «бровки домиком» у дочки от Светы.
Когда Екатерине Викторовне исполнилось восемь месяцев, Виктора навестила мать.
Она равнодушно поздоровалась с Ликой, не менее равнодушно заглянула в кроватку, где спала ее внучка, и… попросила у Виктора денег.
— Мне бы… тысяч пятьдесят-восемьдесят на дорогу и на первое время…
— Какую дорогу? — не понял Виктор.
— На Сахалин я уезжаю. Замуж выхожу. — Мать поджала губы, словно сообщала, что у нее тяжелое заболевание.
Виктора подмывало спросить, почему сын, а не жених должен оплачивать дорогу и какое-то «первое время», но не спросил. Даже если ее избранник аферист и альфонс, он не имеет права не дать матери возможности хоть на короткое время устроить свою личную жизнь, которой лишил ее своим появлением на свет.
Виктор выдал матери деньги и потом высылал несколько раз на Сахалин крупные суммы, потому что она звонила и говорила, что «жизнь здесь очень и очень дорогая, Петр болеет, и я тоже»…
С глаз долой, из сердца вон… Иногда Виктору казалось, что он откупается от того, что испортил матери лучшие годы ее жизни.
Виктор навсегда запомнил первый день рождения дочки.
Они с Ликой задули свечу на огромном торте с надписью «С днем рождения!», хором спели «Пусть бегут неуклюже» и долго водили вокруг Екатерины Викторовны хоровод в масках лисы и зайца, пока не заметили, что дочка спит, утомившись от родительских поздравлений.
Виктор уложил Екатерину Викторовну в кроватку и вернулся к праздничному столу.
— Ну, теперь, как водится, за родителей, — провозгласил он тост, разливая вино по бокалам.
Лика покрутила бокал в тонких пальцах и вернула его на стол.
— Вить, у меня новость…
— Ты устроилась на работу? — всерьез испугался Виктор. — Послушай, но хорошую няню днем с огнем не сыскать!
— Да нет, Вить, какая работа…
Лика улыбнулась и налила себе сок.
— Понимаешь, я думала, что, пока кормлю грудью, не забеременею…
— Лика… ты… — Виктор почувствовал, что вино ударило в голову особенно быстро, и перед глазами все поплыло, как тогда в роддоме.
— Да, Вить. Даже не знаю, что делать…
— Что делать! — подскочил он и захохотал, подхватив Лику на руки. — Ты еще спроси, кто виноват! Наконец-то у нас будет мальчик! Или еще одна дочка!
— Но, Вить…
— Что? Ты не рада?! — Он заглянул Лике в глаза, которые почему-то не излучали безусловного, абсолютного счастья…
— Двое детей, Вить… В съемной квартире! Ненавижу эти чужие стены. Все время думаю — кто тут до нас жил, что делал… Мы даже отремонтировать ее не можем!
Виктор осторожно посадил Лику на диван.
— Я знаю, что предпринять.
— Что, Вить? Ты много зарабатываешь, но квартира стоит миллионы! Копить нужно несколько лет. А наш… Дмитрий Викторович родится через семь месяцев!
— И он въедет в свою квартиру!
— Вить… — В глазах Лики мелькнула тревога. — Я не хочу, чтобы ты уходил в криминал.
— Какой криминал! — Виктор искренне рассмеялся. — Помнишь, я в больнице лежал после аварии?
— И что? — не поняла Лика.
— А то, что байк, на котором я разбился, был куплен на кредитные деньги! Мать потом рассказала, ведь мне память начисто отшибло. Байк, конечно, был не новый, я его с рук купил, но хватило же сил рассчитаться с процентами. Я халтуру брал, мотоциклы чинил, переводами подрабатывал… И если мне тогда выдали кредит по какой-то липовой справке с работы, то теперь, когда я получаю такие деньги…
— Ипотека? — потрясенно спросила Лика.
— А что? — Виктор встал и возбужденно прошелся по комнате. — Почему нет? Я могу платить каждый месяц довольно крупные суммы не в ущерб нашему благосостоянию. Я крепко стою на ногах, Лика! Очень крепко! — Для убедительности он подпрыгнул и, приземлившись, громко ударил ногами в пол.
Лика вдруг заплакала — крупные, прозрачные слезы покатились по ее щекам.
— Неужели у нас будет своя квартира? И мы сможем сделать ремонт… Я уже весь дизайн давно придумала, Вить.
— Ну, прости… — Виктор обнял Лику, поцеловал ее слезы, руки, колени. — Прости, что не подумал об этом раньше! Прости…
Поздно вечером, когда позвонила мать и в очередной раз сообщила, что «здесь все дорого, а они с Петром болеют», Виктор сказал:
— Извини, мама. У меня больше нет лишних денег. Если хочешь, продай нашу комнату в коммуналке, я на нее не претендую. И еще… Пусть твой Петр попытается устроиться на работу.
Почти бегом поднявшись на этаж, я нос к носу столкнулась с Анатолием Эммануиловичем Плевакиным.
Я испытывала большое неудобство из-за маленькой лжи, которую попросила Диму передать Плевакину, — насчет квалификационной комиссии, куда меня якобы вызвали…
Но Анатолий Эммануилович, не заметив моего смущения, взял меня за руку и повел по коридору.
— Послушайте, Леночка, — начал он озабоченно, даже не поздоровавшись, что было на него не похоже, — помните, у нас на рассмотрении находится гражданское дело по иску банка «Астра-Финанс» к Малышеву о взыскании задолжности по кредитному договору, обращении взыскания на заложенную квартиру?
— Конечно, — кивнула я, — оно у меня…
— Так вот, Малышев этот подал встречный иск банку о неправомочном повышении процентов по кредиту. И раз дело о взыскании долга с Малышева у вас, то и встречный иск тоже рассмотрите вы… — Плевакин наконец улыбнулся своей чудесной улыбкой, от которой на душе всегда становилось светлее, и ободряюще похлопал меня по руке. — Документы я уже Диме передал, так что вперед, покой нам только снится… Кстати, что-то вы припозднились сегодня, не заболели? — Он озабоченно, снизу вверх, заглянул мне в лицо, а я почувствовала облегчение оттого, что помощник не передал Плевакину мою ложь. Молодец Дима, он очень тонко понял, что передавать начальнику неуклюжее оправдание моему опозданию вовсе не обязательно.
— Нет, нет, Анатолий Эммануилович, со здоровьем у меня все в порядке. — Я хотела было рассказать о пробках и своей дурацкой рассеянности (представляете, с ручника не сняла машину, на первой скорости полпути ползла!). — Пробки, — даже начала я, но неожиданно сказала правду: — С сестрой у меня проблемы, она попросила срочно встретиться…
— Ну-ну, — снова легонько похлопал меня сухонькой ручкой Плевакин, — родственники — это святое. Вы уж Малышевым этим побыстрее займитесь, Лена. Скоро суд, надо разобраться во всех деталях и первоначального и встречного иска.
— Хорошо, спасибо, Анатолий Эммануилович.
Мы остановились у двери моего кабинета.
— За что? — засмеялся Плевакин. — За дополнительную работу, подкинутую с утра? Нет, Леночка, вы определенно сегодня в пробках перестояли. Начальству за такое спасибо не говорят.
— Вам — говорят. — Улыбнувшись ему на прощание, я вошла в кабинет.
Только бы Анатолий Эммануилович не принял мои слова за грубую лесть. Впрочем, мой умный, проницательный начальник никогда не заподозрит во мне нечто низменное и примитивное. Скорее он подумает, что я и правда обрадовалась новой работе.
А поблагодарила я его за то, что не пришлось врать, за понимание, за улыбку и за добрые слова: «родственники — это святое». Он произнес их так, будто мои родственники и для него — святое. Много ли найдется начальников, которые так скажут? Думаю, только Плевакин, в единственном экземпляре.
От прямого солнца, падавшего в окно, кабинет раскалился не хуже салона в моей машине. Несмотря на открытую настежь фрамугу, движения воздуха не было никакого. Наверное, поэтому Дима, который никогда не изменял строгим костюмам, все-таки снял легкий льняной пиджак, оставшись в светлой сорочке с короткими рукавами.
— Здравствуйте, Дима, — поздоровалась я и, поставив портфель на стол, привычными движениями стала выгружать из него папки.
— Здравствуйте, — кивнул Дима.
Видимо, жара выбила моего неутомимого помощника из колеи, потому что реакции его были непривычно замедленными, а на лбу выступили капельки пота, которые он промокнул идеально чистым платком.
— Ну и парилка, — выдохнул он, снова промокнув лоб, хотя не в его привычке было на что-то жаловаться.
— Так и живем, — вздохнула я, — зимой обогревателей не допросишься, летом — кондиционеров.
— Проси, не проси… — Дима махнул рукой, давая понять, что районный суд не то место, где можно «допроситься» кондиционера.
Я села за стол и подумала — жаль, веера вышли из моды. Если бы можно было обмахиваться красивым веером и не выглядеть при этом нелепо и вычурно, я бы не зависела от того, когда в районном суде соизволят установить хотя бы вентиляторы.
— Дима, Плевакин сказал, что…
— Да-да, вот, возьмите, — он, словно устыдившись своей заторможенности, вызванной невыносимой жарой, поспешно взял со стола папку с делом Малышева и передал мне.
Я открыла ее и вдруг поняла, чем меня так задевает название банка «Астра-Финанс»… Неожиданно возникшая идея взять в ипотеку квартиру ассоциировалась у меня именно с этим крупным, надежным банком. О его лояльности к клиентам и низких процентных ставках кричали на каждом углу рекламные щиты, растяжки и ролики на федеральных каналах.
Как бы то ни было, «Астра-Финанс» стал для меня синонимом надежности, честности и трепетного отношения к своим клиентам. В общем, если бы я решилась на ипотеку, то оформила бы ее, не раздумывая, только в этом банке, и нигде больше.
— Вот почему люди, когда берут кредит, не думают, чем отдавать? — проворчала я, просматривая исковое заявление «Астра-Финанса» и встречный иск Малышева. — Нахапают бешеных денег, а потом выясняется, что ежемесячные взносы выше зарплаты в пять раз…
— Потому что взять в долг у банка — это все равно что взять у неодушевленного предмета, Елена Владимировна.
— В смысле? — не поняла я.
— Понимаете, если человек берет деньги в долг у друга или родственника, то не отдать он не может, это стыдно, бесчестно, просто преступление. А у банка нет лица, нет имени и фамилии, он воспринимается как нечто неодушевленное и абстрактное… Нет конкретного человека, которому стыдно посмотреть в глаза. Понимаете?
— Что-то не очень, — призналась я. — По-моему, тут действует старое как мир правило: берешь чужое, отдаешь свое.
— И это тоже, — согласился Дима. — Но в том, что люди не рассчитывают или не хотят рассчитывать свою реальную платежеспособность, по-моему, все-таки виновато то обстоятельство, что им никому конкретно не стыдно смотреть в глаза. Вы представляете себе, как заемщик краснеет, проходя мимо банка, которому должен?
— Я бы покраснела, — засмеялась я. — Слушайте, а откуда вы так хорошо знаете психологию заемщиков? Что, сами брали кредит?
— Слава богу, обходился пока без этого. — Дима встал, подошел к окну и подставил лицо потоку воздуха, льющемуся в кабинет через фрамугу, но не приносившему облегчения от жары.
— Повезло вам, Дима, — вздохнула я, — квартира, машина, мне бы таких заботливых родителей.
— Знаю, что повезло, — улыбнулся он. — Я очень люблю их… Только не за квартиру и машину, уверяю вас, Елена Владимировна.
— За это тоже любите. Я бы так хотела купить дочери отдельную квартиру, но… пока у меня у самой ее нет. Я даже об ипотеке подумываю…
— По-моему, это хорошая мысль, Елена Владимировна, — кивнул одобрительно Дима. Не найдя облегчения у окна, он вернулся за стол, взял «Вестник РГГУ» и стал обмахиваться им, как веером.
— Мысль-то хорошая, только я должна взвесить свои силы. — Я раздраженно отодвинула от себя дела «Астра-Финанса» и Малышева. — Не хочу пополнять ряды легкомысленных людей, которые хапают деньги в банках, не задумываясь, чем будут отдавать. Для них главное — взять, а что отдавать придется, они зачастую даже не думают… Это же социальная болезнь какая-то. Нет, национальный вид спорта! Ограбление банков посредством кредитов!
— Ну, вы не такой спортсмен, Елена Владимировна, — засмеялся Дима и встал. — Пожалуй, я пойду вентилятор куплю, а то мозги закипают.
— На свои? — поразилась я.
— Да он стоит совсем недорого, — отмахнулся Дима, — зато больше мучиться не придется.
— Идея, конечно, хорошая. Подождите. — Я начала отыскивать в сумке кошелек, но Дима сказал:
— Даже не думайте. Лучше к чаю чего-нибудь купите, я продуктовые магазины терпеть не могу…
Он вышел, прикрыв дверь, а я еще некоторое время изучала дела и возмущенно думала о бездельниках, которые замахиваются на крупные кредиты.
Зазвонил телефон, я машинально ответила на звонок и даже вздрогнула от раскатистого баса Таганцева в трубке.
— Елена Владимировна, я чего-то не понял… Когда вас спасать-то нужно, полдня прошло, я извелся весь, а вы все не перезваниваете…
Нет, определенно прав Плевакин, заподозрив, что я перегрелась в пробке… У меня абсолютно вылетела из головы Натка с ее бандитами, кредитами, слезами и страхом! Я напрочь забыла, что хотела попросить помощи у Таганцева и даже выстроила цепочку — прикрыть Наткиным делом свой утренний водительский конфуз.
— Константин Сергеевич, душа моя, — ласково пропела я в трубку, — дело в том, что помощь требуется не мне, а моей сестре…
— Моя? — удивился Таганцев. — Сестрице вашей?!
— Твоя, твоя… Исключительно твоя.
— Так я это… завсегда распожалуйста! — оживился Таганцев.
Константин Сергеевич видел Натку лишь однажды, пару месяцев назад. В тот день у него сломалась машина и я вызвалась подвезти его до метро. Натка сидела в салоне. Она встретила меня после работы, чтобы перехватить до зарплаты денег.
По загоревшимся глазам Константина Сергеевича я поняла, что Ната произвела на него сильное впечатление. Он как-то весь подтянулся, сидя на заднем сиденье, расправил плечи и бросал такие взгляды на сестру, сидевшую впереди, что мне стало смешно и немного грустно — еще десять минут назад лейтенант влюбленно смотрел на меня, но вот появилась прекрасная Наталья, и его глаза засветились неподдельным восхищением.
— Моя сестра Ната, — представила я.
— Младшая, — поспешно добавила она.
Она ерзала на сиденье и крутила головой, пытаясь получше рассмотреть Константина.
— Лейтенант Таганцев, — улыбнулась я, глядя в зеркало заднего вида, как он глазами пожирает Натку.
— Без пяти минут старший! — выпалил тут же он и протянул ей огромную ладонь. — Константин Сергеевич. Для вас просто Костя…
Они обменялись рукопожатием, которое сопровождалось смехом Натки и заговорщицким шепотом Константина Сергеевича.
Прощаясь, сестра послала ему воздушный поцелуй…
Вот и думай после этого, какой лучше быть — умной или красивой?
У умных — проблемы, они сидят за рулем и денег до зарплаты дают, а красивые… флиртуют, шепчутся, поцелуйчики воздушные посылают, и не беда, что деньги растратили раньше времени — умные им займут…
— Сестрица ваша просто прелесть, — мечтательно произнес Таганцев. — Я для нее все, что смогу, сделаю!
— Ну, тогда, душа моя, Константин Сергеевич, пробей-ка по базе один номерок… Натке с него звонят, угрожают и деньги требуют.
— Деньги требуют?! — Константин Сергеевич длинно присвистнул.
— Да, якобы она кредиты взяла какие-то и не отдает.
— Разберемся, Елена Владимировна. Диктуйте ваш номерок.
Я назвала ему цифры, и Таганцев громко отрапортовал, что о проделанной работе доложит вечером.
Я положила трубку и вздохнула — опять использование служебного положения в личных целях. В Наткиных целях, тут же поправила я себя. Еще неизвестно, взялся ли бы так рьяно Таганцев за дело, если бы оно касалось меня. Конечно, я знаю, что взялся бы, но… почему-то опять грустно подумалось, что иногда выгоднее быть красивой, чем умной… Вон малознакомый, без пяти минут старший лейтенант носом землю рыть собирается, ни капли не усомнившись, что Натка никому не должна…
А впрочем… может, не усомнился он в этом именно потому, что сестра у Натки — редкая умница?! И кстати, совсем не уродина.
Кроме дела Малышева против «Астра-Финанса», у Лены на столе лежало несколько папок с другими делами, которые требовали немедленного рассмотрения.
Как назло, все они были связаны с ЖКХ. Две соседские жалобы о заливе квартиры и три — на неправильные поборы управляющих компаний за коммунальные услуги.
Из всех папок Лена выбрала самую тонкую.
Начинать лучше с дела поменьше и попроще — учила ее подруга Маша.
Отодвинув другие папки в сторону, Лена погрузилась в мир сантехники и евроремонтов.
Немолодая, судя по дате рождения, заявительница Саранкина в кошмарных выражениях и ужасающих сравнениях описывала свои страдания от очередного, как она утверждала, залива ее квартиры соседкой сверху.
Лена невольно вспомнила Австралию на своем потолке и Надежду Степановну.
Вздохнув, она допила остывший кофе, наискосок пробежала глазами исковое заявление, просмотрела многочисленные акты комиссии ЖЭКа и взглянула на сумму требований.
— Ух ты! — искренне восхитилась судья Кузнецова. — Никогда не видела миллиардеров!
Усмехнувшись, она еще раз внимательно перечитала просительную часть: «Прошу взыскать с ответчика в возмещение материального вреда, причиненного заливом квартиры и порчей имущества, 10 миллионов рублей и компенсацию морального вреда в размере 990 миллионов рублей».
— Итого, миллиард. — Лена озадаченно потерла переносицу. — Ну что ж, с вас и начнем, будущая миллиардерша. Ну и аппетиты у наших истцов! Это вам не Наткины страдания из-за двух миллионов, то ли взятых в кредит, то ли нет…
Ее вывел из размышлений деликатный кашель.
— Вы, Дима, как всегда, вовремя, — подняв глаза на вошедшего помощника, сказала Лена. — Вроде все материалы в полном комплекте?
— Да, Елена Владимировна, документы в порядке, — подтвердил Дима.
— Ну, вот и славно, поможем восстановить жилищно-коммунальную справедливость гражданам. Приглашайте истца и ответчика в зал, может быть, удастся примирить стороны.
Когда Лена вошла в зал, истица и ответчица уже были на месте.
— Прошу всех встать! — торжественно провозгласил Дима, исполняющий обязанности секретаря судебного заседания.
Истица и ответчица встали. Лена заняла судейское место, раскрыла дело.
— Прошу садиться, — сказала она. — Судебное заседание объявляется открытым. Рассматривается гражданское дело по иску Саранкиной к Игнатовой о возмещении материального вреда, причиненного заливом квартиры и порчей имущества, и компенсации морального вреда.
Пока Лена зачитывала суть дела и исковые требования, Саранкина с надменным видом рассматривала ногти. Симпатии у Лены она не вызывала.
— Саранкина, вы поддерживаете исковые требования? — обратилась к истице судья.
— Да, в полном объеме…
Она была немолода и некрасива, так, по крайней мере, показалось Кузнецовой. Следы многочисленных омолаживающих операций, подтяжек и уколов отнюдь не красили ее и без того неприятное лицо — перенакачанные силиконом губы, лишенные мимики ботоксные щеки и лоб…
Выпирающие от инъекций скулы и вывернутые чуть ли не наизнанку веки вкупе с ее непомерными финансовыми аппетитами вызывали в Лене чувство отвращения.
Но судья должен быть беспристрастным, и Лена постаралась подавить в себе острую неприязнь, представив Саранкину голодным, плачущим новорожденным ребенком, которому срочно нужно сменить памперс и сунуть соску.
Это был старый проверенный способ.
Воображаемый младенец из Саранкиной получился трогательный — с пухлыми щечками и большими голубыми глазами…
«Четыре качества принадлежат судье — учтиво слушать, тщательно внимать, размыслив мудро, беспристрастнейше решать!» Эту мудрость Сократа она как-то услышала от одного известного талантливого адвоката и в трудные минуты заученно повторяла ее про себя.
— Ответчик Игнатова, вы признаете исковые требования?
Она посмотрела на ответчицу — совсем молоденькую девчушку. Из материалов дела следовало, что Аня Игнатова, сирота из детдома, лишь год назад въехала в квартиру по соседству с Саранкиной, закрепленную за ней государством после смерти отца. И на тебе — уже трижды залила соседку. Да еще и на такую колоссальную сумму.
И вот стоит эта сиротинка, чуть старше ее Сашки!
Девушка посмотрела на нее испуганными, широко распахнутыми глазищами.
— Я не против… то есть возражений у меня нет…
— Вы уверены, Анна? Вам не требуется время, помощь защитника? Каких-либо дополнительных документов или свидетелей? — Лена почувствовала жалость к сироте, но тут же вспомнила свое заклинание и попыталась стать беспристрастной.
— Да, уверена. Ничего больше не надо, — замотала головой Анна.
— Прошу, истец, изложите суть предъявленных требований.
Саранкина живо подскочила, как будто детская игрушка «обезьянка на пружинке».
— Ваша честь! Эта мерзавка, ничтожество, детдомовка прокля…
Лена хлопнула папкой по столу.
— Истец! Остановитесь! Прекратите нарушать порядок судебного заседания!
Она сама не ожидала от себя такой реакции, но стерпеть откровенное хамство не смогла.
— Я?! Я со всем уважением к суду и вам, ваша честь! — обиженно взвизгнула истица.
Саранкина искренне не понимала, почему судья ее остановила. Она ведь еще и не приступила к перечислению всех мыслимых и немыслимых грехов этой новоиспеченной соседки-детдомовки.
— Давайте по существу — кто, что, когда, где. Понятно? Слушаю вас.
— Ладно… По существу. Эта мерз… ну в общем, Анька, в смысле Игнатова, как вселилась в наш дом, так от нее житья не стало! Чуть не каждый день гулянки, грохот, потопы! А у меня антикварная мебель, персидские ковры, ремонт дорогущий. Гади… в смысле аморальная личность! Вот! Перепортила все имущество! Требую материального и морального ущерба! — Саранкина поджала свои «силиконовые» губы и полоснула Игнатову ненавидящим взглядом.
— Все? Что-то добавить хотите? — Лена неустанно твердила про себя сократовскую формулу, но помогало это слабо. К раздражению, которое вызывала у нее наглая истица, добавилась злость.
— Я, кажется, ясно все изложила, а ругаться вы сами не велели. Все! — Истица вздернула подбородок. — Пусть платит… А если не может, так пусть выметается из квартиры! Суч… Ой, простите! — Саранкина демонстративно прикрыла рот пухлой рукой с безвкусными акриловыми ногтями.
Почему этой тетке так хочется уничтожить эту девчонку? Ведь даже стажеру ясно, что силы неравноценные, все доказательства подобраны умело и жестко. И запредельная, фантастическая сумма в исковом заявлении проставлена с единственной целью — вынудить беззащитную девушку продать квартиру, чтобы возместить ущерб. А вернее, чтобы, даже лишившись всего своего нехитрого имущества, она еще и осталась должна.
Лене невольно вспомнилась Натка с ее «кредитом». Хоть бы Таганцев во всем разобрался…
А квартиру нынче отобрать и впрямь стало легко и просто. Слишком просто. Ох уж эти кредиты и ипотеки…
— Что скажете, ответчик? — обратилась Лена к Игнатовой.
— Я? Я ничего сказать не могу. Права тетка. Я во всем виновата. Ну, нет у меня таких денег. — Девушка замолчала и принялась разглядывать потолок.
— Ну, вот видите! Ничего нет, ничего не знаю, ничего не скажу! Платить кто будет? Нечем? Давай квартиру освобождай! Детдомовка подзаборн… извините. — Саранкина, уже не скрывая, торжествовала победу. — Ваша честь, у нее все одно за душой нет ни хр… в смысле, ни фига. Так вы уж сразу взыскание на квартиру наложите, чтоб время не терять.
Лена поморщилась от настырности и визгливости истицы, конечно, она требует невозможного, но раз ответчик не защищается и вины своей не отрицает, то здесь даже самый беспристрастный судья не в силах что-либо сделать.
Она задумчиво полистала бумаги.
Оставался последний шанс.
Скажем так — на грани фола…
И Лена пошла на неожиданную провокацию.
— Истец Саранкина, а почему вы все время про квартиру ответчицы напоминаете? Что она вам покоя не дает?
— А как же?! Я ей сколько раз говорила — отдай мне терраску, тебе-то что там делать? Подштанники сушить? Так даже их у тебя нет! Стоит, понимаете ли, у нее пустая лоджия-то. А мне в самый раз — объединить их. Я б и денег дала. А она — ни в какую! Вот теперь пусть отдает всю квартиру! А сама проваливает в свой приют! — на одном дыхании выпалила Саранкина.
— Секунду, истец. Вы сказали: объединить? — удивилась Лена.
— Ну да! Не разъединить же! — язвительно пискнула истица.
— А как это возможно? Два балкона один под другим. По лестнице, что ли?
— Какая лестница, ваша честь?! Мы с Анькой живем практически в одной квартире. Балкон, то есть лоджия длинная, общая, пополам поделенная. По стене меж квартирами. Вот так! — Она рассекла рукой воздух.
То ли от жары, то ли от нахлынувшего возмущения Лене вдруг стало трудно дышать. Она пыталась незаметно ослабить мантию на шее, но липучки предательски затрещали, нарушив напряженную тишину.
Переведя дух, Лена кивнула Анне, давая понять, что внимательно ее слушает.
— Все правильно, — тяжело вздохнула девушка. — Раньше это была вообще одна огромная квартира. Когда все было по-другому… — Она замялась, похоже, эти воспоминания даются ей с трудом. Но тут же резко продолжила: — Это папина квартира. Ее разделили после его смерти. Меня отправили в детдом, а половину за мной оставили.
— Подождите, ответчик! Почему разделили? А другая половина?
Лучше Лене не становилось. Душно и гадко.
А картина, кажется, стала вырисовываться совсем другая.
— Гражданка судья, я не хочу про это говорить! Эта… истица, она была женой отца моего. Она его и довела… И квартиру разделила. А меня выжила! Ну, в общем, не надо ничего выяснять. Эта квартира пусть ее будет. Я во всем виновата. Из-за меня и папа… — ответчица замолчала и уставилась в пол.
Лена хотела задать главный вопрос, но дверь тихонько открылась, и на пороге появилась сгорбленная старушка.
Лена посмотрела на Диму — он сосредоточенно записывал последние слова в протокол. К роли секретаря судебного заседания он всегда относился очень ответственно.
— Бабушка, вам кого?
Из открытой двери вдруг повеяло прохладой.
— Вас, дочка! Вы ж судья Кузнецова? — Старушка уперлась строгим взглядом в белый воротничок мантии.
— Да, это я, но сейчас идет судебное заседание. Попрошу вас выйти и не мешать. После процесса я вас приму. — Лена с тоской глянула на часы. Опять переработку себе нашла…
Но бабушка не отступала.
— Я к вам, Елена Владимировна, по этому самому делу и пришла! — Старушка без приглашения прошла в зал и встала напротив стола председательствующего.
Дима приподнялся, чтобы выдворить назойливую посетительницу, но Аня Игнатова, не отрывая глаз от пола, тихо сказала:
— Гражданка судья, это бабушка моя… Я ее просила не приходить, но она настаивает, что может быть свидетелем в суде…
Старушка подалась вперед.
— Да, бабка я ей! Любовь Матвеевна Игнатова. И хочу в этом суде выступать! Так как нет такого закона, чтоб детей на улицу выселять. Коли родители и так обманули! — Любовь Матвеевна грозно сверкнула глазами в сторону Саранкиной, которая все это время, скривившись, наблюдала за диалогом судьи и гостьи.
Лена удивленно посмотрела на Аню. Та по-прежнему глядела в пол.
— Ответчик Игнатова, вы ходатайствуете о вызове в суд свидетеля Игнатовой Любови Матвеевны?
Аня Игнатова чуть заметно кивнула.
— Да, ваша честь…
— Ну что ж, хорошо. Возражения есть? Истец Саранкина?
— Ха! У нас демократия, пусть себе брешет! — передернула плечами истица.
— Тогда вам слово, свидетель. Объясните, где проживает Анна, ваша внучка, и гражданка Саранкина и как квартиры расположены по отношению друг к другу…
Лена взяла карандаш и принялась чертить прямоугольники друг над другом, пытаясь воссоздать некое подобие плана БТИ.
Кстати, именно его почему-то в деле и не оказалось.
Впрочем, это было и необязательно.
По новому Гражданско-процессуальному кодексу судья вообще может рассмотреть дело с теми доказательствами, что принесли в суд истец и ответчик, не запрашивая у сторон иных бумаг и документов. В случае, если представление необходимых доказательств затруднительно для сторон и других лиц, участвующих в деле, суд по их ходатайству оказывает содействие в собирании и истребовании доказательств.
— Точнее, я ей не бабка, а прабабка, — начала свой рассказ Любовь Матвеевна. — Внук мой, Анин отец, когда сошелся с этой вот Саранкиной, про дочку-то совсем позабыл. Загулял, запил с молодухой-то. Ну его и лишили прав на Аннушку. А часть квартиры за ней закрепили, значит. Аню в детдом, соответственно… Мне ее не дали! Старая, сказали. В общем, некому было за Анюту заступиться. Но добрые люди нашлись. Из опеки из нашей Марина Валерьевна помогла, через прокуратуру и суд заставила квартиру поделить! Так как там раньше и было две двушки. Внук мой, Анин отец, их объединил, а теперь разъединили. Ане эту оставили как закрепленное жилье… А в восемнадцать лет она из детдома вернулась. Вселилась. Так вот жена внука моего, Саранкина эта, и стала Аню прогонять и выживать. Отдай, говорит, мне квартиру! И денег предлагала, и грозила! Потом вот в суд на нее заявила… А Аня-то не виновата, и не заливала она ее! Она ж сирота и так натерпелась от людей всякого зла! Пожалейте вы ее, гражданочка судья!
Бабка замолчала, вытирая платочком набежавшие слезы.
Лена все еще силилась понять архитектурную подоплеку этого дела.
— Гражданка Саранкина, объясните мне, каким образом Игнатова залила вашу квартиру водой, как вы утверждаете. Ведь вы живете на одном этаже. В одной, так сказать, плоскости…
— Ну уж и в одной! — взвизгнула молчавшая до сих пор истица. — Я, можно сказать, любила ее по-своему… А она неблагодарная тва… То, что живем мы в одной квартире, еще не дает ей права мне имущество портить!
— Ой, мамочки родные! Портить! Какое имущество? — Бабка замахала руками. — У ней все имущество-то рухлядь, от внука моего ей перешедшая! Не слушайте вы ее, ваша честь, врет она все! Не было там никакого потопа, и воды никакой не было! Выдумки это все ее, чтоб квартиру отобрать у падчерицы!
Лена озабоченно разбирала документы — целую кипу оценок, счетов, квитанций.
Наконец она выудила подколотые к исковому заявлению акты.
— Поясните, истец, кто составил этот и еще два акта о заливе вашей квартиры. — Лена пыталась разобрать фамилию и подписи.
Только сейчас она обратила внимание, что акты, составленные с разницей в несколько недель, написаны как под копирку, да еще и одним почерком.
— Представители жилконторы. То есть дирекции единого заказчика нашего муниципалитета, — проскрипела Саранкина.
— Ох, ты! — всплеснула руками старушка Игнатова. — Так ты ж и есть твоя жилконтора! Знаем мы твою дирекцию! Ваша честь, этот ее заказчик, инженер главный, Кондратьев Женька! Полюбовник ейный! Тьфу!
— Вы подтверждаете, что все три акта составил Кондратьев? — продолжила Лена атаку на истицу.
— Ну и составил! А что ж? Это его обязанность — следить за порядком на вверенной территории и помогать жильцам!
— А кто их писал? Я спрашиваю, кто? Исковое заявление распечатано на принтере, а вот это приложение с описанием стоимости имущества писали вы, истец?
Саранкина с вызовом вздернула подбородок.
— Да, писала! Потому что имущество денег стоит!
— Тогда объясните мне, почему приложение и акты написаны одним почерком. Кто писал акты? — Лена развернула бумаги лицевой стороной к Саранкиной.
Та вдруг заерзала и пошла на попятную.
— Не помню я, кто их там писал…
— Понятно. — Лена положила документы. Сомнений у нее не осталось.
Но есть правила, которые надо соблюдать, даже если ты поймал мошенника с поличным.
— Анна! Ответчик Игнатова! Вы подтверждаете слова свидетеля — вашей прабабушки? — Кузнецова подалась вперед, словно пытаясь помочь этой затравленной девушке найти нужные слова.
— Да, я все подтверждаю, — не поднимая глаз от пола, тихо сказала Анна. — Я не заливала ее. Она мне сразу сказала, как я из детдома домой вернулась… что не отстанет от меня, пока… пока… к отцу не отправит. — Она наконец вскинула свои глаза, полные слез и ненависти, на мачеху.
Стараясь быть спокойной, Лена взяла карандаш и заштриховала все квадраты на своей схеме.
— Уважаемые стороны. В связи с возникшими сомнениями суду необходимо обсудить сложившуюся ситуацию, — бесстрастно сказала она. — Суд обязан на всех стадиях процесса прилагать все усилия к мирному разрешению возникшего гражданско-правового спора. В настоящий момент, учитывая показания свидетеля и наличие между вами определенных личных отношений, возможно, и не самых лучших, а также в связи с возникшими сомнениями относительно подлинности представленных истцом доказательств и необходимости проведения не только почерковедческой, но и сантехнической экспертизы, суд еще раз предлагает сторонам рассмотреть возможность завершения дела миром. Либо… — Лена сделала эффектную паузу и постаралась вложить в свой взгляд всю пристрастность к истице, — отказаться от этого иска.
Для убедительности она хлопнула ладонью по актам.
— Отказаться от иска?! — взметнулась Саранкина. — С чего это?!
— Как хотите. Суд даст оценку всем доказательствам. Для проверки достоверности имеющихся в деле доказательств я вынуждена буду поставить на обсуждение вопрос о назначении почерковедческой и сантехнической экспертизы. — Лена первый раз улыбнулась Саранкиной. Она называла про себя эту язвительную улыбочку «оскал старухи Фемиды». — А если экспертиза докажет идентичность почерка на приложении и актах, суд имеет право передать дело в Следственный комитет. И тогда вы, гражданка Саранкина, уже не сможете отрицать факт мошенничества. Но пока решение по делу не принято, у вас есть возможность избежать уголовного преследования…
— Я отказываюсь, — промямлила Саранкина.
— Что вы сказали, истец? — Лена сделала вид, что не расслышала.
— Я забираю… ну то есть отзываю иск. Отказываюсь я! Пусть живет себе! — взвизгнула истица и уткнулась лицом в ладони, ее плечи затряслись.
Дима перестал записывать и посмотрел на Лену.
Саранкина рыдала, ответчик Аня растерянно хлопала ресницами, свидетель Любовь Матвеевна что-то отчаянно шептала правнучке. А Лена…
Лена торжествовала.
Чем-чем, а уж своей беспристрастностью федеральный судья Елена Владимировна Кузнецова похвастаться сегодня не могла.
День прошел как всегда.
Я разбирала дела, готовилась к предстоящим судебным заседаниям…
Вентилятор, который купил Дима, существенно облегчил существование, но к вечеру я все равно чувствовала себя вымотанной из-за жары и духоты. Не помог даже зеленый чай с тортом-мороженым «Волшебство», который я купила в честь приобретения вентилятора.
Не знаю, как с Димой, а со мной волшебства не произошло — мороженое казалось теплым и слишком сладким, а чай с жасмином заставил подставить лицо под прохладную струю вентилятора.
— Это опасно, Елена Владимировна, — покачал головой Дима. — Простынете.
Он с пульта убавил скорость вращения лопастей, струя стала мягкой и обволакивающей, а я вдруг подумала: неужели мой помощник всегда живет по правилам и никогда не делает глупостей? Неужели ему не хочется… допустим, нарушить правила и вжарить сто двадцать там, где стоит знак — скорость сорок? Неужели его никогда не тянет заесть сгущенку соленым огурцом, закрутить роман с поп-звездой или пройтись босиком по снегу с риском простыть?
Впрочем, мне тоже — не хочется и не тянет…
Я тоже не люблю нарушать правила и делать глупости. Наверное, наши головы примерно одинаково устроены — они просчитывают последствия поступка до того, как возникает желание пойти на поводу у сиюминутного порыва.
В отличие от Натки…
У нее сначала возникает сиюминутный порыв, и что интересно — поддавшись ему и огребая по полной программе последствия, она тут же радостно отдается следующему порыву… Иногда я даже завидую сестре. Мне кажется, что ее умение не включать голову пусть и добавляет проблем, но делает жизнь насыщенней и прекрасней. Волшебства, одним словом, в ней больше… Учитывая, конечно, что ее проблемы решаю я.
Я налила себе кофе, положила в него мороженое, и этот напиток мне показался более подходящим для душного вечера, чем пресловутый зеленый чай.
Кстати, о Натке. Уже конец рабочего дня, а Таганцев все не звонит.
Не успела я протянуть руку к своему телефону, как он зазвонил, услужливо высветив надпись «Таганцев».
— Душа моя, Константин Сергеевич, я уже тебя потеряла, — ответила я.
— Заработался! — отрапортовал лейтенант. — Счет времени потерял.
— Номер пробил?
— А как же! Потому и звоню. Тут вот ведь какое дело получается, Елена Владимировна… Номер, с которого звонили вашей сестре, принадлежит коллекторскому агентству.
— Вот как? — удивилась я.
Я знала, что коллекторские агентства покупают за проценты долги у банков, что работают там ребята жесткие, специально обученные, как морально давить на должников, а некоторые коллекторы не гнушаются и физических расправ. По телевизору один за другим идут сюжеты — должник попал на больничную койку со сломанными ребрами; избили, угрожали, а недавно и вовсе должника похитили, требуя от родственников возместить пятьсот тысяч рублей.
Конечно, не все агентства такие, некоторые работают исключительно внушением и взыванием к совести, но… правильно говорит Дима — где вы видели заемщика, который краснеет, проходя мимо банка.
Менталитет наш такой, что угрозы действуют эффективнее, чем обращение к совести, поэтому в большинстве своем коллекторы — ребята бандитского вида с плохими манерами.
И никакого толку нет от того, что народ уже изучил: коллекторы действуют незаконно, их можно обвинить в вымогательстве… Коллекторские агентства все равно продолжают существовать, выбивая деньги в прямом смысле слова — кулаками.
И как бы я плохо ни относилась к людям, которые берут кредиты, не зная, как будут их отдавать, к сломанным ребрам и похищениям я отношусь еще хуже, особенно если это имеет отношение к моей семье.
Расценив мое молчание как замешательство, Таганцев спросил:
— Елена Владимировна, может, Ната когда-нибудь паспорт теряла? Есть аферисты, которые на этом специализируются — крадут паспорта и берут на чужое имя кредиты.
— Нет-нет, не теряла, я бы об этом знала…
— Тогда, может, давала кому-нибудь? Надолго!
— Не думаю, что Натка до такой степени сумасшедшая, — пробормотала я, думая как раз наоборот: и паспорт она могла в чужие руки отдать, и потерять, а мне ничего не сказать. Подумаешь, паспорт! Не губная помада же…
— Да-а, — протянул Таганцев, — мутное дело… Знаете что, Елена Владимировна… А хотите, я съезжу в это агентство и потолкую с ребятами, так сказать, на доступном им языке?
— Нет-нет, погоди. Торопиться не будем, чтобы дров не наломать. Я с Наткой сначала поговорю… с пристрастием.
— Привет ей от меня передавайте… — По голосу я поняла, что Таганцев расплылся в блаженной улыбке. — Тоже с пристрастием! А то смотрите, я прям сейчас могу объяснить, кому надо…
— Спасибо, душа моя. Обязательно попрошу тебя это сделать, только чуть позже…
Я нажала «отбой» и тяжело вздохнула, глядя в окно. Дима уже ушел, предусмотрительно оставив вентилятор работать в режиме «лайт». Хочешь не хочешь — нужно выбираться из прохладного кабинета в раскаленный салон машины.
Я допила кофе с мороженым, выключила вентилятор, взяла портфель и, собравшись с духом, вышла…
Предстоял второй этап переговоров с Наткой, и я попыталась настроить себя на спокойную и конструктивную волну.
Словно перед судом.
Как я и предполагала, Натка не смогла долго страдать.
Она встретила меня с распущенными волосами, накрашенная, в фиолетовых лосинах и розовой кофточке-разлетайке. Правда, в глазах у нее я заметила некое подобие вины… Такими бывают глаза у собаки, которая в отсутствие хозяина сгрызла диван.
Ощущение, что Натка все-таки чувствует себя виноватой, подтвердилось невиданной хозяйственностью сестры — она нажарила целую гору котлет, чего с ней в моем доме отродясь не случалось, сварила борщ и купила к чаю огромный торт с шоколадными розами. Торт торжественно стоял в центре обеденного стола и не позволял мне начать разговор на повышенных тонах.
— Ле-ен, — заискивающе протянула Натка, когда я разделась и обессиленно села на диван. — Ле-ен, тут Сенька…
Ага, значит, вина не из-за того, что я решаю ее проблемы, а из-за Сеньки, который…
— Опять клавиатуру колой залил? — устало поинтересовалась я.
Сенька регулярно что-то ломал в компьютере, а я регулярно это меняла.
— Нет, Лен, он эту твою Австралию на потолке из водяного ружья расстрелял.
— Ну и ладно, — пожала я плечами. — Подумаешь…
— Лен, он кетчупом ее расстрелял…
Я вскочила и пошла на кухню. На потолке рядом с благообразной Австралией краснели безобразные пятна, словно на моей кухне резали барана и брызги крови попали на потолок. Некоторые пятна были размыты и от этого казались еще безобразнее.
— Я оттереть пыталась, — объяснила Натка жалобным голосом. — Только не берет ничего кетчуп этот проклятый. Наверное, там химии много…
— Зачем кетчуп в водяное ружье совать?! — я едва не сорвалась на крик, забыв про свой спокойный и конструктивный настрой.
— Я… я тоже сына об этом спросила. Он говорит — экспериментировал. Сенька! — закричала Натка. — Иди сюда, сейчас сам все тете Лене объяснять будешь!
Зашел Арсений, несчастный, хлюпающий носом, с потупленным взглядом и ярко-красным правым ухом — видимо, экзекуции после своих экспериментов он подвергся за минуту до моего прихода. В руке Сенька упорно держал водяное ружье.
— Ладно, — махнула я рукой. — Все равно мне потолки надо белить… Давайте ужинать, что ли.
Сенька оживился, повеселел, с гиканьем умчался к компьютеру и вернулся, только когда мы с Наткой накрыли на стол.
Борщ показался мне восхитительным — сестра умела готовить. Котлеты были слегка пересолены, но шутить насчет очередной влюбленности Натки я не стала — не дай бог, в точку попаду, придется выслушивать длинный перечень достоинств объекта ее вожделения, а у меня к ней серьезный разговор.
Мы лихо умяли полторта, отдав Сеньке со своих кусков шоколадные розы.
— Даже не думай! — пригрозила я племяннику, поймав его взгляд на банке с ярко-желтой горчицей.
— Так все равно же потолки белить, — заканючил Сенька, тут же получив звонкий подзатыльник от матери.
— Иди лучше компьютер доламывай, — сказала я племяннику, и он умчался, прихватив с Наткиной тарелки кусок торта.
— Нат, Таганцев выяснил, кто тебе угрожает.
— Кто?! — округлив глаза, выдохнула сестра. — Киллеры?
— Коллекторы.
— В смысле… Какие лекторы? Я здесь при чем?
— Коллекторскими агентствами называются фирмы, которые выбивают кредиты из должников. Давай успокоимся и хорошенько вспомним — ты точно не брала никаких кредитов?
Я разговаривала с Наткой тихо и ласково, как с ребенком, нет, как с больным ребенком, которого надо уговорить, убедить сделать укол. Я хотела заставить ее вспомнить, как однажды, поддавшись бездумному порыву, она взяла в банке кредит, потратила деньги и тут же забыла об этом, как всегда забывала о чем-то обременительном и неприятном.
— Лен, я спокойна, я абсолютно спокойна, — дрожащим голосом сказала сестра. — Но если бы я взяла деньги, я бы на что-то их потратила! В последнее время я покупала только губную помаду и одежду сыну…
Одежда, появившаяся у Сеньки в последнее время, не тянула даже на несколько тысяч рублей, а вот помада…
— В каких магазинах ты покупаешь косметику? — нахмурилась я.
— Ты издеваешься?! — Натка вскочила. — Да не брала я никаких кредитов! Не бра-ла! — Она стала размашисто креститься, слева направо и справа налево, потом вдруг бросилась к фиалке на подоконнике и зачерпнула из горшка щепоть земли. — Не брала! Клянусь! Вот, землю готова есть!!!
Я с любопытством смотрела, съест она землю или нет…
Натка бросила щепотку обратно в горшок, отряхнула руки и отрезала себе внушительный кусок торта.
— Ладно, верю, — вздохнула я. — Значит, объяснение этому только одно. Ты паспорт теряла?
— Нет.
— Кому-нибудь его надолго давала?
— Нет!
— Может быть, теряла или давала, но позабыла?
— Лена, ну я не совсем дурочка… Иногда, конечно, я бываю беспечной, но в общем и целом… — Натка обиженно надулась и, заедая стресс, откусила большую часть от куска торта.
— Тогда начнем сначала, — сказала я тоном, которым веду заседания. — Где твой паспорт?
— В сумке! — Натка поперхнулась от возмущения и закашлялась. — Мой паспорт всегда лежит у меня в сумке. Всегда! Потому что без него сейчас — никуда. Любой полицейский на улице документы попросить может. Если паспорта нет, прямая дорога в кутузку.
— Правильно мыслишь, — похвалила я. — Неси сумку.
Натка секунду смотрела на меня потрясенно, с перемазанным кремом ртом, потом вытерла губы салфеткой, сходила в коридор и принесла объемную сумку-баул из блестящей кожи.
Я забрала у нее баул, бесцеремонно порылась в нем и почти сразу наткнулась на документ, запакованный в аккуратную кожаную обложку с выдавленным названием «Паспорт».
Вот уж не ожидала от Натки такого бережного отношения к документу…
На всякий случай я открыла его, чтобы удостовериться, что это ее паспорт, а не прихваченный по ошибке у какого-нибудь сослуживца.
— Ну? — укоризненно спросила сестрица, глядя, как я придирчиво рассматриваю ее фотографию. — Похожа? — Она повертелась вправо-влево, демонстрируя точеный профиль.
— Копия, — буркнула я. — Сумку на работе где бросаешь?
— Ни-где! — торжественно провозгласила сестра. — Она всегда при мне. Я даже в туалет с ней хожу.
Такую предусмотрительность тоже трудно предположить в Натке, но пришлось верить ей на слово.
— Тогда тащи бумагу и карандаш.
— Зачем?
— Будем поименно выписывать твоих коллег.
— Да чего их выписывать-то? Со мной в комнате только Иришка сидит, ей неделя до декрета осталась, и Марь Ивановна. Она бы давно на пенсию вышла, только замену ей уже лет пять найти не могут…
— Они могли твой паспорт потихоньку вытащить и кредит по нему взять?
— У Иришки муж богатый, ей кредиты на фиг не нужны, а Мария Ивановна — божий одуванчик, она честная до посинения…
Я не знаю, что такое честная «до посинения», но определение «божий одуванчик» меня убедило. Представить себе милую старушку с обаятельным именем Мария Ивановна роющейся в Наткиной сумке, а потом резво несущейся брать кредит было трудно.
— Ладно, тогда идем дальше. Где ты бывала в последнее время? С какими подругами встречалась?
— Какие подруги, Лен! У меня времени нет.
— Почему нет? — насторожилась я. Натка не страдала дефицитом свободного времени, работала с десяти до шести и могла посвящать себе утро и вечер.
— Ну, Лен…
По тому, как она замялась и отвела глаза, я поняла, что напала на верный след.
— Это очень и очень личное…
— Ты дома ночуешь? — жестко спросила я.
— А где? — взвилась сестрица, но тут же стушевалась и опять отвела глаза. — Ну, разве что когда Сенька у тебя был…
Судя по тому, что Сенька в последний месяц ночевал у меня почти через день, Натка ни в чем себе не отказывала.
— У тебя роман? — усмехнулась я.
— Я полюбила, — трагически вздохнула она. — По-настоящему.
Вот как. Значит, раньше она любила не всерьез, и все ее страсти яйца выеденного не стоили…
— Кто он?
Наверное, я слишком жестко это спросила, потому что Натка, сложив на груди руки, сказала, будто оправдываясь:
— Очень приличный человек, очень! Близкий друг нашего шефа.
— Как зовут приличного человека?
— Владислав Викторович. Владик…
— Владик. Отлично! Очередной хмырь, который ездит тебе по мозгам…
— Он не хмырь! Я же говорю, Владик друг моего шефа! Очень солидный, умный мужчина — просто верх порядочности и серьезности!
— Такой же, как твой Лешик?
— Сравнила божий дар с яичницей! Лешик — подлец, и я сразу об этом знала!
— Знала и так долго нервы себе мотала?
— Дура была. Думала, он образумится.
— В смысле разведется…
— И это тоже. Только даже если б и развелся, ничего бы у нас не получилось.
— Это еще почему? — удивилась я, помня бурный роман Натки с пузатым Лешиком.
— Потому что он импотентом стал! Вдруг — бац! — и как отрезало… Никакой личной жизни. Но я бы даже и это пережила, так ведь он ревновать меня начал! К каждому столбу!
Я рассмеялась, представив, как плешивый пузатый Лешик мечет громы и молнии, глядя на Натку, которая во всей своей красе проходит по улице, ловя восхищенные взгляды тридцатилетних накачанных «столбов».
— Значит, Владик не такой… Он не женат, не ревнив, в хорошей физической форме, да еще и богат?
— Да, — скромно потупилась сестрица. — Я в паспорт его тайком заглянула — печать о разводе стоит. У него пентхаус на Ленинском, евроремонт, дорогущие часы, ботинки из кожи питона, дизайнерский костюм и три машины — «Лексус», «БМВ» и «Мерседес»! А еще он с шефом нашим дела какие-то крутит!
— Аргумент, — усмехнулась я.
— У нас не отношения — а сказка!
— Вернемся к нашим баранам. Получается, что ни Владик с тремя машинами, ни сослуживцы украсть на время твой паспорт не могли.
— Лена! — Натка вытаращила глаза. — Владика только не впутывай…
— Я и не впутываю. Но предупреждаю, коллекторы — ребята конкретные. Случается, что разговаривают с помощью кулаков.
— Ой!
— Вот тебе и «ой». Придется мне оперов подключать, чтобы внешность твою не подпортили…
— Мамочки…
— Да, опять использование служебного положения, но делать нечего. Ты хоть скажи, сколько денег с тебя требуют, чтобы мне знать, за что страдать.
Натка посмотрела на Австралию, обляпанную со всех сторон кетчупом, и зажмурилась.
— Сколько? — повторила я свой вопрос.
— Лен…
— Сколько?!
— Два.
— Чего?
— Миллиона…
Я схватилась за сердце, ощутив, что оно ухнуло куда-то в желудок.
— Рублей, Лен!
— Рублей, — прошептала я. — Всего лишь рублей…
Я вдруг начала икать — безудержно — и все не могла никак остановиться. Натка налила в стакан воды и, заботливо придерживая его, дала мне напиться.
Икота отступила, перестав сотрясать мое тело. И сердце вроде вернулось на место.
— А еще, Лен… — пробормотала Ната, — Сенька в ванне кораблики пускал и… соседку снизу залил. У нее обои отслоились и ламинат вздыбился. Ты ей теперь пять тысяч должна.
Ламинат вздыбился… У меня появилось ощущение, что Натка добивает меня лежачую.
— Я отдам, Лен, — прошептала сестра. — Постепенно…
В полночь, когда я, напившись валерьянки, пыталась заснуть, ко мне подошла Натка в короткой полупрозрачной ночнушке, села на край кровати и спросила:
— Лен, ты Таганцева будешь просить о помощи?
— Угу, — буркнула я в подушку, потому что сил на разговоры у меня больше не было.
— Ну, тогда я спокойна. — Натка улыбнулась в темноте, я это почувствовала по ее голосу. — Лейтенант Таганцев, он такой… такой… Настоящий гардемарин! За честь женщины жизнь отдаст.
— Слушай, отчего это Константин Сергеевич должен за тебя жизнь отдавать? — От возмущения я даже села в кровати.
Наткино лицо светлело в темноте, и, ей-богу, его озаряла мечтательность. О лейтенанте Таганцеве грезила моя сестра в данный момент, так я понимаю…
— Я же образно выразилась! — поспешно поправилась Натка. — Я в том смысле, что если он возьмется за дело, то мне опасаться нечего, он до правды докопается. Лен, скажи, Константин за тобой ухаживает?
— Он за всеми ухаживает, — ответила я, но потом подумала, что незаслуженно записываю Таганцева в казановы. Он мужик свободный и многое может себе позволить.
— Это потому, что ему женщина настоящая еще не попалась, — вздохнула Натка.
— Как ты? — усмехнулась я.
— А что? Я, может, глупости иногда и делаю, но только по доброте душевной. Если б Таганцев поближе узнал меня…
— Подожди, а как же твой суперположительный Владик? — опять возмутилась я. — У вас же отношения — сказка.
Натка немного подумала, а потом заявила:
— Владик, конечно, хороший, но… не гардемарин.
В ее устах это прозвучало как знаменитое «не орел», поэтому я расхохоталась.
— Натка, иди спать, ты меня доконаешь сегодня!
— Скажи, Лен, а Таганцев всегда с пистолетом ходит? — прошептала Натка.
— Уйди! У тебя мозги на одну сторону свернуты.
— Значит, всегда, — вздохнула мечтательно Натка и ушла — вернее, упорхнула, как бабочка, оставив после себя едва уловимый аромат духов.
Солнце жарило сегодня как-то особенно сильно, и спасения от него не было даже на теневой стороне — воздух и там раскалился так, что нечем стало дышать.
А ведь еще далеко до полудня…
Таганцев пошире распахнул ворот рубашки и расстегнул еще одну пуговицу — учитывая раскрытые настежь окна его «девятки», это все, что он мог себе позволить в такую жару.
По идее, его должно обдувать, хотя бы чуть-чуть, пусть даже теплым воздухом, но «девятка» большей частью не ехала, а стояла в пробке, и солнце нещадно раскалило ее старый кузов.
Константин не то что завидовал водителям, наслаждавшимся за закрытыми стеклами прохладой кондиционеров, нет — они его просто немного раздражали. Вон на светофоре зеленый зажегся, а водитель «Вольво» впереди словно заснул, наверное, музыку слушает или по телефону болтает, жара его не доканывает, поэтому и не к спеху ему…
Таганцев сыграл на клаксоне агрессивный марш, «Вольво» тронулась, проехала несколько метров, миновав перекресток, и снова уперлась в непроходимую пробку.
Пива бы сейчас, тоскливо подумал Константин. Пива, да на берег какой-нибудь речки, чтоб не дышать городским смрадом, не видеть бесконечной вереницы машин. Вот куда все, спрашивается, прутся? Разве может такое быть, чтобы тысячам, сотням тысяч людей в этот жаркий день понадобилось тащиться в разные концы Москвы по неотложным делам? Для нормального человека сейчас может быть только одно неотложное дело — пиво и на речку… Впрочем, оттого, наверное, и пробки, что все с пивом на речку едут, и только он, лейтенант Таганцев, в душной «девятке» тащится «короткими перебежками» на какую-то Машиностроительную улицу, от одного названия которой спирает дыхание, а лицо и спина еще больше покрываются потом.
Никакие обстоятельства не заставили бы его ехать в такую жару на эту улицу — только приказ начальства и… просьба Елены Владимировны. Причем просьба Кузнецовой даже в большей степени, чем приказ, потому что доверить свою деликатную просьбу Лена могла только ему. Таганцев понимал это и даже испытывал если не чувство гордости, то ощущение какой-то трогательной признательности, словно на него возложили роль батюшки, которому можно исповедаться.
Так что он найдет эту Машиностроительную. Обязательно найдет, даже если живьем зажарится в «девятке» и помрет от недостатка пива в крови.
Ради такого случая следовало бы надеть форму, но китель сделал бы его существование и вовсе невыносимым, поэтому Таганцев позволил себе штатское — легкие брюки и бежевую рубашку с коротким рукавом. Ничего, он и без формы доходчиво объяснит, кто он такой и откуда у его проблемы «ноги растут».
Ему удалось беспрепятственно проехать метров двести и даже разогнаться до восьмидесяти километров, как вдруг он заметил, что пропустил поворот.
В сердцах ударив кулаком по рулю, Константин притормозил у обочины.
В отчаянии он схватил пластиковую бутылку и вылил остатки газированной воды себе на голову.
— Болван, — обругал он себя, со скрежетом развернулся и погнал в другую сторону, благо что пробка чудесным образом рассосалась.
Он найдет Машиностроительную, найдет, потому что, кроме него, для Елены Владимировны это больше некому сделать, и он словно воочию видел ее глаза, когда она по телефону просила его «разобраться, все выяснить и расставить все точки над i». Понимал, что ей очень трудно просить — ведь ему надо тратить время, бензин и использовать служебное положение, — но она должна это сделать, чтобы спасти сестру.
— Получается, что ты моя служба спасения, — виновато сказала она.
— Не вопрос, Елена Владимировна, — ответил Таганцев. Он хотел сказать ей что-нибудь теплое и ободряющее, но… не нашел подходящих слов.
Вот Натке бы он сказал… С ней можно по-простому, не подбирая особо красивых слов, не формулируя правильных предложений. Например, «не боись, прорвемся!», или «ради тебя я всех урою», или «не дрейфь, Натуля, я — Бэтмен». И Натка поняла бы все правильно, улыбнувшись своей бесподобной улыбкой.
Натка казалась Таганцеву красавицей невероятной… Фигура, лицо, серебристый смех…
Елена Владимировна, безусловно, тоже красавица, но в ней нет той веселой безрассудности и импульсивности, которая так заводит, бодрит и сводит с ума. С Еленой Кузнецовой хочется застегнуть все пуговицы и цитировать классиков, а вот с ее сестрой…
Натке так и подмывает сказать: «А давай в Сочи махнем! Дикарями!» Про Сочи, конечно, он загнул, на Сочи копить и копить, а вот под Курск, да на рыбалочку, да на недельку, а то и две, с палаткой… Он уверен, что Натка не будет жаловаться на комаров и ныть по поводу отсутствия душа.
Эх!
В общем, он очутился за городом, там, где было указано на карте.
— Да что же это такое!
Притормозив, Таганцев огляделся.
Заметив неподалеку продуктовый киоск, он подошел к продавцу.
— Скажите, уважаемый, вы тут Машиностроительной улицы поблизости не наблюдали?
— Наблудал! — с готовностью ответил продавец с внешностью гастарбайтера. — Сто мэтров назад, напрыво и дэсять мэтров впэред до знака тупык.
— Родной! Спасибо… Ни за что не нашел бы… — В знак благодарности Таганцев купил у него блок сигарет и бутылку «Нарзана».
За поворотом «напрыво» действительно стоял знак «тупык».
Тупиком оказалось высокое, длинное здание, напоминающее тюрьму. Для полного сходства не хватало колючего забора — вместо него вдоль всего фасада тянулась вереница припаркованных машин. Таганцев слышал, что такие высотки, огромные площади которых сдают в аренду разным фирмам, называют «Пентагоном».
Он с трудом нашел место для своей «девятки», выпил полбутылки минералки, перевел дух и пошел искать нужную ему фирму.
К его удивлению, со стороны, которую он принял за фасад, не обнаружилось ни одной двери — только вывески со стрелками направо и налево: «Стальные двери», «Цветы оптом», «Семена», «Канцтовары оптом». У Таганцева в глазах зарябило от этих табличек и стрелочек.
Пришлось обходить бесконечную стену «Пентагона» — это было делом долгим и трудным, спина взмокла, рубашка прилипла, сердце отплясывало гопака, а в ногах появилась непривычная дрожь.
«Чегой-то сдаешь ты, парень, — усмехнулся про себя Константин. — Подумаешь, два с половиной часа на жаре…»
С торца территория «Пентагона» граничила с милым двориком, где росли акации, прогуливались мамаши с колясками, на качелях качались дети. Не хватало только бабушек на лавочках, впрочем, одна все же нашлась — она лузгала семечки, кутаясь в длинный тулуп. На ногах у старушки были высокие черные валенки.
— Не жарко? — полюбопытствовал у нее Константин Сергеевич.
— Жалко у пчелки в… — зыркнула она на него недовольно.
— Понял, отстал, — перебил ее лейтенант.
— Лучше б лавочку починил, бездельник! — сварливо сказала бабка.
— Починю, — пообещал Таганцев, — счас, беркутов своих отловлю и сразу же починю…
— Смотри, а то я жалобу в полицию на тебя напишу, — пригрозила старушка.
Видимо, коллекторское агентство «Зоркий беркут» не стремилось себя рекламировать, потому что вывеска у него была очень маленькая и незаметная. Никаких тебе рекламных слоганов и стрелочек, указывающих, куда идти.
«Надеюсь, что лифт работает», — про себя усмехнулся Таганцев, представив, что придется пешком подниматься по лестнице.
Но лифт не понадобился — этаж оказался первым. Константин постучал в металлическую дверь, потом, заметив звонок, позвонил.
— Кто? — рявкнул бас в домофон.
— Дед Пихто, — буркнул Таганцев. — Откройте, полиция!
В двери что-то щелкнуло, и она открылась, словно подчиняясь волшебным словам «сим-сим»…
Внутри было светло и прохладно. Кремовые жалюзи на окнах смягчали пронзительное солнце, на стене висел огромный плакат, изображающий беркута с крысой в клюве, а за большим столом сидела милая секретарша в очках.
Таганцев даже замер в недоумении — она, что ли, басом рявкала?
— Что вы хотели? — мелодичным сопрано спросила девушка.
— Мне бы вот, — Константин кивнул на плакат с беркутом, — с самым зорким поговорить.
— Вам назначено? — Секретарша тревожно встала, и ее пальцы забегали под столом, отыскивая, по всей видимости, тревожную кнопку.
— Отставить, — устало сказал он, доставая удостоверение и рывком распахивая его перед носом у секретарши. — Лейтенант Таганцев! — гаркнул Константин самым мерзким голосом, который только умел делать.
Секретарша перестала шарить пальцами под столом, замерла, вытянулась, одернула юбку.
— Вольно, — пожалел ее Константин Сергеевич и сказал тепло и проникновенно: — Я с начальником вашим хотел бы поговорить, девушка.
— С Николаем Сергеевичем?
— Ну, если он самый главный начальник, то с ним.
— Николай Сергеевич… — она замолчала.
— Занят? — подсказал стушевавшейся секретарше Константин.
— Очень! — горячо поддержала она его версию. — Нужно было заранее позвонить и записаться к нему на прием.
— Вот оно ка-ак, — протянул Таганцев, покосившись на соседнюю дверь, откуда доносились характерные звуки компьютерной «стрелялки».
Секретарша, одержав небольшую победу, села и поправила белый воротничок. На безымянном пальце сверкнуло обручальное кольцо.
— На прием, значит… — Таганцев подошел к загадочной двери без вывески, деликатно потрогал ручку.
Можно было резко распахнуть дверь и снова воспользоваться удостоверением, но Таганцев решил смягчить ситуацию и, положив огромную ручищу на грудь, сказал секретарше, в глазах которой опять появился испуг:
— Девушка, милая, я только на пять минут! Мне, понимаете, долги никто не отдает… Я даю деньги, и все как в прорву! Только Николай Сергеевич, беркут зоркий, мне может помочь!
Руки секретарши опять заметались под столом в поисках тревожной кнопки, поэтому все же пришлось вломиться в кабинет — нагло, резко, с напором и гонором человека, имеющего на это право.
Николай Сергеевич, закинув босые ноги на стол и закусив губу от усердия, «мочил» компьютерных монстров. Электронные звуки автоматных очередей и взрывов сотрясали офисное спокойствие.
Заметив Константина, начальник агентства вскочил — широченный, огромный, ростом с Таганцева, такой же короткостриженый, почти бритый, и такой же взмокший, только не от жары, а от напряжения, с каким играл в «стрелялку».
Они схлестнулись взглядами, жестко просканировали друг друга и сразу расслабились — поняли, что одного поля ягоды, из органов, хоть и без формы оба, и удостоверениями не размахивают. По глазам, по жестам, по напряжению в мышцах поняли — свой!
— Все нормально, — махнул забежавшей секретарше Николай Сергеевич.
Она вышла — почему-то на цыпочках, — бесшумно затворив за собой дверь.
— Константин, — представился Таганцев. — Лейтенант.
— Тоже лейтенант, но бывший, — усмехнулся Николай Сергеевич, протягивая ему руку и одновременно ловя под столом босыми ногами сандалии.
— Бывших среди нас не бывает, — улыбнулся Константин, обмениваясь с Николаем Сергеевичем крепким рукопожатием. Заметив на стене кондиционер, он подошел к нему и, раскинув руки, подставил под струю холодного воздуха грудь и лицо.
— Хорошо живете, беркуты, — вздохнул Таганцев. — А у нас в отделении даже вентилятора нет.
— По наследству достался, — словно оправдываясь, сказал Николай. — От прежних арендаторов…
— Да… Как говорят аборигены, лучше б лавочку починили!
— Что? — не понял Николай.
— Я говорю, помощь твоя нужна, Коля.
— Моя? Полиции? Это шутка? Или подвох?
Николай выключил компьютер и уставился на Таганцева, будто заподозрив его в провокации.
— Расслабься… — Константин наконец отошел от кондиционера и сел на единственный в комнате стул, который жалобно скрипнул под его весом. — Друг у меня в беду попал…
— Ага. А я, значит…
— А ты, значит, с этого друга несусветную сумму требуешь.
— Раз требую, значит, в беду попал не друг, а те, у кого он занял, — Николай Сергеевич подмигнул Таганцеву, словно приглашая: «Подумай, коллега, так ли уж твой протеже безгрешен…»
— Нет, Коля, тут недоразумение какое-то. Ни у кого мой друг ничего не занимал. Но вдруг оказался должен…
— Так все говорят.
— Только не в моем случае. Стал бы я погоны позорить, скажи?
Николай с серьезной задумчивостью посмотрел на Таганцева, вздохнул и включил компьютер.
— Ну, давай адресок твоего дружбана, сейчас посмотрим, что он не брал и кому не должен…
Таганцев сунул руку в нагрудный карман рубашки, но бумажку с адресом не нашел.
— Потерял, что ли, — подскочил он, хлопая себя по карманам.
Под насмешливым взглядом Николая Константин вытащил пустую упаковку от жвачки, квитанцию на квартплату, пригоршню семечек и носовой платок не очень свежего вида.
— Тогда ничем не могу помочь! — с некоторым злорадством провозгласил Николай.
— Можешь, Коля, можешь. — Жестом фокусника Таганцев достал из нагрудного кармана удостоверение, а из-под пластиковой обложки, в которую оно было заботливо упаковано, — сложенную вчетверо бумажку с адресом. Благо в последний момент он вспомнил, что положил ее туда именно для того, чтобы не потерять. Развернув, Константин сунул бумажку Николаю под нос.
— Кузнецова Наталья Владимировна, — прочитал тот вслух. — Зазноба, что ли, твоя?
— Ты читай, там адрес и паспортные данные.
Вздохнув, Николай вбил данные в компьютер.
Таганцев внимательно проследил, чтобы этот расслабленный беркут, позиционирующий себя зорким, ничего не напутал. В принципе Николай не вызывал у него негативных чувств — обычный полицейский, пусть и бывший, в меру скользкий, в меру обаятельный, в меру умный и хитрый…
— Ничего себе! — Николай присвистнул. — Да твоя Наталья Владимировна — злостная неплательщица… У нее три кредита в банке «Астра-Финанс» — триста, шестьсот и девятьсот тысяч рублей. Плюс проценты. Около двух миллионов накапало!
— Вижу, — буркнул Таганцев, глядя на беспощадные цифры в мониторе напротив фамилии Натки. — Только недоразумение это какое-то.
— У меня, Константин, недоразумений не бывает, — широко улыбнулся Николай, панибратски похлопав его по руке. — У меня как в аптеке. Банк поручил нам взыскать с нее долг, значит, не любит твоя девушка долги отдавать!
— Как в аптеке, говоришь… — Таганцев возбужденно прошелся по комнате, чувствуя, как все-таки закипает в нем неприязнь к этому Николаю — хоть и свой, из органов, хоть и понимают они друг друга с полуслова и полувзгляда, без предъявления удостоверений, погонов и формы. — Значит, это твои аптекари девушке угрожают и у дверей караулят?
Николай вроде бы немного смутился и даже взгляд отвел, но потом с нажимом произнес, в упор глядя Таганцеву в глаза:
— Ты пойми, у меня тут не богадельня… Люди кредиты берут, а отдавать не хотят. И нет, понимаешь, нет никаких законных рычагов, чтобы заставить их расплатиться. Скажи мне как полицейский — это не преступление?
— Нет, это ты мне скажи как полицейский… — Таганцев склонился над Николаем, нависнув всей тушей и буравя глазами, — пугать девчонку ее ребенком не преступление?
— Ну… тут мои ребята перегнули палку… Я поговорю с ними. — Николай хотел встать, но Таганцев ему не дал, легонько боднув плечом в грудь.
— Поговори. Будь добр, поговори. А еще лучше, притормози пока это дело…
— Как? Если банк с меня спросит, я Наталье Владимировне буду вынужден снова вопросы задать…
— Какой банк, Коля, если ты долги у него выкупаешь…
— Ты совсем того, лейтенант? Да у меня бабла не хватит все долги выкупать! Мне банк поручает взыскание долга, понял? Поручает! Так что, если должник деньги не вернет, с меня еще как спросят!
— Вот пока не спросили, ты и притормози. А я тем временем разберусь, где тут собака порылась…
Таганцев, умерив агрессию, отошел, снова подставив лицо кондиционеру.
— Понимаешь, Колян, эта девушка не брала никаких кредитов — ни в «Астра-Финансе», ни в других банках. Я за нее ручаюсь, и не потому, что это зазноба моя, а потому, что… Ну, в общем, ручаюсь. Тут афера какая-то… И я в этом разберусь в кратчайшие сроки.
— Хорошо, — кивнул Николай. — Только имей в виду, времени у тебя мало.
— Учту, — Таганцев пожал ему руку — крепко и доброжелательно, будто и не наезжал на него минуту назад. — Спасибо за понимание, коллега.
Он уже собирался уйти, но в последний момент, задумавшись, остановился.
— Слушай, Коля. Ты, конечно, все мне убедительно разложил. Но эти долги для меня пока просто цифры в твоем компьютере. Ты бы договоры показал…
— Не могу, — развел руками «беркут». — Я в офисе их не держу. Ребятам же аргументы нужны, чтобы с должником разговаривать.
— Тогда дай мне поговорить с ребятами.
— Да говори, но учти — у них только ксерокопии…
— А оригинал где?
— Оригинал, лейтенант, банк нам не отдает. Я же тебе говорю, мы долги не выкупаем, а по поручению работаем.
— Ясно… Ну а достать оригинал ты сможешь?
Николай непонимающе посмотрел на Таганцева.
— А оно мне надо? Для работы копий за глаза хватает. Должник и так знает, что должен…
— Слушай, я тебе приказывать не могу, но прошу как человека — достань эти договоры, мне убедиться лично надо.
— Ладно, попробую, — вздохнул Николай. — Результат не гарантирую, но попробую.
— Спасибо. — Таганцев снова пожал ему руку, на этот раз уже совсем искренне, но тут же спросил: — Слушай, а паспортные данные на своих клиентов ты тоже от банка получаешь?
— Конечно, — кивнул Николай. — Кредиты ведь по паспорту выдают.
— Ага, значит, и адреса у тебя по прописке…
— Не только, — словно удивляясь непонятливости Таганцева, Николай улыбнулся. — Если должник проживает не по прописке, то его фактический адресок нам тоже известен.
— Со слов банка?
— В основном да. Бумаги-то банк по фактическому адресу клиенту высылает. Но если должник переезжает и не ставит кредитора в известность, то мы сами работаем.
— Понятно, — усмехнулся Таганцев и вышел.
Не успел он закрыть за собой дверь, как услышал звуки «стрелялки».
«Держись, Натка, — думал лейтенант, проходя мимо настороженной секретарши, огибая „Пентагон“ и садясь в машину. — Держись, я во всем разберусь, всех урою, и мы махнем с тобой на рыбалку. Не дрейфь, я — Бэтмен. А если серьезно, — озаботился он, заводя движок, — то сильно история мне эта не нравится. Колян в ближайшие день-два-три не дернется, с ребятами своими поговорит, но надо за это время понять, кто мог Наткиным именем и паспортом прикрыть почти двухмиллионный кредит».
Квартиру они выбрали в новостройке — двушку, на солнечной стороне, с большим холлом, просторной кухней и застекленной лоджией размером с небольшую комнату.
— Мы ее утеплим, и тут будет твой кабинет, — восторженно сказала Лика, когда они первый раз осматривали квартиру. — Вить, у нас получится трешка!
Она закружилась, Виктор подхватил ее и повел в вальсе — они в танце вышли из кухни в холл, в детскую, закружились в просторной ванной.
Лика была на четвертом месяце… Виктор обнимал ее с осторожностью, он до сих пор не привык, не освоился с мыслью, что нежная, трепетная жизнь его сына или дочки снова зреет и набирает силу в хрупком Ликином теле.
— Жаль только, что район отдаленный, — вздохнул он, завершая танец и прижимая ее к себе.
— Вить, при наличии двух машин Митино — это практически центр, — засмеялась Лика. — Вот мы с тобой родим, потом еще подзаработаем немножко и купим два места на паркинге.
— Купим, — улыбнулся Виктор. — Только сначала родим и подзаработаем… Когда переезжать будем, старушка?
— Ой, не знаю, Вить… — Лика счастливо зажмурилась и спрятала лицо у него на груди. — Страшно, не представляешь, как…
— Да почему страшно-то?! Ты уже и шторы новые купила, и кухонный гарнитур, и торшер, и картину в гостиную… Слушай, а давай завтра переезд начнем, чего тянуть-то? — Виктор весело потряс ключами от новой квартиры.
— Давай, — прошептала Лика. — Только ты еще не все знаешь…
— Как не все?! — ужаснулся шутливо Виктор. — Ты все-таки купила тот немецкий столовый сервиз на двенадцать персон?! Лик, да где мы столько персон возьмем?!
— Нет, пока не купила, — Лика отошла от него, осторожно потрогала никелированный кран над раковиной. — Но персоны я тебе обеспечу.
— Только одну маленькую персону, — счастливо улыбнулся Виктор. — Я уже голову сломал, как ее называть…
— Две, — обернулась Лика и посмотрела ему в глаза.
— Чего — две?
— Я сегодня утром была на УЗИ, у нас будет двойня, Вить! Врач говорит — мальчики.
— А… — Он решительно не знал, что сказать… Он пока ничего не почувствовал. Почему-то снял майку, джинсы и залез под холодный душ прямо в кроссовках. Лика смотрела на него с удивлением.
— Ты с ума сбрендил от счастья? — поинтересовалась она.
— Я… это… дурак. Почему я не купил сразу четырехкомнатную? — Виктор поймал ртом ледяную струю воды и стал жадно пить.
— Потому что четырехкомнатные намного дороже. Вылезай, простынешь. Мне не нужен сопливый муж.
— И мне не нужен, — пробормотал Виктор, вылезая из ванны и обнаружив, что вытереться абсолютно нечем. — Ды! Ды! Ды! — затрясся он от холода, подпрыгивая и стряхивая с себя капли воды.
Лика вышла и принесла полотенце.
— На, оботрись. Я после УЗИ в магазин зашла, вот, купила… для новой квартиры. Прямо как чувствовала, что ты тут водные процедуры устроишь!
Виктор взял полотенце и растер себя так, что тело стало гореть.
Лика смотрела на него с некоторым беспокойством — и правда, не спятил ли, смог ли пережить стресс?
— Лика! — Виктор бросился к ней, обнял, подхватил на руки, зацеловал лицо. — Чудо мое! Поздравляю!!!
— Слава богу, дошло, — вздохнула Лика, освобождаясь из его объятий. — Я уж думала, без доктора не обойтись.
— Ты Свете сказала?
— Нет уж, это удовольствие я оставлю тебе…
Виктор кое-как оделся, отыскал в кармане мобильник и позвонил теще.
— Свет, у нас потрясающая новость!
— Двойня, что ли? — засмеялась на том конце теща.
— А ты откуда знаешь?
— Вообще-то я пошутила…
— А я нет! Колька и Мишка!
— С Мишкой согласна, а вот насчет Кольки поговорим…
Жить в новой квартире оказалось чудесно и весело, но очень уж хлопотно. Постоянно приходилось прибивать какие-то полки, собирать новую мебель, устранять недоделки строителей, без конца вызывая сантехников, с которых нельзя было глаз спускать, иначе они норовили схалтурить.
Виктор не высыпался. Он ходил словно пьяный — от счастья и от усталости.
А еще Лика принесла как-то щенка.
— Это теперь всем будущим мамам выдают? — поинтересовался Виктор, потому что, кроме поликлиники, Лика никуда не ходила.
— Вить, он у нас во дворе плакал. Смотри, грязный и худой какой, наверное, бездомный.
Лика налила щенку молоко в миску, положила несколько котлет на газетку. Тот слизнул все это великолепие со скоростью мощного пылесоса.
— Да-а… — протянул Виктор. — Дармоед еще тот.
— Дармоед! — захлопала в ладоши Лика. — Все, раз у него есть имя, значит, он наш.
— Хромой дармоед, — уточнил Виктор, заметив, что щенок сильно хромает.
Пришлось мотаться по магазинам, покупать Дармоеду целый собачий арсенал — таблетки от глистов, шампуни от блох, бальзамы для шелковистости шерсти, расчески, поводок, шлейку, когтерезку, миски, коврик, полотенца, корм для ослабленных щенков, витамины, игрушки…
Пришлось сделать Дармоеду прививки и еще операцию, за которую Виктор выложил сумму ежемесячного ипотечного взноса — у пса оказался «врожденный вывих тазобедренного сустава с большим образованием фибрина и повреждением тканей». После операции Дармоед перестал хромать, и это позволило ему носиться по комнатам с реактивной скоростью, приводя в восторг Екатерину Викторовну.
Наряду с непрекращающимися хлопотами по хозяйству приходилось гулять Дармоеда три раза в день, что не мешало ему от восторга, испуга и других эмоций, которые он испытывал по сто раз на дню, делать лужи в самых неподходящих местах — перед входом в ванную, например.
Екатерина Викторовна звала щенка «дада» и отказывалась есть и спать, пока не погладит «даду».
— С такими темпами нам нужен будет сервиз на двадцать четыре персоны, — ворчал Виктор, вытирая очередную лужу…
Роды начались на две недели раньше.
— Только не падай в обморок, — разбудила его в три часа ночи Лика. — Я рожаю.
— Здесь?! — ужаснулся Виктор.
— «Скорую» вызови, горе ты мое! И если вздумаешь опять лезть в родильный зал, я вызову милицию.
— Так ведь Екатерину Викторовну оставить не с кем, — плохо соображая, сказал Виктор.
— Вот-вот, так что сиди дома. И позвони Свете, чтобы срочно приехала.
— Так в «Скорую» или Свете?
— Сначала в «Скорую»! Потом Свете! Господи, когда в следующий раз буду рожать, отправлю тебя куда-нибудь… на курорт!
Мальчишек назвали Миша и Петя. С тех пор как их привезли из роддома, квартиру по праву можно было назвать сумасшедшим домом.
Петя и Миша спали по очереди, ели по очереди и подгузники пачкали тоже по очереди…
Среди этой круговерти нужно было находить время для Екатерины Викторовны — кормить, укладывать спать, гулять. Дармоед тоже требовал своей доли внимания. В общем, в сутках не хватало еще двадцати четырех часов, а то и всех сорока восьми.
Лика ослабла после кесарева сечения — ей запретили что-либо поднимать, много ходить, долго сидеть. Шов почему-то долго не заживал.
Спасала Света.
Если б не она, жизнь развалилась бы на кусочки, собрать которые оказалось бы невозможно. Тогда впервые Виктор вовремя не внес ипотечный платеж — не из-за того, что не было денег, нет, он просто замотался настолько, что потерял счет времени.
— Месяц прошел? Быть такого не может, — пробормотал он на вежливое напоминание оператора о просрочке платежа. — Сегодня же погашу задолженность.
Его тогда неприятно поразила сумма штрафа, который пришлось внести за просрочку. Виктор дал себе слово больше никогда не забывать о взносах и даже забил в мобильный «напоминалку» на первое число каждого месяца.
В общем, было так трудно, что не оставалось сил и времени осознать свое счастье.
— Ничего, лет через пятнадцать-двадцать отдохнешь, — как-то сказала ему Света.
— Спасибо, мама, успокоила, — хмыкнул Виктор, стараясь побыстрее доесть тещин борщ, чтобы броситься на подмогу Лике, укачивающей близнецов.
— Еще раз назовешь меня мамой, уволюсь, — пригрозила теща.
— Понял, исправлюсь, — Виктор поднял вверх руки, — мама…
— Заберите у меня хотя бы Дармоеда! — закричала из детской Лика.
Виктор со Светой чуть ли не наперегонки бросились к ней.
— Нет, двадцать лет я не выдержу…
Жизнь устаканилась вовсе не через двадцать лет, как обещала Света, а уже через год.
Тещу сменила няня, Евгения Савельевна, пожилая, милая, аккуратная женщина, которой они доверили детей без страха.
Няню нашли через агентство, а агентство Лике порекомендовала лучшая подруга, которая его и организовала.
Все вошло в более-менее спокойный ритм — работа, дом, прогулки, покупки, ипотека и даже семейные торжества.
Евгения Савельевна сначала приходила в восемь утра и уходила в семь вечера, но потом Виктор предложил ей переехать и жить в детской. Няня согласилась за дополнительную плату, и стало совсем прекрасно — дети находились под постоянным присмотром, а Лика смогла брать на дом работу — в издательстве ей предложили переводить одного модного писателя, книги которого еще не издавались в России.
Сначала Виктор протестовал, но Лика взмолилась:
— Не могу больше! Нужно хоть что-то делать, кроме домашней работы. И потом, ты же понимаешь, язык — дело такое, им постоянно надо заниматься, иначе забуду.
Виктор согласился, что язык — «дело такое».
Семейный бюджет ощутимо пополнился, когда Лика стала брать переводы на дом.
Как-то вечером она виновато призналась:
— Вить, я в издательство вернулась, меня проектом руководить позвали…
— А дети? — попытался возразить он.
— А детям нужны успешные родители с карьерой, а не домашние клуши, — твердо сказала Лика.
Виктор не нашел что возразить.
Теперь семейный бюджет еще более окреп, и Виктор всерьез подумывал: а не попробовать ли договориться с банком об обмене этой квартиры на трехкомнатную?
Впятером, да еще с няней и Дармоедом, в двушке было невероятно тесно. А когда приезжала Света, и вовсе шагу не могли ступить, чтобы не столкнуться друг с другом.
Но мечты о трешке так и остались мечтами.
Лика вдруг стала очень уставать на работе. Как-то необычно, тяжело, физически уставать, будто не руководила проектом, а вручную мыла огромные производственные помещения. Она приходила, садилась на кухонный диванчик с ногами и каждый день с улыбкой говорила одно и то же:
— Впечатление, что вагоны с кирпичами разгружала…
Хорошо еще, что няня взяла на себя и обязанности домработницы — за дополнительную плату, разумеется. На плите всегда стоит свежеприготовленная еда, в комнатах чисто убрано, Дармоед выгулян и накормлен. Как она со всем этим справлялась, имея на руках троих детей, уму непостижимо…
— Все, завтра же увольняешься, — сказал Виктор Лике, когда она в сотый раз пожаловалась на усталость.
— Вить, но моя зарплата…
— Проживем без твоих денег. Уволим Евгению Савельевну, то на то и выйдет.
— Мне кажется, я без нее не справлюсь.
— Справишься. Я помогать буду. Зато тебе не придется полдня убивать на дорогу.
— Я забуду язык…
— Не забудешь! Что тебе мешает, как прежде, брать переводы домой?!
— Не всегда такое место найдешь… — голос Лики становился все тише и тише. Она уронила голову на руки и заснула, так и не притронувшись ни к жаркому, ни к пирогу с яблоками.
Виктор взял ее на руки, отнес на кровать, прикрыл пледом.
— Вить, — позвала неожиданно Лика, когда он на цыпочках подходил к двери, — Вить, мне ночью сегодня сон приснился…
— Какой? — Он вернулся и, присев на край кровати, обнял жену. — Что за сон?
— Папа мне позвонил и сказал, что я немедленно должна к нему приехать. Грустный такой… Лик, говорит, я очень соскучился.
— А ты?
— Я пообещала приехать. Если билет достану… — Лика закашлялась — сильно, до слез. Потом, отдышавшись, спросила: — Что это значит, Вить?
Папа Ликин умер, когда ей исполнилось десять лет. Света замуж больше не вышла, уверенная, что любовь, как и жизнь, — одна.
— Ничего это не значит. Просто сон. Спи.
Он вышел с тяжелым сердцем — знал, что во сне покойники зовут к себе только к самому худшему. Глупости все, думал Виктор, успокаивая себя. Мне вон даже присниться некому — отца отродясь не знал. Если приметам верить, жить невозможно — тут кошка дорогу перебежала, здесь зеркало случайно разбилось, и почти каждый раз — о, ужас! — приходится возвращаться домой, потому что вечно что-нибудь забываешь…
С работы Лика все же уволилась — пару раз попала в небольшие аварии и решила: все, хватит, два часа по пробкам не для нее.
— Понимаешь, — пожаловалась она Виктору, у меня состояние, будто транквилизаторов напилась. Реакция, как у древней старухи.
— Нужно сходить к врачу, — обеспокоился Виктор.
— Отдохну, все пройдет, — отмахнулась Лика. — Работник из меня никудышный. Ты не увольняй, пожалуйста, Евгению Савельевну, пока я не отосплюсь.
— Не уволю, — пообещал Виктор.
Но отдых отчего-то не помогал Лике. К слабости и сонливости добавился постоянный кашель и субфебрильная температура. Участковый терапевт ничего не нашел.
— Авитаминоз, — диагностировал он, прописал витамины и прогулки на свежем воздухе.
Лика пила витамины, гуляла, хорошо питалась, много спала, но лучше ей не становилось.
— Кровь надо проверить, — озабоченно покачала головой Евгения Савельевна, увидев, как после недолгой игры с детьми Лика побледнела и лоб ее покрылся испариной.
Виктор решил — никаких примитивных анализов в поликлинике — и положил жену на обследование в частную клинику.
Через неделю его пригласил на беседу лечащий врач Лики, Владимир Семенович Кац, кандидат медицинских наук. Виктор не заподозрил в этом приглашении ничего плохого — клиника частная, тут к пациентам подход индивидуальный и персонал очень внимательный. Его пригласили бы на беседу даже в том случае, если б у жены обнаружили элементарный бронхит.
Но врач начал чересчур озабоченно расспрашивать Виктора о наследственных болезнях Ликиных родственников.
— Света здорова… А больше я никого не знаю. Отец ее, кажется, от рака умер.
— У вашей жены острый лимфобластный лейкоз, — сказал Кац. Он произнес диагноз таким тоном, что Виктор понял — это худшее, что он слышал за всю свою жизнь.
— Но… лейкоз же лечится, — не спросил, а утвердительно сказал Виктор. — Сейчас все лечится, рак, СПИД, даже с рассеянным склерозом люди живут! В космос ракеты летают! Атом по косточкам разобрали! Что там какой-то лейкоз!
Кац посмотрел на него с сожалением, озабоченно постучал по столу ручкой и сказал то, что должен был сказать:
— К сожалению, у вашей жены худшая форма — Т-лимфобластный лейкоз в стадии бластного криза. Все, что могли для нее сделать, мы сделали.
Лику выписали из клиники, и она угасала дома.
Виктор жил все это время словно во сне — не заметил, как разразился кризис, как развалилась и обанкротилась фирма…
Он только понял, что стало катастрофически не хватать денег — на лекарства, продукты, ипотечные взносы, квартплату и еще на что-то, он не помнил на что.
Евгению Савельевну пришлось уволить.
Приехала Света — постаревшая, похудевшая, с седыми висками и черными ямами вместо прежде веселых глаз.
Она сказала:
— Детей я заберу на время к себе. Ничего, выкарабкаемся. Ты, главное, не сдавайся.
— Ни за что, — ответил ей Виктор. — Мы в такое время живем… Ракеты в космос летают, атом по косточкам разбирают…
Теща с детьми улетела в Барабинск, оставив Виктору все свои сбережения — сто сорок девять тысяч рублей.
Виктор внес ипотечный платеж, квартплату за несколько месяцев, купил лекарства, продукты и… деньги кончились.
Где их взять, Виктор не совсем понимал…
Переводы? Он, кажется, знал языки. Четыре — испанский, английский, немецкий, французский… Неужели он знал эти языки так, что мог переводить сложные технические тексты и договоры?
…Время как будто остановилось, хотя день сменял ночь, а ночь — день.
Ликина тень лежала в гостиной на широкой кровати, и узнать в этой тени Лику было практически невозможно. Виктор научился делать уколы и ставить капельницы, он научился всему, что умеет делать профессиональная сиделка и медсестра, но Лике это не помогало. Она угасала, как падающая звезда, — стремительно и неумолимо.
— Я умираю? — спросила она как-то на рассвете, когда Виктор не спал — которую ночь! — возле ее кровати.
— Что ты! — слишком горячо и чересчур неестественно возразил он. — Ты просто заболела немного. Сейчас все лечится…
— Только не говори мне больше про ракеты и атомы, — улыбнулась Лика бескровными губами. — Я умираю. Но это не страшно. Ты не переживай. Ведь главное — мы так долго были с тобой вместе.
Она взяла его за руку и умерла. Виктор видел, как ее душа улетела в открытую форточку, улыбнувшись ему на прощание прежней Ликиной улыбкой — чуть-чуть смущенной и немного дразнящей…
«Ведь главное — мы так долго были с тобой вместе», — эхом прозвучали ее слова.
Виктор встал и вышел на лоджию, которую так и не переделали в кабинет, с намерением улететь за душой Лики. Хорошо, что он взял квартиру на двенадцатом этаже… Словно знал, что ему придется догонять Лику.
В коридоре надрывно завыл Дармоед, как будто знал, что жизнь закончилась.
Его не отпустила Света.
Он уже собрался лететь, когда зазвонил телефон. Виктор сначала не хотел брать трубку, но потом подумал — не возьмет, Света примчится сюда вместе с детьми, а у нее денег нет, значит, будет бегать, занимать по подругам и по соседям…
Он ответил:
— Да, Свет.
— Не смей. Я знаю, что ты хочешь сделать, — глухо сказала она.
— Откуда?
— У меня икона со стены упала. Она умерла?
— Улетела.
— Не смей. У тебя дети.
— Мне никто без нее не нужен.
— Зато ты нужен им. Подумай об этом… Я приеду завтра.
Он подумал.
Если бы Лика узнала, что он оставит детей Свете, ее бы это сильно расстроило.
«Главное — мы так долго были вместе…»
После месяца изнурительной жары вдруг прошел дождь — проливной, бешеный, смывающий все на своем пути, освежающий и обновляющий.
В поддержку ливню всю ночь гремела гроза и сверкали молнии.
Утром я с трудом добралась до машины, прыгая через лужи и набрав полные туфли воды. Дождь все еще моросил — мелкий, нудный и уже раздражающий, хотя еще вчера я мечтала о нем как о спасении от духоты и жары. Впрочем, раздражал он меня по одной простой причине — у меня не было зонта. Зонт вчера сломал Сенька, играя сначала в мушкетера, потом в парашютиста.
Мушкетера зонт еще выдержал, а на парашютисте сломался, потому что Сенька, прыгая с дивана, держал его не над собой, а перед…
В общем, хозяйство мое, и без того нехитрое, недорогое и малочисленное, терпело ущерб, урон и постоянную порчу.
Каждый день, приходя с работы, я обнаруживала пролитые духи, сломанные очки, рисунки на зеркале, сделанные губной помадой, открученные ручки дверей, разобранный фен, взрывоопасную смесь в электрическом чайнике и… Сеньку с красным оттопыренным ухом.
— Он экспериментировал, — несчастным голосом сообщала Натка, и я прощала племянника без выговоров и нравоучений, потому что ухо его красноречиво говорило о том, что свое он уже получил.
— Хоть бы ты уж компьютер доламывал, — вздыхала я, но, видимо, все, что мог, Сенька с компьютером уже сделал, и, слава богу, тот мало-мальски работал, «мышь» чудесным образом не ломалась и не терялась, а клавиатура, хоть и была постоянно липкая от сладостей, исправно выполняла свои функции.
Промокнув под моросящим дождем, я нырнула в салон и завела двигатель. Ремень генератора засвистел — тоненько и истошно, он всегда так свистел от повышенной влажности.
Стараясь не обрызгать прохожих, я вырулила на проспект. Оставалось потерпеть минуты три — за это время ремень просыхал и переставал издавать ультразвук, от которого начинали ныть зубы и болеть голова.
Чтобы высохнуть, я включила печку на полную мощность. Ничего, успокоила я себя, потерплю некоторое время — будет немного душно, зато блузка просохнет.
Говорят, понедельник — день тяжелый, но для меня тяжелее всего пятница. В первую очередь потому, что я тороплюсь завершить начатые на неделе дела — не люблю оставлять на завтра то, что можно сделать сегодня, а тем более на понедельник. За выходные теряется настрой, придется снова входить в ритм, набирать обороты, как непрогретый двигатель.
Вот и сегодня с утра я наметила важную встречу с представителем банка «Астра-Финанс» Андреем Троицким и с Виктором Ивановичем Малышевым — тем самым, который не выполнял свои обязательства по кредиту, но подал встречный иск этому банку.
Эту встречу я хотела провести именно сегодня и именно с утра, чтобы до понедельника осмыслить ситуацию, сделать правильные выводы и, как говорила моя бабушка, «не пороть горячку». Виктор Иванович, как выяснилось, один воспитывал троих детей, и это обстоятельство придавало делу неоднозначность.
Много ли в наши дни найдется мужчин, не просто имеющих троих детей, но и заботящихся о них в одиночку?
В общем, я хотела посмотреть Малышеву в глаза. Поговорить и понять — он тот самый «спортсмен», что берет ипотеку в надежде: авось «как-нибудь пронесет» и отдавать долги не придется, или…
Вот с этими «или» и надо поработать с утра, глядя в глаза Виктору Ивановичу и задавая вопросы ему и представителю банка.
За что я еще не люблю пятницу, так это за глобальные, катастрофические, абсолютно непреодолимые пробки. Если в другие дни заторы хоть как-то двигаются, то в пятницу, когда все дачники выдвигаются на свои садовые участки, груженные снедью, велосипедами, стройматериалами и всеми членами семьи, включая кошек, собак и попугаев в клетках, машины стоят мертво, и даже регулировщики, выставленные на подмогу светофорам, ситуации не спасают…
В общем, я попала не в обычную пробку, а именно в затор. Часы отсчитывали минуты, издевательски намекая, что на встречу с Малышевым и Троицким я опоздаю.
Дождь усилился, неумолимо превращаясь в ливень. Ремень генератора снова начал посвистывать, к его «ультразвуку» добавился скрежет дворников по стеклу: их пришлось включить, чтобы хоть что-нибудь видеть.
Я почувствовала себя очень несчастной. Мне даже захотелось заплакать, потому что пятница, потому что пробка, потому что машина старая, и в придачу дождь… А еще потому, что Виктор Иванович Малышев и Андрей Иванович Троицкий непременно подумают, что я легковесная сумасбродная дамочка, которая опаздывает на деловые встречи, словно на любовные свидания…
Я уже достала телефон из сумки, чтобы позвонить Диме и сказать, что тут, на Таганской площади, коллапс из-за дачников, как телефон зазвонил прямо у меня в руке.
— Сашка! — обрадовалась я, увидев на дисплее родное имя. — Сашка! — выкрикнула я в трубку слишком громко и слишком возбужденно.
Но Сашка не заметила моего состояния. Она плаксиво сказала:
— Мам, я хочу есть!
— Что ты хочешь? — не поняла я.
— Есть! Борщ, котлеты, пирог с капустой, гречку с грибами, утку с яблоками!
— Господи, тебя что, там не кормят?
— Кормят, — крайне язвительно, но при этом все равно плаксиво ответила Сашка. — Овсянкой, сэр, и пережаренным беконом. Они других блюд не знают, мам!
— Но… ты можешь купить продукты и сама что-нибудь сварить?
— Где сварить, мам?! На барабанах?!
— Каких барабанах? — вконец запуталась я в тонкостях английской жизни.
— Мам, ну я же говорила — Джимми увлекается тяжелым роком!
Насколько я помню, Джимми — пятнадцатилетний сын Тома и Анны, в семье которых Саша «погружается в языковую среду». Еще у них, кажется, есть восьмилетний Ники, и именно он «погружает» Сашку весьма эффективно, потому что болтает без умолку, сопровождая свои слова красноречивыми жестами. Сашке в первое время его жестикуляция очень помогала…
— Саш, он что, дома им увлекается? — осторожно поинтересовалась я, все еще не понимая связи между тяжелым роком и плохим питанием.
— Да! Весь кикоз в том, что тут на каждому углу барабаны, мама!
— Кикоз… — растерянно повторила я явно не английское слово.
— Он барабанит на ударных установках с утра до вечера, сначала сам, потом с друзьями, потом снова сам…
— А родители?
— Они тоже барабанят. Периодически… Особенно папа. Так что готовить здесь можно только на барабанах, мама!
— Подожди, а ты хоть… погружаешься?!
— Еще как! Я знаю, как по-английски «бухать на бочках», «сбивки ритма», «дробь», «низкие частоты», «барабаны», «тарелки» и «усилитель»!
— Кошмар, — согласилась я. — Подожди, но у тебя же есть деньги! Ты можешь зайти в столовую и нормально поесть?
— Нормально поесть! — фыркнула Сашка. — Это у нас можно зайти в столовую и нормально поесть. А здесь… После школы нас сразу гонят в автобус и везут на культурную программу. И еще как везут, мама! Мы тащимся до Лондона два часа, а потом нас таскают по достопримечательностям! Я даже не знаю, что хуже — барабаны, достопримечательности или тридцать миль в час… Я хочу есть, мама! Борщ, котлеты, пирог с яблоками…
— О господи… Хочешь, я поговорю с Ольгой Викторовной, чтобы она отпустила тебя поесть?
— Она сама голодает, — всхлипнула Сашка. — Ей тоже некогда. Я даже слышала, как она тихо назвала водителя козлом за то, что он еле тащится по пустой дороге только потому, что там стоит знак тридцать!
Хорошенькое погружение… Да еще на голодный желудок.
— Я все равно позвоню учительнице, — твердо сказала я.
— Лучше в МЧС, — буркнула Сашка. — Я есть хочу!
В трубке что-то затрещало, связь оборвалась.
Пробка неожиданно тронулась, зашевелилась, как живой организм, и мне удалось проехать перекресток, потом еще один.
Если так дальше пойдет, то на встречу с представителем банка и Малышевым я успею. Но эта мысль уже не радовала меня, потому что представлялась голодная Сашка — бледная, исхудавшая, измученная долгими поездками по бесконечным английским дорогам и грохотом барабанных установок.
Попасть в эту группу было очень сложно…
Выбирали лучших из лучших, победителей языковых олимпиад, и мы с Сашкой безумно радовались, когда ее фамилию внесли наконец в список претендентов, а затем и участников.
Потом было заполнение бесконечных анкет, оформление визы, инструктажи и собрания участников группы, краткое знакомство с принимающими семьями по импровизированному телемосту.
Да и вылетело мне это мероприятие в копеечку. Сашку пришлось приодеть — в Европу все-таки едет ребенок — и дать с собой приличную сумму на карманные расходы.
А теперь выясняется, что она голодает, а из лексикона лучше всего усвоила музыкальные термины. Нет, я позвоню все же Ольге Викторовне, поговорю, нельзя ли экскурсии по музеям хотя бы два раза в неделю заменить на полноценный обед. В противном случае я заберу Сашку из этого сомнительного «погружения»…
Словно в насмешку, перед глазами всплыла знакомая растяжка: «Новые квартиры в ипотеку в Павшинской пойме. Время брать! Низкие ставки. Бесплатное рассмотрение и досрочное погашение».
Время брать! Самое время… Потому что Сашка из английских реалий сразу же окунется в российские — пусть и наестся вдоволь борща и котлет, но будет жить в тесной убогой квартире, большую часть которой на данный момент оккупируют Сенька и Натка.
Я даже ремонт не могу из-за них начать… Так что еще неизвестно, что хуже — овсянка и барабаны или родственники, скрывающиеся от бандитов на твоей территории.
Учитывая, что Натка в целях конспирации взяла на работе отпуск за свой счет, оккупация эта полная и не имеющая сроков окончания.
Нужно сегодня же вечером сесть и все просчитать, продумать, взвесить и детально обмозговать — могу ли я позволить себе ипотеку.
Я успела на встречу минута в минуту.
Стремительно поднимаясь по лестнице и здороваясь с коллегами, я ловила себя на мысли: как быстро эти коридоры, лестницы, а главное, люди стали мне родными, близкими, привычными и понятными, словно я сто лет уже тут проработала, словно до суда не было у меня никакой другой службы и других коллег.
Меня не раздражали толпы в коридорах. Я знала: раз толпятся люди с озабоченными лицами, значит, идет суд и немножечко справедливости, дай бог, прибавится в этом мире.
И как чудесно, как замечательно, что к восстановлению этой справедливости я могу приложить свои силы, свои знания, интуицию и жизненный опыт.
Словом, необыкновенный подъем и практически счастье ощущала я, приходя каждый день на работу в суд.
…Дима уже сидел в кабинете — бодрый, подтянутый, ни капельки не промокший, в отличие от меня. Конечно, вряд ли у него некстати сломается зонт, а если вдруг и сломается, то непременно найдется запасной — такой же добротный, стильный и дорогой.
Как бы мне научиться так жить? С запасными зонтиками, без свистящих ремней генераторов и прочих непредвиденных ситуаций…
— Здравствуйте, Елена Владимировна.
— Доброе утро, Дима.
Он посмотрел на мои мокрые волосы, влажную блузку, туфли, в которых хлюпала вода, и спросил:
— Знаете, что нужно сделать, чтобы кончилась жара?
— Что? — Я скинула промокшую обувь и достала шлепанцы, которые хранила под столом «на всякий случай».
— Купить вентилятор. — Дима так это сказал, что я не поняла — пошутил он или поделился со мной серьезным жизненным наблюдением.
— А чтобы пошел дождь, нужно помыть машину, — улыбнулась я своему помощнику.
Ситуация с обувью складывалась катастрофическая — по всему выходило, что с представителем банка и Виктором Малышевым мне придется беседовать в шлепках, из которых торчат пальцы с неоново-оранжевыми ногтями. Вчера я взяла у Натки лак и, не заметив предупреждающую надпись «неон», сделала педикюр. Перекрашивать было лень, не люблю долго возиться с косметикой, да и дождь уже шел, а значит, утром босоножки можно сменить на туфли.
Теперь намокшие замшевые лодочки из бордовых превратились в грязно-серые — замша намокает некрасиво, темнеет и теряет форму.
В общем, несмотря на то что не опоздала, выглядела я все равно как легкомысленная сумасбродная дамочка. Утешало только одно — судебное заседание будет вечером, а к этому времени туфли высохнут.
— Дим, — глянула я на часы, — а где наши истцы и ответчики?.. Я чуть с ума не сошла в пробке, думала, опоздаю, а их до сих пор нет.
— Так еще без пятнадцати, — Дима посмотрел на свои часы. — Вы сегодня рано, Елена Владимировна.
— Как без пятнадцати?!
Предположить, что часы у Димы идут неправильно, было безумием, поэтому…
— Ну, Сенька! — покачала я головой. — А я-то думаю, почему у меня все часы вразнобой идут!
Впрочем, это замечательно, что еще время есть — волосы немного просохнут, и кофе можно выпить. Я включила древний металлический чайник.
Но кофе в банке не оказалось. Уж не знаю, почему так повелось, но когда мне с утра нестерпимо хочется кофе, то банка абсолютно пуста. Я выбросила ее в мусорную корзину и почти тем же тоном, как и голодная Сашка, спросила:
— Дима, вы опять забыли купить кофе?
Обязанность покупать кофе лежала на Диме, но он периодически, несмотря на свою потрясающую пунктуальность и обязательность, не успевал отследить, когда банка становилась пустой.
— Забыл, — улыбнувшись, развел руками Дима. — Вы же знаете, Елена Владимировна, мою любовь к продуктовым магазинам.
— Кофе — это не продукт, Дмитрий. Это лекарство.
— Да купил, купил я ваше лекарство! — засмеялся он, доставая из своего портфеля банку кофе.
— Ну и шуточки у вас…
Если честно, я не подозревала в нем способности к розыгрышам, особенно таким жестоким.
— Просто вы кофе очень много пьете, — сказал мой помощник, глядя, как я насыпаю в чашку три ложки. — Сердце посадите.
Он еще и о моем здоровье заботится! Я подумала и положила еще одну ложку.
— У вас устаревшие сведения, Дмитрий. В последнее время медики стали утверждать, что кофе спасает от инсультов и инфарктов.
— Да-а? Они отменили кофеин?
— Нет, просто выявили его новые свойства. Я же говорю — лекарство.
— Допинг!
— Лекарство!
— Допинг!
— Тогда не пейте, мне больше достанется…
Весело препираясь, мы выпили кофе, причем Дима положил себе в чашку тоже четыре ложки «допинга». Видимо, новые изыскания врачей его впечатлили…
Они явились одновременно — представитель юридической службы банка и Малышев.
Андрей Иванович Троицкий сразу протянул мне визитку и, легким кивком поздоровавшись, сел напротив, безошибочно выбрав самое удобное для беседы место — так, чтобы в лицо не падал прямой свет, но при этом он мог хорошо видеть собеседника.
В нем всего было в меру — любезности, обходительности, скромности и шика. Легкая небрежность в манере носить костюм, в движениях говорила о его раскованности и уверенности в своей правоте. Лет сорока, высокий, с идеальной стрижкой и безупречно выбритый, с дорогими часами на левой руке и в невероятно чистых для такой погоды ботинках — понятно, что на машине, но до подъезда ведь все равно дойти надо! — он был олицетворением успешности и порядочности. Троицкий даже заставил меня немного смутиться и поглубже спрятать ноги в шлепках под кресло.
А вот внешний вид истца-ответчика привел меня в замешательство. Малышев не походил ни на злостного неплательщика, ни на благочестивого отца семейства.
Если он злостный неплательщик, задумавший «кинуть» банк, то где вызов, гонор и наглость, которые демонстрируют неплательщики в телесюжетах о должниках?
Если же он благочестивый отец семейства, попавший в трудные обстоятельства, — то где солидность, уверенность в собственной правоте и желание сражаться за счастье детей?
И вообще, какой же он — Виктор Иванович?
Передо мной стоял худощавый, растерянный юноша в белой майке с принтом Карлоса Сантаны, джинсах с дизайнерскими дырками на коленях и кедах, шнурки которых грозили вот-вот развязаться.
Из дела я знала, что ему двадцать девять лет, но выглядел он не больше чем на двадцать.
Может быть, этому способствовали тинейджерская одежда и кеды, может — длинные волосы, забранные в хвост, и темные очки, которые он не торопился отчего-то снимать, но мне так и не удалось составить о нем впечатление.
— Садитесь, — сказала я Малышеву.
Он сел — на самый краешек стула, не то чтобы неуверенно, но как-то так, будто собирался тут же встать и уйти.
Свет с улицы падал ему в лицо, и хотя сегодня был пасмурный день, я знала, как неприятно сидеть напротив окна. Как выбивает из колеи, пусть и слабый поток света, бьющий в глаза, как мешает формулировать мысли, когда дело касается важных тем.
Впрочем, Виктор Иванович и не думал снимать очки. Я очень хотела посмотреть в глаза этому Малышеву, понять — хитрит он, выкручивается или действительно правду ищет, — но натыкалась взглядом на темные зеркальные стекла, в которых отражалась сама.
Просить его снять очки я не рискнула — это сразу бы задало менторский тон беседе, а мне этого не хотелось. Хотелось получить наиболее объективное представление о случившемся… О характере, мотивах и намерениях этого Малышева. О его позиции. Не такой вот — сорваться со стула и убежать, так и не показав глаз, а о настоящей позиции — ведь написал же он встречное исковое заявление, значит, рассчитывает на какую-то понятную ему справедливость.
Нет, Малышев не походил на неплатежеспособного человека, скорее то, что называется фейсконтролем и дресс-кодом, указывало на средний достаток.
Тогда почему он так задолжал банку?
В руках Виктор Иванович напряженно держал мобильный телефон — у меня даже появилось подозрение, что он собирается записать нашу беседу на диктофон. Это обстоятельство сразу же пробудило во мне неприязнь к Малышеву, но он так сжимал телефон и так тревожно поглядывал на него, что я поняла: Виктор Иванович просто ожидает звонка, возможно, не совсем приятного.
И это понятно, когда у тебя трое маленьких детей.
Я хорошо изучила дело и знала, что первые четыре года с лишним Малышев исправно вносил платежи.
Что случилось потом?
В этом и предстояло мне разобраться.
— Ну что ж, господа, начнем наш совместный путь к истине. Надеюсь, он будет не очень тернистым…
Я поймала на себе удивленный взгляд Димы — так витиевато и грустно начала я свою речь.
— Виктор Иванович, более четырех лет вы платили взносы по кредиту аккуратно. Что произошло, почему полгода назад вы перестали выполнять обязательства по договору?
Малышев заговорил хриплым, словно надтреснутым голосом, никак не вязавшимся с его рваными джинсами, принтом на майке и кедами. Он говорил голосом глубоко измученного человека, изнуренного душевной и физической болью, глядя в бездну серого неба за окном так, будто в комнате не было никого, кроме него.
Я поняла, что ему ничего не мешает — ни свет в глаза, ни неудобная поза на краю стула, — он просто ничего этого не замечает.
Как бы мне хотелось в этот момент видеть его глаза… Но темные очки были его частью, я неожиданно поняла это, и даже сердце у меня екнуло — а вдруг под ними вовсе нет никаких глаз… Вдруг он слепой…
Впрочем, если бы он был инвалидом по зрению, в деле имелась бы справка.
— Полгода назад умерла моя жена. Лика сгорела за месяц — у нее обнаружили острый лейкоз. У меня на руках осталось трое детей. Екатерина Вик… Катя шести лет, и два четырехлетних мальчика-близнеца. Когда я брал ипотеку, у меня была высокооплачиваемая должность, я думал, что так будет всегда… — Он замолчал, продолжая смотреть в бездонное серое небо.
— Вы потеряли работу? — спросила я. — Вас уволили?
— Что? — словно очнулся он. — Нет, почему уволили… Фирма обанкротилась во время кризиса, наша продукция вдруг стала очень дорогой, и спрос на нее упал до нуля. Имущество распродали, а всех сотрудников распустили. Но я стал брать переводы. А потом… — Он опять замолчал, будто забыл, что находится у судьи в кабинете, что ему нужно внести ясность в обстоятельства дела, раз уж он сам не только ответчик, но и истец.
— Что потом? — мягко спросила я.
— Лика умерла, я уже говорил вам! — неожиданно резко сказал, почти выкрикнул Малышев. — Ей было двадцать восемь, слышите, всего двадцать восемь! Тысячи двадцативосьмилетних женщин живут, радуются, ходят, дышат, и у них нет лейкемии, нет! Почему именно она?!
Если этот вопрос был адресован мне, то я не знала, что на него ответить. Но он заразил меня своей болью так, что защемило сердце.
— Я думал, я ее вытяну, отвоюю, но есть, оказывается, вещи, которые сильнее нас. Больница, лекарства, да, я тогда первый раз не заплатил кредит… Мы оба работали, понимаете, и неплохо зарабатывали… Ремонт сделали, мебель купили, у детей была своя комната… Все казалось стабильным, надежным. А потом — лейкемия… как гром среди ясного неба. Конечно, я не мог больше столько работать и платить взносы…
— Но прежде чем брать кредит на покупку квартиры, вы должны были просчитать все риски, — сказал Троицкий, во взгляде которого все же читалось сочувствие.
— Что просчитать?! Лейкемию?! Смерть Лики?! Трех маленьких детей, которые до сих пор плачут по ночам и зовут маму?!
— В деле есть справки, подтверждающие вполне приличные доходы, позволяющие выплачивать ипотечные взносы, — сказала я.
— Да, мы с женой хорошо зарабатывали. И что?
— Здесь нет справки о смерти вашей жены.
— Я… не знаю. Не знаю, где эта справка. Я ее… потерял. — Он сказал «потерял» с такой интонацией, будто произнес «уничтожил».
Малышев убрал наконец телефон в карман и сцепил руки в замок. У него были сильные, длинные пальцы. На правом безымянном блестело обручальное кольцо — Виктор Иванович, судя по всему, так и не признал себя вдовцом.
У меня вдруг закралось подозрение — а может, он хороший актер? Играет на моих чувствах и чувствах Троицкого? Вдруг он благополучно пережил смерть жены и уже встречается с какой-нибудь веселой девчонкой, а несчастьем своим прикрывается, чтобы не платить банку?
Наверное, та же самая мысль пришла в голову Троицкому, потому что он с легким сомнением в голосе произнес:
— Но ведь ваша жена умерла довольно давно. Вы уже могли справиться со стрессом, найти работу…
— Найти работу с тремя детьми практически невозможно. Я могу только брать переводы на дом, но у меня просто не хватает времени делать их достаточно много — нужно готовить, стирать, ухаживать за детьми. У близнецов сложная форма аллергии, их даже в садик нельзя отдать. Няню я нанять не могу, и не только потому, что у меня мало денег… Просто Екатерина Вик… Катюша, она очень тяжело переживает смерть матери и ни на шаг меня не отпускает, думает, я тоже могу умереть.
— Неужели вам некому помочь с детьми? — удивилась я.
Он снял очки. Лучше бы он этого не делал…
Я поняла — Малышев не играет, он действительно измученный, страдающий человек, и время его не лечит, а только бередит все больше рану на сердце, и никогда, никогда он не побежит на свидание с веселой красивой девчонкой, потому что часть его — большая часть — умерла вместе с Ликой.
У него были глаза мертвеца. Белесые, с почти невидимыми зрачками, бессмысленно-отрешенные и невидящие. Под глазами залегли сине-желтые мешки, которые бывают при черепно-мозговых травмах.
Без очков он походил на тяжело больного человека.
Наверное, в моих глазах мелькнули слишком откровенная жалость и сочувствие, потому что невероятно чистый ботинок Троицкого нервно задергался.
— Бабушки у детей есть? — снова уточнила я.
— Света не смогла пережить смерти Лики, — без выражения, еле слышно сказал Малышев. — Ее парализовало после инсульта. Я каждый месяц высылаю ей деньги на лекарства и сиделку…
— Света? — переспросила я.
— Теща. Мама Лики… Больше у нас бабушек нет.
— С кем сейчас ваши дети?
— С Евгенией Савельевной. Это наша бывшая няня. Она иногда бесплатно, просто из сочувствия, соглашается посидеть с детьми. Они ее очень любят. Без нее я бы не справился…
Чистый ботинок задергался еще интенсивнее. Я поняла — можно рыдать над обстоятельствами жизни несчастного Виктора Ивановича, но юридически банк абсолютно прав. Кто бы ни заболел и ни умер, что бы ни случилось в твоей жизни непредвиденного и неприятного — если ты взял кредит, то должен платить ежемесячные взносы с процентами, даже если небеса рухнут тебе на голову.
— Примите мои соболезнования, — тихо сказал Троицкий и… практически слово в слово повторил то, о чем я только что подумала.
— Я буду биться за эту квартиру, — твердо заявил Малышев и посмотрел наконец мне в глаза. — Там все сделано руками Лики… Все! Она придумывала дизайн, расставляла мебель, шила покрывала, шторы, салфетки, подушки… Это ее квартира.
— Чтобы за нее биться, вы должны погасить задолженность и продолжить платить ежемесячные взносы. Это единственная возможность сделать квартиру своей, поймите, — не глядя на Малышева, произнес Андрей Иванович.
— Я понимаю. Но и вы тоже поймите, я не аферист и не проходимец. У каждого в жизни случаются… трудности. И нужно время, чтобы справиться с ними, прийти в себя. Я ищу работу, поверьте! Каждый день, каждый час. Просто за это время я утратил связи, да и конкуренция на этом рынке огромная, на работу предпочитают брать совсем молодых, им платить можно меньше, у них дети не болеют так часто.
— Вы противоречите сам себе, — нахмурился Троицкий. — Говорите, что будете оплачивать задолженность, и тут же сообщаете, что в вашем возрасте и с вашей квалификацией найти службу практически невозможно.
— Понимаете, — почти по слогам произнес Малышев, глядя в упор на Троицкого, — куда бы я ни устроился, сколько бы ни получал, мне невозможно будет погасить эту ипотеку. Потому что проценты капают на проценты. Проценты на проценты! Я потому и подал встречный иск, что суммы растут с каждым днем как снежный ком, слышите?! Это грабеж! Нет, хуже — гоп-стоп на большой дороге! Я словно стою на счетчике у бандитов! Проценты на проценты! Я в кабале у вас на всю жизнь! Я раб! Раб, который чем больше вкалывает, тем больше должен!
Он уже кричал. И, несмотря на безжизненные глаза, отчаянно размахивал руками, словно жестами пытался показать, как проклятые проценты капают на проценты…
— Сядьте, — сказала я. — И успокойтесь.
— Вы читали условия договора, когда подписывали его? — спросил Троицкий.
— Читал. — Малышев и не подумал садиться. Он снова надел очки, отгородившись от внешнего мира.
— Видели, что в случае просрочки платежей начисляются штрафные санкции?
— Видел. Но я и представить не мог, что пропущу платежи. — Малышев закрыл руками лицо. — Представить не мог, что Лика умрет, а Свету парализует… Неужели этот невооруженный бандитизм узаконен?!
— Подбирайте выражения, — сухо заметил Троицкий. — Повторяю, это называется «штрафные санкции».
— Прения давайте оставим для судебного заседания, — прервала я их перепалку. — Есть у сторон ходатайства к суду?
— Нет, ваша честь, — сухо ответил Троицкий.
Малышев отрицательно покачал головой.
— Хорошо, тогда судебное заседание назначаем на следующей неделе. Мой помощник известит вас о точной дате, — подытожила я разговор, от которого остался тяжелый осадок. Это определение — невооруженный бандитизм — почему-то вдруг показалось мне верным. Ведь «проценты на проценты» и «ставить на счетчик», по-моему, означает одно и то же…
Троицкий что-то сказал на прощанье — я не расслышала, что именно, так была занята своими мыслями. Ведь получается — если я возьму в ипотеку квартиру и, не дай бог, не внесу платеж вовремя, то меня просто «поставят на счетчик» и мой долг будет расти не в соответствии с моей реальной задолженностью, а в соответствии с чьей-то лихой, корыстной и ненасытной волей.
— Я обещаю вам, что во всем разберусь, — сказала я Малышеву, который все еще стоял напротив меня.
Он развернулся и, не прощаясь, ушел.
— Да, жаль парня, — вздохнул Дима. — А вы что думаете по этому поводу, Елена Владимировна?
— Не нравится мне все это, — призналась я. — Надо бы разобраться подробнее с процентами. А то получается, что банки намеренно загоняют людей в угол. И правда, словно бандиты какие-то. Проценты на проценты можно платить всю жизнь и все равно остаться должным, даже переплатив сумму долга в тысячи раз. Это не закон, это «понятия», Дима!
Он хотел что-то ответить, но не успел. Дверь открылась, и в кабинет ввалился огромный, мокрый с головы до ног, улыбающийся Таганцев. В руках он держал бумажный пакет — тоже мокрый. Лейтенант не признавал зонтов и всяких других «дамских» приспособлений. Прятаться от дождя, по его мнению, было женским делом, никак не подходящим для брутального опера.
Под ногами Таганцева тут же образовалась лужа.
— Елена Владимировна, по кофейку с пирожными жахнем? — громогласно и весело спросил он.
— Пирожные, я так понимаю, у тебя с дождичком? — кивнула я на мокрый пакет.
— Зато не черствые, — Таганцев положил пакет на стол и по-хозяйски включил чайник.
— Я — пас, — сказал Дима. — У меня от вашего кофейка пульс как у кролика. Пойду лучше прогуляюсь…
Помощник вышел, прикрыв за собой дверь.
— Очень кстати, — одобрил его уход Таганцев. — Мне как раз поговорить с вами надо. Тет на тет.
У меня замерло сердце — скорее всего, Таганцев собирается сообщить мне о результатах своего посещения коллекторского агентства.
Сейчас выяснится судьба Наткиных кредитов и необходимость оккупации моей квартиры ею и Сенькой.
Константин Сергеевич, словно не замечая моего нетерпения, обстоятельно разложил на чистом листе бумаги намокшие, но вполне аппетитные эклеры и не менее обстоятельно налил в чашки кофе.
— Вам с сахаром или без? — участливо поинтересовался он.
— Душа моя, не тяни кота за хвост. — Я забрала у него ложку, положила себе сахар и довольно нервно его размешала. — Ты был у коллекторов? Что они сказали?
— Ох, Елена Владимировна… — Таганцев сел на стул, который, как мне кажется, не вполне выдерживал его вес, и Константин Сергеевич, догадываясь об этом, всегда садился на него как-то не до конца, удерживая себя на весу силой ног.
— Судя по твоему «ох», хороших новостей не предвидится, — вздохнула я. — Натка действительно числится в должниках?
— И несусветная сумма подтвердилась, — кивнул Таганцев, закидывая в рот эклер целиком. — Там просто детектив чистой воды, Елена Владимировна, — жуя, сообщил он.
— Душа моя, я тебе сейчас кофе на голову вылью, — разозлилась я. — Рассказывай!
— Есть, ваша честь! — дурашливо вытянулся в струнку Таганцев. — Рассказываю…
Я проснулась оттого, что мне приснился звонок будильника. Он именно приснился, потому что будильник мирно тикал на тумбочке, показывая десять утра — время, недопустимое для пробуждения, время, когда работа в суде уже вовсю кипит, когда я, намаявшись в пробках и выпив утреннюю чашку кофе с Димой или без оного — помощник иногда делал выбор в пользу зеленого чая, — должна разбирать дела и готовиться к судебным заседаниям, назначенным на сегодняшний день.
Сердце заколотилось, как молот…
Я вскочила.
И тут же рухнула обратно в постель. Вспомнила — сегодня никаких пробок, никаких дел и никаких заседаний. Сегодня суббота, а значит, будильник не зазвонил в семь, а затрезвонил в десять, да и то только в моем воображении.
Я блаженно закрыла глаза. Если бы меня спросили сейчас, что такое счастье, я непременно ответила бы, что счастье — это утро субботы, когда не надо вставать, краситься, смотреть, какая за окном погода, прикидывать, что надеть, брать зонтик или не брать, гадать, какой фортель выкинет сегодня моя машина — поедет, не поедет, — не надо вообще ничего…
Можно нежиться в полудреме сколько захочешь, ну, или почти сколько захочешь — пока в голову не придут, не прорвутся сквозь негу мысли о текущих делах и насущных заботах: голодающей в Англии Сашке, предстоящем ремонте и скрывающейся от коллекторов Натке…
Я больше всего на свете люблю эти минуты субботнего утра — пока ничего не пришло в голову, не вспомнилось и не озадачило.
Незаметно для себя я снова заснула, и мне приснился беззаботный приятный сон — мы с Сашкой мчимся в кабриолете вдоль моря, в синем небе светит яркое солнце, но оно не жарит так беспощадно, как жарило последний месяц в Москве, а нежно греет, смягчая прохладный ветер, который бьет нам в лицо и треплет непослушные волосы… Сашка говорит по-английски, но я отчего-то ее понимаю и тоже отвечаю на чистом английском.
— Мам, зачем тебе ипотека, у нас же есть шикарный дом.
— Какой дом?
— В пригороде Лондона, мам, ты забыла? Да вот же он!
Море неожиданно бесследно исчезает, появляется типично английский пейзаж — «в отдаленной дымке утопая, привиденьями деревья стали в ряд, чуть заметна дымка голубая, чуть заметные огни за ней горят»,[1] — и мы подъезжаем к средневековому замку.
— Зачем тебе ипотека, мам? Тут всем места хватит.
Мы с Сашкой, взявшись за руки, выходим из кабриолета — почему-то отчаянно-желтого, — входим в ворота замка…
Я стараюсь держаться как английская королева, но не очень хорошо понимаю, как это делать, поэтому просто держу голову высоко, спину прямо и стараюсь не споткнуться.
Хорошо, что на мне судейская мантия, она придает уверенности, только вот беда с обувью — на ногах шлепки, и пальцы с неоново-оранжевым лаком не прибавляют солидности.
В саду английский садовник подрезает английские розы, и по радостной Сашкиной улыбке я догадываюсь — это мои розы и мой садовник.
Дворецкий с поклоном открывает нам дверь, и в какой-то момент я понимаю, что на нем прокурорский мундир и это — Никита Говоров.
— Никита? — удивленно спрашиваю я у него.
Говоров опять слегка кланяется и отвечает:
— К вашим услугам, Елена Владимировна.
Сашка громко смеется, я чувствую, что краснею, но мне очень приятны Никитины полупоклоны, его «к вашим услугам» и то, что он мой дворецкий.
— Мам, он такой симпатичный, — шепчет мне Сашка. — Может, повысим его в должности и добавим зарплату?
— Он и так прокурор, куда его повышать? — шепчу я в ответ, и мне вдруг становится так смешно, что я просыпаюсь…
Надо же, какие кульбиты выдает подсознание — средневековый замок, личный садовник, желтый кабриолет, прокурор-дворецкий…
Знал бы Никита!
Меня по-прежнему душил смех, и я решила — хватит субботней неги и смешных грез, нужно быстрее возвращаться в действительность. Сейчас выпью кофе прямо в постели, и не беда, что некому его принести, — сама себе сделаю, заберусь в кровать и выпью — непричесанная и неумытая, в ночной рубашке и с пустой головой, в которой нет никаких мыслей, только фантазии.
Впрочем, образ Никиты, пришедший во сне, был мне приятен. Я вспомнила наш единственный ужин в ресторане и легкость и непосредственность, неожиданно возникшую между нами…
Господи, нашла о чем думать субботним утром!
Вот выпью кофе, а потом возьму толстый глянец, который невесть зачем купила вчера в супермаркете вместе с сосисками, яйцами, сыром, стиральным порошком и шампунем. На обложке глянца улыбалась шикарная дива, чем-то похожая на Натку, и я, поддавшись секундному порыву, положила журнал в свою корзину — не знаю зачем, может, чтобы показать сестре ее шикарную копию, а может, для того, чтобы самой приобщиться к миру гламура. А почему бы и нет? Нужно же знать, что сейчас носят, как красятся и где знакомятся с перспективными женихами. Не скажу, что меня это сильно интересует, но зря я, что ли, почти двести рублей потратила?
Кстати, в таких журналах иногда встречаются очень толковые статьи об искусстве, здоровье и психологии. Так что свое субботнее счастье с чашкой кофе в постели я дополню приятным и легким чтивом.
Только я хотела встать и налить себе кофе, как в кухне послышался страшный грохот, звон разбитого стекла и Наткины — сначала визг, потом вопль:
— Ты что наделал?! Что наделал, я тебя спрашиваю? Я уши сейчас тебе оборву, засранец!..
Громко взвыл Сенька, а меня словно ушатом холодной воды окатило — какой кофе, какая постель, какое безделье… Совсем забыла, что Натка прячется у меня от коллекторов, а Сенька проводит в моей квартире свои эксперименты.
Накинув халат, я побежала на кухню.
На шести квадратных метрах развернулась погоня — Натка бегала за Сенькой, хватала его за ухо, но он чудесным образом выскальзывал из ее цепкого захвата и с воплями носился вокруг стола. На полу лежали осколки моей любимой салатницы и салат оливье, приготовленный вчера Наткой.
— Так, все! — крикнула я, заслоняя собою Сеньку. — Порка отменяется. Он и так у тебя как Чебурашка — с оттопыренными ушами.
— Ты знаешь, что он сделал? — вытаращила глаза Натка. — Знаешь?!
— Салатницу мою разбил, — вздохнула я. — Подумаешь…
— Нет, ты не знаешь! Он всю посуду намазал маслом! Вот! Что ни возьмешь… — Сестра схватила со стола чашку, та тут же выскользнула у нее из пальцев и с грохотом разбилась.
— Так, больше ничего не бери! Я поняла.
— Ничего ты не поняла, — обиженно насупилась Натка. — Я даже за ухо его не могу поймать, потому что все скользкое! — Растопырив пальцы, она показала мне жирные ладони.
Я не удержалась и рассмеялась.
— Какое масло ты извел? — спросила я Сеньку.
— Оливковое, — откликнулся из-за моей спины он.
— Нат, оно для кожи полезно, успокойся.
— Мне на свидание через пять минут, а тут… посуду перемывать, — всхлипнула сестра. — Нет, дай я его хоть разок шлепну!
— Иди, я сама перемою, — вздохнула я, по-прежнему заслоняя Сеньку. — Подожди, какое свидание?
Только тут я заметила, что на лице у Натки косметическая маска, а челка и волосы по бокам накручены на бигуди.
— Какое еще свидание, Нат?
— С Владиком, — смущенно потупилась сестрица. — Он час назад позвонил и сказал, что за мной заедет.
— Подожди, а разве ты не скрываешься?
— Я ж не от Владика скрываюсь!
Я не нашлась что возразить. Наткина логика часто ставила меня в тупик.
— Лен, ну сегодня же выходной, — плаксиво заканючила она, — тебе на работу не надо, ты же посидишь с Сенькой?
— Ах, я еще и с твоим сыном должна сидеть?
— А куда… Куда мне его? — Натка умоляюще сложила на груди перепачканные маслом руки.
— С собой! — отрезала я. — Ребенку нужна мать!
— Но… Лен… Владик-то ему не нужен!
— Если у тебя с ним все серьезно, пора и с ребенком его познакомить, — не очень уверенно сказала я.
— Лен, — прошептала Натка, хлопая ресницами, — как ты не понимаешь, Сенька может его спугнуть!
— Ты хоть при ребенке такое не говори…
Я оглянулась, но Сеньки и след простыл, он уже не прятался у меня за спиной, а с веселым гиканьем носился по комнате.
— Значит, так, — сказала я Натке. — Берешь сыны с собой, вы гуляете, или что там у вас в программе, а потом… перед романтической частью, ты завозишь его ко мне.
— Романтической части тогда не будет. — Слезы потекли по Наткиному лицу, прокладывая на косметической маске кривые дорожки. — Лен, Владик думает, что я…
— Юная фея?
— Нет, но чужие дети ему ни к чему.
— Тогда гони его в шею!
— Но ведь чтобы прогнать, я должна сначала сделать его своим! — топнула ногой Натка, окунув в оливье тапку.
Логика снова была убийственной, и я не нашлась что ответить.
— Вот когда он ко мне привыкнет, душой прикипит, тогда я ему и предъявлю сына, — пробормотала Натка. — Лен, это мой шанс, мой счастливый лотерейный билет. Посиди с Сенькой, а?!
— Посижу, — только и смогла сказать я. — Куда я денусь?
Натка кинулась мне на шею и поцеловала в щеку, испачкав маской, остро пахнущей цитрусом. Она помчалась в комнату, оставляя на полу следы оливье.
— Ой, я босоножки твои надену, те, серебристые?.. А блеск для губ можно взять, ты все равно им не пользуешься…
— Стой, а салат с пола убрать?! — крикнула я ей вдогонку.
— Лен, я опаздываю! Убери, пожалуйста…
И уберу, и помою, и посижу. Куда я денусь?
Я взяла чашку в надежде все-таки выпить кофе, но она выскользнула из моих рук и с веселым звоном разбилась. Субботнее утро превратилось в стихийное бедствие.
Я пошла в ванную за тряпкой, но меня атаковал бумажный самолетик — один, другой, третий… Сенька сидел на полу, вырывал из моего толстого глянца страницы, ловко сооружал из них самолетики и запускал с криками:
— Вижу цель! Иду в атаку!
Подскочила Натка, успевшая фантастически быстро снять бигуди, смыть маску, накраситься и одеться. Она закружилась передо мной в розовом сарафане и моих серебряных босоножках.
— Ну, как?
— Фея, — вздохнула я, отмахиваясь от самолетиков.
— Можно, я твоими духами французскими подушусь, ты все равно ими не пользуешься!
— Разве у меня еще остались духи? — вяло спросила я.
— Остались! — Натка бросилась к трюмо и открыла нижний ящик. — Сенька сюда пока не добрался!
Она щедро надушила виски, запястья и декольте. Потом повторила процедуру, добавила блеска на губы и румян на скулы.
— Не переборщи, — проворчала я, возвращаясь с тряпкой из ванной.
Где-то в глубине моей сумки звонил телефон, но у меня не было ни сил, ни желания отвечать на звонок. Что хорошего могло принести это утро? Глянец разорван на самолетики, пол придется отмывать полдня, а чтобы попить кофе, нужно ликвидировать слой масла на посуде.
Опять подлетела Натка, сунула мне под нос маленькую плоскую сумочку.
— Я клатч твой возьму, он же тебе все равно не нужен?
— Что ты возьмешь?
— Ну, ты темная, Лен! Эта сумочка называется «клатч». — Натка на лету поймала самолетик и показала мне глянцевые крылья с изображением девушки в бикини. — Нужно иногда журнальчики вот такие читать!
— Я пытаюсь…
— Так я возьму?
— Ты уже взяла, зачем спрашиваешь?
Натка снова поцеловала меня в щеку, испачкав ее липким блеском для губ.
— Что бы я без тебя делала!
— Что бы я без вас делала! — Я отшвырнула тряпку.
Не хочу мыть пол, не могу…
Сейчас возьму Сеньку, и мы поедем с ним в парк кататься на карусели, есть мороженое, гулять и болтать о его детских проблемах.
Сенька совсем не хулиган — просто ребенком никто не занимается, вот он и пытается обратить на себя внимание. Даже ценой надранных ушей.
— Рота, подъем! — крикнула я племяннику. Забыв про самолетики, Сенька вытянулся по стойке «смирно». — Отдраить палубу и помыть посуду! Если справишься, наша подводная лодка возьмет курс на аттракционы в парк!
— Ур-ра! — завопил Сенька и, схватив тряпку, побежал на кухню. — Я справлюсь!
— Здорово ты придумала, — восхитилась Натка. — Я бы ни за что не догадалась. Ой! — всполошилась она, услышав автомобильные гудки за окном. — Владик приехал! Можно я…
— Ой, да бери что хочешь, только иди скорее к своему Владику, — отмахнулась я.
Натка схватила с трюмо Сашкин браслет — тоненький, золотой, с подвеской-сердечком. Это была первая ее золотая вещь — я подарила браслет дочери на день рождения. Я хотела сказать Натке, что его нельзя брать, что это подарок, но… и слова сказать не успела.
— Лен, я сейчас выйду, а ты обязательно посмотри, какой у меня Владик хороший! — протараторила Натка и умчалась, хлопнув дверью так, что зазвенели оконные стекла.
Смотреть на Владика не было никакого желания, но я вдруг подумала: а если Натка опять влюбится в какого-нибудь толстого лысого «папика», польстившись на его материальное благополучие, а он, как Лешик, будет долго и планомерно вынимать из нее душу, не собираясь при этом жениться? Да еще «чужие дети ему не нужны», и Сеньку, видите ли, можно «предъявлять», только когда он «прикипит душой».
А вдруг не прикипит?
Во все времена это называлось «поматросит и бросит», а Натка почему-то была постоянным персонажем такого сюжета.
На кухне кипела уборка, поэтому мне пришлось залезть на стол, он перегораживал путь к окну.
У подъезда стоял, блестя серебристыми боками на солнце, новенький «Лексус». Возле него переминался с ноги на ногу мужик с букетом цветов. Слава богу, у него не было ни лысины, ни пуза, как у пресловутого Лешика, который так долго мучил Натку скандалами, ревностью и перспективами замужества.
С высоты третьего этажа новоявленный Владик казался вполне симпатичным и, как утверждала Натка, положительным. Белые розы, не меньше пятнадцати, светлый костюм с легкой помятостью на спине, что указывало на дорогой лен, темные волосы…
Может, Натка и правда выхватила счастливый билет, только отчего-то мне в это не верилось. Я считаю, что такому «билету» своего маленького сына можно предъявлять с легкостью, не боясь спугнуть.
Из подъезда выпорхнула Натка — что-то долго она спускалась, наверное, десять раз доставала из сумки зеркальце, подкрашивалась и поправляла прическу. Владик галантно поцеловал ей руку, вручил букет и, проводив до пассажирского сиденья, открыл дверь серебристого «Лексуса».
Натка так гордо шла, что меня смех разобрал. Садясь в машину, она бросила быстрый взгляд на мое окно — вижу я ее триумф или нет? Улыбнувшись, я помахала сестрице рукой.
Пусть найдет свое счастье, я буду только рада. Главное, чтобы в этом «Лексусе» хватило места и для Сеньки с его вечными «экспериментами».
В сумке опять зазвонил телефон. Я поспешно спрыгнула со стола, едва не подвернув ногу. Совсем сбрендила — рассматриваю Наткиных ухажеров, а ведь, наверное, мне Сашка уже час дозвониться не может. С этими домашними бедствиями, Наткиными сборами на свидание я совсем забыла про собственную голодающую дочь и про то, что хотела позвонить Ольге Викторовне…
Я выхватила телефон из сумки в тот момент, когда звонки прекратились.
Пропущенных вызовов было четыре. Но не от дочери, а от… Никиты Говорова.
«Мам, он такой симпатичный», — вспомнила я Сашкины слова из сна.
С Никитой после того единственного ужина в ресторане мы виделись только в суде и общались исключительно по работе. Что заставило его позвонить мне субботним утром, я понятия не имела, но перезванивать — значило выказать свою заинтересованность, а мне этого не хотелось…
После истории с Кириллом не было у меня никакой заинтересованности — умерла, растворилась, канула… Может, это пройдет когда-нибудь, переболит, но пока… Там, где должны быть чувства, у меня красная кнопка — не трогать! Не подходить, не вторгаться, даже не намекать.
Так что позвоню-ка я Ольге Викторовне, узнаю, как можно решить проблему голода в Англии: радикально — раньше времени выдернуть Сашку из «погружения», или все-таки более конструктивно — например, позволить детям хотя бы раз в день полноценно обедать в студенческой столовой. Пусть и в ущерб осмотру достопримечательностей. Ни Тауэр, ни Вестминстерское аббатство никуда не убегут, а здоровье пережаренным беконом можно угробить.
Да, и неплохо бы поговорить с родителями Джимми о том, что зажигать на ударных установках, конечно, здорово, но вы в ответе за тех, кто у вас в гостях. Если Сашка выучит только музыкальные термины и получит контузию, что толку-то от такой поездки…
Не успела я набрать номер, как из кухни выскочил Сенька.
— Готово! — отрапортовал он.
— Так быстро? — удивилась я.
— Да что там… Чик-чик, и все.
Я пошла посмотреть на его «чик-чик». На полу, конечно, остались разводы, а посуда все равно блестела от масла, но жить можно. И даже попробовать налить себе кофе.
— Теть Лен, а когда наша подводная лодка поплывет в парк?
— Пойдет, — поправила я.
— В воде плавают, — засмеялся Сенька.
— Только не подводные лодки, — потрепала я его по вихрастой голове. — Лодки и корабли ходят. Вот сейчас я кофе попью, человеком себя почувствую, и мы сразу же возьмем курс на карусели. Ты — капитан, договорились? А я — штурман.
— Тогда слушать мою команду! Кофе отставить! — гаркнул Сенька.
— Это еще почему?
— Зачем кофе пить, чтобы человеком себя почувствовать? Что ты, теть Лен, без кофе не человек, что ли?
— Человек, но без фантазии. Тебе нужен штурман, который ничего не соображает?
— Мне любой штурман нужен, — ответил хитрый Сенька. — Только чтобы побыстрее уже к каруселям приплыть.
Я, соблюдая меры предосторожности, налила себе кофе. Чашку взяла полотенцем, чтобы не выскользнула, сахар сначала попробовала на вкус и воду кипятила, не сводя с чайника глаз.
— Ты сам-то завтракал, капитан?
— Как-то так… — сказал Сенька, с нетерпением глядя, как я пью кофе.
— Что значит — как-то так?
— Ну, мороженое не ел, лимонад не пил, сахарной ваты тоже пока не дали.
— Ясно. Это дело поправимое. А что ел?
— Какие-то яйца всмятку и бутерброд с колбасой. Теть Лен, ты можешь кофе быстрее пить, а то оно остынет…
— Он.
— Что?
— Кофе — он, впрочем, сейчас это уже не важно.
— Теть Лен, кофе свой глотай быстрее!
— Иди пока люки задрай, — я не знала, имело ли это указание отношение к подводной лодке, но Сеньку требовалось срочно чем-то занять, пока я не допью кофе.
Племянник умчался, а у меня опять затрещал мобильный. Я посмотрела на дисплей — Говоров.
Брать трубку, не брать?
Как хорошо, когда нет необходимости хватать телефон и можно вот так размышлять лениво — брать, не брать?
Вспомнив, как Никита кланялся мне во сне со словами «к вашим услугам», я, не сдержав улыбки, ответила на звонок.
— Доброе утро, Никита.
— Утро доброе. Надеюсь, не разбудил?
— У меня дома цунами, землетрясение и ураган. Я давно встала.
Словно в подтверждение моих слов, прибежал Сенька и громко закричал:
— Теть Лен! Больше люков нет! Мы плывем уже или на мель сели?!
— Иди-ка с навигацией разберись, — сказала я первое, что пришло на ум.
Сенька ушел понурый, без того энтузиазма, с которым убежал задраивать люки.
— Я вижу, моя субботняя программа некстати, — с грустью вздохнул Говоров.
Я хотела спросить, что за программа, но опять прибежал Сенька.
— Теть Лен! Что такое нафиг акция? Я ее нигде не найду!
— У меня одна программа, Никит, — мой племянник, — вздохнула я. — У сестры… срочная работа, а я вот отдуваюсь.
— Он один?
— Что?
— Племянник у тебя один?
— Да, но иногда кажется, что их много…
Я с трудом вырвала у Сеньки руку, за которую он тянул меня к выходу.
— Как их зовут?
— Арсениями.
— Тогда скажи Арсениям, что мы едем в зоопарк.
— Ты это серьезно?
— Это не входило в мою программу, но почему бы и нет? Спроси у племянника, он животных любит?
— Сень, ты жирафа увидеть хочешь? — поинтересовалась я у Сеньки.
— Живого?
— Ну не мертвого же.
— Урра! — заорал Сенька, высоко подпрыгивая. — Мы! Едем! В зоопарк!
— По-моему, он не против.
— Я слышу. Лен… — Говоров замолчал.
— Что?
— Нет, ничего… Я просто хотел сказать, что заеду за вами через полчасика…
По-моему, он не это хотел сказать, по-моему, у него на языке крутилось что-то многозначительное и важное. Например, что я красавица. И умница. А еще — очень добрая, раз посвящаю свой выходной день племяннику… Но Никита только добавил:
— Форма одежды — парадная.
— Как получится, — усмехнулась я, вспомнив, что свои новые босоножки и сумочку отдала Натке.
В комнате все окна были крест-накрест заклеены скотчем.
— Это что? — опешила я.
— Ты ж сама сказала, люки задраить, — напомнил Сенька.
— Ах, ну да… Хорошо еще, что навигацию не тронул, — пробормотала я.
— Теть Лен, ну ты уже стала человеком? — едва не заплакал Сенька.
— Еще чуть-чуть, Сень. Вот только причешусь и накрашусь.
— Ну, так я и знал! Какая разница жирафам, причесана ты или нет?
Я не нашлась что ответить… Только перед Никитой мне почему-то захотелось предстать в той самой «парадной форме».
У Натки от свалившегося на нее счастья слегка кружилась голова. В прямом смысле слова кружилась…
Она лежала, раскинув руки, на широкой двуспальной кровати, а потолок — дорогой натяжной с точечными светильниками по периметру и огромной люстрой с подвесками в центре — словно поворачивался вокруг своей оси. Как барабан в «Поле чудес».
Приз ей уже выпал. Та-а-акой приз… Сорок два года. Брюнет. Рост сто восемьдесят пять сантиметров. Атлетическое телосложение.
И плюс ко всей этой красоте — к расцвету сил и почти голливудским параметрам — спальня квадратов тридцать, не меньше, с дорогушей итальянской мебелью ручной работы, гостиная, квадратов… наверное, пятьдесят, отделенная от кухонной зоны барной стойкой из полированного мрамора, и это еще не все… Наверх, на второй этаж, вела витая легкая лестница. Там была еще одна гостиная, поменьше и почти без мебели — только два белых дивана, кресло и огромный плазменный телевизор, — но зато дверь ее выходила на террасу, и с нее, с этой террасы, словно затерявшейся в голубом небе среди облаков, открывалась панорама города.
И к этому великолепию, к мебели, к гостиным, спальне и террасе под облаками, где можно пить кофе и нежиться на солнце, прилагались греческий профиль, бархатный голос, обволакивающий взгляд и руки, сводившие Натку с ума, потому что раньше не знала она таких рук — сильных, красивых и ласковых… А ведь если даже лишить ее «приз» террасы, эксклюзивной мебели и необъятных комнат, она за ним… даже в хрущевку… Лишь бы позвал. Лишь бы смотрел так же, улыбался и говорил: «Натали, сердце мое…»
Хотя нет, хрущевки не надо, на то он и приз с голливудскими параметрами, что у него не может быть ничего «эконом-класса» и в «бюджетном варианте».
Эконом-класс у таких, как Лешик. Лысинка, брюшко, нездоровое питание с преобладанием дешевых жиров, двушка, перепланированная в трешку, правда, почти в центре, и жена со сложным диагнозом, с которым нельзя развестись, но и жить невозможно. Диагнозы Лешик стал придумывать в последнее время, правда, постоянно в них путался.
Когда-то Лешик был ее шефом — главным редактором журнала, в котором она работала верстальщицей, — и Натку это обстоятельство просто завораживало. Роман с начальником — чем не головокружительная удача, обещающая выгодное замужество? Впрочем, о выгоде Натка тогда думала в меньшей степени, чем о замужестве. Лешик казался ей гением… Даже Лена соглашалась с ней в том, что Лешик интеллектуал и очень остроумный человек.
И ничего, что гений женат в третий раз. Где третий, там и четвертый.
Правда, в этом вопросе Лешик оказался непоколебим — тянул время, придумывал невероятные отговорки, клялся-божился, что жена для него «предмет мебели» и всему свое время.
В общем, конца и края этому марафону не было. К тому же Натка случайно узнала, что жена для Лещика далеко не «предмет» и вовсе не «мебель». В подслушанном ею телефонном разговоре он называл жену «заинька» и обещал купить к ужину бутылку вина.
После «заиньки» Натка как будто прозрела — она увидела, что гений не молод, что на носу у него бородавки и четвертого раза не будет, никогда он не разведется, потому что «бог троицу любит».
Натка уволилась и попыталась забыть Лешика.
Привязанность к нему, правда, оказалась гораздо глубже, чем она думала, и Лешик еще долго трепал ей нервы… Эта самая привязанность и ему оказалась не чужда. Отпускать Натку он не хотел, как и не собирался менять ее статус любовницы.
Только на безрыбье Лешик был принцем. Истеричным перезрелым принцем с четырьмя детьми на «Форде» российской сборки. Сборку эту Натка терпела, и лысина ее не смущала. Брюшко она со временем собиралась ликвидировать правильными углеводами и салатными миксами.
Но вот к постоянно менявшимся диагнозам жены она относилась скептически, а к склонности поистерить — и вовсе отрицательно. Жизнь проходит, а Лешик все посуду бьет! И главное, бьет так заразительно, что не ответить тем же никак нельзя… Сколько они этой посуды перебили — не вспомнить. Своей, чужой, казенной, дареной, купленной…
Про себя Натка стала называть Лешика «семенным огурцом» — толстый, с залежалым пожелтевшим бочком, с крупными семечками внутри — ни сорвать, ни съесть, пусть лежит на навозной грядке и дальше дозревает.
В тот день, когда она с Владиком познакомилась, «огурец» позвонил ей на работу и сказал, что «надо серьезно поговорить».
«Серьезно поговорить» значило «выяснить отношения», а «выяснить отношения» было равнозначно тому, чтобы добить Наткину посуду, которой у нее и так почти не осталось.
— Не хочу, — отрезала она.
— У тебя кто-то есть? — настороженно поинтересовался Лешик, и Натка представила, как от ревности потемнели его серые, глубоко посаженные глаза и заходили желваки на пухлых щеках.
— Это у тебя есть, — фыркнула Натка. — Жена с гепатитом.
— Энцефалитом, — строго поправил Лешик.
— Мне плевать. Главное, что у меня этой гадости нет. Только свистну, и от женихов отбоя не будет!
— Вот об этом я и хотел поговорить! — завопил Лешик и что-то разбил, Натка надеялась, что случайно, хотя, скорее всего, это было началом «серьезного разговора».
— Леш, не звони мне больше, — попросила она, чувствуя, что ни его голос, ни истерика ее не заводят.
— Кто он?! — прохрипел Лешик.
У Натки с фантазией было туго, поэтому она ляпнула первое, что пришло в голову. В этот момент в кабинет вошел шеф со своим знакомым — высоким брюнетом, и Натка, поймав на себе заинтересованный взгляд брюнета, шепнула, прикрыв трубку рукой:
— Приятель моего начальника. Не тебе чета.
Лешик разразился канонадой брани и грохотом бьющегося стекла, но Натка, не став выслушивать его до конца, бросила трубку.
Она во все глаза уставилась на красавчика, который пришел с начальником. Это было, наверное, неприлично, но красавчик ответил ей тем же, и, пока шеф беседовал о чем-то с Марией Ивановной, они пожирали друг друга глазами…
«Вот бы мне такого», — думала Натка, понимая прекрасно, что «такой» наверняка давно и безнадежно женат и для «такого» она будет очередной игрушкой на месяц-два — не больше, не глубже и не серьезнее…
Она почти забыла о нем к концу рабочего дня, но он поджидал ее на крыльце.
— Натали? — подошел он к опешившей Натке.
— Ната вообще-то, — покраснела она.
— Значит, Лев Петрович мне не соврал.
Лев Петрович был Наткиным шефом и мог запросто переврать имена своих подчиненных. Без запинки он выговаривал только «Марьиванна» и то потому, что та была главным бухгалтером.
— Надо же… — пробормотала Натка, имея в виду осведомленность Льва Петровича.
— Меня зовут Влад, — представился брюнет. — И я хочу задать вам глупый вопрос. Что вы делаете сегодня вечером?
Прежде чем ответить, Натка глазами просканировала его руки. Обручального кольца не было.
— Даже не знаю, — сказала она, лихорадочно вспоминая, что Сенька сегодня ночует у Лены. — Пока не определилась…
Впрочем, если бы обручальное кольцо было, она все равно бы так сказала. А Сеньку отправила бы ночевать к Лене…
Такие глаза не каждый день встречаются. «Как омут», — пишут о подобных в книжках.
Влад фамильярно взял ее под руку и повел к машине, показавшейся Натке верхом богатства и совершенства.
— Зато я определился, — подмигнул он, помогая ей сесть.
В салоне пахло кожей, сандалом и дорогим табаком. Натка на секунду закрыла глаза…
Это мне за то, что я «огурца» послала, подумала она. Где-то она слышала выражение, что когда одна дверь закрывается, другая обязательно открывается.
А еще есть поговорка — «свято место пусто не бывает». Она нравилась Натке больше. Ей даже захотелось немедленно сказать ее Лешику. У него на этом месте жена с энцефалитом, а у нее…
Влад.
Вечер прошел волшебно.
Не в дорогом ресторане, правда, а дома у Влада, с одной-единственной бутылкой сухого вина, но за этой скудностью закуски и выпивки Натка увидела замечательно правильный образ жизни и щедрость души.
Апартаменты произвели на нее ошеломляющее впечатление, а когда Влад пригласил ее на террасу, голова и вовсе кругом пошла, будто выпила она не пару бокалов легкого сухого вина, а пару бутылок…
Триумф вечера состоялся у ее подъезда, где ее караулил Лешик с невнятным букетом. У Натки хватило ума в первый вечер «держать марку» и не остаться ночевать у Влада. Он, впрочем, как благородный и правильный человек, не очень настаивал. Галантно довез ее до подъезда, а там — Лешик с потрепанными ирисами.
— Ой! — испугалась Натка и нырнула обратно в машину.
— Твой, что ли? — догадался Влад.
— Нет-нет, просто докапывается! — замахала она руками.
Влад подошел к Лешику, забрал у него букет, понюхал, потом взял «огурца» за шиворот и придал ему направление движения легким толчком.
— Слышь, покемон, забудь этот адрес. — Влад сопроводил свои действия только одной репликой.
Лешик, очевидно, ничего не понял, так как и Натку-то толком не видел, но адрес забыл…
Звонил, правда, регулярно, плакался:
— Меня возле твоего дома какой-то бугай на танке жестоко избил. Твой?
Натка бросала трубку, у нее пропал почему-то интерес объяснять Лешику, что «свято место пусто не бывает». Она вдруг почувствовала, что Лешик недостоин ее оправданий, он жалок, смешон, мелочен — и это было какое-то новое, возвышающее ее в собственных глазах чувство.
На столе у нее стоял букет ирисов, принесенный Лешиком, но отвоеванный и подаренный Владом.
Оставался только один вопрос, на который Натка никак не могла найти подходящий ответ — почему такой мачо, такой подарок судьбы до сих пор один? Ну, понятно — развелся, обычное дело, — но Натка-то, конечно, знала, что за подобными «призами» идет ежеминутная, ежечасная, ежедневная женская охота. Их отлавливают еще до того, как им приходит мысль развестись, вернее даже, им эту мысль внедряют любыми путями — гипнозом, угрозами, шантажом, интригами, ласками…
На таких, как Влад, расставлены силки и капканы, и не попасться в них практически невозможно, если только он…
Тут Натка особенно сильно всегда задумывалась, потому что вариантов было всего два, но и они никуда не годились.
Первый — если подарок судьбы импотент. Но с такой квартирой, тремя машинами и, как ни крути, внешностью это не имеет значения. И потом, импотентом Влад не был, Натка точно знала, потому что «держать марку» перестала уже на втором свидании.
Второй — этот «бриллиант» долго мог оставаться без женщины, если был… геем. Но сей вариант тоже не подходил. Натка помнила, какими взглядами они схлестнулись при первой встрече, какой напор и скорость развил Влад, чтобы оказаться с ней в своем роскошном пентхаусе…
Оставался третий вариант, и он больше всего нравился Натке — Влад был настолько порядочным, цельным и интеллигентным человеком, что его всякими там женскими штучками не зацепишь и не проведешь. Он ждал свою единственную любовь, и этой любовью — с первого взгляда, между прочим, — оказалась она.
Натка еще немного посмотрела на кружащийся от невероятного счастья потолок, встала и пошла в ванную. Вообще-то она должна прийти к Владику уже давно — они договорились, что он пойдет в душ первым, а она к нему потом присоединится, — но Натке так приятно было осознавать, что он ждет ее, сгорая от нетерпения и замирая от предвкушения… И она тянула, тянула время, ведь такое с ней было впервые — пентхаус, любовь с первого взгляда и возможность дразнящего ожидания…
Ната уже почти вышла из спальни, когда зазвонил мобильный на тумбочке. Она замерла. Знала, это звонят Владику, ее телефон в сумке. Но подмывало, так подмывало выяснить, кто это субботним днем названивает мужчине, который с таким нетерпением дожидается ее в ванной.
Натка на цыпочках подошла к тумбочке, словно боясь спугнуть звонок. На дисплее, слава богу, не высветилось ни женского имени, ни ласковых обозначений, типа «зайка» или «солнце»… Это уже хорошо… Длинный номер из сухих цифр намекал Натке на деловой характер звонка, но какие дела в выходной?! Вполне возможно, что Владик не обозначает своих пассий ни именами, ни ласковыми прозвищами… Вполне возможно, они высвечиваются сухим набором цифр.
Наткина рука потянулась к телефону и замерла в сантиметре от него. Вроде бы нехорошо это — вот так отвечать на чужие звонки, разнюхивать и шпионить…
А с другой стороны…
В Натке, конечно, присутствовал здоровый цинизм, который можно назвать здравомыслием. Да, любовь с первого взгляда, сказка и волшебство, но так гладко все не бывает — и разведен, и богат, и никого нет…
Несмотря на то что Владик с невероятным напором ринулся на абордаж — в первый же день привел ее к себе домой, впустил в свою жизнь, — Натка чувствовала, что не все двери он перед ней открыл, не всю душу обнажил. Лешик и то был понятнее и проще со своими разводами, детьми и женой.
В конце концов, она может сказать Владику, что перепутала его телефон со своим…
— Алло! — решительно ответила она на звонок.
— Можно услышать Владислава Викторовича Тишко? — спросил бесстрастный мужской баритон.
У Натки от сердца отлегло… Настолько отлегло, что она не к месту игриво сказала:
— Владислав Викторович сейчас очень занят! А кто его спрашивает?
Вот это, наверное, было лишнее, она не имела права интересоваться, да еще у столь серьезного мужского голоса, но Натка не удержалась, представив себе, что у нее уже есть такое право.
Ее вопрос не смутил обладателя баритона. Напротив, он охотно ответил:
— Это из банка «Кредитная политика». Меня зовут Сергей Владимирович. Я специалист отдела контроля рисков. Вы не могли бы передать Владиславу Викторовичу, что он задерживает платеж по кредиту?
— Хорошо… — пробормотала Натка. — Передам обязательно.
Она нажала отбой и обвела взглядом роскошную спальню.
Платеж? По кредиту? Задерживает? Владик?!
Это ошибка какая-то…
Ошибка. Такого класса квартира и мебель не могут быть у человека, задолжавшего банку. Звонили его полному тезке…
Но здоровый цинизм злобно нашептывал — полных тезок с одинаковым номером мобильного телефона не бывает. Взгляд Натки упал на клатч, беспечно брошенный на подоконнике. А ведь раньше на этом месте всегда лежала ее сумка, соблазнительно приоткрытая… Бог знает, что мог нашептать сейчас ей здоровый цинизм, но не успел.
Вошел Владик, обмотанный ниже пояса полотенцем, увидел у Натки в руке свой телефон и вопросительно поднял брови. Взгляд его, всегда мягкий и бархатный, стал жестким и колючим, а губы вдруг превратились в узкую злую полоску…
— И с каких это пор ты в моем телефоне шаришься? — Он выхватил мобильник и быстро проверил номер последнего вызова.
— Я не шарюсь, Владюш… — испуганно пробормотала Ната. — Извини, так получилось… Сейчас все телефоны звонят одинаково, вот я и подумала…
— Что-то я не заметил, чтобы у нас телефоны звонили похоже! — рявкнул Владик таким тоном, какого Натка от него ни разу не слышала. Это вообще был другой человек — не такой уж красивый, не такой молодой и атлетически сложенный…
— Владюш…
— Кто звонил? — Он резким движением скинул полотенце и надел белый легкий халат с черным иероглифом на спине. Мобильный сунул в карман, будто показывая, что без присмотра его теперь не оставит.
— Сергей… Владимирович, — Ната с трудом вспомнила имя. — Из банка «Кредитная политика». Просил передать, что ты просрочил платеж.
Владик хмыкнул и прошелся по комнате. Огнедышащий дракон на его спине недобро смотрел на Натку, будто прикидывая, спалить ее своим пламенем или пусть пока живет…
— Задержал! — хохотнул Владик. — Утром не успел заплатить, а днем уже задержал! Вот хамы! — Он резко задернул штору, и Наткин клатч исчез из ее поля зрения. — Я, понимаешь, машину последнюю в кредит взял, «Лексус» гибридный хотелось, последней модели, а денег не то чтобы не было, просто в кредит удобнее получается, у них там реклама такая, у банка этого — низкие проценты и все прочее… Ты ж понимаешь, что это не сразу деньги бухнуть, и все, а постепенно выплачивать… — Владик говорил бессвязно и торопливо и при этом будто не замечал ее, ходил от стены к стене, мелькая своим иероглифом.
«Зачем он мне все это рассказывает, — подумала Натка, — я же его ни о чем не спрашиваю?..»
— Я, конечно, мог купить себе третью машину и без кредита, мне это раз плюнуть. Но я ж говорю — удобно… Или сразу деньги вбухивать, или частями… Проценты в условиях постоянной инфляции — это фигня…
Будто оправдывается, думала Натка, даже Лешик сказал бы «это мои проблемы» и разбил пару тарелок. Она бы тоже разбила, на этом бы и разбежались… до завтра.
Зачем он сумку мою занавесил? Солнце в окно не светит, сторона теневая…
Натке вдруг стало так страшно, что ладони вспотели, а сердце переселилось куда-то в пятки.
Лена ведь спрашивала ее — где ты сумку бросаешь?.. Кто мог твоим паспортом воспользоваться?.. И даже на Владика намекала — мол, ты девушка легкомысленная, тебя на почве любви вокруг пальца обвести проще простого.
Влад все говорил и говорил, в руках у него появилась бутылка сухого вина — дешевого, между прочим, в таком интерьере и такое вино — смешно…
Натка вообще не смогла припомнить, чтобы Владик хоть раз потратился во время их частых свиданий — букет и тот Лешик подарил…
Нет, были еще сегодняшние розы — вполне шикарные, как же она забыла!
Владик разливал по бокалам вино, видимо, в честь примирения и как извинение за свою грубость.
Натка рванулась вперед, схватила с подоконника клатч. При этом она случайно толкнула Владика, он разлил вино.
— Ты что, солнце, куда подорвалась?
Это опять был прежний, насмешливый, расслабленный и благополучный Владик — положительный во всех отношениях, счастливый лотерейный билет. Но Натка уже не верила в его положительность — боялась поверить, потому что ей не семнадцать лет и жизнь ее кое-чему научила, хоть Лена так не считает.
— Я, это… вспомнила… надо срочно идти… — пробормотала Натка, натягивая сарафан и отыскивая свои босоножки, которые в пылу страсти бог знает где скинула. — У меня Сенька! Его нужно кормить, играть и забрать…
— Какой еще Сенька? — удивился Владик, и губы его опять превратились в тонкую полоску.
— Ребенок… Сын!
Босоножки наконец нашлись в коридоре, Натка нацепила их на ноги, не застегивая.
— Твой?! Ребенок-то чей? — не понял Владик.
Она выскочила в подъезд, не удостоив его ответом.
«Дура! — тут же мысленно отругала себя Ната. — А вдруг он правду сказал?! Купил мужик третью машину в кредит, что здесь такого?! У богатых свои причуды. Проценты на фоне постоянной инфляции — это фигня…»
Самсон Гамлетович Ленинградов оказался бессовестным попрошайкой. И хотя на табличке, прикрепленной к вольеру, содержалась убедительная просьба не кормить жирафа, Самсон Гамлетович преследовал каждого посетителя в надежде урвать кусочек чего-нибудь необычного — того, что не входило в его рацион.
— Сень, ему мороженое точно нельзя! — Никита предотвратил попытку Арсения сунуть эскимо в пасть Самсону, перегнувшемуся через ограду вольера.
— Почему?
— Это все равно что тебя накормить… гвоздями.
— И что? — возмутился Сенька. — Что мне от гвоздей будет-то?
— Ой, — испугалась Лена, — ты ему сейчас подашь идею…
— Видишь, у него на обед ветки ивы подвешены? — уходя от опасной темы, Говоров присел возле Сеньки и показал на висевшие в вольере ветки.
— Это есть невозможно, — констатировал Сенька. — Так и помереть недолго.
— Еще он ест морковку, бананы и виноград, — объяснил Никита.
— Ну, это еще ничего, — кивнул Сенька. — Кроме морковки, конечно. Ему точно нельзя мороженое?
— Точно.
— А мне — гвоздей?
Никита поперхнулся, поймав взгляд Лены, в котором опять мелькнула паника.
— Есть гвозди, брат, это большая глупость. Живот разрежут, уколов поставят штук сто, оно тебе надо?
— Нет, — согласился Арсений, в один присест доедая мороженое. — Все, что угодно, только не уколы.
Никита подмигнул Лене, торжествуя победу над своей же ошибкой. Она недоверчиво улыбнулась и покачала головой.
— Кит, а почему он Ленинградов? — спросил Сенька.
— Потому что в Ленинграде родился.
— Какой он тебе Кит? — возмутилась Лена. — Дядя Никита!
— Мы договорились, что можно Кит, — шепнул ей заговорщицки Говоров.
— О чем вы еще договорились? — тоже шепотом спросила Лена.
— О том, что в следующую субботу пойдем в луна-парк.
— Кит, а почему он Гамлетович?
— У него папа Гамлет.
— А мама?
— Я не знаю, — растерялся Никита.
— Мама у него — жирафиха, — подсказала Лена.
— Тогда я не понимаю, почему он Самсон, — не сдавался Сенька.
— Это не обязательно понимать, Сень, — сказал Говоров. — Назвали как назвали, его не спросили.
Сенька захохотал:
— И меня не спросили!
Самсон Гамлетович, не получив от Сеньки никакого разнообразия к своим ивовым веткам, переключился на других посетителей.
В одном вольере с ним бродили забавные кабаны — «бородавочники», как было написано на табличке, — и паслась черная антилопа.
— Кит, как бы я хотел стать таким же большим, — мечтательно произнес Арсений. — Можно было бы сэкономить на колесе обозрения.
— А мы сейчас попробуем… сэкономить!
Никита поднял Сеньку и посадил себе на плечи.
— Ура! — закричал тот. — Урра! Я жираф!!!
Заинтересовавшийся необычной конструкцией, Самсон Гамлетович подошел к Сеньке, лупившему изо всех сил ногами Никиту по груди, и перегнулся к нему через ограждение.
— Кит, он меня за своего принял! Теть Лен, что делать?!
Лена, вздохнув, достала из сумки яблоко и протянула племяннику.
— На, угости родственника.
— Урра! — Сенька протянул яблоко жирафу, и тот, мелькая фиолетовым языком, стрескал угощение с таким аппетитом, будто неделю ничего не ел.
Лена взяла Говорова под руку.
— Пойдем еще кого-нибудь посмотрим, а то у меня уже шея затекла на Самсона Гамлетовича смотреть.
Никита вдруг почувствовал себя абсолютно счастливым.
Ребенок на шее, Лена, мягко положившая руку на его предплечье, и жираф-попрошайка в вольере… Почему он раньше не знал такого простого рецепта?
Еще были необязательные компоненты этого счастья — солнечный день, например, и перепачканные мороженым брюки, — но все основные ингредиенты, он точно знал, работали только на выработку эндорфинов, адреналина и еще каких-то неведомых, неизвестных науке гормонов, от которых хотелось запеть и взлететь вместе с Леной и Сенькой, слегка придушившим его липкими пальчиками и колотившим пятками по груди.
— Знаешь, я решил не экономить на колесе обозрения, — сообщил он Арсению.
— И я решил не экономить! — И Сенька особенно сильно ударил Никиту пятками в грудь.
Говоров закашлялся, потом быстрым шагом направился по дорожке в ту сторону, куда потоком устремлялась толпа.
— Тут нет колеса обозрения, — засмеялась Лена.
— Да? — остановился Никита. — А что здесь есть?
— Пойдем посмотрим павлинов. Я никогда не видела, как они распускают хвосты. Не везло.
— И я не видел, — деловито сообщил Сенька. — Кит, на колесе мы завтра прокатимся, а теперь давай сделаем, чтоб тете Лене повезло.
— Давай, — согласился Никита. — Только не бей меня пятками и не души, а то не доедем.
— Я постараюсь, — сказал Сенька и действительно перестал сучить ногами и ослабил хватку.
— Фантастика, — улыбнулась Лена. — Да в тебе Макаренко пропадает… Кит.
— Кто только во мне не пропадает, если покопаться, — подмигнул ей Никита, и они свернули на дорожку, где стоял указатель «Дом птиц».
Если покопаться — в нем действительно много чего пропало в последнее время…
Чувство радости, например, от простых, приятных вещей. Хорошего ужина. Короткой прогулки. Интересного фильма. Смешного анекдота. Талантливой музыки.
В одиночку это не имело никакого смысла, не приносило удовольствия, потому что радостью нужно делиться, а делиться с некоторых пор стало не с кем.
Тот, кто сказал, что одиночество тяготит только тех, у кого внутри пусто, — не прав. Можно быть очень думающим и содержательным человеком, но когда не с кем разделить удовольствие, жизнь не приносит радости.
Неудачи, невзгоды, непогожие дни вполне можно пережить в одиночку, но невозможно оставлять только себе счастливые открытия, положительные эмоции и прелести отдыха.
Тогда все это ни к чему.
Он и привык за последний год, что ему это ни к чему. Ощущал себя роботом — работа, еда, работа и отдых, ровно столько, чтобы опять включиться в эту самую работу.
Его желание после неудачного брака снова заполнить свою жизнь семейными отношениями обернулось крахом и попыткой суицида второй половины. Она, эта половина, хотела доказать Никите, что он недостоин ее любви…
Элина Баженова проходила свидетельницей по делу о смерти пассажира в аэропорту. Жгучая брюнетка со жгучими темно-карими глазами и тонкими чертами лица. Белоснежная кожа и фигура без той болезненной стройности, которую принято считать эталоном.
Красавица, равнодушно подумал тогда Говоров на допросе.
Происшествие яйца выеденного не стоило, пассажир умер в зале ожидания от инфаркта. Но он оказался клиентом туристической фирмы, которая принадлежала Элине, и нужно было задать ей пару вопросов, чтобы закрыть это дело за отсутствием состава преступления.
Элина отвечала на вопросы охотно и подробно, а Говоров под взглядом ее цыганских очей почувствовал себя неуютно. Может, все дело в ее сладких духах, от аромата которых кружилась голова и плохо соображалось.
Когда она вышла, Никита открыл форточку. И тут же забыл об Элине.
И очень удивился, когда встретил ее после работы возле своей машины.
— Я оставила у вас в кабинете перчатки.
— Простите, но никаких перчаток я в своем кабинете не находил…
— Не может быть.
— Хотите, вернемся, проверим?
— Нет-нет, не надо. Вы бы заметили их, они яркие, красные, очень приметные…
Говоров вдруг заподозрил, что перчатки только предлог подкараулить его у машины — он точно помнил, никаких красных перчаток у нее не было.
Только зачем его караулить? Дело закрыто, никаких проблем у ее фирмы не возникло — смерть от инфаркта доказана результатами экспертизы.
— Извините, — Элина пошла к своей машине, оставив за собой шлейф духов, которые в прохладе осеннего вечера показались не такими уж удушающими.
— Постойте! — окликнул ее Никита.
Она замерла, оглянулась, полоснула его своим страстным взглядом. Говоров страшно смутился… Он не плейбой, не красавчик, не олигарх, чтобы вдруг и сразу воспылать к нему страстью. Да еще даме с такой внешностью, новенькой «Вольво» и турфирмой.
— Я… позвоню вам, если найду перчатки.
— Не было никаких перчаток. — Элина подошла к нему и заглянула в глаза. — Я их придумала.
Заметив его смущение, она стала напористой, если не сказать — наглой…
— Зачем?
— А вы не догадываетесь?
— Дело закрыто, у вас нет никаких проблем…
— Это у вас никаких проблем, а у меня… — Она слишком близко стояла, так близко, что он видел — тушь на левом глазу немного размазалась, совсем чуть-чуть, это заметно только с такого расстояния.
Никита понимал — Элина сейчас скажет нечто такое, от чего ему станет стыдно и на что он не найдет ответа. Нужно бежать скорее, заскакивать в машину и рвать подальше от этой сумасбродки, маньячки и, скорее всего, истерички.
Он так и сделал. Кажется, даже грязью обдал ее белый плащ.
А дома вдруг загрустил — очень одиноко, невкусно и скучно оказалось есть жареную картошку с сосисками.
Почему, в конце концов, он должен бояться чужих чувств? Почему за яркой внешностью и решительностью нужно подозревать психическое расстройство? Сумасбродка и истеричка не смогла бы управлять крупной фирмой, заработать на новую «Вольво» и так проникновенно, уверенно смотреть ему в глаза.
Никита собрал все деньги, которые были в доме, поехал в галерею «Боско ди Чильеджи» в Петровском пассаже и купил красные перчатки. Длинные, до локтя. Размера он не знал, поэтому сказал продавщице — «на вашу руку».
Потом помчался на работу, где в деле были указаны все ее телефоны. В графе «семейное положение» он прочитал «вдова», и оно, это слово, давало ему право действовать дальше.
По домашнему номеру никто не ответил.
Мобильный был отключен.
Тогда Никита, прихватив красные перчатки, поехал в ее турфирму. Адрес он, слава богу, знал тоже из материалов дела.
Буду ждать ее до утра, пока не придет, твердо решил Говоров. Он делал очевидную глупость, но невкусный ужин его доконал.
«Вольво» Элины стояла у входа.
Охраннику Говоров показал удостоверение, и тот, пропустив его, разве что честь не отдал.
Элина сидела в кабинете директора и, закинув ноги на стол, пила дорогой коньяк и слушала «Времена года» Вивальди.
Увидев Говорова, она встала и… опустила жалюзи.
Никита бросил перчатки на стол.
— Я их нашел.
— И правда… мои.
Она надела перчатки и обняла его, обхватив за шею.
— Думаешь, я сумасшедшая?
— Да. Только я тоже дурак.
Это была изнуряюще долгая любовная схватка…
Под пассажи Вивальди они перебили в кабинете почти все сувениры — большие ракушки и прозрачные колбы с белым песком кубинских пляжей Варадеро.
— Я люблю тебя, — шептала Элина, — люблю… Не знаю, что со мной случилось, увидела и голову потеряла…
От Никиты никто никогда не терял голову, это он ее потерял — от своей жены, поэтому слова Элины пробудили в нем новое чувство собственной значимости и нужности. Любил всегда он. И никогда — его…
Словно во сне он прожил два месяца. Ему была непривычна забота о нем — непривычно внимание, с которым Элина заботилась о его гардеробе, правильном питании и здоровье. Он не заметил, как в какой-то момент потерял право голоса. Не понял вовремя, что любовь может быть удушающей, связывающей по рукам и ногам.
Элина переехала к нему, заняв собой, своими вкусами, привычками все его квадратные метры, всю его душу и существование.
— Не надевай эту рубашку, она тебя простит.
— Не вздумай есть столько морепродуктов, получишь белковый шок.
— Не стригись так коротко.
— Не трать так много денег на книги. Зачем тебе букинистическое старье?
У нее хватало времени руководить своим бизнесом, заниматься хозяйством и отслеживать все его телодвижения.
Он ходил к ее парикмахерам, носил одежду, которую она покупала, машину отгонял в сервис ее приятеля и мыл на мойке, которой владел друг ее бывшего мужа.
У нее все было схвачено, расписано и продумано.
Пару раз она обращалась к нему за помощью для своих друзей. Он поговорил с кем надо, сгорая от стыда, но друзьям это не помогло.
Тогда Элина сказала:
— Зачем тебе эта прокуратура? Хочешь, откроем ресторан и я сделаю тебя управляющим?
Открывать ресторан Никита не хотел. Так же, как не хотел менять машину, носить безобразно дорогие рубашки и питаться спаржей на пару.
Больше, чем любви, ему захотелось свободы. Чтобы подгоревшую картошечку да прямо со сковородочки, да с дешевыми сосисками…
И чтобы никто не подтыкал за воротник слюнявчик и не считал калории…
Он Элине так и сказал однажды вечером.
— Ты меня не любишь, — трагически прошептала она.
— Люблю. Но желаю есть то, что мне нравится, покупать, что захочу, и работать в прокуратуре.
Глаза у Элины потемнели.
— Я договорилась, на следующей неделе нас распишут.
— Разве я делал тебе предложение?
— Если ждать, пока ты его сделаешь, можно состариться.
— Я не хочу жениться. Пока не хочу.
Она сбросила с подоконника орхидеи в горшках, которые сама же и разводила, и распахнула окно.
— В смысле? — не понял Говоров ее резкого жеста.
— Я покончу с собой.
Никита расхохотался. Что-то знакомое послышалось ему в ее интонациях. Что-то общее с его первой женой.
— Валяй, — сказал он, шире распахивая окно. — Только прежде подумай… Тут третий этаж, внизу газон. Вряд ли ты разобьешься насмерть. Ноги переломаешь, останешься инвалидом.
Это была не жестокость, а единственно правильный выход. Если бы он бросился ее уговаривать, утешать и спасать, она бы всю жизнь шантажировала его суицидом.
Элина ушла от него в тот же вечер. Вывезла все костюмы, которые ему покупала, все галстуки, все носки, орхидеи и почему-то — личный ноутбук Говорова.
Никита сразу же купил сосисок, нажарил картошки и наелся — вкусно и досыта.
Из этой истории он сделал вывод — любовь и свобода должны быть синонимами. Лучше жить одному, чем с удавкой на шее под названием Любовь.
Через месяц Никита случайно узнал, что Баженова вышла замуж за заместителя районного прокурора Круглова. И открыла ресторан «Мистраль». Круглов с работы уволился и стал управлять этим рестораном.
Как йоркшир на коротком тугом поводке.
Никита ему сочувствовал.
Несмотря на свои суицидальные наклонности, у Элины появились все шансы опять остаться вдовой.
Говоров долго не мог отойти от этой истории, даже стал сторониться женщин.
Что вышло из того, что любил он? Развод.
Что вышло из того, что любили его?! Мука.
Нужен какой-то тонкий баланс в отношениях, чтобы одиночество не превратилось в другое наказание — брак.
Почему-то тогда, в ресторане, глядя на Лену, он подумал, что именно с ней этот баланс никогда не будет нарушен.
Почему-то он так подумал…
С Леной можно делиться радостью и оставаться самим собой.
А еще оказалось, что своим выходным и этой прогулкой он может делиться не только с Леной, но и с ее племянником. Это было особенно здорово, потому что любой ребенок умеет радоваться пустяку в сто крат сильнее, чем взрослый.
Сенька попросил четвертое мороженое.
Пришлось прибегнуть к аргументу Никиты.
— Гланды отрежут, уколов наставят. Оно тебе надо? — спросила я.
— Потерплю, — огорошил меня своим ответом Арсений.
— Настоящие пацаны много сладкого не едят, — пришел на помощь Никита.
— А что они едят? — насторожился Сенька.
— Мясо. Шашлык хочешь?
— Можно, — деловито согласился «настоящий пацан». — Только побольше.
Мы поехали в ближайшую шашлычную. И хотя павлин так и не распустил в моем присутствии хвост, я чувствовала себя абсолютно счастливой и отдохнувшей.
У Сеньки светились глаза. За всю жизнь, наверное, ему не уделяли столько внимания, сколько в эту субботу.
Никита принес несколько люля-кебабов, лаваш, соусы и овощной салат в большой миске.
— Тут только люля-кебаб остался, — сказал он и, посмотрев на Сеньку, добавил: — Только не спрашивай меня, что такое люля и что такое кебаб. Я не готов ответить.
— Я и не спрашиваю, — сказал Сенька.
Увидев растерянное лицо Никиты, я рассмеялась. Умение мальчишки ставить людей в тупик, наверное, досталось ему в наследство от Натки.
— Только ты все равно подготовься, — велел Сенька Никите. — Я в следующий раз спрошу.
— В следующий раз я буду во всеоружии, — серьезно пообещал Говоров.
Сенька съел парочку кебабов и… заснул, уронив голову на стол.
— Умаялся, — засмеялся Никита.
— У него никогда не было столько впечатлений за один день.
— Твоя сестра часто оставляет сына тебе?
— Часто. У нее бурная личная жизнь. — Заметив неодобрение на лице Никиты, я поспешно добавила: — Но я ничего не имею против! Ната молода, красива, да и Сеньке нужен… мужчина в семье. Если мать выйдет удачно замуж, ему будет только лучше.
— Да, да, конечно, — согласился Никита, но по его лицу было видно — он не очень одобряет тот факт, что Сенька слишком часто остается без мамы.
Да и я, если честно, думала, что мифическое удачное замужество Натки не сможет компенсировать недостаток ее внимания к собственному ребенку. Вполне возможно, что после замужества этого внимания станет еще меньше.
Говоров, наверное, подумал о том же.
Чтобы уйти от неприятной темы, я завела разговор о работе.
— У тебя когда-нибудь бывало такое, что вроде бы человек виновен, но очевидно, что обстоятельства сильнее его, и это они сделали его виновным?
— Новое дело? — догадался Никита.
— Да. О кредите. Ответчик, Малышев, — хороший парень, вдовец, один воспитывает троих детей. Но и банк вроде бы прав — нужно платить долги. Там, понимаешь, какие-то грабительские условия ипотеки — штрафные санкции за просрочку платежей чуть ли не выше самих платежей.
— Но Малышев же знал об этих штрафных санкциях, он подписывал договор!
— Знал. Только не думал, что жизнь загонит его в угол.
— Об этом никто не думает.
— Вот я и должна решить, кто тут прав… Очень тяжело. Вроде и ответчик не мальчик маленький, должен был все предусмотреть, да и банк — крупный и известный. Ведет себя очень корректно, с ножом к горлу не пристает — цивилизованно, через суд требует выполнить условия договора. Но…
— Но банк должен понять, что всех несчастий человек не может предусмотреть?
— Да! Жена умерла, он работу потерял, на руках трое маленьких детей. В страшном сне не приснится. А проценты растут! Что ему делать? Повеситься? А мне что делать?
— Действовать в рамках закона.
— Только по закону иногда получается — одно, а по-человечески — совсем по-другому…
— На то ты и судья, чтобы решить по-человечески, но в рамках закона…
— Легко сказать… Меня эти кредиты просто преследуют последнее время!
— В смысле?
— Да так, — отмахнулась я. Желания рассказывать Говорову о том, как вляпалась Натка, не было. — По закону банк прав, а по-человечески… Малышев пострадавший.
Никита, прищурившись, посмотрел на меня и накрыл мою руку своей. Ладонь его была сухой и прохладной. Я не знаю, чего ради он позволил себе такой фамильярный жест, но решила, что он это сделал по-дружески, и убирать руку не стала.
— Сейчас много дел по кредитам. Полстраны задолжало банкам. Хочешь, я поспрашиваю у ребят в экономическом управлении,[2] как они решают такие дела?
— Хочу, — кивнула я. — Поспрашивай, пожалуйста. А то я чувствую себя старой злобной Фемидой.
— Насчет старой я готов поспорить. — Никита взял на руки Сеньку и понес в машину.
— Ты мне еще тир обещал, — сонно пробормотал тот.
— Ты же спишь!
— Кто? Я?! Настоящие пацаны никогда не спят…
Мы вернулись домой под вечер. Сенька ворвался в комнату с гиканьем и с вертолетом в руках. Говоров выиграл его в тире.
На диване сидела Натка — зареванная, несчастная, с поплывшей косметикой и в толстой пижаме, несмотря на жару.
— Мам! Я был у Самсона Гамлетовича Ленинградова! Он такой длинный! Ему мороженое нельзя, только яблоки! Мама, он в Ленинграде родился, папа у него Гамлет, а мама — жирафиха! Мам! А я еще к Самсону хочу! Я к нему прям каждый день бы ходил!
Натка всхлипнула и утерла моей пижамой свой покрасневший нос.
— Что за горе? — поинтересовалась я.
— Аллергия, наверное, — шмыгнула носом Натка.
— На Владика?
— При чем тут Владик? Я что, заболеть не могу?
— Можешь, — согласилась я и, присев рядом, пощупала ей лоб.
Лоб был горячим и влажным, но, скорее всего, Натка просто перегрелась в байковой пижаме.
— Тебе не жарко?
— Мне никак, — буркнула сестра.
— Можешь сказать — почему?
— Говорю же, заболела. Морозит, и насморк достал.
— Ну, не хочешь говорить, не надо. Только все твои проблемы рано или поздно становятся моими.
Я встала и пошла в ванную переодеваться. Сенька носился по комнате с вертолетом.
— Мам, дядя Никита меня на плечах катал! Знаешь, как я придумал его называть? Кит! По-моему, он за теть Леной ухлестывает…
Натка долго не могла заснуть и проворочалась с боку на бок почти до утра. Ее и правда немного знобило.
Может, не стоило скрывать от Лены свои подозрения насчет Владика? Может, нужно честно сказать, что он единственный, кто мог вечером незаметно вытащить ее паспорт из сумки, а следующим вечером так же незаметно вернуть… Она же не каждый день проверяет, на месте ли паспорт. Она вообще никогда ничего не проверяет…
Нет, нельзя говорить Лене.
Во-первых, сестра и так считает ее «ходячей проблемой», а во-вторых… вдруг Владик не виноват? Вдруг все это — чудовищное совпадение: ее долги по кредитам и его третья машина?
Он же все объяснил. Слишком поспешно, путано, непонятно зачем, но объяснил.
И потом — по его долгам звонят ему, а по ее — ей, значит, это никак не связано.
Додумавшись до этой простой умной мысли, Ната наконец успокоилась и заснула. Но во сне ей приснился Владик с узкими губами-полосочкой. Он разливал густое — красное, как кровь, — вино по бокалам, и рука, в которой он держал бутылку, сильно дрожала. Да и не бутылка это была вовсе, а, кажется, пистолет…
Откуда-то взявшийся голос Лены строго спросил:
— Ната, душа моя, а где твой Владик работает? На что он всю эту роскошь купил?
— Ему наследство досталось, — соврала Натка.
— В деле нет справки об этом. Он проходимец. Гнилая тыква.
Натка хотела крикнуть, что они не в суде, а Владик — не ответчик, но вспомнила, что ничего про него не знает. Только адрес, имя и телефон.
— Лен, — попросила она, — присуди ему быть хорошим. И любить Сеньку.
В воскресенье Натка ходила как в воду опущенная.
Мне казалось, она хочет что-то сказать, но не решается. Можно, конечно, ее разговорить, но в душу лезть не хочется. Рано или поздно она все равно расскажет, сестра не тот человек, который способен долго хранить свои тайны.
Да и тайны, я в этом уверена, скорее всего, связаны с ее новой любовью. Может быть, у Владика обнаружился второй паспорт со штампом о браке… Или в его спальне она нашла предмет женского туалета… Или и того хуже — пассия, с которой Владик встречается параллельно, застукала его с Наткой и закатила скандал с тасканием соперницы за волосы… Да, последнее очень похоже на правду, потому что Ната, не способная в принципе долго горевать, до вечера проходила непричесанная, в пижаме. Такая затянувшаяся депрессия может быть вызвана только соперницей.
Мои подозрения подтвердились, когда я заметила, что Ната украдкой отключила свой мобильный телефон, который, кстати, и не думал звонить.
Мне стало жалко сестру. Я хотела сказать ей, что нельзя зацикливаться только на мужиках, нужно стать интересной и самодостаточной, тогда и мужской пол к тебе потянется. Но… не сказала. Это все равно что обвинить сестру в инфантильности и глупости. И пусть она десять раз такая и есть, но она моя сестра, и я ее, как ни крути, люблю. И понимаю — не всем в этом мире звезды с неба хватать, некоторым достаточно простого семейного счастья.
Вот найдет Ната свое счастье, успокоится и заживет спокойной, респектабельной жизнью, без передряг и выматывающих страстей.
По большому счету, верилось в это с трудом, но надеяться на лучшее все же хотелось.
Ната тщательно перемыла всю посуду, отдраила пол, вычистила сантехнику, приготовила борщ и даже прочитала Сеньке сказку «Стойкий оловянный солдатик». У меня вдруг закралось подозрение, что она замаливает какие-то новые, неизвестные мне грехи, но я прогнала эту мысль.
За ужином я рискнула мягко спросить:
— Нат, ты когда на работу выходишь? Какое-то время коллекторы трогать тебя не будут, Таганцев договорился. Есть время, чтобы разобраться…
— Завтра выйду, — вяло ковыряясь в тарелке, безучастно ответила сестра.
— Ну и хорошо, — обрадовалась я. — Начну ремонт, дай бог, к Сашкиному приезду успею…
— Лен, а можно я еще поживу у тебя?
Я удивленно посмотрела на Натку. Вид у нее был испуганный и очень несчастный.
— Я боюсь, Лен…
— Чего? Сказала же, Таганцев договорился.
— Все равно боюсь. Мне по-прежнему кажется, что за мной следят… На сердце как-то неспокойно. — Натка схватилась за грудь.
— Еще паранойи тебе не хватало, — хмыкнула я. — Для полного счастья. К аллергии в компанию.
— Нет, если ты хочешь, я, конечно же, перееду, — пробормотала Натка, отводя взгляд. — Конечно, перееду… Только если меня… убьют, Сенька…
— О господи, перестань! — взмолилась я. — Живи у меня сколько хочешь! Только прекрати говорить об убийстве!
— Ой, Лен! — Ната бросилась мне на шею. — Спасибо! Хочешь, я с ремонтом тебе помогу?
— Думаю, с Сенькой ремонт лучше не начинать, — вздохнула я.
Натка засмеялась и принялась, напевая, убирать со стола. От ее депрессии следа не осталось.
Я пошла в комнату и набрала номер Сашкиной учительницы, до которой весь день не могла дозвониться.
— Хелло, — наконец ответила она.
Вот это погружение!
— Здравствуйте, Ольга Викторовна, это мама Саши Кузнецовой.
— Ах да, я сама хотела вам звонить.
— Зачем? — удивилась я.
— Видите ли, ваша дочь… — она замолчала.
— Что? Что моя дочь? — испугалась я. Почему-то представилось, что Сашку увезли в больницу с голодным обмороком. Или с приступом аппендицита.
— Саша, как бы это сказать… не совсем рационально использует программу полного погружения.
От сердца отлегло, я облегченно выдохнула.
— Что значит, не совсем рационально?
— Она все время говорит по-русски! И учит русскому всех членов семьи, в которой живет. Она так ничему не научится! Поговорите с ней.
— Поговорю, — пообещала я. — Только Саша все время голодная.
— Голодная? — удивилась Ольга Викторовна.
— Да. Отпустите ее, пожалуйста, в столовую. Пусть ребенок полноценно пообедает!
— Да мы и сейчас в столовой сидим, — растерянно сказала Ольга Викторовна. — Да, Саша?
В трубке послышался отдаленный веселый Сашкин голос.
— У нас очень полноценный обед! — с обидой в голосе заявила учительница.
— Овсянка и жареный бекон?
— Нет, почему же. У нас традиционный английский обед — запеченная баранина с мятным соусом, овощное рагу, пирог с мясом и картофельное пюре. А на десерт йоркширский пудинг…
— Да, да, простите. — Я положила трубку, чувствуя себя крайне неудобно, но, с другой стороны, испытывая облегчение: Сашка весела, здорова и не голодна. А то, что она «нерационально использует погружение», что ж… поговорю с ней об этом завтра.
Утром в понедельник, придя на работу, я столкнулась с Плевакиным.
— Как дела у вашей сестры? — взяв меня под руку, спросил Анатолий Эммануилович, заглянув в глаза так, как умел только он, — с искренней, обезоруживающей проникновенностью.
— Пока не знаю, — призналась я. — Моя сестра большая фантазерка, и я еще не разобралась, как ее спасать.
— Ничего, ничего, спасете, — похлопал меня по руке Плевакин. — Я в вас не сомневаюсь, Леночка. Удачи вам.
Он стремительно ушел, а я, глядя ему вслед, подумала — вот именно, никто во мне не сомневается, ни Натка, ни даже Плевакин, только мне иногда хочется побыть слабой. И чтобы проблемы решались сами собой.
Дима, как всегда, был уже в кабинете. Как бы рано я ни приходила, он всегда опережал меня минут на десять-пятнадцать. С одной стороны, это отличное качество незаменимого помощника, с другой — я не понимаю, как ему это удается.
— Елена Владимировна, вам Говоров раз пятнадцать уже звонил! — вместо приветствия сообщил Дима.
— Говоров? — удивилась я.
— Да, сказал, вы ему срочно нужны.
Вообще-то у меня мобильный есть, подумала я. Но тот факт, что Говоров звонил мне раз пятнадцать, признаюсь, показался приятным.
А вдруг «срочно нужна» это только предлог и Никите просто хочется услышать мой голос? Нет, если бы это было так, он позвонил бы мне на мобильный… Значит, по делу.
Но помечтать не вредно, особенно в понедельник с утра.
Я достала из сумки мобильный и обнаружила, что звук выключен, а в памяти телефона штук двадцать пропущенных вызовов от Никиты.
Значит, «срочно нужна» все-таки просто предлог… И я не буду ему перезванивать, потому что… Не буду, и все!
Представлять, как Говоров обрывает телефон, разыскивая меня, было весело и даже лестно. Никто сто лет меня не разыскивал, придумывая предлог, чтобы поговорить. Глупая девичья эйфория, овладевшая мной, наверное, была похожа на чувства Натки, которые я слегка презираю, но почему бы хоть короткое время, всего пару минут, не побыть легкомысленной дурочкой, тем более что об этом никто не узнает.
Я налила себе кофе. Подумав, сделала кофе Диме.
— Присоединяйтесь, — пригласила я помощника.
— Вообще-то я уже пил, но если вы приготовили… — он взял чашку.
— Пейте, пейте, — засмеялась я. — Не каждый судья своему помощнику кофе нальет.
— Это точно, — улыбнулся Дима. — Не каждый.
Мы зачем-то чокнулись торжественно чашками, но не успели сделать и пару глотков, как зазвонил телефон.
— Говоров, — сказал Дима.
— Не факт, — возразила я, но, когда он потянулся к трубке, все же перехватила ее и ответила сама: — Слушаю.
— Елена Владимировна, я тебя все утро ищу.
— Знаю, Никита Петрович. У меня на мобильном звук выключен.
— Я так и подумал.
Я хотела спросить, почему это он так подумал — может, я телефон дома забыла или отвечать не хочу, но не успела.
— Лен, помнишь, я в субботу тебе обещал поговорить с ребятами из экономического управления насчет кредитных дел?
— Помню.
Хорошее настроение улетучилось, как дымок над чашкой остывающего кофе.
Нет, я ничуть не расстроилась оттого, что Говоров позвонил по делу — он, как ответственный человек, просто выполнил свое обещание. Но отчего-то стало немного грустно — это ж надо нафантазировать бог знает чего, словно пятнадцатилетняя барышня. Ну и что, что в субботу он был Кит, сегодня, в понедельник, он снова — Говоров.
— Так вот, ребята из управления посоветовали посмотреть постановление президиума высшего арбитражного суда о признании незаконным взымания банками дополнительных комиссий при открытии и ведении ссудных счетов. Посмотри обязательно, это поможет тебе в деле Малышева.
— Спасибо, Никита, я обязательно посмотрю. — Мне показалось, он еще что-то хочет сказать, но я положила трубку.
— Дим, мне нужно найти постановление президиума ВАС о признании незаконными взымания банками дополнительных комиссий при открытии и ведении ссудных счетов.
— Без проблем, Елена Владимировна. — Дима сел к компьютеру. — Сейчас открою.
Зазвонил мой мобильный. На дисплее обозначилось — Говоров. Я не хотела отвечать, но подумала: а вдруг Никита забыл сказать что-нибудь теплое, легкомысленное и не относящееся к делу?..
— Да, Никит.
— Слушай, я договорить не успел. Мне в управлении анекдот рассказали: смелость города берет, а глупость — кредиты! — весело сообщил Говоров.
— Смешно, — усмехнулась я.
— Может, эта шутка тоже тебе поможет?
Я пожала плечами, будто он мог меня видеть, сказала «спасибо» и отключилась.
— Елена Владимировна, я нашел это постановление. Президиум ВАС и правда признал незаконным не только взымание комиссий за открытие и ведение ссудных счетов, но и начисление штрафов за просрочку платежа по кредитам физических лиц…
Я подошла к компьютеру и стала читать постановление.
— Вот уж действительно, — горько усмехнулась я, — смелость города берет, а глупость — кредиты.
— Ну, для суда это не аргументы, — улыбнулся Дима. — Главное, что есть прецедент.
— Есть, — согласилась я. — И это радует.
Натка уже два часа переписывалась в скайпе с подружкой Алиной, которой тоже неохота было работать. Со стороны казалось, что она занята делом. Болтали о всякой ерунде:
— Ну и жара…
— Да, жара, но лучше пусть так, хоть в сарафанах вдоволь походим.
— Как ты думаешь, если я перекрашусь в рыжий цвет, мне пойдет?
— Лучше сразу в блондинку, рыжий быстро надоедает.
Натка на минуту задумалась, а если и ей — в блондинку?
Владик увидит и онемеет от восторга… Сразу предложение сделает. Дату свадьбы назначит, потому что поймет — если не успеет, то… опоздает. За Наткой-блондинкой олигархи в очередь выстроятся.
А еще можно волосы нарастить и ресницы, губы увеличить и грудь… Эх, ей бы сейчас те два миллиона, которые она якобы задолжала банку, она бы себе такой тюнинг устроила!
— Что бы ты сделала, если бы у тебя два миллиона было? — спросила она в скайпе подружку Алину.
— Рублей?
— Да.
— Комнатку бы купила, хотя бы в коммуналке.
Комнатка Натке была не нужна, ей осталась квартира от бабушки.
— А если бы ты два миллиона задолжала?
— Повесилась бы.
— А если бы по ошибке должна была?
— Тем более.
Такой ответ не устраивал Натку, он походил на шутку, а ей было не до веселья.
— Тебя кто-то кинул? — спросила Алина.
— Шучу, — написала Натка. — Как думаешь, мне блондинкой пойдет?
— Бледнить будет.
«А тебя не будет!» — разозлилась Ната и ничего не ответила. Только версткой заниматься все равно не хотелось… Отличная штука скайп: со стороны ты вроде очень занят, а на самом деле — отдыхаешь и удовольствие получаешь.
— Обиделась? — спросила Алина.
— Работаю, — ответила Натка.
— Я хотела тебя в кафе позвать.
Алина работала в здании напротив, и иногда они в обеденный перерыв забегали в ближайшее кафе, пили кофе с пирожными.
— Не могу.
— Значит, обиделась!
Хорошо, что зазвонил телефон.
Ната написала «начальник пришел» и взяла трубку.
— Наталья Владимировна? — громыхнул в трубке чей-то бас, и она с перепугу чуть со стула не упала.
Сердце у нее замерло — ну все, сейчас опять деньги требовать будут. Уже и рабочий телефон узнали.
Поборов желание бросить трубку, Натка тихо пискнула:
— Да, это я.
Бросай не бросай — все равно найдут. Господи, да зачем же она на работу сегодня вышла? Нужно было еще недельку у Лены отсидеться, переждать, затаиться… А теперь, когда Сенька в садике, она беззащитна и уязвима, потому что ребенка с прогулки украсть — раз плюнуть, ведь она на коленях приползет куда скажут, лишь бы сына не тронули.
— Это Таганцев, — сообщил бас.
— Таганцев! — закричала Натка от радости. Облегчение вылилось в какое-то истерическое веселье. — Костя? Ну, Таганцев… — захохотала она, поймав на себе удивленный взгляд Марии Ивановны.
— Я вижу, самочувствие у вас преотличное, — резюмировал тот.
— Не жалуюсь, Константин Сергеевич. Нет, проблемы, конечно, есть, но не со здоровьем, я вас уверяю!
— Я насчет этих проблем и звоню, Наталья Владимировна, — тон у него из игривого стал серьезным. — Елена Владимировна сказала вам, что я был у коллекторов?
— Да, — прикрыв рукой трубку, шепотом ответила Ната. — Я потому на работу и рискнула выйти…
— Я с «зоркими беркутами» договорился, чтобы вас некоторое время не трогали.
— С кем?!
— Агентство коллекторское так называется — «Зоркий беркут».
— Понятно.
— Понятно, да не все, Наталья Владимировна. Там ребята толковые работают, сведения прямо из банка получают — данные паспорта, прописка должника… В общем, как ни крути, а за вами долг числится. Два миллиона с процентами набежало.
— Ой! — опять перепугалась Натка. — Я не брала.
Уж если Таганцев ей не поверит и ничем не поможет, тогда она пропала…
— Я-то верю, — вздохнул Константин. — Но как доказать это банку?
— А как?!
— Это вы должны придумать, Наталья Владимировна. Как говорится, спасение утопающего — дело рук самого утопающего.
— То есть вы мне не поможете?
— Помогу, но вы должны вспомнить, кто мог воспользоваться вашим паспортом.
Сказать ему, что ли, про Владика… Как он сумку ее шторой занавешивал… Как злился на то, что она про кредит его случайно узнала?..
А вдруг она этим порядочного человека обидит, подставит и собственными руками свой счастливый лотерейный билет разорвет?! Может, ей сразу следовало Владику о своих проблемах рассказать, и он — он, а не лейтенант Таганцев — ее бы из всех неприятностей вытащил, защитил и разрулил ситуацию.
В общем, Ната запуталась. С одной стороны, она понимала, что подозрения свои выстроила на догадках и ничего не значащих фактах — подумаешь, он в сердцах голос повысил, штору задернул и ни с того ни с сего начал путано объяснять, зачем взял кредит… А с другой…
Ну никто не мог к ней в сумку незаметно залезть, потому что та всегда при ней. А у Владика она в душ ходила, за вином к холодильнику бегала, салатики какие-то сервировала, а сумка все это время на подоконнике стояла раскрытая, потому что Ната оттуда то расческу, то пудреницу доставала…
— Я подумаю, — пообещала она Таганцеву.
— Подумайте. Крепко подумайте, Наталья Владимировна. Иногда с виду приличные люди способны сильно подставить. Я вам перезвоню через пару дней, с вашего разрешения?
— Конечно, перезвоните, — согласилась Ната и поспешно добавила: — Я буду ждать!
Положив трубку, она обнаружила, что осталась в кабинете одна. Мария Ивановна и Иришка ушли обедать в буфет. Нет, как же одна… Натка даже встрепенулась от неожиданного открытия. В закутке у окна, незаметная из-за зеленой стены плюща, который любовно выращивала Мария Ивановна, сидела Светка Кабанова, младший бухгалтер, и что-то набивала на клавиатуре.
И как только Ната забыла про нее, перечисляя Лене, кто с ней работает в одном кабинете! Наверное, из-за этого плюща и забыла. Или из-за того, что Светка незаметная тихоня и часто берет больничные. Да и внешность у нее… Серая мышь в обмороке. Сто раз увидишь и не вспомнишь, как выглядит.
Открытие показалось ей таким спасительным и многообещающим, что Ната воспряла духом. Сумка, конечно, всегда при ней, но висит на спинке стула. Проходя мимо, можно незаметно засунуть руку.
Оставалось только прощупать почву.
— Све-ет, — протянула Ната, — я тут не знаю, с кем посоветоваться…
— Можешь со мной! — бодро ответила из-за плюща Светка. — Я за советы денег не беру.
Она явно обрадовалась возможности поболтать, потому что обычно с ней мало разговаривали.
— Да вот хочу кредит на год взять… — Ната подошла к Свете поближе, чтобы видеть ее реакцию — не забегают ли глаза, не покраснеет ли, а может, руки задрожат, волнение выдадут… — На новую машину стиральную. Все же берут, и ничего. А мне стиралка позарез нужна, ребенок маленький… Страшно, но очень хочется.
— Ой, даже не думай! — замахала Светка руками без тени замешательства и смущения.
— Почему?
— Я год назад машинку швейную взяла в кредит, тоже на год. Чуть концы не отдала, пока выплатила!
— Да?! — округлила Ната глаза.
— Сама подумай — каждый месяц по шестьсот рублей платить, да не так, что пришел-отдал, а в очереди полдня надо париться. А банкоматы то сломаны, то на обслуживании. Вспомнить страшно. Если десятого числа в банк прибежала и в очереди не успела отстоять — все! С утра одиннадцатого начинают звонить и пугать — всю сумму сразу потребуем! И говорят еще таким противным голосом, будто мы преступники какие-то! В общем, промучились полгода, а потом муж на работе премию получил, пять тысяч, и мы кредит сразу закрыли. А после сели, посчитали, сколько переплатили с процентами, и в ужас пришли. Чуть ли не две машинки можно было купить. Мой тебе совет, прижмись, накопи и купи стиралку без всяких кредитов!
Говоря этот темпераментный текст, Света набивала что-то, пальцы летали над клавиатурой, глаза быстро сверяли текст с ведомостью, и никакого волнения ни в ее голосе, ни в движениях.
— Понятно, — разочарованно протянула Натка и неожиданно решила идти напролом. — На чей паспорт ты кредит брала?
— Что значит, на чей? — Света наконец оторвалась от клавиатуры и уставилась на Нату невыразительными серыми глазами, которые не подчеркивала косметикой.
— Ты же по паспорту кредит получала! Чей паспорт был?
Наверное, Натка слишком агрессивно это спросила, потому что Света в недоумении подняла блеклые брови.
— Мой. Ну, или, может быть, мужа, я не помню… Нат, ты чего на меня так смотришь, будто я у тебя сто рублей украла?..
Натка хотела крикнуть, что она у нее украла два миллиона, а не сто рублей! Потому что больше некому, ведь Света вечно прячется за своим плющом, ни с кем не разговаривает и шмыгает мимо как мышь, и руки у нее ловкие, тонкие, в сумку сунет — и не заметишь… Натка хотела все это выкрикнуть, но не успела.
Чья-то рука сзади обхватила ее за горло, дышать стало нечем, и Ната стала терять сознание…
— Попалась, — сказал кто-то возле ее уха.
У Светки есть сообщник, мелькнула напоследок зыбкая, неясная мысль.
Как я раньше не догадалась…
Меня убили… Все-таки меня убили…
Сегодня было особенно жарко.
Проведя два заседания в черной тяжелой мантии, я чувствовала себя как выжатый лимон и с завистью смотрела на свидетелей, которые позволили себе явиться в суд в легких майках, топиках, шортах и сланцах.
Единственное, о чем я мечтала к концу дня, это о холодном душе. Мантия в такую погоду была просто орудием пытки… Я в ней сварилась, как в пароварке.
В коридоре мне показалось, что я заметила Троицкого — он мелькнул белым костюмом и исчез на лестнице, я даже не поняла, Андрей Иванович это или похожий на него человек. Окликать его не имело смысла — вряд ли он приехал ко мне, мало ли дел у юриста крупного банка в суде…
В кабинете я наконец сняла мантию, включила вентилятор, направила струю воздуха на себя и подставила лицо. Стало легче, но ненамного… Почему-то подумалось о большой тарелке холодной окрошки.
Только, если затевать сегодня поход по магазинам за квасом и овощами, боюсь, окрошку я приготовлю лишь к утру. Тем более что сегодня я без машины.
Натку, что ли, попросить все купить? Сварить, порезать, заправить и разложить по тарелкам… Она, конечно, тоже после работы и тоже как вареная курица, но сестра — во-первых, не измучена мантией, а во-вторых, ее до сих пор держит в тонусе чувство благодарности и легкой вины за то, что они с Сенькой поселились у меня на неопределенный срок.
Я достала из сумки мобильный, но он оказался разряжен.
Если честно, кроме звонка Натке, я хотела проверить, не звонил ли мне Говоров. В голову опять полезли девичьи бредни: может, телефон разрядился из-за того, что, пока я была на заседании, Никита беспрерывно названивал мне?
Обойдусь без окрошки, решила я, разозлившись, что мысли мои опять свернули на Говорова. Натка тоже приготовит ее не раньше полуночи, ей еще Сеньку из садика забирать. Поужинаем вчерашними щами.
Вздохнув, я стала собираться домой.
Зашел Дима.
— Ну и жара!
Он встал перед вентилятором.
— Это вы еще мантию не надевали. Ощущения непередаваемые.
— Вы домой? — улыбнулся помощник.
— Да. Утром у машины колесо спустило, так что буду штурмовать метро.
— Давайте я вас подвезу.
— Спасибо, Дима. Только очень пройтись хочется. Пусть даже по жаре.
— Ну, как хотите, Елена Владимировна, — Дима недоуменно посмотрел на меня, видимо, не очень поверив в мою любовь прогуливаться по душному раскаленному городу.
Я стала укладывать в портфель дела, которые собиралась просмотреть дома.
В дверь коротко постучали.
— Войдите, — сказала я, удивленная этим стуком — посетителей я не ждала, а свои заходили без приглашения.
Вошел Троицкий, как будто немного смущенный, но я почувствовала — это смущение тонко сыграно для меня, на самом деле он уверен в себе, расслаблен и знает, что делает.
— Вечер добрый, Андрей Иванович, — поздоровалась я.
Значит, в коридоре мне ничего не почудилось, я действительно видела его.
Жара никак не сказалась на представителе банка, он выглядел свежим, подтянутым, бодрым, стремительным, словно плюс тридцать семь, которые измучили всю Москву, не имели к нему ни малейшего отношения.
— Я взял на себя смелость зайти…
— По делу?
— Дело у меня по другому должнику. А к вам… — он покосился на Диму.
Тот, отступив назад, за спину Троицкого, подмигнул мне. Я не поняла, что это значит, и на всякий случай улыбнулась Андрею Ивановичу.
— Присаживайтесь.
— А к вам я просто так зашел.
Троицкий сел, закинув ногу на ногу, и пристроил свой кожаный кейс возле стула.
Дима, дурашливо подняв руки — в смысле, понял, сдаюсь, не мешаю, — вышел из кабинета и закрыл дверь.
Я вдруг смутилась — знала, что после рабочего дня выгляжу уставшей и замотанной… Впрочем, какая мне разница, как я выгляжу, если Троицкий зашел «просто так». Кофе ему предложить, что ли?
Что нужно делать, когда к тебе «просто так» заходит холеный и красивый представитель юридической службы крупного банка?
Словно почувствовав мое смущение и прочитав мои мысли, он пояснил:
— Жара такая, что хочется делать глупости.
— Например?
— Например, пригласить вас на ужин.
— Действительно глупость. Ужин с судьей, которая ведет ваше дело, называется взяткой.
Он тяжело вздохнул и как-то очень весело и бесшабашно почесал затылок.
— Я готов понести наказание, лишь бы с вами поужинать.
— Я не готова.
— Извините, об этом я не подумал…
— Для юриста это, по крайней мере, легкомысленно.
Андрей Иванович вскочил и пружинисто прошелся по комнате. Я поймала себя на мысли, что мне приятно смотреть, как он красуется передо мной.
— Ну, хорошо, а чашка хорошего кофе тоже будет считаться взяткой?
— В такую жару это будет скорее покушение на убийство.
— Опять не подумал. А мороженое?
Троицкий остановился и весело взглянул на меня с видом победителя в этой маленькой пикировке.
— Так как? — уточнил он.
— Жара такая, что хочется делать глупости.
— Вот это правильно. А то потом не будет поводов отступить от своих принципов.
— Можно Лена, но только на сегодняшний вечер.
— Можно Андрей. Навсегда.
«Андрей навсегда». Я рассмеялась, достала из сумки зеркальце и осталась вполне довольна своим отражением.
Зачем я сдалась?
Наверное, оттого, что Говоров и не думал обрывать мой телефон. Или потому, что он не догадался накормить меня мороженым в расплавленном городе.
В роскошном «БМВ» я почувствовала, что взятка все-таки состоялась — так прохладно, так мягко и комфортно было в салоне.
— Как вы относитесь к музыке? — Андрей нажал какую-то кнопку на руле, и экран в центре панели засветился веселыми огоньками.
— Плохо.
— Я тоже. Поэтому слушаю Шнитке.
Изысканный хаос звуков заполнил салон. Захотелось сжать виски и усилием воли вырваться из дежавю…
Все это уже было.
Шикарная машина, красивый профиль, аромат дорогого парфюма и Шнитке, терзающий душу таинственными и бессмысленными аккордами. Все оказалось в такой степени точной калькой фрагментов моего неудачного романа с Кириллом, что я еле сдержалась, чтобы не выскочить из «БМВ».
Я знаю, как красивый профиль становится равнодушным, холодным и злым.
Я знаю, что к мужскому парфюму со временем примешиваются женские ароматы, с головой выдавая хозяина в том, что я ему надоела.
Я знаю, как Шнитке из изысканного и утонченного превращается в тошнотворный набор раздражающих звуков.
Я давно запретила себе рефлексировать по поводу некрасивого краха своего романа с Кириллом, но абсолютное совпадение обстоятельств испортило настроение и заставило меня напряженно и с недоверием относиться к Троицкому.
Уличное кафе, куда мы приехали, оказалось переполненным, но Андрей куда-то сходил, с кем-то договорился, и двое парней в униформе принесли под тент дополнительный столик.
Это опять походило на взятку, но мне вдруг стало наплевать.
Троицкий был галантен знакомой галантностью Кирилла и говорил похожие комплименты. Как будто такого рода людей штампуют в одном инкубаторе…
А с другой стороны, если подключить здравый смысл — это все мои комплексы, и Андрей Иванович в них не виноват. Троицкий меня не любил, не предавал, не унижал равнодушием после того, как я с риском потерять работу уладила его криминальные делишки, как было с Кириллом.
Андрей Иванович просто пригласил меня в кафе. Я могла и не согласиться, шансов у Троицкого было один из ста. Он огорошил меня своей решительностью, веселой перепалкой и забавной находчивостью. Поэтому я здесь. И это меня ни к чему не обязывает.
Принесли мороженое в креманках — большие вулканы крем-брюле, посыпанного миндальной стружкой, — и два бокала безалкогольного мохито.
Только, как я ни убеждала себя в непричастности Троицкого к своей личной трагедии, мороженое показалось безвкусным, а мохито неприятно горчил. Лучше бы я окрошку сейчас готовила. Пусть к полуночи бы закончила и наелась на ночь, зато не вспоминала бы Кирилла.
— Знаете, о чем я жалею? — спросил Троицкий.
— Знаю. О том, что я веду ваше дело и любой флирт неуместен.
— Точно, — его ни капельки не смутила прямота моего ответа. — Значит, вы тоже об этом жалеете.
— Думаете, вы так уж неотразимы?
— А еще умен и порядочен.
— Знаю, проходила.
— Но не со мной.
— Радуйтесь. Мой опыт оказался печальным.
Он внимательно посмотрел на меня и не стал острить на эту скользкую тему. Я даже почувствовала благодарность, но тут же осадила себя — с благодарностью нужно быть особенно осторожной. Это чувство может привести к непредсказуемым осложнениям как в личной жизни, так и в работе.
— А если я уволюсь из банка, вы примете мое приглашение на ужин?
— Не уволитесь.
— Да, теперь я понимаю, почему вы судья.
— Почему?
— Вам невозможно врать.
— Это комплимент?
— Наверное, да. Но такой я делаю впервые.
— Мне нравится, что вы говорите правду. Я тоже такого комплимента никому не делала.
— Значит, квиты. Жаль, я привык лидировать в комплиментах.
— Скажите, Андрей… — Я на минуту задумалась, так как представилась блестящая возможность повернуть разговор в русло, которое меня волновало. — Только правду, раз уж начали… По чесноку, как говорит моя дочка. Вы, не как представитель банка, а по-человечески, действительно считаете, что Малышев должен платить эти безумные проценты?
Троицкий поскучнел, потарабанил пальцами по столу и сказал с ноткой официальности:
— Да, считаю.
— И нет ни малейшей несправедливости в том, что условия договора в чем-то напоминают бандитский счетчик?
— Лен, — засмеялся он, — если бы не этот «счетчик», нам вообще никто ничего бы не вернул! Проценты — хоть какая-то гарантия наказания за неплатежи. Хоть какой-то кнут! Иначе… — Он широко развел руки, видимо обозначая этим красноречивым жестом крах всех банков.
— Но ведь в данном конкретном случае можно его понять…
— Нельзя. Вот вы же не берете кредит!
— Как раз подумываю взять ипотеку. В вашем же, между прочим, банке!
— Ого, тогда милости просим! — Андрей, привстав, поцеловал мне руку. — С одной стороны… А с другой, я советовал бы иметь крупный первоначальный взнос. Тогда переплата будет не так высока.
— Вот именно, — пробормотала я. — Крупный первоначальный взнос… А еще я должна точно знать, что не заболею, не потеряю работу, не усыновлю пару детишек или не рожу их. Всех рисков не просчитать.
— Можно, я вам отвечу?
— Нужно.
Троицкий куда-то ушел и вернулся с огромным букетом бордовых роз.
— Я хотел сказать, что в вашем случае нет никаких рисков.
— Я поняла.
— Будет большой наглостью довезти вас до дома?
— Будет большой глупостью, если я с этим букетом спущусь в метро.
Он ослепительно улыбнулся и подал мне руку.
Шнитке сменили на Моцарта.
Можно было и на Шопена, но я попросила Моцарта.
— Я тоже люблю попсу, — одобрил мой выбор Троицкий.
— Я бы не рискнула назвать это попсой.
Мы поговорили немного о музыке, о литературе, о последних кинопремьерах. От одурманивающего запаха роз заболела голова.
К моему дому мы подъехали, уже когда наступили сумерки.
— Спасибо за вечер, — сказал Андрей и поцеловал мне руку.
— Забудьте о нем. Этого больше не случится.
— Я сделаю все, чтобы он повторился. Даже уволюсь с работы.
— Вы повторяетесь.
— Нет. Теперь я говорю правду.
Я не стала разубеждать его и, пока он обходил машину, открывал мне дверь и подавал руку, подумала, сколько любопытных обывателей сейчас наблюдает эту сцену из окон. Судья Таганского районного суда выходит из шикарного «БМВ» с неприлично большим букетом роз в сопровождении мужчины-мечты. Нужно было подъехать с торца.
Что обо мне подумают соседи, я догадывалась. Особенно любопытная тетка с первого этажа, с которой жила незамужняя дочка лет сорока…
Но оказалось, это не самое неприятное.
У подъезда, до которого, держа под локоть, меня проводил Троицкий, стоял Никита. В руках у него были белые тюльпаны. Увидев меня с охапкой роз, Никита опустил букет…
Видимо, сообразив, что к чему, Троицкий отпустил мою руку.
Я бы с удовольствием променяла семьдесят пять роз — я пересчитала их в машине, — на пять белых тюльпанов, но сказать об этом сейчас было никак невозможно…
— Никит… Ты как здесь?
— Случайно. — Я увидела, как заиграли желваки на его щеках. — Вот, — он протянул мне тюльпаны, — извини, не угадал… Не знал, что ты розы любишь.
Говоров быстро пошел к своей старенькой иномарке.
— Никита! — окликнула я, но он, не обернувшись, сел в машину, демонстративно хлопнул дверью и уехал с вызывающе громкой перегазовкой и визгом шин…
— Прокурор, — немного растерянно констатировал Троицкий. — Я его в суде видел.
— В следующий раз увидите — извинитесь.
— Я?!
— Ну не я же. — Я вручила ему букет роз. — Вы должны были знать, что кормить меня мороженым и довозить до дома — плохая идея.
Он понюхал розы и положил их на лавочку.
— Все мои идеи хорошие, Лена.
— Уже Елена Владимировна.
Он кивнул и ушел с прямой спиной победителя.
Вот это спектакль для соседей, подумала я. А еще я решила, что розы ни в чем не виноваты и несправедливо оставлять засыхать их на лавочке. Подхватив цветы, я с двумя букетами направилась домой.
Если честно, в такую ситуацию я никогда не попадала. На втором этаже меня разобрал смех. Нужно проконсультироваться у Натки, как вести себя в подобных случаях и что делать дальше.
Но Наты дома не оказалось. Не было ее вещей, косметики и… Сеньки. На кухонном столе я нашла записку и ключи.
«Лена, у меня начинается новая жизнь! Подробности потом. Все просто чудесно! Я звонила, но твой телефон не отвечает. Можешь начинать свой ремонт, я под надежной охраной».
Ничего не поняв из записки, я поставила цветы в воду. Тюльпаны в керамическую вазу, розы — в пластмассовое хозяйственное ведро, потому что больше они никуда не помещались.
Если все чудесно, то зачем нужна охрана? Что значит в Наткином понимании — новая жизнь? Очередной скоропалительный роман со скоропостижным концом? Вряд ли вся эта феерия продолжается с Владиком.
Хоть бы Сеньку оставила! Ребенку ее эксперименты с чудесами совсем ни к чему.
Я поставила телефон на подзарядку и позвонила сестре, но абонент оказался недоступен.
Дома стало пусто и неуютно. Несмотря на жару, я зябко поежилась и накинула на плечи шаль — это оглушительное и неожиданное одиночество вызвало настоящий озноб.
Ну вот, можно и ремонт начинать. Я потянула на себя отклеивающуюся обоину, она с треском оторвалась, обнажив под собой еще одну — с рисунком в стиле восьмидесятых. Да тут, похоже, не один слой придется отдирать… Мне стало грустно от своего открытия. И почему я не догадалась поручить это занятие Сеньке?
Представив, с каким удовольствием и весельем племянник обдирал бы стены, я невольно улыбнулась. И решила — если у Натки новый принц, завтра же заберу Сеньку к себе. Пусть лучше живет у меня — и безобразничает, и придумывает новые каверзы, — чем наблюдает за маминым очередным кратковременным счастьем.
Розы удушающе пахли, и я вынесла их на балкон. Тюльпаны, избавленные от соперничества, стали источать тонкий аромат, и мне показалось, что одиночество отступило…
События прошедшего дня сначала обескуражили Натку, потом едва не убили, но под конец окрылили так, что она готова была летать от счастья.
Обескуражил, конечно, Таганцев, заявив, что «иногда с виду приличные люди готовы сильно подставить». Ната оттого и заподозрила Светку, что приличнее ее трудно кого-то представить, да плюс ко всему — «тихушница», «серая мышь»…
А за убийцу Натка приняла… Алину. Она, видите ли, пришла загладить вину и вытащить подругу в кафе, но ничего лучше не придумала, как перехватить сзади ее за горло и сказать: «Попалась!» Натка от страха потеряла сознание и очнулась на полу оттого, что Алина брызгала ей в нос каким-то резким парфюмом.
— Наверное, ты ей сонную артерию пережала, вот она и вырубилась, — обеспокоенно сказала Света.
— Это пройдет? — спросила Алина.
— Смотря как пережала. Надо «Скорую» вызвать.
— Не надо «Скорую». — Натка открыла глаза, села, потом с помощью Алины и Светы поднялась. — Ну, ты, Алинка, даешь… Тебя кто так здороваться учил?!
— Теперь точно обиделась, — вздохнула Алина. — Я ведь пошутила, извини, не знала, что ты такая нервная.
— Я в следующий раз тоже… пошучу, — усмехнулась Ната, доставая из сумки щетку для волос и расчесываясь.
Вид у Алины был такой виноватый, что она рассмеялась:
— Ладно, пойдем скорее в кафе, а то от обеденного перерыва двадцать минут осталось.
Она посмотрела на Свету, маленькую, худенькую, нескладную, в дешевых джинсах, копеечной майке, и подумала — куда ей по чужому паспорту два миллиона хапать… Швейная машинка в кредит на год — максимум, на что она способна…
— И ты, Свет, пойдем с нами, — сказала Натка, чувствуя себя виноватой за допрос с пристрастием.
— Ой, девочки… Я с удовольствием, — обрадовалась Света, которой никто из коллег никогда таких предложений не делал.
Светка оказалась болтушкой и хохотушкой — непонятно, чего на работе из себя тихоню изображала. Ната еще больше уверилась в мысли, что красть паспорт она бы не стала, иначе не смогла бы сейчас вот так запросто пить с ней кофе, без страха смотреть в глаза и рассказывать о моде на купальники в этом сезоне, тем более после прозрачных Наткиных намеков.
В общем, Натке совсем не хотелось больше думать о подозрениях. Она так и скажет лейтенанту Таганцеву: «Не могу подозревать людей, не получается у меня». Пусть тот думает, что она глупенькая наивная дурочка, как, наверное, думает и Лена, но жить, вычисляя вокруг себя врагов, — неприятно, грустно и страшно.
Вон сегодня в обморок грохнулась, хотя Алинка никакую сонную артерию ей не пережимала, — просто от страха сознание потеряла. В прежние времена, до всех этих кредитных страстей, она бы на Алинкину шутку максимум завизжала…
В кафе они просидели непозволительно долго и вернулись под неодобрительными взглядами Марии Ивановны, потому что обед давно закончился.
Ната все же занялась версткой, и к концу дня у нее затекла шея и разболелась голова. Работа никогда не доставляла ей удовольствия — только усталость и мысли о том, какой замечательной она была бы домохозяйкой…
Предстояла обычная вечерняя круговерть — в садик за сыном, по магазинам, ужин и бесконечные Сенькины шалости перед сном, которые по возможности нужно предотвращать, чтобы не нанести еще большего ущерба Лениному хозяйству.
Она уже шла к метро, когда ее окликнул знакомый бархатный голос:
— Натали…
Она замерла на секунду — не показалось ли, не почудилось ли от переутомления и перегрева…
— Натали… — прозвучало снова, как музыка.
Она обернулась.
Влад стоял возле своего «Лексуса» — бледный, растерянный и как будто виноватый. Во всяком случае, Натка никогда не видела у него таких несчастных, почти плачущих глаз. В руках Влад держал трогательный букетик фиалок.
— Натали! — Он бросился к ней и поцеловал руку, не стесняясь прохожих и выходивших из здания Наткиных сослуживцев. — Я не понял, что между нами произошло… Что случилось? Ты так внезапно ушла, ничего не объяснив… Я две ночи не спал, переживал, думал, чем тебя обидел!
Ната взяла букет фиалок, кокетливо понюхала, отмечая на себе любопытные взгляды коллег, которые даже шаг замедлили, чтобы понаблюдать за ее счастьем.
— Ничем ты меня не обидел, — сказала она, стараясь, чтобы в голосе не очень явно звучала радость. — Просто…
— Ну что, что? — Влад обнял ее и повел к машине. — Что я сделал не так, солнце, почему ты убежала?!
Он помог ей сесть в салон, закрыл дверь и поспешил на водительское сиденье.
Натка решила — сейчас или никогда. Она расскажет ему про Сеньку и посмотрит, чего стоит этот его несчастный взгляд, переживания и букет фиалок.
— Ты сказала про ребенка, какого-то сына…
— Это мой сын, Сеня. Арсений. Ему шесть лет.
— Шесть лет! — восторженно прошептал Влад. — И ты молчала, солнце? Молчала, что у тебя есть шестилетний сынишка!
— Я думала…
— Знаю, ты думала, что меня напугает ребенок! — Влад воздел руки к небу. — Ты думала, что я с тобой просто развлекаюсь и известие о сыне меня не обрадует. Понятно, солнце… — Он нахмурился и отвернулся к окну. — Понятно, за кого ты меня принимаешь. Или… послушай, а может, это ты относишься ко мне несерьезно? Зачем говорить о сыне человеку, с которым не собираешься связывать свою судьбу, а, солнце? — Влад повернулся к Нате, схватил ее за плечи и заглянул в глаза. — Я для тебя игрушка, да? На неделю, на месяц, на полгода? Скажи правду, солнце, чтобы я потом горького разочарования…
— Нет, — прошептала Натка, — что ты говоришь! Какая игрушка! Я… я… — Она хотела сказать «люблю тебя», но почему-то забыла эти простые слова. — Я не сказала о Сеньке, потому что боялась потерять тебя… Кому сейчас нужны чужие дети… — Она закрыла лицо фиалками и заплакала. Она заревела от счастья — от нереального, нежданного счастья.
— Мне, мне нужны дети. — Влад прижал ее к себе, поцеловал в волосы. — И не чужие, а твои. Скажи, какой он, Семен? Беленький? Темненький? На тебя похож?
— Не беленький и не темненький, — улыбнулась Натка, — серединка на половинку. Хулиган страшный. И зовут его не Семен, а Арсений. Сеня!
— Господи, глупенькая. — Влад еще крепче прижал ее к груди. Фиалки смялись, но Натка боялась спугнуть момент фантастической близости, поэтому сидела, не шелохнувшись и прижавшись к Владику, слушала, как сильно и возбужденно бьется его сердце. — Какая же ты глупенькая… Меня столько времени промучила, не могла ничего объяснить… Ты правда из-за этого сбежала? — Он взял Наткину голову сильными теплыми ладонями, отстранил от себя и снова заглянул в глаза так, будто душу хотел наизнанку вывернуть. — Правда?
— Нет, — созналась она. — Меня звонок испугал. Я, конечно, не должна была трубку брать, — торопливо начала оправдываться она, — но ты пойми, ты… такой красивый, богатый, вот я и подумала — ну не могу у тебя я одна быть!
— Понятно, — сошел с лица Влад, отстранил ее и положил руки на руль. — Решила меня поймать.
— Не поймать, а убедиться, что не права в своих подозрениях! Прости… А там вдруг мужской голос… про кредиты… Я думаю — какие кредиты? Ты ведь такой богатый… Зачем тебе деньги в банках занимать, кредиты — это для бедных… Для Светки, например. Ну, или для меня… — Она совсем запуталась в объяснениях, сбилась, почувствовала, что краснеет, а ей не хотелось терять этого нового, переживающего, влюбленного и такого трогательного Владика! Она бы руку себе дала отрубить, только бы он о ней не подумал плохо… Никогда она не расскажет ему, в чем его заподозрила и почему убежала.
— Натусь, — снисходительно усмехнулся Влад. — Ну кто тебе такую глупость сказал, что кредиты — только для бедных? Да любой бизнес на кредитах делается! А где еще взять быстрые деньги, если ты не миллиардер? На кредиты берут другие кредиты, так и крутятся. Все, слышишь, не только я! Это нормально.
— Так ты не машину на этот кредит купил? — затаив дыхание, спросила Натка.
— И машину тоже. Я же тебе объяснял… А вообще, знаешь, нечего забивать свою хорошенькую головку мужскими делами. Какая разница, как я делаю деньги? Главное, я их делаю для нас.
— Для нас?!
— Для тебя, для себя и для… Семена. Раз у нас есть сын, нам нужно много денег! Я же не могу привести семью в эту квартиру.
— Влад, у тебя очень хорошая квартира, я таких, если честно, не видела…
— Глупышка, это съемное жилье, хорошее, но чужое. А нам нужен… дом. Загородный, свой. Если в ближайшее время я проверну дело, которое задумал… Натали, солнце, ты веришь в меня?
— Верю! — Натка бросилась ему на шею. — Я верю, милый, дорогой, любимый, хороший мой…
— Ну, значит, и квартира у нас будет своя, и дом, двухэтажный, и… дочку ты мне родишь, — Влад легонько и ободряюще похлопал ее по спине.
— Владик… ты что, предложение мне делаешь? — задохнулась от счастья Натка.
— Я тебе его уже давно сделал, солнце. А ты не заметила? С сегодняшнего дня переезжаешь жить ко мне. Закатим пир в честь нашей семьи!
Он мягко тронулся с места и выехал на проспект. Натка сидела, боясь пошевелиться.
Неужели все это происходит с ней?
Квартира, дом, муж-красавец, обожающий Сеньку, дочка, свой бизнес и три машины… Ей даже дурно стало от всего этого, затошнило немного, как от переизбытка сладкого…
— Владик… Нам только в детский садик нужно заехать.
— Зачем?
— Сеньку забрать.
— Ах да… Говори адрес.
Не бывает все так хорошо. Натка вдруг почувствовала необъяснимый первобытный страх. Он накрыл ее с головой, сжал сердце, заставил трястись колени… Ну, не бывает!
Она позвонила Лене, чтобы рассказать, как все замечательно, и получить от сестры подтверждение, что именно так может и должно быть, но Лена не ответила.
— Знаешь что, — сказала Ната Владу, — давай сначала к сестре моей заедем, я вещи свои заберу и записку ей оставлю.
— Как скажешь, солнце. — Влад развернулся в неположенном месте, и Ната заметила, как за ними этот маневр повторил красный, наглухо затонированный «Фольксваген Гольф». Кажется, этот «Фольксваген» ехал за ними от ее работы.
Отвратительно-кислое чувство страха опять захлестнуло Натку. А вдруг ее все-таки хотят убить? Вдруг следят за каждым шагом? Она кожей чувствует, что это так…
— Чего вертишься? — спросил Влад, заметив, что она оглядывается.
— Да так… Показалось, что не туда поехали.
— Солнце, я всегда все делаю так. Не елозь! Кстати, отчего ты у сестрицы живешь?
— Ее Сенька любит.
— Отлично. Значит, мы часто сможем оставаться наедине.
«Фольксваген» неотступно ехал за ними, иногда отставал, но тут же перестраивался и догонял.
Наверное, нужно все рассказать Владу. Про два миллиона, про «зорких беркутов», про страх, про то, что необходимо вычислить, кто ее подставил, а теперь хочет убить… Наверное, надо рассказать, только очень уж страшно. Они еще жить вместе не начали, а она на него выльет ушат своих неразрешимых проблем. Нет, вот поженятся, выгорит у него его дело, и тогда… Если все как-нибудь само не рассосется, то… заплатят они эти два миллиона, и дело с концом! За жену и дочку — это такая малость… И будет она жить где-нибудь в ближнем Подмосковье, бросит работу, создаст идеальный дом с семейными традициями, изысканными обедами, фирменными пирогами и огромной елкой на Новый год, под которой все будут находить заветные подарки. А летом — всей семьей куда-нибудь на острова, где пальмы, море и белая яхта с раздуваемыми ветром парусами…
Замечтавшись, Ната забыла про красный «Фольксваген».
Эта девчонка оказалась красавицей. Русые волосы до плеч, стройная фигура с тонкой талией, высокой грудью и длинными ногами. Лицо — милое, хорошенькое, свежее, не обремененное интеллектом.
Жалко милую красивую дурочку.
Красный тонированный «Фольксваген» тронулся за серебристым «Лексусом», нагнал его в потоке и больше не отставал.
Жалко, конечно, но… Таких дурочек надо учить.
И чем раньше, тем лучше.
«Лексус» неожиданно развернулся через двойную сплошную. «Фольксваген» бесстрашно повторил его маневр.
Не заметили бы слежку раньше времени…
Впрочем, эта длинноногая вертихвостка вряд ли способна что-то заметить. Такие, как она, словно ночные бабочки, слетаются на пламя вечной любви и мнимого благополучия.
А получают — смерть.
Вот только никак не удается застать эту бабочку одну. Но ничего — это дело времени.
Сенька, увидев Влада, вдруг разревелся.
— Хочу к тете Лене!
— Сень, мы теперь одной семьей будем жить — ты, я и дядя Владик. Смотри, какая машинка красивая. Сейчас мы на ней к дяде Владу поедем, — попробовала успокоить сына Натка.
— Хочу к тете Лене! — выл Сенька и упирался, когда она усаживала его в «Лексус».
— Может, не стоит ребенка травмировать? — спросил Влад. — Пусть у тети Лены пока поживет.
— Так он к тебе никогда не привыкнет, — возразила Натка, с трудом запихивая сына на заднее сиденье.
— Может, чупа-чупсом его затк… отвлечь? — спросил Влад, когда Сенькины вопли стали невыносимыми.
— Сам успокоится, — отмахнулась Натка.
— Когда?
— Не знаю. Его только Лена умеет быстро успокаивать.
Влад вздохнул и улыбнулся.
— Я обязательно научусь его успокаивать. У нас все будет хорошо. Да, Семен?
— Сам ты Семен! — крикнул в ответ Сенька и зашелся в новом приступе рева.
Пира, ознаменовавшего новую семейную жизнь, так и не получилось.
У Влада в холодильнике нашлась только замороженная пицца и засохший сыр.
— Что ж ты не сказал, что у тебя шаром покати? — сокрушалась Натка, осматривая более чем скромные запасы. — Я бы у Лены хоть колбасы и яиц захватила!
— Прости, солнце, совсем замотался, забыл.
Натка разогрела пиццу в микроволновке, но и скудного ужина не получилось, потому что Сенька, испытывая найденную на новом месте зажигалку, случайно подпалил занавеску на окне. Натка бросилась ее тушить — водой, ногами, с визгами-воплями, — но занавеска сорвалась с окна и обгорелым концом упала в пиццу, отчего та стала вонять синтетикой и приобрела неприятный вкус.
— Он часто так делает? — сухо поинтересовался Влад, не принимавший участия в тушении занавески.
— Бывает, — всхлипнула Натка. — Хочешь, я ему ухо надеру?
— Не стоит, — поморщился Влад. — С детьми надо уметь разговаривать.
Разговаривать он, правда, с Сенькой не стал, видимо, это было запланировано на будущее.
К ночи у Сеньки поднялась температура — тридцать восемь и пять. Он лежал на диване красный, несчастный, его колотило в ознобе под двумя одеялами.
— Наверное, надо «Скорую» вызвать, — щупая лоб сына, обеспокоенно сказала Ната.
— Все дети болеют, — пожал плечами Влад. — Пойдем спать, солнце, к утру у него все пройдет.
— Не уходи, мам! — заканючил Арсений.
— Будь мужчиной, Семен! — прикрикнул на него Влад. — Я в твоем возрасте не ныл и не мамкал!
Сенька жалобно заскулил, отвернулся к стене и накрылся одеялами с головой.
— Может, за жаропонижающим сбегать? — спросила Ната, чувствуя, как от жалости к сыну к горлу подступает ком.
— Травить ребенка таблетками? — возмутился Влад. — Только через мой труп. С утра начнем холодные обливания.
Ната с восторгом подумала, как он прав! Химия — это отрава, закаливание — вот путь к здоровью. Через несколько месяцев Арсений станет закаленным, воспитанным мальчиком. Ведь у него перед глазами будет пример настоящего мужчины.
— Я люблю тебя, — обняла она Влада.
— А я тебя обожаю, солнце…
Никита запретил себе думать об этом.
Не было белых тюльпанов, не было томительного ожидания у подъезда, не было растерянного, но в то же время немного ироничного взгляда Лены и этого холеного хмыря в белом костюме, который держал ее под локоть… Ничего не было.
И тем не менее под ложечкой ныло как после запрещенного удара.
Дома он позволил себе заглушить боль двумя рюмками коньяка и органной музыкой Баха, которую включил на полную мощность, несмотря на поздний час.
Он так и заснул на диване, одетый, под жизнеутверждающий орган.
Ему приснилась Лена в черном вечернем платье с бриллиантовым ожерельем на шее. Она шла по красной дорожке, как известная актриса на Каннском фестивале. Вокруг суетились фотографы — щелкали затворы фотокамер, мелькали вспышки, — а толпы холеных красавцев в белых костюмах пытались взять у нее автограф.
— Лена! — через их головы крикнул Говоров.
Она оглянулась, ожерелье исчезло с ее шеи, а шикарное платье превратилось в судейскую мантию. Говоров понял, что Лену надо спасать — от этих вспышек, от белых костюмов, от автографов. Никита рванулся вперед, но тут же застрял в вязкой, точно болото, толпе и начал задыхаться, тонуть…
Он проснулся, выключил музыку, разложил диван, постелил, разделся и лег.
«Ничего не произошло, — сказал он себе. — В конце концов, она мне обет верности не давала…»
В прокуратуру Никита приехал невыспавшийся, разбитый и злой. Две чашки крепкого кофе не спасли, и он вышел в коридор покурить.
В закутке под лестницей затягивалась длинной коричневой сигаретой Маша — еще одно напоминание о Кузнецовой, потому что Маша была лучшей подругой Лены.
— Что смурной такой? — поинтересовалась она, глядя, как Говоров слегка дрожащими пальцами достает сигарету из пачки.
— Не выспался, — отмахнулся Никита. — Баха слушал.
— Хорошее дело, — одобрила Маша. — Нет чтобы хорошим делом вместе с Ленкой заняться! Она тоже Баха любит.
— Да что ж это такое! — Никита стал хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.
Маша протянула ему сувенирную коробочку спичек, продолжая гнуть свою линию.
— Ленусик совсем закисла: работа — дом, работа — дом… Смотреть жалко.
— Видел я, как она закисла, — пробормотал Никита, ломая о коробок спичку за спичкой…
— Что ты видел? — насторожилась Маша.
— Да так… — Меньше всего Никите хотелось рассказывать о вчерашнем своем позоре, хотя он понимал: Маша на правах лучшей подруги все равно рано или поздно о нем узнает.
Он наконец прикурил, втянув терпкий дым в легкие. Последняя сигарета, привычно подумал он в свое оправдание. Точно последняя…
— Выкладывай, все равно узнаю, — требовательно потеребила его за рукав Маша.
Говоров как можно равнодушнее пожал плечами. Может, и правда самому лучше все рассказать, чем ждать интерпретации событий от Лены.
— Хотел я вчера Лену на Баха позвать, цветы купил, к подъезду пришел, чтобы с работы встретить…
— Ну? — от нетерпения Маша едва не притопнула.
— Прождал два часа. Она приехала на «БМВ Х6» с каким-то плейбоем и ведром роз.
— Ленка?! С плейбоем?! — Маша расхохоталась. — Да это у нее по делу!
— И ведро роз?
— Ты просто не знаешь, какие у нее проблемы, — заговорщицки тихо сказала Маша. — Она мне по телефону рассказывала, что ее сестра опять в какую-то аферу вляпалась, а она Натку спасает.
— На «БМВ»? — усмехнулся Никита.
— А то ты не знаешь, как спасать надо! — возмутилась Маша. — Того обаял, этому улыбнулся, тут попросил, там пообещал… — Маша замолчала на полуслове, будто сообразив, что загнула совсем не то и ее логика неприятна Никите. — Говоров! Ну как тебе не стыдно… Ты что, Ленку нашу не знаешь?! Она же света белого из-за своей работы не видит. Ответственность — сумасшедшая, загруженность — бешеная, да еще то сестрица фортеля выкидывает, то Сашкины проблемы решать приходится. Сенька все время на ней! Крутится как белка в колесе, и если она взяла ведро роз и на крутой тачке приехала, значит, так надо для дела. Уж поверь мне!
Никита пожал плечами, но Маша не унималась.
— Ты типичный мужлан… Вот представь на минутку, как трудно одинокой, слабой женщине выживать в этом злом и жестоком мире. Все сама, все! Заработай, роди, одень-обуй, выучи, накорми — вкусно и досыта, а главное — поставь себя так в мужском коллективе, чтобы уважали и считались.
Говоров затушил сигарету.
— Да, мне этого не понять, — усмехнулся он. — Я сам мужской коллектив, никого не родил, и мне не надо никого кормить-одевать. Я типичный мужлан.
— Не обижайся. Я просто хотела сказать, что тебе нужно позвонить Лене.
— Зачем?
— Сообщить, что ты хочешь ее увидеть.
— Я не хочу ее видеть.
Никита развернулся и пошел к себе в кабинет.
— Детский сад! — крикнула ему вслед Маша.
Детский сад, мысленно согласился с ней Говоров. Только ему сорок лет и нет ни сил, ни желания играть в «запасной аэродром». Не получится с богатым, я у тебя посадку запрошу, милый… Ты, главное, надейся и жди.
От злости на Говорова Маша хотела закурить вторую сигарету, но обнаружила, что Никита унес сувенирные спички с собой.
Это надо же — обиделся он.
А Лена тоже хороша, могла бы сама ему позвонить и как-то объяснить свой шикарный эскорт.
В роман с плейбоем Маша не верила. У Лены слишком много здравого смысла, чтобы купиться на красавчика с дорогой иномаркой. Наверное, красавчику что-то от нее надо, а она ему подыгрывает до поры до времени.
Маша решительно достала телефон и набрала номер подруги.
— Але, Лен, это я.
— А, привет… — Голос Кузнецовой показался ей равнодушным и отстраненным.
— Лен, тут Никита в жестокой депрессии. Руки дрожат, желваки на скулах ходуном ходят, хамит, грубит и чуть не плачет…
— И что? — перебила ее Лена. — Я здесь при чем?
— Лен… Он мне сказал, что ты к нему на свидание приехала с каким-то мачо на «БМВ».
— Ну, во-первых, с кем хочу, с тем и езжу, во-вторых, никакого свидания я ему не назначала.
— Лен, он хороший мужик, жалко его. Переживает так, что смотреть больно! Может, ты ему позвонишь и скажешь, что цветы тебе благодарный этот… подсудимый подарил, которого ты спасла от тюрьмы.
— Ничего я не буду ему объяснять! — неожиданно резко сказала Лена. — Мне дела нет, что у него там дрожит и ходуном ходит. А цветы мне не подсудимый подарил, а знакомый банкир, так ему и передай!
— Лен, ты с банкиром… не преувеличиваешь? — растерялась Маша.
— Маш, я когда-нибудь преувеличивала? Он даже с работы уволиться хочет, чтобы встречаться со мной без подтекста.
— Мои поздравления.
— Спасибо.
— А как же Никита?
— Как говорится, встретимся в суде, — усмехнулась подруга и нажала отбой.
Вот как — «банкир уволиться хочет, чтобы встречаться со мной без подтекста». Сильно!
План Маши свести в семейном экстазе Говорова и Кузнецову трещал по всем швам. Но она была не из тех, кто так просто сдается.
Она решительно направилась к Говорову.
— Никит, — заглянула она в кабинет, — Лена очень просила тебя позвонить!
— У нас в прокуратуре что, появилась новая должность? — хмыкнул Никита, не отрывая взгляда от бумаг, которые просматривал.
— Какая? — не поняла Маша.
— Свахи! — Никита уставился ей в глаза. — Тебе что, доплачивают за сводничество?
— Ты, главное, позвони. А за сводничество сам мне доплатишь, когда заявление в загс подашь.
Увидев, что Говоров возмущенно привстал и хочет что-то сказать, Маша быстро закрыла дверь и, словно нашкодившая школьница, побежала по коридору, стуча каблуками.
— Сколько? — высунулся из кабинета Никита.
— Тысячу евро! — не оборачиваясь, крикнула Маша.
— Барыга, — проворчал Говоров, и его голова скрылась за дверью.
…Уже несколько дней Таганцева беспокоила мысль, которую он, плотно занятый служебными делами, все никак не успевал сформулировать.
Что-то не так было с этими Наткиными кредитами, а что, он не мог понять…
А сегодня утром его осенило. Как будто бы молнией шарахнуло.
Подпись!
Если Ната брала в банке кредит, да еще не один, то в договорах должна быть ее подпись!
Он позвонил в «Зоркий беркут».
— Николай Сергеевич, это Таганцев. Помнишь, я к тебе по поводу одной должницы приходил?
— А, помню, — без энтузиазма отозвался Николай.
— Слушай, Колян, у вас получилось с ребятами оригинал договора достать?
— Ну да, — отрешенно откликнулся «беркут» на фоне грохота компьютерной «стрелялки».
— Слушай, Колян, будь другом, дай его на недельку, мне экспертизу сделать надо, подлинность подписи хочу проверить!
— Не, я не могу, — так же вяло откликнулся Колян. — Только копию.
— Копия для экспертизы не годится, кому, как не тебе, знать.
В ответ прозвучали автоматные очереди.
— Это в твоих же интересах, — сухо сказал Таганцев. — Потому что, если ты невиновного человека прессуешь, то…
— Приезжай, — оборвал его Николай Сергеевич.
Через полтора часа договор был у Таганцева в руках.
Он позвонил Нате на работу и договорился о встрече.
— Только возьмите с собой бумагу и ручку, — предупредил Константин.
— Это еще зачем? — кокетливо поинтересовалась она.
— Диктант будете писать, — засмеялся Таганцев, довольный, что нашелся повод увидеть Натку.
Она выпорхнула из здания красивая, веселая, с горящими глазами. То, что эта красота, веселье и горящие глаза не имеют к нему ни малейшего отношения, Таганцев понял с первого взгляда. Нет, Натка была с ним очень любезна и даже строила глазки напропалую, и смеялась, и шутила, и флиртовала, но того взаимного притяжения, которое возникло между ними в первую встречу, не чувствовалось.
У нее кто-то есть, понял Константин. В прошлый раз еще никого не было, а теперь — появился, и, похоже, это всерьез и надолго.
А не надо было клювом щелкать, зло подумал Таганцев. Следовало сразу, еще тогда, телефон попросить, в кино позвать, как все нормальные люди, а потом — в кафе, а потом…
Да чего теперь сокрушаться — поезд ушел, как говорится. Для Натки он просто знакомый ее старшей сестры, вызвавшийся помочь в мутном деле с кредитами. И она старается побыстрее свернуть разговор, чтобы вернуться в свою беззаботную, наполненную любовными переживаниями жизнь.
И нет там места Таганцеву. Хоть тресни.
— Распишитесь, пожалуйста. Вот тут, — попросил Константин Нату, когда она впорхнула к нему в машину.
— Зачем? — сверкнула она на него глазами — абсолютно счастливыми.
Может, и не нужна ей уже никакая помощь? И зачем он в лепешку расшибается?!
— Автографы собираю, — усмехнулся Таганцев.
Объяснять, что он задумал и о чем догадался, вдруг расхотелось. Сделает дело, отчитается — и до свидания. Он просто друг и знакомый. А под Курск — на рыбалку — с Васей, соседом, с ним выпить можно и в выражениях не надо стесняться, восхищаясь природой.
Ната, закусив губу от усердия, размашисто расписалась.
— Спасибо, — сказал Таганцев, складывая листок вчетверо.
— Не за что, — засмеялась она.
— Вы так и не вспомнили, кто мог взять у вас паспорт? — уточнил Константин.
— Голову сломала, — поморщилась Ната. — Только… никто не мог! Ну, не знаю… все кругом такие хорошие! — В ее восторженном возгласе было столько детского и наивного, столько упоения своим сегодняшним счастьем, что Константин невольно опять усмехнулся.
— Будьте осторожны, Ната, — сказал он. — Вы, кстати, автографы свои часто налево-направо раздаете?
— Вам первому! — захохотала она. — Нет, ну скажите — зачем?
— Потом. Я позвоню.
— Ну, хорошо. Пока! — Она выпорхнула из машины и убежала.
Таганцев смотрел ей вслед и ругал себя на чем свет стоит. Ну не дурак? Можно было и сейчас в кино пригласить, а потом — в кафе…
Кто сказал, что она откажет?
А то ведь всю жизнь на рыбалку с Васей ездить придется.
В следующий раз позову, твердо решил Таганцев. Сразу — на рыбалку.
А если откажет, украду, как кавказскую пленницу…
Едва Таганцев это твердо решил, как сразу увидел: Ната подбежала к серебристому «Лексусу» и бросилась на шею какому-то смазливому мужику.
— Ну, Марат Александрович! Ну, пожалуйста! Позарез надо, — в третий раз взмолился Константин, хотя такие мольбы и уговоры были вовсе не в его характере.
— Вы, батенька, совсем совесть потеряли, — проворчал пожилой эксперт и забрал наконец-то Наткин договор, который настоятельно протягивал ему Таганцев. — Ну, где я время вам возьму на графологическую экспертизу, да еще лично для вас! У меня работы навалом, — Марат Александрович кивнул на доверху заполненный вещдоками стеллаж у себя за спиной, обозначая полный цейтнот и объем навалившихся на него экспертиз.
— Спасибо, Марат Александрович! — Таганцев так устал, так выдохся от утомительных уговоров, реверансов и поиска аргументов, почему надо сделать эту экспертизу для него лично, а не по работе, что не нашел никаких слов, кроме «спасибо». — Да, вот образец подписи, — он протянул эксперту бумагу, на которой в машине расписалась Ната. Эксперт, не глядя, кивнул и забрал листок.
Константин пошел к двери, чуть не снес по дороге кулер, потом, вспомнив важную вещь, вернулся к столу эксперта.
— Вот! — достал он из кармана бутылку коньяка.
— А это совсем необязательно, — строго посмотрел на него поверх лекторских очков Марат Александрович и проворно спрятал бутылку в стол.
— Спасибо, — сказал Таганцев, пошел к двери, снова едва не снес кулер и снова, вспомнив важную вещь, вернулся. — А когда за результатами можно прийти?
— Через месяц позвоните, — буркнул эксперт, рассматривая что-то под микроскопом.
Таганцев аж зубами заскрипел от злости. Все начиналось сначала.
— Ну, Марат Александрович, ну, пожалуйста, позарез надо…
— Ох, батенька… Ну, какой вы зануда! Послезавтра позвоните, ничего не обещаю, но постараюсь успеть.
— Марат Александрович! Если понадобится грубая физическая сила, обращайтесь. — Еще одного «спасибо» Константин бы просто не вынес.
Эксперт с интересом посмотрел на него.
— Вы такого плохого мнения о своих умственных способностях? — язвительно поинтересовался он.
— Напротив. Очень хорошего. Поэтому и предлагаю физическую силу. — Таганцев по-военному развернулся и вышел из кабинета, филигранно обогнув злосчастный кулер.
«Что сказанул? — тоскливо подумал он, выходя из криминалистической лаборатории и садясь в машину. — Теперь точно никакой экспертизы — ни через неделю, ни через месяц. А коньяк выпьет. И правильно сделает, потому что эксперт для оперативников — и царь, и бог, и папа р
А Таганцеву удалось.
Голова кружилась от счастья, Натка летала в облаках, но иногда приходилось и падать на землю. Со всего маха. Без парашюта.
За неделю семейной жизни она грохнулась три раза.
Первый — когда она, решив устроить помолвку, заказала столик в ресторане.
Влад, узнав об этом, побелел весь, и губы его — всегда нормальные, красиво очерченные губы, — снова, как тогда, стали злой узкой полоской.
— Солнце, ты меня об этом спросила? — металлическим тоном поинтересовался он.
— Но ведь мы же хотели, — растерялась Ната. — Помолвку в ресторане, свадьбу — на теплоходе…
— Ключевое слово «мы», — отрезал Влад. — Мы — это ты и я. Прежде чем заказывать столик, ты должна была спросить у меня, первое — есть ли деньги на пиршество, второе — есть ли на него время.
— Я отменю заказ, — пробормотала Ната, чувствуя, как краска заливает лицо. — Но… если дело только в деньгах, я премию получила…
— Премию?! — взвился Влад. — Может, ты и кольцо уже себе купила?! С бриллиантом?!
— Нет, не купила… Я просто хотела устроить приятный вечер для нас двоих…
— Не делай больше таких сюрпризов. Запомни, решения принимаю я. — Он захлопнул дверь спальни перед ее носом.
Натка впервые спала тогда на диване в гостиной вместе с Сенькой.
— Мам, дядя Владик плохой, — заметив, что она плачет, обнял ее Арсений.
— Нет, сынок, он очень хороший. Это я глупая.
— Он только для тебя хороший, потому что ты в него втюрилась. А на самом деле он м… — И Сенька произнес ужасное слово, которое знать ему не полагалось.
— Что ты сказал? — подскочила Натка. — Что ты сказал, я спрашиваю, паршивец!
— У нас в садике все так дураков называют, — невинно хлопая ресницами, ответил Сенька.
— Еще раз услышу, по губам надаю, понял? — Натка на всякий случай легонько шлепнула сына по попе.
— Я больше не буду так говорить. Только твой дядя Владик все равно м…
Второе падение с небес на землю было более жестким.
Натка по случаю своего дня рождения пригласила подружек. Зажарила курицу, купила вина, сделала свой фирменный салат «Мимоза», накрыла стол на террасе.
Подружки, увидев пентхаус, дар речи потеряли.
— Блин, Натка-а… — только и твердила Алина, с открытым ртом обходя спальню, гостиную и поднимаясь по лестнице на второй этаж. — Ну, блин…
Вика непривычно долго молчала, и это был признак сильнейшего потрясения.
Конечно, Натка не стала им говорить, что квартира съемная. Она сказала небрежно:
— Да это так… Мы в следующем году загородный дом начнем строить.
— С привидениями! — вмешался Сенька.
— Иди поиграй в конструктор, — отправила его в гостиную Ната.
Сенька покорно ушел, а она расположилась с подругами на террасе.
— Да, Натка, повезло тебе, — вымолвила наконец Вика. — Покажешь, где такие прынцы водятся?
— Они не водятся, они судьбой даются, — произнесла Натка вслух удивительно тонкую мысль, которой сама от себя не ожидала. Она разложила по тарелкам салат, разлила по бокалам вино…
Внизу шумел, дышал, двигался и пульсировал огромный город, и Натка на тридцатом этаже чувствовала себя не просто счастливой, а избранной — той, кому счастья отсыпали неожиданно щедро, сразу и сполна, словно возместив все прежние любовные неудачи.
На третьем бокале вина пришел Влад. Он колючим взглядом окинул накрытый стол, Натку, ее подруг и спросил:
— Это что?
— Владюш, у меня день рождения, ты, наверное, забыл…
— Я ничего не забыл. Это — что, я спрашиваю! — Он двумя пальцами брезгливо взял со стола бутылку и вылил ее содержимое на пол. Ната поняла, что лучше молчать. Алина и Вика ретировались.
— Все нормально, — шепнула ей на прощание Алина. — Богатые все такие.
Влад сел за стол, поднял за ногу курицу, тоже двумя пальцами и тоже — брезгливо, покрутил на весу.
— День рождения… — протянул он. — Я работаю как слон, света белого не вижу, каждую копейку потом и кровью зарабатываю на наш дом, прихожу домой, а тут — здрасте! Какие-то пошлые девки пьянствуют!
— Владюш… Это не пошлые девки, это мои подруги!
— Я хочу дома отдыхать! — Он схватил салатницу и швырнул остатки «Мимозы» в угол.
Натка вздрогнула и вжалась в стену. Салатница просвистела в сантиметре от нее. Умение уворачиваться от летящей посуды ей досталось в наследство от Лешика.
— Отдыхать, а не развлекать твоих подружек! — закричал Влад.
«Все нормально, — вспомнила Натка слова Алины, — богатые все такие…»
— Ладно, я пошел спать, а ты делай выводы. Нужно уважать и беречь друг друга, — Влад пружинисто спустился по лестнице, а она пошла за тряпкой, чтобы убрать «Мимозу».
Все нормально, успокаивала она себя, еле сдерживая слезы и оттирая пол. Чтобы зарабатывать такие деньги, как Влад, нужно быть особенным человеком — да, жестким, да, циничным, да, невнимательным, но если хочешь жить на тридцатом этаже и иметь собственный загородный дом, надо терпеть. И уметь приспосабливаться. Надо любить его таким, какой он есть. Потому что другие — толстые, истеричные, женатые и ревнивые. Толку от них никакого. Только битая посуда и обещания развестись…
Натка понимала, что логика в ее рассуждениях сильно хромает, но никакого другого оправдания своей новой любви не находила.
Она опять спала с Сенькой в гостиной. На этот раз сын, заметив ее слезы «в подушку», промолчал. Только вздохнул тяжело.
А к третьему разу Натка оказалась готова. Сенька в порядке своего очередного эксперимента наделал бомбочек с красным перцем и разложил по квартире в потайных местах — под ковром, на креслах, под ободом сиденья на унитазе, на кровати, на стульях…
Бомбочки были бумажные, плоские, маленькие, и заметить их оказалось трудно. При нажиме перец вырывался наружу со всеми вытекающими последствиями.
Чихая и обливаясь слезами, Натка поймала Сеньку, который тоже чихал и рыдал, схватила его за ухо, но надрать не смогла — ни сил не хватило, ни желания.
— Сейчас Владик придет, он нас выгонит, — выдохнула она.
— Пусть, — сказал Сенька.
— Это тебе пусть, а я люблю его.
— Я-то тут при чем? — резонно заметил Сенька и так чихнул, что салфетки веером вылетели из подставки и запорхали по кухне.
— Да при том, что тебе нужен отец! — закричала Ната.
— Никто мне не нужен. У меня тетя Лена есть. И ты!
Натка бросилась искать бомбы, поднимая ковер и обшаривая кресла.
— Помогай! — приказала она сыну. — Чтоб ни одной не осталось!
Сенька кинулся помогать. Они обезвредили штук пять бомбочек.
— Все? — спросила Ната.
— Нет.
— Где остальные?
— Я забыл…
В этот момент ключ в замке повернулся, и вошел Влад. Увидев зареванных и чихающих Нату и Сеньку, он замер.
— Что здесь происходит? — сухо поинтересовался Влад и… начал чихать.
— Владюш… — Ната вытерла слезы. — Прости, ради бога. Сенька… играл в сапера и… Я его сейчас… Апчхи!
Она схватила Сеньку за ухо и почти подвесила.
Сын чихал и мужественно молчал.
— Ори! — шепнула ему на ухо Ната.
Сенька пронзительно закричал. Влад выскочил из квартиры. На лестнице послышались его быстро удаляющиеся шаги. Сенька замолчал, Натка отпустила его ухо…
— Мам, не переживай, он вернется.
— Сюда? — Натка громко чихнула.
— А куда? Это ж его дом!
Сенька был прав, но Ната заплакала — навзрыд и по-настоящему, а не от перца.
— Тут же еще неделю жить будет нельзя, — простонала она.
— Слушай, у него пылесос есть?
— Не знаю. А зачем?
— Если воздух пропылесосить, можно будет дышать. Наверное.
Пылесос Ната нашла на антресолях в прихожей. Два часа они с Сенькой пылесосили, делали влажную уборку, искали и обезвреживали оставшиеся бомбы.
Приняв душ и отмыв Сеньку от перцовой пыли, Ната позвонила Владу.
— Владюш… Я тут все убрала.
— Правда? — язвительно поинтересовался он. — Я могу вернуться домой?
— Да.
— И мне ничего не грозит?
— Нет. — Натка с тоской подумала, что пару бомбочек они наверняка не нашли.
— Хорошо, я приеду. Только…
— Что, Владюш?
— Я боюсь твоего сына. Мне кажется, он не вполне психически нормален.
— Что?! — ахнула она.
— Необходимо показать его психиатру.
Натка понимала, что нужно сказать что-то грубое, собрать вещи, взять Сеньку и немедленно уйти, но… Владик умный, сильный, красивый, богатый, он просто не понимает, что такое дети. Да и Сенька хорош…
Вот родит она Владу дочку, и он поймет, осознает, что детские шалости — это просто шалости, а не психиатрические диагнозы.
— Ты можешь его отвезти к своей этой… Лене? Хотя бы на сегодняшний вечер?
Натка вдруг поняла — если она согласится на это, Сенька останется у сестры навсегда. Просто потому, что места ему в этой квартире не будет.
— Лена очень занята, — сказала она. — Я с Сенькой поговорю. Лучше, чем психиатр! Приезжай, не бойся, Владюш.
После этого она обняла сына и расплакалась.
— Мам, я буду хорошо себя вести, — погладил ее по голове Арсений. — Хочешь, я даже говорить перестану?
— Не хочу, — покачала головой Натка. — Говори, пожалуйста, только мало.
— У нас в садике говорят — не отсвечивай.
— Не отсвечивай, — согласилась Ната, поцеловав Сеньку в затылок.
С тех пор жизнь более-менее наладилась.
Сенька сдержал слово, эксперименты свои прекратил, а в разговорах употреблял только два слова — «спасибо» и «пожалуйста».
Влад перестал обращать на него внимание. Натку это расстраивало, но она решила, что это нормально, пройдет, — сначала он к Сеньке привыкнет, потом его полюбит, а потом и вовсе забудет, что он неродной ребенок.
Все будет хорошо.
Потому что иначе в такой квартире с этим красавцем быть не может.
Однажды, когда Влад был в хорошем расположении духа, Ната обняла его и спросила:
— Владюш, расскажи, чем ты занимаешься… Ну, чем деньги зарабатываешь.
— Зачем тебе? Ты все равно не поймешь, — улыбнулся Влад.
Натке понравилось, что он занимается чем-то таким, чего она не поймет.
— А скоро ты провернешь свое дело? — прижалась она к нему.
— Думаю, да…
— И мы начнем строить дом?
— Конечно.
— А свадьба?
— Что свадьба?
— Когда мы подадим заявление в загс?
— Солнце, ты не видишь, как я занят? Вздохнуть некогда. Ты не против, если мы поженимся весной?
— Не против… — Натка представляла себя в платье цвета слоновой кости. А если удастся уговорить Влада вместо лимузина заказать экипаж с тройкой белых лошадей, она будет на седьмом небе от счастья.
Впрочем, она и так на седьмом небе.
Про свадьбу и загородный дом она решила пока не говорить Лене, пусть это будет сюрпризом. Пусть сестра наконец поймет — не такая уж Ната и непутевая…
В тот день она пораньше забрала Сеньку из садика, зашла в супермаркет и купила все продукты для яблочного пирога. Влад не был замечен в любви к домашней выпечке, он предпочитал мясо, овощи и морепродукты, но Ната решила, что дома — пусть даже в таком модерновом пентхаусе — должно пахнуть пирогами. Это запах уюта и семейного счастья. И потом, Влад ведь не пробовал ее пирогов.
Вот попробует и забудет про своих осьминогов и морских гребешков, от запаха которых Натку уже мутило, а от вида — коробило.
Она испекла пирог и морской коктейль на всякий случай приготовила — вдруг от пирога Влад откажется.
Часы показывали девять, а его все не было. Он, конечно, часто задерживался по своим неизвестным ей делам, но к девяти всегда приходил — усталый, отрешенный, немного рассеянный.
Ната набрала номер его мобильного, но услышала, что «абонент недоступен».
Время шло, беспокойство Наткино нарастало.
Куда он мог подеваться?
Воображение рисовало автокатастрофы, теракты и… соблазнительных женщин, которые навязывались Владу в деловые партнеры, в попутчицы, а из попутчиц плавно превращались в соблазнительниц и любовниц.
Натка даже не знала, что ее больше пугает — теракты и автокатастрофы, или деловые партнерши…
Она выбежала на террасу, но с тридцатого этажа все машины казались ей «Лексусами», а люди — спешащими домой Владами.
Ната даже решилась на невиданную наглость — позвонить своему шефу Льву Петровичу, ведь он знаком с Владом. Но когда она взяла трубку, вспомнила, что не знает телефонов шефа — ни мобильного, ни домашнего. Их могла знать Мария Ивановна, но как ей позвонить, Натка тоже понятия не имела.
От бессилия она заревела — прямо тут, на террасе, обдуваемая горячим ветром, который даже после дневной жары не приносил ни прохлады, ни облегчения.
Когда в дверь позвонили, Натка ринулась в прихожую, едва не споткнувшись на крутой лестнице. Она не вспомнила, что Влад никогда не звонит, а всегда открывает дверь своим ключом.
Трясущимися руками Ната справилась с замком.
— Владюш! — Она хотела броситься ему на шею, но замерла как вкопанная.
Перед ней стояла высокая незнакомка в ярко-красном брючном костюме, такого же цвета шляпе и темных очках.
У Натки упало сердце.
Бывшая жена сейчас сообщит, что муж, то есть Влад, вернулся к ней, а она, Натка, должна собрать манатки и съехать со съемной квартиры… Это первое, что пришло на ум.
Никакие другие варианты оформиться в ее голове не успели, потому что незнакомка быстро шагнула в прихожую и захлопнула за собой дверь, будто опасаясь преследования.
— Ну наконец-то! — вместо приветствия сказала она низким, почти мужским голосом.
— Что? — только и смогла спросить Ната, чувствуя, как ладони вспотели от страха, а в висках, словно бешеные, застучали острые молоточки. — Что с ним?!
— Если ты имеешь в виду своего драгоценного Тишко, то с ним все в порядке, — незнакомка сняла очки и посмотрела на Натку пронзительно зелеными холодными глазами. — Наконец-то я смогла прорваться через охрану, когда его дома нет. Там на вахте сидят полные идиоты — денег не берут, в душещипательные истории не верят…
Она сняла шляпу, небрежно набросила ее на вешалку, прошла в гостиную и огляделась.
— Да-а, неплохо устроилась эта сволочь, — усмехнулась незнакомка.
— Кто вы?! — Натка решила, что сволочь — это она и ей сейчас предстоит сцепиться с дамой в красном за Влада — может быть, даже в самой настоящей драке с выдиранием волос, визгами, царапаньем и кусанием…
— Меня зовут Ася, — спокойно представилась дама. — Я пришла тебе сказать, что ты в смертельной опасности.
В повисшей тишине Натка слышала, как на втором этаже Сенька расстреливает компьютерных монстров. Она вдруг вспомнила свой животный страх, ощущение настоящей слежки и нависшей опасности…
— Я долго следила за тобой, — как сквозь вату слышала Ната слова незнакомки, — но подойти не могла — ты то с ребенком, то с Тишко, то с подружками. А разговор, извини, конфиденциальный.
Конфиденциальный… Сейчас она достанет из сумочки пистолет и выстрелит ей, Натке, в лоб. Не будет никакой безобразной драки. Только зачем, перед тем как стрелять, предупреждать о смертельной опасности?
Натке никогда в жизни не приходилось так напряженно и быстро соображать, сопоставляя обстоятельства, факты, свои наблюдения и ощущения…
— Это… вы… на красном «Фольксвагене» следили за мной? — еле выдавила она.
— Заметила? Надо же, — усмехнулась Ася. — Значит, не такая уж ты и дурочка.
Она подошла к барной стойке, села на высокий стул и закурила длинную коричневую сигарету.
— Да, я уже месяц слежу за твоим феерическим счастьем. Слежу и боюсь за тебя, маленькая глупенькая девочка.
Пистолета у нее нет, вдруг подумала Ната. Если бы был, она бы не курила расслабленно и вальяжно, а держала ее на мушке. Ведь нет большего наслаждения, чем видеть искаженное страхом лицо соперницы. Да, пистолета у нее точно нет, в такой маленькой плоской сумочке он не поместится… А значит, не стоит ее бояться. Тетке явно за сорок. Несмотря на холеность, дорогую одежду и бриллианты в ушах, она проигрывает ей — в красоте, свежести, непосредственности и даже в том, что Ната в этом доме гостья, а не хозяйка.
Осознав это, она вздернула подбородок.
— Вы бывшая жена Влада?
— У него таких жен… — усмехнувшись, Ася махнула рукой. — Я сто пятая, а ты сто десятая…
— Что вам надо?
— Я же сказала — предупредить тебя!
— О чем?
— Влад — опасный преступник.
— Врете! Вы мне завидуете и хотите вернуть его!
— Дурочка… Я хочу тебе помочь.
— Чего ради? — засмеялась Ната. — Я в вашей помощи не нуждаюсь.
— А я уверена, что скоро ты подпалишь свои беззаботные крылышки. Скажи, ты уже должна банкам несколько миллионов рублей? — Ася посмотрела на нее насмешливо, но с нескрываемой жалостью.
Натке показалось, что ее ударило током… Что молния попала прямо в темечко… Или она с разбегу налетела на бетонную стену… Все, что с таким трудом сложилось в ее мозгу с момента появления дамы в красном — что это соперница и завистница, что она хочет ее напугать и увести Влада, — все это вмиг разлетелось на миллионы мелких осколков, которые невозможно собрать в единую целостную картину.
Откуда она знает про долги банкам?
— Значит, должна, — вздохнула Ася и затушила сигарету прямо о темно-зеленый мрамор барной стойки. — Вон как побледнела…
— Откуда вы… — Ната замолчала, у нее пропал голос.
— Знаю, потому что сама должна пять миллионов рублей.
— Но…
— И еще шесть дур таких же, как мы, должны! Думаешь, с чего он так шикарно устроился?! — Ася окинула комнату, взглядом задержавшись на лестнице, ведущей на второй этаж. — Только ты, девочка, вляпалась хуже всех. Жалко тебя… Влад занервничал что-то в последнее время, задергался. Боюсь, свидетелей убирать начнет, а ты — ближе всех.
— Что вы несете! — крикнула Ната, но голос сорвался. Жизнь рушилась, мечты разбивались, она не могла этого допустить. — Что за бред вы тут несете?! Я Владу сейчас позвоню! Он приедет, и мы сдадим вас в полицию!
— Он сейчас в сауне, — Ася глянула на изящные наручные часы. — Оплатил два часа, значит, явится не раньше чем через сорок минут. Телефон наверняка отключил. Он всегда отключает мобильник в бане, — она горько усмехнулась и посмотрела на Наткин пирог, стоявший на столике возле плиты. — Девочки, все такое… Кстати, он мучное не ест, фигуру блюдет. Зря старалась.
— Откуда вы знаете, что он в сауне? — всхлипнула Натка. Слезы вдруг хлынули градом и потекли по ее лицу. Натка с ужасом поняла, что в словах Аси может быть правда. Колючая, страшная, дикая правда.
— Говорю же тебе — Влад вот-вот начнет убирать свидетелей, нервы у него на пределе. Я слежу за ним, чтобы знать каждый его шаг, чтобы успеть самой защититься и других предупредить.
— Вы все врете!
— Вот, посмотри сюда. — Ася достала из сумочки блокнот в кожаном переплете и раскрыла его. — Узнаешь почерк Влада?
— Я никогда не видела его почерка. — Натка не стала смотреть в блокнот.
— Ладно. Зайдем с другого конца. Он солнцем тебя называл?
— Да…
— Загородный дом обещал?
— Да.
— Дочку родить просил?
— Да.
— Значит, ты должна мне верить.
Ася соскользнула с высокого стула, подошла к Нате и поднесла к ее глазам раскрытый блокнот.
— Здесь вся его женская бухгалтерия. Он знакомился с одинокими дурами, пудрил им мозги и брал по их паспортам кредиты. Вот, видишь, тут семь фамилий, одна из них — моя. Ты — восьмая, но тебя здесь нет, потому что я этот блокнот у Влада украла.
Натка увидела записи, сделанные мелким каллиграфическим почерком: «Данилова — три млн., Кравченко — „Сторбанк“, два млн. триста тыс., Ложкина — „Вирабанк“, три млн. четыреста тыс., Краснова — четыре млн. двести тыс.».
Натка зажмурилась.
Что-то не вязалось в этом странном открытии, что-то не клеилось, но Натка никак не могла сообразить — что.
— Ну, теперь поверила? — Ася захлопнула блокнот и убрала его в сумку. — Тишко — аферист. Пока аферист, но у меня есть все основания предполагать, что скоро он станет убийцей. Когда у преступника под ногами начинает гореть земля, он способен на все. Тишко нагреб столько денег, что понимает — его возлюбленные побегут в полицию. А значит, их нужно опередить… Три месяца назад Тишко у одного барыги купил пистолет. А вчера… — Ася опять закурила, на этот раз нервно — пальцы ее дрожали, а пламя зажигалки все никак не совпадало с кончиком сигареты. — А вчера он искал меня. Мне соседка сказала. Я уж месяц как у подруги на даче живу… Думаешь, зачем я ему понадобилась?
Натка с ужасом посмотрела на Асю.
— Правильно. Он решил начать с меня, потому что блокнот — вот он, понимаешь?! У меня есть доказательства! Его почерк, его записи, суммы, фамилии…
— Бред, — пробормотала Натка. — Бред, бред, бред… Если бы он хотел меня убить, зачем бы звал к себе жить?
— Чтобы ты была под присмотром, дуреха. Чтобы пудрить тебе до последнего мозги обещаниями, а когда придет время избавиться от тебя — ничего нет проще сделать это в съемной квартире.
— Бред, — упрямо повторила Натка. Какая-то мысль мелькала в ее голове, но она не могла ухватить ее и додумать.
— Ладно, за себя не боишься, — с горечью вздохнула Ася, — о ребенке своем подумай! Такой мальчишка хороший, я видела… Собирай вещи, поехали со мной! Объединимся с другими пострадавшими и пойдем в полицию. Нам поверят! Послушай, мне терять нечего, я до конца пойду. А то Тишко везет на дур бессловесных — облапошил, и ладно. Поплакали в подушку и имущество за долги небось распродают. А воевать за справедливость стыдно — как же, узнают, что их не любили! А мне не стыдно! Я всех подруг по несчастью найду и заявление в полицию подам коллективное!
Натке хотелось ринуться в бой за свое счастье, отобрать и порвать блокнот, вытолкать эту Асю вон из квартиры, но…
Но здравый смысл нашептывал — дура, беги! Собирай вещи, хватай Сеньку и беги с этой Асей куда глаза глядят, прячься, не выходи на работу, не появляйся в своей квартире и к Лене не суйся, потому что Влад — вот настоящая опасность, которую ты постоянно чувствовала и которой был наэлектризован воздух вокруг тебя! Беги!
— Ну что ты раздумываешь! — схватила ее за руку Ася. — Собирай вещи! Преступники, загнанные в угол, очень опасны! На Тишко висит почти двадцать миллионов рублей! И это только то, что я знаю.
— Почти двадцать, — пробормотала Натка. Ей показалось, она ухватила ту умную мысль, что бродила в ее голове… — Тогда почему он не купит квартиру? Почему живет в съемной?
— Он же все время в бегах, — усмехнулась Ася. — Ему нельзя жить на одном месте. И потом… налоговая наедет — откуда деньги. Машины-то он в кредит оформляет, а с квартирой это не прокатит, там суммы побольше, объяснять придется, где взял…
— Мам, ну скоро пирог будем есть?! У меня в животе уже от голода еж иголками колется!
С лестницы сбегал Сенька с водяным ружьем в руке…
И почти одновременно в замке повернулся ключ.
Ася побледнела и сжала Наткину руку.
— Он раньше пришел… Все… Это конец.
Сенька, услышав ее слова, замер, вцепившись в перила.
— Сенька, беги! — что есть сил закричала Ната.
Но сын не тронулся с места.
Я купила оранжевый зонтик и теперь не знаю, зачем это сделала…
Сначала мне показалось, что в непогожий день он заменит солнце, но дома я вдруг поняла, что судья с оранжевым зонтиком выглядит несколько нелепо. Придется отдать старый — тот, что сломал Сенька, — в починку. Он черный — цвета судейской мантии…
Я раскрыла оранжевый купол, полюбовалась, села с ним на диван и позвонила Сашке.
— Привет, мам! — поздоровалась дочь бодрым, веселым голосом.
— Привет. Я так понимаю, проблема полноценных обедов решена? Ты больше не голодна?
— Как волк! — отрапортовала Сашка. — Сплю и вижу, что ем твой борщ.
— Но Ольга Викторовна сказала…
— Ой, мам, ну да, мы иногда ходим в столовую, но там же нет твоего борща! И твоей окрошки! И пирога с яблоками, который только ты правильно делаешь. И фаршированных перчиков!
— Понятно, — перебила я. — Это называется ностальгия.
— Называй как хочешь, мам, только ты не представляешь, как я хочу домой.
— Сашунь, я как раз об этом хотела с тобой поговорить. Вспомни, как мы мечтали об этой поездке! Скажи, почему ты не погружаешься?
— В смысле?
— Ольга Викторовна говорит, что ты учишь всех русскому. Ты так не освоишь язык!
— Мам, мне надоел английский.
— Саш…
— И колледж надоел, и экскурсии, и Джимми, и барабаны…
— Саш, возьми себя в руки, больше такой возможности не представится.
— Мам, ну ты же прожила без этого погружения!
— Во-первых, я еще не прожила, а во-вторых, иногда очень страдаю оттого, что недостаточно хорошо знаю язык.
— А я не страдаю! И Натка наша не страдает.
— Она — не лучший пример… — вздохнула я. — Саш, я тебе гарантирую, что как только ты вернешься домой, то уже через два дня будешь скучать по Лондону, а Джимми и его барабаны станешь вспоминать как забавное приключение…
— Может быть, мам, — грустно сказала Сашка. — Только сейчас я скучаю по тебе, по Москве, а наша квартира кажется мне самой лучшей в мире. Скажи, ты уже делаешь ремонт?
— Только начала обдирать обои со стены, — призналась я. — А там еще один слой, представляешь? Боюсь, не последний. Даже не знаю, что делать…
Сашка звонко расхохоталась.
— Ничего не делай, мам! Оставь старые обои языками свисать с еще более старых. В Европе сейчас это очень модно! А еще нужно смыть с потолка побелку и так и оставить… Последний писк, называется «стиль лофт».
— Вот видишь, все не зря съездила, — проворчала я. — Что там говорит европейская мода насчет полов?
Сашкин ответ заглушил звонок в дверь. Я пошла открывать, выслушивая советы, что нет таких дырок в полу, которые нельзя было бы закрыть ковриками. Маленькими и недорогими. Сашка такие видела в магазине — они цветные, яркие и очень веселые…
Я открыла дверь, в последний момент вспомнив, что не спросила — кто там… Даже испугалась немного, но исправлять ошибку было поздно.
На пороге стоял Никита. С котенком в руках. Черный мохнатый комок истошно орал у Говорова в ладонях, а Никита смотрел на него и хмурился, словно собирался требовать у меня для котенка обвинительный приговор.
— Сашунь, ко мне пришли, — сказала я в трубку. — Давай договоримся, что ты выстоишь до конца и освоишь язык.
— Хорошо, мам, — выдохнула Сашка. — Я обещаю.
— Это что? — спросила я Никиту, нажав отбой.
— Это я тебя хочу спросить — что, — сердито буркнул он, без приглашения заходя в квартиру. — Почему кот голодный?
— Не знаю. Это не мой кот.
— Все они не твои, только почему-то вокруг тебя вьются, — проворчал Никита и опустил котенка на пол. Тот, продолжая орать, тут же прижался к моим ногам. — Вот, я ж говорю, — усмехнулся Никита.
— Где ты его взял?
— Он кричал у тебя под дверью.
— Но я не собираюсь заводить никаких котов!
— Значит, твои родственники собираются. Или друзья.
— Какие родственники? Какие друзья?! — возмутилась я.
Котенок поставил передние лапы мне на ногу и попытался вскарабкаться вверх. Пришлось взять его на руки.
— Ну, ведь у тебя всегда тут кто-то толчется… Деловые партнеры с букетами, сестры с проблемами и другие братья по разуму.
— Ты, например, — хмыкнула я.
Никита посмотрел на меня исподлобья, потом на белые тюльпаны в вазе, потом на оранжевый купол зонта…
— Да, например, я, — сказал он хмуро.
— Слушай, — вконец разозлилась я, — у меня впечатление, что ты пришел меня жизни учить. Забирай своего кота — и до свидания. И вообще, что за привычка у тебя появилась вламываться ко мне без звонка?! — Я вручила Говорову котенка и кивнула на дверь.
Никита, прежде чем выйти, не оборачиваясь, спросил:
— А если я позвоню, ты мне откроешь?
— Не знаю.
Он ушел, хлопнув дверью.
Молодец, похвалила я себя. Еще не хватало идти на поводу у мужских бзиков. Пусть даже и прокурорских…
Я прошла на кухню и раздраженно включила чайник.
Дожила… Вокруг меня кипят какие-то мелодраматические страсти, и мне приходится на них как-то реагировать, что-то говорить, принимать решения. Устала… Хотя, не скрою, ревность Никиты, если, конечно, это ревность, а не оскорбленное мужское самолюбие, немного мне льстит.
Тешит мое женское самолюбие.
Можно было покопаться в себе и повыяснять — какое мне дело до его ревности и почему она не оставляет меня равнодушной, но я не стала. Как говорил мне один знакомый психолог, если вы вдруг что-то раскопали в себе, быстренько закопайте обратно, иначе последствия могут стать непредсказуемыми.
Только я налила себе кофе, как зазвонил мобильный. Думая, что это опять Сашка, я схватила трубку, не посмотрев на дисплей.
— Что-то случилось?
— Ничего. Я же обещал позвонить, — услышала я голос Никиты. — Вот и звоню. Можно зайти?
— Ты уже заходил, — неожиданно меня стал разбирать смех — мелодраматические страсти набирали обороты, и я не знала, как этому противостоять, да и противостоять почему-то не очень хотелось…
— Это была репетиция. Неудачная, — объяснил Говоров.
Я подождала, не скажет ли он «извини», но он не сказал.
Я пошла в коридор и открыла дверь.
Никита стоял со смиренным лицом, с котенком за пазухой и красным пионом в руке. Точно такие же росли у подъезда на клумбе.
— Заходи, — велела я. — Если ты придешь в третий раз, возле моего дома ничего не останется — ни котят, ни цветов.
Он шагнул в коридор и поцеловал мне руку.
— Прости за истерику.
— А сейчас что?
— Раскаяние. Я был не прав.
— В чем?
— В том, что приревновал тебя к этому… — Он жестом показал рост и стать Троицкого.
— Так это была ревность?
— А ты думала, я у твоего подъезда с цветами по большой дружбе торчу?
— Я ничего не думала.
— Зря. — Он прошел в комнату и сел под оранжевый зонт. Два зеленых глаза из-под его пиджака внимательно следили за мной. — На твоем месте, ваша честь, я бы задумался, отчего у немолодого серьезного прокурора съехала крыша…
Я пожала плечами и села рядом с ним. Никита ждал, что я что-то скажу, но я молчала и радовалась, что могу позволить себе молчать легко и непринужденно, как дышать.
С Кириллом я так не могла, вдруг подумалось мне. Я всегда напрягалась — как выгляжу, интересна ли, остроумна, не скучно ли ему со мной?..
— Кто зонт подарил? — Говоров поднял глаза на оранжевый купол.
— Любовник. Олигарх, между прочим.
— Слишком красивый для олигарха. Думаю, ты купила его сама, чтобы в пасмурный день было больше света. Правда, Валенок? — спросил он у котенка.
— Почему Валенок?
— Потому что он черный и теплый.
— Я все равно его не возьму.
— А вместе со мной?
— Ты не торопишься?
Никита пожал плечами. Вздохнул.
— Наоборот, думаю — опоздал.
Я улыбнулась — такое трагическое у него было лицо.
— У меня два билета на вечерний сеанс. Пойдешь? — спросил он.
— С Валенком? — удивилась я.
— Его никто не увидит.
— Зато услышат!
— Там такой громкий звук… Только его покормить надо. У тебя молоко есть?
— Нет.
— Я так и знал. — Говоров достал из кармана маленький пакетик детского молока и открыл его.
…О чем был фильм, я не запомнила. Может быть, мелодрама, а может — триллер, хотя скорее всего боевик, потому что то и дело звучали выстрелы.
Мы целовались в полупустом зале в последнем ряду, а Валенок бродил по свободным креслам и громко орал, заглушая экранные звуки.
Такого легкомыслия и беспечности я не позволяла себе даже в юности. Но надо же когда-нибудь начинать, как говорит моя подруга Маша, а то потом будет поздно… Я не помню, про что она так говорила, но теперь мне кажется, что именно про поцелуи в последнем ряду…
Завтра возьмусь за ум, завтра. А сейчас я просто женщина — сумасбродная, чувственная, мечтающая о счастье и вечной любви…
А потом мы бежали под проливным дождем к машине Никиты.
— Зря ты не взяла зонт! — кричал он, поглубже пряча Валенка под пиджак.
— Ты не сказал, что будет такой дождь!
— Да? — Он резко остановился.
Я налетела на него и тоже остановилась.
— Да. Ты даже не предупредил, что места в последнем ряду.
— Потому что они были в пятом. Просто на сеанс никто не пришел.
— Тебе повезло.
— Тебе тоже.
Мы промокли насквозь, целуясь возле машины, под возмущенный вой сработавшей сигнализации. Такого я не могла бы себе позволить даже во сне…
— Мне нужно домой, — попыталась я хоть как-то исправить положение.
— Садись, — Никита открыл дверь. — Я тебя отвезу.
Минут пятнадцать прошло, прежде чем я поняла, что мы едем в другую сторону.
— Куда ты меня везешь?
— Домой, — ответил Говоров и как ни в чем не бывало добавил: — Ко мне.
— Тебе не кажется, что мы делаем глупости?
— Мы их уже сделали. Осталось закрепить успех.
«Мог бы сказать, что жить без меня не может», — подумала я. Впрочем, почему-то и без слов было понятно, что я нужна ему как воздух. И это не сиюминутная прихоть, а выношенная, обдуманная и даже выстраданная необходимость.
— Домой, — все же сказала я.
— Ты уверена?
— Да. Не хочу ошибаться.
Он вздохнул и развернулся в неположенном месте.
Влад замер на пороге, переводя взгляд с Натки на Асю, с Аси на Натку. В какой-то момент Натке показалось: в глазах у него мелькнул испуг — нет, даже паника… Но это было сиюминутное впечатление, потому что в следующее мгновение во взгляде Влада не осталось ничего, кроме холода и высокомерия. И непонятно, что лучше — паника или этот холод. Именно с таким леденящим взглядом выхватывают пистолет и стреляют.
Натка бросилась к Сеньке и заслонила его собой. Ася не двинулась с места.
— Что за цирк? — спросил Влад и, закрыв за собой дверь на замок, брезгливо потрогал красную шляпу на вешалке. — Чего ты мечешься, как подстреленная галка?
«Подстреленная…» — застучало в висках у Натки. Сейчас он выхватит из-за пазухи пистолет и убьет сначала Асю, потом ее, а потом Сеньку…
Ведь именно для этого он так тщательно закрыл дверь на замок?..
— А это кто? — кивнул Влад на Асю.
Кивнул, словно на новый шкаф, неизвестно как появившийся в его квартире.
Ася вдруг расхохоталась — так громко, так страшно, с таким вызовом и отчаянием, что Натка зажмурилась от ужаса: сейчас точно убьет. Всех… Только за этот смех, за этот вызов и отчаяние…
— Мам, не бойся, если он на тебя дернется, я его застрелю, — сказал Сенька.
Натка открыла глаза и увидела, что сын наставил на Влада водяное ружье. Хорошо, что тот этого не заметил и ничего не услышал, потому что Ася, прекратив свой гомерический хохот, выкрикнула:
— Что, Тишенька, не узнаешь?! Первый раз меня видишь?!
— Поздравляю, — ухмыльнулся Влад, глядя на Натку, — среди твоих подруг появились умалишенные тетки в возрасте. Или… прости… это твоя мама? — Он будто бы немного смутился, взял Асю за руку с намерением поцеловать, но тут же получил хлесткую пощечину.
— Скотина, — прошипела она. — Подлая тварь. Думаешь, я боюсь тебя, как все те дурочки, которых ты облапошил?! Нет! Не боюсь! И пойду до конца! Можешь не тратить свои артистические способности зря и не ломать комедию! Она, — Ася пальцем показала на Нату, — все про тебя знает!
Влад сунул руку за пазуху… Натка завизжала и отпихнула Сеньку, но сын успел выстрелить во Влада из ружья густой зеленой массой.
Влад достал из внутреннего кармана телефон и пальцем потрогал зеленую кляксу на щеке и на обшлаге пиджака.
— Даже не знаю, куда звонить, — растерянно сказал он, — в полицию или в «Скорую» психиатрическую…
— Не надо никуда звонить! — Натка бросилась ему на шею, зацеловывая щеки, губы, лоб и даже руки. Она перепачкалась зеленой краской, но понимала, что это единственный способ успокоить его и не дать выстрелить, если он бандит, и — спасти свое счастье, свою любовь, если Ася все врет.
— Я верю тебе, Владюш… Ты мой, мой! Я тебя люблю!
Он снисходительно похлопал ее по спине и спрятал телефон в карман. Прошел на кухню, увидев пирог, улыбнулся:
— О, мой любимый! Спасибо, солнце!
У Натки заныло сердце, потому что тот, настоящий Влад, которого она успела узнать и за кого собиралась выйти замуж, должен был кричать, метать громы и молнии, топать ногами, за шкирку выкидывать непрошеную гостью и говорить гадости об умственных способностях Сеньки. А раз он так спокойно отложил телефон, так умиротворенно похлопал по спине ее, Натку, и обрадовался пирогу — значит, боялся Аси или, вернее, того, что Натка поверила ей? А значит… Прижавшись к нему, она, как могла, прощупала карманы пиджака, но ничего похожего на пистолет не обнаружила.
— Дура, — презрительно фыркнула Ася. — Какая же ты все-таки дура! Этот ублюдок о тебя ноги вытирает. Для него бабы — только средство наживы! Он аферист!
— Нет, все-таки психиатрическая, — вздохнул Влад и, отпихнув Натку, вытащил телефон.
— Звони, звони! — крикнула Ася. — Только лучше сразу в полицию! А хочешь… — Она достала из сумочки свой телефон. — Хочешь, я сама позвоню? Я ведь не просто так говорю, что ты мошенник, у меня доказательства есть! — Следом за телефоном Ася выхватила блокнот и помахала им перед носом Влада. — Узнаешь?! Узнаешь свою бухгалтерию, гад?! Тут все, все! Фамилии и имена твоих любовниц, названия банков и суммы, которые ты брал в кредит по чужим паспортам!
Влад побледнел и попытался выхватить у Аси блокнот. Этим он выдал себя с головой, и на спасение Наткиной свадьбы — ее платья цвета слоновой кости и экипажа с тройкой белых лошадей — не осталось ни одного шанса…
Ася ловко увернулась от его рук и набрала ноль два.
— Полиция! — закричала она в трубку, но осеклась.
В руке у Влада блеснула черная сталь пистолета. Откуда он взялся, Натка не успела понять, отследить, но он все-таки появился — с целью поставить точку в этой неприглядной истории.
Натка завизжала, заслоняя собою Сеньку. Сын вцепился ей в юбку и прошептал:
— Мам, он не выстрелит, он трус, мам, я знаю…
— Мобильный на стол, — приказал Влад Асе.
Она медленно, словно боясь спугнуть его палец, дрожавший от напряжения на курке, положила телефон на стол.
— Теперь записную книжку, — чужим хриплым голосом опять приказал Влад. Не только палец на курке дрожал, но и рука тоже… Он мог выстрелить в любую секунду — от трусости, от малодушия и охватившей его паники…
Ася так же медленно и осторожно положила рядом с телефоном блокнот.
— Ключи от квартиры. — Черное дуло с Аси переметнулось на Натку.
Натка дотянулась до сумки, трясущейся рукой отыскала ключи и бросила их на стол. Звякнув, они соскользнули на пол со звуком разорвавшейся бомбы.
— У вас две минуты, девушки, чтобы покинуть квартиру и сохранить себе жизнь, забыв, кто я такой. Если сунетесь в полицию…
Палец на курке побелел и задрожал еще больше.
Схватив Сеньку за руку, Натка подбежала к двери, но не смогла справиться с замком — у нее потемнело в глазах и тряслись руки. Его открыла Ася — они втроем выскочили в подъезд, причем Сенька успел схватить Наткины босоножки и свои сандалетки.
Лифт, словно поджидая их, распахнул свои двери, едва Натка нажала кнопку.
— Ну, что я тебе говорила?! — с неуместным торжеством в голосе спросила Ася. — Тишко аферист, а теперь еще и убийца! Жалко, я шляпу у него забыла… Пять миллионов долга и шляпа — вот цена любви всей моей жизни. Да, и мобильник!
Она нервно засмеялась, но в глазах у нее Натка заметила слезы.
— Пусть он меня убьет, но я пойду до конца… А что мне делать, продавать квартиру, машину, идти на панель? — Ася все же заплакала — крупными прозрачными слезами, которые оставляли дорожки на сильно напудренном лице. — Скажи, ты со мной? Ты пойдешь со мной в полицию?
— Он убьет нас, — еле выговорила Натка.
— Никогда не влюблюсь, — буркнул Сенька, прижимая к груди ружье.
Лифт остановился.
Они прошли мимо охранника стайкой несчастных беженцев — Ася со слезами на глазах, Натка в домашнем халатике, испачканном краской, в тапочках и с босоножками в руке и Сенька — с сандалетами под мышкой и водяным ружьем.
— Подожди, мам, я обуюсь, — остановился он у двери.
Ната тоже переобулась. Хорошо, хоть сумку взяла, вяло подумала она. Там мобильник, деньги, ключи от квартиры и злополучный паспорт.
Паспорт… Паспорт…
Мысль, которая металась в ее голове и которую она все никак не могла поймать, вдруг оформилась в потрясающее, ошеломляющее открытие.
Настолько и ошеломляющее, что Натка замерла, нагнувшись над своей босоножкой.
— Мам, ты чего? — спросил Сенька.
— Подожди! — Она бросилась вслед за Асей. — Ася, подожди! Влад не мошенник… — Ната схватила ее за руку в тот момент, когда та открывала машину. — Слышишь?! Это не он брал кредиты!!! Не он!!!
— Послушай, — устало сказала Ася, — я забыла, как тебя зовут…
— Ната.
— Так вот, Ната, если ты хочешь, чтобы этот ублюдок продолжал свои грязные делишки, пожалуйста. Я одна буду сражаться. Даже без блокнота. На всякий случай я сделала копию тех страниц.
— Да нет, я не хочу, чтобы он… — Натка задохнулась от нахлынувшего волнения и бешеного стука сердца. — Но Влад не мог брать все эти кредиты, потому что он… Он мужчина!
— И что? — холодно поинтересовалась Ася.
— А то, что он не женщина!
— Ужас какой, — покачала головой Ася. — Ты, бедняжка, совсем умом тронулась?
— Сама ты… сами вы умом тронулись! — чувствуя, как рыдания закипают в груди, выкрикнула Натка. — Если ты такая умная, то скажи, как мужик по женским паспортам кредиты брал?! Как?! Он что, бабой гримировался? Каждый раз новой?! Ресницы клеил, колготки надевал, ногти красил?! Там же, в банке, лично кредиты берут! Лично! Или они с паспортом рожу не сверяют?!! — После своей длинной эмоциональной речи Натка так обессилела, что схватилась за крышу машины, чтобы не упасть.
— Молодец, мам, — тихо похвалил ее Сенька. — Ты у меня самая умная…
Ася смотрела на Натку как на приземлившийся инопланетный космический корабль.
— Я не знаю, — глухо сказала она. — Только это его рук дело. Точно. Или, может быть, не Тишко в нас из пистолета целился?
— Тишко, — согласилась Ната.
— А значит, он признал свою вину.
— Признал, — опять вынуждена была согласиться Натка.
Она так устала от потрясений, от страха и разочарования, что вдруг очень сильно захотела спать. Так сильно, что прямо здесь упала бы и заснула…
— Ну неужели ты мне не поможешь? — вцепилась ей в руку Ася. — Тем более если Тишко сам не мог брать кредиты по нашим паспортам! Значит, у него есть… сообщник!
— Сообщница, — еле слышно поправила Натка. — Я помогу, чем смогу… Довези только нас домой.
— К тете Лене! — попросил Сенька. — У нее нас никто не убьет. Эх, жалко, пирог этому дураку оставили!
— Говорите адрес, — велела Ася, усаживаясь за руль.
Натка назвала улицу, дом и заснула, едва только села рядом с Сенькой на заднее сиденье. Дальнейшее происходило будто во сне — она обменялась с Асей телефонами, адресами, а Лены не оказалось дома…
— Да что же это такое, — пробормотала Натка. — Придется ехать к себе домой.
— Нет, — уперся Сенька, — нам нельзя туда, мам. Опять будут приключения, а у меня краска в ружье закончилась.
— Ладно, — вздохнула Ната, у нее не было сил возражать Сеньке. — Нельзя так нельзя… Может, позвонить ей? Вдруг она не приедет?
— Тетя Лена всегда дома ночует, — резонно заметил сын.
Они сели на лавочку перед домом и стали ждать.
— Не спи, мам, — попросил Сенька. — Мне одному страшно.
Он запел «Пусть бегут неуклюже…», но она все равно заснула, как будто ее организм после всех передряг отказывался воспринимать действительность.
Потом был звук подъезжающей машины, мяуканье котенка, мужской незнакомый голос, мягкая постель и Ленин вздох:
— Горе ты мое луковое, спи…
— Это у нее стресс. Нас чуть не убили, — в отдалении сказал Сенькин голос и начал просить, чтобы валенки оставили ему.
«И зачем в такую жару валенки?» — засыпая, подумала Натка.
У Таганцева с утра было отвратительное настроение.
Во-первых, заболел зуб, а перспектива похода к стоматологу вызывала у него оторопь — не то чтобы он зубных врачей боялся, нет, просто чувствовал себя беспомощным в кресле у стоматолога с открытым ртом, и беспомощность эта его бесила. Никакого контроля за ситуацией. Как в самолете. Он летит — а сколько часов налета у летчика, никому не известно.
Во-вторых, утром он обнаружил, что у него нет ни одной чистой рубашки. В такую жару рубашки хватало на день. Конечно, сунуть их в стиральную машину проблем не составляет, но вот гладить… Таганцеву легче было купить новую рубашку, чем погладить старую. Что он с утра и сделал. Заехал в магазин и купил белую сорочку. Когда он в машине переоделся, оказалось, что рубашка немного мала — то ли Таганцев поправился, то ли китайская маломерка попалась, — и это было третье обстоятельство, которое омрачило жизнь Константину.
Хотя… Чего греха таить, все эти мелочи не имели к его хандре ни малейшего отношения.
Просто Константин Сергеевич не мог забыть Натку, счастливый блеск ее глаз и хмыря-красавчика, которому она бросилась на шею. Ведь как ни лечи зуб, сколько ни покупай рубашек, у него никогда не будет греческого профиля, таких темных вьющихся волос, таких глаз с поволокой и «Лексуса».
А значит, и Натки не будет…
Только серые будни оперативника и холостяцкие выходные с пивком в компании со спортивным каналом. Для другого, как говорится, рожей не вышел.
Рубашка жала в плечах, зуб напоминал о себе ноющей болью, настроение упало на ноль, и Таганцев решил заехать к Лене Кузнецовой в суд — просто так, кофейку попить и потрепаться о том о сем. Пока нет результатов почерковедческой экспертизы, о Наткином деле он решил промолчать.
В ближайшем супермаркете выбрал коробку миниатюрных пирожных и большой ананас. Зачем ананас к кофе, Константин не знал, но все равно взял — столько жизнеутверждающей силы почудилось ему в экзотическом фрукте. Он представил, как Лена улыбнется и что-нибудь сострит по поводу «наборчика к кофе».
На кассе он доставал из кошелька деньги, когда заметил в соседней очереди знакомый белый костюм, темные вьющиеся волосы и греческий профиль… Красавчик-хмырь, которого обнимала Натка, расплатился за блок сигарет и направился к выходу.
— Вы рассчитываться будете? — спросила кассирша Таганцева, который, замерев, провожал взглядом Наткиного возлюбленного.
— Простите. — Константин сунул кошелек в карман и, оставив покупки на кассе, быстро направился за белым костюмом. Зачем ему это надо, Константин не знал, но иногда он позволял интуиции управлять собой, наступая на горло здравому смыслу.
В «Лексусе» красавчика ждала женщина. Таганцев подумал сначала, что это Натка, но, когда надел темные очки, чтобы не слепило солнце, увидел, что это жгучая брюнетка, гораздо старше Натки — жесткая, дорого одетая и уверенная в себе, судя по тому, как резко и повелительно разговаривала она с Наткиным ухажером. Таганцев не слышал, что она говорила, но хорошо видел ее лицо — красивое, холеное, волевое, с правильными чертами и ярким макияжем — и уловил интонации.
Куда Натке с такой тягаться…
Красавчик вел себя со своей спутницей подобострастно: распечатал блок дорогих сигарет, достал пачку, открыл, вытащил сигарету, протянул ее брюнетке, дал прикурить. И что-то сказал с заискивающим выражением лица.
Вряд ли он так вел себя с Наткой. В прошлый раз Константину почудилось, что в его поведении с ней преобладала высокомерная снисходительность, а не почтительное подобострастие.
Таганцев сел в машину и набрал номер Ильина из информационного отдела.
— Серега, здорово, Таганцев. Пробей мне по базе «Лексус» эр икс 450 эйч, номер 721, сто семьдесят седьмой регион. И все данные на владельца…
«Лексус» тронулся, и Константин пристроился за ним, стараясь держаться на расстоянии двух машин.
Через минуту он знал, что серебристый джип принадлежит Владиславу Викторовичу Тишко, семидесятого года рождения, разведен, имеет погашенную судимость по статьям 159 и 327 за мошенничество и подделку документов, прописан по адресу улица Шатурская, дом сорок, квартира тридцать четыре, живет с матерью, Ираидой Сергеевной Тишко.
Да, вляпалась, похоже, Натка по самые уши, грустно подумал Константин. Мало того, что этот мачо наставляет ей нагло рога, так еще и судимость имеет. По статье, между прочим, очень подходящей для взятия кредитов по чужим документам…
Шерше ля фам, сказал бы себе Таганцев — чтобы брать кредиты по женским паспортам, нужна сообщница, но, похоже, волею случая он сейчас сидит у этой сообщницы на хвосте и, если все удачно сложится, выяснит о ней еще кое-какие подробности.
«Лексус» остановился у элитной высотки. Путь к ней Константину отсек опустившийся шлагбаум, и Таганцев припарковался неподалеку в неположенном месте, стараясь не упустить из вида, в какой подъезд зайдет Тишко со своей спутницей.
Константин подошел к будке и показал охраннику удостоверение.
— Какие-то проблемы? — насторожился парень, жующий хот-дог.
Он отложил булку, напичканную кетчупом и сосисками, стряхнул с губ крошки и уставился на Таганцева голубыми глазами в обрамлении рыжих ресниц.
— Пока нет, — сурово сказал Константин. — Но вполне могут возникнуть.
Охранник часто заморгал и нервно сглотнул.
— Чем могу помочь? — участливо спросил он.
— Правильно ставишь вопрос, — похвалил Таганцев сообразительного парня. — «Лексус 721» из какой квартиры?
— Это не наш. Он Максимову Ольгу Леонидовну часто подвозит.
— Это ее любовник? — не стал деликатничать Константин.
— Нет… Не знаю. Я только номер записываю, — смутился парень. — Дело в том, что Ольга Леонидовна тоже не наша.
— Не понял, — нахмурился Таганцев.
— Ну, она квартиру снимает у Белокопытовых, они в Америку на полгода уехали, и, чтобы квартира не пустовала…
— Понял, — оборвал его Константин. — Какую квартиру снимает Максимова?
— Сорок вторую, — с ходу ответил охранник.
— Вы помните номера квартир всех жильцов? — удивился Таганцев.
— Только тех, кто сдает.
— Их много?
— Одна.
— Все равно — отличная работа. Спасибо. Я пройду? — Константин кивнул на шлагбаум.
Парень замялся, покраснел и смущенно сказал:
— Я вас запишу.
— Ну, запиши, — пожал плечами Таганцев и пару минут подождал, пока охранник старательно вбивал его данные в компьютер. Надо было сказать ему, что это лишнее, но лейтенант не стал рубить на корню его служебное рвение — пусть старается, все не зря свои хот-доги ест…
Сорок вторая квартира оказалась на первом этаже, и окно, как по заказу, было приоткрыто. Константин, поплевав на ладони, забрался на приступок, зацепившись за подоконник, а потом за решетку окна. На этом его везение закончилось — видимость перекрывали плотные жалюзи, зато до Таганцева донесся женский голос:
— Да не вертись ты!
Ничего сексуального в этом окрике не было, скорее — раздражение и нетерпение. Таганцев краем глаза увидел, как охранник вышел из будки и обеспокоенно уставился на него, повисшего в неудобной позе напротив окна. Таганцев подмигнул парню — мол, не боись, все нормально, но тот, кажется, перепугался всерьез, достал мобильный и начал куда-то звонить.
— Не вертись, говорю! — крикнула женщина, и мужчина ей раздраженно ответил:
— Да не могу же я не дышать!
И чем они там занимаются, подумал Таганцев. На секс не похоже, на романтический ужин тоже, скорее на примерку у нервной портнихи…
— Больно! — вскрикнул мужик.
— Терпи, — буркнула женщина. — Любишь кататься, люби и саночки возить.
— Ты вообще-то тоже нехило катаешься, — хохотнул мужик, по всей видимости — Тишко.
— Я работаю, — с нескрываемой злостью ответила женщина. — Знаешь, сколько бы мне за это в Голливуде платили? Поверни фото ко мне, я ничего не вижу!
Из последних сил удерживавшийся на узком приступке Таганцев спрыгнул на землю.
Более загадочного разговора он в жизни не слышал.
Какая связь между Голливудом, «больно», «не вертись» и каким-то фото?
Он пошел к машине, махнув на прощание рукой охраннику.
В салоне можно было жарить яичницу — так раскалились сиденья от прямого солнца.
И зачем, спрашивается, он так далеко залез в это дело? Ну, ладно еще почерковедческую экспертизу сделать, но в окна лазить, разговоры подслушивать… «Может быть, очень хочется Наткиного мачо на чистую воду вывести? — честно спросил он себя и тут же честно ответил: — Ой, хочется. Чтобы на таких холеных хмырей не блестели ее глаза, не светилось счастьем лицо и чтобы не бросалась она им на шею».
Он достал мобильник, решив позвонить Натке. Хотел как на духу сказать — я слежу за твоим мачо, выяснил, что у него есть судимость и он встречается с другой женщиной. Я подслушал их разговор, ничего не понял, но все это мне не нравится…
Или сначала все это следует рассказать Елене Владимировне?
Таганцев задумался и решил: рано звонить кому бы то ни было. Вот выяснит все до конца и скромно доложит Лене о проделанной работе. И не надо благодарностей, он это по дружбе сделает. А то, что его волнуют Наткины глаза и формы, и ее смех, — это недоказуемо. Его женщины волнуют в принципе.
Он завел движок и в тот же момент увидел, что из подъезда выходит высокий тип в джинсах и полосатой рубашке. В первый момент Таганцеву по движениям и мимике показалось, что это Тишко, но у типа были русые волосы, большие залысины, пухлые щеки и слишком длинный нос. Глубокие морщины на лбу выдавали возраст, а сутулые плечи не имели ничего общего с великолепной осанкой Наткиного возлюбленного.
И тем не менее Таганцев насторожился — что-то искусственное и наигранное почудилось ему в этом жильце элитного дома.
Мужик закурил, быстрым и острым взглядом окинул окрестности и двинул не к центральному выходу с огороженной территории, а во двор.
Константин тихонько поехал вдоль забора и увидел, как странный мужик с неожиданной для его возраста прытью перепрыгнул через забор, почти мгновенно поймал такси и уехал.
«Знаешь, сколько бы мне за это в Голливуде платили?» — вспомнилась странная фраза, но никакой связи между ней и прыжком через забор Таганцев найти не смог.
«Лексус» Тишко так и стоял на месте.
Таганцев вздохнул, развернулся и потащился со скоростью двадцать километров, звоня одновременно по телефону.
— Серег, это опять я. Пробей мне, пожалуйста, Максимову Ольгу Леонидовну, год рождения примерно шестьдесят девятый — семидесятый… Сколько их?! Восемнадцать? Сохрани всех, я сейчас приеду, сам разберусь.
Таганцев нажал отбой и прибавил скорость.
Надо бы вернуться к охраннику и спросить, знает ли он жильца, сигающего через заборы, но Таганцеву вдруг стало отчаянно лень возвращаться и снова разговаривать с парнем, тем более что, скорее всего, ничего из ряда вон выходящего не произошло — просто он сам себя накрутил и нафантазировал невесть чего. Ну, привык мужик так дорогу срезать — и что?..
Зуб опять напомнил о себе ноющей болью, а рубашка затрещала швами, когда он на повороте резко крутанул руль вправо.
Утром Ната проснулась совершенно разбитой — причем не столько морально, сколько физически. Голова болела, во всем теле чувствовалась слабость, а при мысли о том, что надо вставать, везти Сеньку в садик, а самой ехать на работу, подкатывала тошнота.
Лена красилась перед зеркалом, когда Натка открыла глаза. Младшая сестра посмотрела на ее прямые плечи, уверенные движения — и вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которой опять предстоит признаваться в своих шалостях, ошибках и глупостях.
Лена, заметив в отражении, что Ната проснулась, обернулась и покачала головой.
Конечно, что она еще могла сделать при виде неразумной младшей сестры, от которой одни неприятности? Натка отвернулась к стене.
— Ну, не хочешь говорить, и не надо, — вздохнула Лена. — Мне Сенька все рассказал.
— Что он мог тебе рассказать?! — подскочила Ната. — Что?! Он же маленький, он ничего не понял!
— Когда в тебя целятся из пистолета, это понятно даже ребенку, — снова вздохнула сестра и пересела к ней на край дивана. — Нат, ну хватит, как страус, прятать голову в песок! Ты должна встретиться с Асей и написать заявление в полицию!
— Сенька и это тебе рассказал?!
— Твой сын гораздо умнее и взрослей, чем ты думаешь.
— В отличие от меня, — пробормотала Натка.
— Нат, нужно смотреть правде в глаза. Твой Влад — аферист, мошенник и без пяти минут убийца. Сегодня же сообщи об этом Таганцеву, пусть проверит как следует его личность. Но если ты не напишешь заявление, ты… ты невольно из жертвы превратишься в его сообщницу! Кто знает, скольких женщин Тишко еще обманет, а то и пристрелит!
Натка заткнула уши и упала на подушку. Лена еще что-то говорила, но она не слышала. Когда губы сестры перестали шевелиться, а взгляд из возмущенного стал сочувствующим, Натка открыла уши и сказала:
— Лен, я обязательно встречусь с Асей, и мы напишем с ней заявление. Только… не сегодня, можно? У меня очень болит голова… — Она с силой потерла виски. — Наверное, перенервничала вчера.
— Хочешь, я сама отвезу Сеньку в садик? — Лена погладила ее по руке.
— Не надо, я, наверное, не пойду на работу, — Натка села, ногами нащупав тапочки.
— Может, вызвать врача?
— И что я ему скажу?! Меня чуть не убил жених, свадьбы не будет, загородного дома тоже, а дочка у нас никогда не родится?! — Натка закрыла лицо руками и в отчаянии разрыдалась. — Я ему поверила, понимаешь, по-настоящему поверила, а он в меня из пистолета…
— Дуреха, — обняла ее Лена за плечи. — Какая же ты дуреха… Все у тебя еще будет — и свадьба, и дом, и дочка. Главное, не зацикливаться на мужиках, и тогда счастье тебя само найдет. Оно любит уверенных и независимых. А не тех, кто его с фонарем ищет.
— Сенька где? — всхлипнула Ната.
— На кухне завтракает.
— Один?!
— Нат, я пока прислугу не завела, — улыбнулась Лена.
— Он же там… накуролесит! — Натка вскочила и бросилась на кухню.
Сенька чинно ел бутерброд, запивая его чаем. Никаких следов безобразий не наблюдалось.
— Мам, Кит Валенка к себе забрал, потому что все равно мы скоро станем одной семьей, — сообщил он.
— Какой кит, какой валенок?.. — растерялась Натка.
— Я тебе потом все объясню, — подошла сзади Лена. — Ты точно не пойдешь на работу?
— Точно. — Натка обессиленно опустилась на стул. — Позвоню, скажу, что заболела.
— Ура! И я заболел! — завопил Сенька.
— Боишься? — пристально посмотрела на нее Лена.
— Нет, правда сил нет, и голова болит…
— Влад сказал, что мы сможем сохранить себе жизнь, если забудем, кто он, — ехидно пояснил Сенька.
— Заткнись! — прикрикнула на него Натка.
— Ладно, побежала, я опаздываю. — Лена взяла безумно оранжевый зонт, надела туфли на высоченных шпильках, встряхнула распущенными волосами и ушла. Удаляющийся стук ее каблуков раздался эхом в подъезде.
Какая-то она сегодня необычайно красивая, ее сестра… Не такая строгая, не такая жесткая, колючая и правильная, как всегда. Да еще этот оранжевый зонт! Лена всегда избегала слишком ярких красок, очень высоких шпилек и распущенных волос.
Ната выглянула в окно. Внизу, у подъезда, какой-то мужчина помогал сестре сесть в белую «Тойоту». Машинка оказалась так себе, да и мужик не супермен, но Лена светилась удовольствием и гордостью, это было видно даже с третьего этажа.
Счастье любит уверенных и независимых, вспомнилось Натке. А она всегда думала, что счастье любит только красивых.
— Это Кит, — сказал Сенька. Оказывается, он уже давно залез на подоконник и смотрел в окно. — Жалко, что он не может жениться и на нас тоже.
— А он что, Лене предложение сделал? — спросила Натка.
— Говорю же тебе, они завели общего кота! Пока он живет у Кита, но Кит думает, что наша тетя Лена к нему переедет!
— К коту? — запуталась Ната.
— К Киту!
— О господи… — Натка налила себе крепкого кофе в надежде, что голова пройдет и жизнь покажется сносной. Вместо обычных двух ложек сахара она положила четыре.
— Мам, — прижался к ней Сенька, — ты не расстраивайся. У нас тоже все будет хорошо!
— Обязательно будет. — Она поцеловала его в затылок.
— Только, мам, я в сахарницу лимонной кислоты насыпал, ты кофе резко не пей…
Он позвонил в пять часов вечера.
Увидев имя, высветившееся на дисплее, Натка отдернула руку от телефона как от змеи, но, подумав, все же ответила на звонок — она должна знать все, что он намерен ей сказать.
— Солнце, — мягко прозвучал его бархатный голос, — я стою возле твоей работы, а тебя нет. Куда ты пропала, солнце?!
У Натки перехватило дыхание. Она ждала угроз, криков, приказов, скандала, но только не этого бархатистого «солнце»…
— Вообще-то ты меня вчера собирался убить, — собравшись с силами, тихо сказала она.
— Я?! — искренне возмутился Влад.
— Ты уже все забыл?! — Натке показалось, что ей снится дурной сон. Или это галлюцинация. Или она просто сошла с ума.
— Солнце… — Влад горько вздохнул. — Это была игрушка — то, из чего я в вас целился. Я ее Сеньке купил! А тут эта… драная кошка Ася. Как еще я мог ее прогнать? Неужели ты так ничего и не поняла?
— Нет.
— Добрая ты, наивная моя глупышка. Эта кикимора влюблена в меня десять лет, она преследует меня как маньячка, я вынужден бегать, менять квартиры, но она все равно находит меня.
— А блокнот? — прошептала Натка.
— Это не мой! Кому ты веришь! Ты знаешь мой почерк?
— Нет. Но я действительно должна банку, а я не брала кредит.
— И ты молчала?!
— Не хотела тебя пугать.
— Но ведь твои проблемы — это мои проблемы! Я бы давно погасил твой долг!
— Правда? Он очень большой, два миллиона…
— Да хоть пять! Разве это цена нашей любви?
У Натки подкосились ноги от счастья.
Разве это цена нашей любви?!
Какая же она дура…
— Приезжай немедленно, — велел Влад. — Ты устроила такой стресс для ребенка! У нас с Семеном только начал налаживаться контакт! Господи, как мне все это надоело! Знаешь, солнце, я решил, что свадьбу мы сыграем этим летом. Устал. Устал тебя уговаривать, ждать, объяснять…
Натка хотела сказать, что ни уговаривать, ни ждать, ни объяснять ей ничего не надо, она согласна на все, но вместо этого вдруг спросила:
— Влад, а где ты работаешь?
— Ну вот, опять, — раздраженно сказал он. — Если тебе это о чем-нибудь говорит, я занимаюсь аутсорсингом на условиях аутстаффинга. Ну? Поняла? — усмехнулся он.
— Да, — прошептала Натка. — Я люблю тебя.
— Ну вот, уже лучше. Тебе часа хватит, чтобы приехать?
— Я такси возьму! — закричала Натка. — Я сейчас…
Она быстро переоделась и схватила сумку.
— Сенька! Мы уезжаем!
Сын стоял в прихожей возле двери и как-то странно смотрел на Натку.
— Ты меня слышал?! — закричала она. — Обувайся!
— Мам, мы никуда не поедем, — твердо сказал сын, исподлобья глядя на нее.
— Тебя никто не спрашивает. — Она быстро впихнула его ноги в сандалетки и застегнула их на маленькие замочки.
— Мам, мы никуда не поедем…
Не слушая его, Натка хотела открыть замок, но ключа в нем не оказалось — Лена так и не поменяла старый замок, который изнутри закрывался на ключ.
— Где? — Натка потрясла Сеньку за плечи. — Куда ты дел ключ, паршивец?!
— Спустил в унитаз, — насупился Сенька.
Натка отшвырнула сумку и разрыдалась.
— Мам, ты мне спасибо скажешь. Потом, — тихо сказал Сенька и снял сандалии.
Из восемнадцати Максимовых Таганцев выделил для себя десять — по социальному положению, и они больше всех годились в любовницы Тишко.
Перспектива отрабатывать десять женщин его не радовала, поэтому он решил пойти другим путем. Таганцев сел в машину, заехал на заправку, залил почти полный бак бензина и поехал по месту прописки Тишко Владислава Викторовича. А вдруг повезет… Может, мать его — милая старушка, страдающая дефицитом общения, — чайку нальет, пирога отрежет да все и расскажет про сынка своего — чем занимается, кого любит, с кем живет, чем промышляет…
Ехать предстояло далеко и долго — на восток Москвы по Рязанскому шоссе, но ему было не привыкать тратить на это дело время и деньги. Не любил Константин Сергеевич останавливаться на полпути, а тут он нутром чуял, что след взял правильный, верный, — и куда он приведет, нужно кровь из носа выяснить.
Дверь действительно открыла милая старушка — с голубыми кудрями и камеей под белоснежным воротничком.
Дефицитом общения эта приятная дама страдать не должна — наверняка есть куча таких же подружек с кудрями разного цвета и элегантными камеями, — но Таганцев решил рискнуть.
— Здравствуйте, Ираида Сергеевна, — поклонился он и поцеловал пожилой даме руку.
— Здравствуйте, — глубоким контральто ответила мать Тишко.
— Вы меня не помните? — Таганцев участливо заглянул ей в глаза.
— Нет… — покачала головой Ираида Сергеевна.
— Я же Костик! — широко улыбнулся Таганцев и, раскинув руки, повертелся из стороны в сторону, давая обозреть себя. — Костян! Одно… классник вашего сына! Можно Влада увидеть?
— Заходите, а то вы сейчас своими воплями весь подъезд всполошите, — попалась на удочку мать Тишко.
Константин зашел в чистенькую прихожую, пахнущую тонкими духами, с иконкой в правом углу. Таганцев перекрестился, увидев Богородицу, и тут же заметил откровенную усмешку Ираиды Сергеевны. Что он не так сделал? Где допустил промах, чем вызвал эту усмешку?..
— Чего ради вы решили искать Владика у меня? — спросила старушка.
— Но… Как же… — Таганцев слегка стушевался, потому что понятия не имел, почему одноклассник Костян вздумал искать Влада у его матери. — Он же тут прописан! — привел лейтенант единственный известный ему аргумент.
Ираида Сергеевна звонко и молодо рассмеялась.
— Скажите, э-э…
— Константин.
— Да, Константин, вы часто навещаете свою мать?
— Два раза в год езжу на кладбище, — не покривив душой, ответил Таганцев.
— Простите. Только Владик у меня и двух раз в году не бывает, — вздохнула Ираида Сергеевна. — Последний раз я его видела… — Она закатила глаза и что-то подсчитала в уме. — Ну да, на Восьмое марта в прошлом году. Он принес три тюльпана и попросил занять денег.
— Денег? — искренне поразился Константин.
— Ну да, а что вас так удивляет? Разве вы никогда не занимаете у своей… Ой, простите, забыла, что ваша мама умерла.
— Никогда, — отрезал Таганцев. — Никогда я не занимал у своей матери, тем более на Восьмое марта.
— Вы хороший сын, — улыбнулась Ираида Сергеевна. — Хотите чаю с вишневым вареньем?
Значит, дефицит общения все же есть…
— Хочу, — кивнул Константин и прошел за Ираидой Сергеевной в просторную гостиную с круглым столом посредине.
Видимо, этот стол предназначен для семейных обедов, но уже много лет служит только грустным напоминанием о некогда большой и дружной семье. О ней же напоминали фотографии в рамках на стенах. Их было так много, словно количеством снимков старушка пыталась компенсировать свое одиночество.
Ираида Сергеевна достала из комода белоснежную льняную скатерть и взмахом, в котором читалось какое-то торжество, накинула ее на стол и тщательно расправила складки.
— Это лишнее, — смутился Таганцев.
— Что вы, у меня редко бывают гости, — улыбнулась Тишко. — Погодите, я еще парадный сервиз достану.
Она и правда достала из серванта тончайший английский фарфор — белый в мелкий голубой цветочек — и, словно любуясь, медленно поставила на стол шесть чашек с блюдцами. Константин вдруг испугался — может, бабка сумасшедшая, раз за пять персон его посчитала…
— Это просто так… а то стол пустой, — заметив недоумение в его глазах, пояснила Тишко. — Вы зеленый любите или черный?
— Любой.
Она весело рассмеялась, взяла заварочный чайник, молочник и ушла на кухню.
Точно, с приветом бабка, с сожалением подумал Таганцев — толку от такой никакого, насочиняет с три короба.
Он подошел к стене и стал рассматривать фотографии.
Ираида — юная девушка, вот она в свадебном платье рядом с сурового вида мужчиной старше ее лет на двадцать, вот — с другим, лет на двадцать моложе, и тоже в свадебном платье. Здесь с маленьким мальчиком, тут с тем же мальчиком и девочкой в пышном платье. На море, на слоне, рядом с пальмой, и везде уже с каким-то другим мужчиной — военным, судя по погонам, полковником. Тут на каком-то приеме… Ираида — в длинном вечернем платье, полковник с усами и отрешенным лицом.
Вот Влад, юный, прыщавый, худой, — совсем не похож на нынешнего мачо, плейбоя, красавчика. А вот… Перед следующим снимком Таганцев замер, не поверив своим глазам. Он даже на шаг отошел, а потом почти уткнулся в большой портрет носом, чтобы удостовериться, что это не обман зрения. А вот рядом еще то же лицо, и еще — значит, это не случайный портрет, значит, одна из чашек на столе предназначена этому человеку…
— Прошу к столу, — звонко провозгласила Ираида Сергеевна.
Таганцев сел, с трудом выбрав одну из чашек и придвинув к ней стул.
На столе, кроме чайника, вазочки с вареньем и молочника со сливками, стоял большой шоколадный торт.
Таганцев нисколько не удивился, когда Ираида Сергеевна разлила чай во все шесть чашек, а от торта отрезала шесть кусочков и разложила их по фарфоровым блюдцам.
Раз так, подумал Константин, я могу задавать любые вопросы. Может, она и наговорит глупостей, но хотя бы не придется мучиться, невзначай и издалека подходить к вопросу, который его больше всего интересует.
— Кто это? — показал он на удивившую его фотографию.
— Позвольте, — подняла подведенные брови Ираида Сергеевна, — но если вы одноклассник Владика, то должны знать!
Дурак, обругал себя Таганцев, если бабка разливает чай на шестерых, это еще не значит, что она невменяемая. Скорее всего, это просто привычка — выставлять для редких гостей дорогой сервиз, большую часть времени пылящийся в серванте.
— Я знаю, — ответил Таганцев. — Это… Ольга! Просто сразу не узнал.
— Да, Ольга изменилась, но ведь вы-то знали ее как раз в тот период, когда сделана фотография! — Ираида откусила кусочек торта, запила его чаем и, подперев щеку сухоньким кулачком, уставилась на Константина.
В ее глазах плескалось насмешливое веселье.
Таганцев аж взмок от своего непрофессионализма. Хорошо хоть он не на ответственном задании, а по частному, можно сказать, делу…
— Вы меня не так поняли…
Он не знал, как исправить ошибку, но Ираида Сергеевна, к счастью, его уже не слушала. Веселье испарилось из ее глаз, в них появились боль и обида, а взгляд она с Таганцева перевела на портрет.
— Говорят, дочки к матерям ближе… — Она потеребила сухонькими пальчиками камею и грустно улыбнулась. — Но это не мой случай, абсолютно не мой. Ольга всегда была своенравной, часто грубила, в восемнадцать лет ушла из дома. Нет, конечно, она меня навещает, но… только для того, чтобы… — Ираида Сергеевна с нескрываемым отвращением посмотрела на торт. — Для того чтобы сунуть какие-нибудь продукты. Они пропадают, а она несет и несет!.. Я сама не съедаю, а угощать некого. Хорошо, что хоть вы зашли. Ешьте тортик!
Таганцев целиком засунул кусок торта в рот и, пока жевал, обдумал услышанное.
Значит, Ольга — это сестра Влада Тишко. Судя по наличию на семейных фотографиях различных мужчин — сводная, оттого и отчества разные… Поэтому и свидание с ней смахивало больше на деловое, чем на любовное…
Как он сразу не догадался, ведь если присмотреться — Влад и Ольга очень похожи.
— Я помню, у Владика с Ольгой были очень хорошие отношения…
— Вы не можете этого помнить! — Ираида Сергеевна опять рассмеялась — смена ее настроений начинала его пугать и раздражать.
— Почему? — Таганцев поперхнулся чаем, ожидая очередного подвоха.
— Да потому что у Владика не было никаких одноклассников! Он был очень болезненным мальчиком и находился на домашнем обучении! — Тишко зашлась в приступе смеха, который был больше похож на истерику.
— Зачем же вы меня тогда чаем поите? — усмехнулся Константин.
— Торт пропадает, — хихикнула старушка.
— А вдруг я бандит? Убью и ограблю…
— Грабьте. — Глаза старушки снова заволокло тоской. — Деньги в шкатулке, драгоценности и ордена моего мужа во встроенном сейфе, ключ — вот. — Она расстегнула камею, сунула руку за пазуху и положила на стол крохотный ключик.
От вида этого ключика, этой расстегнутой камеи и ее дрожащей руки у Таганцева мурашки пошли по спине.
— Зачем вы это делаете?
— Потому что убить вы меня не сможете, я давно умерла.
— Я из полиции. — Он показал удостоверение.
Ираида Сергеевна встала, принесла откуда-то старый потрепанный чемодан и стала бросать в него вещи — шаль, какие-то книги, халат, тапочки, флакон духов, изящную статуэтку балерины.
— Что вы делаете? — Таганцев безумно устал от этой трагикомедии, но как остановить ее — не знал. Каждое его действие или фраза вызывали неадекватную реакцию, раздирающую душу.
— Собираю вещи. — Ираида Сергеевна сняла со стены последнюю свадебную фотографию и положила ее в чемодан. — Раз вы из полиции, значит, пришли забрать меня в пансионат.
— Какой пансионат? — подскочил Таганцев.
— Дом престарелых, — она захлопнула чемодан. — Вас ведь Влад с Ольгой прислали?
До Константина стало доходить…
— Они хотят выселить вас из квартиры?
— Они заботятся обо мне.
— До такой степени, что пугают полицией?
Ираида Сергеевна вдруг заплакала.
— Так вы… вы не заберете меня отсюда?
— Ни в коем случае. Уберите чемодан и… пошлите ваших деток к черту! А еще лучше — подайте на них в суд, на алименты!
— Но он, они же дети… Я не могу.
— Можете. Я вам помогу. — Таганцев в порыве чувств даже кулаком по столу стукнул, и все шесть чашек жалобно зазвенели.
Ираида Сергеевна села на стул, утерла слезы и застегнула камею.
— Я сама во всем виновата… Всегда налаживала свою личную жизнь и упустила детей. Скажите, Влад что-то натворил? Ведь если вы из полиции…
— Пока точно не знаю, но есть подозрение, что он обманывает одну очень хорошую девушку, причем… на пару со своей сестрой.
Ираида Сергеевна кивнула.
— Да, да, он уже сидел за мошенничество. Наверное, опять за старое взялся… — Она теребила подол черной юбки, не поднимая глаз на Таганцева. — Только Оля тут ни при чем… Она хорошая девочка. Да, бывает несдержанна, но к криминалу отношения не имеет.
— Чем она занимается?
— Она визажист. Очень талантливый. Раньше работала гримером в театре, но там мало платили…
Что-то щелкнуло в застопорившемся механизме, и картинка — до этого размытая, непонятная и бессмысленная — сложилась в простую и ясную жизненную реальность. Вспомнились непонятные реплики: «Знаешь, сколько бы мне за это в Голливуде платили? Да не вертись ты! Поверни фото ко мне, я ничего не вижу!»
А потом этот странный мужик, чем-то напоминавший Тишко, сиганувший через забор…
— Спасибо. — Таганцев встал. — Я узнал все, что мне нужно.
— Владика опять посадят? — Ираида Сергеевна подняла на него глаза, в которых уже не было слез.
— Не знаю. Смотря как далеко он зашел.
— Не будьте слишком строги к нему! — Тишко молитвенно сложила на груди руки. — Он был очень слабеньким и болезненным, а я… я меняла мужей как перчатки. Ему не хватало любви и внимания. Я думаю, он просто мстит женщинам…
— Чемодан разберите. И не вздумайте переезжать в дом престарелых!
Таганцев развернулся и ушел. Когда он закрывал за собой дверь, в комнате послышалось тихое пение Ираиды Сергеевны:
Таганцев почувствовал легкий приступ тошноты — такое тягостное впечатление произвела на него эта встреча. Да и торт оказался слишком жирным и сладким…
— Андрей, ты уверен, что все пройдет как надо?
Председатель правления банка «Астра-Финанс» Евгений Альфредович Бородянский глянул поверх очков на своего подчиненного. Странно, но вечно жизнерадостный и активный Троицкий казался необычно задумчивым в последние дни.
Со дня основания банка — вот уже пятнадцать лет — каждый понедельник Троицкий докладывал ему о текущих судебных процессах, тяжбах и ходе взысканий недоимок с нескончаемых должников.
В четверг он обычно представлял план на следующую неделю и обсуждал возможные способы «влияния» на тех или иных людей, от которых зависело качество ожидаемых решений. Проще говоря, давал полный расклад о том, сколько кому и куда занести, чтобы быстро и выгодно получить нужный банку результат.
Естественно, если это вообще можно было сделать.
В последнее время все чаще стали попадаться строптивые и несговорчивые чиновники, которые отказывались даже от небольших подношений. Вернее сказать, даже от очень больших!
Это были следователи, прокуроры, приставы и прочая чиновничья братия.
Честно говоря, несмотря на дополнительные проблемы и сложности, такая ситуация где-то в глубине души даже нравилась Бородянскому. Ведь не до второго же потопа подмазывать всех этих вымогателей! А всю чиновничью когорту, от которой в какой-то мере зависело благополучие его любимого банка, он иначе как вымогателями и не считал.
Глядишь, так и избавимся от коррупции…
Лет через сто!
Бородянский улыбнулся своим мыслям и снова вопрошающе кивнул притихшему Троицкому.
— Да, да, Евгений Альфредович! Все будет в порядке, — встрепенулся главный юрист «Астра-Финанса». И добавил уже совсем бодро: — Как обычно! Вы же меня знаете!
Перед Бородянским вновь сидел хорошо ему знакомый супермен Троицкий — сажень в плечах, волевой подбородок, тридцать два белейших зуба. Редкое сочетание интеллекта и физического совершенства.
— Так уже лучше. Значит, с судьей все решено?
— Более чем. Не беспокойтесь, шеф! Проверено лично. — Андрей снова широко улыбнулся, но его уверенность почему-то вовсе не успокоила начальника.
Тем не менее Бородянский решил завершить на сегодня совещание. Тем паче это было всего лишь очередное из сотни подобных дел. И не у таких «Малышевых» изымали заложенные квартиры и дома. Троицкий не подведет.
Он жестом отпустил юриста.
— Ну, хорошо. Иди, действуй. Без брака!
— Что? — неожиданно переспросил Троицкий, но тут же спохватился: — А, вы в смысле «производственного»…
— Само собой. А ты о чем? Андрей, тебе надо бы отдохнуть. Чего-то перегрелся ты, дружище. Заканчивай эти процессы и отправляйся на пару недель в отпуск. Я тебе даже билет подарю в качестве премии. До Майами и обратно. А если захочешь, можешь на Сант-Бартс слетать. Там сейчас все наши тусят. Оттянись. Возьми с собой самую красивую девушку, а лучше пару. Ха-ха! Ты мне нужен здоровый, уверенный, собранный. Все понял? Иди за новой победой! — И, не дожидаясь ответа, Евгений Альфредович снял трубку телефона на столе. — Настенька, соедини с Алексеем Леонидовичем, срочно.
Троицкий вышел.
Он и впрямь стал слегка растерянным. Точнее, задумчивым.
А все эта судья…
Кузнецова.
Лена.
Вот уж и впрямь на старуху — проруха. Андрей машинально глянул в зеркало на стене приемной председателя, чуть тронул и без того идеальный узел модного галстука, подмигнул сам себе и решительно двинулся в суд.
На два часа было назначено заседание по делу этого странного типа Малышева.
Как-то все не заладилось с самого начала процесса.
Зачем-то Виктор отказался от предложенной юридической помощи.
Сердобольная Евгения Савельевна с утра притащила с собой какого-то потрепанного вида дедка, который представился адвокатом. Она отчаянно наседала на Виктора и советовала идти в суд только с защитником.
— Тоже мне защитник! — Малышев хмыкнул. — Он и себя-то не может защитить. Ну его к лешему!
Виктор хоть и пообещал няньке отправиться в суд с адвокатом, но как только они вышли из дома, тут же постарался от него отделаться. Дед, как ни странно, даже не обиделся. Только пожал плечами, что-то проскрипел, кажется, на латыни: «Воленс-ноленс»[4] — и испарился.
Судья, которая и в прошлый раз Виктору не понравилась, сегодня вызвала острую неприязнь…
Она бросала, как ему показалось, многозначительные взгляды на холеного банковского хлыща, целью которого было оставить Виктора без квартиры, и хлыщ отвечал ей заговорщицкими улыбками.
«Спелись», — тоскливо подумал Виктор.
А вернее — договорились, потому что ни тот ни другая не смотрят на него, словно он человек-невидимка, или хуже того, ничтожество, которое необязательно замечать.
Интересно, сколько стоит засудить такого человека как он, Виктор?
В рублях, долларах или евро она берет?
Малышев вдруг с острой болью вспомнил момент, когда хотел шагнуть в окно…
Он часто его вспоминал и всегда с одной горькой мыслью — если бы он тогда ушел, если бы Света его не остановила…
Детям могли бы оставить квартиру! Ведь сиротам положено жилье. И не выселяют у нас несовершеннолетних — тех, кто без родителей остался…
Или не так?
Виктор почувствовал подступивший к горлу комок, сглотнул и протер глаза.
Еще не хватало этим хищникам — судье и банкиру — заметить его слезы.
Он будет бороться. Потому что его детям необходимо достойное жилье, а не метания по съемным квартирам.
Виктор поднял голову и расправил плечи. Да, он будет бороться — грамотно, напористо и хладнокровно.
Ведь его ход со встречным иском сыграл свою роль!
Правильно ему в Интернете подсказал один известный адвокат. Не поленился ответить и даже скинул форму искового заявления. И еще дописал: «Наступайте, Виктор! Ваше дело правое! Удачи, Артем П.».
Виктор распечатал это послание и повесил над письменным столом, за которым проводил ночи напролет, выискивая прецеденты или хоть какие-то зацепки и соломинки для спасения своей квартиры.
Да и жизни.
— Прошу стороны встать. Вам разъясняются ваши права, — как сквозь вязкую пелену слышал он слова этой молодой и, честно говоря, симпатичной, но от этого не менее неприятной ему судьи. — Ответчик, вы имеете право… ходатайства… возражения… письменном виде… доказательства… свидетелей… обжаловать… — доносились до него отдельные слова. — Вам ясно, Виктор Иванович? — Кузнецова первый раз посмотрела в глаза Малышеву.
Он кашлянул и потер переносицу.
— Да-да. Кажется, все ясно.
— Виктор Иванович? Кажется? Или все ясно? Скажите четко. Это важно, — она говорила с ним как с душевнобольным.
Малышев закипел:
— Ничего мне не кажется. Все ясно!
— Хорошо.
Он сел, обхватив голову руками. Тысячи вопросов в голове не давали ему возможности сосредоточиться.
Миллионы долга, детские проблемы, болезнь Екатерины Викторовны…
Что делать со Светой?
Почему давно не приходит во сне Лика?
Зачем он здесь?
Малышев сдавил виски и заставил уйти из головы все лишнее.
Главное, сосредоточиться! Главное! Самое главное! Что?
А, вот что!
Кредит!
Ипотека!
Кабальные проценты.
Он на автомате выслушал до боли, до каждой буквы и запятой известный ему иск банка. Только сумма за прошедшие несколько дней еще увеличилась. Даже судья заинтересовалась. Или сделала вид, что ей интересно — по какой такой схеме считают в «Астра-Финансе» проценты?
— Поясните, истец, на каком основании сумма иска увеличилась? Что за формула? Каков механизм расчета? — Она стала листать толстенный том его дела.
Виктор усмехнулся. Он уже изучил досконально все механизмы и формулы. Он знал их наизусть.
Главный механизм — алчность, а формула — «грабь слабого».
Холеный представитель банка Троицкий будто услышал Малышева.
— Это вовсе не грабительские формулы, как пытается представить должник Виктор Иванович Малышев. Это элементарная математика, основанная на положениях Кредитного договора и Гражданском кодексе. Ваша честь, я не смею напоминать высокому суду все статьи, применимые к подобному спору, так как они тщательно изложены в самом исковом заявлении. А формула расчета задолженности обоснована в приложении к иску. И вот еще, пожалуйста, приобщите к делу новые расчеты. — Хлыщ протянул стандартный лист, испещренный уравнениями и математическими расчетами.
Протянул так, как будто не шкуру последнюю с Малышева сдирал, а меню подавал в «Пушкине».
Виктор бывал там с Ликой в лучшие времена. Не часто, но пару раз точно. Они от души смеялись над их обращением: «Сударь, сударыня». Забавно это звучало. И даже непомерно большой счет не омрачил их безудержного веселья.
Он бы сейчас отдал даже квартиру, да что квартиру — полжизни, чтоб вернуть Лику.
Можно и в Барабинске у Светы жить, в конце концов.
Мысли о Лике вновь унесли его прочь из зала суда.
А нужно было сосредоточиться, внимательно слушать, ловить этого смазливого банкира на его же словах. Бить по всем фронтам его же аргументами.
Малышев вскочил.
— Мне объясните! Откуда? Почему такие проценты?
— Что же тут неясного? — скривился банковский инквизитор. — Под какую ставку вы брали заем? Помните? Ну же! — Он продолжал противно ухмыляться.
— Помню! Не нукайте на меня, я не мул, а человек. Заемщик. Клиент! И в соответствии с законом о защите прав потребителей вы должны меня уважать! — на едином выдохе отбрил нагловатого юриста Виктор. — А процент был заявлен — двадцать. Высокий, но мне он был по силам. Даже когда Лика… моя Лика… ушла совсем. Я все мог оплатить. Все!
— Ну так в чем же проблема?..
— Я правильно вас понимаю, истец, что к моменту рассмотрения вашего иска в суде ответчик Малышев выплатил сумму в общей сложности… — кажется, эта Фемида в черной мантии подбирала нужные слова.
Виктор весь напрягся и пытался уловить, к чему клонит судья Кузнецова. Ведь ясно же даже слепоглухонемому, что с банком у нее все схвачено. Наверняка после расправы над ним купит себе новую тачку или серьги с бриллиантами и забудет Виктора Малышева, как сотни других, невинно загубленных ее равнодушием людей.
А Елена Владимировна продолжала:
— Итого, на основании изложенного на листе дела 102, сумма выплачиваемых средств складывается из стоимости квартиры на момент покупки, указанной в договоре купли-продажи, лист дела 34–46, плюс все проценты, согласно договору кредитования, лист дела 19–31, и срок действия кредитного договора подходит к концу. Но, согласно вашему расчету, представленному в ходе судебного заседания, на сегодняшний день ответчик Малышев должен вам еще примерно половину первоначальной стоимости квартиры. Так, истец? — Она впилась взглядом в Троицкого.
А Малышев теперь неотрывно смотрел на судью.
Чего же она хочет? Окончательно его раздавить? Унизить с какой-то особой жестокостью? Показать, что он настолько несостоятелен, что ни купить квартиру не может, ни платить по счетам и договору, ни с банком договориться — и вообще, никчемный он человечишка…
Тем временем юрист банка по-своему все истолковал и бодро отчеканил:
— Абсолютно верно, ваша честь! Вы считаете не хуже нашего кредитного отдела. — Троицкий изобразил подобострастную улыбку.
— У суда нет больше к вам вопросов, Андрей Иванович. Прошу теперь вас, Виктор Иванович, изложить ваше отношение к заявленному иску и озвучить требования по встречному иску, — отчеканила судья.
Виктор собрал все силы и раскрыл наконец свою папку.
У него расчетов было не меньше, чем у банкиров, но все выполнены от руки — аккуратные столбики цифр, подчеркнутые промежуточные итоги и окончательная под двумя красными чертами сумма выплат.
Все верно.
Выходило, что он давно бы рассчитался за квартиру, если бы не эти проклятые просрочки. А они принесли за собой не только кипу писем с требованиями погасить кредит, но и ежедневные, похоже, даже ежечасные начисления.
Проценты, проценты на проценты и проценты на проценты от процентов.
— Мое требование понятно и справедливо… — начал Виктор.
— Ну, не факт! — не выдержал Андрей Троицкий и тут же прикрыл широкой холеной ладонью рот.
Судья не отреагировала, тем самым окончательно убедив Малышева в сговоре между этими палачами. Пожалуй, только долговязый секретарь, уткнувшийся в компьютер и клацающий по клавиатуре после каждого произнесенного слова, не ополчился против него.
— Факт, — отрезал Виктор. — И вы, как руководящий работник банка, не можете об этом не знать. Вы давно и активно практикуете все эти ваши формулы и механизмы, — он метнул пронзительный взгляд в сторону заволновавшейся мантии. — Это вообще называется кабальная сделка. Вы меня облапошили. Обещали «доступный кредит, разумные проценты, гибкие схемы выплаты»!
Виктор помахал в воздухе цветным проспектом, который раньше был сложен втрое, как рекламная брошюрка. Елена увидела хорошо узнаваемый логотип банка «Астра-Финанс».
Малышев продолжал, размахивая глянцевой рекламкой:
— Узнаете? Это ваши обещания! А ведь на юридическом языке все это называется «публичная оферта»! Вы мне предложили, и я принял ваши условия. И обещания ваши принял. И договор заключил на этих условиях! — Он сделал ударение на слове «этих».
Троицкий демонстративно сдержал зевок, показывая, насколько мало его волнуют эмоции оппонента.
Судья по-прежнему старалась не встречаться взглядом с выступающим Малышевым.
А Виктор несся дальше, заводясь и распаляясь.
Сейчас, сейчас он все им выложит!
— Я поверил вам, вашему банку, вашим обещаниям и предложениям поверил! То есть, юридически выражаясь, акцептовал вашу оферту…
Лена невольно поморщилась от обилия в речи ответчика юридических терминов. Она, будучи кадровым юристом, старалась не злоупотреблять правовой лексикой и не перегружать свою речь звонкими и непонятными простому смертному профессиональными словечками.
А ответчик продолжал, не глядя ни на судью, ни на представителя истца. По мере своего выступления он распалялся все сильнее, всматриваясь в какую-то невидимую другим людям точку над головой судьи. Кузнецова даже один раз попыталась оглянуться, но, увы, ничего, кроме герба и флага, на стене не увидела.
— Я внимательно читал это предложение. В контексте условий предлагаемого договора, банк предоставлял кредитные средства и не требовал от заемщика совершения никаких сверхъестественных действий. — Он перевел дыхание, не отрывая взгляда от Лики, которую явственно видел за спиной судьи. Лика ободряюще улыбалась, и эта призрачная улыбка помогала ему сосредоточиться.
Троицкий снисходительно ухмыльнулся.
— Вот именно — ничего сверхъестественного. Обратите внимание, Ваша честь!
— Продолжайте ответчик. — Лена машинально листала материалы дела.
— Но все эти условия — лишь буквы на бумаге, благие намерения и несбыточные обещания. Банк, по сути своей, был не заинтересован в честном кредитовании. — Малышев брезгливо бросил перед собой рекламку.
— Возражаю! — бодро откликнулся Троицкий, которому порядком надоел этот доморощенный эрудит, прозевавший и кредит, и квартиру и теперь корчивший из себя Цицерона.
— Я прошу вас, Малышев, выступать по сути предъявленного иска и заявленного вами встречного иска, — сдержанно поправила выступавшего судья.
— Ну как же вы не поймете, в этом суть и есть! — Виктор взмахнул бумагами и продолжил, подходя к самой сути своего требования: — Так вот, они предлагают заем. Объявляют условия. Проценты более-менее приемлемые. Правда, и меньше никто не дает. Считаем, вроде вполне сносно, нормально, короче. Работаем, платим, все соблюдаем. Все довольны.
— Ну если бы все были довольны, так и исков бы не было, — не удержалась Лена.
— О, как вы правы! — Малышев захлопал в ладоши, чем вызвал очередной приступ зевоты у Троицкого. Ему все больше хотелось скорее прекратить этот цирк, закрыть очередное дело, очередного рядового должника и еще раз попытать удачи с этой симпатичной «Фемидой». Он, не скрывая своих самых тайных желаний, рассматривал каждый изгиб Лениного тела. Ну, по крайней мере, то, что можно было увидеть под балахоном-мантией.
То ли в ответ на его пристальные разглядывания, то ли на малышевские панегирики, Кузнецова передернула плечами и поправила прическу. Ободренные этим жестом, мужчины продолжили обмениваться колкостями.
— Вы правы, ваша честь! Таких, как я, не один и не два. Нас десятки в этом банке, сотни в нашем городе, тысячи по всей стране. И я здесь защищаю не только себя, но и тех, кто был так же завлечен, обольщен и обманут!
— Ну! Это уж слишком! Ваша честь, я протестую. Какое право имеет ответчик обвинять нас в обольщении и обмане? — Троицкий обиженно насупился, изобразив свое недовольство, возмущение и протест.
Судья устало откинулась на спинку стула и ответила:
— Господин Малышев, ответчик, я в очередной раз вынуждена вас просить не отвлекаться, а излагать суть. Только суть. Иначе мне придется ограничить ваше выступление. Ясно? — Она убрала руку, и глаза ее недобро блеснули.
Малышев кивнул:
— Да-да! Сейчас самое главное. Так вот, все эти люди пострадали из-за своей невнимательности и наивности! Они поверили банку и закону. И поплатились за это полным разорением. И еще, — он тяжело сглотнул и глухо по слогам произнес: — У-ни-же-ни-ем!
Лена только сейчас вдруг осознала, что именно «унижение» для этого странного ответчика Малышева самое страшное в этом споре. Она вновь попыталась его разглядеть и понять смысл его речи. И, словно почувствовав наконец-то проявленное к нему внимание, Виктор заключил:
— Им постоянно начисляются пени за просрочку, штрафные санкции, проценты на проценты и бесконечное повышение ставки! И главный вопрос — насколько это законно?
— Абсолютно. Читайте внимательнее договор. — Троицкий хмыкнул.
— Именно! — Малышев выхватил из папки стопку листов и замахал ею: — Читаем внимательно договор, в котором сказано, что отношения между сторонами регулируются Настоящим соглашением, Гражданским Кодексом, законами РФ и Конституцией. Я не буду сейчас отвлекать уважаемый суд вопросами о том, почему банкиры в таком порядке выстраивают приоритеты. На первом месте их договор, а на последнем Конституция страны. Неудивительно, что эти люди забыли заглянуть в нее и заодно в Гражданский кодекс и понять, что договор — это не кабала! Не каторга! А банковская деятельность — не ростовщичество! Итак, Конституция и Гражданский Кодекс гарантируют свободу договора. А если говорить еще точнее, то в случае нарушения прав одной из сторон по договору существует право оспорить как само соглашение, так и его условия. Поэтому я требую признать договор кабальным, совершенным на абсолютно невыгодных условиях, которые к тому же менялись без согласования со мной как стороной по договору. Но главное, признать его… — Он сделал паузу, повернулся к истцу: — Ничтожным!
— Как? — Троицкий поднял брови.
Лена удивилась не меньше, но судья обязана сдерживать эмоции. Она лишь сплела пальцы перед собой и чуть прикрыла глаза:
— На каком основании, ответчик?
— Этот договор, по которому с меня требуют отдать квартиру и все, что у меня есть, не соответствует закону.
— Уточните, ответчик, вы требуете признать ничтожным весь договор или условия договора о взыскании неустоек в виде повышенных процентов?
— Справедливости ради стоило бы признать весь договор ничтожным, но я не банкир и не собираюсь отбирать у них все имущество и деньги. Напротив, я хочу получить то, что мне причитается по закону и справедливости. Ведь я брал кредит, чтобы приобрести квартиру. Я выплатил всю ее стоимость и проценты за предоставленный кредит. А с меня потребовали еще и еще. Вот эти требования и не основаны на законе.
Малышев порылся в своей папке и вытащил лист, который тут же протянул судье:
— Я прошу суд учесть это решение высшего арбитражного суда, в котором четко указано, что подобные действия и комбинации с процентами не основаны на законе. Этим решением впервые российский суд дал правовую оценку бессовестности банкиров. А если говорить юридическим языком — создал прецедент. Согласно Цицерону: «Прецедент — это правило, возведенное в закон!» Поэтому я прошу вас учитывать это решение и поступить так же, как ваши коллеги. Я имею в виду по закону и по справедливости. У меня все. — Он устало опустился на лавку. Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листков дела, которое пересматривала судья.
Троицкий подал голос:
— Тем не менее позиция банка не меняется. Ни отсрочка, ни рассрочка не спасут заемщика Малышева. Да к тому же он и не признает себя должником. В этой ситуации мы настаиваем на своих первоначальных требованиях, но меняем сумму. — Он сделал паузу и протянул сразу два документа: судье Кузнецовой и ответчику Малышеву. Юрист хитро ухмыльнулся: — Как говорится, во время пути собачка могла подрасти. То есть за время рассмотрения дела в суде и красноречивых выступлений ответчика сумма долга лишь выросла. Итого, ответчик должен тринадцать миллионов двести восемьдесят две тысячи пятьсот четыре рубля. Поскольку таких средств у ответчика нет, а единственное ценное имущество, принадлежащее ему, — это квартира, то мы требуем обратить взыскание на эту недвижимость и принять решение о его немедленном исполнении. И, конечно же, встречный иск мы не признаем. Ничего сверх положенного по договору. И закону, — назидательно заявил представитель банка.
— Что-то добавите?
— Нет. Все написано и сказано.
— Вы, ответчик? — Лена кивнула Малышеву.
— Мне тоже нечего добавить. Ведь слезы моих детей, потеря любимой и отчаяние от бессилия — не являются аргументами в судебном споре. А кроме этого и очень слабой надежды, у меня ничего и не осталось. Истец прав. Только квартира… — Он устало опустился и обхватил голову руками.
— Суд удаляется для принятия решения.
Бух! — ударил судейский молот.
Выслушивать решение неприятно и тяжело, но ждать его вынесения еще труднее. Особенно когда вы точно знаете, что ожидание не будет вознаграждено радостным событием. Так ждут у постели умирающего, ждут казни по состоявшемуся приговору, так же ждут надвигающийся ураган, и так ждал Малышев фатального для него решения суда.
Совещательная комната — святая святых. Алтарь судопроизводства. Жертвенник. Здесь для судьи наступает момент истины. Встреча совести и кодекса. Лена Кузнецова налила в чашку давно остывший чай и с огромным удовольствием его выпила. Ей предстояла нелегкая задача. Хотя, честно говоря, иных судьи и не решают. Лена включила компьютер, открыла нужный файл — стандартную болванку судебного решения «слушали-постановили» — и быстро застрочила на клавиатуре. Она создавала новый закон. Ибо каждое решение суда — это закон. Этот закон, как и десятки уже вынесенных ею решений, не будет носить ее имя, как, например, в США, но должен утверждать справедливость, какой бы неоднозначной она ни выглядела внешне.
«Суд обязан быть бесстрастным!» — твердила про себя судья Кузнецова.
— Но не бессердечным! — парировала усталая женщина Лена.
Через два часа и двенадцать минут Лена поставила точку и нажала кнопку «Print».
Из черного чрева скрипучего принтера появились теплые листки.
— Оглашается решение суда! — Лена постаралась вложить в эти слова как можно меньше эмоций, дабы сэкономить силы для прочтения своего длинного опуса. Она принялась читать негромко, но отчетливо.
Виктор слушал внимательно, ловя каждое слово и пропуская его через сердце и душу. Он был готов к худшему, надеялся на компромисс, не верил в закон, но мечтал о справедливости и совершенно не рассчитывал на то, что услышал от казавшейся ему предвзятой судьи:
— Рассмотрев в открытом судебном заседании исковое заявление о взыскании заемных денежных средств, а также процентов за обслуживание кредита, штрафных санкций и пени за просрочку исполнения принятых по договору займа обязательств, а также встречного иска о признании договора ничтожным в силу несоответствия требований и положений договора действующему закону, суд под председательством федерального судьи Кузнецовой постановил. Обстоятельства дела… — Судья сделала глубокий вдох и в тексте приговора логично сформулировала все то, что пытался рассказать Виктор в своем длинном и путаном выступлении. В принципе она пересказала все верно. Узнал, прочитал, ознакомился, обратился, принял решение, согласился с условиями, подписал договор, получил деньги, оплатил квартиру, выплачивал, опоздал, допустил просрочку, получил уведомление, продолжил оплачивать, снова опоздал, не смог оплачивать, получил предупреждение, не ответил на претензию и наконец возразил на предъявленные исковые требования. Вроде все перечислила, но уж больно сухо, без эмоций, равнодушно. Виктор сник. А Троицкий тем временем все внимательнее и внимательнее вслушивался в монотонный голос судьи.
Интересно, к чему она ведет? Андрей пытался спрогнозировать итог и, честно говоря, не смог. Он ходил в суды отнюдь не первый год и повидал десятки судей. Но эта Лена Кузнецова отличалась от всех. И не потому, что она была гораздо симпатичнее своих сестер в мантиях — в ее глазах мерцали почти невидимые яркие искорки, которые сводили Троицкого с ума.
Предложи сейчас Елена отказаться от иска к этому никчемному Малышеву в обмен на свое расположение и симпатию, Троицкий ни мгновения не колебался и бросил бы к ее ногам не только интересы своего банка, но и свою жизнь. Ну, положим, не жизнь, но точно чем-нибудь да пожертвовал бы. Хотя стоило дослушать судью, чтоб окончательно понять, нужно ли чем-то жертвовать или можно завоевать эту строптивую девицу и меньшими жертвами.
Кузнецова продолжала:
— Таким образом, установлено, что обстоятельства изменились настолько существенно, что должник не мог оплачивать такие проценты. Принимая во внимание представленные истцом расчеты взыскания процентов и штрафных санкций, а также формулы определения повышения процентных ставок по мере роста задолженности, суд приходит к убеждению, что данные расчеты производились по ставкам, формулам и методикам, используемым банком, но не подтвержденные действующим Гражданским кодексом и не основанным на законе.
Вот оно! Ключевое слово «не подтвержденным». Троицкий ухмыльнулся. Да, видимо, придется жертвовать гораздо большим, а может быть… Он снова ухмыльнулся… ничем и не придется жертвовать. Кто сказал ему, что эта женщина вообще согласится принять его жертвы и дать хоть что-то взамен?! Странная блуждающая улыбка уже не сходила с его лица до конца оглашения решения.
— Безусловно, банк, как финансово-кредитная организация, имеет право назначать проценты за пользование кредитом и даже предусматривать штрафные санкции за просрочку выплаты процентов и кредита. Но сумма таких штрафных выплат не может ни при каких обстоятельствах превышать суммы кредита, а штрафные санкции быть значительно выше самих процентов, назначенных к выплате за пользование кредитом!
Малышев окончательно запутался. Он силился понять, что означает эта судейская мантра. Почему так витиевато? Начинает с процентов и заканчивает процентами. Лучше бы ответила, что же будет с квартирой! Это главный вопрос. Вопрос жизни и смерти! Он снова обхватил голову руками и стиснул виски.
— Исходя из вышеизложенного, суд принял решение… — Кузнецова перевела дыхание и сделала глоток воды из стоявшего на столе стакана. — Отказать в заявленных истцом исковых требованиях. Встречный иск удовлетворить частично. Считать основные условия договора полностью исполненными сторонами. В отношении дополнительных требований банка о начислении, помимо основных, предусмотренных договором повышенных штрафов и процентов применить положение Гражданского кодекса о недействительности в силу ничтожности требования, не основанного на законе.
Судья остановилась и подняла глаза от текста, посмотрев внимательно сперва на улыбающегося Троицкого, а затем на скисшего окончательно Малышева:
— Стороны, вам понятно решение суда?
— Понятно, — хмыкнул юрист банка.
— М-м. Я не знаю. Не до конца… Не могу сказать… — Ответчик морщил лоб и тер виски.
— Что вам неясно в решении, Виктор Иванович? — Кузнецова всматривалась в этого раздавленного жизнью человека, который и сейчас был чем-то смущен.
— Ну… Я хотел бы понять, что будет с квартирой? — Виктор собрался и смело посмотрел в глаза судьбе.
— Разъясняю по просьбе ответчика, — почему-то обратилась судья к Троицкому. — Ваша квартира остается в вашей собственности, так как суд считает кредит, проценты по нему и даже штрафные санкции выплаченными полностью. Договор исполнен. Никакие дополнительные платежи сверх того взиматься не должны. Теперь ясно решение?
— Очень! — прошептал ответчик и выбежал из зала.
— Стойте! Куда? — Судья, не ожидавшая такого поворота, попыталась остановить Малышева.
Но Виктор ничего не слышал и не видел.
В мозгу стучал вердикт: отказать! Квартира остается! Договор исполнен! Лика, Ликушка, нежная, любимая маленькая девочка, спасибо тебе! Это сделала ты, моя родная! Ты будешь всегда со мной! Спасибо!!!!
Кузнецова встала и, не глядя на Троицкого, не спеша прошла в кабинет. На пороге оглянулась. Искорки вспыхнули в ее глазах:
— Спасибо, Андрей Иванович! Вы преподали мне хороший урок.
— Я? За что? Какой урок? Ваша честь… Лена… Что вы? Наверное, это я должен вам говорить спасибо за урок! — Троицкий, возможно впервые за время этого процесса, почувствовал какое-то неприятное жжение в груди. Может, это и есть Совесть?
Он не жалел о своем проигрыше. Его поблагодарила та, ради которой он готов был даже пожертвовать своим теплым местом. А с шефом он объяснится. В конце концов, этот Малышев и так не слабо раскошелился. Ну не всегда удается банку оторвать квартиру с руками, ногами и кошельком заемщика.
Обливаясь слезами, Натка сделала еще одну попытку выудить ключ из унитаза, но, как и все предыдущие, эта тоже закончилась неудачей — рука нырнула в отвратительно холодную воду и нащупала шершавое дно…
Смыл, паршивец, смыл, смыл! Натка выскочила из туалета и схватила попытавшегося увернуться Сеньку за ухо.
— Смыл?! — закричала она.
Сенька, покраснев от натуги, кивнул.
— Мобильник мой где?! — Натка отпустила его ухо и заметалась по комнате в поисках телефона.
— Тоже смыл, — пискнул сын, предварительно спрятавшись за кресло. Он так удачно нашел укрытие, что Натка, как ни скакала вокруг этого кресла, не могла до Сеньки дотянуться.
— Ты мне жизнь сломал!
— Мам, не психуй…
— Что ты понимаешь?!
— Мам, я все понимаю!
Натка запустила в Сеньку диванной подушкой и вдруг вспомнила, что, кроме мобильника, в доме есть еще телефон — домашний. Она ринулась к тумбочке, на которой он стоял, но, схватив трубку, с отчаянием поняла, что не помнит ни одной цифры из телефонного номера Влада, потому что привыкла его набирать одним нажатием кнопки.
— Господи… — Натка села на пол и заревела в голос, обхватив голову руками. — Господи, да за что же мне все это…
Сенька выполз из укрытия, на четвереньках опасливо подобрался к ней и обнял.
— Отстань! — простонала Натка. — И без тебя тошно.
— Без меня, мам, тебя бы уже убили.
— Кто, господи?! Что ты несешь?! — В новом приступе рыданий она повалилась на пол — на старый, драный линолеум, пахнущий отчего-то кошками…
Сенька неуверенно погладил ее по ноге.
Раздался резкий звонок в дверь.
Натка вскочила.
— Мам, не отвечай, — взмолился Сенька, вцепившись ей в ногу. — Мама-а!!!
Волоча его по полу, она бросилась к двери. В мутном окуляре глазка увидела злое лицо Влада и истерично задергала дверь.
— Влад! Владик! Я сейчас! Сенька случайно выбросил ключ, а тут замок старый! Я взломаю его, ты только не уходи!
— Я сам взломаю, — глухо отозвался Тишко. — У меня есть инструменты.
И она увидела, как он достал из кармана то ли маленький ломик, то ли отмычку.
И еще она увидела дикий страх в глазах Сеньки.
— Нужно позвонить Лене, — пробормотала Натка.
— Я звонил, у нее телефон отключен. Она, наверное, на заседании. — Сенька выудил из кармана мобильник и протянул Натке: — Звони в полицию, мам…
Она взяла телефон и одной кнопкой — как привыкла, набрала номер единственного человека, который мог ей помочь.
— Таганцев, — прошептала она, услышав на том конце громогласное «Слушаю!». — Миленький! Меня убивают… Сына спаси…
В замке со страшным скрежетом орудовал то ли лом, то ли отмычка… Натка почувствовала, как от страха теряет сознание.
— Мам, если к двери шкаф подтащить, он не сразу войдет, — услышала она, будто сквозь вату, голос Сеньки.
Никогда еще чувство усталости не сопровождалось у меня такой восхитительной эйфорией.
Летать хотелось. Громко петь. Крикнуть: «Наша взяла!» — и победно подпрыгнуть.
Никогда, как мне казалось, я не выносила такого верного решения.
Увидев счастливые глаза Виктора Ивановича Малышева — глаза, в которых прежде не было жизни, только боль и безнадежность, — так вот, увидев их счастливыми, я поняла, что все сделала правильно.
Ради таких моментов стоит жить.
И моя мантия, как белый халат врача, — чтобы спасать жизнь. Чтобы глаза становились счастливыми вот так, сразу после нескольких моих фраз — точных, выверенных и справедливых…
А еще у меня осталось чувство, что я сделала что-то запретное.
Бросила вызов.
Другими словами — создала прецедент.
В кабинете я первым делом запустила вентилятор и сняла мантию.
Включив чайник, скинула туфли, без сил упала в кресло и положила ноги на стол, ощущая, как отливает от них кровь и легкость приходит на смену усталости.
Вот только дверь запереть я забыла, и ее тут же, без стука, приоткрыл Троицкий.
Я сбросила со стола ноги с такой поспешностью, что смела на пол письменный прибор с ручками, карандашами и прочей канцелярской лабудой. Это хозяйство с грохотом покатилось по кабинету под насмешливым взглядом Андрея Ивановича.
— Извините, что без стука, — с искренним раскаянием произнес он и, наклонившись, начал собирать ручки.
Я смотрела на его широкие плечи, обтянутые белым льном, и молчала, потому что — не скрою — мне нравилось, что он ползает передо мной на коленях. Под столом я нащупала туфли и втиснула в них уставшие ноги.
Черт принес… эту проигравшую сторону. Что ему теперь — предлагать кофе? Или обосновывать свое решение?
В любом случае я не собираюсь Троицкому ничего объяснять.
Он наконец разогнулся, поставил на стол пластиковый стакан и с тихим стуком сгрузил в него карандаши и ручки.
— Браво. Это было блестяще, — сказал Троицкий без тени иронии.
Меня пот прошиб, так как я в первую секунду решила, что это «браво» относится к моей ковбойской позе, в которой он меня застал. Но лицо Троицкого было настолько серьезным, что вывод напрашивался один — его слова относятся к моему приговору.
Не в его пользу.
— Иронизируете? — с усмешкой поинтересовалась я.
— Ничуть. — Он сел напротив — расслабленный, как всегда, и, очевидно, уверенный в своей мужской неотразимости.
— Ваше право обжаловать приговор в Мосгорсуде.
Андрей Иванович пожал плечами, словно давая понять, что приговор для него — дело второе.
— Я не хочу говорить о работе, — подтвердил он мою догадку.
Я вдруг смутилась, вспомнив, что так и не проконсультировалась у Натки, как вести себя в случае настойчивых мужских ухаживаний.
— Думаю, мой приговор не стал для вас неожиданностью, — стараясь не смотреть на Андрея Ивановича, я перевела разговор в деловое русло. — Если честно, я очень рада, что имею возможность трактовать закон, не нарушая общечеловеческих…
— Лен, — он накрыл мою руку теплой и мягкой ладонью. — Ну его, этот закон… Поехали посидим где-нибудь… Отпразднуем торжество этих… общечеловеческих норм морали и прочих сантиментов. И принципов.
— Вы серьезно?
Мне стало вдруг весело.
— Разве с таким лицом шутят?
— Господи… — Я не сдержалась и, стиснув виски пальцами, захохотала.
Троицкий кисло улыбнулся, как бы поддерживая мое веселье.
— Ой, извините… — Чтобы унять приступ смеха, я плеснула в чашку горячей воды из вскипевшего чайника и сделала маленький глоток. — Простите… Просто… я никогда еще не праздновала с проигравшей стороной в ресторане…
— Надо же когда-нибудь начинать, — перебил меня Троицкий.
— Вы меня что, клеите? — глядя на него в упор, напрямую спросила я.
— Клею, — кивнул он. — Кадрю и всячески обрабатываю.
— Зачем?! Я ведь уже вам не нужна. Как судья, я имею в виду.
Он встал и, лихо засунув руки в карманы брюк, прошелся по кабинету разухабистой походкой отъявленного хулигана. Вентиляторные потоки теребили его короткие волосы.
— Вот хоть убей, Лен, не вижу я в тебе судью. И никогда не видел… Только красивую женщину.
— Да ладно. Я никогда не была красавицей.
Он резко остановился и, облокотившись о стол, навис надо мной — приятной, симпатичной и хорошо пахнущей глыбой.
— Ты себе цены не знаешь, — мелодраматичным тоном произнес он, снова вызывая у меня желание захохотать.
Если бы не уроки Кирилла, я наверняка поверила бы этому «ты себе цены не знаешь».
Но я теперь тертый калач. Поэтому сказала:
— Вы зря теряете время.
— Почему?
— Потому что все это у меня уже было — греческий профиль, Шнитке, рестораны, Париж и «ты самая красивая».
— Что, обожглась?
— Еще как. У вашего брата — с деньгами и внешностью — как-то не очень с теми самыми моральными принципами. Нет их!
— Ты рассуждаешь как старорежимная барышня.
— Я такая и есть.
— Тогда выходи за меня замуж.
Он сказал это совершенно серьезно, без тени иронии.
Я уставилась на него в полной растерянности, чувствуя, как вспотела спина.
— Если ты не можешь со мной поужинать просто так, то выходи за меня замуж, — повторил Андрей Иванович.
— Ничего, что мы видимся в третий раз? — уточнила я.
— Нормально. Тем удивительнее будут открытия…
Сказать, что он был неприятен мне, я не могла…
Я вообще ничего не могла сказать себе, кроме того, что мне отчаянно не хотелось ни за кого замуж.
На данный момент, во всяком случае.
Ипотеку брать не придется, хихикнул кто-то внутри меня, — у него денег на три квартиры хватит…
— Ну? Что ты молчишь?
— Прикидываю. Мне квартира нужна, машина хорошая…
— Договорились.
— А еще я собираюсь пару-тройку детишек усыновить… А если серьезно, Андрей Иванович, мне кажется, я люблю другого человека.
— Того, с тюльпанами, что ли?
Я встала, давая понять, что этот цирк мне надоел.
До смерти…
Он достал из кармана ключи от машины, поиграл ими с задумчивым видом.
— Значит, у меня никаких шансов?
— Слушайте, да идите вы… — вырвалось у меня, оттого что надоело выкручиваться и уходить от ставшего вдруг неприятным разговора.
— Я все понимаю… Тебе надо подумать. Я подожду. — Он поцеловал мне руку, едва коснувшись ее прохладными губами, еще раз многозначительно повторил: — Я подожду… — и ушел, мягко прикрыв за собой дверь.
Я опять вскипятила чайник и сделала себе кофе. Тройной крепости.
Осталось горькое ощущение, что я обидела хорошего человека. Во всяком случае — неглупого. И нежадного.
— Ну и ладно, — пробурчала я вслух. — Я его вижу всего-то в третий раз!
До зуда в руках захотелось позвонить Говорову. Я даже телефон достала, но в последний момент передумала.
Старорежимные барышни никогда не звонят первыми.
Мобильник вдруг завибрировал у меня в ладони в беззвучном режиме.
— Кит, — улыбаясь, сказала я, — я только что отказала одному банкиру…
— Елена Владимировна, — громыхнул бас Таганцева, — я с нарядом мчусь к вам домой.
— С каким нарядом, душа моя? Со свадебным?
— С Наткой беда, — отрезал Константин Сергеевич и отключился.
После третьего удара шкаф начал медленно крениться на нее.
Она подперла его спиной, понимая, что выдержит еще от силы минуту-две, а потом убийца — ее Владик, ее принц и мечта — ворвется в квартиру и разрядит обойму в нее и Сеньку.
Соседи не помогут — они почти все на работе.
И Таганцев вряд ли успеет…
Господи, если бы она знала, что смазливое личико, хорошая фигура, легкий нрав и стремление к счастью могут иметь такие последствия…
Глухие удары в дверь становились все сильнее, шкаф больно ударял в спину…
То, что Тишко проделывал все это молча, без уговоров и угроз, было особенно страшно и не оставляло никаких шансов на спасение.
Он пришел убивать свидетелей. Его ничто не остановит. Он сделает свое дело и успеет скрыться до того, как нагрянет полиция.
Так всегда бывает в кино.
Сенька убежал на кухню, и его не было уже пару минут.
— Сенька! — хрипло крикнула Натка. — Открой окно и кричи: «Помогите!» Слышишь?! А лучше — «Пожар!» А еще лучше — устрой его, этот пожар, ты сумеешь!
Последний удар оказался особенно сильным — видимо, Тишко вложил в него всю свою злость.
Шкаф сдвинулся на несколько сантиметров, образовав между косяком и дверью жуткий зазор.
— Помогите! — простонала Натка.
Из кухни прибежал Сенька и, прячась за шкафом, стрельнул из игрушечного ружья в щель какой-то темно-коричневой жидкостью.
Тишко вскрикнул и выматерился.
Остро запахло уксусом.
— Жалко, эссенции нет, — шепнул Сенька, — только фигня бальзамическая… Все равно глаза щипать будет.
В ответ прозвучал выстрел. Один, второй, третий…
Зеркало, висевшее напротив злополучной щели, разлетелось вдребезги.
Почти одновременно послышался топот на лестнице и жуткие крики:
— Оружие на пол! Руки за голову! Не двигаться!
— Ну, вот и полиция приехала, — деловито произнес Сенька, по-киношному дунув в ствол своего ружья. — Не прошло и полгода…
Натку приводили в чувство всем скопом и всеми возможными методами — нашатырем, коньяком, валокордином, уговорами, холодными компрессами и даже пощечинами.
Вообще-то она давно пришла в себя, но боялась это показать.
Как она посмотрит Лене в глаза?
А Таганцеву?!
А Сеньке?!
— Лучше бы я умерла… — прошептала она после очередного Лениного похлопывания по щеке.
— Без тебя будет скучно жить, — ответила Лена и сунула сестре под нос не ватку, а целый пузырек с нашатырем.
Натка задохнулась, закашлялась, открыла глаза и села.
Сеньки в комнате не было — только Лена, Таганцев и тот парень — «не супермен», который утром встречал у подъезда сестру.
У него были умные, серые, насмешливые глаза, и почему-то именно перед ним Натке стало особенно неудобно.
— А Сенька где? — спросила она.
— На кухне. Наверное, бомбу очередную делает, — усмехнулась Лена, присаживаясь рядом с ней на край дивана.
— Ты как? — спросил Константин. — Может, все-таки врача вызвать?
Не отвечая, Натка встала и побрела на кухню.
За ней гуськом пошли все остальные.
Сенька, свернувшись калачиком, спал на крохотном кухонном диванчике.
— Умаялся, бедный, — сказал за Наткиной спиной Таганцев.
— А давайте чаю попьем! — предложил парень с серыми глазами — Кит, кажется.
И по-хозяйски включил чайник.
— Я вот чуть-чуть не успел этого гаврика арестовать! И его сестрицу распрекрасную! — Таганцев намазал огромный ломоть хлеба маслом, подумав, бухнул на эту конструкцию две ложки малинового варенья, смачно откусил и, жуя, продолжил рассказ: — Преступная группировка, а не семейка. Ольга раньше гримером работала, вот и пустила свое умение в ход. Они с братцем такую схему придумали: он дамочек обольщает, по типажу на сестру похожих, а она мужичков клеит, похожих на братца. Потом тырят у своих жертв паспорта, делают грим — копия, от фото в документе не отличить, — и… берут кредиты! Страшно представить, сколько нахапали. Десятки миллионов! Подписи тоже научились подделывать, не отличишь.
— Да… — вздохнула Лена. — На человеческом одиночестве и поисках любви они делали деньги.
— На человеческой глупости, — поправил ее Говоров.
Таганцев мельком глянул на Натку, вспыхнувшую при этих словах, и подумал — не глупости, а наивности. Милой, детской наивности, которая так нравится ему в сочетании с прелестным личиком и вызывающе роскошной фигурой.
— У меня, кстати, акт экспертизы есть, что подпись Натальи Владимировны поддельная. — Он похлопал себя по карманам, достал поочередно ключи, жвачку, какие-то квитанции, чеки, еще что-то вроде носового платка и только потом — сложенную вчетверо экспертизу.
— Помял, зараза, — пробормотал Константин и тут же капнул на лист вареньем. — Да что же это! — Он запихнул бутерброд целиком в рот и проглотил, почти не жуя.
— Ладно, — махнул рукой Говоров. — У Тишко и без этого такой наборчик, что он до старости тюремный быт изучать будет. Незаконное владение оружием, покушение на убийство, мошенничество в особо крупных размерах группой лиц по предварительному сговору и т. д. и т. п.
— Вот именно — и тэ дэ и тэ пэ, — пробормотал Константин, слизывая с экспертизы варенье и бережно расправляя лист на сгибах. — Классический случай с этим Тишко. Одно преступление влечет за собой другое — более тяжкое. Начал с мошенничества и чуть не закончил убийством.
— Лен, дай ему пожизненное, — всхлипнула Натка.
— Сколько обвинение попросит, столько и дам, — улыбнулась Лена, с нежностью глядя на Говорова.
Ну все, про себя усмехнулся Таганцев, семейственность в нашем районном суде поперла…
— А вообще это дело буду рассматривать не я, — сказала Лена, — потому что ты моя сестра.
Ночью меня разбудила Ната.
Села на мою кровать и бесцеремонно потрясла за плечо.
— Лен, ты не спишь?
Я не стала острить и ворчать на нее не стала — списала временное помутнение рассудка на стресс.
Впрочем, у Натки и то и другое — постоянные атрибуты жизни.
— Что стряслось? — сонно спросила я.
— Да нет… у меня пока ничего нового… Я тут подумала, а вдруг он Асю тоже убил?
— Что значит — тоже? — привстала я.
— Ну, меня же он пришел убивать! Сперва хотел выманить и по-тихому… А когда я не пришла, у него нервы сдали, и он сюда примчался! Тишко запаниковал, понимаешь! Он начал убирать свидетелей — неосторожно, глупо убирать! А главная опасность для него — Ася! Во-первых, она в полицию собралась идти, во-вторых, у нее осталась копия его блокнота…
— За последнее время ты сделала настоящий прорыв в аналитическом мышлении, — пробормотала я. — Но ты же сама сказала — Ася прячется у подруги. И потом, откуда Тишко мог знать про копию?
— Ой, боюсь, — вздохнула Натка и нырнула ко мне под одеяло. — Вдруг с ней что-нибудь…
— Цела твоя Ася, — перебила я. — Тишко с тебя начал устранять свидетелей, потому что ты… его последний «эпизод», понимаешь? До тебя проще всего добраться… И потом, ты его больше всех достала.
Натка обиженно засопела. Наверное, считала, что такая прелесть, как она, не может никого достать. Даже преступника.
— Лен… — тихо позвала она, когда я задремала. — А как ты думаешь, я Косте все еще нравлюсь?
— Натка, ты неисправима.
— Исправима. Мне теперь только мужчины в погонах нравятся.
— Завтра звони своей Асе — и шагом марш к мужчинам в погонах, заявление писать. На Тишко. А еще лучше — и других пострадавших прихватите. Хотя… ему теперь и без ваших заявлений не сладко придется.
— Лен… Мне почему-то кажется, что Владик меня любил… по-своему.
— Тьфу! — подскочила я. — Иди спать! У меня завтра тяжелый день.
Натка встала и побрела к дивану. Глядя на ее понурую спину, я подумала, что опять обидела сестру, разрушив зыбкую иллюзию о некой безумной любви, при которой хочется обмануть, надуть, облапошить, а потом пристрелить объект своей страсти.
Ремонт я все-таки начала с кухни.
В субботу смыла старую побелку с контуром Австралии, а в воскресенье утром…
В воскресенье утром к северу от «Зеленого континента» я обнаружила нечто, отдаленно напоминающее очертания статуи Свободы…
Глядя на потолок, я без сил опустилась на стул, чувствуя, что слезы капают на пол, дополняя водопад, низвергавшийся с потолка.
За тазиком бежать сил не было. А в особенности их не было на очередной разговор с Надеждой Степановной.
— Господи… — пробормотала я. — Да за что мне все это…
В дверь и на мобильный позвонили одновременно. Я поплелась открывать, машинально ответив:
— Да…
— Эту Ольгу, сестру Тишко, арестовали! — сообщил радостный Наткин голос. — Мне Костик только что позвонил. А еще мы с Асей, Машей, Настей, Дашей и Катей написали заявление в полицию!
Насилу справившись с новым замком, который пришлось вставить вместо старого, раскуроченного Тишко, я уставилась на огромную банку краски с ярким иностранным названием.
— И почему у тебя глаза на мокром месте? — озабоченно спросил Говоров, укладывая на банку букетик фиалок.
— У меня… там… — я кивнула на кухню, — Ниагарский водопад из статуи Свободы…
— Чего у тебя, Лен? — не поняла Натка.
— Я потом перезвоню, — пробурчала я и отключилась, хотя вопрос ареста сестры Тишко и заявление на него в полицию, наверное, должен был волновать меня больше, чем потоп.
Никита, не разуваясь, быстро прошел на кухню и, задрав голову, присвистнул.
— М-да… А я тебе краску решил подарить для потолка. Цвета топленого молока.
Я понюхала букетик фиалок.
Они пахли свежестью и надеждой на более счастливую жизнь — с ремонтом, душевным покоем и… новыми соседями.
Никита принес таз из ванной, пристроил его под монотонной капелью и, засучив рукава, тряпкой стал собирать воду.
Я попробовала представить на его месте Троицкого и улыбнулась.
— Смешно? — заметив мою улыбку, спросил Никита, продолжая орудовать тряпкой. — А я, между прочим, в цирк вас хотел позвать, с Сенькой…
— Сенька с Наткой, — вздохнула я. — Она его в последнее время ни на шаг от себя не отпускает. А мне цирка и дома хватает.
Говоров в последний раз отжал тряпку, отбросил ее в угол и решительно направился к выходу.
— Ты куда? — без особого интереса спросила я.
— На кудыкину гору, — буркнул он, захлопнув за собой дверь.
Я принялась изучать инструкцию к краске, мелким шрифтом набранную на этикетке. Она обещала «плотную укрывистость, экологичность и долговечность красочного покрытия».
В прихожей хлопнула дверь, вернулся Говоров.
— Мне никто не открыл, — сообщил он.
Мы помолчали минуту — я, продолжая читать этикетку и стараясь не зареветь, он — словно собираясь с духом, чтобы что-то сказать.
— Хорошая краска, спасибо, — сказала я наконец. — Надеюсь, когда-нибудь пригодится.
— Слушай, переезжай ко мне. — Никита произнес это так буднично, будто предложил чаю попить. — Правда, переезжай… С такой соседкой ловить нечего, — кивнул он на потолок.
— А с тобой… — я пристально посмотрела ему в глаза. — С тобой что мне ловить?
Он смутился, отвел взгляд и отошел к окну.
— Извини… — Говоров потарабанил по подоконнику пальцами. — Я не подумал. Со мной действительно ловить нечего. Никаких перспектив, одно разбитое корыто.
Он покосился на таз, в который с размеренностью метронома капала вода, и, чеканя шаг, пошел к выходу.
— Никит, я совсем не то хотела сказать…
Ответом мне стала с грохотом захлопнувшаяся дверь.
Я действительно не то хотела сказать. Я пошутила… По-дурацки, но пошутила.
Я бросилась догонять Никиту, но у двери остановилась.
В конце концов, почему Троицкий только для того, чтобы со мной поужинать, предлагает замужество, а Говоров хочет, чтобы я к нему переехала, не уточнив, на каких основаниях…
Я развернулась и побрела в комнату.
Привычно набрав номер аварийной службы, я довольно скандально сообщила, что у меня потоп, и если в доме немедленно не начнется капитальный ремонт — «уж поверьте, я знаю, что с этим делать»…
Через неделю у нас начали менять трубы, проводку и красить стены в подъезде. Наверное, это не имело никакого отношения к моему звонку — просто время пришло, — но мне почему-то казалось, что это моя заслуга.
Никита не звонил и не приходил. В суде я его тоже не видела.
За эту неделю я вдруг поняла, что готова переехать к нему безо всяких на то оснований. Во всяком случае — юридических.
Мне достаточно того, что я думаю о нем каждый день…
А одну фиалку засушила между страницами «Вестника РГГУ», как старорежимная барышня.
Они сидели за стеклянной перегородкой вдвоем — Влад и его сестра Ольга.
Приставы охраняли их, словно опасных преступников. Впрочем, преступниками они еще не были, следствию предстояло доказать это в гласном открытом судебном процессе. Презумпция невиновности распространялась на всех. Для Лены, несмотря на обязанность судьи быть объективной и беспристрастной, это было очевидно, но по-человечески свой вердикт она уже вынесла: «Виновны!»
У Натки, напротив, явно теплилась надежда на то, что произошло какое-то досадное недоразумение и ее Влада вот-вот освободят. Она не растаяла, даже когда Тишко и Максимову ввели в зал суда и, запустив в стеклянную будку, сняли с них наручники, выставив усиленный караул.
Наташка старалась не смотреть на Влада, но постоянно чувствовала на себе его сверлящий, пристальный взгляд.
— У него еще совести хватает пожирать тебя глазами! — тихо возмутилась Лена, впервые присутствовавшая на суде как зритель, а не как судья.
Еще в зале в качестве вольных, но равнодушных слушателей сидели Таганцев и Говоров, а также журналисты, потому что процесс был открытым и в какой-то степени показательным. Председательствующий судья Таранов вынес такое определение еще в предварительном заседании, разрешив присутствовать всем желающим СМИ.
Нате почудилось — с нее кожу сдирают, когда в зал вошел оператор с камерой.
С одной стороны, да — аферистов надо разоблачать публично, чтоб другим неповадно стало, но в этой истории было столько личного, столько сокровенного и болезненного для Натки, что у нее от этой «показательности» защемило сердце.
Таганцев, сидевший позади, ободряюще тронул ее за плечо.
Говоров, войдя в зал, подмигнул — держись, мол, — и присоединился к журналистам, сидевшим с диктофонами и блокнотами наготове.
Кажется, с Леной у них произошел какой-то конфликт, потому что сестра сделала вид, что не замечает Никиту.
Справа сидела Ася — алый цвет губ, высокие шпильки и глубокое декольте словно усиливали ее торжество — уж она-то на Тишко смотрела в упор, насмешливо и вызывающе.
Другие пострадавшие девушки выглядели скромнее, а некоторые из них и вовсе — потерянно и несчастно. Всех их во время расследования признали потерпевшими, и теперь им предстояло выступить на стороне обвинения, высказать свои претензии в суде.
Жертвы Ольги Максимовой казались смущенными. Как же, их — мачо и сердцеедов — развели как глупых мальчишек. Впрочем, из семерых только два тянули на мачо, остальные выглядели как примерные семьянины, в первый и единственный раз «сходившие налево». Теперь и они проходили как потерпевшие от мошеннических действий сестрицы Влада.
Ольга откровенно усмехалась, глядя на них.
— Девчонок еще можно понять, — словно читая Наткины мысли, проворчал сзади Таганцев. — Но мужики-то… У этой стервы сто пятьдесят девятая статья на лбу крупными цифрами написана…
— Прошу всех встать! Суд идет! — прервал его тираду голос секретаря.
Из судейской комнаты в зал в черной мантии вошел Игнат Аркадьевич Таранов — высокий, сухощавый, с глазками-буравчиками, под взглядом которых, как утверждала Лена, говорили правду самые отъявленные, самые опасные преступники.
Натка встала, ощущая в коленях дрожь.
— Не дрейфь, — шепнула Лена. — А главное, в показаниях не запутайся.
У Натки от ужаса вспотели ладони, она почему-то совсем забыла, что ей придется выступать на стороне обвинения, а не отсидеться сторонним наблюдателем. Захотелось удрать из зала суда, как в детстве из комнаты, где по телевизору шел страшный фильм с выстрелами и криками.
Словно почувствовав этот ее порыв, Лена крепко взяла сестру за руку, забрала сумку и выставила ногу, отрезав путь к бегству.
— Слушается уголовное дело по обвинению гражданина Владислава Викторовича Тишко и гражданки Ольги Леонидовны Максимовой, обвиняемых в совершении мошеннических действий, направленных на завладение чужим имуществом с целью незаконного обогащения… — громыхнул бас судьи Таранова.
Засверкали вспышки фотокамер, журналисты дружно вытянули вперед руки с диктофонами.
После дежурных фраз о правах обвиняемых и потерпевших, сроках расследования и мерах пресечения Таранов обратился к прокурору:
— Государственный обвинитель, прошу вас изложить предъявленное подсудимым обвинение. Будьте добры.
— Гражданин Тишко Владислав Викторович и гражданка Максимова Ольга Леонидовна обвиняются в том, что создали организованную преступную группу и путем обмана нескольких человек, а также злоупотребляя их доверием, получали по их документам банковские кредиты, не собираясь их вернуть, и обратили их в свою собственность, то есть совершили мошеннические действия с целью обогащения, нанеся значительный материальный ущерб не только пострадавшим, но и банковским учреждениям.
Упомянутые банковские учреждения в лице пятерых почти неотличимых друг от друга, как братья-близнецы, сухопарых мужчин неопределенного возраста в очочках и серых костюмах-тройках сидели на первой скамейке.
Миниатюрная прокурор Кириллова начала говорить, еще не успев встать с места, словно торопилась убедить суд в безоговорочной виновности подсудимых:
— Таким образом, Тишко и Максимова обвиняются в совершении преступления, предусмотренного частью 4 статьи 159 Уголовного кодекса Российской Федерации, то есть в мошенничестве, совершенном организованной группой, в особо крупном размере… Кроме того, Тишко с целью сокрытия преступления совершил покушение на убийство Кузнецовой Натальи Владимировны и ее малолетнего сына Арсения Кузнецова и обвиняется в совершении преступления, предусмотренного частью 3 статьи 30 п. «а, к», частью 2 статьи 105 УК РФ, то есть покушение на убийство двух или более лиц с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение, а также в совершении преступления, предусмотренного статьями 139 и 222 УК РФ — незаконное проникновение в жилище, а также незаконное приобретение, хранение, ношение оружия.
После обсуждения вопроса о том, насколько понятно предъявленное обвинение подсудимым и признается ли оно ими, суд, по ходатайству прокурора, посчитал необходимым дать слово потерпевшим.
К трибуне стали выходить пострадавшие женщины, давая однообразные, как под копирку, показания.
— Я его полюбила… Он обещал жениться… А потом пропал. И паспорт мой тоже. А потом банк начал требовать выплат по кредиту, который я не брала…
— Вы пытались найти Тишко? Связывали потерю паспорта с кредитом, выданным на ваше имя? Почему не подали заявление в полицию? — сыпала вопросами крохотная напористая прокурорша.
— Я думала, что просто потеряла свой паспорт. Заявление писала, чтобы новый получить, но на Владика я не думала! Да, я искала его… но телефоны не отвечали, с квартиры он съехал… Я ждала, понимаете — ждала, потому что у него какая-то важная секретная работа, он вынужден исчезать надолго, он предупреждал…
Когда это сказала третья по счету женщина, судья не удержался и хмыкнул:
— Неужели вы этому верили?
— Я любила его, — опустила глаза блеклая блондинка с заплаканным лицом, Светлана Данилова. — А когда любишь, то веришь. Всему! Даже откровенной глупости и ерунде. И потом, он же мужчина, а паспорт женский… кто же знал… — Данилова посмотрела на Ольгу, но тут же отвела взгляд.
Судья, словно устыдившись своей резкости, отвернулся и вздохнул.
— Конечно, я начала понимать, что исчезновение Тишко, пропажа паспорта и непосильный для меня кредит в банке — звенья одной цепи. Но поймите, — по лицу Светланы потекли крупные слезы, — поймите, если бы я поверила в это, я не смогла бы жить! Поэтому я отказывала себе во всем, голодала, продавала из дома все ценное, чтобы заплатить ежемесячный взнос, и ждала, ждала Владика… Я жила только надеждой, что он вернется…
— А я была беременна от него! — вскочив с места, выкрикнула брюнетка лет тридцати. — Подонок! Я продала дачу, мебель, все свои украшения, потратила сбережения, но главное — я сделала аборт, и теперь у меня никогда не будет детей!
Она разразилась рыданиями, близкими к истерике. Таранов постучал молотком, призывая к порядку.
Камеры жадно снимали, как приставы отпаивают водой рыдающую девушку.
Натка почувствовала дурноту. Она так ни разу и не решилась посмотреть на Влада.
— Спокойно, — сказала Лена, сжав ее руку, а Таганцев опять ободряюще дотронулся до плеча.
И только Говоров даже не посмотрел в ее сторону, боясь, очевидно, встретиться с Леной взглядом.
Следующей показания давала Ася. Уж она-то не стала мямлить про любовь и страдания.
— Я сразу все поняла, — отрезала Ася. — И объявила Тишко войну. Потому что он — опасный преступник! И должен сидеть в тюрьме! А он еще, оказывается, с сестрицей на пару работал. Подонки!
Ольга опять усмехнулась — нагло, презрительно, словно не она здесь была подсудимой, а все, кто присутствовал в зале.
— Вы думаете, мне просто было уговорить их, — Ася кивнула в сторону девушек, — дать показания против Тишко? Они вот про любовь тут говорят, а сами… сами его боятся! Потому что одно преступление всегда влечет за собой другое, более страшное. Тишко столько наворовал, что рано или поздно начал бы убивать. И он начал! — Ася выкрикнула последние слова, и Таранов снова постучал по столу молотком, призывая к порядку…
У Натки был один проверенный способ взять себя в руки — представить, что это происходит не с ней…
В критических ситуациях, например, когда Владик ломился в квартиру, этот способ не помогал, а вот на экзамене в школе достаточно было вообразить себя сторонним наблюдателем, и страх уходил, а голова прояснялась.
Когда Натку вызвали как потерпевшую, она поняла: единственное спасение — представить, что ты смотришь кино…
И паника отступила, колени перестали дрожать, судья показался милым и доброжелательным.
— Вы не преувеличиваете, утверждая, что Тишко хотел вас убить? Может быть, это был «любовный порыв»? — уточнил адвокат Влада.
— Он стрелял, — коротко ответила Натка. — Пули были настоящие, пистолет тоже. Если бы он попал в меня или в Сеньку…
— Ваша честь, протестую! Вопрос некорректный, — сказала Кириллова.
— Протест принят, вопрос снимается. Хотя вы уже ответили, ответ не будет занесен в протокол судебного заседания, — кивнул судья.
— Вы меня простите, но лучше мой ответ занесите… В протокол, — неожиданно уперлась Натка.
Лена даже тихо присвистнула. Вот так сестрица! Молодец!
— Ну, если вас это не смущает, — пожал плечами судья. — Секретарь, занесите ответ в протокол, — произнес Таранов.
— Вы замечали признаки психического расстройства у Владислава Тишко? — спросила прокурор.
Натка на минуту задумалась — сейчас, по прошествии времени, она понимала — Тишко, конечно, эгоист, но не сумасшедший.
— Нет, — твердо сказала она. — Тишко… Владик всегда хорошо контролировал ситуацию, он точно знал, когда можно покричать на меня, надавить, а когда нужно быть ласковым и покладистым.
Краем глаза она видела, как Лена в знак одобрения показала ей большой палец.
— Вы знали, что у него есть оружие? — спросил судья.
— В первый раз… ну, тогда, в своей квартире, он угрожал пистолетом!
— Почему вы не заявили об этом в полицию?
— Я собиралась… — Натка смутилась и почувствовала, что краснеет. Так не хотелось повторять уже надоевшее клише «я любила его!». — Но он позвонил и сказал, что это игрушка, которую он Сеньке купил! — поспешно сказала она. — Я поверила.
— Это правда? — уточнил судья у Тишко.
— Но я действительно купил Семену игрушку, — услышала Ната голос Влада. — Тогда, в первый раз, это она и была!
— То есть у вас два пистолета, — усмехнулась Кириллова.
— Ваша честь! Защита возражает! — выкрикнул адвокат.
— Протест принят. — Судья едва сумел скрыть улыбку, оценив шутку обвинения.
— Послушайте, — вкрадчиво спросил адвокат у Натки и проникновенно заглянул ей в глаза, — но ведь вы же сами в погоне за своим женским счастьем наделали глупостей. Скажите, вы всегда так быстро вступаете в связь с малознакомыми мужчинами?
Натка ждала спасительного «Протестую! Возражаю!» от прокурора, но Кириллова промолчала. Видимо, для обвинения моральный облик Наты тоже имел значение.
— Нет… То есть… — Она оттянула душивший ее воротничок кофточки и посмотрела на Лену. Сестра еле заметно кивнула, но что это означает, Ната не поняла. — Я влюбилась в него с первого взгляда! — выпалила она. — Если вы спросите, часто ли я это делаю, то… первый раз!!!
Если это и ложь, то никто здесь не сможет этого доказать!
Даже сестра.
Лена улыбнулась, давая понять, что Натка все делает правильно.
А Таганцев с неприкрытой ненавистью посмотрел на Тишко.
— У обвинения есть вопросы? — спросил Таранов. — У защиты?
Ната отвечала еще на вопросы, но больше ни разу не сорвалась на крик, потому что снова наблюдала за собой как будто из зрительного зала в кинотеатре.
Мужская часть потерпевших оказалась немногословной — очевидно, многочисленные камеры и диктофоны сильно поумерили их возмущение и красноречие.
— Да сам дурак, — все, как один, повторяли мужчины. — А на Ольгу даже не думал, когда позвонили из банка. Мало ли, какой козел паспорт мой украл и на мое имя кредит взял…
— Она же не могла по мужскому паспорту получить деньги, поэтому я ни в чем ее не подозревал…
После того как выступили все потерпевшие, включая невыразительных представителей банков, судья долго и нудно перечислял страницы трехтомного уголовного дела и называл какие-то экспертизы, заключения, протоколы. Натка не понимала и десятой доли того, что он оглашал. Наконец судья объявил перерыв.
После перерыва Таранов дал слово адвокату подсудимых, который хотел сделать какие-то пояснения и даже заявить ходатайство.
Григорий Тихонович Андреев, адвокат, — высоченный, с седой шевелюрой — вышел в центр зала, снисходительно оглядел всех присутствующих и, выдержав паузу, спросил с трагическим пафосом:
— Не понимаю, почему здесь до сих пор не прозвучало самое главное?!
— Что вы имеете в виду? — поинтересовалась прокурор Кириллова.
— Мой подзащитный болен! Он страдает маниакально-депрессивным психозом, в деле есть справка об этом, ваша честь! — обратился к судье с укором Андреев.
Судья пролистал дело и нашел справку.
Прокурор улыбнулась.
— Этот диагноз не является оправданием. Тишко вменяем, в деле также есть заключение психиатрической экспертизы, — невозмутимо сказала она.
— А у меня есть заключение независимых экспертов, что это заболевание может давать совершенно неожиданные последствия и осложнения. Оно постепенно разъедает личность, делая больного в периоды обострения агрессивным, неуправляемым и не отдающим себе отчета в своих поступках и их последствиях! Вы только представьте, ваша честь, разве мог человек в здравом рассудке угрожать убийством молодой даме, — адвокат посмотрел на Натку, но тут же перевел взгляд на потолок и улыбнулся, словно потешаясь над ситуацией. — Угрожать убийством молодой даме средь бела дня, зная, что его могут увидеть соседи, и понимая, что потерпевшая успеет вызвать полицию и его схватят с поличным?! Разве это поступок разумного человека?!
Андреев пригладил ладонью седую шевелюру, сделал глоток воды из стакана и продолжил:
— Ко всему прочему он действительно любил! Любил каждую из вас. — Он обвел широким жестом притихших потерпевших, которые все, кроме Аси, вытаращив глаза, завороженно смотрели на этого седовласого кудесника. Выдержав эффектную паузу, Григорий Тихонович сделал решающий выпад: — О каком мошенничестве вообще может идти речь? Обратите внимание на то, как вел себя мой подзащитный и как реагировали на это окружающие. К нему не было претензий у этих прекрасных дам, пока они считали себя единственными избранными. Но нашлась одна… — Андреев многозначительно кивнул в сторону Аси, — которая из зависти или по каким-то еще соображениям решила столкнуть всех лбами. Милочка, не ваше дело лезть в чужие отношения! Нужно было смириться. Ведь никто из вас, попроси мой подзащитный взаймы или просто пожертвовать денег, ему бы не отказал! Не правда ли, девушки?
Прокурор не выдержала:
— Простите, ваша честь, но мы же не на прениях! С какой стати вы, уважаемый адвокат, нарушаете порядок судебного слушания?
— Спасибо, уважаемый обвинитель. Суд следит за порядком. А вы, Григорий Тихонович, не могли бы перейти к заявленному ходатайству? — как-то чересчур лояльно вмешался судья Таранов.
— Благодарю вас, уважаемый суд! Так вот, по сути, поскольку оружие, о котором здесь уже говорилось, господин Тишко нашел на улице совершенно случайно и собирался его сдать в полицию, к делу приобщено его заявление, в свете всего вышеизложенного я официально заявляю, что инкриминируемое моему подзащитному покушение на убийство — вовсе не покушение, а обострение тяжелого заболевания, и прошу уважаемый суд учесть это при разрешении ходатайства.
— Я не хотел убивать! — закричал Владик. — Я просто хотел вернуть Натали! Я люблю ее! Да, у меня крышу снесло, когда она ушла от меня! Я не мог потерять ее навсегда! Я сам не понимал, что делал! Я украсть ее хотел! Вместе с Семеном!
— Так вы не понимали, что делали, или украсть ее хотели? — язвительно поинтересовалась прокурор.
— Я не знаю… — Владик утер взмокший лоб дрожащей рукой.
Ольга посмотрела на него уничижительно — без яркого макияжа она выглядела гораздо старше.
— Вот видите, ваша честь, все становится на свое место, — провозгласил адвокат, внимательно наблюдая за присутствующими в зале суда. Кто-то из потерпевших уже утирал глаза и всхлипывал.
— А вы все же отвечайте, подсудимый Тишко, — произнес судья.
— Я… уже все сказал. Я люблю Нату. Хотел ее украсть, но не понимал, что делаю, когда ломился в дверь…
— Откуда у вас пистолет? — спросила жестко Кириллова.
— Нашел. Я уже говорил. На улице. Хотел сдать, но не успел.
— Где на улице?
— Возле дома.
— Какого дома? У вас нет постоянного места жительства.
Тишко стушевался, Андреев, поспешно вскинув руку вверх, выкрикнул:
— Протестую, ваша честь! Что за допрос? И что за обвинения!? Жилищный вопрос мы не обсуждаем!
— Протест отклонен. Отвечайте, — сказал Таранов.
— Я… возле своего последнего дома нашел, — промямлил Тишко.
— А заявление о том, что вы его собираетесь сдать, написано тремя месяцами раньше! Вы в это время жили совсем по другому адресу, — торжественно провозгласила Кириллова. — Вы написали его просто для подстраховки, заранее. Это типичная уловка всех, кто хранит незарегистрированное оружие.
— Я повторяю, мой клиент болен! — повысил голос Андреев. — Он не всегда отдает отчет своим поступкам, плохо ориентируется во времени и пространстве!
— Странный какой-то симптом для маниакально-депрессивного психоза, — усмехнулась Кириллова.
— Я протестую, ваша честь! — снова выкрикнул адвокат.
— Протест принимается. У обвинения еще есть вопросы? — обратился Таранов к прокурору.
— Нет. И так все понятно.
— Разрешите вызвать свидетеля? — уточнил Андреев. От его спеси не осталось и следа, он старался отвернуться от камер и не возводил больше глаза к потолку.
— Свидетель заявлен? — спросил судья.
— Да, ваша честь. Тишко Ираида Сергеевна, мать моего подзащитного.
Судья кивнул и объявил:
— Пригласите свидетеля Тишко.
В зал вошла маленькая старушка с камеей под высоким белым кружевным воротником.
— Это я во всем виновата, — глухим голосом с порога заявила она.
— Подойдите сюда, пожалуйста, — мягко попросил ее Таранов, показав на место перед трибуной.
Тишко подошла к трибуне и перекрестилась, словно перед иконой.
— Ираида Сергеевна, расскажите, почему вы считаете своих детей невиновными, — вкрадчиво попросил Андреев.
— Понимаете, ваша честь, все зависит от воспитания. А у Оли с Владюшей… его просто не было! — Старушка закашлялась, достала из ридикюля какую-то таблетку и положила ее под язык. — Я актриса драматического театра, бывшая, разумеется… Мне всегда казалось, что время заняться детьми у меня еще будет, а в данный момент нужно урывать от жизни свое, женское, — любить самой и быть любимой, знаменитой, красивой!.. Оля… она своего отца не знала. Я вообще не хотела рожать, но так получилось. А ребенок это чувствует, понимаете? Он чувствует в утробе матери, что его не хотят! — Ираида Сергеевна опять открыла ридикюль, достала белоснежный платок и приложила его к глазам. — Я пыталась избавиться… и от Олечки, и от Владика…
— Мама! — крикнула Ольга с перекошенным от злобы лицом. — Не смей! Не смей так унижаться!
Судья застучал молотком по столу.
— Сядьте, подсудимая, делаю вам замечание. Еще раз прервете показания свидетеля, и вас выведут из зала. Продолжайте, Ираида Сергеевна.
— Я пыталась, пила таблетки, но ничего не вышло… Поэтому они родились слабенькими, больными, — не глядя на Ольгу, продолжала Тишко.
Адвокат удовлетворенно кивнул, ободряя старушку и призывая говорить дальше.
— Мои дети всегда были предоставлены сами себе, и в этом моя вина, ваша честь! Я выходила замуж, разводилась, делала карьеру, опять выходила замуж, а Оленька и Владик недополучали любви, ласки, внимания и воспитания. Я не читала им книжки на ночь, не объясняла, что хорошо, а что плохо. У них сдвинулись нравственные понятия, это произошло по моей вине! И это уже не исправить.
— Спасибо. Ваши показания будут приняты во внимание при вынесении приговора, — отчеканил судья. — У вас есть вопросы к свидетелю? — обратился он к прокурору.
— Есть. Скажите, Ираида Сергеевна, когда вашему сыну поставили диагноз маниакально-депрессивный психоз? В детстве? Он наблюдался у психиатра?
Тишко стушевалась и беспомощно посмотрела на Андреева, который подал ей какой-то знак бровями, подняв их высоко, а потом грозно сведя к переносице.
— Я же говорю вам, ваша честь, я плохая мать… меня и матерью-то назвать трудно…
— То есть вы не знаете о болезни сына? — нахмурился Таранов.
— Знаю, — опустила глаза Тишко и начала нервно теребить платочек. Врать она не умела. — Теперь знаю…
Андреев пошел красными пятнами, вздохнул и закатил глаза к потолку, обозначая, какая же дура эта старуха. Была возможность выиграть дело, зацепившись за этот диагноз, и отправить Тишко не в тюрьму, а на лечение в психиатрическую больницу. Через годик бы выписался как миленький…
Заметив его недовольство, Ираида Сергеевна совсем растерялась, выронила платочек и, заморгав часто, обратилась к судье:
— Ваша честь, Владик всегда болел! Чем только он не болел — аллергией, воспалением легких, отитом, ринитом, дизентерией! Может, у него и эта была… депрессивная штука…
— Понятно, — усмехнулась обвинитель. — Значит, диагноз соорудили на скорую руку, когда Тишко уже находился под следствием!
— Я протестую! — без энтузиазма заявил Андреев. — Обвинение не имеет права озвучивать свои домыслы.
— Протест принимается, — улыбнулся Таранов. — У вас еще есть свидетели?
— Бывшие коллеги Ольги Леонидовны, — кивнул адвокат. — Если ваша честь не возражает…
Бывшие коллеги — две красивые женщины — путано объяснили суду, какая Ольга Леонидовна хорошая и какая порядочная, и как она любит свою профессию театрального гримера, и что «проступок» ее вызван исключительно бедственным материальным положением…
Но под нажимом обвинения дамы признались, что до сих пор являются клиентками Максимовой как стилиста.
— А значит, нахваливая ее, вполне могут иметь корыстный мотив, — безжалостно припечатала их маленькая напористая Кириллова…
Защита трещала по швам, адвокат поскучнел и уже совсем откровенно стал отворачиваться от камер…
Ближе к вечеру прения сторон завершились.
— Общая сумма ущерба, причиненного подсудимыми, — двадцать пять миллионов триста двадцать одна тысяча рублей, — подвела итог прокурор Кириллова. — Покушение на убийство и незаконное хранение оружия полностью подтверждаются совокупностью собранных доказательств. С учетом особой опасности совершенных действий обвинение просит назначить Максимовой в соответствии с частью 4 статьи 159 УК РФ десять лет лишения свободы со штрафом в один миллион рублей, а Тишко по совокупности совершенных преступлений — двадцать лет лишения свободы со штрафом в один миллион рублей в соответствии с частью 3 статьи 30 п. «а, к», частью 2 статьи 105 УК РФ и статьями 139 и 222 УК РФ…
Адвокат Андреев без огонька произнес речь, в которой просил суд смягчить наказание подсудимым, учитывая их тяжелое детство. На диагнозе Тишко он почему-то больше не настаивал.
Подсудимый в своем последнем слове продолжал клясться Натке в любви, но в это, кажется, уже сам не верил.
Ольга говорить отказалась.
К своему удивлению, Натка спокойно досидела до конца заседания.
Роль стороннего наблюдателя удалась ей на пять баллов.
Вот только приговор она расслышала плохо — так бывает, когда финальная сцена кино становится вдруг неинтересной…
Больше всего Ната боялась увидеть, как на Влада надевают наручники, поэтому она вышла из зала первой, после того, как судья громыхнул в последний раз своим молотком, а секретарь торжественно объявил: «Встать, суд идет!»
Так грустно Натке еще никогда не было.
Выскользнув из зала суда, она спустилась по черной лестнице.
Здесь было накурено и темно, но Натка ничего не замечала. Перед глазами стояло несчастное лицо Влада, его умоляющий взгляд, а в ушах звучали слова:
— Я хотел украсть ее! Как кавказскую пленницу! Натали, прости меня, я тебя очень люблю…
А вдруг это правда? Бывает же так — преступник влюбляется в свою жертву…
Хотя, если «включить голову», как говорит Лена, то что-то не сходится в этой схеме — зачем он тогда стрелял? Не из травматического оружия — из боевого. Калибра девять миллиметров — так, кажется, говорил Таганцев.
Обнаружив, что дверь черного хода закрыта, Ната развернулась и… уткнулась носом в широкую мужскую грудь. Она взвизгнула от испуга, потому что не сразу поняла — грудь эта, обтянутая тонкой тканью рубашки, принадлежит Таганцеву.
— Тихо-тихо, — пробормотал Константин, отступая на шаг. — Извини, если напугал. Просто ты куда-то не туда двинула, вот я и решил…
— Проследить? — усмехнулась Натка.
— Да нет, до дома тебя проводить, — смутился Таганцев. — Ну, подвезти, в смысле…
— Подвези, — легко согласилась Натка, оперевшись на руку, которую Константин галантно, но весьма неуклюже выставил перед собой. — Только мне сначала за Сенькой в детский садик заехать нужно.
— Не вопрос. — Константин Сергеевич толкнул дверь черного хода, и она легко отворилась, словно он знал волшебное «сим-сим».
До стоянки они дошли чинно и молча. Натка чувствовала, как сильно бухает сквозь тонкую рубашку лейтенантское сердце, но что это значит, не понимала — волнуется он от ее близости, или в большом теле и сердце большое, оттого и бухает.
— Прошу, — распахнул он дверь «девятки». В салоне пахло бензином и дешевым куревом.
Натка невольно вспомнила холеный «Лексус» с кожей и тонким ароматом внутри.
— Не «Ламборджини», конечно, — вздохнул Таганцев, — но кой-чего может…
Ловким движением он через окно прицепил на крышу мигалку.
— Ну? — подмигнул Константин Натке. — На спецзадание? С ветерком?
И они помчались, нарушая все правила.
В детском саду, ясное дело, их шумное появление произвело фурор. Дети и воспитатели прилипли к окнам, стараясь рассмотреть «девятку» с мигалкой, и только Сенька, увидев Таганцева, буркнул:
— А вот и полиция. Не прошло и полгода.
Константин Сергеевич протянул ему огромную лапищу. Сенька, секунду подумав, вложил в нее маленькую ладошку. Они обменялись молчаливым крепким рукопожатием под любопытными взглядами Сенькиных одногруппников.
Лейтенант взгромоздил пацана себе на плечи и широкими шагами направился к машине. Натка едва успевала за ним.
— Ого! — восхитился Сенька. — Вот это высота, я понимаю! А ты галопом можешь?
Пришлось лейтенанту припустить галопом под Наткин хохот, потому что скачущий Таганцев — зрелище не для слабонервных…
Сенька нырнул на заднее сиденье, Ната села вперед.
— Он из меня веревки вьет, — весело пожаловался Константин, садясь за руль.
— А ты не вейся. Не поддавайся, в смысле. Что ты, детей не знаешь?
— Не знаю. Откуда мне знать-то?
— Тогда не показывай дурной пример в смысле гонки с мигалкой, — шепотом попросила Ната.
Таганцев кивнул и чинно поехал со скоростью сорок.
— Здесь шестьдесят вообще-то разрешено, — хмыкнул Сенька. — Потоку мешаешь.
Константин прибавил скорость и проворчал:
— Ну, что я говорил? Веревки вьет.
— А у тебя пистолет есть? — тоном паиньки поинтересовался Арсений.
— Какой же опер без пистолета? — усмехнулся Таганцев.
Натка с тревогой посмотрела на лейтенанта — разговор зашел в опасное русло, но, как предупредить Константина, чтобы он не углублялся в тему оружия, она не знала.
— А пострелять дашь?
— Сенька! — прикрикнула Натка на сына.
— Я в твоем возрасте тоже хотел пострелять, — вздохнул Константин. — А теперь вот… только в крайнем случае и, поверь мне, с большой неохотой.
— Значит, не дашь… — Сенька надулся и отвернулся к окну.
— Дам, — засмеялся Таганцев, поймав испуганный взгляд Натки. — Лет через… дцать! Когда опером станешь.
— Стану! — завопил Сенька. — Вы с мамой поженитесь, на пенсию пойдете, а я преступников ловить буду и вас кормить!
— От ни фига себе, распределил… — опешил Таганцев. — Хотя что-то в этих планах на жизнь есть… положительное, а, Наталья Владимировна?
Обернувшись, Натка отвесила Сеньке подзатыльник и, указав на панельную девятиэтажку, сказала:
— Вот здесь, пожалуйста, притормози.
Константин остановился с горьким чувством, что Натка сейчас уйдет, а он ей так и не сказал самого главного.
Сенька выскочил из машины и помчался к двум пацанам, играющим на детской площадке.
— Ну, спасибо, что подвез…
Натка приготовилась выйти, и… тут Таганцев решился.
— Нат, — он взял ее за руку. — Слушай… А поехали на рыбалку! Под Курск. Там все включено — костер, палатка и комары.
Натка посмотрела на него удивленно и улыбнулась:
— Только у меня тоже все включено.
— Ты Сеньку имеешь в виду? — засмеялся Таганцев. — Так это не обсуждается. Кто ж из меня веревки вить будет?
— Я тоже умею, но с Сенькой у нас получится лучше.
— Значит, согласна? — не поверил своему счастью Константин.
— Сень! На рыбалку поедем?! — высунувшись из окна, крикнула Натка.
— Поедем! — запрыгал радостно тот. — Только Кольку с Михой возьмем, я без них никуда!
Колька с Михой тоже запрыгали вокруг Сеньки с радостным гиканьем.
— От распределил так распределил… — растерялся Таганцев. — У меня палаток не хватит.
— Главное, чтобы комаров хватило, — засмеялась Натка и протянула ему руку. — На чай не зову, у меня дома бардак. Звони, лейтенант…
Он пожал ее маленькую теплую ладошку, потом рискнул — и поцеловал.
После заседания я, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы снова не наткнуться взглядом на Говорова, направилась в свой кабинет.
Хотя уже конец рабочего дня, и можно ехать домой…
— Ну? И какой приговор? — спросил Дима, едва я открыла дверь.
— Не знаю, не расслышала, — пробормотала я, прекрасно понимая, какой идиоткой сейчас выгляжу.
— Пятнадцать лет Тишко и семь Максимовой, — бодро прозвучал у меня за спиной голос Говорова.
Я возмущенно обернулась и в упор уставилась на него.
…То есть когда я на него смотрела в зале суда и у меня земля уплыла из-под ног, и слух отказал, и голова перестала соображать, он, Говоров, спокойно выслушал приговор в здравом уме и трезвой памяти…
— Плевакин только что повторил. Специально для меня, — выдержав мой взгляд, уточнил Никита.
Дима, посмотрев на нас с недоумением, вздохнул и вышел, проявив, как всегда, сообразительность и деликатность.
— Чайник сейчас закипит, Елена Владимировна, и кофе есть, — напоследок сказал он, многозначительно улыбнувшись.
Мы остались одни.
Тишину нарушал шум закипающего чайника.
— Мог бы и позвонить, — сказала я и, не глядя на Говорова, достала из шкафа две чашки. — Кофе будешь?
— Я думал, ты сама позвонишь. Кофе не буду.
Такой ответ разозлил меня еще больше, чем с ходу озвученный приговор. Я спрятала чашки обратно в шкаф и выключила чайник.
— Зачем пришел тогда?
— Я могу уйти…
Его глаза потемнели от обиды, и он сделал шаг к двери, чтобы уйти — может быть, навсегда — из моей жизни.
Я понимала, что делаю ошибку, жалеть о которой начну сразу же, как только за ним захлопнется дверь, но все равно пожала плечами и равнодушно сказала:
— Иди.
Дверь захлопнулась, я осталась одна со своей глупой гордостью, со своими дурацкими принципами и старомодными убеждениями.
Ну и пусть, стараясь не зареветь, решила я. Лучше не делать ошибок, чем потом расхлебывать их ценой своего здоровья и нервов.
Разве я плохо живу?
Разве нам с Сашкой плохо живется?
На ипотеку пока не решились, но ремонт уже делаем — обои, линолеум, штукатурка, краска и плитка закуплены и лежат дома, занимая полквартиры и дожидаясь своего часа.
Зашел Дима, озадаченно посмотрел на меня.
— Все в порядке, Елена Владимировна? — поинтересовался он, хотя не имел привычки лезть ко мне в душу.
— Это как посмотреть. — Схватив сумку, я направилась к двери, но, прежде чем выйти, остановилась. — Дим… объясните мне, как юрист юристу, если вам женщина скажет, что с вами ловить нечего, вы сильно обидитесь?
— Сильно, — серьезно ответил Дима. — Скорее всего — навсегда.
— А если она потом извинится?
— Она должна правильно извиниться, — задумчиво произнес Дима. — Как-то так, чтобы я ей поверил.
— А как?
— Ну… с доказательной базой.
— Не дождется, — буркнула я и вышла, непозволительно громко захлопнув дверь.
Не дождется…
Я твердила себе это, прорываясь домой по пробкам, твердила, поднимаясь по лестнице и открывая дверь.
…В гостиной Сашка мазала клеем обои, а какой-то тип в пилотке из старой газеты ловко подхватывал длинное полотно, вскакивал на табурет и клеил его на стену. Он умудрялся почти все время находиться спиной ко мне, и я не разглядела его лица в полумраке гостиной, где отчего-то горела только тусклая настольная лампа. Впрочем, оно в любом случае мне не понравилось бы.
У Сашки в ушах торчали наушники, она приплясывала при каждом движении, беззвучно подпевая плееру, и моего появления на пороге комнаты не заметила.
Приехали, горько подумала я, любуясь на идиллическую картинку. Сашка все-таки привела бедного юношу, причем гораздо быстрее, чем я рассчитывала…
— Слушайте, кто-нибудь… Да придержите же мне обои внизу, а то криво наклею, — проворчал юноша голосом Никиты.
Я подскочила к нему и подхватила внизу обоину, чтобы она не уползла в сторону.
— А теперь воздух давай выгоняй. — Говоров резкими движениями стал разглаживать пузыри.
Я начала делать то же самое, хотя меньше всего на свете меня сейчас волновали эти самые пузыри.
— И сквозняк ни в коем случае устраивать нельзя, а то они опять появятся, — недовольно проворчал Никита. — А у вас тут изо всех щелей несет…
— Мам! — Сашка вытащила из ушей наушники и посмотрела на меня укоризненно. — Ты б хоть предупредила, что мы теперь не одни живем.
— В каком смысле… не одни…
— Лен… — Говоров шагнул вниз с табуретки, снял с головы газетную пилотку и смял ее в кулаке. — Ну, я просто подумал… Раз ты не можешь переехать ко мне, то я к тебе — легко.
Упрямое «не дождешься» всплыло в голове.
Чтобы не наговорить глупостей, я схватила новую полосу обоев и подала ему.
Минут десять мы молча клеили обои. Потом Никита слез с табуретки, вытер лоб рукавом и спросил:
— Знаешь, почему я не делаю тебе предложения?
— Почему?
— Потому что буду должен Машке тысячу евро. За сводничество.
— Вот блин… — Я даже поперхнулась от возмущения. — Это когда она успела тебя со своим прайс-листом ознакомить?
— Было дело… — вздохнул Говоров.
— Нам теперь такие траты ни к чему, — покачала я головой. — У нас ремонт.
— Вот и я говорю.
Сашка произнесла что-то по-английски.
— Что ты сейчас сказала? — насторожилась я.
— Женитесь тайно. Чтобы никто не знал, — перевела она.
— Вот это погружение, — восхитилась я.
— А жить-то как вместе? Тоже тайно?! — возмутился Никита.
— Ой, ну не знаю я, — отмахнулась от нас Сашка. — Тогда платите, если у вас все всерьез.
Мы с Говоровым переглянулись и расхохотались.
— Слушай, — сказала я. — Я-то с Машкой не спорила?
— Нет, — помотал головой Никита.
— Так вот, это я… слышишь, я делаю тебе предложение. А значит, ты ничего ей не должен.
— Гениально!
— Еще бы… Поработай с мое судьей.
— Тебе ответ-то мой нужен?
— Какой?
— Согласен ли я быть твоим мужем…
— А что, есть варианты?
— Нет! То есть да.
— Детский сад, — фыркнула Сашка и деликатно ушла на кухню, оставив нас наедине.
— Ты не понял — ответ мне не нужен. Я вынесла приговор. Обжалованию он не подлежит.
— Но последнее слово-то я могу сказать?
— Скажи, — согласилась я.
— Я люблю тебя, — прошептал Говоров. — Правда…
— Это лучшее последнее слово, какое я слышала.
Я обняла его, и мой поцелуй стал той самой доказательной базой, о которой говорил Дима.
Ему опять приснилась Лика.
В длинном розовом сарафане она словно парила над землей — призрачная, но очень реальная, — с сияющими глазами, нежным румянцем на щеках и распущенными белокурыми волосами, которые облаком обрамляли ее улыбающееся лицо.
Виктор ринулся к ней — как всегда, впрочем, когда видел Лику во сне, — и она, как всегда, отдалилась ровно на то расстояние, что он пробежал…
— Лика!
Он знал, что будет дальше, — она засмеется и растает.
Он так мечтал, чтобы она хоть что-нибудь сказала ему, но Лика только тихо, серебристо смеялась и превращалась в легкую зыбкую дымку.
— Лика-а! — закричал он изо всех сил и отчаянием, изматывающим его все время, что он прожил без нее, но — как всегда, не издал ни звука…
— Я вернусь, — сказала вдруг Лика. И… не растаяла, как обычно, а повернулась и стала уходить. Виктор видел ее удаляющуюся спину, розовый сарафан, но не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить…
Она обернулась, улыбнулась и повторила:
— Я вернусь.
И только тогда растаяла.
Он проснулся не в слезах, как обычно, когда видел Лику, а с улыбкой.
Я вернусь. Что это значит?
Она не звала его с собой — это был бы плохой сон, — а пообещала вернуться.
Было семь утра, воскресенье. Виктор вспомнил, что сегодня обещал свозить детей в зоопарк, и пошел умываться.
Жизнь налаживалась потихоньку — насколько могла наладиться в этих тяжелых, угнетающих обстоятельствах.
Во-первых, он наконец-то нашел работу — не разовую, а постоянную, со свободным графиком и достойной оплатой. Теперь он адаптировал программы и игры одного российского софтверного холдинга для испанских локализаций.
Во-вторых, с него свалилось тяжелое бремя — штрафные санкции банка признаны незаконными. Кредит был выплачен полностью. А значит, эта квартира, где все сделано Ликиными руками, отныне и навсегда принадлежит ему и детям.
В-третьих… Он перевез Свету из Барабинска к себе.
Профессиональная сиделка была ему пока не по карману, но Евгения Савельевна справлялась пока. Она со всем справлялась — и с детьми, и с хозяйством, и с Дармоедом, и с депрессиями Виктора, и с уходом за Светой. И все это — почти бесплатно.
Ворчала только:
— И за что мне такое…
— Евгения Савельевна, вы можете уволиться, то есть вы и так… не работаете, потому что я вам не плачу…
За эти слова он получил легкий удар по затылку скрученным полотенцем.
— И куда вы без меня? Пропадете, — фыркнула Евгения Савельевна.
— Пропадем, — согласился Виктор.
— Вот и молчи тогда. Глядишь, сама свалюсь, и вы меня не бросите.
— Не бросим. — Виктор обнял няню и чмокнул ее в пахнущую дешевым мылом щеку. — То есть я хотел сказать, что вы никогда не свалитесь… Но и мы не бросим… — Он запутался, засмеялся и опять получил полотенцем по голове, а еще — пару оладьев, прямо со сковородки, и стакан горячего чая.
Света выкарабкивалась потихоньку — и не столько усилиями врачей, сколько собственной волей к жизни и стараниями Евгении Савельевны.
Она принесла Свете упругий мячик с резиновыми колючками и заставляла мять его каждый день по пятнадцать минут.
— Ты давай, это… моторику разрабатывай, — ворчала она, всовывая мячик в безвольную руку Светы. — А то разлеглась тут, барыня. А я зашиваюсь!
Света только моргала сначала — руки ее не слушались, но после очередного няниного «я зашиваюсь» вдруг сжала мячик.
— Пошло дело, — одобрила ее усилия Евгения Савельевна. — Скоро крестиком вышивать будешь.
Через неделю Света мяла мяч и правой и левой рукой.
— Надо же, какая положительная динамика, — удивился врач, навещавший Свету. — Не ожидал…
— А чего ждал? Когда помрет? — напрямую спросила его Евгения Савельевна. — Не дождесси… Мы, бабы, живучее племя.
Врач скривил губы в усмешке и сказал, что такие больные десятками лет лежат без движения.
На следующий день Евгения Савельевна занялась со Светой «сценречью». Где она выкопала этот театральный термин, Виктор не знал, но занятия были весьма эффективными. Няня становилась перед кроватью с красивой тарелкой из сервиза и делала вид, что роняет ее.
Подхватить вовремя не всегда получалось, и с пяток тарелок Евгения Савельевна все же разбила, но на шестой Света вдруг отчетливо и возмущенно сказала:
— Е!
— Пошло дело, — одобрила няня. — Завтра монолог Гамлета учить будем. Вить, у тебя Пушкин есть?
— У меня Шекспир есть, в оригинале, — сообщил потрясенный Виктор.
— Живьем, что ль?
— На английском…
— Ладно, переведем, — засмеялась няня. — У Светки получится…
В общем, жизнь как-то налаживалась, но без Лики все равно была невыносима.
…За окном шел ливень, и Виктор решил отменить зоопарк.
Но дети подняли такой вой, что пришлось согласиться с Евгенией Савельевной, которая заявила: «Легче им насморк вылечить, чем объяснить, почему он их обманул». И Света едва заметно кивнула, одобряя ее сентенцию.
Едва они вошли в ворота зоопарка, дождь прекратился и выглянуло яркое солнце.
— Ну, надо же, — удивился Виктор, снимая с детей прозрачные пластиковые плащи с капюшонами.
— Я же говорила, папа, что солнце просто проспало! — весело заявила Екатерина Викторовна. — Как я…
— Как ты, мое солнце, как ты, — согласился Виктор, подхватывая на руки близнецов. — Ну, к кому сначала пойдем?
— К Самсону Гамлетовичу, — сказал Петя.
— Да, — поддержал его Миша.
— Ну, к жирафу так к жирафу.
Возле клетки с Самсоном Гамлетовичем толпился народ. Жираф, как всегда, попрошайничал, свешивая голову через забор.
— Пап, я Самсону яблоко дам? — спросила Катя, уже скармливая ему припасенное яблоко.
— Дай, дай, — рассеянно пробормотал Виктор, заметив неподалеку в толпе судью, которая, по сути, его спасла. С ней рядом стоял мужчина, он тоже был на процессе. На плечах у него сидел шкодливого вида пацан и пятками бил мужика по груди, оставляя на светлом костюме грязные пятна. Мальчик ревниво смотрел, как Екатерина Викторовна кормит жирафа.
Виктор вдруг почувствовал острую необходимость сказать спасибо этой женщине, ведь она своим решением — нет, приговором — дала ему возможность выжить, а не пропасть в диких, сумасшедших, нереальных обстоятельствах…
Он помахал судье, но она его не заметила.
— Елена Владимировна… — Виктор стал протискиваться сквозь толпу с близнецами на руках. — Катюша, не отставай, — попросил он дочку.
— Пап, мы куда?
— Нам надо тете судье спасибо сказать…
— Это та, что нам квартиру оставила?
— Да, да…
— Пап, можно я сама ей спасибо скажу?
Ориентиром служил светлый костюм и мальчишка, пачкавший его грязными после дождя сандалиями, но этот ориентир постоянно двигался и исчезал в многолюдном потоке.
— Елена Владимировна!
Неожиданно он столкнулся с ней нос к носу. И забыл все, что хотел сказать.
— Здравствуйте, Виктор Иванович, — улыбнулась судья, глядя на близнецов. — Какая у вас замечательная… ватага! А нас Сенька уже второй раз в зоопарк вытащил, говорит, что с Самсоном Гамлетовичем подружился, а друзей надолго бросать нельзя…
Виктор не слышал ее. Потому что вдалеке, на дорожке, мелькнул длинный розовый сарафан и облако белокурых волос.
— Лика… — одними губами прошептал он.
— Что? — переспросила Елена Владимировна.
— Подержите, пожалуйста! — Виктор сунул детей в руки опешившей судье и, расталкивая плечами толпу, побежал…
Он сошел с ума. У него видения.
Но она ведь сама обещала — я вернусь…
Я вернусь.
— Лика!
Он схватил ее за плечо, развернул к себе.
На него смотрели испуганные голубые глаза — не Ликины.
Но такие похожие.
— Извините, — пробормотал Виктор. — Вы очень похожи на мою жену… Очень…
Девушка улыбнулась, кивнула и что-то замысловатое показала ему на пальцах.
Глухонемая, догадался Виктор, развернулся и поплелся обратно.
Чудес не бывает. Нужно быть дураком, чтобы верить в вещие сны.
Но ведь сказала же она — я вернусь!..
Он остановился и обернулся.
Девушка стояла на прежнем месте и смотрела ему вслед.
Виктор вернулся к ней, достал из кармана мобильник, быстро набрал на дисплее вопрос и показал ей — «Как вас зовут?».
Она улыбнулась, взяла у него телефон и ответила: «Варя».
— Варя, — произнес Виктор, вспомнив, что глухие умеют читать по губам, — а пойдемте жирафа кормить!
Варя засмеялась и достала из сумки большое красное яблоко, показав, что именно этим она и собиралась заняться.
Где-то далеко — он видел — Екатерина Викторовна что-то говорила судье, дергая ее за юбку. Елена Владимировна улыбалась и гладила Катьку по голове, а близнецы затеяли игру в догонялки, бегая вокруг них.
Виктор предложил Варе руку без всякой надежды, что она на нее обопрется, но Варя доверчиво положила ладонь на его локоть, и он повел ее сквозь толпу, ощутив вдруг, что боль, так долго сжимавшая сердце, наконец отпускает…
А может, сон был все-таки вещим?
И Варя не случайно так похожа на Лику…
Он резко остановился и посмотрел ей в глаза.
Она не смутилась, не отвела взгляда, только указала свободной рукой на себя, потом коснулась ею глаз и положила ладонь на сердце.
— Я научусь тебя понимать, — сказал Виктор, стараясь соблюдать четкую артикуляцию губ. — Обязательно научусь!
Толпа обтекала их с двух сторон, словно река с бурным течением.
— Папа! — послышался голос Катьки. — Скорее иди к нам! Сенька обещал научить меня делать взрывпакет!
Управление по надзору за исполнением законодательства в сфере экономики Генеральной прокуратуры РФ.
Слова М. Лермонтова, музыка А. Гурилева.