«Экзотическая эротика» — это ответ Йельского университета на вечеринку в честь Дня святого Валентина, устраиваемую Хью Хефнером[1]. Правда, ЭЭ, как ее еще называют, бывает в сентябре, тогда как оргия Хью, соответственно, в середине февраля. На мероприятии Хью Хефнера не счесть богатых телесно и скудно одетых плейбойских кроликов, в то время как «Экзотическую эротику» посещают умственно обогащенные студенты всех курсов, кроме последнего.

Кроме того, «Экзотическая эротика» — лучшая вечеринка в Йеле. Ее девиз: «Чем меньше на тебе надето, тем меньше платишь за вход».

Поскольку скромности у меня было немного больше, чем денег, я раскошелилась и заплатила три доллара. Я могла бы пройти вообще бесплатно, если бы показала стоявшему на входе первокурснику свою левую грудь, но, к его огромному разочарованию, не воспользовалась этой уникальной возможностью.

Почему он попросил показать левую грудь, осталось для меня загадкой. Разумеется, теперь я переживаю, все ли в порядке с моей правой грудью…

Каждый раз, как только я оказываюсь внутри, мне приходит в голову, что появиться почти голышом перед четырьмя тысячами таких же обнаженных людей было бы довольно интересно, но не потрясающе. Оправдать пребывание здесь можно было только потреблением щедрого количества «Джека Дэниелса» или «Джонни Уокера». Но ни Джек, ни Джонни пока не появлялись.

Я оглядываю свой наряд. Никакого тебе лифчика из пузырчатой упаковочной пленки (в отличие от двух девиц впереди меня), всего лишь розовое бикини-стринг и туфли на четырехдюймовых каблуках. При каждом движении трусики чуть поднимаются, заставляя меня постоянно извлекать их из облюбованной ими щели. Можно подумать, мне мало этой заботы в сочетании с втягиванием живота, чтобы скрыть пятнадцать фунтов, приобретенных за первые три года учебы в университете, так нате же — когда я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь за этим представлением, то оказываюсь нос к носу с мужской командой по лакроссу[2].

Ух!

Это довольно опасная банда, в чем я убедилась, посетив игру с их участием. Они начинают скандировать мое имя, одновременно послав делегата-добровольца с миссией (естественно, невыполнимой) по захвату верхней части моего бикини. Внезапно «Экзотическая эротика» превращается в какую-то извращенную игру. Лицо у меня пылает, и я уверена, что цветом оно сравнялось с бикини.

Очень мило.

Чувствуя себя глубоко униженной, я быстро смешиваюсь с толпой, чтобы избежать встречи с означенным посланником, и вдруг ощущаю себя финалисткой альтернативной — спортивной — версии конкурса красоты «Мисс Америка». Я перестаю втягивать живот; спасение из лап целой университетской команды — вполне достаточная разминка.

Оторвавшись от преследователей, я встаю на скамейку во дворе колледжа Тимоти Дуайта, где и проходит эта ежегодная гулянка, и, бормоча ругательства, лихорадочно высматриваю в толпе друзей, с которыми пришла. К несчастью, в море голов, внимающих Бигги Смоллсу, увидеть их невозможно. Смешно, вообще-то жаль, что я не в том настроении, чтобы насладиться данной сценой: голые детки из привилегированного Гринвич-Виллиджа трясут тем, с чем мама родила, под оглушительный грохот бандитского рэпа. Я, собственно, мало чем от них отличаюсь. Но мои верхне-ист-сайдские корни не дают мне пойти вразнос. Устав от поисков и изрядно приуныв, я оставляю свой пост на скамейке и закуриваю в надежде увидеть что-нибудь интересное.

Рак легких, рак кожи, морщины — плевать. Я принадлежу ко все уменьшающейся группе людей, которые продолжают считать, что курение сексуально. Особенно в розовых стрингах (пусть даже они задираются).

Вдыхая свою будущую смерть и озираясь вокруг, я вдруг понимаю, что в Йеле совсем не обязательно раздеваться. Для этого существует университет Майами. Мы умные. А умные люди некрасивы. Стивен Хокинг[3] — умный, а не красивый, как и Эйнштейн. Правда, я слышала, он был со странностями.

Всем этим читающим Ницше девицам следовало бы, прежде чем идти на вечеринку, воспользоваться эпилятором. Прямо передо мной сидит волосатая, вся в целлюлите студентка предпоследнего курса, одетая в прозрачный костюм Клеопатры. Даже в те времена Клеопатра знала: у царицы не может быть волос под мышками.

Мне необходимо выпить. Но, когда надо, моих пьющих друзей днем с огнем не сыщешь. С этой мыслью я поднимаю глаза и вижу, что ко мне неторопливо направляются двое красивых молодых выпивох, вот уже три года живущих прямо подо мной, — Активист Адам и Горячий Роб.

Девушки в Йеле различают парней по прозвищам: Просто Идиот Джастин, Красавчик Джим, Пылкий Филип, Кусачий Брэндон, Маленький Сеньор Рик… список можно продолжить. Таким образом мы отличаем одного Майка от другого. Существует огромная разница между Волшебным Майком (первым парнем, с которым я встречалась в Йеле) и Кротом Майком (чей физический недостаток обнаружился во время стихийно составившейся партии в покер на раздевание).

Так или иначе Активист Адам и Горячий Роб пробираются ко мне. Эти ребята проявляют больше активности, чем рядовые в восьмидесятых, но поскольку я общаюсь с ними с первого курса, то отказываюсь встать под их знамена. Это подвиг, который большинство моих друзей не оценило — по крайней мере женская часть Йеля.

Активист Адам относится к детям, выросшим в окопах подготовительной школы, а именно в пансионе Хотчкисс, жемчужине в короне данных заведений. Его родители немыслимо богаты, у них дома в Вейле, Саутгэмптоне и Палм-Спрингсе. Однако после семестра в Горной школе (где богатые детки доят коров) он переметнулся в «Гринпис» и теперь «борется со стариком», чтобы избавиться от чувства вины. Спросите Активиста Адама, чем занимается его отец, и Адам ответит, что он художник. На самом деле отец Адама — банкир, занимающийся инвестициями. Он что-то рисует в своем блокноте во время совещаний и входит в правление Музея современного искусства. Сам Адам специализируется в искусстве морочить голову: этот навык полезен при изучении как основного предмета (английский язык), так и второстепенного (как лгать девушкам). Он примет участие в любой акции протеста, если она сидячая, а душ принимает лишь изредка, чтобы не тратить попусту воду и мыло, которые, по словам Активиста Адама, следует расходовать очень экономно. Простить его можно только ради длинных светлых кудрей (Адам стрижется сам), зеленых глаз, широких плеч и, разумеется, неотразимого обаяния.

Горячий Роб принадлежит совсем к иной породе, — и, должна признаться, я в жизни не встречала мужчины красивее. Он высок, темноволос, у него пронзительные голубые глаза и ямочки на идеально загорелых щеках. Знакомясь со мной на первом курсе, он протянул руку и ровным голосом произнес:

— Привет, я Роб. Я из Балтимора. У нас самый высокий в Соединенных Штатах процент заболеваемости гонореей.

К счастью, я до сих пор не пополнила эти статистические данные, а вот сам Горячий Роб имеет все шансы подцепить означенную заразу. Он играет в европейский футбол и не пренебрегает ни одной юбкой, не обращая внимания на расу, возраст и т. п. Я имею в виду, что ему достаточно наличия у женщины влагалища и пульса (не обязательно в этом порядке), чтобы попытаться затащить ее в постель. Большинство считает, что Горячий Роб обращает внимание только на самых красивых девушек. Это ложь: он никого не подвергает дискриминации.

Завидя эту парочку, я начинаю хохотать. Активист Адам прикрывает свой, по слухам очень приличный, член фиговым листком, а Горячий Роб — полосатыми трусами-тонг. На голове у него короткий синий парик.

— Привет, парни, — говорю я, стараясь сдержать смех.

Они загадочно улыбаются и кивают, а Активист Адам протягивает мне фляжку с какой-то таинственной смесью. Я осторожно пробую и, поскольку рвотного рефлекса она не вызывает, начинаю глотать, как Майкл Джордан в рекламе фруктового напитка «Гаторейд».

Жизнь — это спорт. Пей ее до дна. Скоро, если повезет, сознание у меня затуманится и мысль надеть розовое бикини-стринг будет казаться не такой уж плохой.

— Хло, — говорит Горячий Роб, — эта вечеринка должна тебе понравиться. Она похожа на секс-фабрику. Это твое царство.

Горячий Роб имеет в виду еженедельную колонку, которую я веду в «Йель дейли ньюс». Она называется «Секс в большом городе Вязов». Город Вязов — это Нью-Хейвен, а секс — самый ходовой товар в университетских городках по всей стране.

Активист Адам нюхает у себя под мышкой и делает страшное лицо.

— Поиграем в «хватай, трахай, женись»? — спрашивает он.

Это наше любимое времяпрепровождение со времен первого курса. Мы выбираем из толпы трех человек, одного из которых должны подцепить, с другим трахнуться, а третьего заполучить в мужья или жены. «Экзотическая эротика» — идеальное место для этой игры: здесь все пускается на самотек, и остается лишь голая правда — что не обязательно хорошо. Лично я предпочла бы замаскировать свою правду добавляющими привлекательности джинсами.

— Легко, — отвечаю я и выбираю первую тройку. Это пловчиха в одной лишь купальной шапочке, судя по виду, вполне способная задать трепку двум здоровым бугаям. Компанию ей составит бывшая пассия Горячего Роба, безымянная блондинка из Калифорнии. Она не более выразительна, чем посудное полотенце, но, по словам Роба, трахается как бешеная. Я оглядываюсь. Кто станет третьим?

— О! Нашла! — говорю я, замечая подходящую кандидатуру. — Вон та грудастая.

У Грудастой самая большая в мире грудь. В смысле, в нашем внутреннем йельском мире. Отсюда и ее прозвище. Горячий Роб и Активист Адам оба оставляют ее на второй тур: груди размером с мою голову вне конкуренции.

Внезапно ко мне подлетает моя подруга Кара, хватает меня за руку и тащит прочь от ребят.

— Хлоя-я-я-я! — верещит она, и ее техасский акцент прорезает гул толпы. — С тобой хочет познакомиться Максвелл Лайонс. — Последние слова она произнесла, почти задыхаясь.

— Кто? — переспрашиваю я. Понятия не имею, кто такой Максвелл Лайонс.

— Максвелл Лайонс, — раздраженно отвечает Кара. — Ну, ты знаешь, Максвелл Лайонс из «Пятидесяти самых красивых людей».

— Максвелл Лайонс из «Пятидесяти самых красивых людей»? — медленно повторяю я.

«Сумбур», выходящий в Йеле ежемесячный юмористический журнал (а я трактую понятие «юмористический» довольно широко), раз в год по традиции выбирает пятьдесят самых красивых выпускников и посвящает им целый номер, исключительно для того, чтобы остальные студенты чувствовали себя ущербными. Максвелл Лайонс, по всей видимости, красив.

Молодец, Максвелл.

— Ты его знаешь. Выпускник Брэнфордовского колледжа, — продолжает Кара, все больше возбуждаясь. — Одно время он встречался с Брин.

Я тупо смотрю на нее, по-прежнему не понимая, какой интерес беседовать со мной незнакомцу, которому с его именем самое место в сериале «Дни нашей жизни». В настоящий момент меня куда больше занимает мысль о пицце-пепперони и ванильном молочном коктейле из «Йорксайд пиццы».

— Откуда он знает мое имя и почему хочет со мной познакомиться? — спрашиваю я.

— Ну-у… — театрально тянет Кара и, захлебываясь, начинает выдавать по сто слов в минуту. — Понимаешь, мы стояли рядом с ди-джеем и говорили о суперзвездном члене, а потом он сказал…

— Кара, — прерываю я ее, — что такое суперзвездный член?

— Это когда ты считаешь кого-то всего лишь симпатичным, но поскольку он знаменит, то он… ну, очень привлекателен сексуально, и ты хочешь его подцепить. Например, как Адама Сендлера. Или того толстяка с усами из «Н Синк».

Человек, средний балл которого больше размера моей талии, сочтет подвыпившую Кару круглой дурой. Я не совсем понимаю, куда она клонит, но позволяю ей продолжить. Потому что вот такая я вежливая.

— Ну, значит, мы говорили о суперзвездном члене, а потом твое имя прозвучало в связи с твоей колонкой, и Макс сказал, что считает тебя красивой и даже крутой, потому что ты здесь вроде знаменитости.

Я пытаюсь все это переварить. Макс считает меня привлекательной? Мне начинает казаться, что Кара меня оскорбила.

— Значит, ты говоришь, — медленно начинаю я, — что он хочет познакомиться со мной потому, что я вхожу в Б-список знаменитостей Йеля. (Б-список только потому, что я всего лишь веду секс-колонку, а не снимаюсь в кино или прихожусь дочерью губернатору или президенту. Или миллиардеру.)

— Нет! — восклицает она. — Так ты согласна? — И, не дожидаясь моего ответа, она тащит меня к этому малопривлекательному персонажу.

Забавно наблюдать за людьми во время знакомства. Большинство, подобно мне, притворяются, что совершенно не представляют, что происходит. Я решаю, что применю эту тактику к Максвеллу Лайонсу. Хотя, как я узнала позже, он действительно не имел ни о чем ни малейшего понятия.

Мы с Карой беремся за руки и бежим (во всяком случае, стараемся бежать по траве на четырех-дюймовых каблуках) к Максвеллу, который стоит рядом с кабинкой ди-джея в окружении группы парней весьма посредственной, по сравнению с ним, внешности.

Внезапно его теория суперзвездных гениталий перестает иметь значение.

Кара, которую невозможно обескуражить, расталкивает парней и направляется прямиком к Максвеллу. И теперь мы стоим среди них, как два ягненка в окружении львов.

— Макс! — верещит Кара. — Ты знаком с моей подругой Хлоей? — Она поворачивается ко мне.

Макс улыбается.

Я думаю только о том, что мне необходимо поправить трусы.

— Привет. Приятно познакомиться, — говорит Макс. — Я каждую неделю читаю вашу колонку. Она правда очень смешная.

— Спасибо, — с полуулыбкой отвечаю я.

Удивительно, как гладко все получается. Еще бы, ведь я еженедельно пишу о свиданиях и отношениях между людьми. Я настоящий гуру.

Часа через три я уже сижу в гостиной Макса. Он живет в доме на Линвуд-авеню с еще шестью парнями и мужчиной среднего возраста, который снимает полуподвал и по выходным приводит к себе проституток, но, несмотря на это, «действительно классный мужик».

Нечего и говорить, что в комнате ужасная грязь: повсюду валяются банки из-под пива, а от стен периодически доносится шуршание. Я интересуюсь природой данного звука, и Макс заверяет меня, что это всего лишь мышиное семейство, также обитающее в доме.

— Ничего страшного, — говорит он.

Пустяки. Я ожидала чего-то более серьезного. Хорошо, что это всего лишь грызуны.

Мы сидим вдвоем в его комнате, разглядывая друг друга. Нам больше нечего сказать, поскольку мы уже исчерпали темы «Какой у тебя основной предмет?» и «Из какого ты города?».

Мы оба понимаем, что за этим последует. Постель. Это неизбежно. Иначе зачем бы я пришла? А, собственно, зачем! Действительно ли я этого хочу? Три часа ночи. Я могла бы уже спокойно спать. Или сидеть и вязать себе свитер. Для постели я еще недостаточно пьяна.

Самое смешное во всех этих знакомствах на вечеринках и посещениях его (ее) квартиры заключается в том, что поначалу идея кажется просто классной. В конце концов, основное население Йеля считает Макса привлекательным, и я уверена, что целоваться с ним будет приятно, но затем возникнут все и остальные вопросы. Увижусь ли я с ним снова? Разумеется, я его увижу, но заговорит ли он со мной? Захочет ли встречаться? Что мне о нем известно? Как далеко я готова зайти в отношениях с этим человеком? Как далеко он готов зайти в отношениях со мной?

Вообще-то, если убрать последний вопрос, я точно знаю, что у него на уме. Дело в том, что у меня есть собственная теория насчет йельских мужчин. Двадцать процентов из них — геи, таким образом, доступными для женской части обитателей кампуса остаются восемьдесят процентов. Цифры, на первый взгляд обнадеживающие? Ошибаетесь. Десять процентов от оставшихся восьмидесяти состоят в серьезных отношениях — но не со мной. Тридцать процентов имеют весьма слабое представление о том, как общаться с женщинами, а потому избегают данных трудностей. Они общаются с книгами. Ну и сорок процентов несколько раз с кем-то переспали и активно ищут следующей возможности. Готова поспорить, что Макс входит в последнюю группу, в первую очередь потому, что он не голубой.

— Хочешь посмотреть дом? — Голос Макса заставляет меня отвлечься от раздумий.

— Конечно, с удовольствием, — отвечаю я.

В начале экскурсии по дому я задаю ему множество вопросов и в конце концов убеждаюсь, что он не маньяк. Успокоенная, я обращаюсь к погоде. Я умею превратить самый простой разговор о погоде в смешную и интересную беседу. (Это, конечно, вранье.)

Под конец Макс приводит меня в свою спальню.

— А это моя комната, — объявляет он с такой гордостью, словно ввел меня в Тадж-Махал. Между тем это вполне обычная комната студента мужского пола: компьютер, темно-синие простыни и клетчатое покрывало, стопка грязного белья в углу. Тут и там валяются журналы «Максим» и несколько номеров «Плейбоя», которые он небрежно заталкивает ногой под кровать, подальше с глаз; на стене — постер с изображением Майлза Дэвиса.

Макс садится на кровать, и я приступаю к осмотру, тайком выискивая среди расставленных на полках фотографий и книг следы бывшей подружки. Внезапно я со всей остротой осознаю, что на мне лишь розовое бикини.

Он поднимается и идет ко мне. Он действительно очень красив.

— Ничего себе, — произношу я, разглядывая книжную полку и стеллаж. — Ты читал «Две Кореи»?

— Да. Но угадай, чем бы я с большим удовольствием занялся вместо обсуждения «Двух Корей»? — медовым голосом интересуется он.

Я не в первый раз слышу этот вопрос. И могу предложить не менее трех вариантов ответа.

— Чем? — кокетливо спрашиваю я, подыгрывая Максу, и склоняю голову набок, так и не решив, красиво ли это движение или со стороны кажется, будто я вытряхиваю из уха воду.

Не говоря ни слова, Макс наклоняется и целует меня. Здорово. Он хорошо-о-о целуется! На мгновение я забываюсь. Даже мой мозг тихонько вздыхает.

Но момент наслаждения пролетел, и я снова начинаю лихорадочно соображать. Поцелуй уже не так хорош: Макс теперь выделывает языком нечто очень странное. Терпеть не могу, когда мужчины целуются так, словно трахают тебя в рот. Они напрягают язык и суют его тебе в горло, изображая дрель. Вот и у Максвелла внезапно начинается приступ подражания модели «Блэк-энд-Деккер». Я пытаюсь его купировать, но Макс настаивает.

События развиваются довольно быстро, поскольку благодаря комитету по организации «Экзотической эротики» мы начали уже полуголыми. (Не забыть бы написать им благодарственное письмо.) Вот тут-то и начинаются главные трудности: нужно принять главное решение. Позволить ли себе предстать перед этим практически чужим человеком обнаженной? Постель с ребятами из колледжа — убогая игра в кошки-мышки, когда они гоняются за мышкой, а тебе нужно как можно дольше не подпускать их к себе. Я отбиваюсь от Максвелла, как королева-воительница! Его рука приближается к трусикам бикини. Хоп! — шлепаю я по ней. Он, ловкач, пускает в ход левую руку. Хоп! — перехватываю и эту.

И тогда Максвелл совершает беспримерный поступок — встает с кровати и раздевается догола. Неслыханно! Я никак не реагирую. Смотрю на обнаженного Максвелла и обдумываю свой следующий шаг. Как выпутаться из этой ситуации? Внезапно — о ужас из ужасов! — до меня доходит, что у Максвелла нет там волос. Вокруг его внушительного дружка все начисто выбрито. У него там ничего нет. Что заставляет парня бриться ниже пояса — загадка, с которой может соперничать только наличие у Майкла Джексона собственных детей. Хорошенький финт ушами сделал Макс!

Пока он со страшно довольным видом лезет в постель, я оцениваю свой следующий ход. Кто бы мог подумать, что свидание — такая стратегическая игра? Но вернемся к нашему вопросу, а точнее — пенису. Что мне делать? Я в растерянности. Я якобы призвана давать советы в области секса, а чувствую себя, как монахиня в борделе. Мне не нравится этот парень. То есть мне кажется, что этот парень мне не нравится. До сих пор мне удалось выяснить только, что он из южной Калифорнии (название города неизвестно) и специализируется на политических науках. У него по-настоящему красивые карие глаза и нет волос на яйцах. Я догадываюсь, что отсутствие волос на что-то указывает, но на что именно — не знаю. Какой реакции он ожидает от меня в ответ на свои действия? Что я пересплю с ним? Не то чтобы я не любила секс, потому что, поверьте мне, — я хочу сказать, ПОВЕРЬТЕ мне, — я люблю секс не меньше любой другой девушки. И что из того, что я пишу о сексе — я всего лишь наблюдатель, комментирующий поведение людей (а может, даже человекообразных). Я знаю примерно столько же, сколько и все остальные.

— Эй, что с тобой? — Максвелл смотрит на меня. Мои размышления занимают много времени.

— Ой… м-м-м… Да. Со мной? Все в порядке. Извини, просто, понимаешь, я немного… м-м-м… отвлеклась! Да, я отвлеклась, — с запинкой извиняюсь я, но нисколько об этом не сожалею. Или мне кажется, что не сожалею.

— Я тебя отвлеку, — говорит он и наклоняется ко мне с поцелуем.

— Да, у тебя здорово получается, — отвечаю я, смущенно засмеявшись.

Как выкрутиться из этой ситуации, не натворив чего-нибудь, о чем я впоследствии пожалею? Не натворив ничего нового, о чем я впоследствии пожалею?

Я не могу просто встать и уйти. Он совсем голый — я почти голая. Ладно, хорошо, я могу встать и уйти… но что он подумает? Ведущая секс-колонки боится секса?

Только не секс. Что угодно, только не секс. Мои показатели уже зашкаливают. Мне кажется, женщины постоянно прикидывают, стоит ли еще одна зарубка на спинке кровати радостей секса с очередным первым встречным. Мне кажется, что Максвелл зарубки не стоит. Особенно после демонстрации своих обритых достоинств.

Так как же мне выйти из положения с наименьшими потерями… не в физическом смысле? Может, просто… может, просто сделать это вручную?

Но беда в том, что в колледже удовлетворение такого рода больше не практикуется! Я спрашивала. Спортсмены, художники, интеллектуалы, коммунисты — никто не работает руками! Я нахожу это в высшей степени тревожным признаком. А как же милые, невинные свидания, которые показывают в приторно-сладких сериалах для подростков? В которых, познакомившись с парнем в субботу вечером, вы тискаетесь с ним в автомобиле? Постельные игры предполагают несколько стадий, и если отменить руки, мы сразу переходим от одних поцелуев к… м-м-м… поцелуям другого рода. Если минет заменил нашим двадцатилетним ручную работу, как теперь девушкам познать темные стороны жизни, не скомпрометировав себя?

Мы с Максвеллом целуемся. Он возвращается к тактике дрели. Нащупав лысого дружка Максвелла, я не очень умело начинаю его теребить. Макс тянется за бутылочкой лосьона, стоящей на ночном столике.

— Вот… я обычно пользуюсь этим при сухой коже, — бормочет он.

— Да, я тоже.

Наконец я заканчиваю тягать Макса за член, и он со стоном кончает. Через минуту он открывает глаза, и мы молча смотрим друг на друга. Я собираю свои вещи, разбросанные по полу.

— Ну что ж, — говорит он.

— Ну что ж, — отзываюсь я.

— Я был очень рад познакомиться с тобой, Хлоя. С удовольствием познакомлюсь с тобой поближе.

Хороший знак. Как мне кажется.

— Так, значит… — продолжает он, — думаю, мы с тобой увидимся.

Хм-м-м-м… Простите? «С удовольствием познакомлюсь с тобой поближе» и «Думаю, мы с тобой увидимся»? В одном предложении?

Какого…

Черта?

И на этой мысли моя ночь закончилась, а утро началось в полном смятении. Однако, несмотря на неловкость вечера, одно я знала точно: я хочу, чтобы он снял трубку, позвонил мне и сказал, что отлично провел ночь. Именно об этом я думаю, пока иду по улицам Нью-Хейвена теплым сентябрьским утром в розовом бикини-стринг. Звонок после постели дает какое-то удовлетворение и надежду, облагораживая совокупление по пьяной лавочке субботним вечером.

Но мне, похоже, ничего такого не светит. Максвелл не звонит. Понедельник, вторник, среда — звонка нет. Четверг, пятница… Мой телефон продолжает молчать.

Мы обедаем с Лизой, моей самой красивой подругой. Минула ровно неделя после «Экзотической эротики», и все идет наперекосяк. Мы обедаем в большой столовой — такого отвратительного места нет больше ни в одном из колледжей Лиги плюща[4].

Размером она не уступала баскетбольному стадиону и вмещала столько же людей. Здесь всегда пахнет грибным супом с перловкой и полно спортсменов и суперзавсегдатаев. Спортсмены — это люди, которые приезжают в Йель потому, что либо связаны с греблей, либо умеют обращаться с мячом. Суперзавсегдатаи — это люди, которые приезжают в Йель потому, что либо придумали настольную игру «Краниум», либо открыли лекарство для группы «Туретс».

Я щиплю подвявшую зелень и заедаю ее мясным ассорти. Именно это я ем по три раза в день последние два с половиной года, поскольку в столовой, как я выяснила, нет другого блюда, которое, при минимальном количестве калорий, гарантировало бы оптимальную питательную ценность. Все остальное здесь несъедобно (пастуший пирог), неопознаваемо (чана масала[5]) или содержит 31 грамм жира на порцию.

Мы с Лизой обедаем в перерыве между посещением курсов «Местная флора» и «Поэты-физики» — выбранных нами лишь из необходимости окончить колледж. «Закупочный» период, когда мы выбираем предметы, случается дважды в год, в начале семестра. Хоть это и звучит заманчиво, как распродажа со склада «Барнис», но в действительности никакого сравнения не выдерживает. В течение двух недель задерганные студенты Йеля посещают все занятия, которые показались им более-менее привлекательными, когда они озабоченно вскрывали списки в середине июля. В среднем число пробных занятий составляет двести сорок семь за две недели. Когда эти четырнадцать дней истекают, студенты останавливают свой выбор на том, что зацепило их больше всего. Этот процесс настолько возбуждает — правда-правда, — что не оставляет времени на обед. Однако мы с Лизой на третьем году академического ада относимся к нему гораздо спокойнее.

Мы встретились, чтобы обсудить, среди прочего, причины отсутствия звонка от Максвелла, а также «за» и «против» того, спать ли ей с новым преподавателем — или даже с преподавателями. Лиза не путается с простыми двадцатитрехлетними смертными. Она предпочитает мужчин, озабоченных академической карьерой (то есть уже тринадцатый год пишущих диссертацию), которые возят ее в Милфорд на фильмы типа «Хиросима, моя любовь», чтобы не засветиться с ней в Нью-Хейвене, и дарят на День святого Валентина сочинения Жан-Поля Сартра. Короче говоря, они ужасны — если только не трахают тебя на столе в аудитории для старшекурсников.

— Я ненавижу свою жизнь, — говорит она, садясь и разбрасывая по всему столу книги и конспекты.

— Правда? — отвечаю я, едва оторвавшись от своей малоаппетитной зелени. — И я свою ненавижу. Говори первая. Твои проблемы всегда значительнее и скандальнее.

— Моя новая, так сказать, спальня — философский факультет. Это так… так… интеллектуально стимулирует, — начинает Лиза.

— «Интеллектуально» — новое название клитора? — с ухмылкой спрашиваю я.

— Нет, — возмущенно отвечает она. — Просто там у меня два любовника, и я зашла в тупик. Передо мной столько дорог. По какой же мне идти?

— Нельзя ли немного поконкретней?

— Я встречаюсь с двумя аспирантами с философского факультета, — заявляет Лиза.

— Молодец.

— Серьезно, — продолжает она. — Мне нужно выбрать одного. И быстро.

— Почему?

— Потому что для моих мозгов роман с двумя — это слишком экзистенциальная мысль.

— А дать отбой можно? — спрашиваю я.

Лиза нетерпеливо кивает, уписывая шестисоткалорийный салат «Цезарь». Это нормально во время жестокого кризиса.

— Ты собираешься назвать свое кантианское дитя любви Иммануилом? А потом пролезешь в шоу Мори Повича, чтобы узнать, кто настоящий отец?

Я не могу воспринимать Лизу серьезно, потому что она всегда встречается по меньшей мере с двумя парнями.

— Хлоя, — с угрозой произносит она, — я сверну тебе шею. Даже если ты считаешь меня ненормальной, это не значит, что моя ситуация — не проблема.

— Ладно, ладно. — Я смягчаюсь. — Тогда у меня серьезный вопрос.

— Давай.

— Как тебя угораздило опять угодить в ту же ситуацию? Мне казалось, ты больше не собираешься этим заниматься.

— Ну, — театрально начинает она, — понимаешь, в прошлом семестре мы с Шелли Каган ходили на «Смерть» («Смерть» — это такой курс, честное слово), и там было два очень привлекательных… знаешь, такие темноволосые, задумчивые. Так вот, — продолжала она, — я подыгрывала им, просила помочь с конспектами, оставалась после занятий… короче, принимала участие во всей этой глубокомысленной чепухе. Из кожи вон лезла.

— А больше ты не из чего не лезла? — невинно интересуюсь я.

Как вы понимаете, Лиза — мастерица по части охмурения преподавателей. Хотя умственные способности размером с три штата тоже, конечно, не помешают.

— Так вот, как я говорила, я старательно разыгрывала свою партию.

— Ты только что употребила слово «разыгрывать». Как это на тебя похоже.

— Хлоя!

— Хорошо, хорошо, продолжай. Я слушаю. Два аспиранта, «Смерть», подыгрывание, давай дальше. — Положив в рот кусочек индейки, я тщательно пережевываю его для усиления эффекта.

— Так вот, на философском факультет за последние несколько лет произошла серьезная интеллектуальная утечка, он отчаянно нуждается в притоке свежей крови.

— В отличие от тебя.

— Да. И мои славные юные джентльмены заняли вакансии ассистентов преподавателей на этот год.

— И в результате ты встречаешься с двумя мужчинами, совокупная зарплата которых составляет тридцать тысяч долларов в год.

— Да. Продолжаю. На прошлой неделе я столкнулась со Стюартом в «Кофиту», где по дороге на занятия выпила двойной мокка-латте без кофеина с обезжиренным молоком. Мы разговорились о гегелевской теории противоречия, ну, короче, он пригласил меня на свидание.

— Ты встречаешься с парнем по имени Стюарт? Ты разве забыла книжку «Стюарт Литтл»[6]? И что он? В смысле маленький?

— Вообще-то, Хлоя, Стюарт необыкновенно одарен.

— Необыкновенно?

— Необыкновенно, — отвечает она, приподнимая бровь.

— Если ты настолько удовлетворена философскими качествами Стюарта, зачем тебе холостяк номер два?

— Я за ним не бегаю! — возмущается Лиза. — Это вышло случайно.

— Послушай, Чувство и Чувствительность, переходи к бегу и расскажи, как ты познакомилась с этим другим… как бишь его?

— Гарри.

— Гарри? Даже не буду комментировать[7].

— Вот и не комментируй.

— Я же сказала, что не буду.

— Ну, я встретила Гарри, когда выходила из кабинета Стюарта.

— Продолжай.

Лиза злобно смотрит на меня и продолжает:

— Так вот, я выходила из кабинета Стюарта под впечатлением от обсуждения моего выпускного эссе…

— Ты специализируешься по экономике, и сейчас первый семестр предпоследнего курса. Нельзя ли придумать что-нибудь более убедительное?

Еще один злобный взгляд.

— В любом случае я наткнулась прямо на Гарри, который шел мне навстречу, и сказала, что приятно было бы пройтись вместе, ну, просто за компанию. Все было абсолютно безобидно.

— Безобиден олененок Бэмби. А вот ты — нечто совершенно иное.

Лиза пропускает мои слова мимо ушей.

— По дороге он пригласил меня на занятие по чайной церемонии, которое проводил приглашенный преподаватель по современной этике и теории справедливой войны. Оно должно было состояться в тот вечер. Меня это заинтересовало, и я пошла.

— И?

— И это оказалось действительно интересно. И, между прочим, настолько, что мы решили поужинать вместе.

— И где же на кампусе принимают продовольственные талоны?

— Заткнись. Ужин перешел в десерт, а десерт — в новую беседу, а новая беседа перешла в…

— Скачки на его диване? — предполагаю я.

— Ну… — Лиза колеблется. Я выразительно на нее смотрю. — Да, — говорит она.

— У тебя был секс с двумя преподавателями в один день, и оба они работают на одном факультете.

— Это настоящий ад! — завывает Лиза и роняет голову на липкий стол.

Два футболиста, сидящие через несколько столиков от нас, смотрят в нашу сторону. «Ад?» — шевеля губами, повторяет один из них. Второй пожимает плечами, и они возвращаются к опустошению своих тарелок, заваленных гамбургерами. Я даже не берусь представить количество содержащихся в них калорий.

— Лиза! Успокойся, — шепчу я. — Давай взглянем на вещи спокойно, — уговариваю я уже обычным голосом.

— Хорошо, — отвечает она, шмыгая носом.

Вообще-то в груди Лизы (рост пять футов два дюйма) бьется золотое сердце. Мы познакомились в сентябре на первом курсе, почти два года назад. Я только что бросила своего школьного друга Деррика — если честно, это он бросил меня — и в подавленном настроении сидела в гостиной у себя в общежитии в компании нескольких коробок мороженого и с полной обоймой тинейджеровских фильмов 1986–1989 годов. «Грязные танцы», «Шестнадцать свечей», «Милашка в розовом», «Девушки просто хотят повеселиться», ну, и весь «Крепкий орешек», потому что какая-то маленькая часть меня очень хотела что-нибудь взорвать. Внезапно в мою дверь постучали, и на пороге возникла красавица кореянка с густыми, прямыми черными волосами и самой безупречной кожей, какую я когда-либо видела, и спросила, нет ли у меня «Республики» Платона. Одного взгляда ей было достаточно, чтобы без колебаний поставить мне диагноз «синдром постразрывной травмы». Она объяснила, что сама стала жертвой этой болезни всего несколько недель назад, и ничто не излечит мою печаль лучше бутылки шампанского к этому мороженому. Не прошло и пяти минут, как она вернулась с ящиком самой дрянной, но самой шипучей шипучки из всех, что мне доводилось пробовать. Еще она рассказала мне несколько очаровательных, невероятных историй о своем слегка ненормальном отце-дипломате и их путешествиях по всему миру. В начальную школу она ходила в Бангладеш, в седьмом классе училась в Турции, каникулы проводила в Монако, Бразилии и на Фиджи, а среднюю школу окончила в Германии, уже став панк-рокером. Она убедила меня после окончания университета сбежать и стать международными мадам, как Хейди Флейсс[8], любимая героиня Лизы… Я, правда, упорствовала, что из этого ничего не выйдет, поскольку у меня не было трастового фонда. Она ответила, что у нее есть и мы можем поделить его — пополам. Мы просидели всю ночь, смеясь, болтая и поглощая шампанское, и с тех пор стали неразлучны.

— Хлоя! — окликает меня Лиза и, щелкнув пальцами, заставляет меня отвлечься от воспоминаний. — Ты хоть слушаешь меня?

— Да, да, да, — поспешно отвечаю я. — Извини.

— Так что мне делать? — снова спрашивает она, на этот раз со слезами в голосе.

— Ну, — успокаивающе произношу я, — ты общалась с этими ребятами пять с половиной минут. У тебя нет достаточной информации, чтобы принять окончательное решение.

— Но, Хлоя, ты не понимаешь. Я легкомысленно поддерживаю отношения с ними обоими, играю на их чувствах, их страстях. И когда их чувства станут глубже… — Она делает театральную паузу. — Я брошу одного из них. И на основании чего? Что Стюарт лучше как любовник? Или что Гарри однажды поставил мне за эссе «Б» с плюсом?

— Гарри поставил тебе «Б» с плюсом? — Я не верю своим ушам. Лиза никогда не получала «Б» с плюсом, она получает только «А»[9].

— Да. Но не в этом дело.

— Понимаю. Я просто немного удивилась.

Следует пауза. Похоже, помощи от меня немного.

— Лиза, — предпринимаю я новую попытку, — почему бы тебе не посмотреть на эту ситуацию как на процесс «покупки»?

— Ты хоть раз можешь быть серьезной? Пожалуйста!

— Я серьезна. Послушай. В ближайшие две недели ты будешь ходить с занятия на занятие, какие-то посетишь даже по нескольку раз, просто чтобы попробовать все. Так почему тебе не поступить подобным образом со Стюартом и Гарри?

— Продолжай, — говорит она.

— Что я имею в виду: почему бы тебе не испытать их обоих? Ты не бесчувственная, просто ты читаешь конспекты, ну, как бы пытаешься что-то понять. Как ты узнаешь, какой курс выбрать, если не побываешь на лекциях?

— Пожалуй, ты права.

— Следовательно, тебе нужно собрать побольше сведений о Стюарте и Гарри, прежде чем принять серьезное решение. В сущности, ты всего лишь изучаешь имеющиеся возможности, прежде чем инвестировать все свои средства.

— Только в отличие от занятий или акций Стюарт и Гарри обладают чувствами, — со вздохом замечает она.

— Если мы хотим стать международными мадам, тебе когда-то придется начать учиться разбивать сердца.

Лиза улыбается:

— Я постараюсь.

— Теперь о другом, — осторожно начинаю я. — Мне любопытно, кто из них лучше в постели, — Не-столь-уж-маленький Стюарт или Случайный Гарри?

Серьезное лицо Лизы медленно расплывается в улыбке.

— По два оргазма оба раза.

— Ты испытала четыре оргазма менее чем за двадцать четыре часа?

— Угу. Разве в этом есть что-то необычное? — спрашивает она с подковыркой, прекрасно зная, что это очень необычно.

— Ну, даже не знаю, что тебе сказать. Кого бы ты ни выбрала, ты все равно останешься при постели.

— Ты не понимаешь, — говорит она и, смеясь, качает головой.

— Ты права, я не понимаю, потому что со мной подобных вещей не случается. У меня секс происходит раз в два полнолуния… и то когда «Фермерский альманах» предсказывает хороший год. Кроме того, я подумываю вернуться к девственности.

— Ты ведешь секс-колонку, — замечает Лиза. — Ты не сможешь ее вести, если снова станешь девственницей.

— Да кому какое дело, девственница я или нет. Мне же известно, как это делается, верно?

— Не знаю. Никогда с тобой не спала.

— Что ж, придется тебе поверить, что я очень хороша.

— А как же Маркус?

Подобно большинству очень красивых людей, Лиза не слишком хорошо запоминает мелочи.

— Максвелл, — поправляю я.

— Ну? — подбадривает она.

— Ну, он не позвонил, — отвечаю я, глядя в тарелку с недоеденным ленчем.

— Он тебе не позвонил?

— Нет.

— Но у тебя же есть его телефон?

— Ты спятила? Ты считаешь, что это я должна ему позвонить? Я не стану… да я никогда… в смысле, то, что он мне не звонит, это… это как… показать палец далай-ламе! Это в высшей степени грубо.

Я нахожусь под большим впечатлением от данной аналогии. Однако Лизу она не впечатляет.

— Нам не стоит быть о себе такого высокого мнения, — фыркает она.

Меня это не останавливает.

— Он практически напрашивается, чтобы его отправили в ад. Он говорит: «Прошу тебя, изгони меня в социальную преисподнюю! Позволь пройти по горящим углям! Поджарь меня на вертеле! Забей до смерти камнями!»

Последние слова я почти кричу, но Лиза сама чудачка, так что это ее не смущает. Чтобы как следует подкрепить свои утверждения, я встаю и собираюсь швырнуть на пол свой поднос.

— Сядь, — сурово приказывает она.

Я подчиняюсь.

— А в твои занятые самолюбованием, ограниченные мозги никогда не приходило, что Максвелл может бояться позвонить тебе?

— Моего влагалища он не боялся. А ничто так не пугает, как влагалище, — говорю я, пытаясь замаскировать обескураживающую правду: мне действительно больно, а ведь последние два парня до Максвелла тоже не позвонили.

— Ты не можешь утверждать, что вообще не пользуешься успехом.

— Зато ты успеваешь на всем философском факультете. Что ты конкретно хочешь сказать? — парирую я, защищаясь.

— Может, он боится… ой, ну, не знаю, появиться в твоей колонке? Пасть жертвой твоего острого язычка?

Для пущего эффекта Лиза делает паузу.

— Возможно, — продолжает она, — он боится, что не сможет достойно подыграть тебе, если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Возможно, он просто сволочь, — возражаю я.

— Потому что не позвонил тебе? Интересная мысль. — Она выразительно молчит, затем ровным голосом продолжает: — А чего ты так волнуешься? Последний раз, когда я с тобой говорила, ты сказала — цитирую: «У него интеллекта не больше, чем у ложки». Он тебе даже не нравился.

— Дело в принципе, — настаиваю я.

— Таким образом, ты хочешь сказать, что этот звонок нужен тебе ради твоего самолюбия? Ты действительно в таком отчаянии?

Не успеваю я ответить, как Лиза встает и собирает свои разбросанные вещи.

— Что ж, дорогая, прощаюсь с тобой, — говорит она, предоставляя меня самой себе. — Мне нужно еще на одно занятие по философии.

— Удачи, — тихо произношу я.

И она удаляется, готовая покорить всех уцелевших одиноких сотрудников факультета.

Я же, оставленная в одиночестве, подавленная, продолжаю гадать о дурацком телефонном звонке противного Максвелла. Не имеет смысла зацикливаться на этом воплощении ни рыбы ни мяса, но я ничего не могу с собой поделать. Точно так же как Лизе нужно выбрать одного из преподавателей до того, как она успеет оценить свое отношение к каждому из них, мне требуется уверенность, которую обеспечит звонок Максвелла. Создается впечатление, будто все до одного шансы с любым другим йельским холостяком брачного возраста исчезли в укромном уголке моих мозгов, оставив меня терзаться из-за Совсем-не-Эффектного-Максвелла.

Я уверена, что Макс не сидит в своей комнате, надеясь — нет, молясь, — что я с ним свяжусь. Может, пригласить его выпить? И пока мы с Лизой в течение шестидесяти минут драгоценного времени анализировали каждое движение Стюарта, Гарри и Максвелла, сделанное ими за прошедшие выходные, сомневаюсь, чтобы хоть кто-то из них вспомнил о нашем существовании в беседе с многочисленными приятелями мужского пола, не говоря уже о небрежном: «Да, мне понравилось» с последующей оценкой на пять с плюсом или, в Лизином случае: «Она действительно разбирается в теории Роулза»[10]. Более того, я сильно сомневаюсь, что наше существование не позволило им разговаривать, флиртовать, трахаться, болтать по телефону, встречаться, целоваться и делать много чего еще с другими девушками. А я тем временем обнаруживаю, что сама изолировала себя от мужчин и не могу преодолеть эту изоляцию.

Здесь-то и кроется главное противоречие университетского образования. Когда женщины готовятся поступить в колледж, им говорят, что там они познакомятся с мужчинами, за которых выйдут замуж. «Ты, — убеждают их, — влюбишься. Ты — да, ты! — кричат им, — на протяжении всего обучения в Йеле будешь ходить с поклонником на все официальные, полуофициальные и не совсем официальные мероприятия! Где только ты не побываешь! Да что там — ты станешь носить неприлично большой камушек на левой руке! Этот человек будет членом гребной команды, в камуфляже и милой, старой синей бейсбольной кепке с гордо вышитой на ней буквой «У»».

ЛОЖЬ, ВСЕ ЛОЖЬ!

Парней, в свою очередь, пичкают совсем другими фантазиями. Не отрываясь на протяжении девяти недель перед прибытием в Йель от сериала «Девушки разбушевались», они убеждены, что по кампусу будут разгуливать толпы девиц в бикини, только и ждущих, чтобы в поле их зрения попался мужчина, которому они смогут показать парочку очень дерзких… книг. Разумеется, уже через неделю парни понимают, что такое поведение возможно лишь на субботних дискотеках в «Жабе», а все остальное время им придется довольствоваться сиськами Флоридского университета (на маленьком экране в комнате отдыха, конечно).

Однако, несмотря на то что некоторые их надежды разбиты, похоже, мужчины продолжают устанавливать правила. Они могут «клеить» одну, двух, трех… да что говорить, шесть девушек одновременно. Почему мы не можем делать то же самое? Не способны? Или просто слишком хорошо воспитаны?

Я решаю сделать в своей мысленной тираде вполне заслуженную паузу и, пропустив занятия (научного характера), потратить некоторую сумму в трех «роскошных бутиках», которые может предложить Нью-Хейвен. Я намерена совершить трату, о которой впоследствии пожалею. Кроме того, день сегодня великолепный, так какой смысл тратить его на изучение Гомера, Данте и Вергилия? Хотя это можно расценить как размышления о трех мужчинах, с которыми я не ходила на свидания.

Необычайно теплый осенний день для Новой Англии. Солнце изливает столько света, что все словно окутаны золотистым сиянием, и вполне можно надеть юбку (чем я и пользуюсь, поскольку удалила волосы на ногах). Я миную колледжи Сейбрук и Трамбулл с их большими чугунными воротами и иду по Йорк-стрит. Мимо цветочницы, до невозможности растягивающей гласные и добавляющей лишние слоги. «Кыто-о-о забы-ы-ыл купи-и-ить цыветы-ы-ы?» — верещит она, перекрывая шум дневного транспортного потока. Она постоянно торчит на углу Йорк-стрит и Элм-стрит, сразу у Хлебного рынка, и часто подает студентам дельные советы. Так, например, однажды я спросила у нее: «Как дела?», а она сказала, что мне нужно новое зимнее пальто. Бездомная женщина сказала мне, что я нуждаюсь в новом зимнем пальто. Спасибо за такой пример силы духа.

Проходя мимо, я удостаиваюсь возгласа «При-ве-е-ет, падыру-у-уга!» и улыбки во весь рот.

Я улыбаюсь ей в ответ и бросаю взгляд на улицу, прикидывая, куда зайти сначала — в «Джей-Крю» или «Урбан аутфиттерс». Мои возможности ограничены, поэтому очередность очень важна.

Прикидывая шансы камуфляжа против винтажа, я вдруг замечаю, что навстречу мне идут Горячий Роб и (ох!) Максвелл. Ладно, пусть будут Горячий Роб и Горячий Максвелл. Я сдержанно машу им. Роб улыбается, тогда как его спутник, глядя на меня в упор, ничем не показывает, что видит меня. Странно… Я сдвигаю темные очки на макушку и направляюсь (со всей уверенностью, на какую способна на своих дрожащих ногах) к ним.

— Привет, ребята! — говорю я, выдавливая улыбку.

Макс поворачивается к Робу и что-то неразборчиво бормочет, в ответ Роб багровеет.

— Привет, Хло! — отзывается Роб.

Максвелл молчит.

— Эй, Макс, — говорю я, подкрепляя слова наклоном головы, что так славно подействовало во время нашего свидания.

— Здравствуй, Хлоя, — говорит он… без всякого энтузиазма, должна я добавить.

— Как делишки? — спрашиваю я, снижая лексику.

Когда ты в затруднительном положении, используй юмор, подбадриваю я себя.

Макс тупо смотрит на меня, а Роб смущенно хихикает. Все идет не по плану.

— Уже лучше, — мямлит Макс.

Я расширяю глаза и, изображая самое неподдельное участие, говорю:

— А что? Что-то случилось?

— Не знаю, стоит ли тебе говорить. В смысле, разве ты не готовишь к концу этой недели статью? Мне бы не хотелось, чтобы мои совершенно неинтересные проблемы появились на первой полосе.

Я смотрю на Роба — может, он подскажет мне ключ к расшифровке Максова замечания, но тот неотрывно разглядывает свои ноги тринадцатого размера.

— Да кому интересны твои неинтересные проблемы, — шутливо говорю я. — Каждую неделю все припадают к мониторам, чтобы прочитать о жалком существовании вашей покорной слуги.

Самоуничижительный юмор — моя специализация. Спасибо тебе, Нью-Йорк! И спокойной ночи!

И все равно я не могу добиться от этого недоумка улыбки, которая спасла бы мне жизнь. Горячий Роб теперь качает головой, по-видимому, зачарованный своими ногами.

— Правда? — переспрашивает Максвелл. — Потому что в следующий раз, когда тебе захочется улучшить качество твоей ручной работы, потренируйся на другом добровольном, или, лучше сказать, невольном, кандидате.

О, черт!

— Макс, я… правда… то есть… я не хотела… Знаешь, я просто не подумала, что это так тебя заденет. Во всяком случае, никто не знает, о ком я написала. — Взглянув на Роба, я запинаюсь. — Извини.

Привет. Меня зовут Хлоя, и я приходящее в себя ничтожество.

Этот поход по магазинам будет стоить мне гораздо больше, чем я думала вначале.

Макс насмешливо улыбается:

— По крайней мере в следующий раз окажи мне немного больше доверия…

— Эй! — Роб наконец подает голос. — Мы с Максом опоздаем на занятия.

Я лишь окидываю его злобным взглядом.

— Хлоя, так пиво сегодня вечером не отменяется? — быстро добавляет он.

Я продолжаю мерить его убийственным взглядом, который можно перевести так: «Почему ты меня не предупредил? Ты еще обо мне услышишь».

— Нет. Пиво — это здорово, — нехотя отвечаю я, и парочка начинает движение.

— Э-э… Макс? — нерешительно зову я.

— Да? — отвечает он.

— Прости меня, пожалуйста.

Он улыбается, на этот раз не так жестоко.

— Да ничего, Хлоя. Все забыто.

И с этими словами он уходит, сопровождаемый Горячим Робом.

Да, все забыто, но не раньше, чем он дал мне почувствовать себя полной идиоткой (может, и заслуженно). Что, не могу не добавить, я прекрасно умею делать самостоятельно.

Я продолжаю прогулку по Бродвею с гораздо меньшей внутренней уверенностью, чем вначале.

Действительно ли он имеет право злиться на меня? А если он боится? Боится, что другие узнают — ему досталась ручная работа? Или еще хуже — все знают, что свидание у него было со мной? Где мне следует проводить границу между личным и общественным знанием?

Продолжая прокручивать в голове эти вопросы, я захожу в «Урбан аутфиттерс» и начинаю рассеянно перебирать наряды, лишь слегка раздражаясь псевдопанковской подростково-тоскливой музыкой, которая и делает шопинг в «Урбан аутфиттерс» столь бесценным.

Я дохожу до секции футболок, где выложены десятки топов, претендующих на вид винтажных изделий из хип-бутиков. На самом же деле их тысячами производят в Бангладеш. На всех — умные слоганы, типа «Нью-Джерси: выживает сильнейший». Или «Рыжим веселее». Хотела бы я пройти по жизни со своим умным слоганом на груди, который говорил бы миру, как ко мне относиться. «Даже если я смотрю на тебя, это не означает, что я хочу заняться с тобой сексом». Или: «В настоящий момент я ощущаю себя полной дурой, потому что поклялась никогда не рассказывать о своих свиданиях в газете, но — опять это сделала».

Я перехожу к стенду с украшениями, выбираю несколько пар серег, которые надену всего по одному разу, и направляюсь к кассе. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем трата заработанных нелегким трудом летних долларов на ненужные вещи, в то время как мне требуется купить книги и, между прочим, еду.

Может, послать Максу извинение по электронной почте? Короткое и милое, дающее понять, что я приползла назад с поджатым хвостом. Или, быть может, пригрозить, что расскажу читателям о том, что он бреет яйца, если он не поумнеет и не будет со мной поласковей?

Хотя что-то подсказывает мне: подход номер два не будет эффективным.

Минут через пятнадцать, зайдя по пути в «Кофиту» и выпив там латте с обезжиренным молоком, я спешу в библиотеку, вдохновленная новой идеей, как загладить свою вину перед Максом.

В читальном зале величественного здания я плюхаюсь за компьютер недалеко от входа и сразу открываю сайт «Йель дейли ньюс».

Быстренько просматриваю несколько статей, касающихся разногласий по трудовым вопросам в Йеле (которых я никогда не пойму, да и не делаю особых попыток понять). Прежде чем открыть свою почту, я переключаюсь на онлайн-версию колонки, которую выпускаю по пятницам. Я часто проверяю пришедшие на сайт отзывы — чтобы ознакомиться с конструктивной критикой и (в удачные дни) похвалами своей колонке. Пусть Максвелл и не в восторге от моих взглядов на пост-постельные телефонные звонки, а кому-то другому, может, и понравилось.

«Один отзыв на эту статью!» — выскакивает на экране надпись. «Ой! — возбужденно думаю я. — Может, это что-то смешное?» Оказывается, нет. Не смешное.

Я бы даже пошла дальше и назвала это совсем не смешным.

Я таращусь на экран, не веря своим глазам. Это жестоко. Как минимум.

Мои глаза моментально наполняются слезами, но я, моргнув, загоняю их назад, потому что неприличнее плача в одиночку на людях только плач в одиночку в библиотеке.

Это Максвелл. Это написал Максвелл. Это точно он. Кто же еще? Кто еще мог это сделать? (Он немного умнее, чем я думала.) Я в панике. Я в гневе.

Как он мог так со мной поступить? «Потому что ты сама так с ним поступила», — звучит в мозгу ответ. Но я не обращаю на него внимания.

Достаю свой сотовый и, злостно нарушив библиотечные (устаревшие, на мой взгляд) правила, запрещающие пользоваться здесь сотовыми телефонами, набираю Лизин номер. Звонок. Еще звонок. И еще звонок. За секунду до включения автоответчика запыхавшаяся Лиза берет трубку.

— Что? — раздраженно спрашивает она. Надеюсь, я не прервала страстное занятие сексом.

— Я не вовремя? — осведомляюсь я дрожащим голосом.

Почувствовав мое более чем подавленное состояние, она отвечает:

— Нет. Ну, вообще-то да. Я была на занятии. Получилось не очень красиво.

— Надо было поставить на виброзвонок, — лицемерно сочувствую я.

— Знаю. Так что с тобой? Где ты?

— В библиотеке. Я только что проверила почту, и по-моему, отзыв на мою последнюю статью написал Максвелл.

— Ух, — произносит Лиза. Редкий случай — она не знает, что сказать.

— Это подло. Он сказал, что мне нужна помощь, и что он никогда мне не позвонит.

— По крайней мере он откровенен, — комментирует Лиза.

— Не смешно.

— Знаю, извини. Откуда ты знаешь, что это он? Он подписался? Очень смело.

— Нет, имя не указано. Но кто еще мог это написать?

— В последнее время ты больше никому из мужчин жизнь не портила? Не хочешь признаться?

— Нет.

— Хлоя, прежде всего, нам неизвестно наверняка, что это Максвелл. Во-вторых, если это и так, нет причин расстраиваться. Он повел себя в данной ситуации инфантильно… хотя, по сути, отплатил тебе той же монетой. И в-третьих, если ты будешь весь день сидеть и жаловаться, то накрутишь себя до того, что впадешь в депрессию. Поэтому я предлагаю тебе или пройтись по магазинам, или съесть что-нибудь вкусненькое.

— Я уже прошлась и есть не хочу.

— Ну, тогда возьми себя в руки и больше об этом не думай. Сейчас ты ничего не можешь с этим поделать.

— Хорошо, хорошо, — говорю я, устав от активного нежелания Лизы посочувствовать и от того, что она совершенно права.

— Мало говорить «хорошо». Сделай что-нибудь продуктивное.

— Ладно! — раздраженно отвечаю я.

— Пойди соблазни кого-нибудь, например, — добавляет она.

Выключая телефон, я хотя бы хихикаю. Однако теперь уже все до единого в радиусе сорока футов смотрят на меня с явным неодобрением — можно подумать, я не сотовым воспользовалась, а кого-то убила прямо здесь, в библиотеке, и теперь отплясываю на трупе чечетку. Я отвечаю им высокомерным взглядом и, собрав свои вещи, ухожу.

Оказавшись на улице, на огромной зеленой лужайке, которую называют Кросс-кампус, я решаю пойти в спортзал и выкурить сигарету (именно в таком порядке). Я вознаграждаю себя сигаретой за посещение спортзала.

Я все еще дуюсь на Макса, когда натягиваю кроссовки и направляюсь во владения костлявых анорексиков. Ничто так не поднимает мой дух, как помещение, полное людей более подтянутых и менее толстых, чем я.

Грохочет музыка.

— Эй! Эй! — говорю я, делая знак Кену, бармену.

«Не забудь: мы будем праздновать. Праздновать и танцевать».

— Могу я получить водку с содовой, лимоном и лаймом? — пытаюсь я перекричать музыку.

— Уже несу, Хлоя!

«Рядом с тобой я чувствую себя таким свободным. Давай же праздновать, праздновать и танцевать».

Заведение «У Жабы» — это непременный атрибут. Это главный элемент — как маленькое черное платье, бриллиантовые серьги, «Миллер хай лайф» (лучшее из лучших, своего рода шампанское среди пива).

«Жаба» похожа на хлев, и пахнет здесь, как в хлеву. Более того, и ритуал знакомства здесь почти такой же. Но это передаваемая из поколения в поколение лучшая вечеринка в городе. Это увеличенная техно-хип-хоп-версия «Чирза». Здесь все знают твое имя, и перемещение вокруг расположенного в центре бара — социальный эквивалент автогонок Инди-500. Каждая группа занимает свое определенное место у стойки бара. Игроки в лакросс крутятся с правого края, поближе к выходу. Если вам повезет, то кто-нибудь из них угостит вас «Броском лакросса» — бурдой, отвратительней которой мне никогда не доводилось пить. Их бармен — жемчужина по имени Кен — подает большую часть напитков, которые они получают за субботний вечер (между прочим, это он изобрел «Бросок лакросса»). В настоящий момент добавляет содовую в непропорционально большом количестве — в мой коктейль.

На противоположном конце — царство хоккеистов, и у них на посылках Дейв. Ближайшая часть стойки принадлежит футболистам, а танцпол и дальний край оккупированы баскетболистами, у которых нет своего бармена, — зато они коллективно выполняют его обязанности лучше, чем все остальные спортивные команды, вместе взятые.

В «Жабе» также проводится что-то наподобие стриптиз-конкурса, и в 2001 году «Плейбой» признал его лучшим университетским баром. Поэтому верьте мне, когда я говорю, что лучше не бывает.

За этот короткий вечер я уже шесть раз подсаживалась к бару, высматривая Кристала (Криса), моего Любимого Парня (ЛП). Мы пришли сюда вместе в надежде поднять мне настроение после досадного промаха с Максвеллом. И поскольку в результате моего последующего путешествия по магазинам у меня осталось всего двадцать три доллара, я приняла его приглашение — при условии, что он угощает. Но разумеется, прошло всего тридцать семь минут вечеринки, а Кристал уже затерялся в толпе мужчин, половина которых одета в облегающие черные футболки, а другая — в спортивные штаны-хаки и бейсбольные кепки. Угадайте, как одет мой ЛП?

Я не сержусь на Кристала за его постоянные исчезновения — он всегда ко мне возвращается. Никто не может встать между девушкой и ее любимым парнем (разве только другой мужчина). Понимаете, убежденные гомосексуалисты — самые любимые мною люди на земле.

Мы с Кристалом родственные души. В одно мгновенье он может раскритиковать мою прическу, разделить мою тайную любовь к Мэтью Бродерику (периода до «Продюсеров») и поддержать любую серьезную критику в адрес «Сатанинских стихов» Рушди. Собственно, на этой почве мы и познакомились… в какой-то мере.

Что ж, позвольте мне сделать небольшое отступление. Познакомились мы в начале прошлого года на занятии под названием «Обреченная любовь в западном мире». Если заменить «западный мир» на «Йельский университет», получится приблизительная история нашей жизни. Мы с Кристалом провели семестр, поедая чизкейки и пасту-фреска (потрясающее совпадение — она оказалась нашим любимым блюдом), при этом выражая друг другу сочувствие в связи с вырождением мужского пола и обсуждая причины, по которым «Анну Каренину» можно считать величайшим романом всех времен. Только Кристал в курсе, что единственный человек, с которым я смогла бы спать — с живым или мертвым, — это Лев Толстой. Опустите руки, все захваты разрешены. Кристал заслуживает абсолютного доверия.

— Это будет стоить четыре доллара! — кричит мне в ответ Кен.

— Да ладно. Для такой красивой девушки, как я? Четыре? Кен, я на мели.

— На мели?

— Ну, я банкрот. У меня осталось доллара два.

— Хлоя.

— Да? — любезно отзываюсь я.

— Меня это не интересует.

— Какой же ты сострадательный… — бормочу я, вытаскивая из кошелька пятерку.

Этот ритуал повторяется каждую неделю со времени моего первого посещения «Жабы».

Я была жалкой первокурсницей, радующейся тому, что смогла пройти сюда по фальшивому удостоверению личности, превращавшему меня в двадцатичетырехлетнюю Эшли Пикси из Комптона, штат Калифорния (клянусь!). Я была разодета в пух и прах: совершенно невероятные черные туфли на шпильках (спасибо Гуччи и всему летнему заработку), простой белый топ и самые обтягивающие из моих джинсов. Откуда мне было знать, что лучшая обувь для «Жабы» — кроссовки или резиновые шлепанцы? Туфли же на каблуках всего через три с половиной минуты превращаются в грязные туфли без каблуков.

Кен бросил на меня один-единственный взгляд и заявил:

— Ты несовершеннолетняя.

— Да в двадцать один год сюда уже никто не ходит, — парировала я.

С тех пор мы друзья, хотя в тот вечер он содрал с меня семь долларов — в качестве расплаты за мое замечание. Теперь, два с половиной года спустя, я наконец-то заставила его спуститься до нормальной цены.

Я потягиваю водку с содовой и рассматриваю ближайшее окружение в поисках партнера для танцев, как вдруг замечаю Кару, болтающую у стойки с каким-то юнцом. Широко раскрыв глаза, он впитывает каждое слово, слетающее с ее уст (слетают они быстрее, чем он может их впитать). Кара известна тем, что применяет тактику «Деми Мур соблазняет Эштона», распространенную преимущественно в голливудских кругах. То есть она охотится на первокурсников, чистых и ничего не подозревающих, — ведь их гораздо легче склонить к отношениям без особых обязательств. Надо признать, что она бросается на них, как чихуахуа на гадюку, — стремительно.

Я пытаюсь поймать ее взгляд со своего места, но она меня не видит, поскольку слишком занята охмурением мистера Настоящий Момент. Я на всякий случай пробираюсь к ней поближе — а вдруг она предпочтет меня потенциальному клиенту номер один? (Вечер еще только начинается, поэтому я ставлю на то, что у Кары пока достаточно времени на то, чтобы осуществить задуманное.)

Кара в соблазнительной позе опирается на стойку, и ее грудь случайно вываливается из слишком глубокого выреза тесной майки (ой!) как раз в тот момент, когда мистер Настоящий Момент уже почти решился угостить ее спиртным.

— Кара!

Она не обращает на меня внимания.

— Кара!

Ноль внимания. Наконец я наклоняюсь над ее плечом и говорю:

— Одиннадцать часов; ты знаешь, где твои дети?

— Нет у меня никаких детей, — отзывается она с нервным смешком, адресуя свой ответ первогодку.

Он пугается.

— Привет, — здороваюсь я, протягивая руку. — Меня зовут Патрисия. Я первокурсница. А ты на каком?

Мы с Карой периодически играем в эту игру — убеждаем первокурсников, что из одного с ними племени. Однако этим вечером Кара явно не расположена к шарадам.

Молодой человек расплывается в улыбке:

— Привет! Я тоже первокурсник! Питер.

Кара с подозрением смотрит на меня.

— Ты не первокурсница, — коротко бросает она и поворачивается к Питеру: — Это моя подруга Хлоя. Она на предпоследнем курсе, — подчеркнуто произносит она.

— Ну конечно! То-то ваше лицо показалось мне знакомым, — говорит он.

Ух! Я быстро припоминаю все свои идиотские выходки за последние три недели, по которым он мог меня узнать.

— Вы ведете колонку про секс!

Я с облегчением выдыхаю и скромно улыбаюсь. Можно не волноваться.

— Ну спасибо, я рада, что мой раздел вам нравится. А этот парень ничего, — говорю я, поворачиваясь к Каре.

Подруга бросает на меня взгляд, который говорит: «Хорошо, а теперь уходи».

Переполняемый восторгом Питер вмешивается:

— Я должен познакомить вас со своей подружкой! Она будет на седьмом небе.

— Подружкой? — переспрашивает Кара, и ее голос взмывает на четыре октавы.

В этот момент Питер бросается к двери, чтобы позвать свою пассию, оставив Кару не на шутку разозленной.

— Посмотри, что ты наделала, тоже мне, гений, — бормочет она, подавая Кену знак, что ей необходимо выпить (и она не шутит).

— Кара, у этого ребенка есть подружка!

— Он первокурсник, Хло, долго они вместе не продержатся. Кроме того, он уже начал с моей помощью ее забывать, — ноет она.

— Я тебя умоляю.

— Начал! — настаивает она, но ее радар уже настраивается на поиск следующего потенциального клиента.

— Посиди лучше со мной, а? — ласково прошу я. Обычно Кара быстро отходит.

— Ладно, ладно. — Она вздыхает. — А кстати, — снова вскидывается она, — что случилось с Максвеллом? Разве я не лучшая в мире сваха? Я хочу сказать, что из вас выйдет замечательная пара. Он самый красивый. И самый приятный. То есть, конечно, он не самый интересный, но эти примитивы — ты видела тех примитивных типов? Конечно, ты их видела, но…

— Стоп, — перебиваю я Кару.

— Что?

— У нас с Максом… ничего хорошего.

— Что ты имеешь в виду — ничего хорошего?

— То и имею — ничего хорошего. Другое слово, которое я могу использовать для описания данной ситуации, — «плохо», — с сарказмом отвечаю я.

— Что случилось? — очень заинтересованно спрашивает она.

Я устала рассказывать эту историю. И в самом деле не хочу говорить о Максвелле. А вот чего я хочу — так это напиться и танцевать, не думая ни о нем, ни о других моих провалах, а также недостатках, включая отсутствие музыкального слуха, неспособность выступать в любом командном виде спорта, а также по-настоящему раскрывать душу перед людьми.

С другой стороны, кому какое дело, чего я хочу?

Я неопределенно мычу.

— О Боже! Я читала статью на этой неделе. Это был он? Он тебе не позвонил?

— Нет. Зачем ты спрашиваешь, если уже знаешь, в чем дело?

Кара лукаво смотрит на меня:

— Потому что гораздо лучше, когда ты сама все рассказываешь. Мне нравится взгляд изнутри. Ты моя должница, я все устроила.

— В таком случае это ты моя должница.

— Неправда! Я значительно улучшила твое трах-резюме.

— Что?

Кара — сама себе словарь. Трах-резюме? Суперзвездный член? Все эти выражения звучат как порнотермины на сто тридцать пятом канале. Мне кажется, что я действительно видела суперзвездный член.

— Ты теперь более желанный объект, потому что твоя средняя постельная привлекательность выросла из-за связи с Максвеллом. Это элементарно. Складываешь среднюю постельную привлекательность каждого человека, которого подцепила, и делишь эту цифру на общее число подцепленных, — спокойно объясняет Кара.

Разумеется! Какая я глупая. До сего момента я не подозревала, что постельная привлекательность — на самом деле вполне конкретная величина.

Кара выжидающе смотрит на меня. Можно подумать, что я должна сказать ей большое сердечное спасибо. Или хотя бы обнять.

— То есть выводится как средний балл?

— Вроде того.

— Думаю, моя средняя постельная привлекательность выше моего среднего балла, — говорю я.

— Если ты не можешь подсчитать этого в уме, воспользуйся силой. — Кара пожимает плечами, не замечая, что несет полную чепуху.

Я задумчиво делаю глоток водки с содовой, размышляя над услышанным.

— Значит… на самом деле в нем ничего особенного нет, да? — наседает Кара, она не может допустить, чтобы даже отголосок сплетни прошел мимо нее.

— Ну… — осторожно начинаю я.

— Что — ну? — возбужденно подхватывает она.

Ой, ну подумаешь, она умеет хранить тайны. Сто пудов.

— Он бреет яйца.

— Бреет свои яйца? — слишком громко повторяет она.

— Да, бреет свои яйца, — категорично утверждаю я.

Кара, надо отдать ей должное, реагирует моментально:

— У меня никогда не было бритых яиц.

— Надо думать.

— В смысле, я никогда не общалась с бритыми яйцами.

— Ничего особенного.

— Думаю, так немного легче исследовать эту область.

— Не думаю, что эта область настолько сложна, чтобы требовалось ее исследовать.

— Как он их бреет?

— Вероятно, бритвой.

— Ты его спрашивала?

— Не знала, как задать этот вопрос.

— Ну, ты, например, могла сказать: «Значит, ты бреешь свои яйца, да?»

— Не думаю, чтобы это ему понравилось.

— Думаешь, он сам это делает?

— Не знаю, кого бы он мог об этом попросить.

— Интересно.

— Угу.

— Знаешь, теперь при каждой встрече с ним я буду думать: надо же, у него лысые яйца.

— Ну, если только волосы не отрастут.

— Но мы, вероятно, никогда этого не узнаем.

— Вероятно, да.

Кара, заметив свободный табурет (и несколько вдохновленная моей откровенностью), хватает его и садится.

— Да, за это обязательно нужно выпить, — подводит она черту.

— Выпьем за каждое по отдельности?

— А что, давай, — отвечает она и просит у Кена две порции «Южного покоя».

— Кен подмигивает нам, бросая взгляд на грудь Кары.

— Это за мой счет, девочки.

— Думаю, Кен хочет подарить тебе немного южного покоя, — шепчу я Каре.

— Он слишком стар для меня.

— Да, он уже вышел из пеленок, — соглашаюсь я.

— Заткнись! — со смехом восклицает она. — У меня есть тост!

Мы церемонно поднимаем наши бокалы, и я готовлюсь выслушать очередное изречение Кары. Она произносит потрясающие тосты.

— Возможно, мы не получим то, что хотим. Возможно, мы не получим то, что нам нужно. Но в конце концов, есть надежда, что мы никогда не получим по заслугам!

— Аминь! — откликаюсь я, начиная ощущать действие алкоголя. Мы пьем до дна.

— Ты считаешь, что я заслужила бритые яйца? — спрашиваю я.

— Конечно нет, — отвечает Кара, как ответила бы на ее месте любая хорошая подруга, и мы отправляемся прямиком на танцпол.

Спустя три долгих часа (большую часть которых нас пихали локтями девицы в обтягивающих топах, расшитых блестками, и черных брюках по бедрам) я наконец выуживаю из толпы Кристала. Мы оба готовы завершить этот вечер. Но никакое студенческое приключение нельзя считать завершенным без богатого углеводами, высококалорийного ужина перед сном — следовательно, мы направляемся в «Йорксайд пиццу». Пиццу там готовят неважно, но семь порций водки с тоником по четыре доллара за каждую превратят в кулинарный деликатес даже средство для чистки посуды.

Таким образом, в конце этого субботнего вечера Кара нашла себе занятие в лице молодого холостяка, а мы с Кристалом в два часа ночи оказываемся в «Йорксайде», где со страшной скоростью поглощаем пиццу, запивая ее большими глотками диетической колы (можно подумать, она уничтожит калории!). Между кусками и глотками мы восстанавливаем события прошедшего вечера. Время разобрать вечернюю игру. Кому забили пенальти? Кто совершил удачную перебежку? Кто нанес запрещенный удар? Ну, вы знаете, обычная девическо-гейская болтовня. Этим вечером я уселась неудачно — спиной к двери. Мы с Кристалом периодически менялись местами. В прошлый раз мне повезло: я сидела лицом ко входу и первой увидела новый «несчастный случай на лыжах» Салли Миллер. А под несчастным случаем на лыжах я имею в виду пластическую операцию носа. Как бы то ни было, кто-то должен сидеть лицом к двери. Иначе как узнаешь, кто с кем пришел и в чем?

— Значит, Кен здорово запал на Кару, — говорю я, отправляя в рот кусок пепперони. — Как бы ты оценил свидание с барменом из «Жабы» по десятибалльной шкале?

— Не знаю, — отвечает Кристал. Он удивительно спокоен этим вечером. Обычно же из моего друга так и сыплются саркастические оценки увиденного в «Жабе».

— Да, Райан что-то располнел, — говорю я, пытаясь расшевелить его.

Райан — бывший друг Кристала. Но не просто бывший: он был первым другом Кристала, он единственный. Полнота Райана — обычный повод для радости (и еще одного куска пиццы).

— Да. — Кристал вздыхает.

Я решаю задействовать тяжелую артиллерию.

— А не ударить ли нам по чизкейку? — сочувственно спрашиваю я. — Моя мама прислала мне на этой неделе один такой от «Джуниора». Он лежит в моей комнате и ждет, чтобы его съели, — соблазняю я Кристала.

Чизкейк от «Джуниора» — лучший на всем северо-востоке. Я могу одна съесть его целиком (что, должна вам заметить, не так-то просто: чизкейк — серьезный десерт), и это даже принесло мне некоторую известность. Так что еще и поэтому к своему подарку мама приложила записку со словами «Не ешь одна!», для верности подчеркнутыми несколько раз.

— Можно, — соглашается Кристал.

— Ну давай, колись, — мягко произношу я. — Что случилось?

— Сегодня вечером я попал в очень неловкое положение, — тихо говорит Кристал. — Я не могу никому об этом рассказать.

— Кристал, но ведь ты разговариваешь со мной. Я — королева глупых ситуаций.

— Но с тобой такого никогда не случалось.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь мне.

— Я тебе верю. А ты поверь мне. Давай, выкладывай.

— Я не могу произнести это вслух.

— Тогда, может, напишешь?

— Хло, это серьезно.

— Я и говорю серьезно.

— Ну, этого… этого… не было со мной с седьмого класса, с бармицвы.

— Ты поцеловал девушку? — спрашиваю я.

— Нет. Но этого со мной тоже не было с праздника бармицвы. Так что несколько очков в твою пользу.

— Спасибо.

Молчание. Кристал кусает ноготь большого пальца.

— Ладно, — наконец говорит он, — я скажу. Но ты должна пообещать мне две вещи…

— Обещаю, — быстро соглашаюсь я.

— Ты даже не слышала какие, — настаивает он немного раздраженно. Кристал любит, чтобы его слушали внимательно.

— Да, но я уже знаю, что ты скажешь. Потому что я — гений.

— В самом деле?

— Да, — твердо отвечаю я. — Ты собираешься сказать, что я не должна смеяться и не должна тебя осуждать, потому что я не гей и не знаю, что такое быть геем.

— Ладно, хорошо. Ты выиграла.

— Так что начинай, гей, я женщина, и у меня нет чувства юмора.

Кристал широко улыбается. Наконец-то! Но когда он наклоняется ко мне, его лицо снова становится серьезным.

— Наклонись ближе! — громко шепчет он.

Я наклоняюсь чуть ближе.

— Ближе.

Я наклоняюсь еще больше. Наши носы практически соприкасаются. Кстати, у Кристала идеальный мужской нос.

— Я танцевал с Себастьяном Уайзом, — шепчет он.

— Угу.

(Себастьян Уайз — бог среди геев. Кстати: если вы назовете своего сына Себастьяном Уайзом, вы должны знать, что он обречен стать геем. Слишком яркое имя для натурала.)

— Ну так вот, мы танцевали почти совсем в обнимку. Все шло по нарастающей…

— Класс!

— Да. Но погоди. Так вот, звучала песня о вилянии задом и об осторожности, ну, в таком духе…

— Угу.

— А потом, понимаешь… случилось это.

— Что случилось?

— У меня это случилось.

— Да что — это?

Я нахожусь в полной растерянности. Я абсолютно уверена, что, танцуя, сифилис не подхватишь, поэтому действительно не понимаю, о чем говорит Кристал.

— У меня случилась эрекция, — говорит он и закрывает лицо руками. — Я все испортил. Я все испортил с Себастьяном Уайзом. — Он выдерживает театральную паузу и затем добавляет: — Навсегда.

— Потому что у тебя случилась эрекция? Во время танца? Позволь уточнить. Ты считаешь, что испортил отношения с Себастьяном Уайзом, потому что во время танца почувствовал эрекцию?

— Да! — шипит он. — Ты можешь говорить потише?

— Прости. В любом случае, Кристал, чего ты переживаешь? У всех бывает эрекция.

— Не у всех.

— Ну да. Но у вашей половины населения бывает.

— У геев? — с обидой спрашивает он.

— Нет, идиот. У мужской половины.

— О!

— Если никто об этом не говорит, это не значит, что этого не бывает, — успокаиваю я Кристала. И, чтобы усилить свое заявление, зловеще добавляю: — Эрекция во время танца. Берегись — это может случиться с тобой.

— Можно выпустить наклейки на бампер, — с улыбкой говорит Кристал.

— Да. Эти слоганы можно дать под надписью «Мой сын и мои деньги едут в Йель».

— «Мой сын, мои деньги и его эрекция едут в Йель».

Мы с Кристалом истерически смеемся, когда он внезапно ахает и чуть не давится пиццей.

— Боже мой, Боже мой! — приговаривает он с расширившимися глазами.

О, Кристал, должно быть, только что заметил нечто волнующее, удивительное, появившееся в дверях.

В нужный момент я всегда сижу спиной!

— Что, что? — возбужденно спрашиваю я.

— Не поворачивайся…

Я делаю разворот на сто восемьдесят градусов и шарю взглядом возле двери.

— Просто, — продолжает Кристал и делает драматическую паузу, — только что вошел Максвелл с ДХК.

— С чем, с чем? — озадаченно переспрашиваю я.

— Не с чем, балда, а с кем.

— А кто такой ДХК? — спрашиваю я.

— Девушка-Хоть-Куда, — как ни в чем не бывало поясняет он. — Иногда ты бываешь такой непонятливой.

Теперь давлюсь я. Кристал подает мне мою диетическую колу и наблюдает, как вся моя жизнь проносится передо мной и цвет моего лица из тревожного оттенка красного становится пепельно-серым. Наконец ко мне возвращается способность дышать.

— Ты закончила?

— Спасибо за участие, — фыркаю я.

— Очень впечатляющее представление получилось.

— Итак, — спрашиваю я, пытаюсь держаться непринужденно, — кто эта особа?

— Мэдисон Нельсон. Первокурсница. Подставляет зад, как парень, — заявляет Кристал.

— Во-первых, откуда тебе это известно? Во-вторых, могу я напомнить тебе, что это ты постоянно подставляешь зад?

— Я гей, у меня нет другого выбора.

— Ой, Кристал расстроен, — насмешливо говорю я. Надо признать, что Кристал очень трепетно относится к своей нетрадиционной ориентации. Совсем недавно он стал членом клуба «Хоть-Куда», заняв высшую позицию в царстве геев.

— Это ты расстроена. Ты бесишься потому, что Максвелл пришел с другой девушкой, а ты здесь одна и чувствуешь себя не в своей тарелке.

Кристал чарующе улыбается и кладет ногу на ногу, — на нем брюки на бедрах от «Прада». Горькая правда.

— Ты недостоин быть моим ЛП, — едко замечаю я.

— Как скажешь, — говорит он, отворачиваясь.

— Извини, — быстро произношу я. Он просто откровенен. Я действительно ощущаю дискомфорт.

Кристал снова улыбается, на этот раз в мягком взгляде его карих глаз сквозит искорка нежности. Парням нравятся его глаза.

— Все нормально, малышка.

— Спасибо.

Я смотрю на Максвелла и ДХК. Они сидят через три столика от нас, и нам с Кристалом удобно за ними подглядывать. Кроме того, слышно, о чем они говорят. Очень кстати.

Мужчины-натуралы иногда так наивны.

Он пристально смотрит ей в глаза, и оба они мечтательно улыбаются друг другу. Это настоящее чувство? Мне интересно, о чем он думает. Знает ли он, что она ДХК? Думает ли он, что чуть позже сможет проверить эту гипотезу? Мне хочется подбежать к ней, хлопнуть по плечу и спросить, правду ли о ней говорят. Действительно она это делала? И больно ли ей было? Но больше всего мне хочется сказать, чтобы она убиралась прочь. Ведь пока она думает об обязательствах, он думает о чем-то совершенно другом. Но с другой стороны, я ее совсем не знаю, поэтому, пожалуй, пропущу эту замечательную возможность.

Я отворачиваюсь от Максвелла и его спутницы со странным чувством. И сама не до конца понимаю почему. Я проигрываю в голове развитие наших псевдоотношений. Мы встретились. Он не произвел на меня никакого впечатления. Мы легли в постель. Занялись сексом. Я ждала чего-то, что все же произвело бы на меня впечатление. Но не дождалась. И отомстила. А он отплатил той же монетой.

— Кристал, я забыла рассказать тебе, что случилось!

— С Максом? Я уже слышал эту историю. Вчерашняя новость, — говорит он, щелкая пальцами.

— Нет-нет. На этой неделе он поместил на сайте отклик на мою колонку!

— Да? А статья была о нем?

— Не буквально о нем.

— Жаль огорчать тебя, моя дорогая, но в колонке с предельной ясностью говорилось о нем.

— Не-а!

— Угу.

— В любом случае, — с нажимом говорю я, — он пишет, что никогда не станет со мной встречаться и что я… — Я не в силах это выговорить. Из всего написанного это, возможно, было самым жестоким. Мечта моей жизни разбилась из-за неудачи в постели.

— Ты… — подсказывает Кристал.

Я проглатываю комок.

— Предвзятый автор. — С таким же успехом он мог сказать «плохой автор».

Максвелл смотрит в нашу сторону, ловит мой взгляд и машет мне рукой в знак приветствия.

Повернувшись к нему, но избегая смотреть прямо в глаза, я выдавливаю что-то похожее на улыбку.

Разумеется, вполне могла получиться и гримаса. Точно не знаю.

— Тьфу, — произносит Кристал.

— Тьфу — это правильно. Просто противно, в любом случае, он здесь с девушкой по имени ДХК. Не очень-то прилично, верно?

— Должен не согласиться.

— Почему?

— Ему могут нравиться такие девушки, — отвечает Кристал.

Я пожимаю плечами, выражая неодобрение.

— По-моему, я расстроилась, — удрученно говорю я. — Знаешь, в чем несправедливость?

Кристал смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Каждую неделю я пишу свой материал, под ним стоит мое имя. Я полностью отвечаю за все, что говорю. Понимаешь, я хотя бы подписываюсь под тем, что пишу. Затем появляется великий Максвелл, говорит обо мне все, что ему заблагорассудится, и даже не обязан ставить под этим свое имя. Тебе не кажется, что это несправедливо?

Кристал размышляет над моей тирадой.

— Смотря как к этому отнестись, — наконец изрекает он.

— Объясни.

— Ну, ты считаешь несправедливым, что он остается анонимом, тогда как ты решаешься открыться миру. И, поступая так, ты открываешь гораздо больше, чем саму себя.

— Что ты имеешь в виду?

— Несколько недель назад ты рассказала о нем то, что не следовало. По крайней мере некоторые могли догадаться, что это был он. А он просто сообщил тебе, как к этому отнесся.

Я обдумываю слова Кристала и, хотя мне очень неприятно это признавать, понимаю, что он, возможно, прав.

Внезапно Кристал замечает заказывающего пиццу Себастьяна Уайза. Когда тот наклоняется над прилавком, чтобы расплатиться, под обтягивающей черной футболкой перекатываются мышцы. По телу Кристала пробегает дрожь.

Он бросает через плечо взгляд на Себастьяна, потом смотрит на меня, прося разрешения… последовать за этим мужчиной!

— Иди, иди, — неохотно говорю я.

Кристал выскакивает из кабинки, в которой мы сидим, и прямым ходом направляется к Себастьяну.

— Люблю тебя! — на ходу восклицает он. — Позвоню завтра!

И вот я брошена дважды за одну неделю, хотя в данном случае стала третьим лишним в свидании, в котором даже не принимаю участия.

Я кладу в рот еще кусочек пиццы, надеясь прикончить ее прежде, чем Максвелл и его девица соберутся уходить — иначе им придется пройти мимо моего столика и завести натужную беседу, которая мне совсем не нужна.

Увы, я опоздала. Парочка поднимается, и не успеваю я опустить голову, как они уже идут в мою сторону.

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Максвеллом второй раз за этот вечер. Ничего хорошего в этом нет.

— Привет, Хлоя.

— Привет, Макс.

Он поворачивается к ДХК:

— Это Мэдисон. Мэдисон, это Хлоя.

Она улыбается мне:

— О, значит, это вы — Хлоя. Ясно. — Она умолкает и, видимо, заметив свою оплошность и желая ее исправить, одаривает меня вежливым «Привет».

Сука.

— Да, я — Хлоя.

Ну и везет мне. Вторая абсолютно унизительная встреча за неделю.

— Рада познакомиться, — добавляю я, поскольку всегда избегаю откровенной грубости.

Девушка снова улыбается мне:

— Взаимно.

— Ты здесь одна? — спрашивает Максвелл.

— Нет, — в последнюю секунду спохватываюсь я. Черт, вообще-то я хотела сказать: «Да».

— С кем?

— Со своим другом, — отвечаю я. Это чистая правда.

— Да, и кто же твой друг? — спрашивает Макс, притворившись искренне заинтересованным.

— Писатель, — говорю я, решая отыграться по полной. — По-настоящему хороший писатель.

Он кажется очень смущенным.

— А, понятно.

— Пожалуй, позвоню ему, — говорю я, подчеркивая слово «ему». Пусть Максвелл знает, что вообще-то я умею общаться с противоположным полом. — Он немного запаздывает.

Похоже на то.

Мэдисон тянет Макса за рукав. Ну, разве не мило? Мэдисон и Максвелл.

Может, хватит мне злиться? Ничего приятного в этом нет.

— Нам пора, — говорит он. — Приятного вечера с твоим другом-писателем.

— Спасибо! — отвечаю я.

И когда они покидают «Йорксайд», я решаю как следует все обдумать.

Понедельник. Дзинь. Дзи-инь. Дзи-и-инь. Контакт с моим будильником, как и с моей матерью, с каждым разом раздражает меня все больше. Я тянусь, чтобы ударом заставить его замолчать (чего я никогда не сделаю по отношению к маме), и попадаю рукой в пепельницу, стоящую рядом с кроватью. ЧЕРТ. К ладони прилипают окурки. Я ударяю по ней еще раз.

Дзи-и-и-инь.

— Может, заткнешься? — говорю я, со злостью глядя на часы.

— Хлоя, твой будильник… опять, — произносит, повернувшись на своей кровати ко мне лицом, Бонни, моя милая, необщительная, лишенная секса соседка по комнате.

— Извини, — кротко отзываюсь я.

— Это повторяется каждый день, — сурово произносит она. Слишком сурово для нее, должна я добавить.

— Извини!

ДЗИ-И-И-И-ИНЬ. Громче, что ли, сделался?

— Черт побери, Хлоя! Выключи его! Я могу спать еще два часа.

В семье Бонни Джонсон шесть человек, родом она из милого провинциального Мэриленда — идеального места для проживания верхушки среднего класса. Ее расписание идеально. Ее средний балл (почти) идеален. Она из тех студентов, которые проходят летнюю практику в октябре и каждый день находят время, чтобы пробежать пять миль, да к тому же еще и учат детей в школах города. Мы живем в одной комнате с первого курса, в основном потому, что сдержанно симпатизируем друг другу, а также потому, что каждый год я говорю себе: если я буду жить с Бонни, она положительно на меня повлияет. Я убеждаю себя, что каким-то чудом перейму ее феноменальную усидчивость. Но по-видимому, этого не происходит. Я полюбила Бонни за то, что она придерживала мне волосы, когда я блевала всю первую неделю первого курса. Она всегда все понимает.

Собрав все силы, которые смогла набрать за три часа сна, я наношу будильнику последний удар. Попадаю в цель, и он, упав, замолкает.

В этом году я решила пройти интенсивный курс итальянского языка, и занятия начинаются каждый день в восемь тридцать утра. Наверное, я слишком сосредоточилась на «итальянском» и почти совсем не обратила внимания на время. Итальянский — это так изысканно, думала я. Я поеду в Европу и впишусь в эту толпу темноволосых сексуальных людей.

Что ж, оказывается, в Европу я не еду и по-прежнему считаю, что «Прада» по-итальянски означает «туфли». Кроме того, восемь тридцать не имеет ничего общего с сексуальностью. Я глубже зарываюсь в теплую постель, боясь поднять глаза и встретиться с неподвижным взглядом Бонни. Для человека с такой скудной личной жизнью она очень неблагодарна: ведь я обеспечиваю ей хоть какие-то развлечения.

Еще пять минут, говорю я себе…

Через полчаса я сажусь в постели и смотрю на ненавистный будильник. «Восемь пятнадцать, — самодовольно говорит он. — Надо было послушаться меня с первого раза».

Иди ты, будильник, куда подальше.

Я опаздываю. Я опаздываю. Я чудовищно опаздываю! О, и в качестве бонуса, я забываю вытереть руки после попадания в пепельницу, поэтому моя кровать, простыни, мое лицо — все в черных полосах и воняют, как помещение «Жабы».

Туалетная вода «Жаба» — не тот аромат, за которым будут давиться в «Барнисе». Уж вы мне поверьте.

Вскочив с кровати, я несусь в душ. Я одна из тех немногих обитателей кампуса, которые никуда не могут пойти, не приняв душ. Мои подруги не понимают этого моего пунктика, но у большинства из них свои заморочки. Когда у меня будет приятель, я тоже не стану принимать душ. Но сейчас… А вдруг любовь всей моей жизни пойдет по Колледж-стрит, а я промчусь мимо него по дороге на занятия, оставив после себя шлейф кислого запаха тела? Это будет, мягко говоря, ужасно. Вместо этого я должна стремительно, но грациозно пройти мимо, источая сладкий, но не резкий аромат «Марк Джекобс для женщин» (мой фирменный запах). Именно так привлекают внимание потенциальной любви-на-всю-жизнь.

Я хватаю с крючка на двери полотенце, торопливо обертываю его вокруг своего тела — «необходимо сбросить пять фунтов, согласна, можно и десять» — и несусь по коридору в ванную.

Может, этот день окажется более удачным, думаю я. Но, как видно, я хочу слишком многого. Обе душевые кабинки заняты (что совсем неудивительно — их всего две на восемнадцать человек), а в туалете стоит характерный запах только что исторгнутых продуктов жизнедеятельности человека. Пользование удобствами совместно с лицами противоположного пола приводит иногда к омерзительным результатам. Сегодня это вылилось как в чарующий аромат, которым веет из кабинки номер один, так и в клочья волос в раковине, бывших, вероятно, частью чьей-то бороды (я надеюсь, что к той странной девице Наталии, которая тоже живет в нашем отсеке, это не относится, хотя все возможно).

— Нельзя ли побыстрее? — кричу я, стараясь перекрыть шум льющейся воды.

— Спокойно, Хло! — доносится ответ. Это Горячий Роб.

Ну, это утро обещает хотя бы одно приятное зрелище.

— Давай, давай, давай. Я опаздываю!

— По-моему, ты всегда опаздываешь.

— Я из Нью-Йорка. Ты у меня узнаешь, что опаздывать — страшно модно!

Он выключает воду и выходит, абсолютно голый, мокрый и, должна добавить, с хорошей эрекцией.

— Вообще-то, Роб, об этом ты должен заботиться в душе, — замечаю я, указывая на его «дружка». Хотя, честно говоря, не знакома с правилами мастурбации в общественных душевых.

— Я думал, ты мне поможешь, — говорит он улыбаясь.

— Я спешу.

— Я тоже.

— Катись отсюда, — бормочу я, краснея.

— Не вопрос.

Он ухмыляется и вразвалочку покидает ванную, явно очень довольный собой и своим каменным членом. Должна признаться, что зрелище мне понравилось, хотя Горячего Роба я видела обнаженным не один раз.

Впервые это произошло в день заселения на первом курсе — вероятно, это были самые напряженные сутки в моей жизни.

Как только мои родители удалились (а под словом «удалились» я подразумеваю, что я вытолкала их и загнала пинками в машину), а я познакомилась с Бонни, мы с ней отправились бродить по коридору в поисках новых друзей. Нас занесло в комнату Горячего Роба и Активиста Адама, и, никого вначале не увидев, мы распахнули дверь в спальню. Там находился совершенно голый Роб, вешавший над кроватью постер с изображением Анны Курниковой. Активист Адам еще не приехал, потому что все лето работал на органической ферме в Тоскане и его рейс задерживался. Бонни чуть не закричала, когда Роб протянул ей руку для приветствия, но справилась с собой, и теперь его голый вид совсем не кажется нам странным.

Я прыгаю в душ и включаю водонепроницаемый радиоприемник, установленный Альфредом, помощником дежурного с нашего этажа, после того, как я пообещала поместить в своей колонке статью под названием «Помощники дежурного — лучшие любовники». Насколько мне известно, помощникам дежурных требуется всевозможная помощь, а я рада быть полезной.

Настраиваю радио на частоту 107,3. Я считаю, что утренние программы могут быть хорошим источником информации, и этот выпуск не стал исключением.

По сведениям всегда надежной 107,3, несколько дней назад в аэропорту Нью-Йорка была задержана женщина с подозрительным багажом. Ее чемодан, как ей сказали, вибрирует, а потому необходимо вмешательство службы безопасности. Слегка смутившись, женщина пыталась объяснить охраннику, что причиной является спрятанный в чемодане… м-м-м… вибратор.

Сотрудник, не желая рисковать, настоял на том, чтобы она открыла чемодан, и лично проверил его содержимое. И действительно, под несколькими футболками и парой туфель он обнаружил сильный источник вибрации. Женщина же, униженная и раздосадованная, решила, что единственным достойным ответом станет подача в суд на авиакомпанию и требование компенсации за моральный ущерб!

Завершая макияж, я все еще размышляю о достоинствах вибратора и очевидных неприятностях открытого слушания в суде. Присяжные по-прежнему ничего не решили. К сожалению, у меня нет времени, чтобы прийти к какому-либо серьезному решению, потому что часы сообщают мне: «Восемь тридцать две. Ты опаздываешь, ты опаздываешь на очень важное свидание».

Когда через семь минут двенадцать секунд я, опоздав на девять минут, наконец проскальзываю в аудиторию в Харкнесс-Холле, где мы занимаемся итальянским, меня приветствует наша преподавательница Ракелла и второй ледяной взгляд за это утро.

Я сажусь на единственное свободное место — рядом с Джорданом, парнем, рядом с которым никто не хочет сидеть. Он не плохой мальчик, просто от него отвратительно пахнет. Кроме того, он имеет обыкновение очень близко наклоняться, чтобы задать вопрос. Я постоянно предлагаю ему «Тик-так», от которого он постоянно отказывается, потому что он диабетик.

Джордан улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ.

Ракелла все еще кипит. Я опаздываю на каждое занятие по итальянскому, которое, по случайному совпадению, бывает каждый будний день.

— Хлоя, — низким голосом произносит она.

— А, да? В смысле, si[11]?

— Siete in ritardo![12]

— Si, — отвечаю я, энергично кивая и надеясь, что вид у меня сокрушенный.

— Ancora[13], — холодно добавляет она.

— Si, — повторяю я, протягивая домашнюю работу.

Я хотя бы в какой-то мере могу искупить свою вину. Я очень щепетильна насчет домашних заданий. Конечно, они делаются в четыре часа утра, но всегда делаются.

— Grazie[14], — говорит преподавательница, забирает листки, быстро их пробегает и одобрительно кивает.

— Не волнуйся, — шепчет Джордан, наклоняясь ко мне.

— Спасибо, — отодвигаюсь я, пытаясь не дышать. Что этот парень ест на завтрак? Корм для рыб? Моя подруга (и время от времени соучастница преступлений) Вероника с ухмылкой смотрит на меня через круглый стол, чувствуя мой дискомфорт.

Джордан думает, что она заигрывает с ним, и подмигивает.

Кто же в наше время подмигивает девушкам? Мне кажется, что это очень характерно для пятидесятых годов — как в фильме «Бунтарь без цели»[15]. Джордан же скорее персонаж «Мести придурков» восьмидесятых.

— Как думаешь, я ей нравлюсь? — спрашивает он.

— «Тик-так»? — с надеждой отзываюсь я.

— Это из-за диабета. Я же тебе говорил! — сердито отвечает он.

— Извини. — Когда же найдут лекарство от диабета?

Остаток занятия мы проводим, спрягая глаголы и отвечая на ломаном итальянском на вопросы Ракеллы о том, как провели выходные.

Проходит, кажется, целая вечность, и вот часы наконец показывают десять тридцать.

Я вскакиваю со стула и направляюсь к двери, когда Ракелла еще выкрикивает нам задание на завтра.

Каждый день после итальянского мы с Вероникой идем в «Аттикас» (который мы с ней называем «Аттикус», потому что в таком виде это звучит более по-итальянски) — книжный магазин-кафе, где предлагают лучший хлеб на всей территории от Парижа (или по крайней мере от Нью-Йорка). Остаток утра мы проводим, заправляясь кофе и размышляя над заданием по итальянскому или над другими заданиями, которые мучат нас на данной неделе. Еда в «Аттикусе» — это мой первый ленч (когда ты посещаешь занятия, которые начинаются в 8.30, требуется два ленча), и мы на пару с Вероникой съедаем фантастический домашний салат с дижонской горчицей и две полные корзинки того самого хлеба, макая его в соус.

Вероника относится к тому типу девушек, которые просто источают чувственность. Она не потрясающе красивая или худая, но очень сексуальная. У нее грудной смех. Она неизменно красит губы красной помадой (даже когда надевает тренировочный костюм), и всегда — блестящей. Задавая вопрос, она изгибает идеально выщипанную бровь и смотрит на тебя пытливым взглядом. Когда она хочет казаться невинной, то широко раскрывает глаза и смотрит на тебя из-под густых темных ресниц. Но всем известно, что под ее черным кружевным лифчиком «Уандербра» не осталось ни унции невинности.

Мужчины ее боготворят. Они добиваются ее. Она входит в бар, и чувственность выплескивается из нее, как лава из вулкана. Она знает о сексе все. Она знает все и о вибраторах. Должна знать.

Поэтому мне кажется, что я вполне могу задать ей очень неприличный вопрос про вибратор.

— И у тебя… м-м-м… он есть? — застенчиво спрашиваю я с набитым хлебом ртом.

— Разумеется, дорогая. (Ах да, еще Вероника всех называет «дорогая». Это очень раздражает.)

— Правда? — изумленно переспрашиваю я. Мне казалось, что с мужиками у нее все в порядке. Зачем ей еще и вибратор?

— Угу, — отвечает она. Она уже теряет интерес к данной теме, устремляя взгляд на нашего официанта Сэма (с ним, между прочим, она спала, и поэтому каждую пятницу мы получаем салаты бесплатно). — А у тебя нет? — спрашивает она, поднимая бровь.

— Э-э… не-е-ет, — отвечаю я.

— Что ты делаешь после бранча? — спрашивает она так быстро, словно произносит одно слово.

Ох, черт, она собирается купить мне вибратор! Я, правда, не знаю, готова ли я к такому шагу. В том смысле, что это кажется мне слишком серьезным делом. Я соображаю. Может, просто не брать его с собой в поездки за границу?

— Ну… — начинаю я.

— Потому что, дорогая, мы должны его тебе купить.

Какой сюрприз!

Съев две буханки хлеба, выкурив по две сигареты и потратив на это двадцать шесть минут, мы с Вероникой стоим перед огромной красной вывеской «НЮ-ХЕЙВЕН КНИГИ И ВИДЕО». Зачем делать ее красной? Это же так бросается в глаза: «Привет, мы торгуем порнографией. А как вас зовут?»

Вероника тушит свою сигарету о стену здания и смотрит на меня.

— Готова? — спрашивает она.

Я киваю. Конечно, я готова, говорю я себе. Это моя возможность покончить с одиночеством и привычкой валяться в постели с куском пиццы и ведерком мороженого. Я стану смелой, мудрой и опытной в сексе, как Вероника. У меня будет вибратор. Я буду пользоваться своим вибратором. Ну и что, что у меня нет друга! У меня есть вибратор, а это о многом говорит.

О чем именно это говорит, я точно не знаю.

Вероника толкает дверь и входит в магазин, покачивая бедрами в манере, позаимствованной у Бейонс Ноулз.

Мне становится интересно, есть ли у Бейонс Ноулз вибратор.

Оказавшись в магазине, мы проходим мимо бесконечных стендов с DVD. Висят фотографии, на которых люди из этих «фильмов» вытворяют такое, что не подобает делать даже у себя дома. Даже если ты лилипут, а пятеро остальных — последние люди на нашей планете.

Вероника бросает взгляд через плечо и подмигивает мне.

Наконец мы доходим до отдела секс-игрушек. Передо мной висит столько искусственных пенисов, сколько я не видела за всю свою жизнь. Не то чтобы я видела так уж много искусственных пенисов, но вы понимаете, о чем я. Здесь представлены все виды вибраторов: большие, маленькие, тонкие, толстые… еще более толстые. Я обвожу глазами стену, пытаясь определить, какой подойдет мне. У Вероники такой вид, будто она на небесах. Она хватает с полок разные модели и машет ими у меня перед носом.

— Как тебе этот? — спрашивает она.

Я качаю головой. Он называется «Водонепроницаемый компаньон для удовольствий», имеет длину десять дюймов и покрыт блестящим фиолетовым лаком. Я никогда не смогу серьезно относиться к вибратору, если он будет похож на принадлежность Барби — рок-звезды.

— Точно? — не отстает Вероника. — У меня розовый, это так… чудесно, — с придыханием произносит она.

— Да, мне кажется, что это не совсем… м-м-м… мой стиль, понимаешь? — мямлю я.

— Ладно, — говорит она, безразлично пожимая плечами и уже осматривая полки в поисках следующего экземпляра.

Я отхожу от Вероники, слегка подавленная ее опытностью. Мне кажется, что я сама гораздо быстрее нашла бы себе компаньона для удовольствий.

«Мой первый вибратор» выглядит занятно. Он разработан для новичков. Размер его — два дюйма, что приводит меня к заключению: первый вибратор приобретают лет в пятнадцать.

Я прохожу дальше между полок, мимо «Сияния в темноте» и «Рапсодии — желатиново-резиновой истории» (очень литературно!). Я пренебрегаю «Вибрирующей ручкой» (слишком обыденно) и «Мач Х20 Пробом» (напоминает боевик с участием Арнольда Шварценеггера).

Внезапно ко мне бежит Вероника.

— Я нашла его! — восклицает она. — Он идеальный! — говорит она, взволнованно протягивая мне вибратор. Ее губы складываются в идеальную блестящую улыбку.

Я нехотя перевожу взгляд на базовую модель из «Классической девичьей коллекции». Элегантный, почти белый, он прекрасно сочетается с отделкой моей комнаты, к тому же на упаковке нет фотографий голых женщин, более худых, чем я, или с более красивой грудью. И цена умеренная — всего-то десять долларов девяносто девять центов.

Я в восторге.

Я думаю.

— Ну, Хло? Что скажешь?

— Он… вроде бы… ничего…

Я все же не юбку покупаю. Поэтому слова вроде: «Да, думаю, он будет отлично смотреться с моей новой розовой блузкой» или «Я уверена, что с ним все обратят на меня внимание», — кажутся мне неуместными.

— Наверное, мой клитор его оценит, — произношу я.

Вероника смотрит на меня с легкой тревогой.

— Странная ты какая-то.

Я краснею.

Мы идем к кассе, и жирный кассир выбивает чек и подмигивает мне. ОТЛИЧНО. Меня начинает подташнивать. (А еще я начинаю чувствовать себя немного опасной.)

Я готова бросить вызов целому миру. Кому нужен бойфренд, когда у тебя есть вибратор из «Классической девичьей коллекции»?

Ответ не обязателен.

Попрощавшись с Вероникой, я иду домой, нервничая все больше. Мне просто нужно преодолеть свой страх, опробовав эту штуковину. Единственное, чего нам следует бояться, — это сам страх… верно?

Я поднимаюсь по лестнице на третий этаж, где находятся наши комнаты, и окидываю взглядом коридор. Не хочу, чтобы кто-нибудь помешал мне в момент триумфа (или что уж там получится). Я уверена, что Бонни творит какое-нибудь добро для человечества, поэтому наши комнаты в полном моем распоряжении. Я отпираю дверь и плотно закрываю ее за собой, отодвинув вешалку, которой мы придерживаем открытую дверь, чтобы посетителям не приходилось стучать. Сегодня она мне без надобности. Начинаем эксперимент!

Я достаю мой новенький вибратор. Предмет из «Классической девичьей коллекции», который казался вполне уместным в «Нью-Хейвен Книги и Видео», внезапно кажется каким-то чужим и совсем не смешным. Я ставлю его на свой стол и, сев на кровать, разглядываю.

— Здравствуй, вибратор, — говорю я.

Он стоит. Как прикажете завязывать доверительные отношения с этим неодушевленным куском пластика с батарейкой внутри? По крайней мере он вибрирует со скоростью 60 колебаний в минуту, чего никакой настоящий пенис точно сделать не сможет.

Один — ноль в пользу мистера В.

— Как поживаете, мистер В? — спрашиваю я. Звучит не очень. Вы не трахаетесь с людьми, к которым обращаетесь официально. — Как дела, В?

Ну, уже лучше. Но подобная беседа никуда не ведет. Макс хоть отвечал на мои вопросы. Этот же просто стоит и таращится на меня.

У меня появляется план.

Ладно, если я собираюсь это сделать, я должна сделать это правильно. Я должна уметь стильно пользоваться своим вибратором. Или, по-итальянски, abbondaza di stile.

Я надеваю свою единственную ночную рубашку. Голубой атлас со светло-зеленой отделкой выглядит соблазнительно, но не вульгарно. Выключаю свет и зажигаю ароматические свечи. Ладно, обстановка немного улучшается.

Я беру вибратор и ложусь на кровать. Кручу его в руках и рассматриваю. Объект этот меня не привлекает, но я могу попробовать.

Я закрываю глаза и включаю его. БЗ-З-З-З. Звук похож на сигнал моего будильника, и сам он довольно мощный. По правде говоря, все мое тело содрогается от интенсивной вибрации, а ведь я просто держу его в руке. Я переключаю скорость, и он негромко жужжит.

Бз-бз-бз.

Теперь он говорит больше, чем большинство парней, с которыми у меня были интимные отношения. Вот только, к сожалению, у него нет ни пульса, ни чего-нибудь другого настоящего.

Внезапно меня охватывает паника. Сердце бьется быстро, я покрываюсь испариной, но не как во время секса. Скорее как на экзамене, когда под мышками делается горячо и кажется, что сейчас упадешь в обморок. Боюсь, я потеряю сознание, испытывая этот вибратор.

Может, если я начну медленнее, все получится. По-видимому, с вибратором разогревающие ласки приходится пропускать, поэтому я просто попривыкну к нему.

Я прикладываю вибратор к бедру. И взрываюсь хохотом. Мне щекотно. Кто же знал, что это так забавно? Я проделываю это снова, на этот раз стараясь сохранить серьезное выражение лица. Но все равно щекотно! Очень.

Мой смех разносится, наверное, по всему коридору. Истерически хохоча, я катаюсь по кровати — отчасти от смущения, отчасти потому, что меня не щекотали уже лет шесть.

Я прикладываю вибратор к затылку. Хм, приятно. Хорошая массажная техника. Замечательно снимает стресс. Возможно, я смогу забыть о сексуальной стороне данного предмета и использовать его во время каникул для снятия болей в суставах — от сидения за компьютером. Вложение в размере почти одиннадцати долларов оказалось не напрасным. Я принимаю решение подарить такой же своей матери на Хануку.

Эй, постой, говорю я себе. Ведущая секс-колонки, не способная использовать вибратор? Это как адвокат, не умеющий лгать. Шеф-повар, не умеющий резать. Я обманщица. Шарлатанка!

Я должна попытаться еще раз. Сейчас я это сделаю. И я сделаю это как надо. Я перевожу вибратор на максимальный режим и с решительным, как я надеюсь, видом сую его под рубашку.

И вдруг слышу, как в замке поворачивается ключ, и дверь в мою комнату распахивается прежде, чем я успеваю отреагировать (не говоря уже о том, чтобы включить мою «Классическую девичью» штучку). На пороге стоят Бонни и Джина, семилетняя девочка, с которой та занимается по понедельникам. Черт!

— А это моя комната… — говорит Бонни и умолкает, и они вдвоем таращатся на меня.

Я подскакиваю на двести футов.

Даже на две тысячи.

В смысле, готова умереть.

— Здравствуй, Хлоя, — произносит Бонни со всей сдержанностью, на какую сейчас способна.

Джина просто смотрит на меня. Я краснею как помидор. Может, даже делаюсь багровой.

— Почему ты носишь такое красивое платье в темноте? — спрашивает Джина.

Бонни выжидающе смотрит на меня, как бы говоря: «Я на этот вопрос отвечать не собираюсь».

— Я участвую в спектакле, — лгу я. Что это за ложь?

— Правда?

— Да, — говорю я более уверенно.

— А зачем ты в темноте?

— Потому что спектакли разыгрывают в темноте, — отвечаю я (гы).

— О!

Хорошо. Джина, похоже, удовлетворена. Бонни, похоже, нет.

Наиболее подходящим словом для описания ее состояния будет, пожалуй, ярость.

О чем я думала? В любом случае мне не следовало пользоваться вибратором днем. Я должна была читать, например. Или писать доклад на двадцать страниц о Гомере, Данте и Вергилии, который нужно сдать на следующей неделе.

— А это что за игрушка? — внезапно спрашивает Джина.

— Ах, эта? — говорю я, поднимая вибратор. Он все еще работает. Я быстро его выключаю.

— Да, — поддерживает Бонни, — что это за игрушка?

Насколько я могу судить, Бонни, возможно, действительно не знает, что это такое.

— Это возбудитель шума.

— Покажи мне, — просит Джина.

Я снова его включаю. Он трясется и жужжит.

— Не очень интересная игрушка.

— Согласна, — отвечаю я, запихивая мистера В под одеяло.

Прежде чем Джина успевает задать следующий вопрос, Бонни приходит мне на выручку (наконец-то!).

— Мы сейчас уходим. А когда я вернусь, возможно, нам придется поговорить, — негромко говорит она, обращаясь ко мне.

Хорошо, мамочка. Если уж Бонни начала говорить материнским тоном, мне несдобровать. Она старшая из четырех детей, поэтому пользовалась этим тоном много лет.

Я лишь робко киваю.

— Я собираюсь отвезти Джину домой. Никуда не уходи, — с угрозой добавляет она.

Минут через двадцать Бонни появляется в нашей комнате. Я переоделась в спортивный костюм и сижу на кровати, ожидая выволочки.

— Ты ненормальная.

Мне очень неловко.

— Нет, — возмущенно отвечаю я.

— Во-первых, сейчас три часа дня, ты в ночной рубашке и пользуешься вибрато…

— Вообще-то я им не пользовалась, — перебиваю я.

— И что же ты делала? Разговаривала с ним?

Я не хочу говорить, что так и было, поэтому молчу.

— Когда ты купила эту вещь?

— Сегодня. Вместе с Вероникой.

— Само собой, с кем же еще, — фыркает Бонни.

Бонни не большая поклонница Вероники. Она считает, что Вероника слишком слащава и поверхностна, чтобы быть искренней. Возможно, она права.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хлоя, ты могла хотя бы повесить на дверь табличку «Стучите». А если бы мы с Джиной вошли на пять минут позже? И она увидела бы, как ты им пользуешься? Что я должна была бы ей сказать? А главное, что я должна была бы сказать ее родителям?

— Я… м-м-м… я… — заикаюсь я.

— Я потрясена. Просто в голове не укладывается, — говорит она, качая головой.

— Что ты хочешь от меня услышать? — отвечаю я. — Извини. Что еще сказать — не знаю. И откуда я могла знать, что ты приведешь сюда Джину? Тебе не кажется, что ты должна была предупредить меня?

— Нет, это ты должна была меня предупредить.

— Ну, могла бы постучать, поскольку дверь была заперта.

— В свою собственную комнату?

— Да.

— Не смеши меня, — говорит Бонни, качая головой.

Она настолько смущена, что даже не может смотреть мне в глаза. Я рада, потому что мне тоже здорово не по себе. Бонни подходит к своей кровати и принимается разворачивать и снова складывать одежду.

Я молча смотрю на нее. Терпеть не могу, когда она так нервничает. Да, неприятно, что они с Джиной вошли, но мне жаль, что она не проявляет понимания. Кроме того, я пыталась воспользоваться вибратором. Неужели одного этого унижения недостаточно, чтобы еще выслушивать лекцию?

— Послушай, мне надо идти, — говорит Бонни, бросив быстрый взгляд на свои часы. Она сует книги в сумку, по-прежнему отказываясь встретиться со мной взглядом.

— Хорошо, — отзываюсь я, радуясь, что она уходит. — Извини, — тихо говорю я. Права я или нет, но я терпеть не могу, когда кто-то на меня злится. Особенно Бонни.

Еще не готовая простить, она пропускает мои слова мимо ушей.

— Прекрасно. Что ж, пока, — говорю я, заполняя молчание.

— Пока, — отвечает Бонни, вешая сумку на плечо и выходя из комнаты. Она хлопает дверью, оставив меня наедине с моими мыслями и моим вибратором.

Я подхожу к полке, заставленной книгами, скопившимися у меня за прошедшие годы; к некоторым из них я даже не прикасалась, но написала о них длинные рефераты. Я вытаскиваю «Анну Каренину», верчу в руках, открываю и читаю несколько страниц. Иные люди тщательно изучают Библию, выбирая из нее отрывки в надежде обрести смысл жизни. Я же в поисках мудрости прибегаю к «Анне Карениной». Если бы я могла писать, как Толстой, или, скажем, понимать мир, как он, все было бы немного иначе.

Сегодня я натыкаюсь на такие слова: «Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому».

Интересно, а каким он был по отношению к другим людям?

Я возвращаю «Анну» на полку, прокручивая эту строчку в голове, поворачивая ее так и эдак, словно камень, под которым спрятано что-то, дожидающееся, когда его найдут. Какова я в своих отношениях с другими людьми? Вероятно, совсем не такая, как Степан в своих отношениях с собой; враль, каких поискать.

Взяв «Энеиду» Вергилия, я бросаю ее в рюкзак. Весит она тонну. Добавив пару тетрадей, лэптоп и — до кучи — записи, сделанные на занятиях, я закидываю рюкзак за спину, преисполненная решимости что-то совершить (раз уж сорвался сеанс мастурбации).

Трудно не любить Йель осенью. Кампус напоминает декорацию. Листья на деревьях невообразимых цветов, студенты читают, сидя на траве в шетландских шерстяных свитерах из «Джей Крю», и периодически перекидываются фрисби — «летающими тарелками». (Вообще-то я боюсь фрисби с тех пор, как в первую же неделю на первом курсе получила одной из них по голове и чуть не потеряла сознание.)

Я распахиваю двери в мемориальную библиотеку Стерлинга и вхожу внутрь. Библиотеки колледжей часто безобразны, но эта просто прекрасна. У нее сводчатый потолок, так что она похожа на перевернутый вверх дном Ноев ковчег. Библиотечная стойка и стойка выдачи книг скромно возвышаются перед живописным полотном грандиозных размеров и длинным, уходящим вправо коридором, окаймленным по обе стороны витражами.

Я хочу выйти замуж в этой библиотеке. И если бы она не была настолько похожа на христианскую церковь (как всё в Йеле), моя мать, возможно, позволила бы мне это сделать.

Я устраиваюсь в главном читальном зале, и как только касаюсь сиденья, мои мысли разбегаются в разные стороны. Вот вам и мотивация.

Ладно, начну заниматься через десять минут. Ровно в четыре тридцать. Клянусь. Только сначала выпью содовой. И проверю почту. А может, прочту несколько заголовков из «Нью-Йорк таймс». Пробегусь по eluxury.com, а затем приступлю к занятиям. Да. План кажется неплохим.

И почему в тот момент, когда я захожу в библиотеку, у меня случается необъяснимый приступ почтовой лихорадки?

Сейчас уже четыре пятьдесят, а я еще и не начинала. Зато купила в Сети свитер. Так что время не совсем потеряно. Я захожу на сайт «Йель дейли ньюс», чтобы просмотреть колонку этой недели (и, разумеется, проверить, не написал ли чего-нибудь Максвелл). Ну конечно, от YaleMale05 есть сообщение.

Ничего хорошего ждать не приходится. Но мое любопытство берет верх, и я вынужденно проверяю положение дел.

Ну и наглец же этот Максвелл! Вещи иногда не таковы, какими кажутся. Вся эта неопределенность, двусмысленность в отношениях, сексуальных и несексуальных, заставляет меня задуматься. Почему люди не думают того, что говорят, и не говорят того, что думают? Я же так делаю. Правда?

Мелвин опаздывает. Опять.

Я десять раз посмотрела на часы с тех пор, как подошла к зданию «Дейли ньюс».

Это по-настоящему красивое здание — о чем я часто забываю, когда торопливо вбегаю в него, чтобы встретиться со своим редактором. Построенное из бежевого камня, оно похоже на маленький сказочный замок, который должен быть населен гномами и принцессами.

Мысли несутся со скоростью миллион миль в минуту, переполненные тем, что должно быть сделано. Это всегда случается со мной во время экзаменов. Период тестов — вечная моя погибель. На протяжении двух недель мой неутомимый мозг безостановочно перечисляет то, что мне нужно сделать. Написать эссе о «холодной войне» для промежуточных экзаменов и реферат по афро-американской литературе на двенадцать страниц; купить пива для поездки на матч «Гарвард−Йель»; каким-то образом сдать промежуточный экзамен по финансовым рынкам (предмет, взятый мною только с серьезной подачи отца; под серьезной подачей он подразумевает: «Я плачу за твое проклятое обучение, поэтому, будь добра, научись чему-нибудь полезному»); прочитать восемьсот страниц — Гомер, Данте, Вергилий; покупка пива для «Гарварда−Йеля»; промежуточный экзамен, промежуточный экзамен, реферат, чтение, эссе, пиво…

Работа в это время года кажется бесконечной, а МЕЛВИН ОПАЗДЫВАЕТ!

Мне, конечно, следует объяснить, кто такой Мелвин, прежде чем я продолжу свое повествование.

Мелвин — мой редактор.

Еще он — герпес дружбы. Я не имею в виду ничего обидного, просто он такой. У каждого есть свой Мелвин. Ты знакомишься с ним на какой-то случайной вечеринке, в подпитии даешь номер своего телефона и уже больше не можешь от него избавиться. Ты говоришь нечто вроде: «О, у меня сегодня вечером Мелвин». Тебе приходится предупреждать людей о своем Мелвине. Как о герпесе.

Он раздражает. Он надоедает. Он считает себя умнее тебя и всегда тебя подводит.

Мы знаем друг друга с девятого класса средней школы Бронсона. Все началось с математики: я успевала по ней хуже всех, Мелвин — лучше всех. Мы знакомились с тригонометрией (синус, косинус… ну, вы знаете), когда в класс с двадцатиминутным опозданием вошел худой мальчик с копной темных кудрей. (Позднее я узнала, что для Мелвина это в порядке вещей.) Он уселся рядом со мной, представился и без предупреждения потянулся через меня и заграбастал запасной карандаш, который всегда лежал у меня на краю стола (когда я еще была прилежной и мечтала поступить в колледж). С того дня я так и не смогла избавиться от Мелвина, а он продолжал без спроса брать у меня карандаши и многие другие вещи. В выпускном классе школы мы оба подали заявления в Йель — и поступили. В качестве еще одной насмешки судьбы он стал моим редактором в газете.

Это так похоже на Мелвина — скрыться в неизвестном направлении, когда мы договорились о встрече. Скорее всего это его еженедельная месть за все мои категорические «нет» в ответ на его разнообразные романтические предложения.

Редакция газеты бурлит, как всегда по четвергам. Редакторы «Сцены» суетятся, пытаясь заполнить страницы посредственными обзорами CD, очередной статьей о распитии алкогольных напитков на территории кампуса или обязательным рассказом о студентке, которая после занятий подрабатывает стриптизершей. (Каждый раз, когда требуется такая статья, интервью берут у одной и той же девушки, изменяя только ее псевдоним — очень удобно.)

Вечер четверга здесь самое интересное время, поскольку сдача макета сопровождается щедрыми возлияниями — пиво течет рекой. От каменных стен здания эхом отскакивают крики: «Где мое пиво?» и «Кто делает материал о собаке Левина?».

Я прикидываю, что в ожидании мистера Герпеса могу смело прогуляться наверх — в комнату номер два. Все самое важное в газете происходит именно здесь — ночные заседания редакционного совета, перебранки между выпускающими редакторами и макетчиками…

Брайан, самый усердный студент из тех, кого я знаю, и лучший старший редактор «Дейли», какого мне только доводилось лицезреть (а также предмет моего увлечения на втором курсе), сидит за компьютером. Он проводит здесь столько времени, что даже его телефонные звонки переводят сюда.

— Эй, Брайан!

Нет ответа.

Обычно ему требуется некоторое время, чтобы отреагировать, и это было для меня причиной страшной тревоги в течение всего нашего трехнедельного романа. Обратной стороной которой стало тайное совокупление на большом столе в конференц-зале. Длина стола около двадцати футов, и сделан он из вишни — Эверест среди столов. Я ощущала себя сэром Эдмундом Хиллари, искателем приключений!

До того момента, как у Брайана случилась преждевременная эякуляция мне на ногу.

Как видно, реакция у него либо запоздалая, либо несколько преждевременная.

— Брайан!

— Хм-м-м…

— Брайан Грин, сейчас же посмотри на меня, — говорю я в шутливо-приказном тоне.

Он поднимает глаза и улыбается:

— Извини, Хло, просто один придурочный первокурсник не вполне понимает, что такое проверка фактов. Ну, ты знаешь, проверить факты — это не так уж сложно.

Ого. Сегодня вечером постоянно стоящая дыбом шерсть Брайана стоит еще на градус выше. Плохой знак.

— Ничего-ничего. Как дела?

— Представляешь, один из наших фотографов потерял оборудование стоимостью пять тысяч долларов, руководитель отделения политических наук угрожает подать на нас в суд за диффамацию, а «Гарвард кримсон» только что выиграла журналистскую награду, третий год подряд оставив нас с носом. А в остальном — жизнь прекрасна.

Я же говорила…

— Значит… это, вероятно, означает, что ты не знаешь, где Мелвин, — говорю я, думая, что он, возможно, прекрасно знает, где Мелвин.

Брайан знает обо всем, что происходит в его газете. Отчасти поэтому он так хорошо делает свою работу. Быть может, он достигнет в своей жизни чего-нибудь выдающегося, например, станет издавать «Нью-Йорк таймс», а я буду умолять его взять меня на какую-нибудь ничтожную, нешикарную должность, которую ему придется мне дать, потому что: а) мы с ним спали и б) после того, как мы с ним спали, я пообещала никому не рассказывать, что у него преждевременная эякуляция. Он утверждает, что это случилось с ним лишь раз. И к тому же с ведущей секс-колонки. Дуракам везет.

— Мелвин пошел за пиццей. Подожди здесь, составь мне компанию, пока он не вернется, — оптимистически предлагает он.

— Извини, дорогой, твоя нынешняя девушка играет в регби, а я — литератор. Наши шансы слишком неравны. И потом, — говорю я, сверяясь с часами, — она должна появиться с ежевечерним визитом через семь минут и тридцать шесть секунд.

Нынешняя любовь Брайана каждый вечер ровно в девять часов приносит ему в редакцию печенье.

Умная девушка.

— Ладно, — произносит он, уже потеряв ко мне интерес и разглядывая строчку входящих писем своей электронной почты, которая лихорадочно мигает двадцатью двумя непрочитанными сообщениями.

— Не наживи язву, — напоминаю я Брайану и направляюсь к двери, успев при этом схватить с его стола последнюю банку пива «Пабст блу риббон».

Он смеется:

— Ладно-ладно. Не подцепи триппер.

Я густо краснею, но предпочитаю не реагировать на его реплику.

Бегом спускаюсь вниз, в закуток Мелвина, по-прежнему раздраженная его отсутствием и готовая идти домой, а не общаться с миром. Общение с ним требует слишком много энергии.

Я сажусь на вращающийся стул Мелвина и начинаю крутиться, все еще поглощенная мыслями о предстоящей мне длинной ночи за учебниками и надеясь, что мне удастся докрутиться прямо до каникул на День благодарения, наплевав на все свои обязанности.

В тот момент, когда у меня начинает кружиться голова, я вижу спешащего ко мне Мелвина — в одной руке он держит пиццу, другой поправляет очки. Его каштановые кудри прыгают по лбу. Плечом он прижимает к уху сотовый телефон и почти кричит в него:

— Хорошо, мама, хорошо. Обещаю. Я позвоню бабушке завтра. Хорошо, мам!

— Ты опоздал, — сурово говорю я, когда он прощается со своей властной матерью (через десять минут она позвонит снова).

— Ты красивая.

— Я тебя ненавижу.

— Я тебя люблю.

— Мелвин, — с угрозой произношу я.

— Хлоя, — ласково отзывается он.

Он меня просто бесит. Но все равно я ничего не могу с собой поделать — питаю слабость к этому мерзавцу. Один из самых старых моих друзей как-никак.

— Мелвин, на этой неделе мне нужно написать миллион с половиной тестов и рефератов. У меня нет времени выслушивать твою чушь, поэтому просто скажи, зачем ты вызвал меня сюда сегодня вечером.

— Успокойся, Хлоя. Ну, как дела?

— Что?

— Как у тебя дела? Мне нравится, когда мои авторы расслаблены. Я просто хочу знать, как ты живешь. Что хорошего произошло у тебя за последние дни?

— Нечего меня опекать, — сардонически отвечаю я.

— Хорошо, хорошо, — отступает Мелвин, наконец заметив мое раздражение. — Я хотел поговорить с тобой о большом выпуске, посвященном «Гарварду−Йелю».

«Гарвард против Йеля», или «Игра», — ежегодный футбольный матч, который проходит за неделю до Дня благодарения. Это одно из самых волнующих событий года, так как выездная гулянка компенсирует промежуточные экзамены. И одновременно демонстрация посредственного студенческого футбола.

— Так что насчет выпуска? — спрашиваю я, мне любопытно, что задумал Мелвин. Раздражает он меня или нет, но голова у парня и в самом деле переполнена блестящими идеями.

— Я тут подумал, как будет на этой неделе выглядеть «Сцена», и хочу, чтобы она расшевелила по-настоящему. Я хочу, чтобы твоя колонка была смешной. Я имею в виду — смешной до хохота, чтобы уписаться, топать ногами и стучать ладонью по столу.

Вот это да! Стало быть, никаких ограничений.

— Ты можешь это сделать? — нетерпеливо спрашивает он.

— Ну, я… я могу попытаться. Я всегда пытаюсь… — Я умолкаю, внезапно ощутив приступ легкой паранойи. И сильной нервозности. — Разве в последнее время я писала не смешно? Мои материалы не на уровне? В чем дело? — С каждой секундой мой голос повышается на октаву. Я не в настроении выслушивать критику.

В особенности от Мелвина.

— Ну… — начинает он, снова поправляя сползшие очки и делая задумчивую паузу.

— Мелвин, — с угрозой произношу я, — давай к делу.

У меня куча работы, и я хочу отсюда выбраться.

— Я просто думаю, что твою колонку не помешает немного оживить. Понимаешь? Сделать чуть… поострее.

Я не сплю? Король Несдержанности говорит, что мне требуется чуть больше остроты.

— Что ты подразумеваешь под остротой?

— Ты знаешь, Хлоя, тебе нужно выйти на переднюю линию. Подергай людей за их тайные струнки. Испытай, как далеко можно с ними зайти. Побезумствуй! Больше раскрепостись в сексуальном отношении, — добавляет он.

Еще больше раскрепоститься в сексуальном отношении?

— Угу. И что же я, по-твоему, должна сделать? — нерешительно спрашиваю я.

— Хлоя, — очень серьезно отвечает он, — ты можешь это сделать. Просто поверь в себя. Ты талантливый автор. Покажи мне, на что ты способна.

— Не слишком толковые инструкции, — говорю я. — Более того, это вообще не инструкции. Ты мой редактор. Если тебе что-то надо — вперед, скажи мне, что именно.

— Хорошо, Хлоя, — ровно произносит он, — мне нужен материал из ряда вон. Который побьет все, что поместит в своей газете Гарвард, — быстро добавляет он.

Ага, вот, значит, настоящая причина этой дурацкой встречи: Мелвин хочет побить Гарвард с помощью своих ловких журналистов.

— Стало быть, все это из-за Гарварда, да? Это Брайан тебя настропалил? — спрашиваю я, готовая взлететь наверх и высказать держателю преждевременной эякуляции все, что о нем думаю. Но там сейчас его регбистка, поэтому я остываю.

— Нет, нет, ничего подобного, — заверяет меня Мелвин. — Мне просто хочется превратить этот выпуск в нечто грандиозное. Ты — моя единственная надежда. Мне нужно, чтобы ты показала себя с самой лучшей стороны. — Он прибегает к откровенной лести. Можно подумать, на меня это действует. (Действует.)

— Отлично, — фыркаю я, — ты у меня получишь поострее. Я дам тебе столько остроты, что ты порежешься.

— Великолепно! — восклицает Мелвин. И продолжает чуть поспокойнее: — Спасибо, Хло. Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

— Да-да, — торопливо отзываюсь я. Я не хочу, чтобы Мелвин расчувствовался и попытался обнять меня или совершить другую подобную глупость.

— Серьезно, — мягко произносит он. — Ты лучшая.

— Хорошо, хорошо.

Прежде чем он выдает что-нибудь еще, я вскидываю сумку на плечо и спешу вон из здания.

Вечер прохладный и ясный, и я быстро вдыхаю свежий воздух, прежде чем засесть на ночь в душной библиотеке. Перепрыгивая через кучи опавшей листвы и надеясь не споткнуться, я бегу по территории кампуса к библиотеке, где меня ждет Лиза, что-бы помочь с финансовыми рынками (тест завтра!), а мне еще нужно взять учебник. И теперь я, конечно, опоздала из-за опоздания Мелвина.

Он всегда все портит, говорю я себе, но с оттенком нежности. Несмотря на нашу любовь-ненависть друг к другу, Мелвин тот, к кому я взывала о помощи, когда вступительный тест оказался слишком сложным, а тригонометрия казалась бессмыслицей. Он, в свою очередь, попросил меня вести колонку «Секс в большом городе Вязов», умоляя попробовать, потому что, по его глубокому убеждению, не знал никого, кто писал бы, как я, и делал бы это настолько забавно.

Прибыв в библиотеку, я тут же направляюсь к автоматам и покупаю шесть банок диетической колы, два пакетика чипсов (сметана с луком), три пакетика «Скиттлс» и один пакетик «М&Мs», которые помогут мне продержаться ночь. Для тех, кого это интересует: данное пиршество заключает в себе полторы тысячи килокалорий и шестьдесят граммов жира.

Шарю в карманах куртки в поисках «Мальборо лайтс». Есть.

Чудесно. Теперь, когда я гарантированно обеспечу себе семь фунтов веса, угри и рак легких, можно приступать к занятиям.

Когда я наконец вхожу в главный читальный зал библиотеки, моему взгляду открываются сгорбленные над книгами и лэптопами спины сотен студентов, напряженно готовящихся к промежуточным экзаменам; пол поблизости усеян пустыми жестянками из-под содовой. Некоторые бедолаги спят на своих тетрадях, пуская слюни на конспекты, возможно, самые важные за весь семестр.

В конце концов мой взгляд упирается в Лизу. На ней обтягивающее розовато-лиловое платье на бретельках, огромные ботинки на меху и розовый кардиган. Мягко говоря, эклектично. Я пристыжено смотрю на свою йельскую футболку и жалкие серые спортивные брюки. Вот как должна выглядеть одежда для занятий. Лиза, кроме того, периодически зачерпывает ложкой пломбир с сиропом, орехами и фруктами из огромной коробки, пристроенной на книге «Удивительный мир финансов».

Эта девушка весит не более ста десяти фунтов, хотя ест как футбольный полузащитник. Она списывает это на гиперактивную щитовидку. Невероятный метаболизм бесит меня до чертиков.

Лиза смотрит на меня и качает головой.

— Опять опоздала! — громко шепчет она.

— Извини, — отвечаю я. — Это из-за Мелвина.

— У тебя он во всем виноват? — недовольно спрашивает она.

— Нет! Правда, мы договорились встретиться, а он опоздал на сто лет… как обычно.

— Ладно, ладно. Давай начнем. Через несколько часов мне нужно увидеться с Гарри, чтобы обсудить человеческую природу по Юму. Я пишу по нему доклад для семинара. — Видя мое недоумение, она добавляет: — Это действительно очень интересно.

Я подумываю, не спросить ли, что значит человеческая природа по Юму, но решаю этого не делать, опасаясь скучного объяснения, которое не имеет ничего общего с финансовыми рынками. Вместо этого я интересуюсь текущим состоянием любовного треугольника Лизы. Это хотя бы геометрия.

— Подожди-ка, значит, ты остановилась на Гарри?

— Ну… — застенчиво начинает Лиза.

Я выжидательно смотрю на нее.

— Я уже ужинала со Стюартом, признается она с лукавой улыбкой. — И все еще считаю, что у меня недостаточно информации для принятия окончательного решения.

— Разумеется, нет, — энергично кивая, говорю я.

— Причем заметь, — тут же идет она на попятный, — я действительно не разбиваю ничьих сердец, просто развлекаюсь. Ты дала мне неплохой совет. Я даже тебе благодарна.

Я смеюсь.

— Ш-Ш-Ш-Ш! — раздается вокруг нас хор голосов.

Мы смущенно переглядываемся и открываем книги.

На протяжении следующих трех часов мы с Лизой увлеченно обсуждаем опции и фьючерсы, акции и облигации, взаимные фонды и ипотеку.

Лиза снова и снова терпеливо растолковывает мне каждое понятие, ни разу не посетовав, почему я не могу постичь своим неэкономическим умом математическое объяснение модели САР-М — или любой другой модели, которая не относится к дизайнерской одежде, если на то пошло.

По моему разумению, «САР» — это модель шляпы, а «М» — размер, между маленьким (S) и большим (L). Я действительно не понимаю, как все это может объяснять колебания на фондовой бирже.

Наконец при описании моделей Модильяни и Миллера, которое я принимаю за шутку об итальянце и англичанине, зашедших в бар, Лиза сдается…

— Ты безнадежна! — в отчаянии констатирует она и собирает вещи, чтобы отправиться на обсуждение человеческой природы с Гарри (и затем, конечно, для демонстрации ему своих собственных определений).

У меня кружится голова и тошнит от двух сотен поглощенных шариков «Скиттлс».

— Пожалуйста, не уходи, — умоляю я.

Лиза смотрит на меня с сочувствием:

— Успокойся, тебе еще очень много нужно сделать.

Я прекрасно это знаю. И именно поэтому Лиза не может уйти. Без нее мой учебник из научного инструмента превратится в подушку.

Я устремляю на нее свой самый красноречивый взгляд: «Посмотри, твоя подруга в беде».

Лиза не из тех, кто не отвечает на вызов, поэтому она бросает на меня ответный взгляд: «Твоя подруга собирается в койку». Она убегает из библиотеки, оставив меня с окружающими, которые готовы прикончить меня, как Жан-Клод Ван Дамм.

Опасаясь за свою жизнь, я обвожу их извиняющимся взглядом, но, не встретив сочувствия, смущенно опускаю голову и продолжаю заниматься.

Четыре часа спустя из древней системы оповещения раздается трескучий голос.

— Вниманию посетителей, — произносит он, — библиотека закрывается через пятнадцать минут.

Объявление вырывает меня из очень крепкого и довольно приятного сна.

Сна?

Черт!

«Господи Боже, неужели это правда?» — думаю я, сонно моргая, и пытаюсь разглядеть циферблат своих часов. Контактные линзы приросли к моим пересохшим глазам, а во рту привкус, как от запаха шлема Горячего Роба после четырехчасовой тренировки — под дождем.

Общая идея вам ясна.

Меня охватывает паника. Экзамен менее чем через двенадцать часов, и…

Последние четыре часа я спала.

Я провалюсь.

Меня отчислят.

Родители от меня откажутся.

Нет, правда, откажутся.

Мне придется торговать на рынке фруктами с лотка и сдавать за деньги кровь.

Я начинаю тяжело дышать и собирать вещи, чтобы вернуться к себе в комнату и там допоздна просидеть за учебниками. Правда, сейчас уже пять утра, но какая разница?

Я запихиваю в рюкзак все свои (непрочитанные) конспекты, учебники, ручки и карандаши. Так, а где мой калькулятор?

Где, черт побери, мой калькулятор? Я лихорадочно роюсь в грудах бумаг. И устраиваю целое представление, бормоча себе под нос ругательства.

Ой, вот он!

Мне бы не хотелось лишиться этого несчастья всей моей жизни.

Я покидаю библиотеку и решаю по пути домой выкурить сигарету, чтобы успокоиться. Дрожащими руками я шарю по карманам и нахожу зажигалку и почти пустую пачку сигарет.

Сую сигарету в рот, прикуриваю и быстро бегу по улицам Нью-Хейвена, чтобы не подвергнуться нападению со стороны многочисленных городских бомжей.

В голове снова крутятся мысли, я думаю обо всем, что еще нужно сделать, и о тех четырех часах, что продрыхла в библиотеке. Я в сотый раз ругаю себя, почувствовав, как зацепилась за что-то пляжным шлепанцем.

(В пляжных шлепанцах ходить жутко холодно, но я до первого снега продолжаю демонстрировать педикюр. Какой смысл платить двадцать семь долларов, чтобы одной смотреть на свои пальцы?)

Сумка с книгами летит в одну сторону, нога едет в другую, а я сама — в третью.

Я приземляюсь на колени на холодный жесткий тротуар и, как только убеждаюсь, что не получила никаких серьезных травм, оглядываюсь: не стал ли свидетелем моего падения кто-нибудь из значительных персон?

Заметив парочку, которая, держась за руки, осторожно приближается ко мне, я прищуриваюсь, чтобы разглядеть их в темноте, и понимаю, что это Кристал и Себастьян Уайз. Как видно, эрекция во время танца — новая мода знакомиться, охватившая нацию. Некоторым везет, так уж везет. Еще я понимаю, что лицом к лицу столкнулась с двумя обладателями самого лучшего маникюра на планете. Как может Бог так ненавидеть одного человека?

Я пытаюсь спрятать лицо под волосами, чтобы два небожителя меня не узнали. И это только из любви к Кристалу. Кто хочет быть лучшим другом девушки с размазанной тушью, распластавшейся на земле, как лягушка?

Однако удача, похоже, окончательно меня оставила. Голос в отдалении зовет:

— Хлоя? Милая? Это ты?

Я поднимаю глаза и оказываюсь лицом к лицу с Кристалом и божеством среди геев.

— Да, — покорно отвечаю я, стараясь не расплакаться.

— Это Себастьян, — неуверенно произносит Кристал.

— Привет.

— С вами все в порядке? — спрашивает Себастьян. Он кажется взирающим сверху ангелом: светлые волосы образуют нимб вокруг лица с идеальными чертами.

«Почему ты гей?» — хочу спросить я, но вместо этого лишь говорю «да», не пытаясь даже посмеяться над своим жалким существованием.

Они вдвоем помогают мне подняться. Вместе молча собирают мои вещи и складывают их в сумку.

Кристал обнимает меня своими худыми руками.

— Мы с тобой еще как следует повеселимся, — с улыбкой говорит он, — а пока пойди-ка съешь порцию мороженого или чего-нибудь другого.

— У меня завтра экзамен, — беспомощно подвываю я, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

— Тем более, — говорит он, и Себастьян энергично кивает.

— До матча «Гарвард−Йель» всего ничего. Ты должна это выдержать. И тогда мы сможем от души выпить, — радостно добавляет Кристал.

— Ты прав, ты прав, — отзываюсь я, безуспешно пытаясь убедить себя, что он действительно прав. — Куда вы? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от своих несчастий.

— О, просто идем ко мне, — небрежно отвечает Кристал.

Я не сомневаюсь, что внутри у него все трепещет.

— Желаю повеселиться, — с дьявольской ухмылкой произношу я. После Райана я ни разу не видела Кристала таким возбужденным. Возможно, Себастьян Уайз поможет ему преодолеть последствия того разрыва.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, и мой оптимизм все уменьшается. Надежда на то, что я сдам экзамен, тает с каждой минутой: сейчас уже два тридцать. Мое падение вырвало значительный кусок времени из моего расписания.

Я распахиваю дверь и кладу тяжелый рюкзак на диван в общей комнате. Из-под двери спальни пробивается полоска света. Должно быть, Бонни не спит. Странно, обычно в полночь она уже гасит свет. Я приоткрываю дверь — Бонни сидит, ссутулившись, за своим компьютером и барабанит по клавиатуре, словно строчит из пулемета.

— Привет, Бонни, — весело говорю я.

Она смотрит на меня с холодным безразличием. Бонни все еще злится на меня из-за истории с вибратором.

— Бон-Бон, — с надеждой произношу я… Это прозвище я придумала для нее на первом курсе, и, как правило, оно будит в Бонни добрые чувства. Особенно когда она сердится на меня, что обычно длится не слишком долго.

— Что, Хлоя. — Это звучит скорее как утверждение, а не вопрос.

— Чем занимаешься?

— Пишу эссе, — четко отвечает она.

— О, здорово! Можем позаниматься вместе! — восклицаю я, призвав на помощь весь оставшийся у меня энтузиазм.

— Я собираюсь ложиться.

— Надеюсь, ты не против, если я немного посижу, — робко спрашиваю я.

— Как угодно, Хлоя.

Решив дать ей несколько минут, чтобы успокоиться, я сажусь за свой компьютер и проверяю почту. Ничего интересного.

Я решаю посмотреть, не бросил ли YaleMale05 на этой неделе в меня комком сочувствия.

Разве я не упомянула, что я мазохистка?

Еще я надеюсь, что он, возможно, назвал свое имя, хотя это точно Максвелл.

Я размышляю.

Захожу на страничку «Йель дейли ньюс», наверное, в миллионный раз за эту неделю и жду, пока выскочит моя колонка, чтобы прочитать отклики.

Ну конечно, как и ожидалось, YaleMale05 действительно нашел время в своем плотном расписании, чтобы уделить мне толику внимания.

Я прокручиваю экран и вижу всего одно простое предложение под его псевдонимом:

YaleMale05 много о себе воображает. Разумеется, правда, что его маскировка дала мне пищу для последнего материала. Но как он умудрился это понять? Максвелла всю эту неделю я даже не видела.

Возможно, он несколько более перспективен, чем я думала вначале.

Обдумывая данную мысль и готовясь покинуть сайт и по-настоящему начать заниматься, я заметила, что на этой неделе были присланы еще несколько откликов.

Я тупо пялюсь на экран, не в силах придумать ни резкого ответа, ни саркастического замечания. Я чувствую себя неудачницей, пустой и даже… ненавидимой.

Неужели никто не видит в моих текстах юмора и иронии? Простых наблюдений за нашим поведением, когда мы пытаемся общаться с противоположным полом? Такое впечатление, что выстраданная мысль, которую я каждую неделю пытаюсь донести через свою колонку, уничтожена этими не имеющими лица критиками.

Внезапно на глазах у меня выступают слезы и начинают капать на клавиатуру. Терпеть не могу плакать. Не только портится цвет лица, но и словно выворачивается наизнанку душа. Но я не могу сдержаться. Эта кошмарная ночь начинает вытекать из моих глаз, сначала медленно, затем потоком.

Как могут люди, которых я даже не знаю, так меня обижать? Как могут мои материалы, источник большой гордости, превратиться в публичную катастрофу?

Судорожно вздохнув, я поворачиваюсь и пытаюсь нащупать коробку бумажных платков на столике у кровати. На меня вдруг наваливается смертельная усталость. Я хочу только одного — лечь не раздеваясь на кровать, прямо поверх покрывала, и заснуть в надежде проснуться где-то в другом месте. С кем-то другим. Или, скажем, пробудиться через два дня в Гарварде, ничего этого не помня.

Бонни смотрит на меня, и ее лицо смягчается. Она берет платки, которые я безуспешно искала, и направляется ко мне, сочувственно протягивая мне коробку. Я выхватываю один и сморкаюсь, тянусь за вторым, который она милосердно вкладывает мне в руку.

Она позволяет мне выплакаться. Бонни знает, когда надо делать подобные вещи. Она знает гораздо больше, чем я думаю.

Через несколько минут, когда мои рыдания сменяются всхлипываниями, она спрашивает.

— В чем дело? Что случилось?

Я поднимаю на нее глаза и тихо отвечаю:

— Ничего.

— Значит, мы просто так сидели последние десять минут, пока ты плакала? Что ж, замечательно. Тогда я ложусь спать, — говорит она полным сарказма голосом.

Я смотрю на нее, надеясь, что она пойдет спать, но она не сводит с меня глаз и терпеливо ждет ответа. Бонни каждый день ложится спать в полночь, но, если я уроню хоть одну слезу, она будет утешать меня до восхода солнца. У нее больше терпения, чем у меня.

Наконец я сдаюсь и по частям выкладываю свою историю. Мелвину не нравятся мои материалы. По крайней мере я так думаю. И я завалю экзамен. И я упала. А теперь еще и отзывы. Эти отзывы.

— Все идет не так, — спокойно делаю я вывод.

Бонни задумчиво слушает.

— Разреши взглянуть на эти сообщения, — просит она. — Кто эти люди, начисто лишенные чувства юмора? — добавляет она.

— Бонни! — сердито восклицаю я. — Ты хочешь вывести меня из себя? Мне совсем ни к чему знать о тысячах людей, которые меня ненавидят.

— Согласна, я немного преувеличиваю. — Ха! Ты только взгляни.

Через ее плечо я читаю сообщение, на которое она указывает — три коротких слова на экране.

— Видишь! — радостно восклицает Бонни. — Ты нравишься читателям!

— Да, на каждых трех, считающих, что у меня литературные способности Полы Абдул, приходится одинокий стрелок, который находит меня забавной. Очень ободряет.

— Хлоя, — говорит Бонни, глядя мне прямо в глаза, — заткнись.

Я смущенно опускаю взгляд.

— Ты помнишь, — продолжает она, — как в начале второго курса я вела ту обучающую программу?

— Угу. — Я киваю головой, не вполне понимая, куда клонит Бонни.

— И в группе были люди, не согласные с моей методикой преподавания. Они считали, что я допускала ошибки и тому подобное.

— Да.

— Ты помнишь, что ты мне сказала?

Я тупо смотрю на нее. Абсолютно не помню, что я ей сказала.

— Ты сказала, цитирую: «Если все тобой довольны, ты плохо делаешь свое дело. Ты даже не стоишь того, чтобы тебе об этом сказали. Ты скучная».

Я улыбаюсь:

— Я действительно это сказала. Я такая мудрая.

— Нет, ты не мудрая. — Она делает паузу. — Хлоя, ты считаешь, что можно вести секс-колонку и быть всем лучшей подругой? Ты пишешь о том, что задевает в людях определенные чувства. Вполне естественно, что некоторым не нравится, что ты говоришь.

— Но зачем им говорить, что им не нравлюсь я? Та девица вообще сказала, что жалеет меня! — причитаю я.

— А ты не жалеешь ее за то, что она потратила время на то, чтобы выразить свое мнение о тебе в газете колледжа? — спрашивает Бонни с таким отвращением в голосе, что я почти ей верю. Но резкие слова все еще остаются накрепко впечатанными в моем мозгу.

— Думаю, да, — отвечаю я, лишь слегка убежденная.

Бонни смотрит на часы и ахает:

— Черт! Неужели уже три тридцать?

— Ты сказала «черт».

— Знаю. Тебе нужно заниматься, — говорит она, читая мои мысли.

— Это верно.

— Теперь обними меня, и я пойду спать.

Я падаю в ее объятия, благодарная Бонни за терпение.

— Ладно, будет тебе. Отпусти меня. Мне нужно поспать. Утром у меня пробежка. И если твой будильник подведет… — с угрозой предупреждает она.

— Не волнуйся. Не подведет. Похоже, сегодня я вообще не лягу.

Она сочувственно смотрит на меня:

— А как насчет праздничного ленча завтра, когда ты все сдашь?

— Не могу, — извиняюсь я. — Мне еще нужно закончить реферат по афро-американской литературе.

— Ох, бедняжка!

— Да, это точно.

У Бонни никогда не бывает завалов перед промежуточными экзаменами. В основном потому, что она любит все делать заранее. Миссис Джонсон внушила своим детям: «Кто рано встает, тому Бог дает». Промедление для Бонни подобно святотатству.

Для миссис Джонсон я антихрист. Так что все сходится.

Приезд из колледжа домой на праздник — одновременно проклятие и благословение. Видите ли, в колледже начинаешь осознавать, что твои родители правы почти во всем, что когда-либо тебе говорили. Ты больше не испытываешь к ним жгучей ненависти, как в школе. И это прекрасно, за исключением того, что теперь ты чаще, чем когда-либо, оказываешься не права. Кроме того, приезд домой на праздник обычно включает несколько неприятных разговоров о деньгах (ты тратишь их слишком много) и бойфрендах (у тебя его нет). Что наводит твоих родителей на мысль, будто ты, дорогая, лесбиянка. Вот таким образом, как правило, начинаются мои каникулы на День благодарения.

Небольшое отступление. Во-первых, немного о моих родителях. Моего отца зовут Ричард (Дик) Каррингтон. Меня всегда интересовало, почему это люди, будучи названы Ричардами, выбирают уменьшительное имя Дик[20]. Например, мой отец.

Он самый настоящий белый англосакс, протестант. Высокий и светловолосый, с квадратной челюстью, носит шерстяные куртки, пьет «Джеймсон» со льдом. Он окончил Гарвард, занимался греблей и теперь — преуспевающий банкир по инвестициям в каком-то отделе в «Что-то там энд компани».

Больше всего он любит проводить время, изображая из себя республиканца, плавая под парусом и изо всех сил сдерживая свои эмоции, чтобы ни за что не устроить публичной сцены. Или приватной, коль на то пошло. Кто может его обвинить? В конце концов, он женился на моей матери.

Чанна.

Да, вы прочли правильно, мою мать зовут Чанна. И она еврейка. Но не просто еврейка. Она израильтянка. Большинство людей не вполне понимают, что это значит, потому что на данной планете всего около трех миллионов израильтян, и только они понимают друг друта, но я попытаюсь объяснить.

Израильтяне громогласны, надоедливы и никогда не стоят в очереди. Они толкаются в аэропортах. Они вопят, но считают, что разговаривают нормально. Они выкладывают тебе все, что думают, даже если ты не спрашиваешь их мнения. В глубине души они щедры, добры и милы, но, напоминаю вам, эти качества запрятаны очень глубоко.

Чанна еще и красива. У нее густые, темные волосы, и в юности она снималась в малобюджетной рекламе шампуня для одного израильского парикмахерского салона. Еще у нее большие зеленые глаза, пухлые губы и гладкая кожа оливкового цвета. С тех пор как ей исполнилось сорок (лет десять назад), она постоянно и безуспешно пытается скинуть пятнадцать фунтов. Моя мать — одна из тех женщин, которые три часа занимаются в спортзале, а затем съедают шесть булочек с низкокалорийным сырным кремом. Вдобавок ко всему у нее ненормальное влечение к шляпам, расшитым блестками. И к спортивной обуви фирмы «Кедс».

Но постараюсь не заводиться.

Мои родители — очень странная пара на взгляд любого человека, ну, или по крайней мере любого, кто с ними встречался. Сами они познакомились на вечеринке в Нью-Йорке, устроенной их общей знакомой (как они умудрились иметь общую знакомую, недоступно моему пониманию), там мой отец немедленно влюбился и продемонстрировал это, весь вечер игнорируя Чанну. Та со своей стороны громко спросила хозяйку: «Что с этим человеком?» — засовывая в рот макароны-зити и благодаря Бога за свою молодость и отличный метаболизм.

Два дня спустя он ей позвонил, и после четырех месяцев знакомства они, к ужасу обоих семейств, сочетались браком в здании городского совета Нью-Йорка — без сомнения, самом неподходящем для этого месте на земле.

На моей матери была бейсболка, расшитая белыми блестками.

С того дня она сожалеет, что вышла замуж за отца, потому мой отец отказывается выяснять с ней отношения в кулачном бою. Она затевает драку, а он уходит в глухую оборону.

Не удовлетворенные собственным браком, мои родители желают лучшего для своей родни — для меня. И потому без конца пытаются познакомить меня с парнями, которые, по их мнению, «как раз в моем вкусе». По-видимому, мой тип — абсолютно необщительный человек. День благодарения представляется им чудесным временем для знакомств. Мой отец приводит в дом самого уродливого аналитика со своего этажа (иногда «голубого»), который всегда одет в брюки в полоску и носит имя Чип или Трип. Моя мать со своей стороны выискивает самого милого еврейского мальчика в нашем доме, который чаще всего изучает право в Колумбийском университете. Она сажает его рядом со мной на ужине в честь Дня благодарения и ничего не позволяет мне есть, а его заставляет есть все. Прошлогоднего парня звали Ларри, и он жевал, как животное.

В результате я никогда не останавливаю свой выбор на тех, кого навязывают мне родители. И делаю их обоих несчастными, наводя их на мысль, что я лесбиянка.

После моего захватывающего уик-энда на игре «Гарвард−Йель», который, кстати, закончился почти смертельным номером — выездом нашего фургона с Гарвард-Ярда, утром я приехала домой измученная и готовая к неделе детоксикации. Что неудивительно, поскольку у меня осталось всего две школьных подруги. Другие ухитрились переспать с моими бывшими бойфрендами, проходят курс лечения или учатся в колледжах, ни в какое сравнение не идущих с моим.

В дверях нашей квартиры меня встречает мать. Она в своей спортивной форме — направляется в тренажерный зал, — волосы убраны под кепку с вышитой красными блестками надписью «СПОРТ!», на ногах красные кеды, которые идеально сочетаются с ее красным спортивным костюмом с черными полосками.

— Хлоя! — радостно восклицает она, обнимая меня.

— Привет, мам! — отвечаю я, бесконечно радуясь тому, что оказалась дома, и надеясь, что она приготовила что-нибудь вкусненькое и готова предоставить мне свою кредитную карту.

— Дай-ка взглянуть на тебя, — говорит она, делая шаг назад.

Ее лицо слегка искажается.

— Что такое?

— Ты выглядишь по-другому, — с разочарованием произносит она.

— По-другому? О чем ты говоришь? Я одеваюсь как всегда.

— Понятно, — размышляет она. — Ты просто потолстела.

— Потолстела? — повторяю я.

— Да. Потолстела.

Моя мать, имеющая лишних пятнадцать фунтов, называет меня толстой. День благодарения не сулит ничего хорошего. Когда у нее подобное настроение, все будут вынуждены довольствоваться соевыми крекерами с низкокалорийным сыром и ломтиками огурца.

Очень заманчиво.

Когда мать наконец покидает квартиру, я испускаю вздох облегчения и занимаю свое привычное место на кожаном диване, где, возможно, просижу все следующие шесть дней. И действительно, в настоящий момент я нахожусь все в той же позе, четвертый час смотрю Эм-ти-ви и Си-эн-эн и думаю о том, что родители даются нам для единственной цели — чтобы чувствовать себя полными неудачниками.

Внезапно звонит сотовый, вырывая меня из растительного состояния.

Я бегу к нему и чуть не падаю, споткнувшись о свой так и не распакованный чемодан. Источник звука я нахожу на самом дне (кто бы сомневался) и не узнаю мигающего на экране номера.

Прежде чем ответить, я долю секунды раздумываю. Возможно, это какой-то давний возлюбленный…

— Алло?

— Привет… м-м… Хлоя? — Звучный, знакомый мужской голос.

— Да? — смущенно отзываюсь я, по-прежнему не узнавая говорящего.

— Эй! Это Джош.

— Джош?

— Да, малышка, — отвечает он со смехом. — Ты меня помнишь? Или уже забыла?

Забыла? Навряд ли.

— Нет, нет, — нервно возражаю я, — конечно, не забыла. Как ты? — добавляю я, приходя в себя.

— А-атлично, — отвечает он с южным тягучим акцентом. — А ты, дорогая?

— У меня все в порядке, спасибо.

— Не видел тебя в выходные.

— Было много дел, — быстро говорю я.

— Ну да. А твою подругу Веронику видел.

— Правда?

— Да. Она — это что-то.

— Можно и так сказать.

— Я так и сказал, — отзывается он, и я почти вижу его улыбку.

— Так чем обязана?

— Сразу переходишь к делу? Это на тебя не похоже.

— Ну, я немного изменилась с момента нашей последней встречи, — слегка оправдывающимся тоном говорю я.

— Не может быть.

— Может.

— Я звоню тебе вот по какому делу — хочу пригласить тебя на ужин.

Мне кажется, что я сейчас описаюсь от возбуждения.

— Moi?[21]

— Да. Toi. [22]

— Что ж, так и должно быть. Теперь, когда ты стал преуспевающим банкиром, я ничего меньшего и не ждала бы.

— Преуспевающим, говоришь?

— Так мне сказали.

— Так, значит, да?

— Во всяком случае, это не значит «нет». Все зависит, разумеется, от того, куда ты меня приглашаешь.

— Ты всегда была снобом.

— Яне сноб.

— Ни капельки?

— Ладно, согласна. Может, чуть-чуть. Но кто говорит, что это плохо?

— Без комментариев.

— Так куда мы идем? В смысле, если я решу пойти.

— В «Билтмор-Рум».

Я молчу. Впечатление он произвел, и это еще мягко сказано.

— Он соответствует твоему вкусу?

Соответствует ли моему вкусу самый романтичный ресторан в городе? Э… да.

— Придется согласиться. Когда?

— Как насчет сегодня?

— Вечером?

Я не успею подготовиться к сегодняшнему вечеру. Я имею в виду маникюр, педикюр, интенсивную эмоциональную подготовку… может, даже маску для лица.

— У меня есть планы.

— Ложь.

— Это не ложь.

— Конечно, ложь. Ты просто хочешь, чтобы я подумал, будто ты занята, но, готов поспорить, если бы я не позвонил, ты бы так и просидела в гостиной на том черном кожаном диване, весь вечер смотря реалити-шоу.

Как и мои родители, Джош обладает волшебным умением заставить меня чувствовать себя неудачницей.

— Я не смотрю реалити-шоу.

— Так сегодня в восемь в «Билтмор-Рум»?

— Только если ты платишь.

— Когда-нибудь было по-другому?

— Значит, ты больше не скупишься?

— Теперь его очередь смутиться.

— Нет. И никогда не скупился, — возмущается он.

— Говори-говори.

— Значит, до вечера?

— Да.

— Не опаздывай, — предупреждает он.

— Опоздаю.

— Знаю.

— Пока, Джош.

— Пока, Хлоя.

Когда я выключаю телефон, меня всю трясет. Я в растерянности. Звонок Джоша сбивает меня с толку. Я совершенно не могу предположить, что ему от меня надо.

Насколько я представляю, у каждой девушки есть два типа бывших. Есть бывший, которого ты продолжаешь любить, надеясь, что когда-нибудь вы воссоединитесь, романтически встретившись на оживленной нью-йоркской улице после нескольких лет разлуки.

В этом сценарии ты порываешь с другим парнем только для того, чтобы понять: вы с твоим бывшим — идеальная пара.

Ты — Гвинет Пэлтроу. А он — мечта: владеет яхтой, одет от Армани, красивый, удивительный, добрый, богатый… ох!

А есть тип бывшего, который я называю «нет, нет, только не это». «Нет, нет, только не это» — школьный друг — в моем случае Дэмьен, — который как следует поизмывался над тобой и бросил, превратив в эмоциональную развалину. Такие типы встречаются и среди субъектов (обратите внимание на множественное число), настигающих тебя в колледже. «Нет, нет, только не это» стремится вернуться в твою жизнь — лично либо в виде счета от психиатра.

С таким именем, как Дэмьен, он был обречен стать моим кошмаром. Но я, как обычно, польстилась на внешний блеск. Так получилось, что Дэмьен жил (живет) в том же доме, что и мои родители, поэтому он самый настоящий «нет, нет, только не это».

Во-первых, он считает напоминание о том, что тебе нужно похудеть на пять фунтов, комплиментом, который нужно повторять ежедневно. Это не так.

Во-вторых, у него имеется небольшая проблема с волосами на спине (что, клянусь, я обнаружила только после того, как мы начали встречаться), и, в-третьих, он мнит себя порнозвездой (что также обнаружилось после того, как мы начали встречаться, и что определенно обострило мое отрицательное отношение к волосам на спине).

Мне было шестнадцать. И этим все сказано.

Но я отвлеклась — вернемся к Джошу. Он представляет собой сочетание мечты и «нет, нет, только не это», что меня постоянно слегка озадачивает.

Я познакомилась с Джошем, потому что очень этого хотела.

Когда я пришла на первый курс, он оканчивал колледж и привлек мое внимание на «Экзотической эротике». Более того, он целиком завладел моим вниманием. Джош нарядился компьютером, и его зад был экраном. Короче говоря, он влез в коробку, в которой была вырезана задняя стенка, а также сделаны прорези для рук, ног и (очень красивой) головы.

Впечатлительная первокурсница, какой я тогда была, сочла это верхом остроумия, поэтому я сделала то, что на моем месте сделала бы любая уважающая себя девушка.

Я отыскала его в Сети.

Я выяснила, что Джош играл в европейский футбол, жил на 18-й улице Вязов, в старших классах носил ортодонтические скобки (учился в Джорджии) и в шестом классе занял первое место в окружном конкурсе на лучшее сочинение — его опус был озаглавлен «На рыбалке с дедушкой».

Я сразу же дала ему несколько очков, а затем поставила перед собой задачу познакомиться с ним.

Мне удалось это через три месяца, когда он застукал нас Лизой писающими за грузовиком «Беты» (братства, президентом которого он был) на матче «Гарвард−Йель». Мы потом не один месяц над этим смеялись. Когда мы в тот год вернулись с каникул Дня благодарения, я после долгого вечера в «Жабе» совершила самую серьезную ошибку в наших отношениях. Мы вместе пошли к нему. И переспали.

На следующий день я вернулась к себе и плакала, уверенная, что замечательные отношения, которые я себе нафантазировала, закончились. Что, спрашивала я Бонни, он обо мне подумает?

Видимо, он подумал, что получилось хорошо, потому что позвонил.

Снова. И снова. И снова. Я была влюблена по уши.

Он повел меня в «Саллиз», лучшую пиццерию в Нью-Хейвене. В «Мияз» — на саке и суши. Мы сходили на стадион «Инголз ринк» — я впервые посетила хоккейный матч. К моему восторгу, мы бродили по Старому кампусу, где гуляли и мои приятельницы-первокурсницы, завидуя мне и моему дружку-старшекурснику. Он водил меня в «Рудис» — лучший дайв-бар с этой стороны от Миссисипи (его слова, не мои), где собирались исключительно студенты выпускного курса — попить пива и поесть чипсов.

И за три недели до окончания колледжа он меня бросил.

Не надо было спать с ним тогда, после «Жабы». Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат — я так сжала телефон, что костяшки пальцев побелели. Нужно успокоиться. А потом решить, что надеть.

Почему он пригласил меня на ужин? И почему, два года спустя, я до сих пор так переживаю? Неужели ничего не изменилось?

Через четыре часа я стою посреди своей комнаты — совершенно голая, в окружении ворохов одежды.

Выбор велик, поскольку мы с ним вдвоем не ходили в рестораны почти два года и опасности повторить туалет нет. Но как одеться, чтобы сказать: «Мне на тебя наплевать, но если ты хочешь, чтобы мы снова были вместе, я соглашусь не раздумывая»? Буду сексуально небрежна. Хм… Что-нибудь черное и сползающее с плеч. Я хватаю кашемировый свитер в стиле главной героини «Танца-вспышки». Начало хорошее. Теперь джинсы. Только вот какие? Я останавливаюсь на светлых, с дырками на коленях. Они так высоко подтягивают мой зад, что на него можно пристроить блюдо с сыром. Дополним это туфлями на каблуках, но не слишком высоких — в пределах двух дюймов.

Довольная тем, что относительно быстро приняла решение, я накидываю толстый ворсистый купальный халат и отправляюсь на кухню, чтобы насытить бездонную яму, как я люблю называть свой желудок.

Я стою перед открытым холодильником, прихватывая здесь пикули и фрукты. О-о-о, и сыр, ням! Входит мама.

— Привет, милая.

— Привет, мам.

— Ты ужинаешь дома?

— Нет, — весело отвечаю я.

— Куда же ты собралась? Ты приезжаешь домой и тут же уходишь. Мы тебя совсем не видим! — сетует она.

— У меня свидание, — радостно объясняю я.

— С кем?

— С Джошем, — небрежно произношу я.

— Еврей? — спрашивает моя мама. Этот вопрос она всегда задает в первую очередь.

— Нет, мам. Ты знаешь Джоша. Джош с моего первого курса.

— О!

— Что — «о»?

— Ничего.

— Мама! — раздраженно восклицаю я. В голове у нее крутится какая-то неприятная мысль, и мать мне ее выскажет — это лишь вопрос времени. Я предпочитаю услышать это раньше, чем позже.

— Не хочу вмешиваться.

— С каких это пор ты не хочешь вмешиваться?

— Ладно. Хорошо. Мне кажется, тебе не следует с ним встречаться.

— Почему?

— Потому что ты ему не нравишься.

— Откуда ты знаешь?

— Ты больше с ним не встречаешься. Но он тебе по-прежнему нравится. Свидание с ним — не самая удачная идея.

— Отличная.

— Хорошо, отличная, только не кричи на меня.

— Не буду.

— Платит он?

— Что это за вопрос? Что мать, что дочь…

— Я хочу знать.

— Не имею представления.

— Он заедет за тобой?

— Нет. Мы встречаемся в ресторане. Она фыркает.

— Мама!

— Он не джентльмен.

— Мама, он очень хороший. Когда мы встречались, он тебе нравился.

— Не еврей, — просто отвечает она.

— Папа не еврей.

— Да. И видишь, что из этого вышло.

— А что?

— Ничего хорошего, — с улыбкой произносит она. В глубине души она счастлива. Просто она любит делать вид, что мой отец — ничтожество, как она говорит. Так интереснее.

Она снимает шляпу и встряхивает волосами. Они не такие длинные, как во времена моего детства, но все еще густые и темные. Мама любит похвалиться тем, что у нее нет ни одного седого волоса. Лет через тридцать это станет и моим преимуществом.

— Ну, как у тебя дела в колледже?

— Нормально. Английский идет очень даже ничего. Мы только что закончили читать «Цвет пурпура». По-моему, я написала хорошее эссе. А вот «Финансовые рынки» оставляют желать много лучшего. Ну, ты помнишь — тот курс, который заставил меня взять папа, чтобы в голове у меня отложилось что-нибудь полезное? — спрашиваю я, подражая его низкому голосу.

— Я плачу тридцать тысяч долларов, а ты не слишком успеваешь? Ты хоть стараешься?

— Конечно, стараюсь! — вынуждена солгать я. «Финансовые рынки» я бросила на втором занятии.

— Как там Бонни? У нее есть друг?

— У нее все в порядке. Весной она участвует в марафоне, так что тренируется как одержимая. И разумеется, она прекрасно успевает в колледже и во всем остальном. Но друга у нее нет. Надеюсь, скоро он у нее появится. Ей нужно с кем-то трахнуться.

— Что ей нужно?

Ой!

— Ничего.

Моя мать смотрит на меня неодобрительно:

— Во сколько ты встречаешься с Джошем?

— В восемь.

Она смотрит на часы, а я тем временем хватаю еще один пикуль.

— Пойдем, поговорим до твоего ухода.

— Хорошо, — радостно соглашаюсь я.

Несмотря, а возможно, и благодаря всем своим идиосинкразиям, моя мать остается моим самым любимым человеком в мире. Она очаровательная и смешная, и хотя мы расходимся во мнениях почти по всем вопросам, я замечаю, что с каждым днем становлюсь все больше похожей на нее. Данную тайну я ей пока не открою. Слишком уж она этому обрадуется.

Я достаю из холодильника две диет-колы, и мы идем в гостиную, где я снова занимаю свое место на черном кожаном диване.

Да, я забыла сказать: мои родители вроде бы не знают, что я веду колонку «Секс в большом городе Вязов». Под «вроде бы» я подразумеваю — «совсем не знают». В подобных вещах нелегко признаваться родителям. «Привет, мам, я не только занимаюсь сексом, но и пишу о нем. Разве ты не рада, что дорогостоящее образование в одном из университетов Лиги плюща пришлось так кстати?»

Я думаю, Чанну хватит инфаркт. Довольно забавно, что, невзирая на свою отчаянную смелость во всех остальных вопросах, моя мать несколько сдержанна в вопросах секса. Она говорит мне, что не следует даже целоваться с мужчиной, которого не любишь.

Как бы то ни было, я уже много месяцев скрываю от них страшную правду, но мне кажется, что скоро я не выдержу. Иногда необходимо смело смотреть в лицо трудностям и говорить все как на духу.

Я смотрю на свою мать. Она открыла свою диет-колу и держит ее на коленях, ее голова откинута на спинку дивана. Наверное, она прикидывает, что нужно сделать для подготовки к англосаксонскому Дню благодарения — без сомнения, включая доставку угощения на дом и, возможно, прием валиума.

Беседа с бабулей Беппи (ее свекровью) — подвиг, на который мало кто решится.

А я думаю о том, что моя мать никогда не пробовала засахаренный батат.

Она кажется такой спокойной. Я знаю, что новость, которую я собираюсь ей сообщить, вырвет ее из этого состояния. Я вообще ничего не хочу говорить, но затем, разумеется, понимаю, что могла бы поведать ей куда более ужасные вещи. Например, что я лесбиянка и у меня колечко в языке. Хотя достаточно было бы чего-то одного.

Я думаю о матери Джули Купер и гадаю, как она восприняла бы эту новость.

Я откашливаюсь.

— Так вот… э-э… мама, — начинаю я.

Она открывает глаза и смотрит на меня:

— Да?

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она садится прямо, чувствуя серьезность момента.

— Да?

— Дело в том, что… это забавно, понимаешь, в колледже я занимаюсь множеством самых разных вещей. Например, участвую в выпуске газеты.

— Это хорошо. Тебе уже пора начинать думать о своей карьере.

— Правильно. Конечно. Так вот, я веду в этой газете колонку.

— Так дай почитать! — возбужденно просит мама.

— Ну, вообще-то я пишу о… понимаешь… сексе.

Пауза. Я нерешительно слежу за выражением лица матери — какой сигнал она подаст. Например, «спасайся бегством».

— В смысле… про сифилис? — спрашивает она.

Я мычу и отвечаю:

— Нет.

— А про что?

— Про свидания и секс в колледже.

— Что ты об этом знаешь? У тебя же нет друга, и ты не занимаешься сексом.

— Ну…

— У тебя есть друг? — возбуждается она.

— Нет.

— Ты занимаешься сексом? — мрачно продолжает она.

— Э-э-э…

— Ой-вавой, — произносит мама, хватаясь за сердце и чуть не опрокинув свою диет-колу. Моя мать, как и я, немножко актриса.

— Мама…

— Значит, ты говоришь, что знаешь о сексе больше меня?

— Что? Нет, я этого не говорю. Она забавная. Это юмористическая колонка. Она нравится читателям.

По крайней мере я думала, что нравится. Теперь я уже не так в этом уверена. Но я не хочу еще больше запутывать разговор, предъявив ей YaleMale05.

— Моя дочь, которой двадцать один год, знает о сексе слишком много. Вот что случается, когда воспитываешь детей в Америке. Они все трахаются.

— Мама! — восклицаю я, пораженная ее словами.

— Не могу в это поверить, — добавляет она.

— Все не так уж плохо, — умоляюще произношу я. — Некоторые из них тебе понравились бы. Они забавные. Они бы тебя рассмешили.

Мать презрительно фыркает.

— Я столько без этого жила.

— Ну… — беспомощно произношу я, — Джули Купер — лесбиянка.

— Ты лесбиянка?

— Нет.

— Тогда какое мне дело до Джули Купер?

Внезапно в центре гостиной вырастает отец. Должно быть, мы не услышали, как он вернулся с работы.

— Привет, папа. — Я встаю поздороваться.

— Привет, милая! Добро пожаловать домой! — говорит он, заключая меня в крепкое объятие.

— Ты знаешь, чем твоя дочь занимается в колледже? — спрашивает мама, прерывая сцену.

— Чем?

— Скажи ему, — приказывает мне мать.

Я снова в нерешительности мямлю что-то неразборчивое. Трудно предугадать, как данную новость воспримет папа.

— Чем, дорогая? — спрашивает он, уходя в прихожую, чтобы повесить пальто.

Мать не может утерпеть и встревает:

— Она пишет о сексе.

Слово «секс» она произносит как название страшной болезни.

Отец застывает. Потом медленно оборачивается:

— Что?

— Ну, я веду колонку о свиданиях и отношениях в «Йель дейли ньюс», — с надеждой говорю я.

— О политике? — спрашивает он, стараясь не замечать слона. Как обычно.

— Да. О политике, — отвечаю я.

— Это же замечательно! — отвечает папа в типичной для него манере. — В свое время я писал о политике для «Кримсона». Яблоко от яблони недалеко падает, — с усмешкой говорит он и направляется прямиком к бару.

Мама в ужасе.

— Она же твоя дочь.

Он сердито смотрит на нее. Мать хочет помешать ему осуществить его решение не видеть очевидного, чего никому никогда не следует делать с Диком Каррингтоном.

— Что ж, друзья мои, — прерываю я молчание, — все было очень здорово, но мне пора идти.

Я опрометью лечу в свою комнату, оставив родителей играть в гляделки, из которой мой отец обречен выйти победителем. Он подвижен не больше «Давида» Микеланджело.

Я поднимаю глаза к ослепительно сияющей люстре в «Билтмор-Рум» и делаю глубокий вдох. Я сохраню спокойствие. Я не брошусь Джошу на шею. Я ни под каким видом не поеду к нему домой.

Я не поеду к нему, если только он не будет невероятно мил со мной и не пообещает снова сводить меня в ресторан, пока я в городе.

— Чем могу служить?

Голос, принадлежащий одетой в черное длинноногой блондинке у стойки администрации, отрывает меня от моих мыслей.

— Да. М-м-м… я встречаюсь здесь с Джошуа Миллером.

— Конечно, — произносит она с покровительственной улыбкой. — Прошу сюда.

Она поворачивается и ведет меня к его столику, и я обращаю внимание, что ноги у нее до моих подмышек. Два моих суетливых шажка равны ее одному — феноменально длинному шагу. Я напускаю на себя важный вид и стараюсь, по возможности, не отставать.

Джоша я замечаю задолго до того, как мы добираемся до столика. На моем бывшем черный костюм, белая рубашка и золотисто-желтый галстук. Настоящий банкир.

Он кажется возмужавшим. И красивым. И пьет свой обычный «Джим Бим» со льдом.

Внезапно я вспоминаю долгие вечера с игрой в «Квотерс» и истерическим смехом. Он пил «Джим Бим», а я останавливала свой выбор на значительно более мягком «Миллер лайт». Я облизываюсь и снова чувствую его губы с привкусом виски.

Его темные волосы подстрижены коротко, чтобы скрыть неуклонно надвигающееся облысение. Джош поднимает мне навстречу свои голубые глаза. Я широко улыбаюсь и машу ему рукой.

Он улыбается в ответ.

Когда ноги наконец проводят меня сквозь лабиринт столиков, Джош встает, готовясь поздороваться со мной. Он бросает одобрительный взгляд на девицу, которая неторопливо уходит прочь, а затем переключает внимание на меня.

Я собираюсь вежливо сказать «Здравствуй», но он крепко обнимает меня и отрывает от земли.

— Хло! — восклицает он.

К моему удовольствию, ужин начинается необычайно трогательно. Посетители ресторана таращатся на нас.

— Поставь меня на место, — шепчу я, изображая смущение.

— Куда подевалось твое чувство юмора? — спрашивает он, выпуская меня из объятий.

Я откашливаюсь.

— Никуда. Должна заметить, что мы находимся в очень приличном месте и должны вести себя соответственно.

Его взгляд словно бы говорит: «Ты серьезно?»

— Да, я серьезно, — отвечаю я, прежде чем он открывает рот.

Джош смеется.

— Ты хорошо выглядишь, Хло, правда, хорошо.

— Жаль, не могу сказать того же о тебе, — быстро отвечаю я.

— «Ну, у тебя и мозги, Бретт», — цитирует он свой любимый фильм «Криминальное чтиво».

— Прошло два года, а ты так и не подобрал ничего поприличнее? — поддеваю я.

— Все-все, сдаюсь, подруга. Я не успеваю парировать твои удары.

— Возраст сказывается? — спрашиваю я с улыбкой.

— Есть немного.

Я откидываюсь на стуле, снова чувствуя себя непринужденно, и рассматриваю Джоша. Есть в нем что-то такое, что притягивает людей. Все идут за ним. И я тоже около года за ним ходила.

Подходит официант.

— Что будете пить, мэм?

— «Грей Гуз» с содовой, тремя оливками и лимоном.

Джош, шевеля одними губами, повторяет за мной. Но с другой стороны, он всегда высмеивал мой нетрадиционный вкус в отношении напитков.

— Сию минуту, — кивает официант. — Я сейчас принесу меню.

— Не спешите, — вступает Джош, — мы ждем еще одного человека.

Еще одного человека?

— Еще одного человека? — спрашиваю я Джоша, когда официант уходит.

— Да. Я хочу кое с кем тебя познакомить, — загадочно говорит он.

— Никаких забав втроем. Я знаю, как у тебя устроены мозги, так что ничего у тебя не выйдет, — смеюсь я, прикидывая, что это, наверное, друг с работы или кто-то в этом роде.

— Так сразу разбиваешь мои мечты?

— Да.

— Подожди, пока выпьешь «Грей Гуз». Я знаю, что с тобой бывает после трех порций.

— Заткнись.

Взгляд Джоша устремляется поверх моей головы. Его лицо расплывается в широченной улыбке, он встает, едва не опрокинув свой бокал, и энергично машет кому-то рукой.

Я оборачиваюсь посмотреть, что привело его в такое возбуждение. Видимо, появление его почетного гостя.

К нам направляется высокая, хорошо одетая женщина. На ней маленький черный костюм. Великолепно скроенный пиджак выгодно подчеркивает загорелую кожу, кружевной лифчик сексуально выглядывает из выреза, юбка плотно облегает ее (очень) полные бедра. От нее за милю несет «Дольче и Габбана» (и, возможно, силиконовыми сиськами). Ноги дополнены потрясающими сапожками до колен от Джимми Чу.

— Привет, милый! — восклицает она, обращаясь к Джошу, и демонстрирует два ряда необыкновенно белых зубов.

«Милый»?

— Извини, что опоздала. Я застряла на собрании. Мой шеф устроил разбор полетов.

Она откидывает назад темные кудрявые волосы, ее зеленые глаза оживленно сверкают, щеки раскраснелись от холода. Джош нежно целует ее.

Я же хочу дать ей нежного пинка. Что это за цаца, и почему мне кажется, что она вот-вот разрушит мою жизнь?

— Все нормально. Мы только начинаем.

Он поворачивается ко мне, но не сводит глаз с девицы номер два.

Церемонно прочищает горло.

— Хло, позволь представить тебе мою невесту Тиффани.

У меня перехватывает дыхание.

— Я столько о вас слышала, — выпаливает Тиффани и протягивает мне руку.

Кажется, я ее пожала, но могу и ошибиться. Как раз в этот момент официант приносит мой напиток. Я хватаю его и начинаю поглощать с неимоверной скоростью.

— Полагаю, все собрались, — произносит официант, не замечая, как и двое других в нашей компании, что больше всего мне хочется повеситься на одной из сверкающих люстр «Билтмора». Заголовки в газетах получатся сногсшибательные. — Я принесу меню.

— Прекрасно! — соглашается Джош. — Говорят, здесь отлично кормят, — обращается он к нам обеим.

Тиффани улыбается.

Я все еще не в состоянии выговорить ни слова, поэтому лишь киваю и проглатываю нечто похожее на огромный кусок своей гордости.

В игре под названием «Встреча с бывшим в День благодарения» Джош совершил абсолютно беспрецедентный ход. Я пришла сюда, чтобы посмотреть на него, думая, что это будет выяснением отношений. Кто лучше выглядит. У кого новый роман. Кто больше потолстел. Кто более счастлив. Я знала, что мне будет очень больно. Я собиралась выдержать, приклеить улыбку и красиво лгать. Но Джош уложил меня с первого удара. Ничто из того, что я могла бы сказать, не сравнится с его заявлением. Он выиграл.

Хотя кто в наши дни выходит замуж до тридцати пяти? Я уж точно не планировала. Великолепно, Джош появился и в одну секунду изменил план всей моей жизни.

И кто в здравом уме называет своего ребенка Тиффани?

Сидящая напротив парочка улыбается мне. Я строю ответную гримасу.

— Итак, Хло, что у тебя нового? — спрашивает Джош.

Нужно что-то придумать. И быстро.

— Много всего!

— Правда?

— Да, все просто отлично!

— Это чудесно, — отзывается Джош.

— Да! В колледже я веду секс-колонку! Забавно, правда? Здорово? Мне очень нравится! Я получаю столько удовольствия!

Я на пути в ад и на первой остановке собираюсь съесть гусиную печенку. А поскольку за ужин платит Джош, то, наверное, еще и омара. И даже мысли не возникает отказаться от десерта. Хотя наша подруга Тиффани не ест десерт с 1997 года.

— Что ж, я научил тебя всему, что ты знаешь, поэтому колонка должна быть отличной, — замечает Джош и смеется.

Тиффани присоединяется к нему.

Шлюха. Я через силу улыбаюсь и заказываю еще одну водку с содовой.

На обратном пути я прошла на каблуках рекордные сорок семь кварталов, заглушая боль в ногах сценами ужина, которые не переставая прокручивала в голове. Еще я проигрывала возможные способы, какими Джош делал предложение Тиффани. Я представляла себе Центральный парк осенью. «Плазу». Отдых на Гавайях. Быть может, постель воскресным утром? Не могу решить, что больнее — мои фантазии или реальность, о которой я слишком боялась спросить за ужином, чтобы не вернуть съеденного мною восьмифунтового омара прямиком на стол.

Я вхожу в наш дом и поднимаюсь на лифте на тридцать четвертый этаж. Это был длинный, длинный день. Я отпираю дверь в квартиру и с облегчением слышу приветливую тишину. За это я должна быть благодарна нынешнему Дню благодарения.

Я тихо снимаю туфли и иду в свою комнату. Последний раз ее ремонтировали, когда мне было девять лет. Мама велела мне выбрать ткани, подходящие для большой девочки. Я остановила свой выбор на розовых и фиолетовых цветах на фоне мятной зелени и на шторах с рюшами. Несмотря на отвратительный результат, в этой спальне многое случилось за прошедшие годы — и хорошее, и плохое.

Насчет Джоша я поплачусь маме завтра. Она сумасшедшая, но, как и у любой матери, ее сердце разбивалось несколько раз. Может, она даже откажется от соевых крекеров и позволит мне съесть сырный пирог. Весь, целиком.

Я забираюсь в свою узкую кровать и достаю с полки домашний экземпляр «Анны Карениной». Правило номер один: имей «Анну» под рукой, где бы ты нежила.

«Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь другого, и он ужаснулся пред этим».

Слова выпрыгивают со страницы, словно написанные специально для меня. Джош, любящий другую, — эта мысль почти невыносима. Однако Алексей оказывается в еще более катастрофической, чем моя, ситуации. Мысли о нем и, конечно, о себе вызывают у меня поток истерических слез. Я зарываюсь с головой в подушку и вдыхаю запах дома. Постельное белье действительно пахнет чудесно, когда его стирают раз в неделю.

Сквозь слезы я слышу телефонный звонок. Снимаю трубку на ночном столике.

— Алло? — шмыгая носом, говорю я.

— Привет, Хло, это Мелвин. Как дела?

Кто говорит, что с девушкой не может произойти все в один день?

— Мелвин, — всхлипываю я, — сейчас не самый удачный момент для разговора.

— Что-то случилось? — с неподдельным участием спрашивает он. — Кстати, колонка о «Гарварде−Йеле» вышла просто отличная. Мне понравилось.

— Спасибо, — тихо отвечаю я, меня так и подмывает изобразить помехи и повесить трубку.

— Как насчет того, чтобы вместе поужинать? Вечер вдвоем поднимет тебе настроение.

— Нет.

— Ну, Хлоя. Дай же парню возможность отблагодарить тебя за работу в этом году.

Как можно ответить отказом на такие слова? Кроме того, мне, возможно, не помешает отвлечься от Джоша. Плюс к тому одну десятую времени Мелвин будет меня развлекать.

— Ну… — колеблюсь я.

— Прекрасно! В пятницу вечером подойдет? В «Кофи-шоп»?

Пятница весьма далека от оптимального срока, потому что целую неделю мне предстоит прожить в страхе перед этим свиданием. Я что-то мычу в ответ.

— Фантастика! Тогда увидимся.

Он дает отбой.

Я засыпаю с трубкой в руке и с «Анной» под головой вместо подушки. Жалкое зрелище.

Мое свидание с Мелвином стало катастрофой, подлежащей обязательной сертификации. Точнее, технически оно еще не закончилось, так как в настоящий момент я стою на улице у «Кофи-шопа», кипя гневом и заполняя легкие дымом.

Вероятно, нужно начать с самого начала. «Кофи-шоп» — это ресторан на Юнион-сквер, в котором подают непомерно дорогой салат-латук и гамбургеры, сдобренные гуакамоле [23] и сыром бри.

Кроме того, для приема в «Кофи-шоп» на работу необходимо, по-видимому, быть: а) честолюбивой моделью; б) честолюбивой актрисой; в) бродягой весом в 110 фунтов или г) студентом Нью-Йоркского университета, который считает, что он живет в Нью-Йорке с рождения (читай: все население кампуса). Со своими ста двадцатью фунтами я — чудовищный тяжеловес. Меня посадили в отдельную кабинку с металлическим ограждением.

С самого начала все пошло наперекосяк. Я появилась с обычным для меня пятнадцатиминутным опозданием. Тому было несколько причин. Во-первых, я пребываю в заблуждении, что общественным транспортом в Нью-Йорке можно добраться куда угодно за четыре минуты. Это совсем не так. Во-вторых, мне совсем не нравится выступать в роли человека, который ждет другого человека. У меня появляется потребность в несоразмерной компенсации за пребывание в одиночестве, что выражается в высшей степени нездоровой привычке прикуривать одну сигарету от другой, выпивать по четыре порции спиртного (если в заведении есть бар) или пытаться заводить знакомства в перерывах между навязчивым поглядыванием на часы. Таким образом, если я прихожу рано, то ко времени появления моего друга я уже вся пропахла табачным дымом, пьяна и подружилась с двадцативосьмилетним студентом из Манхэтгенского общественного колледжа, к тому же еще и активным донором спермы.

Очень неприятно, что Мелвин появился даже позже меня. К тому же, пока я пребывала в нетерпении, пышногрудая блондинка официантка стреляла накрашенными глазами в сторону парня в баре, которого я пыталась подбить.

Она получила номер его телефона, а я — водку с содовой за пятнадцать баксов.

Мелвин наконец-то соизволил осчастливить меня своим присутствием, опоздав ровно на двадцать семь минут. Он вошел, разговаривая по сотовому. Это невежливо. Я даже не знала, что у Мелвина есть телефонные номера других людей.

Официантка принесла меню, и когда она, клацая каблучками, проплывала мимо нашего столика в облаке духов «Шанель», Мелвин взглядом прожег в ее заднице дырки.

Мы сделали заказ и принялись болтать. Мелвин никогда не был особенно разговорчивым, но у меня уж точно нет проблем в общении с ним. Оказалось, однако, что Мелвин-на-Свидании и Мелвин-Герпес — два абсолютно разных человека. Мелвин-на-Свидании не умолкая говорил о парне, которого считал потрясающим, красивым, веселым и талантливым, — то есть о себе. Он заливался, словно был представителем акционерного общества и предлагал мне купить акции. Нет нужды говорить, что я не стала этого делать.

Я не могла вставить ни слова — необычная ситуация, так как обычно он умеет слушать.

Наконец принесли наш заказ, и я занялась определением количественного соотношения кетчупа и жареной картошки. Остановилась на «два раза макаю, один раз кусаю» под монолог Мелвина на его вторую любимую тему — секс.

Я удивилась, узнав, что Мелвин убедил кого-то переспать с ним. Но, по его словам, это ему удалось (один раз). Вторым сюрпризом стал принесенный Мелвином список (я не шучу) вопросов, касающихся секса, которые он собирался задать мне. Это правда, я веду секс-колонку, но у меня есть и другие интересы. Уж кто-кто, а Мелвин должен бы это знать, поскольку я терплю его с девятого класса. Тщательно пронумерованные вопросы Мелвин аккуратно записал в блокноте, который стащил во время своей изнурительной летней практики в компании «Голдман».

Каков средний размер пенисов, с которыми вам приходилось иметь дело!

С самым серьезным видом я ответила: — Длиной примерно со столешницу.

Ваше отношение к ароматизированным любрикантам? Наручникам?

В каком самом непривычном месте вы этим занимались?

Я извинилась и ушла в туалет, размышляя, в каком самом непривычном месте я могла бы совершить убийство, но, взяв себя в руки, решила заплатить по счету и бежать — в смысле, уйти.

Вернувшись, я нашла Мелвина полным сил для второго раунда. Но когда он завел разговор о том, как привлек к себе всеобщее внимание на бармицве своего брата, поняла, что с меня хватит. Я поднялась, кинула на стол двадцатку, пробормотала, что мне нужно покурить (никогда я так не хотела курить), и выскочила из ресторана.

Дрожа на холоде, я ломаю голову над тем, почему Мелвин так себя ведет. На него это совсем не похоже. Обычно он раздражает своей тупостью, но подобная самонадеянность совершенно для него не свойственна.

Сквозь ресторанное окно я рассматриваю Мелвина, пытаясь определить, в каком именно месте произошел сбой. Зал тускло освещен и полон посетителей и официантов. Среди всего этого в нашей кабинке сидит, обхватив голову руками, псевдо-Мелвин. Он снял очки, и они как-то удрученно лежат рядом. Без очков видно, что глаза у Мелвина очень красивого зеленого цвета. Он медленно встает и замечает меня, разглядывающую его с улицы. Я сердито смотрю на него, отворачиваюсь и затягиваюсь сигаретой. Если он полагает, что может обращаться со мной подобным образом, его еще не такое ждет.

Дверь ресторана распахивается, и Мелвин, не успев надеть пальто, выходит на улицу.

— Что, черт возьми, происходит? — со злостью спрашиваю я его. Швыряю сигарету на тротуар и закуриваю другую.

— Я… я… ну, дело в том… — заикается он.

— Серьезно, Мелвин. Что это было? Потому что я тебя знаю, и это был не ты.

Он изучает свои ноги в черных носках и белых кроссовках. О-о!

— Ответь мне, Мелвин. Что за дурь? Теперь ты онемел? Потому что слишком много говорил там.

— Я просто думал, что ты этого хочешь, — тихо отвечает он. — Мне казалось, что тебе нужен уверенный в себе парень. Умеющий вести себя, как хочет и с кем хочет. Как Максвелл. Или Джош. Они постоянно говорят о девчонках, которых сняли в «Жабе», ну, и все такое.

— У меня есть для тебя новость — Максвелл и Джош не такие. — Мои глаза в третий раз за неделю наполняются слезами. — Мне казалось, что мы с тобой были друзьями, но ты только что повел себя со мной, как с автором секс-колонки — девушки без единой мысли в хорошенькой головке. Ты же знаешь, что я не такая.

— Были друзьями? Что ты имеешь в виду — были друзьями? Хлоя, пожалуйста, позволь мне объяснить… — начинает он и умолкает. Мне кажется, что он тоже старается сдержать слезы.

— Нет, Мелвин, позволь мне объяснить. Отныне наши отношения становятся чисто профессиональными. Ты понял? Газета и больше ничего. Я ухожу. И не… не ходи за мной.

Он выглядит раздавленным. Не просто раздавленным, а раздавленным только что проехавшим по нему грузовиком.

— Хлоя, подожди, пожалуйста, — просит он дрожащим голосом.

— Нет! Зачем мне ждать?

— Позволь мне объяснить, прошу тебя! — молит он, семеня за мной.

— Нет!

— Хлоя! Подожди, я… я…

Я иду со всей скоростью, на какую способна. Я уже много лет не была в такой растерянности. А это значит, что я очень растеряна.

Похоже, большинство мужчин моей жизни не знакомо с искусством свидания. Возможно, в Йеле стоит ввести курс «Первое свидание».

Говорят, что лучшие друзья девушек — бриллианты, и в другой жизни (или лет через десять) это, вполне вероятно, будет относиться и ко мне. Но пока я считаю, что лучшие друзья девушек — крылышки. В смысле, крылышки из «ТК».

«ТК» — это нью-хейвенский спортивный бар, смерть всем спортивным барам. Он отвратительный, запущенный, мужской, с полами, скользкими от пролитого пива и следов грязной обуви. «ТК» также является местом проведения ежемесячных соревнований по покеру, ставшему традиционными для меня и моих друзей мужского пола.

Дик (или папа, как вам удобнее) научил меня играть в покер. Летом после одиннадцатого класса я наконец собралась с духом и сообщила ему, что мне суждено стать литератором, а не инвестиционным банкиром. Что и говорить, он был сражен. Спустя три дня, насыщенных «Джеймсоном» со льдом и решительными возражениями, что привело мою мать в состояние ярости и закончилось походом по магазинам, он смирился с моим решением — и с тем фактом, что ему придется материально поддерживать меня на протяжении большей части — если не всей — моей взрослой жизни. Затем он вызвал меня в гостиную для разговора по душам. По-моему, это был единственный наш разговор по душам.

— Сядь, — приказал он, устроившись в своем кожаном кресле.

Я села. Это самое меньшее, что я могла сделать после того, как разбила ему сердце.

— Поскольку ты решила не зарабатывать денег… никогда, — начал он.

— Не «никогда», папа, — невинно ответила я, — а только некоторое время.

— Ну да, конечно, — сказал он, — ты просто не хочешь честно зарабатывать деньги, как твой отец.

— Честно? — спросила я.

— Ладно, хорошо. Законным путем, — поправился он. — В любом случае, похоже, настало время научить тебя одной маленькой игре под названием покер.

Данная перспектива меня взволновала. Покер был чем-то низким, грязным и одновременно чарующим. В тот год я впервые посмотрела «Казино» и умирала от желания расстаться со своей девственностью. Покер должен был стать моим пропуском в мир сексуальной свободы, как у Шарон Стоун.

Тогда я еще училась в школе и, мягко выражаясь, пребывала в плену иллюзий.

Я внимательно слушала, пока мой отец раскладывал на столе карты и давал пояснения. Длилось это долго, но в конце концов я ухватила суть. В конце концов — то есть через два года.

По счастью, я ухватила ее как раз перед поступлением в колледж. Не прошло и трех недель, как я стала легендой среди первокурсников. Вот так и начались наши ежемесячные матчи по покеру, которые проводились в понедельник вечером в «ТК». Помимо того, что «ТК» — самое мужское заведение на земле, это еще и место, где я собираю самую интересную информацию для своей колонки. «ТК» выявляет худшее в мужчинах и лучшее — во мне. Чем больше они пьют и шумят, тем остроумнее я делаюсь. Во всяком случае, они смеются все громче. Кроме того, их легче обмануть, что я считаю справедливой компенсацией за все зло, которое их пол причиняет моему.

На этой неделе я решаю привести с собой Бонни и Кристала, чтоб было повеселее. Бонни стала моей опорой после насыщенных каникул Дня благодарения, а Кристала я пригласила потому, что… будем откровенны, если станет скучно, нет ничего занимательнее «голубого» парня в спортивном баре.

Наша команда обычно выступает примерно в одном и том же составе, иногда мы кого-нибудь приглашаем. В нее входят Горячий Роб и Активист Адам, оба бывалые игроки (их слабым местом является чрезмерная самоуверенность); Дрю, студент-физик из Оклахомы, на каждую игру надевающий ковбойские сапоги, которые приносят ему удачу; Хорхе, богатый аргентинец, называющий меня bonita[24], что будоражит мое воображение; Брэндон, сдержанный калифорниец, который считает цитаты из «Большого Лебовски» подходящими практически к любой ситуации, и Эрик — красивый, обладающий боевым духом математик, уроженец Бронкса. Я влюблена в Эрика с первого курса, но из этого так ничего и не вышло. Виной всему главное правило нашей группы — никаких связей между игроками (установлено по моей инициативе, потому что, судите сами, если не следует смешивать деньги и дружбу, то соединение денег и секса — просто смертельно). Вдобавок все то время, что я знаю Эрика, у него есть постоянная подруга.

С другой стороны, у Вероники есть любимая поговорка: «Подруга не стена, можно отодвинуть». Те, кто ею руководствуется, никогда не бывают подругами и очень часто ненавидимы ими. Живой пример — Вероника.

Сегодня вечером собралась наша группа и два моих гостя. Позвольте заметить, что еще один большой плюс «ТК» — телевизоры во всех до единой кабинках. Если это не гениально, тогда я не знаю, что гениально. Горячий Роб и Кристал решают вопрос о выборе канала. Роб — фанат игры в шары, а Кристал ищет программу по дизайну интерьеров, которую сейчас показывают по Ти-эл-си.

— Этот выпуск на сто тысяч баксов! — сердито восклицает Кристал, когда Роб спрашивает, нельзя ли ему еще разок проверить счет.

Роб бормочет что-то неразборчивое, пока Кристал самодовольно затягивается сигаретой и лакомится куриным крылышком.

Беседа за игровым столом вращается вокруг трех основных тем, по которым требуется мой совет. Первая: уровень сексуальности и привлекательности студенток Йеля по сравнению со студентками любого другого колледжа. В последний раз, когда обсуждалась эта тема, Роб заявил, что сравнивать сексуальность девушек из колледжей Лиги плюща — все равно что «сравнивать баскетбольные команды колледжей Лиги плюща».

В последний раз баскетболисты из Лиги плюща прошли в НБА при президенте Джефферсоне. В смысле, Томасе[25].

Я восприняла это заявление как личное оскорбление.

Две другие темы — мастурбация и минет. Я надеюсь, что ни о чем таком на этот раз говорить не будут, поскольку в присутствии Бонни все ведут себя лучше, чем обычно.

— Кристал, Бонни, хотите сыграть? — спрашиваю я.

— Нет, спасибо, мы будем смотреть и болеть за тебя, — выражает поддержку Бонни.

— В покере не болеют, — сообщаю я ей. Бонни смеется.

— В баскетболе не кричат, в покере не болеют, — сурово повторяю я.

Она замолкает, а Кристал бросает на меня сердитый взгляд.

— Я буду играть, — заявляет он.

— Заткни фонтан, Минелли, — говорю я.

— Я хочу сыграть, — настаивает он.

— Хорошо, начинаем, — объявляет Роб тоном серьезного игрока в покер, быстро тасуя карты.

Ребята затихают, когда мы все вынимаем по сорок долларов и выкладываем их на стол. Роб сдает карты и произносит свою обычную речь.

— Название игры «Королева Мария», джентльмены, — говорит Роб.

Я громко кашляю.

— И Хлоя. Джентльмены и Хлоя, — быстро поправляется он.

Теперь кашляет Кристал.

— Джентльмены, Хлоя и Кристал.

Кристал довольно улыбается. Он впервые играет в покер и считает, что его должны похвалить за смелость. Затем он снова прилипает к телевизору. Вот вам и активное участие.

— Самая низкая пиковая карта берет половину кона, двойки приравниваются к любой карте.

Все согласно кивают.

— Я намереваюсь забрать ваши деньги, джентльмены… и Кристал, — говорю я, изучая свои карты. В покере и в жизни я часто не вовремя открываю рот.

— Не так быстро, bonita, — отзывается Хорхе. — Первый круг только начинается.

— Скажи еще раз «bonita», — требую я.

— Bonita, — медленно выговаривает он, глядя на меня и поднимая брови. Мы с Бонни хихикаем.

Игра идет почти без споров и шулерства — это в нашей группе редкость. Вы же знаете этих латиноамериканцев. Шучу, шучу.

И Адама — просто потому, что он Адам, известный возмутитель спокойствия. Ни одна партия не проходит без его выводящих из себя замечаний.

Часа через два карты сданы, потом сданы снова, и я по-прежнему радостно держу их в руках. Ничто не дает женщине такого ощущения власти и не причиняет такого ущерба, как умение играть в покер. Если ты выигрываешь, все мужчины в комнате хотят с тобой переспать — это невероятно, учитывая, что ты уже доказала свою потрясающую способность блефовать. Если же ты проигрываешь, ты просто курица, не умеющая играть в покер, как и все остальные курицы, которые не умеют играть в покер. Тем временем Брэндону раз за разом сдают одну дрянь.

— С таким же успехом я мог бы сидеть дома перед зассанным ковром, — говорит Брэндон, разочарованно глядя в свои карты. Он ненавидит жизнь и, как обычно, цитирует «Большого Лебовски».

— Послушай, — перебиваю я, надеясь поднять ему настроение, — я знаю одного парня, который окончил колледж два года назад. В две тысячи третьем, кажется. Ну так вот, в выходные он всегда надирался, поэтому ему было совершенно наплевать, куда идти.

Брэндон тупо смотрит на меня:

— К чему ты клонишь?

— Дай мне закончить! — восклицаю я.

— Прямо как ты, придурок. — Адам с ухмылкой кивает в сторону Роба.

— У моих знакомых по крайней мере хватает ума принять душ, — в ту же секунду парирует Роб и поворачивается к остальным: — Сокровища же, которых этот парень приводит к нам, можно унюхать до того, как они начинают подниматься по лестнице.

Адам молчит, в основном потому, что это правда. Быть грязным растрепой — не самая гигиеничная из модных тенденций.

— Так вот, — возобновляю я прерванный рассказ, — он так напивался, что иногда девушки, проснувшись, заставали его писающим прямо в комнате. Он был настолько пьян, что не мог дойти до туалета. Что может быть отвратительней?

Кристал хихикает:

— Мы называли его Сыкун.

Бонни тоже смеется, тогда как остальные ребята хранят подозрительное молчание.

— Что? — спрашиваю я их. — В чем дело?

— Это… э-э… это… э-э… пару раз случалось со мной, — запинаясь, произносит Роб.

— Черт, — вступает со своим южным тягучим акцентом Дрю, — откуда же, по-вашему, появились пятна на ковре Брэндона?

— Со мной этого никогда не случалось, — чуть быстрее, чем следовало бы, отвечает Брэндон.

Бонни с отвращением оглядывает сидящих за столом, и на этот раз я вынуждена к ней присоединиться.

— Мужчины, — качая головой, говорит Кристал.

Все смущенно смотрят в свои карты. Кристал осторожно берет крылышко и, быстро откусив от него, вытирает пальцы о салфетку.

— С такими картами лучше не играть! — стонет Брэндон, а Эрик хватается за голову.

— К черту, приятель. Мои яйца на тарелке с гарниром из гусиной печенки. — Эрик недоволен.

— Самое смешное, приятель, что никто не собирается отрезать тебе яйца, — говорит Брэндон; новая цитата из «Большого Лебовски», пожалуй, уже не доставляет удовольствия слушателям.

— С такими картами все может быть.

— Мне бы это чрезвычайно понравилось, — с улыбкой произносит Брэндон и подвигает к нему оставшиеся на столе фишки.

Я смотрю на Бонни. Не думаю, что она встречала такое количество тестостерона за пределами биолаборатории. На лице у нее застыла озадаченная полуулыбка. Если бы я не знала ее, я бы сказала, что она наслаждается партией в покер. А вот Кристал — нет.

— Хлоя, — громко произносит он.

— Да?

— Этому заведению не помешал бы косметический ремонт.

— Мне тоже.

— Нет, серьезно, пара слоев краски, новые светильники, быть может. Здесь все как-то грубо. Когда я пошел в туалет, то минут пятнадцать не мог оттуда выбраться, потому что ноги у меня приклеились к полу.

— В этом-то и красота, Кристал. Данное заведение не должно быть чистым и приятным. Оно должно быть враждебным, грязным и соответствовать духу игры в покер.

— В «Белладжо» тоже так? — с нажимом спрашивает он.

— Там другая публика, — терпеливо отвечаю я.

Мы смотрим на Активиста Адама, пытающегося незаметно поковырять в носу, и Хорхе, который вытягивает губы трубочкой, изображая поцелуи, в сторону нашей официантки. Краем глаза я замечаю, что Горячий Роб на что-то уставился. Я прослеживаю за его взглядом и попадаю прямо на Бонни, которая, явно забавляясь, обозревает сцену. Горячий Роб, вероятно, смущен ее сегодняшним присутствием.

— Видишь? — снова обращаюсь я к Кристалу.

— Думаю, да, — ворчит он и чуть ближе придвигается к телевизору. Там теперь обсуждают отделочную плитку, и Кристал горит нетерпением вернуться к рассуждениям о разнице между мрамором и гранитом.

— Знаете, я вот думал… — начинает Адам. Мы устремляем на него раздраженные взгляды, и я даже представить не могу, куда он клонит. Полагаю, совсем под откос.

— О чем? — спрашивает Дрю. — О чем, скажи на милость, ты думал?

— Ну, если посмотреть «Челюсти» в обратном порядке, получится совсем другой фильм.

— Да? — спрашивает, заинтересовавшись. Горячий Роб.

— Да. Это фильм со счастливым концом. Про акулу, которую очень тошнило, и она изрыгала людей… а в конце все веселятся на пляже.

Наступает долгая пауза, пока все переваривают услышанное, а потом нас накрывает волна смеха.

— Я тут тоже думал, — говорит Дрю.

— Ты думал? — переспрашиваю я.

— Да.

— И?

— И у меня родилась грандиозная идея для колонки.

Мою жизнь ведущей колонки отравляет то, что люди стремятся сделать две вещи. Первое — они рассказывают мне неприглядные подробности своей сексуальной жизни, желая услышать мой комментарий. Обычно мне нечего им сказать. Я не знаю, какая еда наилучшая для сексуальной активности. Не знаю марок наручников. Я не видела ни одной серии «Дебби покоряет Даллас» и никогда не занималась этим в Далласе в позе, которая называется «верхом на лошади». Понятия не имею, что означают слова: «У меня отношения с частичными эмоциональными обязательствами». Если бы я знала, то была бы замужем и счастлива.

Второе, что делают многие люди, — предлагают мне темы для колонки, по большей части тошнотворные. Я собираюсь с духом, чтобы от Дрю услышать слова мудрости.

— И что у тебя за идея?

— Хлоя, ты помнишь, как мы познакомились?

— Ну, конечно, — отвечаю я.

— И как вы познакомились? — любопытствует Хорхе.

— Ну, — произносит Дрю, поворачиваясь ко мне, — однажды мы оба засиделись допоздна, готовясь к тесту по математике.

— Да, — добавляю я, — на первом курсе. Я тогда провалилась.

— Я тоже, — кивает Дрю.

— Нет, неправда! — восклицаю я. — У тебя же основной предмет физика.

— Ну, я был сражен твоей красотой. Ты произвела на меня такое впечатление, что я уже ничего не соображал.

— Да заткнись ты, — говорю я, краснея. Чтобы завоевать мое сердце, парню достаточно сказать, что я красивая или забавная.

— И мы разговаривали об отношениях в школе.

— Правильно, и ты сказал мне… — Я начинаю смеяться.

— Что все, чего я хочу в жизни, — это чтобы девушка стояла перед мной на коленях и работала ртом.

Присутствующие слушают нас с нескрываемым удовольствием.

— Мне это показалось отвратительным, — напоминаю я.

— Мне тоже, — вставляет Бонни.

— Ну, с тех пор многое изменилось, но мне кажется, что по-прежнему безопасным будет сказать, что…

— Что ты по-прежнему хочешь, чтобы девушка стояла перед тобой на коленях, — с дьявольской усмешкой заканчивает Роб.

— Ладно, ладно, хватит, — быстро перебивает Бонни.

— Бонни, — говорю я, — это покер. Игра без правил.

— Мне показалось, здесь не болеют за участников. Это ведь — правило?

— Тут она права, — кивая, произносит Эрик.

Я прищуриваюсь, не обращая на них внимания.

— Так в чем суть твоей истории? — спрашиваю я Дрю.

— Мне кажется, тебе следует посвятить одну из колонок минету.

Я улыбаюсь, притворяясь, что подобная перспектива не пугает меня до смерти. Я могу сколько угодно говорить о минете, но смогу ли я об этом написать? У меня закрадывается подозрение, что публичное обсуждение вопроса о минете вызовет кое у кого реакцию, справиться с которой я буду не в силах. А именно — у моих родителей, знающих теперь, чем я занимаюсь.

— Что ж, можно, — лгу я.

— Да, ты просто должна, — говорит Активист Адам, внезапно возвращаясь с Планеты Фильмов Обратного Просмотра.

— Это было бы круто, — кивает Эрик.

«Сам ты крутой», — хочу сказать я.

Остальные ребята кивают. Даже Кристал смотрит на меня с надеждой.

— Ну, и что же я напишу?

— Выплюнуть или проглотить — хорошая тема, — предлагает Дрю.

— Здесь так много аспектов, — многозначительно замечает Кристал.

Обожаю, когда миры геев и натуралов объединяются.

Горячий Роб радостно кивает:

— Ты даже не представляешь.

— Думаю, что представляю, — защищаюсь я.

— Поверь мне, — говорит Дрю, — не представляешь. У меня сейчас есть подружка?

— Нет.

— Была ли у меня хоть одна подружка с первого курса?

— Нет.

— Видишь?

— Ну… ну… — беспомощно мямлю я, — единственное, что тебя интересует, — это твои проклятые ковбойские сапоги. К тому же ты перетрахал девиц больше, чем Бен Аффлек.

— Это ложь. Я знаю, что мне надо. Я, между прочим, очень разборчив.

Роб открывает рот, чтобы что-то сказать, но Дрю бросает на него убийственный взгляд. В этих сапогах он очень убедительно изображает Индиану Джонса.

— Верно. Твои стандарты та-а-ак высоки, — дразню я его.

— Спасибо! — восклицает Роб.

Пока Эрик сдает карты, я обдумываю возможность появления такого материала. Юмористический потенциал в нем есть. Но есть и многое другое. Честно говоря, данная тема меня пугает.

— А ты что думаешь, Бонни? — интересуется Горячий Роб. — Следует Хлое написать колонку про минет?

— Лично я предпочла бы висеть на стропилах Дома пыток (так мы называем спортивный зал), и чтобы весь университет пихал мне в глотку говядину, зараженную коровьим бешенством, чем написать что-нибудь о минете. Но если кто и может это сделать, так это Хлоя.

— Спасибо за уверенность во мне, Бонс, — сухо отзываюсь я.

— А что плохого в минете? — упрекает ее Горячий Роб.

— Ну, — подхватываю я, пытаясь взвинтить себя, — минет иногда несколько пугает. Юмористическая колонка могла бы немного приподнять этот таинственный покров.

— Пугает? — спрашивает Горячий Роб.

Мы с Бонни мрачно киваем.

— Нет ничего страшнее пениса.

— Плюс, — добавляет Дрю, — минет — это ручная работа вашего двадцатилетия.

— Эй, — перебивает несколько обиженный Адам, — я по-прежнему иногда получаю ручную работу.

— С кем ты путаешься? — спрашивает Эрик. — С восьмиклассницами?

— Все в порядке, ребята, — перебиваю я, — давайте попытаемся держаться от средней школы подальше.

— Итак, Бонни, — начинает Роб, — что такого ужасного в том, что Хлоя напишет эту статью? Или в том, что мы обсуждаем оральный секс? Признайся, обе темы, по-моему, абсолютно нормальны.

Я с нетерпением жду, что ответит на это Бонни.

— М-м… да ничего, — заикается Бонни. Она чувствует себя не в своей тарелке. — Кроме того, понимаете, я просто… я просто не хочу об этом писать. Или разговаривать.

— А как насчет того, чтобы это сделать? — спрашивает Роб.

— А что насчет этого? — парирует Бонни, слегка оправившись.

— Просто хочу знать, ну, на будущее, — произносит Роб, с улыбкой глядя на нее.

Бонни густо краснеет.

Роб дотрагивается до ее руки.

— Да я шучу, — мягко произносит он. — О чем ты предпочитаешь говорить? Вторая база мне тоже нравится[26].

Весь стол смеется.

— Бейсбол? — с улыбкой спрашивает Бонни.

Горячего Роба так и распирает.

— Пива? — вежливо предлагает он.

— Да, с удовольствием, — отвечает она.

— Э-э… Бонни, — вмешиваюсь я.

— Да? — поворачивается она ко мне с некоторым раздражением.

— Это же школьный вечер.

Она смеется, словно никогда не слышала словосочетания «школьный вечер». На самом деле слышала, и очень много раз.

— Не глупи, Хлоя! Одна порция пива вреда не принесет.

Заметьте, для Бонни это все равно что сжечь свой лифчик. Кроме того, она переносит алкоголь не лучше девушки-анорексика, последние шесть дней тренировавшейся на беговой дорожке.

— Мне кажется, что Горячий Роб заигрывает с Бонни, — шепчу я на ухо Кристалу.

— Я знаю, — шепчет он в ответ.

— Ты думаешь… — Я умолкаю.

— О чем думаю?

— Что она ему… м-м-м… нравится?

— И более странные вещи случаются.

— Не намного более странные.

— Верно, — соглашается Кристал.

Если у Бонни и Роба что-то получится, в лесу медведь сдохнет.

— Так, может быть?..

— Может быть — что?

— Может быть, она ему нравится.

— Роб будет заигрывать и с фонарным столбом, если посчитает, что тот встанет перед ним на колени.

— А знаешь, — медленно произносит Кристал, — Бонни может тебя удивить.

— Сомневаюсь.

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенной.

— Да ладно, — отмахиваюсь я от него.

— Стало быть, ты собираешься написать эту колонку? Может здорово получиться. Мы с Себастьяном могли бы тебе помочь!

— Не знаю. YaleMale05 наверняка разделает меня под орех.

— Ты узнала, кто это?

— Нет. Но я получила от него отзыв на последнюю колонку.

— И что он написал?

Спросил, была ли я когда-нибудь на свидании и сработал ли мой способ. И потом добавил, что сомневается в этом. Насколько интересной я могу быть? И старалась ли я употребить слово «турецкий» по максимуму. А потом он сказал, что, может быть, пригласит меня на свидание и покажет, что такое настоящее веселье… но что мне, вероятно, не понравится свидание с ним.

— Странно.

— Да. Его послания такие чудные. Такое впечатление, будто он ненавидит меня и одновременно считает маленькой проказницей.

— Что ж, ты такая и есть. Ты очень проказливая. Я захлопала глазами в его сторону.

— Ой, только когда не строишь глазки. Ты все еще думаешь, что это Максвелл?

— Не знаю, что я думаю. На «Гарварде−Йеле» он со мной заигрывал.

— Да уж.

— Но никаких других шагов не сделал.

— Ты говорила, что он робкий. Может, для него это способ сблизиться?

— Постоянно меня оскорбляя?

— Это тактика четвертого класса. Но на некоторых девушек действует.

— Не на меня.

— Не знаю, YaleMale05 разжег в тебе любопытство.

— А как иначе? Он пишет каждую неделю.

— У тебя появился фэн-клуб.

— Едва ли. У меня нет ни одного поклонника среди всех этих пишущих. Они в основном меня критикуют. Кто-то спросил, что думает обо всем этом моя мать, а другой человек написал, что я распутница и, вероятно, буду гореть в аду.

— Что едва ли не лучше.

— Едва ли.

Кристал обнимает меня.

— Напиши о минете.

— Кристал, я боюсь. Минет? Меня тут же четвертуют.

— Какое тебе дело до мнения других? Это будет потрясающе. К тому же большинству йельцев твоя колонка нравится. Тех, кто не понимает шуток, гораздо меньше.

— Мне небезразлично, что думают другие.

— Знаю. Это серьезная проблема.

— Эй, эй! — кричит нам через стол Горячий Роб. — Мне казалось, мы тут в карты играем.

— Ладно, покерные нацисты! — кричит в ответ Кристал.

— Кому еще пива? — спрашиваю я. — Теперь угощаю я.

— В таком случае, — вставляет Эрик, — нам всем еще по одной.

— Технически платишь ты, поскольку я здорово тебя нагрела.

— А больше ты ничего не хочешь мне нагреть?

Привет, Эрик. Вот будет потеха, если YaleMale05 — это ты. Отправившись в бар, чтобы заказать еще два кувшина «Миллер лайт», я пару секунд фантазирую, как мы с ним будем жить долго и счастливо — в качестве покерных бандитов из Вегаса.

Возвращаясь к столу, я полностью сосредотачиваюсь на том, чтобы не расплескать пиво. Кувшины неожиданно оказались очень тяжелыми.

Кто-то, проходя мимо, толкает меня под локоть, отчего пиво выплескивается через край и заливает мой новый кашемировый свитер, предназначенный для покерного вечера.

Я в ярости поднимаю глаза и оказываюсь лицом к лицу с Мелвином.

О, черт! Проклятый Мелвин, господин Не То Место и Не То Время.

— Простите, пожалуйста! — злобно говорю я, ставя пиво на ближайший столик и стремительно хватая салфетки, чтобы вытереть одежду.

— Хлоя! Привет! Ой, прости, — заикается он.

— Ты должен мне шесть долларов семьдесят пять центов за химчистку.

Он нервно вытаскивает бумажник и начинает доставать из него долларовые бумажки.

— О Господи, Мелвин, убери это. Не нужны мне твои деньги. Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— Вообще-то я искал тебя, — отвечает он, застенчиво переминаясь с ноги на ногу. Я наслаждаюсь его муками, поэтому молча гляжу на него. Мелвин переключается на закатывание и раскручивание рукава рубашки.

— Зачем?

— Потому что хочу с тобой поговорить. О… о нашем свидании и о том, что случилось.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — отвечаю я и пытаюсь пройти мимо него к игровому столу.

— Я знаю, ты все еще злишься на меня, — примирительно говорит он, — и я пришел извиниться.

— Если ты сейчас не уберешься с дороги, я всем расскажу, что у тебя проблемы с эрекцией.

— Если ты расскажешь об этом, это будет означать, что ты видела меня голым, — говорит он, поднимая бровь.

— Переживу, — отвечаю я.

Ребята за моим столом побросали карты и не сводят с нас глаз. Бонни морщится — частично от неловкости, частично из сочувствия. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Кристалом. Он улыбается и щелкает пальцами, призывая меня вспомнить мантру геев: «Вперед, девочка».

— Я действительно очень сожалею, — медленно говорит Мелвин, — о своем поведении во время нашего свидания.

— Позволь задать тебе вопрос, Мелвин. Ты знаешь меня около семи лет, так?

— Да, — робко подтверждает он.

— И что за эти семь лет позволило тебе считать, будто на свидании нужно вести себя со мной как с идиоткой? С пустоголовой дурой?

— Я не вел себя с тобой так, будто ты пустоголовая дура, — протестует он.

— А как же все эти вопросы о сексе? К чему они? Люди, которые меня не знают, считают меня шлюхой. Посмотри на веб-сайте, Мелвин! Там, в большом гадком мире, бытует мнение, что я зарабатываю себе на жизнь постелью. Но хотя бы наш кампус оценивает меня по достоинству. За исключением тебя. Моя колонка забавная. Ее цель — рассмешить людей. Но ты, мой редактор, человек, который якобы должен это понимать, — единственный, кто обращается со мной, как с Дивайн Браун[27].

— Кто такая Дивайн Браун? — искренне смущенный, спрашивает он.

— И ты называешь себя газетчиком? — бурчу я в ответ.

— Простите, мисс? — спрашивает бармен.

— Я ухожу, — шиплю я ему.

Я решительно направляюсь мимо Мелвина к нашему столу, забыв о пиве. Горячий Роб, который не может позволить пиву пропасть, бежит за ним.

— Я забираю выигрыш, — говорю я ребятам. — Бонни, ты готова?

Она с тоской смотрит на Горячего Роба.

— Ты готова? — повторяю я вопрос. Я похожа на Бобби Найта[28] в гневе.

— Да? — отвечает она так, словно сама задает вопрос.

— Идем.

Минут через десять мы с ней, проводив Кристала, шагаем по улице Вязов.

— Забавно, — с улыбкой замечает Бонни.

— Что? — спрашиваю я, все еще злясь.

— Покер.

— А, да? Тебе понравилось? — говорю я, просияв.

— Да. Может, на следующей неделе я снова пойду.

— Я буду рада, — говорю я, сжимая ее руку.

— Хло… — произносит она и откашливается.

— Да, Бонс? — отзываюсь я.

— Что ты думаешь о Робе? Ага!

— В смысле? — спрашиваю я с невинным видом. С Бонни, особенно когда ей кто-то нравится или может понравиться, надо быть спокойной. Излишнее возбуждение ее пугает.

— В смысле, как по-твоему, он хороший парень?

— Конечно, хороший. А разве ты так не думаешь? Мы же знаем его с первого курса.

— Хло…

— Да, Бонс?

— Ты научишь меня делать минет?

— Ее сейчас нет, — слышу я голос Бонни из другой комнаты. — Передать ей что-нибудь?

Пауза — человек на том конце провода отвечает.

— Нет, этого я ей ни за что не передам. Вы ненормальный, больной. Вы это знаете?

Снова пауза.

— Вы этого не знаете? Что ж, я та-а-ак рада, что мне выпала честь сообщить вам… Вам нужно определение понятия «выпала честь»? О-о! Больше не звоните сюда! Шизик! — восклицает она, уже бросив трубку, и возвращается в гостиную, где плюхается на бугристый коричневый диван, который мы купили в «Армии спасения» на первом курсе. Наша гостиная полностью обставлена коллекционной мебелью от «Ле коллексьон сальвасьон» [29]. От нее так и несет шиком примерно 1977 года. Сколько всего оставило на нем свой след! Подготовка к экзаменам. Блевотина. Слезы. Секс. Если бы этот диван мог говорить, он бы сказал: «Отмойте меня».

Бонни откидывает назад голову, отчего ее длинные светлые волосы свешиваются со спинки дивана. Волосы — это лучшее в ее внешности. У меня же лучшее — моя индивидуальность и, согласно последним двенадцати телефонным звонкам, поступившим к нам сегодня, то, что я «активная сторонница проглатывания». Я сказала, не они.

— Кто это был? — осторожно спрашиваю я, не желая услышать ответ.

— Дьявол, — с серьезным лицом отвечает Бонни.

— Бонни, — подвываю я, как можно сильнее растягивая гласные в ее имени, чтобы подчеркнуть свое неудовольствие.

— Я говорила тебе, чтобы ты не писала на эту дурацкую тему, — говорит она, искоса на меня поглядывая.

— Нет, не говорила.

— Говорила.

— НЕТ, НЕ ГОВОРИЛА! — ору я.

— Нечего кричать, — произносит Бонни, — и вообще — вспомни, я сказала, что скорее возьму в рот мясо от бешеных коров.

— Да, но ты не сказала, что мне не стоит об этом писать.

— Хлоя, некоторые вещи не стоит выставлять на всеобщее обозрение. И эта — одна из них.

— И что же это?

— То.

— Что?

— Минет, — почти шепчет она, словно миссис Джонсон в любую секунду может ворваться в нашу комнату и прочитать проповедь о том, что занятие оральным сексом ведет прямиком в ад.

— Бонни, честно, сейчас не время читать мне лекции.

— Знаю, — тихо отвечает она. — Извини. Мне просто нехорошо от всех этих звонков…

— Я думала, что колонка получилась смешной. Несколько рискованной, но все равно смешной.

— Ты всегда думаешь, что это смешно. Потому об этом и пишешь.

— Не всегда. А она была? Смешной, я имею в виду.

— Да.

— Ты смеялась? Вслух?

— Три раза, — с улыбкой отвечает она, — и всем, с кем я говорила, она понравилась.

— Да, потому что всем твоим знакомым двадцать один год.

— Ну, не всем, кому двадцать один, так уж и понравилось.

— Поподробнее.

— Йельские «Студенты за Христа» не в восторге. И те, кто работает в «Йельском консерваторе».

— Потрясающая новость, Шерлок. Что еще в твоих обширных секретных томах?

Бонни лишь бросает на меня сердитый взгляд.

По-видимому, колонка о минете привлекла внимание всех извращенцев по эту сторону от Гарварда. К сведению, Йель расположен к западу от Гарварда. К западу от Гарварда живет очень много людей — от Бостона до Калифорнии, — поэтому Бонни и приходится последние две недели без конца отвечать на звонки. Мы узнали, что республиканцы правого крыла минет не любят. Равно как и те, кому за семьдесят семь и у кого есть дети. Точка.

— Вообще-то есть еще кое-что, — говорит Бонни.

— Да?

— Вероника сообщает, что она еще больший знаток оральной сферы, чем ты.

— Ты можешь просто сказать — «минета»? Попробуй.

— Минета, — ворчливо повторяет она.

— Поверь мне, дорогая, я позволю ей получить этот титул. Какие могут быть возражения. Кстати она, вероятно, права.

— Для нее это все равно что леденец пососать, — бормочет Бонни в редкую минуту моральной слабости.

— Бонни, — предостерегаю я.

— Эта девица отправится в ад бандеролью, — снова бормочет она.

— Успокойтесь, мистер Роджер, это же ваша соседка. А поскольку мы затронули эту тему, напомни-ка мне еще раз, почему ты так не любишь Веронику.

— Сколько у тебя времени?

— Серьезно, Бонс, ведь это ты постоянно говоришь мне, что я слишком пристрастна.

— Так и есть.

— Я соглашусь, но что не так с Вероникой?

— Она злая. И эгоистичная, и наглая, и потаскуха, и недобрая, и избалованная, и…

— Ладно, ладно, я поняла. Извини, что спросила. Снова звонит телефон.

— Ответишь? — спрашиваю я у Бонни со сладкой улыбкой.

— В последний раз, — говорит она и бежит в другую комнату, где оставила трубку.

Через две секунды она возвращается, протягивая мне трубку.

— Это твой папа.

— Привет, папочка! — восклицаю я, на удивление обрадовавшись звонку mi padre[30]. Но не бойтесь, это чувство вскоре исчезнет.

— Хлоя, — сурово начинает он, — нам надо поговорить.

Это всегда дурной знак. Разговоры — это плохо. Разговоры с бойфрендами. Разговоры с преподавателями. Разговоры с родителями.

Я слышу, как на том конце кричит моя мать:

— Дай мне с ней поговорить!

— Успокойся, Чанна, — говорит он.

— Ты слишком спокоен! — верещит она.

Когда он наконец возвращается к телефону, то сообщает, что молодые аналитики из его банка здорово веселились всю эту неделю.

— Правда, папа?

— Да, милая, — сухо ответил он.

Как видно, означенные аналитики получили от своих друзей сообщения по электронной почте с приложением в виде моей прославленной колонки.

Кому понравится прочитать тысячу слов о грязных сексуальных актах, написанных его юной дочерью? Только не Ричарду К. Каррингтону, это уж точно.

— Па-а-а-па! — умоляю я, но безуспешно. Он не слушает. И мою мать, говорит он, необходимо запереть или хотя бы связать, чтобы мы могли поговорить. Ему пришлось отобрать у нее ключи от машины и ее расшитые блестками одеяния, чтобы помешать немедленно помчаться в Йель и потребовать удовлетворения.

Я молчу, пока он привычно упрекает меня в своей обычной, лишенной эмоций, отстраненной манере.

— Мы разочарованы, — заканчивает он, — крайне разочарованы.

«Разочарованы» — самое страшное слово в словаре моих родителей. Хуже даже, чем «я сержусь» и едва ли не хуже, чем «ты — отрезанный ломоть». «Разочарованы» означает: ты ранила их настолько, что у них нет сил кричать на тебя. Что в моей семье редкость.

Наконец я вешаю трубку, сославшись на необходимость заниматься. К сведению первокурсников: когда родители платят три тысячи долларов за курс лекций, их очень заботит, посещаете ли вы их. Следовательно, ссылка на занятия — это отличный способ выкрутиться из любой неприятной ситуации, в которую вы попали. На сей раз я не обманываю. Уже почти половина второго, и я могу опоздать на «Перечитывая Фолкнера» — курс лекций, который читает знаменитый Гарольд Блум, бог среди мужчин здесь, в Йеле, и, возможно, самый страшный человек из живущих ныне. Одна из его книг называется «Гений и гений» — этого он и во сне не скажет ни об одном из своих студентов.

Пока я бегу в «ЛК-102», место проведения священного занятия, я не могу не обратить внимания на признаки приближающейся весны. Воздух потеплел, и почти повсюду пахнет свежей грязью, так как снег тает очень быстро.

Я, как обычно запыхавшись, появляюсь в аудитории и, садясь на место, удостаиваюсь мрачного, косого взгляда преподавателя.

Блум спрашивает, являются ли романы Уильяма Фолкнера претенциозными сочинениями местного художника, который был еще и апологетом Нового Юга, или они шедевры высокого модернизма, написанные озабоченным гуманистом. Я смиряюсь с тем, что не понимаю некоторых терминов в его вопросе, позволяю себе отвлечься и возвращаюсь к мыслям о моих бедных родителях. И бедной себе.

Эту колонку я начала вести исключительно из любви к Мелвину. И вот теперь, когда наши с ним отношения достигли их нынешнего приятного состояния небытия, я гадаю, зачем по-прежнему подвергаю себя критике и обращаюсь к вопросам, о которых знаю слишком мало. Я думаю, правда заключается в том, что поначалу колонка была для меня чем-то новым и потрясающим. Я писала о вещах, которые меня по-настоящему волновали, беспокоили моих друзей и чертовски смущают большинство людей, но каким-то образом я начала срастаться с «Сексом в большом городе (Вязов)». И довольно скоро «Секс в большом городе Вязов» превратился в саму меня, а не в то, что я делала. Мне бы хотелось больше походить на Веронику, быть сексуально уверенной, бесстрашной и готовой к постоянному риску. Она живет, ни о чем не сожалея. Я же, наоборот, сожалею о многом. Она привлекает внимание, где бы ни появилась. Мужчин, женщин — всех. Когда я прихожу на вечеринку, люди шепчутся: «Вот идет ведущая секс-колонки», — но вместе с интересом приходят рецензии и осуждение. Осуждение, которое, в отличие от Вероники, я принимаю близко к сердцу.

Я встряхиваю головой, стараясь избавиться от путаницы в мыслях, и следующие тридцать минут занятия лихорадочно строчу в тетради в жалкой попытке постичь гениальность «Гения и гения». К этой неделе нужно было прочесть первые двести страниц «Шума и ярости», и я уже отстаю. Еще я подозреваю, что скоро нужно будет писать эссе. Я мысленно обещаю себе на этой неделе собраться и выполнить задание. Забыться с помощью работы и книг часто значительно легче. Даже если это Фолкнер.

Остаток дня я занимаюсь разными мелочами. Забираю вещи из химчистки. Иду на почту, где с гримасой встречаю астрономический счет за телефонные переговоры. Делаю остановку у банкомата, где, к еще большей радости, обнаруживаю, что денег у меня осталось слишком мало. Ничего хорошего для меня и моего сотового, учитывая «разговор», который я имела сегодня утром со своими родителями. Нужно расспросить Активиста Адама о способах быстрой добычи денег. После философского развода (его слова, не мои) с родителями он решил поправить свои финансы. Короче говоря, он отказался от шикарной берлоги, которая до этого скрашивала его жизнь. Поскольку он озабочен тем, чтобы просветить мир насчет генетически измененных продуктов, опасностей потогонной системы и легализации марихуаны, он часто запродает свое тело науке. Медицинскому колледжу, поведал он мне однажды, всегда требуются добровольцы, готовые за большие деньги отказаться на неделю от еды или подвергнуться чему-то другому, столь же неприятному. Активист Адам как-то заработал 800 долларов за бег на тренажере по четыре часа в день в течение недели. Если хотите знать мое мнение, изнурение — небольшая плата за три пары туфель и бутылку «Вдовы Клико».

Я добираюсь домой вконец измученная. Считается, что в юности достаточно минимума сна, а скорость обмена веществ равна скорости света. Я с этим не согласна. Студенческая жизнь по-настоящему тяжела. Я просыпаюсь в десять утра и к пяти вечера уже себя не помню от усталости.

Включив телевизор, я с удовольствием отмечаю, что «Шоу Опры» все еще идет, за ним следует очередная серия «Жизни Марты Стюарт». Выясняется, что в глубине души я сорокадвухлетняя домохозяйка со Среднего Запада. Кто бы мог подумать?

Как раз в тот момент когда я начинаю погружаться в рассуждения Опры, в нашу гостиную просовывает голову Горячий Роб:

— Привет, Хло.

— Привет, дорогой.

— Ты видела Бонни?

— Нет, — безразлично отвечаю я.

— Как дела? — спрашивает он со слегка разочарованным видом, но все равно входит и садится рядом со мной на диван. Кудрявая каштановая прядь закрывает ему левый глаз, он убирает ее и смотрит на меня: — Переживаешь?

— В смысле? — спрашиваю я, притворяясь, что не понимаю, о чем он говорит.

— Ну, из-за шумихи вокруг твоей колонки. Бонни рассказала мне про всех этих идиотов, которые пишут тебе гадости. И про звонки, конечно. Некоторые из них довольно забавные, правда?

— Для тебя, но не для меня.

— Да, — быстро соглашается он, — извини.

— Ничего. Так что там у вас с Бонни? — спрашиваю я; мне не терпится сменить тему и столь же искренне не терпится услышать ответ.

— Ты знаешь, — отвечает он с полуулыбкой.

— Нет, не знаю.

— Она сексуальная, — говорит Роб в своей типичной манере уходить от прямого ответа.

— Да, но я не об этом.

— Она хорошая. И очень умная. В один из вечеров мы отлично поговорили о работах Киссинджера, которые он написал еще в Гарварде. Мы сошлись на том, что его лучшие работы были написаны именно там. Интересно, почему об этом почти не упоминают… Пожалуй, я сделаю это темой своего выпускного эссе. — Он умолкает и краснеет. — Разве вы не говорите на подобные темы? — добавляет он и хватает пульт от телевизора. Опра рассказывает о том, как изменить жизнь с помощью кашемира.

Роб сообщает немного больше, чем запланировал на сегодня, и мне это нравится.

— Оставь! Я ее обожаю! — вскрикиваю я. — И — нет, мы на подобные темы не говорим, потому что заставить Бонни выдать тайну не так-то просто. В одиночку мне не справиться, — поясняю я, пытаясь выведать у него еще что-нибудь, о чем и сообщу Бонни, как только она вернется домой.

— Ну, у нас, типа, завтра свидание, — произносит он, уставясь в телевизор. Опра внезапно приковывает его внимание.

— Куда ты ее ведешь?

— На баскетбол. А потом… сама знаешь, на ужин.

— На йельский баскетбол? Мне казалось, ты ненавидишь йельский баскетбол.

— Он нравится ей, — говорит он, пожимая плечами, но невольно улыбается. Я вижу, что он на нее запал.

— Ну давай, выкладывай. Она тебе нравится… очень.

Он краснеет.

— Угу. Но не говори ей.

— Не скажу, — лгу я.

Роб встает, посылает мне воздушный поцелуй и говорит, что «скоро вернется».

Ничего не могу с собой поделать — я чувствую зависть, на одну секунду, но чувствую. Бонни, такая бестолковая в девяноста процентах случаев, в конце концов запросто получает это.

Я хватаю пакет соевых чипсов, — чипсов для нас, углеводофобов, следующих проповеди «Вог», — и направляюсь к своему компьютеру. Проверяю почту, а затем без особого желания перехожу на сайт «Йель дейли ньюс». Мне не хочется встречать трудности, так сказать, с открытым забралом и знакомиться с сокровищами, которые меня поджидают, но меня одолевает любопытство, предмет которого — YaleMale05. Он еще ничего не написал по поводу последней колонки, и это немного удивляет. Половина меня надеется найти послание от него. Но только половина.

«На этот материал пришло 362 отзыва! Оставьте ваш отзыв сейчас!» — хвастает веб-страничка.

Триста шестьдесят два? Этого просто не может быть.

Я начинаю читать. Некоторые отзывы слишком отвратительны, чтобы их повторять. Двадцать семь человек пишут, что у меня нет самоуважения. Четырнадцать сходятся во мнении, что мне нужна помощь профессионала. По крайней мере половина из них неправильно пишет слово «профессионал». Сто парней хотят со мной встретиться, а двенадцать желают, чтобы я повидалась с их подружками и «вправила им мозги». Пятьдесят откликнувшихся советуют остальным читателям повеселиться и посмеяться, и не меньше тридцати человек сообщают, что знают меня лично и что не только я сама очаровательна, но и моя колонка — я цитирую — «гениальна». Лиза, Бонни и Кристал возвысили голоса в мою защиту под своими настоящими именами. Послание Лизы демонстрирует особую ярость в отношении того, что она называет «чистым кретинизмом» некоторых из читателей.

И наконец, потратив около часа на лихорадочное метание между смехом и слезами, я натыкаюсь на YaleMale05.

Я пялюсь в экран, не веря своим глазам. Пусть гораздо более красноречиво, чем я, но YaleMale05 сумел выразить именно то, о чем я говорила Мелвину в «ТК» несколько недель назад. Как будто этот таинственный персонаж ухитрился прочесть мои мысли. Что вызвало такую внезапную перемену в отношении? Меня захлестывают эмоции — и еще более сильное желание узнать, кто мой анонимный поклонник. В нижней части экрана я замечаю адрес электронной почты: yаlеmаlе@hоtmаil.com.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Стоит ли? Но это действительно единственный способ узнать.

Через полчаса с занятий вернулась Бонни, а я все еще сочиняла ответ. Я решила, что письмо должно быть вежливым и не слишком экспансивным. Нужно проявить интерес, пусть и приправленный долей сдержанности. На самом же деле я хочу узнать о нем побольше.

Бонни входит в комнату и заглядывает мне через плечо.

— Чем занимаешься? — спрашивает она певучим голосом, что так на нее не похоже.

— Пишу письмо, — поспешно отвечаю я, не зная, как она отнесется к моей детективной деятельности.

— Понятно, — небрежно отзывается Бонни. Она слишком хорошо меня знает. Если она не станет приставать, а изобразит безразличие, не пройдет и тридцати секунд, как я все ей доложу.

— Хорошо. Хорошо. — Я оборачиваюсь — Бонни как раз раздевается, чтобы пойти в душ. — Я пишу Почтальону. Он прислал очень милый отзыв. Мне было приятно.

— Ты собираешься закрутить роман через Интернет? — спрашивает она, обертывая полотенце вокруг своего стройного тела.

— Нет, — с отвращением отвечаю я. — Я только хочу узнать, кто он. Может быть, Максвелл? Ох! А если это кто-то другой? Например, тайный поклонник. Настолько тайный, что мы никогда даже не встречались, а он учится в юридическом колледже. И водит «порше».

— Было бы забавно, — кивает Бонни. — Но ни у кого в Йеле нет «порше».

— Неужели я не могу пофантазировать? Всего разок. Позволь же девушке помечтать.

— Я просто трезво смотрю на вещи.

— Роб заходил.

— Правда? — спрашивает она, и ее глаза вспыхивают.

— Да. — Теперь моя очередь разыгрывать равнодушие. У меня, в конце концов, информационное преимущество.

— Этим ты не отделаешься. Тебе придется сообщить мне немного больше исходных данных.

— Как прошли занятия?

— Хлоя… — предостерегает она.

— Мне кажется, что у дежурного тебя ждет посылка от твоей мамы. Быть может, в ней стопка новеньких Библий, жвачка «Базука» и соленое печенье, как в прошлый раз, — с деланным воодушевлением говорю я.

— Хлоя! — верещит Бонни. Я хихикаю.

— Ладно, — ухмыляюсь я. — Мне кажется, что он втрескался по-настоящему.

— Ты думаешь? — спрашивает она. Бонни не демонстрировала подобного энтузиазма с тех пор, как получила место интерна в Американском раковом обществе — хотя я не советовала этого делать, потому что там ей затуманят мозги баснями о вреде сигарет. Она сказала мне тогда, что я ненормальная, и дала согласие.

— Да, я действительно так думаю.

— Что он сказал?

— Сказал, что ты сексуальная, хорошая и умная.

Она смущенно улыбается.

— Мне кажется, ты можешь стать той, кто отучит его ходить по бабам.

— Хлоя! Не говори гадостей про моего бойфренда. — Она произносит слово «бойфренд», словно это бриллиант в шесть карат — что в определенных кругах вполне возможно.

— Бойфренд? Значит, вот как он теперь именуется?

— Ну, может, я немного забегаю вперед, но я не согласна, что Роб — холодный развратник, и хотя раньше у него наблюдалась некоторая склонность к разврату, мне кажется, он готов к серьезным отношениям.

— Да уж, действительно, холодный развратник. Как по-твоему, почему я зову его Горячий Роб? — спрашиваю я.

— Потому что он холодный развратник, — со смехом отвечает Бонни. — Забавно получается. — Она смотрит на часы. — Ой, я опаздываю.

Ой? Какие-то вещи остаются неизменными. Что нужно сделать, чтобы Бонни ругнулась?

— Куда ты собралась?

— Ну, мы с Робом идем в Льюс-Холл на лекцию о влиянии глобализации на нации и государства, а потом он ведет меня в свое братство поиграть в пиво-понг.

— Пожалуй, вы предназначены друг другу, как инь и ян. Эклектичный получается вечер. Ты уже рискуешь отправиться на встречу с «Эй-И-Пи»? Та еще компания.

— Я могу за себя постоять, — говорит она, расправляя плечи и задирая нос.

— Поговори о баскетболе, это всегда срабатывает. Или, например, обставь их в питье пива вверх ногами.

— Спасибо, — с улыбкой отвечает она.

— А что ты собираешься делать потом?

— В смысле?

— Выплюнуть или проглотить?

— Заткнись, Хлоя, — говорит она и выходит из комнаты, хлопнув дверью.

— Помни мои наставления! — кричу я ей вслед. — Не изнуряй себя в первый раз!

Я хихикаю про себя. Я вижу, как она гримасничает за дверью и на протяжении всего пути по коридору. Может, Роб будет как раз выходить из душа, и она окажется на предварительном, без купюр просмотре того, что ее ждет.

Я возвращаюсь к своему остроумному, чувствительному, любезному, сдержанному ответу.

Письмо получилось немного официальным, но, с другой стороны, не вредно время от времени демонстрировать собственную сдержанность. Чтобы не передумать, я щелкаю мышкой на кнопку «Послать» и надеюсь на лучшее — или хотя бы на дружеский ответ.

— Я рассталась со Старри, — говорит Лиза, откладывая свой экземпляр «Страха и трепета» и перекатываясь на мое пляжное полотенце.

— Наконец-то! — отзываюсь я, отрываясь от своего более скромного выбора — «Дневника Бриджит Джонс».

В один из первых по-настоящему теплых дней мы с Лизой решили взять у жизни выходной и ничего не делать, только загорать. В моем понимании это было легкое чтение и «Амстел лайтс». Лиза согласилась на пиво, но решила одолеть датского философа. Мое же представление о замечательном субботнем дне не включает изучение теории о полном подчинении Богу и сомнения в своей вере. Но кто я такая, чтобы судить?

— Что значит твое «наконец-то»? — обороняется она.

— Лиза, будь честной, ты встречаешься с двумя преподавателями с одной кафедры. Тебе не кажется, что это немного — не знаю, ну, рискованно, что ли?

— Хлоя, для чего жизнь, как не для непредсказуемых, не поддающихся логике поступков?

— Тогда зачем ты это сделала?

— Что сделала? — спрашивает она.

— Почему порвала со Старри?

— По нескольким причинам. Во-первых, меня вдохновила твоя самая последняя колонка. Я не могла остановить свой выбор ни на одном из них, а поддержание этим летом не одной, а двух связей кажется мне излишеством. Также, скажу прямо, я начала скучать. Стюарт не вылезает из библиотеки, надеясь написать что-то достаточно интересное, чтобы опубликоваться, а Гарри все приставал ко мне с предложением поужинать вместе со Стюартом и его новой подружкой.

— Ого!

— Поэтому я пошла ему навстречу.

— Ты ужинала со Стюартом и его подружкой? Его подружка — это, разумеется, ты?

— Да.

— И что случилось?

— Я зачитала им список пятидесяти пяти признаков стервы. Что было довольно трудно, между прочим. Я застряла на сорок восьмом, но все же добралась до конца. Затем мы выпили текилы.

— О! Значит, ты с ними порвала.

— Именно. Некоторое время я рассматривала возможность секса втроем, но пребывание с ними обоими в одной комнате в течение довольно длительного времени показалось мне слишком тяжким испытанием.

— И что было потом?

— Я оставила их вдвоем и ушла из «Ричтерса». Я даже купила им выпить.

— Какая щедрость. Ты ставишь какой-то социальный эксперимент?

— Встречаться с обоими было нечестно по отношению к каждой из сторон, — просто отвечает она.

— Да, знаю, но я не о том спросила.

— Как развивается твой знойный роман в интернет-письмах? — лукаво спрашивает она.

— Мы можем этого не касаться? — в смущении отвечаю я, ложусь на полотенце и разглядываю растущее в середине дворика дерево гинкго, пребывающее в разгаре цветения.

— Умоляю, скажи, почему нет?

— Потому что это выглядит так, будто мне сорок два года, я жирная корова, сижу дома и жду немедленного ответа от кого-то столь же старого и жирного и, возможно, волосатого придурка.

— Ты поддерживаешь или не поддерживаешь отношения с помощью электронных средств связи?

— Но этот человек учится в Йеле, — беспомощно протестую я.

— Не верь всему, что читаешь, дурочка, — с улыбкой отвечает она. — Как, по-твоему, я называю эту любовную связь?

— Это не любовная связь, но, если тебе так уж хочется, это лучше, чем роман в интернет-письмах.

— Все, что угодно, лишь бы ты была счастлива, моя дорогая.

М-да, мой интернет-роман делает меня счастливой, но я невольно задаюсь вопросом, когда он принесет плоды — если вообще принесет.

— Итак, — драматическим тоном продолжает Лиза, — что на самом деле представляет собой мужчина, скрывающийся за этим псевдонимом?

— Он классный, — застенчиво произношу я.

— Вы только посмотрите на нее, она вдруг стала воплощенной скромностью. Я жажду подробностей.

— Я не занимаюсь интернет-сексом.

— Хлоя, детка, поведай мне хоть что-нибудь, — умоляет она.

— Не называй меня «детка». Ты делаешься похожей на Трамп[32].

Она смотрит на меня, ожидая ответа на свой вопрос.

— Это вообще-то чудно, но у меня такое чувство, будто я очень хорошо его знаю. Правда, я не знаю ни кто он, ни как выглядит, ни откуда он, этот таинственный интернет-субъект. Он действительно занятный. Я перешлю тебе некоторые из его писем. Он задает мне странные вопросы.

— Например?

— Например, просит назвать пять моих любимых книг. Или кто, по моему мнению, был лучшим из наших президентов…

— И что ты ответила? — перебивает меня Лиза.

— ФДР[33]. В честь него назвали автомагистраль.

— Сомнительный ответ.

— Еще кого я считаю лучшим актером — Шона Коннери или Энтони Хопкинса. В смысле, откуда он узнал, что я влюблена в Шона Коннери?

— Спорим, он не знает.

— Точно, знает.

— Ха! — восклицает Лиза. — И о чем же еще вы, друзья, переписываетесь?

— О многом. Он похож на дневник, который пишешь в обратном направлении. Понимаешь, о чем я? Ой, как в тот вечер, когда мы встретились с Вероникой? Я написала ему об этом. Все случилось совершенно неожиданно. И я думала, что он примет меня за полную дуру, которой я вполне могу быть. Но он прислал мне очень милый ответ, на удивление умиротворяющий. Еще он сказал, чтобы я не переживала, так как он никогда с ней не спал, и это показалось мне забавным.

— Ты считаешь его ясновидящим, — бормочет Лиза.

— Да, — печально киваю я. — Странно, но, пожалуй, мне всегда немного хотелось на нее походить.

— Почему? — со злостью спрашивает Лиза и делает глоток пива.

— Да ладно тебе, успокойся.

— Она, мягко выражаясь, дешевая шлюха. Мы с Бонни и Кристалом знали это с самого начала, — говорит Лиза и самодовольно поправляет лифчик своего бикини цвета лайма, а затем играет браслетом с брелоками. Лиза нервничает, когда чем-то расстроена.

— Успокойся, Лиза, она веселая, забавная и уверенная в себе.

— Ты тоже, — с нажимом говорит Лиза.

— Нет. Уверенности мне не хватает.

— Только потому, что ты сама подрываешь свой авторитет, — серьезно говорит Лиза.

Она убирает «Страх и трепет» и потягивается. Ее стройное тело напрягается. Потом Лиза вытягивает пальцы ног и вдруг вскакивает в возбуждении.

— Теперь переходим к более серьезным вещам, — объявляет она.

Я поднимаю бровь:

— Да?

— Как будем развлекаться сегодня вечером?

— Развлекаться? Задача не из легких, ты не находишь?

— Чепуха! Нам нужно как следует встряхнуться.

— А как насчет того, чтобы с кем-нибудь познакомиться?

— Это второй вопрос. Не забегай вперед.

— В «Джипси» мы не пойдем, — быстро говорю я. «Джипси» — это бар для старшеклассников, на фоне которых йельцы, которых многие считают придурками, выглядят ангелами.

— Я не собиралась даже предлагать, — огрызается Лиза. — Я думаю, что нам нужно нечто более стимулирующее.

— И в «Редхот пони экспресс» я тоже не пойду, — добавляю я. В последний раз мы выпили мартини и отправились на мужское стриптиз-шоу, которое проходит в «Жабе» дважды в год «Ред хот пони экспресс» пони не предлагал, но жара там стояла градусов, наверное, сто. Мужчины, одетые строителями, раздевались до ярко-розовых трусов-тонг и тыкали нам в лицо своими небритыми причинными местами. Запах пота от их яиц плохо сочетается с четырьмя мартини и пустым желудком. Ушли мы рано и поели фалафели[34] в «Мамунсе» — ресторане с кухней Среднего Запада на рынке Нью-Хейвена.

— Поверь мне, — говорит Лиза, отбрасывая назад волосы, — одного посещения «Редхот пони экспресс» было достаточно.

— Сегодня суббота. Остается только «Жаба».

— Надоела! Ка-а-ак надоела! Я устала от этой «Лягушки».

— Лиза, — медленно произношу я.

— Да?

— Кажется, Почтальон может по-настоящему мне понравиться. Очень.

— Ты даже не знаешь, как он выглядит.

— Но он меня понимает. Как ты. Или Кристал. И я могу с ним разговаривать. И писать. Да все что угодно… я могу, и это здорово. У меня нет чувства, будто я живу какими-то ожиданиями, понимаешь? С ним все получается так естественно. Я знаю, это звучит глупо, но…

— А вдруг у него волосатая спина или… или кольцо в соске? — высказывает предположение Лиза.

— И то и другое поправимо. Она улыбается:

— Рискуй! Рискуй всем! Не обращай внимания ни на чье мнение. Сделай то, что для тебя всего труднее. Думай о себе. Смотри правде в глаза. — Тут она делает паузу. — Кэтрин Мэнсфилд.

— Кто это?

— Моя дорогая, это всего лишь одна из самых знаменитых писательниц, когда-либо рождавшихся в Новой Зеландии.

— Ну конечно.

— Если тебе это нужно, попытай счастья. Вот все, что я хочу сказать.

— Очень верно замечено, — отвечаю я. Я и так уже многим рискую с этим анонимом. Чуть больше риска, чуть меньше — какая разница. Хотя, возможно, легче действовать, когда у человека нет ни лица, ни имени. Возможно, тогда риска вообще нет.

Лиза прищуривается на солнце и сморит на быстро облупляющийся маникюр, я же тем временем размышляю.

— Так все же что ты хочешь сделать? — спрашиваю я, нарушая молчание.

— Придумаю что-нибудь. Твоя задача быть готовой ровно к десяти вечера. Мы выпьем у тебя в комнате, поэтому приготовь что-нибудь приличное. Никаких глупостей типа «Дубры».

— Ты хочешь сказать, что это ночь «Серого гуся»? — спрашиваю я.

— Да, — мрачно отвечает Лиза.

Сейчас 11.45, и мы с Лизой уговариваем по четвертому «Серому гусю» с содовой, тремя оливками и лимоном.

На моем компьютере ярко высвечивается предупреждение «50 центов», а мы развлекаемся в клубе (моя комната) с бутылкой шипучки («Серый гусь»).

— Глоток! — перекрикивает музыку Лиза. — Мы должны выпить еще по глотку! Алло!

Она бросается к мини-холодильнику и достает «Серого гуся», чуть не уронив при этом бутылку. Я со своей стороны прыгаю то на диван, то с дивана. Впечатляет, учитывая мой выбор обуви на сегодняшний вечер — дорогие зеленые лодочки на каблуках, которые, как мне кажется, выглядят очаровательно с джинсами, белой футболкой и большими золотыми серьгами-кольцами а-ля Барбарелла.

— Хло! Посмотри, сколько мы выпили. Какой ужас! — произносит, по-видимому, очень огорченная Лиза.

— Ничего! — кричу я в ответ. — От «Серого гуся» у меня на сердце теплеет…

— По отношению к кому?

— Да к кому хочешь, — хихикаю я в ответ.

— О-о-о! По-моему, сегодня один из таких вечеров, — говорит Лиза, наливая в два стакана водку и на семнадцать долларов расплескав ее по столу в гостиной.

Она вручает мне стакан и поднимает свой.

— Подожди! Нужно чем-то закусить. Посмотри в холодильнике. Что у нас там? — спрашиваю я, запрыгнув на диван и чуть не вылив свою порцию на бугристого коричневого красавца.

Лиза возвращается к стандартному студенческому мини-холодильнику и заглядывает в него. На ней ярко-розовое бюстье, сверху белая безрукавка, около сорока ниток жемчуга, бирюзово-голубая пышная юбка-пачка и те самые ботинки на меху. Она похожа на смесь Брук Астор[35] с примой-балериной.

Качнувшись, Лиза с улыбкой смотрит на меня:

— Эй, шмук, выбираем между соком и обезжиренным печеньем.

Для сведения, слову «шмук»[36] она научилась у меня. Корейские дипломаты не говорят на идише.

— Хорошо, хорошо, пусть будет печенье.

Лиза, пошатываясь, идет ко мне с печеньем. Затем забирается на стол и поднимает стакан.

— Тост! — провозглашает она.

— Давай, — говорю я, поднимая свой стакан и, затаив дыхание, жду.

— Желаю тебе оказаться на небесах за полчаса до того, как дьявол узнает о твоей смерти.

— Салют!

Мы чокаемся, делаем по глотку, быстро берем по печенью и закусываем.

Тень тревоги набегает на наши лица.

— Сколько времени? — быстро спрашивает Лиза. Мурлыкая, я смотрю на часы.

— Двенадцать пятнадцать.

— Так, допивайте, миледи, нас ждет захватывающее приключение.

— Для приключений никогда не поздно.

— Я говорю, что мы, может, и опоздаем. Кроме того, нам уже пора делать что-нибудь смешное. Боюсь, мы становимся скучными на старости лет.

— Лиза, нам двадцать один.

— Знаю, но жизнь быстро бежит!

— Куда мы идем?

— Еще решим.

— Ты не знаешь?

— Знаю, просто не говорю тебе.

— Отлично.

— Отлично.

С этими словами мы приканчиваем выпивку, беремся за руки, как пьяные идиотки, и не спеша покидаем мою комнату, словно нам принадлежит весь мир. И на мгновение мне так и кажется.

Мы пересекаем Кросс-Кампус, идем вверх по улице Вязов, сворачиваем в парк и наконец прибываем на место — к зданию на Эджвуд-авеню, за территорией кампуса.

Играющая внутри музыка слышна на улице. Я предвкушаю возможность потанцевать и пообщаться. Кажется, что со всеми этими экзаменами я не танцевала уже целую вечность.

— Ты напустила такого тумана ради вечеринки? Лиза, ты меня разочаровываешь. — Я качаю головой, и мой серьги нежно звенят.

— Погоди-погоди, — игриво отвечает она.

Мы открываем дверь и заходим внутрь. В вестибюле с потрескавшимся деревянным полом, по колено заваленным мешками для мусора, жарко от множества тел. Я смотрю на Лизу, ища ответа, но она лишь широко ухмыляется. На стене у нее над головой висит объявление — небрежные каракули, выполненные толстым черным маркером. «Оставь одежду у дверей!» — гласит оно.

Мне требуется минута, чтобы переварить данную информацию, но я быстро понимаю, где мы оказались. Лиза, можно сказать, обманом завлекла меня на одну из знаменитых йельских голых вечеринок. Не таких голых, как «Экзотическая эротика». Там, щадя чувства окружающих, люди прикрывают интимные части тела, и можно сказать, что они все же в какой-то мере одеты. Голые вечеринки — совсем другая история. Здесь люди совсем голые. Пьяные и голые. А у меня так и не нашлось времени сделать восковую эпиляцию области бикини.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — говорю я и энергично мотаю головой, — категорически нет.

— Почему? — интересуется Лиза, по-прежнему улыбаясь и стаскивая с себя безрукавку.

Входная дверь снова открывается, и вваливается толпа неизвестного мне народа. Все они раздеваются, снимая все, включая трусы.

Лично я никогда не была на территории, свободной от трусов, и потому впадаю в оцепенение. В нашей семье нагота не в почете. Насколько мне известно, протестантская ветвь нашей фамилии принимает душ в купальных костюмах. Если бы моя мать узнала, что я побывала здесь, она бы от меня отказалась.

— Лиза, — шепчу я, — какого черта?

— Нет, куколка, здесь нет чертей. Ты на небесах! — объявляет она, голышом крутанувшись на месте. Задница у нее красивая.

Внезапно я чувствую себя вполне протрезвевшей.

— Ну пожалуйста, — умоляет Лиза. — Попробуй. Разве сегодня мы не говорили с тобой о риске?

— Ты подлая. Очень, очень подлая. А это, — самым холодным тоном заявляю я, — очень дурно с твоей стороны.

— Дурно-гламурно.

— Напомни-ка мне, зачем мы сюда пришли.

— Затем, что мы девственны в отношении голых вечеринок, и я решила, что это дело нужно исправить. Немедленно.

Она складывает на груди руки, давая мне время осмыслить ее логику. Трудно воспринимать Лизу серьезно, когда она стоит, притоптывая отставленной в сторону ногой в меховом ботинке, а жемчуга подскакивают у нее на обнаженной груди.

— Ты могла меня хотя бы предупредить?

— Ты бы не пошла.

— Я не Бонни. Меня можно было бы убедить.

— Аты разве не убеждена? — самодовольно спрашивает она.

— Вынудить и убедить — две большие разницы.

— У тебя красивая грудь, — говорю я, смиряясь с тем, что мы остаемся.

— У тебя тоже. А теперь раздевайся, — требует она и протягивает мне черный мешок для одежды.

— А можно оставить туфли? На каблуках я покажусь более худой.

— Думаю, да, — отвечает она.

— Лиза, — шепчу я.

— Да? — шепчет она в ответ.

— Я две недели не брила ноги. У меня там такая щетина. Если кто-нибудь заденет мои ноги, он порежется.

— Не волнуйся, — шепчет она, — у меня такое чувство, что ты не единственная такая там будешь.

Я раздеваюсь и аккуратно складываю одежду в черный мешок для мусора, напоминая себе, что участие во всем этом простительно, поскольку я выпила четыре порции и глоток.

Я поворачиваюсь и иду за Лизой по коридору к комнате, откуда доносится музыка и где, как я предполагаю, держат всех голых людей. Следуя за подтянутой Лизиной попкой, я мысленно радуюсь своей смелости и тому, что с двенадцати лет пользуюсь антицеллюлитным лосьоном.

Мы проходим мимо пивной емкости и входим в комнату с оглушительной музыкой. Для этого и нужен колледж, без устали повторяю я. Я здесь для того, чтобы быть голой. Вот за что я плачу тридцать семь тысяч долларов. Под «я» я подразумеваю своих родителей. И я поступила сюда ради именно таких дополнительных курсов?

Моему взору предстает калейдоскоп из ног, животов и задов. И яиц. За всю свою жизнь я ни разу не видела столько яиц в одном месте. А вдруг я коснусь чьей-нибудь задницы, когда пойду за пивом? Или, еще хуже, по случайности войду в контакт с пенисом? Обычно я оставляю за собой право планировать поступки такого рода заранее. А вдруг кто-нибудь захочет что-нибудь почесать, промажет и по ошибке почешет меня? С другой стороны, в приглушенном свете все тела как бы излучают мягкое сияние.

— Привет, леди, — раздается позади нас чей-то голос.

Я оборачиваюсь и вижу перед нами голого Активиста Адама. Он прикладывает неимоверные усилия, чтобы смотреть нам обеим только в лицо. И правда, его взгляд ни разу не опускается ниже уровня плеч. Я оглядываюсь вокруг и замечаю, что никто никого не рассматривает. Все разговоры происходят при непрерывном контакте глаз. Я мысленно хихикаю.

Когда я одета, меня разглядывает и то больше людей.

— Привет, Адам, — отвечаю я.

— Приятно видеть вас здесь, — с улыбкой говорит он. — Как ты, Лиза? — спрашивает он, переводя на нее свой обожающий взгляд.

К моему огромному удивлению, она тепло улыбается, вместо того чтобы тут же отбрить его саркастической репликой.

— Хорошо. Хорошо, — быстро отвечает она.

Лицо Адама озаряется. У него такой вид, словно он только что освободил рабочих целой потогонной мастерской.

— Правда? У тебя все хорошо? Это здорово. Я так рад это слышать. Никогда не видел вас, леди, на голой вечеринке, — чересчур возбужденно продолжает он. — Чем обязан такому удовольствию?

— Мы подумали, что это расширит наш кругозор и раскрепостит дух, — отвечает Лиза за нас обеих. Хотя единственное, что я могу тут расширить, — это возможность подцепить какую-нибудь мерзкую заразу.

— Ради этого все и затевается, — отвечает Адам. — Здесь каждый может узнать, кто он на самом деле. Понимаете, — продолжает он, задумчиво почесывая подбородок, — мы приходим в этот мир одинаково голыми — а что потом? Все оказываемся на разных уровнях. Мы не должны позволять нашей одежде заслонять нашу личность. Мы должны сами говорить за себя.

Наступает пауза, в течение которой мы смотрим на него.

— Принести вам пива? — быстро спрашивает он, чувствуя, что последние двадцать четыре секунды вел себя как полный идиот.

— Конечно, — в унисон отвечаем мы.

— Ты была необычайно мила, — говорю я Лизе, когда Адам скрывается из глаз.

— Я старалась, — сухо отвечает она.

— И?

— И поняла, что он по-прежнему все тот же придурок, каким я его всегда считала.

Я снова оглядываю собравшихся. Лиза с кем-то заговорила, и я чувствую себя самой голой в мире голых.

К сведению, в помещении, полном танцующих голых людей, стоит не самый приятный запах. Кроме того, у некоторых присутствующих волосы растут на теле, образуя самые причудливые узоры. Я смотрю на свои ноги и больше не чувствую себя ущербной. Мимо меня проходит парень с самым маленьким пенисом, какой я когда-либо видела. Я знаю, что не должна смотреть, так как это запрещено этикетом голых вечеринок, но ничего не могу с собой поделать. Все это так забавно.

Интересно, как тут выбирают друг друга: «О, какое у вас прелестное влагалище»?

Это напоминает мне комедию, которую я как-то смотрела по кабельному телевидению. Крис Рок говорил о любви. «Когда ты любишь, — говорил он, — обращаясь к зрителям, ты вынужден любить оболочку этого придурка. Оболочку. Вынужден любить странный рисунок волос на его теле. Непривычно пахнущие органы. Прыщи на спине. Необычайно длинный большой палец на ноге. Страшный, грязный пупок». Я спрашиваю: каким образом ты можешь заставить кого-то полюбить себя, если твоя оболочка вся на виду в первую же вашу встречу?

Эта вечеринка как раз и посвящена оболочке. Мимо меня пробежала группа хихикающих девиц, и я получила несколько ударов сиськами в живот. Дух захватывает.

Парень, с которым разговаривает Лиза, только что почесал свой голый зад. В результате стоявшая позади него девушка получила кулаком в бедро. Я пытаюсь не подходить ни к кому слишком близко и не рассматривать чужие интимные места. За двадцать минут моего пребывания здесь я поняла, что ничего интересного тут нет.

Я только начинаю расслабляться, как меня поражает страшная мысль. А если народу будет слишком много? Я же могу забеременеть, просто стоя в очереди за пивом. С удовольствием представляю объяснение со своей матерью: «Нет, вообще-то я сексом не занималась, просто сходила на вечеринку, где все были голые». «Го-о-о-лые?» — спросит она. Я подтвержу и добавлю, что народу набилась тьма, и что позади меня слишком близко стоял какой-то парень, и вот теперь у меня откуда ни возьмись — близнецы. «Евре-е-ей?» — спросит она.

И тогда я вынуждена буду сказать ей, что не уверена, но точно знаю, что он был обрезанный.

Это ей понравится. Теперь я это понимаю.

Я пробираюсь сквозь толпу к Лизе, пытаясь никого не касаться и не оскорбить взглядом. С удовольствием замечаю, что хозяева вечера прикрыли всю мебель полиэтиленовой пленкой. Умно.

— Лиза! — зову я.

Она оглядывается через плечо:

— Хлоя! А я гадала, куда подевалась твоя обнаженная персона.

— Я тут осваивалась.

— Нашла что-нибудь стоящее? — спрашивает она.

— М-м… что такое стоящее?

Она не обращает внимания на мои слова и поворачивается к высокому чесальщику зада, которого я приметила раньше.

— Хлоя, это Орфей.

— Привет, приятно познакомиться, — говорю я и протягиваю руку, стараясь держать ее на уровне талии. Не хочу поздороваться с пенисом. Может получиться неловко.

— Да, — отвечает он с улыбкой и пожимает мою руку. Затем берет со стола пиво.

Задница у него волосатая.

— Тебя так зовут? — спрашивает он у меня.

— Да, — отвечаю я. — И тебя тоже[37]?

— Орфей очень часто посещает голые вечеринки, — встревает Лиза. — Ему они очень нравятся.

— Вам они тоже должны нравиться, — улыбаясь, говорит он мне. — Обожаю вашу колонку.

— Большое спасибо. Обожаю ходить голой, — добавляю я, не зная, что еще сказать.

Он улыбается:

— А кто не любит!

Мимо проходит девушка, волосы у нее на лобке подстрижены в форме сердечка. Вечеринка делается все интереснее. Я толкаю Лизу в бок, но она игнорирует меня, слишком занятая разговором с Орфеем об особенностях латиноамериканской политики.

Делать мне тут нечего, знакомых лиц я почти не вижу, поэтому решаю покинуть голую вечеринку и отправиться в постель. Как сказал Горячий Роб, можно вычеркнуть это из списка и продолжать жизнь в колледже. Ура-ура!

— Лиза, — зову я, постучав ее по плечу. Орфей бросает на меня сердитый взгляд. Скоро он, вероятно, вызовет для компании одного из своих дружков — чтобы развлекать меня, пока он будет соблазнять мою подругу.

— Да? — поворачивается она ко мне.

— Я, пожалуй, пойду.

— Вот это да, — замечает Орфей, — ведущая секс-колонки покидает голую вечеринку? Не вписываешься в голый мир?

Голый мир? Кто этот недоумок? И кем он себя считает, говоря мне, что я должна делать и чего не должна? Не могу вписаться, говоришь? Я сладко ему улыбаюсь, окидывая взглядом с головы до ног.

— Дорогой, — произношу я, — я пришла, увидела, впечатления не получила и теперь ухожу.

Орфей надувается, а я поворачиваюсь к Лизе:

— Я ухожу. Желаю хорошо повеселиться. Позвони мне завтра.

— Я иду с тобой, — неохотно говорит Лиза.

Реплика прямо из руководства «Как быть надежной подругой». Ей совсем не хочется идти со мной, но она вынуждена. Если я последняя сволочь, я настою, чтобы она пошла, но мне кажется, я достаточно независима, чтобы самостоятельно покинуть вечеринку. И не в первый раз.

— Нет-нет, — быстро отвечаю я, к огромному облегчению Орфея. — Оставайся. Мне рано вставать, да и столько чтения на завтра. На этой неделе мне нужно сдать четыре работы. Со мной все будет в порядке.

— Ты уверена? — спрашивает она, продолжая придерживаться руководства.

— Абсолютно.

Орфей машет мне рукой на прощание, и я ухожу, гордая своим подходом и своей спиной без целлюлита. Меня так и подмывает щелкнуть пальцами, но я воздерживаюсь, чтобы ненароком кого не задеть.

Я снова оказываюсь в вестибюле, по колено заваленном мешками для мусора, и не знаю, в котором из них моя одежда. Надо бы ввести систему ярлыков. Спокойствие, Хлоя. Спокойствие.

Я начинаю по очереди заглядывать во все мешки, но это непросто, потому что наклоняться голышом в общественном месте несколько неловко — если вы еще не поняли. Люди входят и выходят, одни голые, другие наполовину голые, одетые и быстро раздевающиеся. Эти люди не озабочены сохранностью своих вещей, поскольку разбрасывают их по полу, не заботясь о том, что их может похитить какой-нибудь случайный голый. Что, по-видимому, произошло и с моими вещами, потому что их нигде нет.

Пока я копаюсь в мешках, мои серьги звякают, и теперь этот звук, который раньше казался мне чарующим, теперь напоминает заунывный перезвон китайских колокольчиков. Я хочу снять их и убрать в карман, но потом вспоминаю, что карманов у меня нет. Потому что я голая.

Меня охватывает паника. Я не могу найти свою одежду, я не хочу возвращаться и спрашивать Лизу, знает ли она, где ее искать, но мне нужно попасть домой, прежде чем у меня случится инфаркт в цветущем возрасте двадцати одного года.

Я быстро перебираю свои возможности. Я могу: а) взять чужую одежду, но это будет воровством; б) попросить у хозяев что-нибудь, в чем можно дойти до дома, но телефонов устроителей голой вечеринки в моей записной книжке нет. Кроме того, я даже не знаю, кто отвечает за это очаровательное увеселение. Наконец я замечаю в углу кучу пустых мешков для мусора. В минуту гениального озарения я хватаю один из них и заворачиваюсь в него, как в полотенце. Издали мой наряд можно принять за очень короткое, очень обтягивающее виниловое платье. Я прикидываю, что образ проститутки-садистки лучше, чем образ голого участника акции протеста, поэтому покрепче завязываю мешок.

Следующая проблема — пятнадцатиминутный пеший переход до дома. У меня закрадывается подозрение, что прогулка по кампусу в половине второго ночи в субботу предполагает множество встреч, а следовательно, и вопросов, которые, в свою очередь, предполагают множество витиеватых ответов. Завтра за бранчем я убью Лизу. Эту девицу надо приструнить раз и навсегда.

Поскольку идти домой пешком невозможно, я решаю позвонить в службу микроавтобусов Йеля по телефону, который висит в вестибюле на стене. За все время пребывания в колледже я ни разу не обращалась в данную службу, но слышала, что можно набрать несложный номер «1234» с маленького синего телефона на территории университетского городка, и тебя заберут, где бы ты ни был, и отвезут, куда скажешь. Я прикидываю, что поскольку никогда микроавтобусом не пользовалась, вполне вероятно, что никто из моих знакомых тоже этого не делал, быстро набираю номер и договариваюсь о машине.

Теперь я стою на улице в мешке для мусора, в туфлях на шпильке цвета лайма стоимостью двести долларов и в больших золотых серьгах-кольцах, которые, по словам продавщицы, «украсят любой наряд». Хотя она явно не имела в виду мой нынешний прикид, когда это говорила.

Я минут десять ежусь от холода, прежде чем перед домом останавливается микроавтобус и водитель открывает дверцу. Я перебегаю улицу и сажусь в машину, делая значительное усилие, чтобы не встретиться с водителем взглядом, и бормочу свой адрес. Я надеюсь, что все это он уже видел и не слишком заинтересуется моим необычным нарядом, и хочу только побыстрее добраться до своей комнаты и лечь спать.

Я украдкой осматриваюсь: кроме меня в микроавтобусе только один парень, который сидит в середине салона. Я размещаюсь на переднем сиденье и утыкаюсь взглядом себе в колени, надеясь, что водителю предстоит подобрать не слишком много пассажиров.

Я жалею, что на мне нет трусов. Это совершенно негигиенично.

Смотрю в окно, прокручивая в голове события вечера, и внезапно начинаю хихикать себе под нос. Мне не терпится описать Почтальону сие тяжкое испытание. Возможно, он тоже посчитает мое приключение смешным. Интересно, а он был когда-нибудь на голой вечеринке? Я начинаю мысленно составлять будущее послание, и тут мы останавливаемся на первом светофоре. Центр Нью-Хейвена — это лабиринт улиц с односторонним движением, из-за чего меньше чем за двадцать минут на машине никуда не доберешься.

— Простите, — раздается позади меня голос с британским акцентом.

Я игнорирую его и упорно смотрю вперед. Парень, должно быть, обращается к водителю. Надеюсь.

— Я обращаюсь к вам, — мягко произносит он. Я обожаю британский акцент. В смысле, как любая американка.

Поддавшись этой слабости, я медленно оборачиваюсь.

— Да?

Позади меня сидит худощавый темноволосый парень. На вид ему лет двадцать пять, он довольно бледный, но красивый, в духе Хью Гранта. Он смущенно улыбается, и улыбка отражается в его глазах, в уголках которых собрались морщинки. Подбородок у него немного выдается вперед, а нос слегка искривлен.

— Простите, но я невольно обратил внимание, что вас, похоже, выбросили.

— Что?

— Не знаю, заметили вы или нет, но на вас мешок для мусора, — с улыбкой говорит он.

— Да, знаю… так неловко… — Я умолкаю, не представляя, что сказать дальше.

— Меня зовут Колин, — говорит он и пересаживается на несколько сидений вперед, поближе ко мне.

— Здравствуйте, — краснея, отвечаю я. — Обычно я не ношу мешков для мусора.

— А имя у вас есть? — спрашивает он.

— Ой! Простите. Хлоя, — смущенно отвечаю я. Поднимаю на него взгляд — его глаза снова сощурились, собравшись в уголках морщинками.

— Что ж, Хлоя, я бы порасспросил вас о вашем необычном одеянии, но, полагаю, это тема не из приятных. К тому же затем я вынужден буду сообщить вам, почему еду в микроавтобусе, и изложить собственную ужасающую историю этого вечера.

— Я не сказала вам, почему еду в микроавтобусе, — говорю я.

— Подозреваю, потому, что вы одеты как бродяжка.

— Вы правы, — хихикаю я, пытаясь сесть так, чтобы не слишком оголиться. Все это действительно очень глупо. — Значит… вы на последнем курсе? — спрашиваю я, чтобы отвлечь внимание от себя.

— Да. Сравнительное литературоведение. Специализация — Латинская Америка. А вы? Мне кажется, я раз или два видел вас в «Джипси».

— Могли, — говорю я, балдея от его акцента. — Я на предпоследнем курсе английского отделения. А теперь расскажите, почему вы едете в этом автобусе.

— Что ж, Хлоя, у меня состоялось самое катастрофическое в моей жизни свидание. И тут, чтобы до конца все испортить, эвакуируют мою машину. Проклятые американцы со своими правилами парковки, — с ухмылкой говорит он. — Только не говорите, что вы американка, — прибавляет он.

— Жаль вас разочаровывать, но я американка… из Нью-Йорка, чтобы быть точной.

— Ну, ньюйоркцы — не американцы. Проблема решена.

— Так что с вашим свиданием?

— С чего же начать? У нее пушок на верхней губе. Она доктор экономики, и весь вечер тарахтела о фьючерсах. Это было ужасно, у нас не оказалось ничего общего. И, что хуже всего, она жевала, не закрывая рта.

— В свое время мне случилось сходить на пару неудачных свиданий, — вставляю я.

— В свое время? Вам не может быть больше двадцати двух, — дразнит он меня.

— А вам, — парирую я, — ни на день больше тридцати.

— «Столько пивнушек разбросано по всему миру, а она выбирает мою», — произносит он, изображая американский акцент, что, должна признаться, у него хорошо получается.

— «Касабланка», — говорю я, узнав цитату.

— Это было до вашего рождения, — лукаво замечает он.

— И до вашего.

— Что ж, и это нас тоже объединяет, — говорит он, поднимая бровь. — Помимо изучения литературы и поездки в этом автобусе.

— Счет «три-три».

— Стало быть, это зеленый свет. Могу я записать номер вашего телефона?

— Я не даю свой номер незнакомым людям, особенно незнакомым европейцам.

— Что ж, в таком случае у меня хорошая новость. Мы, британцы, не считаем себя европейцами. Мы, англичане… обитаем как раз посередине Атлантики.

— Но мы все равно не знакомы.

— Что ж, тогда каким образом может англичанин, боящийся, как и остальные его соплеменники, оказывать явные знаки внимания, но имеющий безупречный вкус в отношении скотча и галстуков, когда-либо установить с вами контакт?

Я молчу, размышляя. Я не могу решить, действительно ли Колин такой умный или просто красивый. Я решаю пока считать его умным, но вопрос переоценки оставляю открытым.

— Вам придется пройти тест, — заявляю я.

— У меня очень плохо с тестами. Я едва сдал средние.

— Средние?

— Британские тесты за среднюю школу. Они нужны для поступления в университет.

— Понятно. У меня другой тест. И если вы так сильно желаете установить со мной контакт, вам придется его пройти.

— Я пройду, но позвольте предупредить вас, Хлоя, что, если я провалюсь, я все равно буду стараться получить ваш номер телефона. — Он произносит мое имя «Хлоэ». Это восхитительно.

— Посмотрим.

— Тогда вперед, — говорит он, раскидывая руки. — Испытайте меня.

— Где лучше всего выпить пива? Или пинту, как у вас говорят.

— В «Глоубе», на углу Мэрилебон-роуд и Бейкер-стрит, Лондон.

— Никогда там не была.

— Это хорошо или плохо?

— Увидим, — игриво отвечаю я. Он поднимает брови:

— Я заинтригован.

— Какой футбол лучше — американский или европейский?

— Американский.

Я рада. Ненавижу европейский футбол.

— Любимый писатель?

— Джон Чивер. О! — и, разумеется, этот рехнувшийся американский Зюс, — поддевает он меня.

— Мне нравится Зюс, а вот Чивера я не читала.

— Очень мрачный гротеск. Надо немедленно это исправить.

— Вы вроде бы говорили о сравнительном литературоведении. Как насчет латиноамериканцев?

— Габриель Гарсия Маркес.

— «Хроника объявленной смерти» или «Сто лет одиночества»?

— «Хроника». Бесспорно.

— Согласна.

— Что ж, славно. Я хорошо справился?

— Вполне.

— Номер телефона?

— Адрес электронной почты.

— Давайте.

— Ладно.

Он кивает.

— Вы не запишете? — спрашиваю я в панике, начисто забыв о приличиях.

— У меня ястребиная память.

— А у них хорошая память?

— Я точно не уверен, но мне кажется, это звучит убедительно. Разве нет?

— Да, — улыбаюсь я, — звучит.

Я в первый раз с момента посадки в автобус смотрю в окно. Внезапно мы останавливаемся у «ТД».

— «Тимоти Дуайт», — скрипучим голосом объявляет водитель.

Я встаю.

— Да. Простите. Это мне.

Водитель открывает дверь, и я вдруг вспоминаю о своем платье из мусорного мешка и о безумном вечере, начисто забытых или хотя бы на время отодвинутых благодаря Колину.

— Было приятно с вами познакомиться, — бросаю я через плечо, торопливо пробираясь к выходу.

— Взаимно! — кричит он мне вслед. — Хло-э, — зовет он, когда я уже одной ногой стою на земле.

— Да? — отвечаю я, на секунду сунув голову в автобус. Водитель, наверное, жутко заинтригован всем происходящим.

— «Никогда не ешь яблок, груш и т. п., когда пьешь виски, за исключением французского ужина, который заканчивают фруктами. Другие продукты оказывают успокаивающее действие. Никогда не спи при лунном свете. Поскольку ученые доказали, что это вызывает безумие, то в ясную ночь, прежде чем ложиться, опусти жалюзи, если кровать стоит у окна. Никогда не держи сигару под прямым углом к пальцам. Это по-деревенски. Держи сигару под углом. Снимать полоску или нет — на твое усмотрение».

Я вопросительно смотрю на него.

— Джон Чивер, — с улыбкой отвечает он.

А мне нравится, что подбородок у него выдается вперед.

Водитель закрывает двери и уезжает, оставив принцессу мусорного мешка добираться до комнаты в темноте. В лунном свете, который иногда, в такую ночь, как сегодня, вызывает безумие.

На следующее утро я нахожу в своем электронном почтовом ящике два письма. Одно от Почтальона, другое от британца. В настоящий момент британец интересует меня гораздо больше.

«С любовью»? Обожаю словосочетание «с любовью»!

Я приказываю себя сохранять спокойствие. Это всего лишь первое свидание. Будем надеяться, первое из многих.

Я всегда чрезмерно завышаю планку электронных писем. Мне кажется, из-за того, что слишком часто я знакомилась с необыкновенными, удивительными людьми, а потом разочаровывалась в их навыках переписки. Нет ничего хуже, чем письмо блестящей личности, сводящееся к стандартной фразе: «Здравствуй, как дела? Надеюсь, все в порядке. Что ты делаешь сегодня вечером?»

Но Колин превзошел все мои электронно-почтовые ожидания. Он может даже стать чемпионом электронной почты.

Я быстро отвечаю ему, что обязательно встречусь с ним. Я удерживаюсь от предложения руки и сердца, но, полагаю, для этого существует второе свидание.

Весна пришла, и каким-то образом положение дел улучшается.

Я сижу в столовой — обедаю с Бонни и Робом, свежеиспеченной счастливой парочкой. Сегодня вечером мое первое свидание с Колином, и я готовилась к нему целую неделю. Маникюр — сделан, педикюр — сделан. Вымыть волосы с кондиционером — сделано. Внимательно прочитать рассказы Джона Чивера — сделано.

Кстати, обмен посланиями с YaleMale05 также идет по нарастающей: мы пишем друг другу хотя бы раз в день. Когда я написала ему о посещении голой вечеринки, он очень мне посочувствовал и выразил восхищение моим творческим выходом из ситуации с одеждой. Он также сообщил мне, что хотя никогда не бывал на голой вечеринке, но однажды по ошибке зашел в женскую сауну в спорткомплексе, так что вполне может понять мое унижение.

— Вот, ребята, по-моему, я оказалась в небольшом любовном треугольнике, — самодовольно говорю я, возя по тарелке резиновую лазанью.

Роб хмыкает, не в состоянии сделать ничего другого, поскольку пережевывает непомерно большой кусок сандвича.

— Правда? — спрашивает Бонни. — Интересно, а Почтальон рассматривается как третий угол треугольника?

— Угадала, — отвечаю я, — несмотря на все практические цели, я, похоже, являюсь объектом нескольких симпатий.

— Несколько означает больше двух, — проглотив, вставляет Роб.

— Ладно! В таком случае пары, — говорю я, показывая ему язык.

— Как увлекательно, — добавляет Бонни, — особенно с этим Колином. Мне он нравится. И его письма.

Роб бросает на нее ревнивый взгляд.

— Но конечно, он нравится мне не так, как ты, — успокаивает его Бонни.

— Ну что ж, друзья мои, мне пора на занятия, довольно любовного воркования, — жалуюсь я.

— Любовного? А кто говорил про любовь? — шутит Роб, и теперь черед Бонни изображать пострадавшую сторону. Я мысленно обещаю себе никогда не доводить собственные потенциальные отношения до подобного спектакля.

— Пока! — бросаю я через плечо.

— Удачи вечером! — кричит мне вслед Бонни. — Очень хочется поскорее обо всем услышать!

— Да, мне тоже, — прибавляет Роб.

Спустя три часа, шесть раз сменив наряд, выкурив четыре сигареты и выпив пакет сока (для тонуса), я стою на скромном крыльце перед дверью студента-выпускника Колина, готовая (как это будет всегда!) к нашему свиданию. Я делаю глубокий вдох и нервно звоню. Дверь распахивается, и он стоит передо мной, такой же красивый, каким я его помню, и улыбается до ушей. На нем рубашка в белую и голубую полоску, небрежно заправленная в джинсы с коричневым ремнем, и коричневые туфли.

— Здравствуй, здравствуй! — восклицает он. — Добро пожаловать в мое скромное жилище, — произносит он, раскидывая руки и посторонившись, чтобы я могла войти.

— Привет, — отвечаю я, наслаждаясь его акцентом, и вхожу.

— Ты выглядишь очень мило.

— Спасибо.

— Проходи, проходи, — говорит он, и я следую за ним в маленькую гостиную.

В центре комнаты стоит кофейный столик с щербатой стеклянной столешницей, прямо перед ним — большой диван с обивкой из пурпурного бархата, а справа от столика — удобное на вид коричневое кожаное кресло. Огромный книжный шкаф, забитый книгами и компакт-дисками, помещается в углу, а маленький телевизор стоит на полу. В воздухе витает слабый запах чего-то горелого, но я не обращаю на него внимания. Стены голые, за исключением нескольких черно-белых фотографий в рамках и большой репродукции «Мадонны» Эдварда Мунка. Я с одобрением смотрю на картину.

— Любишь Мунка? — спрашиваю я.

— Это зависит от… — отвечает он.

— Отчего?

— От того, любишь ли его ты. И от картины, конечно.

— Что ж, люблю, и в особенности эту.

— Хорошо, — улыбается он, — я тоже. А теперь располагайся и чувствуй себя как дома, пока я приготовлю выпить. Красное или белое?

— Белое, — отвечаю я, и Колин исчезает в кухне, примыкающей к комнате.

Я подхожу к книжному шкафу и оцениваю подбор книг. Чего у него только нет: Толстой (два очка), Диккенс, Шекспир, Гарсия Маркес (ну еще бы), Кундера, Милтон, Джойс, Рушди… список можно продолжить.

Колин возвращается в комнату с бутылкой в руке.

— У меня плохая новость, — говорит он, откупоривая бутылку. — Я настолько неуклюжий, что на этой неделе умудрился разбить все до единого винные бокалы из своей коллекции. Немного нервничал из-за нашего рандеву.

Он нервничал? Мне это нравится.

— И сколько их у тебя было? — спрашиваю я.

— Два, — смущенно отвечает он.

— Что ж, думаю, придется нам пить прямо из бутылки.

— Ты прямо как моя бабушка, — говорит он, и в уголках его глаз появляются морщинки, как тогда в автобусе.

— Итак, — начинаю я, когда мы усаживаемся на диван, — как тебя занесло в Йель?

— Это довольно длинная история, — говорит он, делает глоток и передает бутылку мне.

— Представь краткую версию.

— Меня не взяли в Гарвард.

— Как и всех нас.

— К счастью, — добавляет он. — Не думаю, чтобы после четырех лет в Оксфорде меня хватило бы еще и на Гарвард.

— Ты его закончил?

— Да. Бакалавр математики.

— Господи! И ты говоришь, что доктор экономики, с которой ты встречался, была скучной!

— Ну, я бросил математику, поэтому ты не можешь меня винить.

— А в промежутке?

— Сколько у тебя времени? — спрашивает он.

— Много, — отвечаю я.

— Не хочешь чего-нибудь поклевать? — спрашивает он.

— Что?

— Ну хорошо. Никто меня здесь не понимает, но я должен как-то поддерживать связь с родиной. Ты хочешь есть?

— Немного.

— Видишь ли, я решил готовить сам, но получилось, скажем так, не очень хорошо. Я заказал пиццу. Надеюсь, ты не против. Обещаю, что в следующий раз я изучу рецепт с большим вниманием.

Теперь становится понятным, откуда запах гари. Я тронута, что он приложил столько усилий, но не показываю вида.

— В Нью-Хейвене готовят лучшую пиццу, так что, по-моему, ты поступил правильно, — говорю я.

Остаток вечера мы проводим на смешном пурпурном диване, насыщаясь пиццей с вином и знакомясь. Колин рассказывает мне о своем детстве, о том, как рос в рабочем районе Лондона. Отец у него сварщик, а мать умерла, когда он был совсем маленьким. Я не знала, что профессия сварщика существует до сих пор, а он смеется и замечает, что со мной не соскучишься (я наивная). Я рассказываю ему о своей любви к «Анне Карениной», слабости к обуви и о своих безумных родителях. Наконец я рассказываю ему о причине, по которой воспользовалась микроавтобусом в ту ночь, когда мы познакомились. Он хохочет и вспоминает истории из своей жизни, когда, после получения степени бакалавра, он путешествовал по Юго-Восточной Азии и Латинской Америке. Затем он вернулся в Лондон, выполнял разную случайную работу и снова путешествовал.

— Через какое-то время, — говорит он, — я осознал, что люблю книги, и вот очутился здесь. Я математик, но даже не смотрю на цифры.

— Да кому они вообще нужны?

— Во всяком случае, не нам с тобой, — отвечает Колин.

И целует меня.

Это самый чудесный поцелуй за долгое-долгое время. Возможно, вообще в моей жизни. Никаких языков-отверток, никакой лишней слюны — просто хорошо. Пусть бы он длился вечно, но, разумеется, так не бывает.

Немного за полночь я говорю, что мне пора. Хотя Колин и спрашивает, зачем мне это нужно, но отпускает меня. Провожает до дома и снова целует.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Я отлично провела время.

— Я тоже, — отвечает он и добавляет: — У меня для тебя кое-что есть.

Из кармана куртки он достает «Семейную хронику Уопшотов» Джона Чивера.

— Я подумал, ты захочешь почитать это на сон грядущий — на тот случай, если устанешь думать обо мне.

— Вероятно, так и будет, — небрежно отвечаю я.

— Я не удивлен. Но знаешь, этот человек — гений. По его книгам можно жить. Обещаю.

— Лучше, чем «Анна Каренина»? Сомневаюсь. Я вынесу свое собственное суждение.

«Страх все равно что ржавый нож, не пускай его в свой дом. Мужество имеет вкус крови. Выпрямись. Восхищайся миром. Наслаждайся любовью нежной женщины. Верь в Бога».

— Неужели у тебя нет ничего своего?

— Нет. И он прав насчет всего этого, особенно насчет женщин. Хотя мне кажется, ты можешь опустить эту чепуху о Боге. Я не доверяю тем, с кем не знаком.

— Спокойной ночи, Колин.

— Спокойной ночи, Хлоя.

По-прежнему пребывая в эйфории от вечера, проведенного с Колином, хотя прошло уже три дня, я направляюсь в здание «Йель дейли ньюс» со скоростью света. Ну, или близко к тому. По-моему, в начале отношений сгорает куча калорий. За последние несколько недель я побывала везде и успела почти на все свои мероприятия. Я в таком хорошем настроении, что с нетерпением жду даже сегодняшней встречи с Мелвином. Наши отношения стали сердечными со времени последней нашей размолвки, и я даже думаю, не пора ли его простить.

Прибыв в «Ньюс», я оказываюсь в одиночестве, поскольку Мелвина, как обычно, нигде нет. Учитывая свою способность по суперсжиганию калорий, я позволяю себе съесть кусок доставленной ночью пиццы и поднимаюсь наверх повидаться с Брайаном Грином. Мы с ним уже давно не общались, и хотя в прошлом у нас бывало всякое, он много лет остается моим другом. Я спешу наверх, в комнату номер два, в которой этим вечером необычно тихо.

— Где же драма? — спрашиваю я, постучав Брайана по плечу.

— Привет, Хло! — возбужденно отвечает он. — На удивление, сегодня очень спокойно. Возможно, мы даже вовремя отправим газету в печать, — говорит он, небрежно откидываясь в кресле и складывая руки.

— Вовремя? Этого просто не может быть!

Мне кажется, газеты никогда не сдавались вовремя с периода правления Кеннеди.

— Это случилось три последних вечера подряд, — с улыбкой замечает он.

— Поздравляю, — говорю я. Брайан Грин сделал это. Что ж, по крайней мере вне спальни.

— А у тебя что нового? Твоя колонка имеет оглушительный успех. Я собирался тебе об этом сказать.

— Спасибо, — сияю я. — Знаешь, ничего особенного. Что-то приятное здесь, что-то — там, но домой, так сказать, писать не о чем.

Он сразу же обращает внимание на мою улыбку.

— Ты хочешь сказать, что нашу драгоценную ведущую секс-колонки могут у нас отнять?

— «Отнять» — это несколько преждевременно, но я могу двинуться в этом направлении.

— Что ж, не оставляй колонку. Обзаведение спутником жизни — не причина для потери того, что так хорошо у тебя получается.

— Чего — того? — спрашиваю я, игриво подняв бровь.

— Ты никогда не изменишься, — говорит он, — но я имел в виду журналистику.

— Уж конечно, — дразню я Брайана.

— Ха-ха, — саркастически откликается он.

— Так ты уже подумал, чем будешь заниматься этим летом? — интересуюсь я.

— Мне предстоит практика в «Уолл-стрит джорнал», — с гордостью отвечает он.

— Правда? Это потрясающе!

— Да, я очень волнуюсь. Иду на деловую тематику, о которой ничего не знаю, так что немного страшно.

— Научишься. Тебе всегда это удавалось.

— Надеюсь, что никого не разочарую. А ты знаешь, что будешь делать?

— Нет. Еще не думала об этом. Я столько пахала и…

— Любо-о-овь, — дразнит он меня.

Я пропускаю это мимо ушей.

— Кстати, о разочарованиях. Где Мелвин? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, правда, — говорит Брайан, признавая одно из своих редких упущений в управлении газетой. — В последнее время он как-то странно себя ведет. Я почти не вижу его во время сдачи «Ньюс», и он постоянно как будто бы нервничает. Не знаешь, что там у него стряслось?

— Нет, не знаю. Мы практически не общаемся.

— Тебе следует с ним поговорить, — серьезно заявляет Брайан. — Мне кажется, он по тебе скучает. Кроме того, ты так давно его знаешь. Нет смысла рушить дружбу из-за того, что бедный парень родился недотепой. В любом случае, он так откровенно в тебя влюблен, что это смешно.

— Это всего лишь старый школьный роман, — отвечаю я, — ничего серьезного.

— Как скажешь, — сомневается он.

— Но все равно, надо пойти посмотреть, не пришел ли он. Рада была повидаться.

— Я тоже. — Брайан со своим обычным усердием возвращается к работе.

Я спешу вниз, в отсек Мелвина, и — какой сюрприз! — его все еще нет. Я решаю, воспользовавшись задержкой Мелвина, проверить свою почту на его компьютере. Возможно, мой Почтальон написал мне за последние несколько часов.

Честно скажу, не знаю, как Лиза умудряется крутить сразу с двумя. Лично мне более чем достаточно одного реального мужчины и одного — из кибер-пространства.

Интернет у Мелвина открыт, поэтому я оказываюсь на уже выведенной странице. По крайней мере ясно, что ушел он ненадолго и вскоре должен вернуться. Я начинаю впечатывать в строчку адресов свой адрес. И когда уже собираюсь нажать на «ввод», бросаю взгляд на страницу, открытую Мелвином.

Я ахаю. Господи! Этого не может быть. Нет, нет, нет!

С экрана монитора на меня смотрит страница знаменитого YaleMale05.

Я оглядываюсь, не смотрит ли кто и не появился ли вдруг из-за угла Мелвин. Никому нет до меня дела, все слишком заняты надвигающимися крайними сроками сдачи материалов.

Я «прокручиваю» содержимое почтового ящика Мелвина. Это все мои письма. Вот — про Веронику. Самое первое, которое я написала. Просто приветы, отправленные в течение дня. Ссылки на смешные статьи — даже на ту, про пингвинов-геев из зоопарка в Бронксе. Писем тридцать. Но в графе «от кого» фигурирует только мое имя. На этот электронный адрес больше никто Мелвину не пишет. Он открыл его специально для меня. Подумать только, и это все длится много месяцев, месяцев, — а я и понятия не имела.

У меня перехватывает дыхание. Мелвин? Ну почему это должен быть Мелвин? Почему на нашем свидании он вел себя как последний придурок? Что происходит? Я его не понимаю. Он обманул мое доверие, присылая мне письма инкогнито. Мои глаза наполняются слезами, отчасти от разочарования, отчасти от потрясения. Я пытаюсь загнать их назад, не желаю плакать. Особенно прилюдно.

Я чувствую, что позади меня кто-то стоит. Оборачиваюсь и вижу Мелвина, на его лице выражение неподдельного ужаса.

— Хлоя, — тихо произносит он, — я могу объяснить.

— Зачем? — спрашиваю я. Это все, что мне удается выговорить.

Мне нужно выбраться отсюда. Нужно выбраться отсюда немедленно. Мне нужно переварить информацию. Я приказываю себе не устраивать сцен. Не терять контроля. Встаю, беру сумку, и все ее содержимое, как назло, сыплется под стол.

Встав на четвереньки, я подбираю ручки, жевательную резинку, сигареты и конспекты. Я чувствую себя униженной и беззащитной.

— Хлоя, подожди. Пожалуйста, подожди, — говорит Мелвин, снимая очки и протирая усталые глаза. У него очень печальный и виноватый вид, но я думаю только о том, какой же он негодяй.

Закончив собирать свои вещи, я хватаю сумку и иду прочь. Мелвин идет следом. Я сбегаю вниз по круговой лестнице мимо офиса издателя и мимо репортерской. Толкаю тяжелую деревянную дверь и выскакиваю на улицу. Холодный ветер ударяет мне в лицо и быстро высушивает слезы, которым удалось-таки выкатиться из глаз.

Мелвин не отстает, но я не останавливаюсь и не оглядываюсь. Я удаляюсь от «Дейли». Я слышу за собой его шаги и ускоряю ход. Он тоже ускоряет.

Когда мы достигаем колледжа Тимоти Дуайта, я оборачиваюсь к Мелвину. У меня такое ощущение, что человек из моих фантазий лежит передо мной на земле с кишками наружу, словно раздавленный в автокатастрофе.

— Знаешь, — ровно начинаю я, — я действительно пришла сегодня в газету, чтобы отредактировать материал, но еще я подумала: почему бы не помириться с Мелвином? Почему бы нам снова не стать друзьями? — Я проглатываю вставший в горле ком и напоминаю себе, что нужно держаться. — Я знаю тебя семь лет, и за это время ты много чего наворотил, но так мною играть? Вторгаться в мою личную жизнь? Как ты это объяснишь? Что, черт возьми, творится в твоей голове последние полгода? И сколько еще ты собирался разыгрывать этот спектакль?

Он пристально смотрит на меня, приоткрыв рот. Он готов ответить, но не знает, с чего начать.

— Хлоя, иначе ты не восприняла бы меня всерьез, — наконец медленно произносит он. — Я пытался, пытался на том свидании, но просто не знал, как с тобой разговаривать.

— Мелвин, что изменилось со школьных времен? Ничего. Я та же, что всегда.

— Нет, Хло, не та. Ну, в какой-то мере да. Теперь я понимаю, что ты не изменилась. Но кроме того, ты еще и ведущая секс-колонки, ты такая уверенная в себе, и все это вместе… я просто… ты никогда не принимала меня всерьез…

— Мелвин, — перебиваю я его.

— Подожди, — поднимает он руку, — подожди минутку. Пожалуйста. Но после нашего свидания я осознал, что ты не так уж изменилась. Конечно, ты стала старше и мудрее, но осталась все такой же забавной и остроумной. Ты интересуешься всем тем, чем интересовалась всегда. Литературой и… и… модой… и искусством… и я просто хотел сказать тебе, что понял тебя, но каждый раз, когда я пытался поговорить с тобой так, как всегда разговаривал, ты не давала мне этой возможности. Поэтому я решил стать тем, кто, как мне казалось, тебе понравился бы… таким, как парни, с которыми, я думал, тебе хотелось бы встречаться. Парни, которые ходят в «Жабу». Но тогда я увидел, что ты и этого не хочешь.

— Тогда ты решил вторгнуться в мою личную жизнь?

— Я не мог удержаться. Это был единственный способ заставить тебя снова со мной заговорить. Впустить меня к себе.

— А для чего ты стал писать отклики? Задолго до того, как мы начали переписываться?

— Чтобы поддержать тебя. Ты всегда отлично писала, но я знал, что ты остро реагируешь на критику и к постоянному критику отнеслась бы серьезно. Поэтому я и написал, что твои критики — всего лишь твои замаскированные поклонники. Помнишь? Помнишь то письмо?

— У меня болит голова. Я хочу домой. Мне нужно подумать, — говорю я, не желая отвечать и признаваться, что это письмо тогда в миллион раз улучшило мое настроение.

— Прости меня, Хло. Мне очень жаль. Мне так жаль.

— Но, Мелвин, Почтальон не был похож на тебя. Он не ты. Кто угодно, но не ты.

— Это я, — тихо говорит он. — Ты просто не хочешь меня разглядеть. И никогда не хотела.

— Мне пора. Не посылай мне больше писем. Просто оставь меня в покое, хорошо? Прошу тебя.

Он кивает и медленно уходит. Какое-то время я смотрю ему вслед. Он идет немного ссутулившись, держа в руке очки и медленно качая головой.

Теперь все становится на свои места. Шон Коннери. Отклик на мою отповедь в «ТК». Но все равно, концы никак не сходятся с концами.

Я не могу до конца осознать значение последних событий. Теперь мне еще труднее. Почтальон — это Мелвин. МЕЛВИН. Безмозглый Мелвин из школы. Но если он признал за мной возможность вырасти, почему я не могу ответить ему тем же? Почему не могу воспринять его всерьез? Неужели я так сильно его ранила, что рядом со мной он не может быть самим собой? Почти как я ни с кем не могу быть сама собой? До того, как появился Почтальон. А потом Колин.

Я тащусь в свою комнату в гораздо большем смущении, чем покидала ее этим утром. Свет у нас не горит, дома никого нет. Несколько секунд я сижу в темноте на диване, потом достаю из сумки сотовый.

Медленно набираю Лизин номер.

— Алло? — отвечает она после двух звонков.

— Привет, это я. Ни за что не поверишь в то, что случилось.

— Попробуй, — отвечает она.

— Почтальон — это Мелвин.

На том конце воцаряется тишина, потом Лиза кашляет.

— Извини, Хлоя, по-моему, мне снится странный сон. Что ты сказала?

— Я сказала, что Почтальон — это Мелвин. Мелвин — это YaleMale05.

— О! — Снова тишина на том конце.

— Лиза! Скажи что-нибудь. Что мне теперь делать? Как на это реагировать?

— Не знаю, — тихо отвечает она. Впервые на моей памяти Лиза произносит эти слова. Она всегда знает, что делать. Не всегда правильно, но знает.

— Так не пойдет. Мне нужна помощь, — в панике взываю я.

— Что ж, — медленно начинает Лиза, — мне кажется… — И она умолкает.

— ЛИЗА!

— Мне кажется, — снова начинает она, — ты всегда решала свои проблемы в письменной форме. Ты повзрослела, ведя свою колонку и, нравится тебе это или нет, переписываясь с Почтальоном… в смысле Мелвином. Может, тебе стоит…

— Написать?

— Написать, — подтверждает она. Я так и вижу, как она задумчиво кивает головой и рассеянно жует прядь волос.

Она желает мне удачи и отключается.

На протяжении целого года я вела секс-колонку и внезапно оказалась перед лицом чего-то более серьезного. Чего-то более значительного, чем секс. Я бы не назвала это любовью… но с появлением в моей жизни Почтальона и Колина произошло нечто, чего я никогда раньше не испытывала ни с одним мужчиной. Я рискнула — рискнула раскрыть свое истинное «я». Ту часть, которая анализирует и думает. Часть, не предназначенную для публики. Возможно, лучшую часть. Я обнажила лишь краешек правды, но это было гораздо труднее, чем снять любой предмет одежды. Я потеряла осторожность, и, в отличие от секса, это оказалось совсем не смешно.

Думая, что ему удастся завоевать мое сердце под чужой личиной, Мелвин помог мне раскрыться и позволил приобрести уверенность в том, что в один прекрасный день я, возможно, отдам кому-то свое сердце.

С этой мыслью я иду в свою комнату, закуриваю и «стираю» статью, которую написала для этой недели. По совету Лизы я начинаю писать нечто совершенно не похожее на все написанное мною до этого.

Недавно в одну из располагающих к лени суббот я бродила среди стеллажей книжного магазина в поисках какого-нибудь легкого летнего чтения. Я заметила сборник известных цитат, а поскольку меня всегда привлекала мудрость, выраженная кратко и просто, я взяла книгу и несколько минут ее листала. Наконец я наткнулась на страницу, посвященную не подвергшимся цензуре высказываниям Энди Уорхола, и два из них привлекли мое внимание: «Секс — это самое большое ничто всех времен» и «Все кончают тем, что целуют на ночь не того человека».

Первой моей мыслью было: если секс настолько не важен, почему тогда весь последний год я о нем писала? И большую часть своей взрослой жизни о нем думала?

Второй — что мне достаточно повезло: я целую на ночь того человека.

Когда последнюю мою колонку этого года опубликовали, я написала Мелвину письмо на его настоящий электронный адрес. Я сказала ему, что он сделал для меня больше, чем я думала. И попросила прощения за то, что, видя все его хорошие качества, никогда не говорила ему об этом. Помогая мне в полной мере раскрыть мои лучшие стороны, сам он вынужденно скрывал свои собственные. Мы встретились, поговорили и пришли к выводу, что нам лучше оставаться друзьями.

Два месяца спустя Мелвин, проходя практику у доброго старого Брайана Грина в «Уолл-стрит джорнал» в Нью-Йорке, познакомился с девушкой по имени Софи. Она на два года моложе Мелвина и работает в отделе «Стиль». Софи пригласила его выпить кофе, кофе перешел в ужин, а ужин — в напитки перед сном.

Из его частых посланий я узнала, что Софи проделала значительную работу по приведению гардероба Мелвина в соответствие с последней модой. Он также с гордостью заявил, что кое-чему научил ее по части секса.

Что касается меня, у нас с Колином было еще несколько свиданий. А потом еще несколько. Этим летом я живу в Лондоне, прохожу практику в «Эф-эйч-эм», британском журнале для мужчин, веду секс-колонку, периодически впрыскивая туда немного любви. Колин тоже здесь — он до смерти рад, что сбежал от «проклятых американцев», и работает над своей диссертацией, которую надеется закончить когда-нибудь «в следующем дурацком веке».

Хотя Колин не «евре-е-е-ей», моей матери он все равно понравился, а мой отец, ценя протестантские корни Колина, тоже сумел выказать ему немного симпатии.

И просто для сведения: этим летом я решила влюбиться.

Основатель и бессменный издатель журнала «Плейбой».

Канадская национальная игра, заимствованная у индейцев, в ходе которой игроки при помощи палки с сетью на конце должны поймать тяжелый резиновый мяч и забросить его в ворота соперника.

Знаменитый американский физик (р. 1942), с двадцати с небольшим лет болен неизлечимой формой атрофирующего склероза.

Группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

Блюдо индийской кухни — турецкий горох со специями.

Книга Е. Б. Уайт о мышонке по имени Стюарт Литтл.

Намек на фильм «Когда Гарри встретил Салли».

Голливудская содержательница борделя.

«А» — «отлично», «Б» — «хорошо».

Джон Роулз (р. 1921), американский философ, автор работы «Теория справедливости».

Да (ит.).

Вы опоздали! (ит.)

Опять (ит.).

Спасибо (ит.).

Фильм 1955 года (режиссер Н. Рэй), рассказывающий о конфликте отцов и детей в послевоенной Америке и зарождении контркультуры.

Тейлгейт, тейлгейт-парти — нечто вроде вечеринки под открытым небом, устраиваемой на стадионах во время бейсбольных и футбольных матчей прямо на парковках. Вместо столов используют задние откидные борта грузовичков, на которых расставляют еду и напитки; tailgate (англ.) — задний, откидной борт грузовика.

Пиво-понг (Beer Pong) — популярная забава для баров и пабов. Участники этой игры стараются забросить мячик от настольного тенниса в стоящие на столе для пинг-понга стаканы с пивом; пиво затем выпивает проигравшая сторона.

Английское судно, на котором в 1620 году прибыли в Америку первые переселенцы из Англии.

В американском футболе начисляют по шесть либо по три очка.

В английском сленге «dick» — мужской половой орган.

Меня? (фр.)

Тебя (фр.)

Паста из авокадо с зеленью и специями

Красавица (исп.).

То есть вообще не проходили, поскольку Т. Джефферсон, третий президент США, находился у власти в 1801–1809 годах.

Бейсбольный термин.

Проститутка, арестованная в 1995 году вместе с актером Хью Грантом за нарушение общественной морали.

Известный американский баскетбольный тренер.

То есть «Коллекция от «Армии спасения»

Моего отца (ит.).

«В ожидании Годо» (1952), пьеса ирландского драматурга С. Б. Беккета.

Супруга знаменитого американского магната Доналда Трампа; ассоциируется с вульгарной роскошью и экстравагантностью.

Франклин Делано Рузвельт, президент США в 1933–1945 годах.

Жареные шарики из гороховой муки.

Известная американская благотворительница.

Недотепа (идиш).

Хлоя и Орфей — персонажи греческой мифологии.

Роман Фэнни Флэгг.

Поняли? (исп.)