– Эльке!

– Эльке!

– Посмотри сюда, Эльке!

– Улыбнись, пупсик!

– Повернись ко мне, Эльке!

Когда я училась в школе и меня спрашивали, чем я хочу заниматься, когда вырасту, мне и в голову не могло прийти, что я буду сидеть на алюминиевой лестнице и командовать топ-моделями.

– Наклонись вперед, Эльке!

– Давай, Эльке, покажи нам свою грудь!

Сегодня презентация новой книги в «Хэрродз»[1]. Еще одно чудо природы с ногами, формой и длиной напоминающими флагштоки, делится секретами своей диеты (на самом деле секретами, придуманными настоящим автором, скрытым за кулисами, потому что ее режим – кокаин, плюс экстази, плюс два пальца в рот – хотя и доказал свою эффективность, но не получит одобрения диетологов и не может быть рекомендован в «Дейли мейл»). А я на своей лестнице с фотоаппаратом наготове жду, когда она повернется ко мне лицом.

Я не кричу. Я девушка. Девушки не кричат другим девушкам: «Покажи нам свою грудь!» Это невежливо. Я знаю, что рано или поздно Эльке посмотрит в мою сторону, и я отщелкаю свои кадры, сложу лестницу, передам негативы, чтобы фотографии попали в завтрашний выпуск газеты, и отправлюсь домой. Вот я, во втором ряду. Да, та самая, в фиолетовых брюках.

Странная штука жизнь. Я до сих пор помню тот день, когда получила свой первый фотоаппарат. Мне тогда исполнилось четырнадцать. С тех пор я вижу все сквозь окно видоискателя, если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Тогда я и предположить не могла, к чему это приведет, но приходится платить по закладной: презентации книг, пресс-конференции, премьеры фильмов. Люди приходят, люди уходят. Девушки в микроскопических бикини с огромными картонными карточками в руках – доказательство того, что вы можете выиграть миллион фунтов, если на этой неделе ежедневно будете покупать «Слухи». Телезвезды, притворяющиеся, что копаются в саду (растения доставлены ландшафтным дизайнером). Звезды «мыльных опер», притворяющиеся, что занимаются дизайном своей гостиной (краска, обои, мебель и сам дом, как правило, подготовлены заранее). Ведущие детских телепрограмм, показывающие нам, что они покупают в супермаркетах. Сногсшибательные кадры!

На несколько минут фейерверк вспышек прекратился: рекламный агент, худая нервная блондинка, запуганная этой финской амазонкой, которой она якобы распоряжалась, суетливо переставила несколько стопок книг у ног Эльке. Одновременно к модели подскочил мужчина в узком черном галстуке, чтобы добавить немного пудры на ее крошечный носик (а вероятнее всего, внутрь его). И охотники за кадрами снова задвигали лестницами, пытаясь оттеснить друг друга.

Эти лестницы всегда смешат меня. Мне кажется, что когда-то давно одному фотографу – скорее всего, он был, как и я, маленького роста – пришла в голову замечательная идея: если он встанет на лестницу, он сможет видеть поверх голов остальных. Но все остальные немедленно приобрели себе такие же лестницы. И мы опять оказались там, где были, только теперь нам приходится таскать с собой эти дурацкие алюминиевые сооружения, куда бы мы ни пошли. Как будто у нас и без того не хватает тяжелой амуниции.

Я вдруг заметила в толпе новое лицо. Этого фотографа я никогда раньше не видела. Молодой парень. Примерно моего возраста. Не похож на потрепанных алкоголиков, которых обычно встречаешь на таких тусовках. На нем бежевая куртка из «Кархарт» и джинсы «Дизель». Густые волнистые темные волосы свободно падали на спину. Я обожаю длинные волосы. Не слишком длинные, ну вы понимаете. Я имею в виду не до середины спины или вроде того. Естественные, но чистые. Я бы носила такую прическу, будь парнем.

Он смотрел прямо на меня, и я бросила на него ответный взгляд. На одно мгновение. Чтобы установить контакт.

Вы же знаете, что такое контакт? Все это знают.

Я-то уже давно поняла, что это такое. Я провожу большую часть жизни, глядя на других людей. Это моя работа. Но контакт происходит один раз на миллион. Ну, я на самом деле не вычисляла вероятность, могу только гадать. Когда ты смотришь на парня, а он – на тебя, и за секунду, нет, даже за микросекунду происходит что-то вроде электрического разряда. И ты понимаешь, и он понимает – хотя и не может быть уверен, – что должно неизбежно произойти. Может быть, не сегодня. Но однажды. Это соглашение. Ваша общая тайна. Обещание. Закон физики. Это секс. Но это лучше секса, потому что все еще впереди.

Эльке подарила мне вымученную улыбку, и я ее щелкнула. Она откинула назад свежевыкрашенные каштановые волосы, повернула лицо к свету и на полдюйма отвела в сторону колено, открывая несколько ярдов сливочно-нежного бедра в разрезе платья от Дольче и Габбано. Спасибо, спасибо. Мне как раз хватило.

Нервная распорядительница выкрикнула тонким голоском, что съемки закончены, и Эльке повлекли прочь четверо брюнетов в костюмах от Армани, не верящие своему счастью. Я сделала последний снимок, поймав ее отражение в огромном настенном зеркале, и принялась собирать вещи. Все равно моя газета вряд ли использует эти фотографии. Топ-модель? Только и всего? Ни с кем не целуется? Не плачет? Не беременна? Не открывает случайно целлюлитное бедро? В чем тогда прикол? Ладно, хватит ворчать!

Я побежала вниз, отдала свою пленку и поспешила обратно, надеясь, что за это время никто не стащил мои причиндалы.

По крайней мере, сейчас мне платят лучше, чем в местной газетке, в которой я начинала. Я получила там работу сразу после колледжа. Потом газетку проглотило одно из крупных изданий, и многие из нас оказались лишними. Так что я таскалась со своим портфелем по разным центральным изданиям, пока меня не взяли в «Слухи». Это был не лучший вариант и даже не из первой пятерки, но это была работа, чтобы я могла продержаться, пока не найду что-нибудь подходящее. Прошло четыре года, а я все там же.

Официанты уже засуетились вокруг с подносами. Что плохого, если я выпью бокал шампанского? Сейчас всего семь часов. Дебби – журналистка, с которой я работаю, – подошла, семеня на высоких каблуках. Ловко замаскированная под леди маленькая Элиза Дуллитл из Бермондси, которую выдает каждое слово.

– Что добыла, подруга?

– Как всегда. Голодная занюханная топ-модель. Ты уже взяла свое интервью?

– Нет. Как раз иду. Она дает пресс-конференцию в своем отеле. Все, что мне надо, – узнать о ее папаше-алкоголике и ее искусственных сиськах. Как тебе показалось, они не текут?

– Да нет. Но ты ведь и не увидишь, если они потекут.

Дебби удивилась:

– Почему не увижу? Как же они текут?

– Я думаю, это происходит внутри.

Дебби посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

– Но это отвратительно, – пробурчала она и поплелась за Эльке.

Иногда Дебби меня удивляет: читает ли она когда-нибудь газеты?

Я взяла бокал шампанского.

– Большое спасибо, – царственно улыбнулась я официанту.

На презентациях я почему-то всегда чувствую себя кем-то вроде Одри Хепберн. Может, мне хочется показать, что хотя желтая газетка и кормит мое тело, но душу мою они купить не могут.

Я отпила шампанского, уверенная, что официант воспринял мой подсознательный посыл и побежал на кухню делиться впечатлениями со своими коллегами:

– Там одна шушера, можете мне поверить. Но эта красавица в фиолетовых брюках – настоящая леди!

Охотники выпить на дармовщинку уже толпились у стендов с книгами. Тучи репортерш в черных униформах заглатывали маленькие блинчики с начинкой и оставляли влажные круги от бокалов на книжках Эльке, разложенных на столах вокруг них. Откуда они все взялись? В среднем я выполняю по шесть таких заданий каждую неделю, но никогда не разговаривала ни с одной из них. А они, похоже, все знакомы между собой. Наверное, лет пять назад всех этих акул пера собрали на стадионе «Уэмбли» и представили друг другу. А я тогда, видимо, была в отъезде.

Неожиданно рядом со мной появился тот парень с длинными волосами и в куртке из «Кархарт». Вот уж сюрприз.

– Где ты взяла шампанское? – спросил он без предисловий.

– Только что разносили, – ответила я, ища глазами официанта. – Хочешь пока мое?

Без всяких колебаний он сделал большой глоток и вернул мне бокал.

– Ты откуда?

– «Слухи», Линди Ашер.

Я небрежно отпила из бокала. Мы знакомы всего две секунды, а уже обменялись микробами. Понимаете, это все результат контакта – долой скучные условности, и сразу к сути.

– Ник Вебер, «Стандарт».

– А, я встречала твою подпись. – Еще один довод в его пользу: у него фантастические зеленые глаза. – А тебя я раньше не видела, – добавила я.

– Моя тема – политика, но сегодня мне пришлось заменить другого фотографа: у него жена рожает.

– Понятно.

Какой же у него рост: 188? Или даже 190? Когда он стоял на лестнице, я не заметила, что он такой высокий. Я не знаю, что такого в высоких мужчинах. Но если вы прокрутите запись моей жизни назад, то увидите, что там полно высоких мужчин. Не крупных, а высоких. Сама я ростом всего 162 сантиметра, но меня так поражает каждый, у кого хватило ума вырасти выше 180, что это просто трогательно. Как будто они достигли такого роста благодаря собственной гениальности. Как будто маленькие мужчины просто недостаточно старались. Когда я вспоминаю, сколько раз мое сердце было разбито парнями ростом под 190, то у меня даже шея затекает, пока я перебираю их в памяти.

Один из официантов долил мне шампанского и дал бокал Нику. Мы чокнулись и выпили.

Ник рассказал мне о конференции, на которой он работал сегодня. Он считал, что материал пойдет завтра на первую полосу. Он несколько лет проработал в «Стандарте», прежде чем они взяли его в штат. Он действительно много работал, чтобы добиться этого. Что ты говоришь? Потрясающе! Сколько же ему лет? Ему не может быть двадцать семь: в нем еще слишком много от взъерошенного мальчишки.

Ник стоял очень близко ко мне, опираясь рукой о стену над моей головой. Похоже, он закончил частную школу. Речь просто супер! Да еще приятный низкий голос. Наверное, ему тридцать два: рассуждает совсем как взрослый.

Каким-то образом оказалось, что я осушила второй бокал шампанского за пять секунд. О, официант тут как тут.

– Большое спасибо!

Я рассказала Нику, что сегодня утром фотографировала Чарли Диммок[2]. Он наклонился ближе. Смеялся именно тогда, когда надо. Снял пушинку с моей куртки и отправил ее в полет. В миллионный раз я пожалела, что работаю не в роскошном журнале, а в ежедневном бульварном листке. Он, наверное, встречается с девушкой по имени Арабелла.

– Это твое последнее задание на сегодня? – спросила я. Просто так.

– Да, я уже без сил. Отправлюсь прямо домой и что-нибудь съем.

Снова глаза в глаза.

– Я тоже.

Побрила ли я ноги сегодня утром? Черт! Не могу вспомнить.

– Тебя подвезти куда-нибудь?

Я подумала о моей машинке, верно ожидающей меня на стоянке за углом.

– Было бы здорово. Меня сюда подвезла авторша, но она уже смылась.

Я прекрасно заберу машинку завтра по пути на работу. Это будет мне стоить всего… Ох! Фунтов тридцать за ночную парковку в Найтсбридже. Ну уж не больше пятидесяти.

– Еще шампанского, мадам?

– Почему бы и нет! – Одри Хепберн забыта. Теперь на сцену вышла разбитная Одри Робертс из «Улицы Коронации». – Сделайте одолжение, подошлите к нам того парня с креветками.

– С удовольствием, мадам.

– Я умираю с голоду, а ты?

– Я тоже, – согласился Ник.

Он взял с подноса громадную креветку и передал ее мне – наши пальцы на мгновенье соприкоснулись.

– Может быть, еще по бокалу шампанского перед уходом? – предложил Ник.

– Отличная мысль!

Когда официант проходил мимо, Ник позаимствовал у него с подноса целую бутылку, и мы не ушли, пока ее не прикончили. Я рассказала, что завтра снимаю новые работы Барбары Уиндзор в Музее мадам Тюссо. Нику это показалось очень смешным. Ему предстояла встреча с Уильямом Хейгом[3], и это было просто уморительно.

– Что, если они возьмут Хейга на роль Фила Митчелла[4]? – спросил он.

Я покатилась со смеху, и мне пришлось ухватиться за рукав Ника, чтобы не упасть.

Через час, когда мы пробирались к выходу, стало ясно, что мои ноги функционируют независимо от меня и друг от друга. В сочетании с лестницей и оборудованием получалось забавно.

Я заглянула в ближайшее будущее. Мы с Ником любим друг друга, и у нас рождается ребенок – очаровательная кудрявая куколка с такими же зелеными глазами и развевающимися каштановыми волосами, как у папы.

– Мама, откуда я взялась? – спросит она однажды.

И я честно отвечу:

– Из «Хэрродз», дорогая.

– Над чем ты смеешься? – спросил Ник.

– Ничего, – глупо хихикнула я. – Это я о своем.

Мы выбрались на свежий воздух, и Ник прислонил меня к стене дома, чтобы я не упала.

– Ты не можешь вести машину в таком состоянии, – сказала я.

Ник приложил палец к моим губам.

– Тише, – прошептал он и посмотрел мне в глаза. Я не отвела взгляд. Ник наклонился ближе. Еще ближе. – Тише.

А потом он меня поцеловал. Сказочные теплые поцелуи со вкусом шампанского и «Мальборо лайт». А может быть, это я его поцеловала. Соединились губы, сплелись языки. Пушистые ресницы Ника щекотали мое лицо. Пальцы Ника переплелись с моими, медленно гладили мою руку, каждый палец по отдельности, скрепляя наше соглашение. Я превратилась в воск в его руках. Опьяненная и одурманенная. Ради такого поцелуя я могла бы пойти на край света. Я чувствовала спиной каждый кирпич, так сильно он прижимал меня к стене своим телом. Моя рука оказалась у него под курткой. Его тело жгло меня сквозь рубашку. Я летела на ковре-самолете над кенсингтонским смогом туда, где существовал только этот поцелуй. Пока гудок такси не вернул меня к реальности.

– Прости, я не могу. Мне очень жаль, но я не могу, – сказала я. – Я только что вспомнила. Я замужем.

Я лежала в постели и пыталась не шевелиться. Огромный свинцовый шар перекатывался в моем черепе, но мне казалось: если не двигаться, он не попадет мне в глаза. Может быть, если задержать дыхание, боль исчезнет.

– Хочешь чаю?

Я не могла покачать головой. Слишком больно. Я помахала пальцем, чтобы сказать «нет». Это тоже было больно. Эндрю присел на постель с озабоченным видом. Когда он беспокоится, он поднимает брови домиком, как герой мультфильма.

– Бедный зайчик!

– Мне кажется, я отравилась, – прохрипела я. – Я вчера ела креветки. По-моему, у них был какой-то не такой запах.

Похоже, на способности лгать мое самочувствие совсем не отразилось. Здесь я в прекрасной форме.

– Давай я позвоню к тебе на работу.

– Правда? Поговори с Джефом из фотоотдела. Скажи, что я приду после обеда. Скажи, чтобы он послал Питера в Музей мадам Тюссо.

– Вызвать тебе врача?

– Нет-нет. Я буду в норме. Только нужно спокойно полежать.

– Ладно. Я позвоню тебе. Я тебя люблю, зайчик.

– Я тоже тебя люблю.

Он нежно поцеловал меня в лоб – ох! – и на цыпочках вышел.

В этом весь Эндрю. Мой муж. Разве это не фантастика? Мы женаты уже почти три года. Три спокойных года жизни после десяти лет приключений в стихии контакта. К черту проклятый контакт! Я не думала, что он будет происходить и после моего замужества. Меня никто не предупредил об этом. Что же мне теперь делать? Хорошо, что я вовремя опомнилась. Ник был просто шокирован, как любой на его месте, но повел себя как настоящий джентльмен. Остановил такси. Сказал, что надеется, что у меня все будет хорошо. Я старательно затолкала лестницу в машину.

Господи! Я закончу так, как эти старухи, бродящие по Хай-роуд в Килбурне в тапках из бумаги и веревок, злобно кричащие вслед прохожим.

С Эндрю все было необычно: когда мы с ним встретились, никакого контакта не произошло. Именно поэтому я поняла, что наши отношения основаны на настоящей любви, а не просто на желании, или на электричестве, или на лазерных лучах, или что там стоит за непреодолимой силой контакта. У нас с Эндрю все происходило постепенно. Это не было внезапное влечение. Ну, по крайней мере, с моей стороны.

Мы познакомились шесть лет назад на лыжной базе в Австрии, жили в одном шале. Нас было двенадцать. Джил, моя лучшая подруга с шестого класса, ее друг Саймон, сестра Саймона Айрис, юрист-стажер, и куча приятелей Айрис, помешанных на горных лыжах. Эндрю – экономист, поэтому мне казалось, что у нас не может быть ничего общего. К тому же он не выше 175 сантиметров, так что мой локатор его просто не улавливал.

Я как раз рассталась с Джастином (рост 190,5 см, развевающиеся черные волосы) и наслаждалась своими страданиями и жалостью к себе. Я встречалась с Джастином почта пять месяцев – для меня это рекорд, – прежде чем получила: «Я не готов к серьезным отношениям», что в данном случае можно было перевести как: «Моя подружка, о которой я забыл тебе рассказать, завтра возвращается из Австралии».

Словом, Эндрю ходил за мной несколько дней, прежде чем я наконец заметила, что он это делает. За завтраком в шале он как-то все время оказывался на моем конце стола, когда я отправлялась на подъемник, неожиданно получалось, что он уже занял мне место. Мы с Джил занимались сноубордом, и вместо того чтобы скакать по кочкам до умопомрачения с другими парнями, Эндрю заявил, что он хочет учиться сноуборду. И это несмотря на дико дорогие новые лыжные ботинки.

В нашем шале были всего две ванные комнаты, и каждый день Эндрю шествовал через гостиную с голой грудью и полотенцем вокруг бедер, направляясь в душ, так что я имела полную возможность ознакомиться с его астеничным телосложением. Каждый вечер в баре у дороги рядом с ним оказывался свободный стул для меня.

Однажды на обратном пути в шале он даже держал меня за руку, но я решила, что мы просто боялись поскользнуться. Я не замечала этих знаков. Я просто не хотела их замечать. Он был не мой тип.

В последний день мы с Джил решили, что набитых синяков нам хватит до конца жизни. Никто нас не предупредил, что, когда падаешь со сноуборда, чувствуешь себя так, словно тобой выстрелили из пушки, а мы падали по тридцать раз в день. Поэтому мы взяли напрокат лыжи и отправились вместе с остальными, надеясь приятно отдохнуть. Однако они катались уже неделю, а мы с Джил не вставали на лыжи два года. Естественно, на спуске по красной трассе мы остались далеко позади. Я делала жалкие повороты плугом, покрывая все пространство горы. Я смутно помнила, что инструктор когда-то говорил мне: «Если боишься – наклоняйся к склону». Но мне не хотелось остаться одной на горе, поэтому я преодолела страх, тут же налетела на лед и проехала сто метров вниз лицом по снегу. Мои лыжи при этом ехали за мной. Позвольте представиться, Линди Ашер, человек-санки. Но пока я так летела, случилась странная вещь. Кроме основного опасения: «Надеюсь, что меня не вынесет на камень», в моей голове засела мысль: «Надеюсь, Эндрю видит это».

Не представляю, что меня заставило думать, что на него произведет сильное впечатление мое, надо признаться, эффектное падение, но так и случилось. Когда я остановилась и вытряхнула снег из очков, он оказался рядом, помог мне подняться и смеялся так громко, что я испугалась, что у него все пломбы вылетят.

Вечером мы лепили снеговика – только вдвоем, а когда упали вместе в сугроб, Эндрю поцеловал меня. Это был холодный поцелуй, но не такой холодный, как я к этому моменту. Я позволила ему один раз меня поцеловать, затем бросила ему на макушку снежок и, смеясь, убежала в дом. Эндрю оставался после моего отъезда еще на неделю, но на следующее утро я позволила ему встать в пять часов, чтобы помочь мне донести чемодан до автобуса. Я даже не поцеловала его на прощание. Не мой тип.

Я не рассказывала Джил, что он поцеловал меня. Мне не хотелось, чтобы она подумала, что мои стандарты упали так низко после Джастина и я пустилась во все тяжкие с экономистами. Но пока мы ждали приглашения на посадку, и Рассел, и Грег успели спросить у меня, собираюсь ли я встречаться с Эндрю в Лондоне.

– Нет, вряд ли, – ответила я небрежно. – Это просто курортный роман.

– А ты хоть понимаешь, что Эндрю от тебя без ума? – спросил Грег. – Он очень преданный. Он не бабник. Ты просто должна дать ему шанс. Такие хорошие парни, как Эндрю, на дороге не валяются.

Тут я как раз вспомнила, как вечером в метель послала Эндрю в магазин, потому что мне было скучно и захотелось поиграть в триктрак. И как он охотно спустился со мной в долину, когда у меня сломалось крепление, и потерял полдня катания. Передо мной встало его огорченное лицо, когда он сегодня смотрел вслед отъезжавшему автобусу. А вслед за этим чередой прошли самодовольные подонки, с которыми я путалась всю жизнь. Понятно, почему я решила, что Эндрю – не мой тип. Он просто хороший парень! Я ни одного из них еще не встречала!

Весь полет я морально рвала волосы на голове. Что я наделала! Может быть, уже поздно что-то исправить? Что, если он выбросит меня из головы?

На следующий день, в воскресенье, я провела полдня, в ажиотаже бегая по квартире, пока не наступило полвосьмого вечера по австрийскому времени, когда, как я знала, все собирались в баре выпить перед обедом. С трудом дождавшись нужного момента, я позвонила в надежде, что на карточке отеля указан правильный номер телефона.

Мне ответил Адам, один из лыжных тренеров.

– Позовите, пожалуйста, Эндрю.

– О, привет! Это ты, Линди?

Я была потрясена. Если бы меня спросили, кто я, я бы сказала, что сестра Эндрю, но, похоже, все воспринимали нас как одно целое, а я даже не подозревала об этом.

– Да! Да! Да! Да! Да!

Хотя дверь кабинета Элейн была плотно закрыта, ее голос разносился по всему офису.

– Да! Да! Да!

Теперь она обеими руками стучала по столу. Шлеп! Шлеп! Шлеп! Дверь открылась и выпустила на волю нашего художественного редактора Джефа. Прижимая к груди четыре пакета со слайдами, он осторожно прошел на свое место, напротив меня.

– Похоже, ей понравились фото о садоводстве? – спросила я.

– Она от них в восторге, – ответил Джеф.

Главное качество Элейн – она фанатка своего дела. И, естественно, ненормальная. Абсолютно безбашенная, но очень энергичная. Ничего – абсолютно ничего – не может доставить ей больше удовольствия, чем грязная сочная сплетня, которую можно размазать по первой полосе газеты.

Если это окажется правдой, то еще лучше.

Помню, когда я пришла устраиваться на работу, Джеф просмотрел мои снимки и спросил, что я думаю о том, чтобы работать с Элейн Льюис. Я сидела здесь вся такая деловая, в своем лучшем костюме, и тщательно выбирала выражения.

– Видите ли, я считаю, что она является примером для всех женщин этой профессии, – начала я. – Она доказала, чего можно добиться с помощью кропотливой работы, таланта и настойчивости. Я знаю, что она ежегодно добивалась увеличения тиража на три процента.

Джеф фыркнул:

– Она просто сука. Никогда не забывай об этом. Никогда с ней не расслабляйся и не позволяй ей тебя трахать.

Неожиданно дверь кабинета Элейн распахнулась, и она выскочила из него, как чертик из табакерки. Суповой набор в красном костюме от «Шанель».

– Где моя сенсация?! – завопила она. От ее голоса лопались барабанные перепонки. – Кто из вас, ленивые свиньи, сделал хоть что-то для завтрашнего номера?

Все головы склонились к экранам компьютеров. Народ талантливо имитировал поглощенность работой, дергая «мышей» и колотя по клавишам. Лишь бы избежать взгляда Элейн. Но, как гиена, по запаху находящая в саванне свою жертву, она инстинктивно учуяла слабое звено.

– Тони! – пролаяла она редактору по шоу-бизнесу, который уже три недели не мог выдавить из себя ни одной приличной статьи. – Что у тебя есть для меня?

– Я сейчас занимаюсь этим делом с наркотиками, ну насчет Райана из «БойзРУ». – Тони очень старался говорить энергично и уверенно, но его голос заметно дрожал. – В школе он курил марихуану. Я жду звонка от его соседа по комнате.

Тони даже вспотел от страха. Устаревшая импровизация. Он ждал этого звонка уже месяц. Мне было видно, что Тони молится, чтобы Элейн не подошла к его компьютеру и не увидела на экране его резюме, которое он постоянно дописывал и шлифовал.

Глаза Элейн сузились. Она выглядела раздраженной. Но, к счастью для Тони, Элейн была способна сконцентрироваться на чем-либо не дольше, чем пятилетний ребенок. Она мгновенно забыла о нем и направилась в туалет.

Я пила свой растворимый аспирин и просматривала информационную листовку о знаменитостях, чтобы знать, кто из них приезжает в Лондон. Я притащилась на работу к середине дня, изнывая от чувства вины, с заготовленным объяснением по поводу посещения гинеколога, о котором вспомнила только сегодня.

Я знала, что Джеф не поверил ни одному моему слову, но слово «мазок» пугало его до смерти, поэтому он не стал докапываться до истины.

– Ну и ну, – выдохнула я. – Натали приезжает!

– Что за Натали? – заинтересовался Джеф.

– Натали Браун. Она играет в «Не звоните нам». Этот сериал идет по четвертому каналу.

– Никто не смотрит четвертый канал, – мрачно заметил Джеф.

Будь я в норме, я бы втолковала ему, что «Не звоните нам» – одна из самых рейтинговых «мыльных опер» в Америке, а Натали Браун – настоящая телезвезда. Но вместо этого я просто сказала:

– Ты прав. Никто не смотрит четвертый канал. Но я слышала, что этот сериал скоро пойдет по национальному телевидению.

И еще я не сказала Джефу, что знаю Натали Браун. В школе она была моей лучшей подругой, до того как поступила в драматическую студию, а затем уехала в Лос-Анджелес добиваться славы и богатства. На это ей потребовалось много времени, но в конце концов она получила, что хотела. Но я отлично понимала, если Элейн узнает, что я знакома с настоящей телезвездой, она потребует, чтобы я позвонила Натали и разузнала у нее кучу всего для «Слухов». Подробно, как она потеряла девственность, ее страдания от разрыва с мужем, как она страдает от того, что не может иметь детей. От каких пороков она поклялась избавиться на Новый год. Ее диету. Содержание ее мусорного ведра. Насчет последнего у Элейн был просто пунктик, которого я никак не могла понять. В любом случае моя жизнь превратилась бы в ад, как и жизнь Натали. Хотя мы с Натали не разговариваем уже больше десяти лет, я не готова напускать Элейн даже на своего злейшего врага. Я небрежно сложила листок и быстро сунула его в сумку, чтобы больше никто его не нашел.

В этот момент я услышала, что Элейн стремительно возвращается, и с ужасом поняла, что она смотрит прямо на меня. Неужели она прочла мои мысли?

– Линди, подними задницу и иди в мой кабинет. Дебби, ты тоже.

Что я сделала? Все смотрели на нас с Дебби со смешанными чувствами жалости и облегчения. Для них циклон пронесся стороной.

Мы с Дебби сели на белый кожаный диван, покорно ожидая приговора. Нас уволят? Или дадут премию? С Элейн никогда нельзя знать заранее.

– Что вам известно о Найгеле Нэпьере? – выпалила она.

– Ничего особенного, – призналась я. Найгел Нэпьер был ведущим дневных телепередач, последнее телешоу которого – «Вот моя собака!». И еще – он понемногу лысел. – А что он сделал?

– Ничего – пока! – Элейн наклонилась вперед, обнажив большую площадь грудных костей, что мне хотелось бы видеть. – Но он мне снился сегодня ночью.

– Правда? – Внутренний голос подсказывал мне, что ничего приятного меня не ждет.

– У тебя – всегда такие интересные сны, Элейн. – Дебби – первоклассная подлиза.

– Мне приснилось, что он покончил с собой, – торжественно объявила Элейн. – Что вы об этом думаете?

Очевидно, это был не риторический вопрос, потому что Элейн ждала ответа.

– Это очень странно, – вот лучшее, что я смогла из себя выдавить.

– Повесился, – продолжала она. – Не мог больше терпеть все эти мерзости. Решил поставить точку. Поэтому я хочу, чтобы вы обе поехали к нему, сидели и ждали.

Элейн смотрела на нас с Дебби не мигая и ждала нашей реакции. Но мы молчали.

– А чего нам ждать? – наконец не выдержала я неизвестности.

– Когда он это сделает! – Элейн стукнула кулаком по столу. – А когда он повесится, вы уже будете там. Готовые!

Значит, это все-таки случилось. Элейн окончательно рехнулась. Может, пора звонить в Службу спасения?

– Ты хочешь, чтобы мы поговорили с соседями? – спросила Дебби, открывая записную книжку. – Чтобы узнать, нет ли у него каких-нибудь признаков депрессии?

– Нет! Нет! – Элейн снова грохнула по столу кулаком. – Нет! Нет! Нет! Я не хочу, чтобы у нас перехватили такой материал. Ждите, пока он повесится, а потом опросите соседей. И его жену. У него есть дети?

– Кажется, две дочки, – неуверенно сказала я, вспоминая, как незадолго до этого фотографировала их на премьере Диснея.

– Прекрасно! Маленькие девочки. Они рыдают. Папочка умер! Много трагических снимков. Ну, чего вы еще ждете? Убирайтесь отсюда.

Мы вышли из кабинета, но не успели дойти до своих мест, как голова Элейн показалась в дверях и прорычала:

– И не возвращайтесь, пока он не покончит с собой! Дверь с грохотом захлопнулась.

– В чем дело? – спросил Джеф.

Джеф мне нравился. Он всю жизнь был газетчиком. Какие бы потоки Элейн ни извергала, для него это были капли росы. Джеф был в Афганистане. Его уже ничто не могло испугать. Раньше он работал редактором новостей – большой пост на Флит-стрит, – но шесть лет назад третий муж Элейн – он был похож на Адольфа Гитлера – бросил ее, и Элейн решила, что больше не желает видеть в своей газете «подонков с усиками». Поэтому она назначила Джефа художественным редактором в надежде, что он оскорбится и уйдет на пенсию. Из-за двадцатилетнего стажа Элейн было слабо его уволить.

Но Джефу было наплевать. Он в жизни не занимался фотографией, если не считать снимки в отпуске на Тенерифе, но если Элейн хотела, чтобы он работал художественным редактором, что ж, это ее выбор, его это не волновало. Особенно, если газета будет платить ему те же деньги. И самое удивительное, Джеф стал действительно хорошим художественным редактором. Может, он и не отличал объектив от смотрового окошка, зато он не выбирал нарочно единственный снимок на твоей пленке, который оказался не в фокусе или где пальма загораживала чью-то голову, чтобы громко возмущаться твоим непрофессионализмом и рассуждать о бездарностях, с которыми ему приходится работать. И чтобы добить Элейн окончательно, Джеф отпустил бороду. Словом, Джеф был моим другом.

Я простонала, положила голову на стол и закрыла ее руками.

– Ей сегодня приснилось, что Найгел Нэпьер совершил самоубийство, и она решила, что это обязательно случится. Она хочет, чтобы мы с Дебби поехали и сделали репортаж. Я думаю, она ждет от меня фото, на котором он будет висеть в петле!

– Поезжайте, остановитесь в дорогом отеле, походите по магазинам, сходите в парикмахерскую или куда там еще ходят девушки, прикладывайте все ресторанные счета к отчету, сделайте пару снимков его дома, чтобы доказать, что вы там были, а через пару дней, когда эта убогая сестра Нострадамуса забудет обо всем, возвращайтесь домой. И не забудьте взять пару дней отгула за вечернюю переработку.

– Но ведь это просто потеря времени, – простонала я.

– Конечно, – ответил Джеф. – Но надеюсь, ты не думаешь, что хоть что-нибудь из того, что мы делаем, имеет значение.

Когда Дебби закончила статью, над которой она работала, мы обе съездили домой, чтобы собрать вещи, в результате мы оказались на М1 как раз в час пик. Ничто так не поднимает настроение, как езда по Лондону в пробках. Дебби решила, что сегодня мы отправимся прямо в отель, а фотографировать повесившегося Найгела Нэпьера будем рано утром. На этот раз, покидая Эндрю, я чувствовала себя ужасно. Как только я закрывала глаза, то вспоминала преступный поцелуй, и мое виноватое подсознание начинало искать способ искупить свою вину перед бедным Эндрю. Я не могла отделаться от ощущения, что он обо всем знает. Не может быть, чтобы он просто не заметил бурю в моей душе. Так что, может быть, и неплохо, что я уезжала именно сейчас.

Я вытащила мобильник, чтобы позвонить ему (уже в третий раз за этот день).

– Привет, малыш.

– Привет, зайчик. Как ты себя чувствуешь?

– Уже намного лучше.

– Ты еще на работе?

– Нет, мы торчали в пробке на М6. Я звоню тебе, чтобы сказать, как я соскучилась по тебе.

– Я тоже соскучился. А когда ты вернешься?

– Я не знаю. Наверное, скоро. Поужинаешь пиццей?

– Откуда ты знаешь?

– Да так, догадалась. – Я не могла придумать, что еще сказать. – Ладно, хорошего тебе вечера. Не скучай.

– Не буду.

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Я отключилась. Стало легче, но не намного.

– Дебби, – спросила я, – вы с Йеном давно женаты?

– В мае будет уже десять лет.

– Не может быть! Я не думала, что вы вместе так давно.

– Ну, перед тем как пожениться, мы еще четыре года прожили вместе.

– Четырнадцать лет!

– Он вчера отлично потрудился, чтобы меня порадовать.

– Да?

Я была потрясена. Йен занимался строительными подрядами. Я пару раз его видела, но он не произвел на меня особого впечатления. Мне показалось, что он совсем не романтического склада.

– За все это время мы с ним не разлучались больше, чем на одну ночь, – сказала Дебби. – Йен не может дольше без перепихона, и я тоже.

Она хрипловато засмеялась. Я тоже засмеялась, чтобы не обидеть ее, но думала о своем. Я пыталась вспомнить последний раз, когда мы с Эндрю это делали. Может, на прошлой неделе? Нет. Он ложился очень поздно, потому что смотрел видео, к тому же мы ели мясо в чесночном соусе, а чеснок плохо сочетается с любовью. И вообще, мы оба работали допоздна.

Может, на позапрошлой неделе? Я ничего не могла вспомнить. Точно! После дня рождения Джил, в июне.

– Какое сегодня число, Дебби?

Она посмотрела на свой «Ролекс».

– Пятое июля.

Ничего себе! С тех пор прошло уже больше четырех недель. А я даже не заметила.

Найгел Нэпьер жил в огромном красивом доме в Элдерли-Эдж, в Чешире. Автоматические ворота, два «Мерседеса» на подъездной дорожке и магнолия перед фасадом. Для уволенного диктора совсем неплохо. Дебби проехала мимо очень медленно, щурясь, чтобы хоть что-то разглядеть через железную решетку и свои солнечные очки с диоптриями.

– Как думаешь, он дома?

– Мне плевать. Нам нужно развернуться и ехать домой. Это идиотизм.

– Что с тобой?

– Что со мной? А с тобой? Ты что, веришь в пророческие сны Элейн? Даже если это так, думаешь, это нормально – слоняться вокруг дома незнакомого человека и ждать, пока он покончит с собой? Что ты сделаешь, если мы будем проезжать мимо и увидим, что Найгел Нэпьер повесился на магнолии? Ты дождешься, пока он перестанет дрыгать ногами, затем соберешь всю семью и подпишешь с ними контракт на эксклюзивное право использования материала? Или побежишь его спасать?

Я была в бешенстве. Не могла поверить, что приходится вести такой идиотский разговор.

– Ну, наверное, это не совсем этично.

– Нет, это просто сумасшествие! Тут не о чем рассуждать. Не может быть, чтобы ты не понимала этого. Неужели тебе до такой степени хочется увидеть свою фамилию напечатанной в газете?

Мы объехали вокруг квартала и как раз поворачивали на улицу, где жил Найгел Нэпьер.

– Послушай, мы просто поставим машину, будем наблюдать за домом и ждать, пока что-нибудь не случится. Вот и все.

Дебби говорила со мной спокойно и ласково, как будто я была ребенком, который раскапризничался в магазине игрушек. Соблазняла меня пакетиком леденцов.

– Отлично. Как скажешь, – ответила я. – А когда его найдут мертвым и полиция начнет опрашивать соседей, не видели ли они чего-нибудь подозрительного в последнее время, они скажут: «Да, две странные женщины сидели в красном «Гольфе» у его дома всю последнюю неделю».

Пока я говорила, Дебби припарковалась напротив дома Найгела Нэпьера, выключила мотор и уставилась на дверь так, словно пыталась открыть ее с помощью взгляда. В соседнем доме шевельнулись занавески.

– Я позвоню Элейн, – сказала Дебби, доставая мобильник.

– Делай, что хочешь.

Я открыла журнал «Хелло!», валявшийся на заднем сиденье, и начала читать. Я в этом участвовать не собираюсь. По разговору Дебби с Элейн можно было решить, что мы шпионы, заброшенные за линию фронта. Надо признать, что это было правдой – в какой-то степени.

– Да, сейчас мы у его дома. На парковке две машины, но объект не появлялся.

Объект? Где она набралась этой чепухи?

– Нет, других журналистов здесь нет.

Удивительно! Особенно если учесть, что ничего не произошло. И вряд ли произойдет.

– Да, это наш эксклюзив. Пока. Если кто-нибудь появится из других изданий, мы найдем выход. Не волнуйся, Элейн, мы будем держать тебя в курсе.

Через десять минут я закончила рассматривать фотографии в «Хелло!» и заскучала. На заднем сиденье лежал «Стандарт», и я взяла его так осторожно, словно оттуда мог выпрыгнуть Ник собственной персоной. Когда я увидела его подпись под одним из снимков, я слишком испугалась, чтобы рассматривать фотографию. Я сдавленно вскрикнула и судорожно сунула журнал в сумку.

– Можно, – я возьму его на время? – спросила я у Дебби.

Она пожала плечами. Там было полно других журналов. Из них Дебби заимствовала идеи своих статей. Я заметила черно-белое фото угрюмого Брэда Питта на обложке чего-то с названием «Сливки» – что-то новое.

– Я этого раньше не видела, – сказала я, показывая Дебби журнал.

– Это новое издание. Я достала сигнальный экземпляр.

– Это американский журнал?

– Нет, кажется, английский.

Я полистала страницы с обычной мешаниной из кинозвезд, косметики и моды. На развороте они дали показ купальных костюмов, снятый на вершине вулкана в Бали. Модели выглядели, как инопланетяне на поверхности мертвой планеты. На фоне застывшей ядовито-желтой пены. Я посмотрела на подпись, чтобы узнать автора, и расстроилась, увидев фамилию парня, который учился в моем же колледже, курсом младше. Тогда его работы особенно не впечатляли, а теперь он освещает показ мод для нового журнала, а я фотографирую воображаемое самоубийство, потому что моя редакторша сошла с ума. Найдите десять ошибок на этой картинке.

Я вспомнила, как мы с Ником трепались о работе и как мне было стыдно за маразматические задания, которые я выполняла. Как бы мне хотелось небрежно бросить: «Ну да, я только что вернулась с Бали – фотографировала коллекцию купальных костюмов на вулкане» или: «Я уезжаю делать серию снимков подводного плавания с пингвинами на Галапагосских островах». А вместо этого: «Я сфотографировала содержимое шкафчика в ванной Ванессы Фелтц».

Дебби включила свой портативный магнитофон и принялась диктовать статью.

– Ничего на тихой трехполосной улице не предвещало страшной трагедии, которая должна была случиться с ее самым известным и самым ярким обитателем, – завела она. – Бывший диктор новостей и телеведущий Найгел Нэпьер называл эту улицу своим домом. Он жил здесь в своем роскошном особняке с шестью спальнями стоимостью два миллиона фунтов с женой и детьми – вставить их имена – такого-то возраста – узнать, сколько им лет. Их считали одной из самых счастливых пар в шоу-бизнесе, а ее и его «Мерседесы» с номерами НЭП1ЕР и НЭП2ЕР доказывали их привязанность друг к другу. Сад с ухоженными газонами и клумбами цветов был одним из его главных хобби наряду с гольфом и ужением рыбы – потом проверить. Перед домом он своими руками посадил глицинию.

– Это магнолия, – перебила я, сама не понимая, зачем мне это нужно.

– Блестящая карьера Нэпьера претерпела сильный удар в начале девяностых, когда он пострадал от обвинения в сексуальных домогательствах со стороны своей коллеги…

Вот оно наконец, подумала я.

– …очаровательной блондинки с ярко выраженными формами, ассистентки режиссера Тани Викери, которая в настоящее время ведет передачу «Позвони и получи деньги». Таня обвинила похотливого репортера в том, что он схватил ее за грудь и сказал, что хотел бы ее трахнуть. Он тут же уволился, чтобы не заставлять семью проходить через ужасы служебного расследования. В то время как карьера Тани резко пошла вверх, Нэпьер почти десять лет оставался в тени, энергично занимаясь благотворительностью. Однако в прошлом году он вернулся в шоу-бизнес с новой дневной программой «Вот моя собака!», в которой хозяева соревновались со своими питомцами.

«У старого пса еще не все зубы выпали!» – с гордостью провозгласил он.

Он имел в жизни все, поэтому соседи вчера спрашивали снова и снова: «Почему?» Почему Найгел Нэпьер решил покончить с собой так неожиданно и демонстративно, повесившись на ветвях своей обожаемой развесистой глицинии?

Будет обидно, если он примет снотворное. Тогда мне придется выкидывать все, что касается этого дерева, – добавила Дебби, выключая магнитофон.

Она могла делать это с закрытыми глазами, но я не могла глотать этот вздор ни при каких обстоятельствах. Каждый день, когда я раскрывала газету, я не уставала поражаться тому, какую чушь там печатают. Кто все это читает?

Конечно, мы занимаемся и модой, но о вулканах можно забыть. Наши модные страницы – просто не очень ловкий предлог, чтобы напечатать двойную полосу горячих красоток в красных прозрачных лифчиках из каталога. Если бы кто-нибудь купил мне такое белье, думаю, я бы заплакала. Мотивы Элейн были еще более прозрачны, чем их трусики. Секс служил Элейн решением всех проблем. Ничего удивительного, что наша газета называется «Слухи». Мы печатаем новости, только если они касаются кинозвезд, телезвезд, знаменитостей или секса. А лучше всего, чтобы поп-звезда занималась сексом с телезнаменитостью. Если бы в нас летела ядерная боеголовка, это было бы подано так: «Спайс герлз» демонстрируют, что они собираются носить во время ядерной войны». Или: «Взрыв через три минуты? Еще есть время для секса. Десять лучших советов, как испытать оргазм».

– Смотри, кто-то выходит из дома! – завопила Дебби. – Это он!

Сам Найгел Нэпьер шагал по своему чисто выбритому газону. Высокий, хорошо сложенный, около пятидесяти, в тренировочном костюме «Адидас», со спортивной сумкой в руках.

Мы с Дебби пригнулись.

– Что он делает? – прошипела она.

– Не знаю. Мне не видно, – прошептала я в ответ.

– Что будем делать?

– Не знаю. Почему мы шепчемся?

Мы услышали шум включенного двигателя, затем открылись ворота, и он выехал. Дебби выпрямилась и завела мотор.

– Ты ведь не собираешься ехать за ним? – Я почти умоляла.

– Конечно, собираюсь.

Ей это нравилось. Дебби Джиб – суперагент. Она обожала игру в плащи и кинжалы.

– О нет, – простонала я, выпрямляясь.

Дебби медленно тронулась с места и поехала за серым «Мерседесом» на расстоянии, которое ей, видимо, казалось безопасным, держа одной рукой руль, а другой сжимая магнитофон.

– Всего лишь за день до трагического самоубийства Найгел, как обычно, покинул свой дом в одиннадцать сорок семь утра, чтобы отправиться в местный спортзал, – диктовала Дебби. – Пока он доводил свое тело до полного изнеможения, никто не взялся бы угадать, какие мысли проносились в его голове. Сфотографируй его за рулем, – приказала она мне.

– Не могу, – соврала я. – Он едет слишком быстро. Все будет смазано.

К счастью, о фотографии Дебби знала столько же, сколько о ботанике. Меня тошнило. До сих пор я не отдавала себе отчета, до какой степени я ненавижу свою работу. Мы упорно преследовали Нэпьера до тех пор, пока мили через три он не свернул на стоянку у дорогого фитнес-клуба.

– Что будем делать? – прошептала Дебби. – Если мы поедем прямо за ним, это будет выглядеть подозрительно.

Она припарковалась напротив клуба, так что мы отлично видели, как Нэпьер вышел из «мерса» и зашагал к входу в клуб.

– Снимай! Сними его сейчас! – взвизгнула она.

– Мне нужно вставить новую пленку в фотоаппарат, – ответила я, открывая футляр и двигаясь как можно медленнее.

– Скорее! Скорее!

– Кажется, перемотку заело.

– Он заходит, он заходит! Какой ужас, ты его упустила.

– Не может быть!

– Так! Мы идем туда.

Дебби снова завела мотор и проехала на клубную стоянку.

– Пошли, – сказала она. – Нам нужна подходящая экипировка.

– Жизнь слишком коротка, – сказала я Джил. – Я знаю, что поступила правильно.

Тогда почему я в такой панике? Почему мне кажется, что я больше никогда не найду работу? Что моя жизнь кончена? Что никто никогда больше не согласится взять меня в штат? Эта гремучая смесь из Ника, Найгела и Тани Викери довела меня до точки.

– Я считаю, что это здорово, – сказала Джил. – Это очень хорошо для тебя.

– Правда? Ты не думаешь, что я сошла с ума?

– Нет. Ты ненавидела эту работу. Все это время ты только и делала, что жаловалась. Я рада, что ты уволилась. По крайней мере, ты перестанешь ныть. И хватит об этом.

Я обожаю Джил. Она всегда говорит то, что нужно. У нее потрясающая работа – в обувной фирме, в отделе по связям с прессой, – которую она любит и здорово делает. Но я все-таки считаю, что ее призвание в другом – она могла бы быть замечательным психотерапевтом.

– Хочешь еще вина? – спросила Джил.

Теперь вы поняли, что я имела в виду? Все, что она говорит, вовремя и к месту. Если бы я просидела в кухне Джил весь вечер, я бы вообще забыла о том, что стала безработной.

Я должна была предупредить об уходе за месяц, но у меня оставалось три недели отпуска, так что мне надо было отработать всего неделю.

– И что ты теперь собираешься делать? – спросила Джил.

– Я не знаю. Все, что я умею, – это фотографировать.

– Ну а что ты думаешь о какой-нибудь нормальной газете? Например, «Вечерний стандарт». Ты ее всегда читаешь.

– Да нет, туда меня не возьмут, – сказала я. – Им не нужны бывшие сотрудники «Слухов».

Не думайте, что мне самой не приходила в голову мысль о «Стандарте». Я представляла, как случайно встречаюсь с Ником: «О, привет, приятно снова увидеться». Нереально. Просто невозможно. Но Джил, конечно, ничего не знала о Нике. Многое меняется, когда выходишь замуж.

Когда мы обе были свободны, мы знали все о любовных приключениях друг друга. До последнего вздоха. После каждого уик-энда следовало подробное обсуждение по телефону: «Куда ты ходила? Кто еще там был? Или вы были только вдвоем? Что ты надевала? В чем был он? Вы ночевали у него или у тебя? А! Нормально. Что он сказал насчет этого? И что потом? Не может быть. И что из этого? Во сколько, он сказал, он звонил?» И так далее, и тому подобное.

Но теперь у Джил и Саймона двое детей, и с тех пор как мы с Эндрю поженились, в этих телефонных разговорах нет смысла. Хотя мне их не хватает. Но я не могу рассказать Джил о Нике больше, чем можно рассказать Эндрю. Конечно, она моя лучшая подруга, но было бы жестоко требовать от нее, чтобы она хранила такой секрет. Слишком большая ответственность. А вдруг она все-таки расскажет Саймону? Он тут же все разболтает Эндрю. Это так же верно, как то, что за ночью следует день. Мужчины не знают, что значит хранить секреты.

– А что ты думаешь о журналах? – спросила Джил. – Их тысячи, в один из них тебя могут взять на работу.

– Спасибо за то, что так веришь в меня, – засмеялась я.

– Ну ты же поняла, что я имею в виду.

– Да, поняла. Знаешь, на прошлой неделе я видела новый журнал, который мне действительно понравился.

Я всю неделю таскала на дне сумки с фотооборудованием журнал «Сливки», который взяла у Дебби, и в моем подсознании проросли посеянные им семена.

Я вытащила журнал из сумки и показала его Джил.

– Что ты об этом думаешь?

– А я его уже видела, – ответила она. – Он был у кого-то на работе. Там просто потрясающий раздел моды.

– Единственная трудность в том, – сказала я, – что я никого оттуда не знаю. Мне страшновато приходить к ним из ниоткуда.

– Но ведь ты не знала никого в «Слухах», когда шла туда, – заметила Джил.

– Правда.

Но тогда мне не было так страшно. Эти журналы на глянцевой бумаге пугают меня до смерти. «Слухи» – такая низкопробная газетенка, что я чувствовала себя выше ее уровня. Скорее, она не соответствовала моим стандартам, поэтому я была уверена в себе. Но такой уровень, как в этих блестящих журналах? Моя прическа не годится, моя одежда не годится, я хожу совсем не на те тусовки. Мой стиль жизни не соответствует этому блеску. У меня тусклая жизнь. И что я им покажу? Четыре года в «Слухах» составили такой портфель, который в «Сливках» даже под порог не положат.

– Может быть, мне лучше выбрать что-нибудь не такое грандиозное? – сказала я. – Один из журналов, которые читает моя мама, или что-нибудь вроде того. Например, «Отдохни» или «Мир садовода».

– А ты давно открывала «Отдохни»? – спросила Джил. – Теперь там пишут о соседях, нападающих друг на друга с кухонными ножами, и о мужиках, трахающих приятелей своих дочерей. На этом фоне «Слухи» можно считать журналом с такой высокой репутацией, как у «Вэнити Фер». Ты там и дня не выдержишь. Ведь ты хороший фотограф, поэтому должна набраться храбрости и пойти туда, куда действительно хочешь. Жизнь слишком коротка, ты же сама сказала.

Я уже говорила, но повторю еще раз: я обожаю Джил!

– Кстати, – сказала я, меняя тему, – знаешь, кто скоро приедет в Лондон?

– Кто?

– Натали.

Джил раскрыла глаза от удивления, а ее подбородок упал на грудь.

– Натали Браун?

Я кивнула.

– Черт побери! Ты собираешься с ней встречаться?

Я фыркнула:

– Вряд ли! Мы не разговаривали друг с другом раньше, когда она не была знаменитой, с какой стати она будет общаться со мной теперь, когда стала одной из самых высокооплачиваемых тележурналисток.

– Натали Браун, – задумчиво повторила Джил. – Знаешь, мне хочется ее увидеть. Она взяла у меня кассету «Пет шоп бойз» и так и не вернула.

– Она брала много вещей, которые никогда не возвращала, – напомнила я Джил.

– То, что надо! Фантастика! У тебя есть такие шестого размера? – спрашивала я у Джил, держа в руках пару вышитых шелковых тапочек.

– Мое! – завопила Холли довольно злобно, отнимая их у меня.

Она уже надела на одну ногу блестящую босоножку девятого размера, а на другую – сиреневую тапку с головой котенка. Самая юная в мире жертва моды. Наверное, это из-за того, что ее мама работает пиарщиком в обувной компании.

– Как мило, что Джеф разрешил тебе пользоваться студией, – сказала Джил. – Ведь ты у них больше не работаешь.

– Ну, теоретически я еще две недели должна отработать. И вообще, в воскресенье эта студия никому не нужна.

Я установила свет, расставила несколько золотых кресел и развернула розовую драпировку, которая заслужила одобрение Холли. Девочке исполнилось всего три года, но она оказалась более требовательной, чем все модели, с которыми мне когда-либо приходилось работать. Джил привезла всю любимую одежду и сумочки Холли и ее набор для рисования. Мы начали с демонстрации шелковых тапочек. Крошечные ножки Холли утонули в них, когда она важно вышагивала по студии, визжа от восторга. Я очень быстро отказалась от мысли говорить Холли, что ей делать и где встать. Мы давали ей обувь и ждали, что она сделает. Так получалось естественней.

– Ладно, а теперь надень эти синие туфли, – сказала Джил.

Холли расставила ноги, уперла руки в бока, подняла сердитую мордочку и твердо сказала маме:

– Нет!

Получился потрясающий снимок.

– Ну и ну, – засмеялась я. – А какой она будет в восемнадцать лет!

– Наверное, будет управлять нашей фирмой, – простонала Джил. – Надеюсь, она меня не уволит.

Мы с Джил весь день гоняли чаи и хохотали, а Холли взяла на себя команду фотосъемкой, меняла платья, чтобы они подходили к туфлям, и выбирала соответствующую крошечную сумочку. Для нее все это было большой игрой в переодевания, которая ей ужасно нравилась. И мне тоже. Я уже не помнила, когда в последний раз снимала просто для развлечения или фотографировала кого-нибудь, кто бы был в таком восторге от съемок. Я еще не отнесла пленку в лабораторию, а уже знала – все будет отлично.

Когда я познакомилась с Натали, она уже была звездой. Я увидела ее, когда в первый раз пошла в школу. Она прощалась с мамой. Когда я представляю себе эту картину, я снова вижу ее в голубом костюмчике и ее маму в облегающем шерстяном платье цвета морской волны, которое повторяло все соблазнительные линии и изгибы ее тела, курящей сигарету через черепаховый мундштук.

Но, скорее всего, этот образ сложился позднее: ни одна мать не оденется таким образом, провожая ребенка в школу. Даже мать Натали, которая работала моделью. Но сияние успеха окружало Натали уже тогда. Может быть, потому, что она держала спину чуть прямее, чем другие девочки – ее водили на уроки балета с трех лет, – или потому, что серебряная заколка, державшая ее блестящие темные волосы, была из взрослого, модного мира, или потому, что ее серьезные голубые глаза под бровями идеальной формы смотрели на пугающий большой мир с непоколебимой уверенностью. Но, как бы то ни было, она меня околдовала. Я сразу бросилась занимать место за ее партой, пока меня никто не опередил.

Натали была единственным ребенком у своих родителей, отец с ними не жил, у нее был серый кролик по кличке Флэш, и она собиралась стать балериной, когда вырастет.

Натали решила, что будет забавно, если тыкать мне в бок остро заточенным карандашом, но, когда выяснилось, что я не взвизгиваю, ей стало скучно, и она переключилась на других одноклассников. После этого мы ни разу не подрались.

Она решала, в какие игры нам играть, с кем дружить, с кем враждовать, а перед кем задирать нос. Я надеялась, что хотя бы капелька ее очарования перейдет ко мне. Когда я научилась писать, одним из первых предложений, которое я накорябала под рисунком, изображавшим Натали в виде синего треугольника, украшенного драгоценностями, было: «Моя лучшая подруга – Натали Браун».

Это Натали назвала меня Линди. Она заявила, что Линда – слишком обыкновенное имя, и если я хочу быть ее подругой, то у меня должно быть такое имя, какого нет ни у кого. Несколько недель я была Линдереллой, но это быстро надоело. Мы вместе учились кататься на велосипеде в саду у Натали. Читали книги о балете. Мы обмеряли себя сверху донизу и записывали результаты в тетрадку. Мы поклялись: если толщина мизинца станет больше, чем полдюйма, мы немедленно сядем на диету. Нам было всего по семь лет, и этот показатель казался нам таким же жизненно важным, как и все остальные.

Мы одновременно переболели свинкой. Смеялись над одними и теми же шутками в телешоу. Целый год разговаривали между собой на своем шифрованном языке, приводя всех окружающих в бешенство и катаясь от хохота. Тренировались в поцелуях, целуя руки друг друга, и потом выставляли оценки по десятибалльной системе, как в фигурном катании. Воровали в «Бутс» лак для ногтей. Мы упросили мам послать нас в одну среднюю школу, чтобы не разлучаться. Время от времени Натали пропускала занятия: она уже тогда работала моделью. Постеры с ее изображением висели в супермаркете. Она улыбалась, собираясь откусить кусок большого румяного яблока. Это была рекламная кампания здоровой пищи.

Естественно, Натали первая в нашем классе начала носить лифчик. Сама она оставалась стройной, как тростинка, но ее грудь была предметом восхищения всех мальчиков в школе. Но Натали, в отличие от всех нас, казалось, совсем не интересовалась мальчиками. Может быть, из-за того, что она знала, что они всегда будут в ее распоряжении и не потребуется никаких усилий с ее стороны, чтобы заполучить того, который ей понравится. В то время как мы сидели на диетах, мучили свои волосы экзотическими прическами, раскрашивали лица, как североамериканские индейцы, и одевались, как клоунессы, чтобы мальчики обратили на нас внимание, Натали абсолютно ничего не делала, и они все были от нее без ума.

У нее дома мы снова и снова смотрели на видео «Кабаре». Мы выучили наизусть каждую реплику и каждое па. Мы утащили наверх табуретки из их кухни и устроили клуб «Кит-Кат» в спальне Натали.

В четырнадцать лет она решила, что не хочет быть балериной. Натали собиралась стать кинозвездой и начала два раза в неделю после школы ходить в драматическую студию. Она объявила об этом с той же уверенностью, с которой говорила и делала все остальное. Когда Натали сказала нашему преподавателю географии, что ей не нужно учить вулканическое породообразование, потому что она собирается стать кинозвездой, он даже не возразил. Как и все остальные, мистер Нейлор был чуть-чуть влюблен в Натали. Когда она заговаривала с ним, он краснел.

Несколько месяцев я ходила с ней на уроки драмы, но была такой застенчивой, что для меня это было пыткой. Когда мы становились в кружок и пели, я опускала глаза в пол, чтобы ни на кого не смотреть. Главной частью каждого урока была импровизация. Преподаватель выбирал пару, они вставали посреди класса и изображали, например, мать и сына, спорящих по поводу того, когда он должен возвращаться домой. Или двух пенсионеров, ругающих молодежь. Когда я наблюдала за моими сокурсниками, то умирала от ужаса, что меня вызовут на следующей неделе. Когда же моя очередь все-таки наступала, я стояла столбом, а во рту все пересыхало, и я едва могла говорить. Я что-то еле слышно бормотала, мечтая только о том, как бы снова оказаться на своем месте. После этого наблюдала, как то же упражнение проделывала Натали, и думала, что она не так уж хороша.

– Современные дети! Они не знают, что такое уважение. Вечно включают музыку на полную громкость и зашвыривают мячи в мои клумбы! И никогда не извиняются!

Сплошные штампы, детский лепет, но Натали, казалось, этого не замечала. Она стояла выпрямившись и говорила все это со своей ровной северолондонской интонацией, как будто играла в пьесе Шекспира в Национальном театре. Она даже не представляла, что такое неуверенность в себе.

Натали встречалась со многими ребятами из драматической студии. Если парню везло, она бросала его через месяц или даже через два, когда он ей надоедал. Обычно у них находился приятель для меня, и мне никогда не казалось странным или необычным, что мой партнер все время боролся со своим другом за внимание Натали и совершенно меня игнорировал. Мне это казалось естественным. Я так же стремилась завоевать внимание Натали, как и они.

И вот теперь она приезжает в Лондон. Могу ли я рассчитывать на одолжение с ее стороны в память о старых временах? Вспомнит ли она вообще, кто я такая?

Кому: j.zweig@artisticlicense.com

Дорогой Джонатан!

Я хотела бы провести фотосъемки вашей клиентки, Натали Браун, для журнала «Сливки». Как вы, может быть, знаете, «Сливки» – новый английский ежемесячный журнал, рассчитанный на аудиторию от 18 до 35 лет. Я отправляю вам по почте первый номер этого журнала. Если Натали заинтересует мое предложение, это послужит популяризации в Англии следующих серий «Не звоните нам». Я почти на сто процентов могу гарантировать ей обложку.

Хочу добавить, что я старая подруга Натали и…

На следующее утро по дороге к метро, когда я проходила мимо стендов с газетами, имя Найгела Нэпьера бросилось мне в глаза с первой страницы «Слухов». Никакой статьи – только анонс:

«Почему собачится Найгел Нэпьер? Читайте на 4-й и 5-й страницах».

Значит, они его все-таки достали?

Да. Но не так, как я ожидала. Я полистала газету и увидела фотографию Дебби Джиб, смотрящую прямо на меня. Ее серьезное, озабоченное лицо словно говорило: «С глубоким прискорбием я вынуждена сообщить вам эту ужасную новость, дорогие читатели. Но все же…»

И здесь был Найгел Нэпьер. И миссис Нэпьер. На пляже во Флориде с детьми и подписью: «Я и моя собака». Миссис Нэпьер совершила самый большой, по меркам желтых газеток, грех: обладая излишним весом, она надела бикини. И, не сомневайтесь, она была жестоко наказана.

Они даже потрудились и обвели в кружок несколько жировых складок на ее животе. Видимо, для тех читателей, которые не отличаются быстротой ума (большинство нашего контингента). Художественный отдел превзошел самого себя – обычно они не достигают таких творческих высот при подготовке иллюстраций. За все время войны на Балканах они не напечатали ни одной карты. Им не пришло в голову, что нужно показать читателям, где находятся эти самые Балканы. Какая, в самом деле, разница?

Но сейчас дело посерьезнее. Они поймали толстуху. Общая тревога! Бей во все колокола!

В небольшой рамке в углу наш автор по вопросам здравоохранения – по два цента за слово – предупреждал нас об опасностях ожирения. Миссис Нэпьер подвергала себя риску сердечных заболеваний, остеопороза, рака и безвременной смерти.

Но она даже не была толстой! Я просто кипела от злости. Для женщины сорока восьми лет она была в прекрасной форме. Кроме того, у нее потрясающие ноги, хотя их не обвели в кружочек. Если бы я так выглядела в бикини в сорок восемь лет, я бы горя не знала.

На пятой странице было фото Найгела, злобно бросающегося на камеру. Он, видимо, побил Питера, нашего фотографа. Да, этого газета ему не простит. Даже если они не обвинят его в оскорблении действием, Элейн, наш обожаемый фюрер, наверняка напустила уже целую орду репортеров на его дом в Чешире, где они самоотверженно роются в его помойных баках. И абсолютно уверены в правоте своего дела: ведь они справедливо отомстят этому злому, жестокому человеку и сделают мир лучше.

Дебби лопнет от восторга: ей удалось напечатать свою сенсацию. Не говоря уже о бесплатном отпуске во Флориде. Я была отлучена от этих жизненных благ.

Мы договорились встретиться в «Айви» в час. Я нарочно приехала в час десять, но Натали, конечно, еще не появилась. Когда я сказала официантке, что встречаюсь здесь с Натали Браун, она посмотрела на меня очень недоверчиво, но все-таки провела к угловому столику. Я заказала джин с тоником и принялась считать цветные ромбы в витражах окон, чтобы не сидеть без дела в ожидании Натали.

Кожу на моей голове еще жгло от едкой краски, которую ей пришлось претерпеть этим утром. При мысли, что я увижу Натали, я ударилась в панику. Если не считать моего нового платья из «Манго», в которое я сегодня вырядилась, в моем гардеробе не было ничего подходящего для обеда с блестящей телезвездой. Натали, наверное, больше тратит на маникюр за месяц, чем я за год на одежду.

И мои волосы никуда не годились. Я так давно собирала их в конский хвост на затылке, что даже не представляла, как теперь причесываются. И еще цвет. Какого они должны быть цвета? С моими тусклыми волосами мышиного цвета я не могла встречаться с Натали.

Я хотела, чтобы Натали думала, что у меня все в полном порядке. Я не хотела, чтобы у нее создалось впечатление, что моя жизнь пошла под откос из-за того, что мы больше не подруги. Конечно, больше всего мне требовалась пластическая операция – удалить накопившийся там и сям жир и приподнять скулы, но для этого не оставалось времени. Поэтому я записалась к парикмахеру на стрижку и окраску. Мои новые торчащие вверх рыжие волосы обошлись мне в целое состояние, да еще я соблазнилась и на выходе приобрела специальный бальзам для волос. Оказалось, что, когда транжиришь деньги, не имея работы, это очень поднимает настроение.

А когда я направлялась по Вест-Энду к ресторану, любуясь своим отражением в каждой витрине, я заметила пару серебряных кроссовок «Найк», точно таких же, как у Атланты, и, не задумываясь, купила их по кредитной карте. Видишь, какая я крутая, Натали? Я покупаю обувь, даже не глядя на ценник. Только подписывая чек, я увидела, что купила обувь для тренировок за сто тридцать фунтов, и чуть не хлопнулась в обморок.

Я никогда не была в «Айви», и меня потрясло, когда я увидела живого Мартина Маккачина, уплетающего пастуший пирог. А там у окна? Неужели это в самом деле Джейми Тиксон?

Я заметила, что наступило молчание и все повернулись к двери. Это появилась Натали.

Репортер из «Дейли экспресс» коснулся ее руки, когда она проходила мимо его столика.

– Как приятно снова с вами увидеться, – промурлыкал он.

Но я готова была держать пари, что он в жизни с ней не встречался.

– Ты, наверное, уже сто лет меня ждешь? – спросила она.

Когда я вскочила со стула, у меня была всего секунда, чтобы увидеть блеск ее темно-каштановых волос, искорки в голубых глазах и элегантный шоколадный брючный костюм, потому что я неожиданно залилась слезами, обнимая ее.

– Господи, какая же ты маленькая! – воскликнула я. Я могла бы сосчитать ребра на ее спине, даже сквозь дорогой трикотаж. – От тебя совсем ничего не осталось!

– Не могу поверить, что это действительно ты!

Люди оборачивались и беззастенчиво смотрели, как мы обнимаемся, сжимая друг друга изо всех сил. Разговоры стали громче. Мы с Натали смотрели друг на друга, пытаясь привыкнуть к произошедшим с нами переменам.

– Ты давно такая рыжая? – спросила она.

– Давно. Уже много лет, – соврала я. На самом деле прошло не больше часа. – А ты давно такая худая?

– С тех пор, как приехала в Лос-Анджелес. Я уже десять лет на диете.

– Ты выглядишь намного меньше, чем по телевизору. Извини, я говорю глупости. Но ты выглядишь потрясающе.

– Ты тоже. Ты действительно хорошо выглядишь. Просто цветешь.

– Наверное, это действие свежего воздуха Лондона, которым я постоянно дышу.

– Думаешь? Не могу поверить, что мы снова вместе.

– Я тоже. Ты долго пробудешь в Лондоне?

– Не очень. Наш последний съемочный день в конце августа. Не знаю, на сколько мы после этого еще задержимся. Мы, может быть, заедем в Испанию, чтобы повидать маму. Макс с ней еще незнаком.

– А что твоя мама делает в Испании?

– Она снова вышла замуж. Они живут там уже шесть лет.

Наступило молчание, которое могло стать очень неприятным, но Натали предложила:

– По-моему, мы должны выпить шампанского, как ты считаешь?

– Думаю, мы этого заслуживаем.

Натали заказала «Лоре-Перье», которое принесли в серебряном ведерке.

– За что будем пить? – спросила она.

– За нас. За старую дружбу.

– И за начало новой.

– Ой! Я, кажется, опять заплачу.

Энергичный швейцар-австралиец осмотрел меня с ног до головы, словно решая, стоит ли снова предпринимать усилия по толканию вращающейся двери для такой незначительной особы, как я. Трудно себе это представить, но он даже не понял, сколько стоили мои кроссовки.

– Соедините меня, пожалуйста, с номером мистера Огилви, – попросила я дежурную, блондинку с бровями идеальной формы. – Номер 910.

Я наклонилась, чтобы понюхать огромный букет из экзотических цветов, и оттуда вылетело большое облако желтой пыльцы, которое тут же опустилось на прекрасно отполированную деревянную крышку конторки.

– Извините, но номер не отвечает, мисс.

– А… – Я посмотрела на часы. Было всего несколько минут девятого. – Вы не могли бы попробовать еще раз? Может быть, он был в душе?

Я слегка помахала на пыльцу рукой, стараясь развеять ее хоть немного.

Девушка набрала номер еще раз, и я слышала, как звонил телефон на другом конце. Я слегка запаниковала. Не мог же он просто уехать без меня? Как бы он уехал? Он даже не знал, куда ехать.

Я почувствовала, что кто-то берет меня за руку, и подпрыгнула от неожиданности. Я решила, что это цветочная полиция.

– Привет, Рыжик!

Это был Макс.

– О, привет!

Он поцеловал меня в щеку.

– Я как раз завтракаю. Я решил, что лучше пойду и найду тебя. Ты уже ела?

– Выпила только чашку кофе, – сказала я.

– Тогда присоединяйся ко мне.

Когда мы входили в лифт, Макс объяснил:

– Мы платим за два завтрака, но Натали всегда убегает на рассвете, поэтому ты можешь позавтракать вместо нее. Сегодня ты будешь моей женой, – шутливо предложил он.

Он занимал уютную угловую кабинку в зале на втором этаже. На столе у его тарелки лежала книга о ста церквях и толстый каталог «Мода-2001». Не успела я сесть за столик рядом с ним, как у моего плеча появился официант.

– Чай или кофе, мадам?

– Кофе, пожалуйста.

– Закажете что-нибудь?

– Если можно, принесите мне яичницу и грибы.

– Конечно, мадам.

– Хочешь круассан, дорогая? – спросил Макс, скорее для официанта, чем для меня, и протянул мне хлебную корзинку.

– Спасибо, милый, – ответила я, стараясь не рассмеяться. – Я уверена: в этом отеле все знают, что ты здесь с Натали, – прошептала я, когда официант отошел. – Не думаю, что ты кого-нибудь обманешь.

– А может, у меня две женщины, – не сдавался Макс. – Может, у меня наверху в чемодане целый букет женщин.

– Наверное, они надувные? – спросила я.

– О! Я вижу, ты с ними уже встречалась, – сказал Макс.

Во время еды он листал каталог, недовольно качая головой.

– В чем дело? – спросила я его.

– Все это ни к черту не годится, – вздохнул Макс. – У них нет харизмы. У них абсолютно нет харизмы.

Он раздраженно захлопнул каталог и презрительно отодвинул его в сторону.

Может быть, сейчас самое подходящее время, чтобы спросить, решила я.

– Знаешь, «Сливки» – это журнал, в котором я работаю, – они хотели бы, чтобы я сфотографировала и тебя. Архитектура у них одна из основных тем. Ты не будешь возражать, если я сегодня сделаю несколько снимков? Я захватила свой фотоаппарат, но если ты против, то так и скажи.

– Что ты, я обожаю, когда меня фотографируют. Сними меня сейчас!

Он вставил себе в глаза серебряные ложки так, чтобы черенки торчали в разные стороны, получилось похоже на очки Элтона Джона.

Когда мы закончили завтракать, Макс позвонил Винсу и попросил подать машину – белый «БМВ» с кожаной обивкой. «Девушка может к этому привыкнуть», – решила я. На выезде из Лондона Винс включил «Загадочные годы» Саймона Майо по «Радио-1», и Макс громко и уверенно подпевал, хотя эти песни слышал в первый раз.

– «…Теперь, когда грузовики не ездят, тебе только хуже…»

Это было одновременно забавно и ужасно.

– «…Надеюсь, я покошу! Пока не умру!»

– Ты хотя бы знаешь слова? – спросила я с веселым отчаянием.

– Вроде нет.

– А что насчет мотива? Ты знаешь мотив?

– Пока нет. Но только представь, каким я стану к отъезду.

С Максом все превращалось в шутку. Он был совсем как самый хулиганистый мальчишка в школе, которого никогда не наказывают, потому что учителя в глубине души его обожают. Он придумал игру под названием «Угадай этот фильм». Нужно было каким-то образом намекнуть отгадывающему на наиболее яркие приметы задуманного фильма.

Он обхватил мое лицо руками и растопырил пальцы.

– Угадай этот фильм! Угадай этот фильм! – кричал он, пока я выворачивалась, чтобы вдохнуть.

– «Чужой»! – засмеялась я. – Это слишком просто. Теперь моя очередь.

Я схватила его за ботинок и подняла ногу вверх.

– Ой! Я не знаю. Я не знаю. «Крестный отец»? – предположил он.

– Не смеши меня.

– «Бегущий по лезвию бритвы»!

– Отгадывай еще! – Я так смеялась, что с трудом выговаривала слова.

– «Челюсти»!

– Ты даже не пытаешься!

– «Моя левая нога»! – наконец победно закричал он.

– Отлично!

– Так. Я выиграл очко.

Он схватил мою ногу, разул ее и поднял ступню вверх.

– Это только что было. Это «Моя левая нога», – сказала я.

– Неправильно!

– Ну, я не знаю. Даже не представляю. «Американский психопат». Я сдаюсь.

– «Тутси», – сказал Макс. – Я снова выиграл.

– Рада за тебя!

Шоссе М4 проносилось мимо, мы с Максом хихикали на заднем сиденье, как парочка подростков, а Винс время от времени неодобрительно покачивал головой. У Тонтона мы свернули с М4, и я принялась изучать дорожные атласы. На полпути к Майнхеду я попросила Винса свернуть на одну из дорог, ведущих в Эксмур.

– Я не очень хорошо знаю дорогу, – сказала я, рассматривая карту, – но, как только мы повернем на Саймонбат, все будет нормально.

Мы ехали по узким дорогам без указателей, мимо крытых соломой коттеджей и высоких живых изгородей, на которые Макс смотрел с благоговением.

– Это потрясающе, – сказал он.

– Самое лучшее еще впереди, – заметила я. – Винс, по-моему, здесь нужно повернуть налево, тогда после поворота направо мы попадем на главное шоссе.

Мы еще немного покрутились, и перед нами появилась дорога, ведущая прямо в сердце Эксмура.

– Какая красота! – сказал Макс. – Останови машину.

Он выскочил из автомобиля и начал восторженно осматриваться.

– Просто невероятно, – сказал он наконец.

Я набрала полные легкие свежего эксмурского воздуха. Солнце светило прямо на нас, голубое небо украшали редкие, словно нарисованные, белые облачка. Зелень и пурпур вереска простирались вокруг нас в бесконечность. Это было похоже на сказку.

– Мы можем дальше пойти пешком? – спросил Макс.

– Зависит от того, куда мы хотим прийти. Это огромная вересковая пустошь.

– Но на этот холм мы можем подняться?

– Можно попробовать.

– Ты пойдешь с нами, Винс?

– Нет, я тут разомну ноги. Я не люблю ходить пешком, – ответил Винс, обрадованный возможности отдохнуть от нас. – Я останусь здесь, у машины, сэр, если вы не против. Я поставлю ее немного дальше у ворот, чтобы убрать ее с дороги.

Но мы с Максом уже шли по полю. Вереск был выше колен, но мы заметили немного дальше темную полосу тропы и направились туда.

– Здесь замечательно, – сказал Макс. – Ты часто сюда приезжаешь?

– Не так часто, как хотела бы. Я бы с радостью уехала из Лондона и жила здесь, но тут нет никаких перспектив в смысле работы.

– Именно здесь я бы поселился, если бы жил в Англии, – согласился со мной Макс.

Мы шли и шли, пока не достигли вершины холма. Там мы уселись на камень и впитывали все это великолепие, гордясь тем, что догадались взобраться сюда. Мы чувствовали себя как школьники, прогуливающие уроки.

Вокруг не было ни одного человека. Только пара овец паслась вдалеке. Какая-то птица – мы дружно решили, что это ястреб, – описывала круги высоко в небе. Было так спокойно и тихо, словно мы остались на земле только вдвоем.

Настоящий рай.

– Теперь, когда мы с тобой остались наедине, – сказал Макс, – ты должна рассказать мне все секреты Натали. Правда, что она была в школе страшно некрасивой, прыщавой девицей в очках?

– Хотела бы я, чтобы так было! – засмеялась я. – Но она была точно такой же, как сейчас. Не думаю, что я видела у Натали за всю жизнь хотя бы один прыщик. Иногда она делала вид, что это так, просто чтобы быть как все, но мы ей не верили. Почти год она носила скобки на зубах, но ей это даже шло.

– Держу пари, вы с ней постоянно спорили из-за парней.

По его дразнящему тону я поняла, что Натали не рассказала ему всю историю с Ричардом. Что ж, не было смысла касаться этого сейчас.

– Один или два раза, – улыбнулась я. – Но никакой конкуренции на самом деле и в помине не было. Все были влюблены в Натали. Она всегда могла без особых стараний получить любого. Но мы были тогда еще детьми и не заводили серьезных отношений.

– А ты? Ты тоже могла получить любого, кого хотела?

Приближающийся стук копыт спас меня от ответа на этот вопрос: за нами появились два всадника, и мы поспешно отскочили, чтобы убраться с тропы.

– Спасибо! – прокричали они, удаляясь.

– Спасибо, что привезла меня сюда. Я даже не представлял, что может существовать что-то подобное, – сказал Макс. – Это самый лучший момент во всей поездке.

– Не за что, – ответила я.

Здорово, что мы сюда приехали, и Макс – отличная компания. Я была так счастлива, что мы с Натали снова будем дружить. А значит, мы с Максом тоже станем друзьями, и отлично, что у нас возникла эта возможность получше узнать друг друга.

Я достала фотоаппарат и сняла Макса в центре вересковой пустоши на черно-белую пленку, чтобы передать контрастность ландшафта. Макс совершенно не стеснялся камеры. Он смотрел прямо в объектив, как будто это он снимал меня, а не я его.

– А можно где-нибудь здесь пообедать? – спросил он.

– Я знаю очень неплохое место, – сказала я, и мы пошли вниз по дорожке обратно к машине, в которой дремал Винс.

Я повела их в маленькую закусочную в Эксфорде и заказала рыбу, картофель и горошек для всех и коку для Винса. А потом попросила Макса взять мне лагер[5] и хохотала, слушая, как он пытается выговорить это со своим американским акцентом.

– Я должен позвонить Натали и рассказать ей, что я ем рыбу с картошкой в Эксмуре, – сказал Макс.

Он достал свой сотовый телефон и нажал несколько кнопок, но ничего не случилось.

– Это американский телефон? – спросила я у него.

– Нет, английский. Компания взяла их для нас в аренду на время съемок, но он не работает.

– Думаю, сюда не доходит сигнал, – сказала я. – Мы ведь на краю света.

– Да? – сказал Макс. – Тогда, наверное, лучше послать ей открытку.

Мы сидели на солнышке у реки и обедали. Макс соскребал кляр со своей рыбы и скармливал его воробьям, которые расселись на нашем столе и, не стесняясь, заглядывали нам в тарелки.

– Давайте, пичужки, – ворковал он. – Хорошо прожаренная мука. Ням-ням. Посмотрим, как вы взлетите после такой еды.

Я полистала книгу по архитектуре, которую Макс захватил с собой.

– А какие дома ты проектируешь? – спросила я его. Я только сейчас поняла, что не имею об этом никакого представления.

Макс достал ручку и быстро сделал несколько набросков на обратной стороне салфетки.

– Вот это – торговый центр в Штутгарте с вращающимся рестораном на крыше. Это – художественная галерея во Флориде – она немного похожа на ракету. А это административное здание в Ванкувере.

Я смотрела на его рисунки: уходящие в небо здания с конусообразным верхом, и не смогла сдержать улыбки.

– Тебе не кажется, что они все по форме напоминают фаллос? – заметила я.

– У этого в Ванкувере еще две круглые стоянки для машин, – ответил Макс.

Он взял салфетку и дорисовал две круглые детали по обеим сторонам небоскреба.

– О, теперь я всегда смогу узнать твои работы, – поддразнила его я. – Оказывается, это ты тот парень, который рисует на внутренней стороне дверей в туалетах. Я и не представляла, какой ты знаменитый.

– Я хотел покрыть крыши стоянки искусственным мехом, но это оказалось нерентабельно, – объяснил Макс.

– Какая жалость! Я бы с удовольствием полюбовалась таким зданием.

– Я получал призы за эрекцию, – гордо заявил он.

– Ни капли не сомневаюсь, – засмеялась я.

Он вел себя возмутительно, но в него нельзя было не влюбиться!

После обеда мы поехали в Уинсфорд – всего за несколько миль, чтобы Макс мог взглянуть на местную церковь.

– Этот портал скорее всего норманнского периода, а алтарь, я уверена, тринадцатого века, – небрежно объясняла я, когда мы шли по дорожке. Я успела заглянуть в его книгу, пока он ходил в туалет. – А все остальные решения – вертикальны.

Я абсолютно не понимала, что все это могло значить, но мне нравилось, как это звучит.

Я ходила за Максом по пятам, пока он исследовал амвон, относящийся к эпохе Якова I, и круглую норманнскую купель, а потом мы бродили по церковному кладбищу и рассматривали надгробные плиты. Обычно кладбища нагоняли на меня тоску, но это располагалось на высоком холме с чудесным видом на долину внизу.

– Я хотел бы, чтобы меня здесь похоронили, – сказал Макс. – Здесь совсем не так тоскливо быть мертвым.

– Как скажешь, – отозвалась я с пониманием.

– А теперь ты покажешь мне ту самую церковь?

– Иди за мной, – сказала я.

Мы вернулись к машине и доехали до Порлок-Уие, и там я поразила Макса своим умением ориентироваться, проведя его по незаметной тропинке за закусочной, которая поднималась на холм.

– Туда нужно идти около часа и столько же обратно. Ты готов к этому?

Что за глупый вопрос, Макс был готов к чему угодно.

По пути мы встретили двух спортсменов, но в основном шли в одиночестве. Ноги скользили по опавшим листьям, но мы поднимались все выше. Макс рассказал мне, как он начал заниматься архитектурой. Сначала он хотел стать художником-мультипликатором, но еще в школе победил в конкурсе, на который послал свой проект просто шутки ради. Он нарисовал посадочную площадку для первой марсианской колонии, но теперь это киноцентр в Нью-Джерси.

Я поскользнулась на прелых листьях, но Макс поймал меня за руку.

– Осторожно!

Он продолжал держать мою руку, чтобы помочь спуститься с холма, и так мы шли, держась за руки и громко болтая.

Как только мы вышли на ровное место, я сказала:

– Спасибо, теперь я не упаду. – И отпустила его руку, надеясь, что не покажусь ему грубой.

Церковь Кулбоун длиной всего тридцать пять футов. Эта самая маленькая и самая старая церковь во всей Британии стоит в уединенном месте на берегу реки. Я чувствовала себя слегка виноватой из-за того, что привезла сюда Макса. Мы с Эндрю открыли это место, когда праздновали свою вторую годовщину. Не свадьбы, а… Ну вы понимаете. Эндрю тогда заказал для нас номер в большом сельском отеле. Это был его подарок мне. И эта церковь стала с тех пор нашим общим секретом.

Ладно, хватит, в конце концов, она же есть в книге Макса. Это не наша с Эндрю собственность.

– Это поразительно, – сказал Макс, входя туда, где люди более шести веков преклоняли колени в молитве.

– Настоящее святилище, правда? – заметила я.

Я фотографировала Макса, пока он изучал мельчайшие детали и вчитывался в надписи на древних надгробных плитах. А потом, в качестве завершающего аккорда, я повела его на другую сторону речки. Там стоял небольшой навес, под которым можно было выпить по чашке чая с печеньем. Чай здесь нужно было готовить самим, а рядом стояла коробка для пожертвований. Пакетик с заваркой стоил десять пенсов, печенье – пятнадцать. Макс оставил десять фунтов!

– Это самое лучшее во всей поездке в Европу, – снова повторил Макс. – Не могу даже сказать, как я тебе благодарен.

Мы сидели и молча пили чай, смотря на воду и ощущая гармонию со всем миром. Что могло быть прекраснее этого момента?

– Ну а что насчет тебя? Каким ты был в школе? – спросила я.

– О! Я был толстым очкариком, которому постоянно швыряли песок в лицо.

Я засмеялась.

– Рассказывай! С внешностью викинга и ростом метр восемьдесят пять.

– Ну если быть точным, то метр восемьдесят восемь. Я был дохлым заученным ботаником, который вечно читал комиксы и фантастику. Жил в выдуманном мире. И единственным ребенком во всей Флориде без всяких признаков загара, потому что никогда не гулял. Если бы кто-нибудь бросил мне футбольный мяч, думаю, я бы упал в обморок. Иногда я мечтал, чтобы мы переехали на Аляску, чтобы мне перестали твердить: «Пойди поиграй на улице».

– Все это очень грустно.

– Ужасно грустно, правда? – хихикнул Макс. – Я был трагической фигурой.

– И что дальше?

– Когда мне было семнадцать лет, умер мой отец. Как-то утром он брился и упал замертво. Это был сердечный приступ.

– Я тебе очень сочувствую.

– Я страшно испугался. Понимаешь, отец был вроде меня. Ненавидел спорт и проводил жизнь на диване. Единственным упражнением, которое он делал, было переключение передач в машине. Ему было всего пятьдесят четыре, когда он умер. Я решил, что со мной будет то же самое. Поэтому начал усиленно заниматься спортом. Плавал, бегал. Я даже записался на нью-йоркский марафон.

– Фантастика!

– Я сказал «записался». Я его не бегал, потому что за месяц перед этим подвернул ногу. Именно тогда я познакомился со своей первой женой: она была физиотерапевтом.

– Да? – Я была слегка шокирована. – Я и не знала, что ты уже был женат.

Макс рассмеялся.

– Я уже два раза был женат. Думаю, достаточно попрактиковался и на третий раз все будет отлично.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Понимаешь, я каждый раз собирался хранить верность, но постоянно сбивался с прямого пути. Это сильнее меня. Наверное, я пытаюсь наверстать упущенное. Если бы я знал, что все, что мне нужно для того, чтобы переспать с девушкой, это комплект презервативов, я бы начал в одиннадцать лет. Я не мог с этим справиться. Я был как ребенок в кондитерском магазине. Но женщины, на которых я был женат, по-моему, не слишком одобряли это. Я даже думаю, что они хотели бы, чтобы я не снимал трусы, когда их нет рядом.

– Знаешь, у женщин есть такая странность, – подтвердила я. – А у тебя есть дети?

– Трое. И все девочки. Элла, Оливия и Кассандра. Но я их не очень часто вижу.

Макс перевел взгляд на вересковую пустошь, и мы помолчали.

– Думаю, нам пора возвращаться, – сказал он наконец.

Наши воскресные вечера проходили всегда одинаково: сначала кино, затем ужин. Обычно карри в одном и том же ресторанчике и счет на тридцать четыре фунта. Я не хочу сказать, что мы стали рабами привычки, но иногда мне все-таки бывает интересно: а что делают в воскресенье вечером другие люди?

В этот раз была очередь Эндрю, и он выбрал «Угнать за 60 секунд». Меня это вполне устроило. По крайней мере, не по-польски. Эндрю считал, что фильмы с субтитрами развивают, хотя я и говорила ему, что в Польше «Миссия невыполнима» идет с субтитрами. Но Эндрю заявил, что я мещанка, и это, наверное, правда. Зато ему нравились фильмы, в которых взрывались вертолеты. И угоняли машины, как в этом. Неважно. Я вышла из кинотеатра, вполне готовая к хорошей порции курятины.

На Эндрю произвела большое впечатление моя новая прическа, хотя он немного удивился, когда обнаружил, что женат на рыжей. Я не очень старалась, укладывая волосы. Я была слегка разочарована, обнаружив, что замечательные легкие прядки вокруг головы не возникают сами по себе. Их надо было каждый раз создавать заново. Все равно, не было никакого смысла затевать всю эту возню ради того, чтобы всего лишь пойти в кино с Эндрю.

Как обычно, по пути из кинотеатра в ресторан Эндрю остановился у трех витрин агентств по недвижимости. Не для того, чтобы что-нибудь присмотреть, а чтобы определить, сколько стоит его дом.

– Смотри, вот дом, совсем как мой, а район даже похуже. Он стоит сто девяносто пять тысяч! Я богат! Это на сто двадцать тысяч больше, чем я заплатил за свой. То есть за наш.

– Ты будешь богатым только в том случае, если продашь свою квартиру и переселишься в картонный ящик, – заметила я. – Все остальные дома тоже подорожали на сто двадцать тысяч!

В ответ Эндрю только покачал головой и покровительственно улыбнулся, как будто я сказала глупость. Конечно, ведь не я же переплатила пятнадцать тысяч за убогую квартирку с одной спальней на окраине Майда-Вейл.

Нам с Эндрю нравился один индийский ресторанчик, потому что он был всегда полон – нет ничего хуже, чем сидеть в пустом ресторане, – но в нем всегда можно было отыскать свободный столик, не заказывая его заранее. Мы приходили сюда не реже двух раз в месяц последние пять лет и заказывали практически одно и то же: цыпленка с чесноком и все такое. Вы, наверное, подумали, что, когда мы входим, все официанты кричат: «Эндрю!» и «Линди!», как это делают в «Привете»? Ничего подобного. Ни один из них ни разу не узнал нас. И мы ни одного из них не узнали. Мне кажется, что все работники этого ресторана приезжают в Лондон на две недели и, как только принесут нам по чашке бесплатного шоколада «от заведения», прямиком отправляются обратно в Индию. Может быть, мы приведем сюда Натали с Максом. Интересно, нравится Максу индийская кухня?

– Мы с Натали мечтали стать балеринами, когда были маленькими, – сказала я. – Тебе бы понравилось, если бы я была балериной?

– Нет, я люблю тебя такой, какая ты есть, – улыбнулся Эндрю. – Хотя ты иногда могла бы надевать такую маленькую юбочку.

Это его обычный текст. Эндрю говорит мне, что любит меня, сто раз в день.

– А за что ты меня любишь? – спросила я. Полпинты крепкого пива на голодный желудок подействовали очень быстро.

– Что ты имеешь в виду?

– Что ты нашел во мне такого, что тебе захотелось провести со мной всю жизнь?

– Какой странный вопрос!

– Ничуть не странный. Что тебе нравится во мне?

– Ну, не знаю. Ты мне просто нравишься.

– Ну попробуй назвать хоть что-нибудь.

– Ну, все нравится.

Я начала злиться.

– Слушай, – сказала я, – это очень легкий вопрос. Хочешь, я скажу тебе, за что я люблю тебя?

– Ну, скажи.

– Мне нравятся твои глаза. Мне нравится, что у тебя всегда хорошее настроение. Мне нравится, что ты всегда покупаешь «Биг Иссью», даже если у тебя уже есть этот номер. Мне нравится, как ты вскрикиваешь, когда играешь в «Той-стори-2». И мне нравится, что ты пятьдесят раз в день говоришь мне, что любишь меня. Все очень просто.

– Ты забыла сказать, какой я сексуальный, – подсказал мне Эндрю.

– Не требуй от меня слишком многого, – поддразнила я его. По крайней мере, я надеялась, что он это так воспримет. – Так что давай. Что тебе нравится во мне?

Он немного подумал:

– Ну, ты меня смешишь.

– Спасибо. А еще что?

– Еще? – Он подумал подольше. – Ты довольно быстро собираешься, тебя не приходится долго ждать, когда мы куда-то идем.

Я почувствовала, что мое лицо превратилось в злобную маску.

– И поэтому ты на мне женился? – спросила я. – Чтобы тебе не пришлось слишком долго торчать в церкви, пока я крашу губы?

– Слушай, не надо злиться на меня. Я же тебе говорил, что не могу объяснить.

– Да нет, Эндрю, я же серьезно. Когда мы познакомились, почему тебе захотелось встречаться со мной?

– Пойми, просто так совпало.

– Что ты хочешь этим сказать? Что значит совпало?

– Ну, ты ни с кем не встречалась. И я был свободен. Наверное, я был готов к серьезным отношениям.

– Из того, что ты говоришь, можно сделать вывод, что на моем месте могла оказаться любая женщина.

– Но я совсем не это имел в виду.

– Нет, но сказал ты именно это. Ты сказал, что женился бы на любой девушке, которая оказалась бы под рукой. И этой девушкой чисто случайно была я.

– Ну да, но ведь это была ты.

– Но на моем месте могла быть и Джил?

– Нет, как ты не понимаешь! Она же была с Саймоном.

– И я должна быть за это благодарна, да?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Знаю, но лучше бы ты привел хотя бы одну серьезную причину.

– Когда ты ведешь себя как сейчас, не думаю, чтобы я мог это сделать. Все, чего я хотел, приятно провести день, а ты превратила все в ссору.

Эндрю попросил счет, и мы надутые поехали домой в полном молчании. Конечно, нелегко не разговаривать, если вы живете в одной тесной квартирке и все время натыкаетесь друг на друга. В этом неудобство брака. Ты не можешь хлопнуть дверью и уйти домой. Ты пользуешься той же ванной и выплевываешь зубную пасту в ту же раковину.

Когда Эндрю лег в кровать, я сердито фыркнула, выключила свет и притворилась, что засыпаю. Это я была права, а он не прав. Но я уже не очень хорошо понимала, в чем именно.

Я не могла спать. Вставать надо было в шесть, я проснулась в три, уверенная, что проспала звонок будильника, и после этого уже не могла заснуть. Я вертелась, старалась расслабиться, считала от ста в обратном порядке, как велят делать, когда дают наркоз. Наверное, я все-таки заснула, потому что мне показалось, что, как только я закрыла глаза, тут же зазвонил будильник.

Я села в постели, чувствуя себя ужасно и при этом ощущая радость. Конечно, из-за того, что буду сниматься в телефильме. Было еще совсем темно. Не зажигая света, чтобы не будить Эндрю, я пошла в туалет. Сидя на унитазе с закрытыми глазами, я подумала, что Натали снимается каждый день.

Пока грелся чайник, я приняла душ, оживая все больше и больше. У меня было всего полчаса на сборы: Макс должен был заехать за мной в семь. Но я еще вечером приготовила одежду: оливково-зеленую майку, черные шелковые брюки с распродажи и новые кроссовки «Найк». Если я буду носить их каждый день, то в ближайшие два года они окупятся.

Моя обычная боевая раскраска занимает не больше двух минут: немного тона, чтобы избавиться от черных кругов под глазами, коричневый карандаш, водостойкая тушь, крем-пудра цвета загара и помада естественного тона. Сойдет. В конце концов, этот сериал смотрят всего в дюжине стран – интересно, сколько у него зрителей? Двадцать миллионов? Пятьдесят миллионов? Я начала волноваться. Во что я ввязалась?

Было уже без четверти семь. Я проглотила остатки кофе и поцеловала на прощание Эндрю, чувствуя себя виноватой в нашей ссоре.

– Извини, что я так глупо себя вела, дорогой, – сказала я.

– Пока, зайчик, – пробормотал он, не открывая глаз. – Удачи! Я еще посплю, – добавил Эндрю и перевернулся на живот.

Я спустилась вниз, вышла из дома и прислонилась к стене в ожидании Макса. Было уже светло. Тихий и еще сонный Лондон казался незнакомым. Нужно каждый день вставать в шесть утра, сказала я себе. Это потрясающе. Пожалуй, я брошу фотографию и начну разносить молоко. Я увидела, как белый «БМВ» поворачивает на нашу улицу, и заволновалась. Надеюсь, они потеряли не очень много времени, заезжая за мной. Они, наверное, считают меня ужасно надоедливой. Почему я не сказала, что доеду сама?

Но когда они подъехали, Макс наклонился на заднем сиденье, чтобы открыть мне дверцу, улыбаясь во весь рот. Его глаза сверкали за стеклами очков.

– Доброе утро! – радостно закричал он и поцеловал меня в щеку. Я почувствовала себя так, словно получила инъекцию адреналина. – Как тебе утро?

– Потрясающе! – радостно сказала я, хотя немного смутилась. Я не привыкла, чтобы меня целовали так рано. – Не так легко было проснуться, но сейчас все отлично. А где Натали?

Я знала, что она уже должна была быть на съемках, но мне почему-то захотелось сказать вслух ее имя. Как будто мне надо было что-то доказать, но что, я и сама не понимала.

– Она уехала на полчаса раньше. Ей еще сто лет гримироваться. Потрясающие здания!

Я смотрела, как он выглядывает из окна, вывернув шею. Его энергия просто покоряла. Мне безумно нравилось, что его так вдохновляет каждая мелочь.

Мы поехали к «Лэдброук Гроув», и Винс, следуя желто-черному указателю «Служебная стоянка», свернул на боковую улочку, где парковка рядом с церковью была заставлена фургонами и старыми синими двухэтажными автобусами.

Народ толпился вокруг складных столов. Они ели яичницу, йогурты и пили кофе из пластмассовых стаканчиков. День еще даже не начался, но они уже выглядели скучающими. Неожиданно затрещал уоки-токи.

– Позавтракаешь? – предложил Макс, выходя из машины.

Он подошел к столу и положил пару круассанов и банан на бумажную тарелку.

– Хочу посмотреть, как там Натали, – сказал Макс. – Пойдешь со мной поздороваться?

– Нет, я выпью кофе, – ответила я. – Передай от меня привет.

Макс отошел к одному из фургонов, на окне которого висела табличка «Вики Фокс». Именно так звали героиню, которую играла Натали. Я налила себе чашку кофе и, стоя на парковке, пила его – как мне казалось – в непринужденной манере. Никто не обращал на меня внимания. Высокий лысый мужчина продавал какие-то лохматые куртки прямо из багажника своего автомобиля. Мне было слышно, как он объясняет парню из съемочной группы:

– Всего пятнадцать фунтов. Знаете, сколько это стоит в магазине?

Хорошо бы Макс поскорее вернулся. Ко мне подошла мрачная блондинка с серьгой в ухе и уоки-токи.

– Ты подруга Макса? – спросила она.

– Нет, я подруга Натали. Мы вместе учились в школе. – Я почувствовала, что краснею.

– Да нет! Я спрашиваю, Макс тебя привел на съемки? – Она произносила слова так вяло, как будто вот-вот заснет.

– А! Да.

– Тогда распишись здесь.

Она дала мне бумаги – что-то вроде контракта или соглашения, – и я, не читая, нацарапала свою фамилию. Я вполне могла пожертвовать почку Стивену Спилбергу. Блондинка взяла себе верхний листок и оставила мне копию.

– Теперь иди в гардеробную, пусть они на тебя посмотрят.

– Хорошо. Куда идти?

– Вот туда, – показала она. – Фургон с надписью «Гардеробная».

– Ладно. Спасибо. Вообще-то меня зовут Линди.

Но она уже отошла, чтобы поговорить с кем-то еще. Тут я увидела Макса, выходящего из фургона Натали. Наконец-то!

– Как там Натали? – спросила я.

– Ее там нет, – ответил Макс. – Наверное, уже ушла на съемки. Но телевизор был включен, и я увлекся. По четвертому каналу шло шоу «Большой завтрак».

А я в это время стояла тут одна, ничего себе!

– Нам нужно сейчас пойти в гардеробную, – сказала я ему.

В гардеробном фургоне фотографировали на «Полароид» женщину средних лет, изнемогающую от жары в твидовом пальто.

– Привет, Макс, – сказал парнишка с бритой головой, на его шее на ленте болтались ножницы. – Ты будешь внутри кафе? Твоя одежда вполне сойдет. Мы не одеваем массовку.

– О, черт! – расстроился Макс. – Я хотел бы одеться пиратом.

– Может быть, ты лучше наденешь шляпу, чтобы тебя не узнавали?

Я слегка удивилась. Неужели Макс такой знаменитый? Парень дал Максу легкую серую летнюю шляпу от «Кангол».

– Примерь эту.

– Как ты считаешь, – спросил меня Макс, – я похож на папу Пуффа?

– Ты похож на дедушку Пуффа, – хихикнула я.

– А что насчет Линди? Она будет в той же сцене.

Парень с ножницами осмотрел меня с ног до головы. Я заметила, что у нас с ним одинаковые брюки.

– Сойдет, – выдал он приговор. – Но тебя нет в моем списке.

– Если меня кто-нибудь будет искать, скажи, что я со своими близкими, – попросил парня Макс, когда мы уходили. – Ты понимаешь, что это значит? – спросил он у меня.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Я тоже.

В гримировочном фургоне на стульях сидели парень и девушка, упакованные в черную кожу, на ногах – индейские мокасины. Гримерши красили им губы черной помадой.

– Привет, Макс, – сказала одна из гримерш, наверное испанка или итальянка, судя по смуглой коже, длинной гриве блестящих иссиня-черных волос, огромным выразительным глазам и полным губам. Черные кожаные брюки обрисовывали все мускулы танцовщицы. – Я видела твою фамилию в списке. Ты сегодня с нами работаешь?

– Изабелла! Ты сегодня очень аппетитно выглядишь, – сказал Макс и поцеловал ее в щеку. – Привет, Ивонна, – сказал он другой гримерше – довольно полной женщине с нездоровой кожей – и тоже поцеловал ее.

Надо же! Он целует всех подряд. Для него это ничего не значит.

– Это Линди, – объявил им Макс. – Она сегодня будет моей подружкой.

Изабелла вместо приветствия подняла брови.

– Привет, – улыбнулась я и слегка помахала рукой. – Я старая подруга Натали. Не обращайте на него внимания.

– Я закончила. Можешь идти, – сказала Изабелла парню в оранжевых мокасинах. Затем она повернулась к нам с Максом спиной и спросила: – С кого начнем?

– Иди ты, Макс, – сказала я ему.

По непонятной причине мне не хотелось, чтобы его лица касалась эта знойная испанка, хотя я и говорила себе, что это глупо. Мне-то какая разница?

Макс сел и закрыл глаза. Изабелла сунула несколько салфеток ему за воротник, окунула губку в какую-то коричневую смесь и принялась наносить ее на лицо Макса. Он сидел с выражением блаженства на лице. Я заставляла себя улыбаться, чтобы показать, как непринужденно себя чувствую. Ну как обычно делаешь на вечеринке, когда вдруг понимаешь, что там не оказалось ни одного знакомого.

– Все, – сказала Ивонна, и девушка-панк встала, чтобы уйти. – Твоя очередь, Линди, да?

Я села, стараясь не смотреть на отражение Макса и Изабеллы в зеркале передо мной. Довольно быстро выяснилось, что это невозможно. Пришлось мне закрыть глаза.

– Ты уже накладывала тон? – спросила Ивонна.

– Только увлажняющий крем.

– Я не буду его снимать, только подтемню, чтобы ты не выглядела такой бледной. – Она заработала своей губкой. – У тебя очень сухая кожа. Тебе надо поменять увлажняющий крем.

– Хорошо, поменяю, – послушно пообещала я, надеясь, что Макс не слушает наш разговор.

Ивонна попудрила меня, и я почувствовала, что на глаза упала тень.

– Открой глаза, – сказала она, и я увидела приближающуюся щеточку с тушью. – Хочешь, чтобы я подправила твои брови?

Что такого с моими бровями, удивилась я.

– Нет, спасибо, с ними все в порядке, – отказалась я.

Наверное, надо было радоваться, что она не предложила мне выдавить прыщи.

– Что теперь? – спросила я Макса, когда мы вышли на улицу с коричневыми лицами.

– Теперь, – сказал он, – мы можем поехать на съемки в микроавтобусе. Или пойти пешком. Это совсем рядом, за углом.

Мы решили пойти пешком. Я отлично знала кафе, в котором шли съемки, когда-то мы там наедались до отвала. Но теперь оно изменилось до неузнаваемости. Раньше здесь были грязно-желтые стены, неожиданно они оказались сиреневыми и ядовито-зелеными. Человек десять из команды «Не звоните нам» суетились, устанавливая свет снаружи у окон и прокладывая кабели для камер. Внутри они переставляли столы и стулья, вешали картины на стены, подметали пол и ставили оранжевые герберы в синие стеклянные вазы. В доме напротив двое детишек высунулись из окон, следя за всеми этими действиями и громко комментируя их для кого-то в глубине комнаты.

– Когда мы с Натали по субботам ездили в Портобелло, мы всегда приходили сюда и ели роли-поли с вареньем, – сказала я Максу.

– Роли-поли с вареньем! – засмеялся он. – А из чего это?

– Наверное, там варенье. Мука. И еще околопочечный жир. – Одна мысль об этом заставила меня почувствовать себя толстой.

– Не знаю, что это такое, но думаю, что в Лос-Анджелесе это незаконно, – заявил Макс.

– Большое спасибо, что пришла вчера, – сказала мне Натали по телефону.

– Что ты, тебе спасибо. Мне ужасно понравилось.

– Извини, что нам не удалось поболтать, но ты видела, что творилось. У меня секунды свободной не было.

– Ну, конечно. Ты же работала. Я понимаю. Все нормально. Кстати, все прошло отлично. У вас получается очень смешно.

– Правда? Так трудно работать без зрителей, когда никто не смеется. Ты слышишь, как произносишь все эти реплики, и они как будто повисают в воздухе.

– Нет, правда, очень здорово.

– Кстати, я думала, может быть, мы могли бы сделать эти фотографии в воскресенье? Это практически мой единственный свободный день.

– Ой! Но я не могу в это воскресенье. Мы уезжаем на выходные. В Италию. На мой день рождения. А как насчет следующего воскресенья?

– Это еще лучше. И пусть они заплатят Изабелле за грим и прическу, ладно? Я никому, кроме нее, не доверяю.

– Конечно. – Мне придется заплатить из своего кармана, а потом попытаться как-то получить эти деньги назад. – Ты уверена, что тебе не жалко тратить на это свой выходной? Может быть, тебе больше хочется провести его с Максом?

– Нет, все в порядке. Он может прийти и помочь тебе с освещением. Будет полезным. Надеюсь, ты приятно проведешь время в Италии.

– Вообще-то, сейчас мне не особенно хочется туда ехать.

– Что ты мечтаешь получить ко дню рождения?

Полчаса наедине с твоим женихом.

– Так, вроде ничего особенного.

– Ладно, увидимся после твоего возвращения.

Я вытащила из багажника взятые напрокат осветительные приборы и вскарабкалась по лестнице к студии Ангуса Роула. Я немного беспокоилась о моей машине, оставленной на улице в этом промышленном районе. Вокруг не было ни души, и группа рассерженных зомби выглядела бы здесь очень к месту. Склады, в которых больше не хранятся бананы и дамские корсеты, еще не переделанные в дворцы для миллионеров.

Что милый юноша вроде Ангуса Роула может делать в таком месте?

Я ни разу не видела ни одной из его пьес, но прочитала несколько рецензий. Он написал их сам – пьесы, а не рецензии, – и в них было много действия, насилия, криков, лилась фальшивая кровь и звучали ругательства. Были известны случаи, когда он нападал на зрителя, который позволил себе чихнуть.

Вне сцены, здесь, в студии, он оказался огромным страшным медведем с густой седой бородой и густыми бровями. Пока я взбиралась по его лестнице, делая ходку за ходкой со своим оборудованием, он не обращал на меня внимания, полностью захваченный приготовлением тостов на гриле древней плиты. Когда я завершила наконец последнее восхождение, он самозабвенно намазывал маслом поджаренный хлеб размером с плиту для мостовой. Я зачарованно наблюдала, как он тщательно намазывает масло на каждый участок поверхности. Он проводил ножом в разных направлениях, сначала по длине, затем по ширине куска, с неестественным терпением, которое слегка пугало, стремясь, чтобы все крошки получили одинаковое количество масла – не больше и не меньше – ровно столько, сколько положено. У него ушла ровно одна минута, чтобы намазать маслом кусок хлеба и вытереть ножик о хлеб до идеальной чистоты. Это завораживало примерно так же, как если бы морж на ваших глазах пришивал пуговицу.

Я ожидала, что в его студии будет обычно свойственный художникам беспорядок: раскиданные тюбики красок, газеты, испачканные тряпки, наполовину использованные бутылки со спиртом, кружки из-под кофе, хаотично расставленные полотна и пятна краски на полу. Но оказалось, что там царил идеальный порядок. Все рабочие материалы были аккуратно надписаны и сложены на специальных алюминиевых подносах. Свет проникал сквозь огромные окна, и нигде не было ни следа грязи. Даже пылинки не плясали в потоках света. Очень странно.

Единственным местом, где царил хаос, было одинокое полотно: коричневые, желтые, красные пятна покрывали обнаженное тело молодого человека с торчащими наружу внутренностями. Птицы выклевывали его мозг, а крыса кусала его пенис. Краска на полотне лежала так, как будто художник работал малярной кистью для окраски больших поверхностей.

– Вам нравится? – спросил Ангус Роул.

Как раз тот вопрос, которого я боялась. В результате таких вопросов – вернее, ответов на них – меня в четырнадцать лет выгнали из художественной школы.

– Очень мощно, – правдиво ответила я, надеясь, что подробнее меня расспрашивать не будут. – Как она называется?

– «Желание». Хотите тост?

На следующее утро по дороге в аэропорт Гатуик мы оба были тихими, но это, наверное, оттого, что не выспались. Робин и Рассел уже стояли в очереди на регистрацию со своими правильно упакованными рюкзаками, которые выглядели совершенно неуместными во флюоресцентных огнях аэропорта. Мы прошли таможенный контроль и пили кофе, ожидая посадки. Робин была, как обычно, молчалива, и я предоставила Расселу и Эндрю вести светскую беседу. Я уткнулась носом в свой путеводитель по Италии, снова и снова перечитывая одну и ту же фразу о бегах в Сиене.

– Ты сегодня очень тихая, – заметил Рассел в своей покровительственной манере.

К счастью, он был все еще в этих идиотских очках, так что я не могла видеть его глаз. Небольшое утешение.

– У меня немного болит голова, – ответила я ему.

– Тогда тебе не нужно пить кофе. При головной боли нет ничего вреднее кофе.

– Спасибо за совет, – сухо сказала я, делая большой глоток кофе.

Эндрю взял меня за руку при взлете. Как всегда. На его языке это означало: если будет крушение, мы будем держаться за руки до конца. Это было одновременно глупо и трогательно. Я пожала его руку в ответ, хотя особо не волновалась о том, превратится ли наш самолет в огненный шар или нет. По крайней мере, тогда наша преданность друг другу была бы описана во всех газетах. И тогда я бы выполнила свою часть обещания «только смерть нас разлучит».

Я не притронулась к своему завтраку, только выпила кофе. Я хотела сбросить не меньше десяти фунтов до того, как снова увижу Макса, так что можно было начинать худеть прямо сейчас. Я закрыла глаза и представила себе его лицо. Так я и приземлилась в Пизе с нежной улыбкой на губах.

Мы прошли в багажное отделение, но и через сорок минут там еще не было нашего багажа. Дети начали плакать, а голоса вокруг становились все более сердитыми, как будто постепенно выяснялось, что из этой маленькой душной комнаты мы больше не выйдем.

– Форменный беспорядок, – приговаривал Рассел.

Мы с Эндрю сидели на полу, а Робин неуверенно примостилась на своем рюкзачке. Прозвучали объявления по-итальянски, которых мы не поняли. Затем я услышала, как кто-то позади меня сказал, что они не могут зафиксировать дверцы багажного отделения самолета в открытом состоянии.

– Ну, это просто возмутительно! – взорвался Рассел и отправился разыскивать кого-нибудь, кому можно было бы пожаловаться.

Во мне нарастало паническое беспокойство. Такое чувство бывает, когда ты зажат в пробке и не можешь ничего сделать. Если бы я попыталась говорить, то закричала бы или заплакала, или и то и другое вместе. Робин обмахивалась номером «Мари Клэр». На губах Эндрю была вымученная улыбка. Он пытался делать хорошую мину при плохой игре. Рассел уже взял на себя роль возмущенного крикуна, так что Эндрю приходилось вести себя рассудительно. Два крикуна в одной компании – это было бы уже слишком.

На то, чтобы в конце концов выбраться из аэропорта с багажом, у нас ушло два с половиной часа – дольше, чем занял весь перелет. Затем Эндрю и Рассел встали в очередь, чтобы взять напрокат автомобиль. Мы хотели попасть на виллу до того, как стемнеет, а уже было половина второго, и нам предстоял трех-четырехчасовой переезд в окрестности Орвието.

– Я поведу, – заявил Рассел и уселся на переднее сиденье.

Мы все были потные, голодные, усталые и в ужасном настроении.

– Как ты, зайчик? – заботливо, как всегда, спросил Эндрю.

Он сидел впереди с Расселом и Робин, а я – сзади.

– Нормально, – успокоила я его. – Хочу закрыть глаза и подремать.

Почти всю дорогу Рассел ругал авиакомпанию, безнадежно устаревший аэропорт, беспомощность этих итальяшек, а также их ужасную манеру ездить и доказывал бесполезность любой нации, которая не способна бегло говорить по-английски. Он ехал со скоростью девяносто миль в час, гудя всем, кто попадался ему на пути.

– Ты ведешь машину, как маньяк, – сказала я ему. – Мне все равно, что ты подвергаешь опасности свою жизнь, но ты должен хоть немного подумать о нас.

– На этой скорости я обеспечиваю вам полную безопасность: у меня превосходные рефлексы, – самодовольно ответил он. – Я реагирую на изменения ситуации на дороге за долю секунды.

– Понятно. Остается надеяться, что у остальных водителей тоже молниеносная реакция, чтобы они могли спрыгнуть с дороги при твоем приближении, – ответила я.

Робин только нервно улыбалась мне, боясь сказать что-то нелестное в адрес своего драгоценного Рассела.

На самом деле я почти надеялась, что он врежется в кого-нибудь. Это послужило бы ему хорошим уроком.

Я чувствовала, что, если увижу еще одну фреску, у меня начнется истерика. И мало того, что именно в этот день мне придется общаться с Робин и Расселом, еще и Эндрю до сих пор не поздравил меня с днем рождения. Я ожидала, что он принесет мне завтрак в постель, полевые цветы в стакане и, как фокусник, достанет из-под кровати подарок. Но ничего такого не произошло.

Пока я чистила зубы и принимала ванну, я каждую минуту ожидала, что он вспомнит о моем дне рождения и мы вместе посмеемся над его забывчивостью. Но к тому времени, как мы закончили завтракать и собрались уходить, он так ничего и не сказал. Тогда я поняла, что он забыл. Я видела в этом и смешную сторону. Он, конечно, должен вспомнить, когда мы доберемся до Сиены, тогда мы закажем шампанское, и все будет отлично. В конце концов, твердила я себе, я ведь не ребенок, который целый год ждет дня рождения, надеясь, что получит в подарок велосипед.

И все время, пока мы ехали в машине, я убеждала себя, что не стоит обижаться на его забывчивость, хотя, чтобы его отпраздновать, мы и приехали в Италию и сегодня направлялись в Сиену. Кто всерьез относится к своему дню рождения после двадцати пяти лет? Прошел еще один год – стоит ли напоминать себе об этом? Я считаю, не стоит.

Но когда мы оказались в ресторане – том самом, в котором я заказала праздничный обед, – как вы думаете, это-то могло заставить его вспомнить, – Эндрю так меня и не поздравил. Допустим, он не приготовил мне подарка. Я знала, как он был занят накануне отъезда. Но хоть открытку он мог мне купить? Рассел и Робин были в соседнем киоске и покупали открытки. А может быть, покупали поздравительную открытку для меня? Эндрю должен был сказать им, что у меня день рождения. Или не должен? Пока я размышляла, Эндрю внимательно изучал меню.

– Ты уже выбрала, что будешь есть? – спросил он.

– Я буду только салат, – ответила я. – Я не хочу есть.

Я старалась не показать, как я расстроена. Старалась говорить самым дружелюбным тоном. Может быть, сейчас неожиданно подойдет официант с тортом и все споют в мою честь по-итальянски «С днем рождения тебя». Я буду по-дурацки выглядеть, если испорчу сюрприз.

– Ерунда! Нельзя же обедать одним салатом.

– Я же тебе сказала, что не хочу есть. Сейчас слишком жарко.

– Ладно, как знаешь, – сказал Эндрю. – Я тогда тоже ничего не буду есть.

– Ешь, я, что ли, тебе не даю?

– Не даешь. Думаешь, приятно есть, когда ты сидишь и смотришь?

У человека, который собирается сделать сюрприз и заказал праздничный торт, немножко другие интонации. А это скорее похоже на мужчину, который не ел четыре часа и страдает от падения уровня глюкозы в крови.

– Перестань, – сказала я. – Почему я должна есть только для того, чтобы ты мог объедаться? Не будь ребенком.

– Слушай, ты совершенно невыносима с тех пор, как мы сюда приехали. Ты не ешь. Ты не разговариваешь. И постарайся вести себя вежливо, когда придут Робин и Рассел. Они тоже приехали отдохнуть, и просто нечестно портить им жизнь, придираясь к Расселу на каждом шагу.

Ничего себе! Он не хочет, чтобы я испортила ему мой день рождения!

– А ты считаешь, это вежливо с его стороны, что он пытается нас угробить каждый раз, когда мы садимся с ним в машину?

– Почему ты всегда все преувеличиваешь? Ты пессимистка.

– Нет. Я не пессимистка. Существуют разные виды геройской смерти, но боюсь, что разбиться всмятку в автокатастрофе – это не один из них.

– Знаешь, с тех пор, как ты сделала эту прическу, ты просто невыносима. Правду говорят, что у рыжих плохой характер.

– Это же краска, идиот! – Иногда Эндрю был таким тупым, что я готова была его задушить.

В этот момент в ресторан вошли Рассел и Робин, и мы с Эндрю притворились, что читаем меню.

Они заказали спагетти, мясное блюдо и бутылку местного красного вина. Я медленно жевала свои помидоры с луком, не чувствуя их вкуса. Может, мне лучше было взять только дыню? Думаю, что Натали заказала бы себе дыню. Такую фигуру, как у нее, не сохранишь, если будешь есть спагетти.

Эндрю вспомнит, когда мы закончим есть, говорила я себе. Он обязательно вспомнит.

Но он не вспомнил. Он сказал:

– Тебе понравился салат?

– Очень.

День рождения – это просто глупость. Условность. Бессмыслица. Держу пари, миллионы людей даже не знают, когда у них день рождения. Например, эскимосы. Или пунаны с острова Борнео. Сироты, наконец.

Когда мы вышли из ресторана, солнце уже садилось. Мы планировали посмотреть Диото, но я окончательно лишилась мужества.

– Послушай, я не хочу смотреть собор, – сказала я Эндрю. – Я найду здесь кафе и почитаю на солнышке своего Гарри Поттера.

Лучше я проведу день рождения в одиночестве, чем с людьми, которые вообще о нем не помнят.

– Ты уверена? – спросил он. – Хочешь, я останусь с тобой?

– Нет, что ты, иди. Честно. Я буду здесь, когда соберетесь возвращаться, захватите меня.

– Слушай, ты не понимаешь, что теряешь.

– Я совершенно точно знаю, что теряю, – ответила я и чуть ли не бегом рванула к кафе на другой стороне площади, которая еще освещалась вечерним солнцем. В жизни я так не нуждалась в чашечке капуччино. Хорошо, по крайней мере, что я нахожусь в стране, где его придумали.

Меня огорчил не сам факт, что Эндрю забыл о моем дне рождения, а сама возможность этого. Он постоянно твердит, что любит меня, но разве можно любить кого-то и забыть такую вещь? Вы бы могли? Если ты правда кого-то любишь, то должен вспомнить. Это все равно что забыть свое собственное имя. Какой ужас! А что, если Эндрю на самом деле не любит меня?!

Я задумалась, но тут заметила, что написала черенком ложки на салфетке: «Макс».

Конечно, Эндрю меня любит. Это единственное, в чем я могу быть полностью уверена. Даже когда я веду себя так, что недостойна такой любви. А мог бы Макс забыть про мой день рождения? Интересно, что он сейчас делает? Думает ли он обо мне? Может быть, он скучает так же сильно, как я? Эта мысль ненадолго меня поддержала, но быстро растаяла. Наверное, он обо мне ни разу не вспомнил.

Моих спутников не было часа два. Я представляла себе, как Эндрю неожиданно вспоминает, какой сегодня день, и бежит в магазин подарков при соборе – а еще лучше, в филиал «Прада», – чтобы купить мне что-нибудь экстравагантное. Я ждала, что он появится с извинениями и огромным букетом белых лилий, и все опять будет хорошо. Но он купил всего лишь несколько почтовых открыток.

– Кому ты собираешься их посылать? – спросила я. – Мы завтра улетаем домой.

– Я для себя их купил. На память. Посмотри, какие красивые.

– Нет, спасибо. Сегодняшний день я не забуду – у меня с памятью все в порядке.

Было уже пять часов. Слишком поздно – он бы уже не вспомнил. У него был последний шанс. Если, когда мы вернемся на виллу, все мои друзья и родные выпрыгнут из-за пыльных диванов с криком «Сюрприз!», я его прощу. Но похоже, что этого не случится.

Обратно до Орвието путь был не близкий. Машину вел Эндрю, но так же ужасно, как Рассел, то ли чтобы блеснуть перед Расселом, то ли чтобы досадить мне, а скорее всего, по обеим причинам. Он гнал слишком быстро и держался почти впритык к передней машине, но мне было все равно.

– Почему ты на меня так сердишься? – спросил он, когда я промаршировала мимо него в дом, не сказав ни слова. – Я просто хотел, чтобы мы с тобой приятно провели время. Не понимаю, что я такого сделал.

«Что ты такого сделал? Ах, что ты такого сделал? – думала я. – Ты не Макс, вот что ты сделал. Как ты смеешь не быть Максом!» Но этого я сказать не могла.

– Дело не в том, что ты сделал, – ответила я дрожащим голосом. От чего он дрожал – от злости или от обиды? Все было так странно.

– Значит, дело в том, чего я не сделал? – спросил он. – Я о чем-нибудь забыл?

Я не могла выговорить ни слова. Я только стояла и смотрела на него, кипя от злости. Наконец я заметила, что он начал что-то понимать.

– Не может быть! Ой! Бедный зайчик!

Эндрю подошел меня обнять, но я отшатнулась от него.

– Не смей называть меня зайчиком! – крикнула я ему. – Я тебя ненавижу!

– Прости меня! Зайчик! Я даже не знаю, что сказать. Какой же я идиот! Прости меня, пожалуйста!

– Поздно просить прощения!

– Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила? Я же не нарочно забыл. Я сам не знаю, как так получилось. Ты уверена, что у тебя сегодня день рождения?

– Конечно же, уверена – в тот же день, что и всегда.

– Но разве оно не двадцать второго? По-моему, всегда было двадцать второго.

Я не верила своим ушам.

– Нет, – мрачно сказала я. – Оно не двадцать второго. У меня день рождения двенадцатого августа. В тот же день, что в прошлом году. И в позапрошлом году. В тот же день, что и всю жизнь.

Я прошла мимо него в коридор и увидела Робин и Рассела, которые стояли у подножия лестницы и смотрели на меня.

– Но я же помнил, что это четное число, – в отчаянии причитал Эндрю.

– С днем рождения, Линди, – прошептала Робин. Первые слова, которые она сказала за целый день.

– Иди к черту со своими поздравлениями! – заорала я на нее и захлопнула за собой дверь.

Я не могла решить, что хуже: быть замужем за человеком, который забывает о твоем дне рождения, или за человеком, который даже не знает, какого он числа.

Эндрю лез из кожи, чтобы загладить свою вину.

– Это, конечно, не настоящий подарок, – сказал он, когда мы вернулись домой. – Но это все, что я смог найти в аэропорту.

Я посмотрела на пластмассовую коробочку. Она была явно не похожа на коробочку от духов или дорогих часов.

– Это лучшие песни «АББА», – сказал Эндрю, когда я открывала коробку.

Теперь я знала, что хуже: быть замужем за человеком, который думает, что мне нравится «АББА».

– Зачем ты мне это купил? – спросила я. – Ты же знаешь, что я не люблю «АББА».

– Да нет, ты любишь, – настаивал Эндрю. – Ты любишь «АББА».

– Слушай, не надо мне говорить, что я люблю, а что нет, – ответила я. – «АББА» я просто не переношу. Ты перепутал меня с какой-то из своих бывших жен.

Я посмотрела на его убитое лицо и не смогла не рассмеяться. Бедняга, он считал, что так хорошо все придумал. Это правда было очень забавно. Эндрю безнадежен, но зато у него доброе сердце. И даже когда он делал глупости, я знала, что он меня на самом деле очень любит.

Но все-таки надеюсь, что если я стану знаменитым фотографом, то, чтобы написать мою биографию после моей смерти, они найдут кого-нибудь, кто знает меня лучше, чем Эндрю.

«Она любила пиццу и польский кинематограф, но больше всего на свете она любила «АББА», – вот что написал бы Эндрю, если бы дело доверили ему. – А ее день рождения был определенно четного числа, скорее всего, в июне».

Я поставила мой новый диск и притворилась, что он мне нравится. Мы с Эндрю танцевали на кухне под «Дай мне, дай мне, дай мне», и все каким-то непостижимым образом наладилось.

Мне нужно было сделать миллион разных вещей, но я даже не потрудилась вылезти из постели. Я пролежала все утро, вспоминая прикосновение рук Макса к моим ногам, как его пальцы гладили мои ступни, как он поцеловал меня в губы – и не один, а два раза – и как он смотрел мне в глаза, как будто он не только читал мои мысли, но и сам писал текст.

Я так хотела его, что испытывала физическую боль. Каждый раз, когда я думала о прикосновении его рук и его губ, о выражении его глаз, о звуках его голоса, глубоко внутри росло такое напряжение, как будто он сжимал в руках мою душу. Казалось, что мои нервы обнажены и Макс дергает меня за них, как марионетку за ниточки.

Мне казалось, что, если я не поцелую его по-настоящему как можно скорее, я взорвусь изнутри. Я не могла дождаться воскресенья, когда должна была снова его увидеть.

Центр «Доверие» находился в получасе езды в неприятном северо-западном пригороде Лондона за зданием местной администрации. Безжизненное унылое строение из бетона отвечало всем необходимым требованиям – там были стены, крыша, двери и окна, – кроме одного: туда не хотелось входить. Макс проклял бы эту казарму, подумала я.

Двое уборщиков в выцветших комбинезонах мрачно вычищали слизь из пустого бассейна для рыб. Да, романтическое место! Чтобы обратиться сюда, надо дойти до последней стадии отчаяния. Как я. Неужели я действительно верю, что мне здесь помогут? Меня мучили сомнения. Я всей душой стремилась вернуться в те блаженные времена, когда я любила Эндрю и другие мужчины для меня просто не существовали. Но в глубине души понимала, что назад дороги нет. Может быть, моя ситуация безнадежна, но я, во всяком случае, попытаюсь что-то сделать, правда? Кто же сдается без борьбы?

Вход в центр располагался рядом с открытой дверью в туалет. Табличка, прилепленная к оконному стеклу так, что полностью закрывала свет, гласила: «Просьба звонить». Я позвонила, и одно из окошек немедленно открылось. Регистраторша, как видно, сидела прямо за ним.

– Я назначена на консультацию в одиннадцать тридцать к Аннетт Бреннен, – сказала я.

– Проходите, – ответила женщина. – Я открою вам дверь.

Послышалось щелканье кнопок – она набирала комбинацию замка изнутри. Интересно, к чему такие строгости? Может, к ним раньше приходили и воровали руководства по семейной жизни?

Я едва успела открыть журнал «О'кей», как ко мне обратилась женщина средних лет с седеющими волосами и добрым лицом, похожая на строгую школьную учительницу:

– Миссис Ашер? Пройдите, пожалуйста.

Значит, именно в этой женщине моя последняя надежда на спасение нашего брака? Честно говоря, я представляла ее совсем другой. В глубине души я ожидала увидеть добрую волшебницу Виллину из детской сказки «Волшебник Изумрудного города», которая посыплет на меня любовным порошком, и я уйду, весело напевая.

– Все, что мы с вами будем обсуждать, останется строго между нами, – сказала она, начиная заполнять бланки. – Вы замужем? Сколько времени? Как вы зарабатываете на жизнь? Сколько вам лет? Сколько лет вашему мужу? Английский – ваш родной язык? Вы инвалид? У вас есть постоянный доход?

Да, три года, фоторепортер, двадцать восемь, тридцать, да, нет, нет. Пишите: белая, средний класс, никаких проблем, кроме тех, которые я сама себе создала.

– Чем мы можем вам помочь? – наконец спросила она.

С чего же мне начать? За ее стулом у стены стоял диван в сине-белую клетку. Я добросовестно изучала обивку, пытаясь сообразить, как мне объяснить, что происходит у меня в голове. Наверное, надо выложить все начистоту и сказать ей, что я рехнулась.

– Ну, главное, мне кажется, что я разлюбила своего мужа.

Я боялась, что она скажет: «И это все?! Убирайтесь отсюда немедленно!» Но она спокойно ответила:

– Понятно.

– Я старалась наладить наши отношения. Очень старалась. По крайней мере, я так считаю. Я боюсь причинить ему боль. Но я как будто потеряла контроль над своими чувствами. Я совершаю поступки и чувствую такие вещи – знаю, что это нехорошо, и ненавижу себя за это, но не могу остановиться. Поэтому мне нужна помощь.

– Понятно. А почему вы решили, что больше не любите мужа?

– В последнее время я ссорюсь с ним по пустякам. Но особенно меня волнует – и из-за этого я пришла сюда сегодня – то, что меня стали очень сильно привлекать другие мужчины. Это случилось два раза за последние несколько месяцев, и я не знаю, как мне с этим справиться.

– Ваш муж знает, что вы пошли сегодня на консультацию к нам?

– Нет, конечно! Я не смогла бы рассказывать все это в присутствии Эндрю. Он ничего об этом не знает. И я не понимаю, имеет ли мое состояние какое-то отношение к Эндрю или все это происходит только со мной. Я хочу сказать, что Эндрю не сделал мне ничего плохого. У меня нет никаких оснований утверждать, что мой муж плохой человек и поэтому мне нравятся другие мужчины, потому что это неправда. Я не могла бы и мечтать о лучшем муже и не понимаю, почему я больше не люблю его. Я очень хочу его любить. Мне было бы намного легче жить.

– Вы говорите, что не могли бы и мечтать о лучшем муже. Чем же он так хорош?

– Ну, он очень добрый и заботливый, и он много работает, и его все любят. Все постоянно говорят, что мне повезло, что у меня такой муж, и они правы. Он никогда ничем меня не обидел. Он принимает меня такой, какая я есть, и я полностью ему доверяю. То есть он иногда делает глупости, например, забыл о моем дне рождения, но я знаю, что он меня действительно любит.

– Но если он такой идеальный, если у него есть все, что ему нужно, то чего он хочет от вас?

Этот простой вопрос почему-то поставил меня в тупик.

– Не знаю. Наверное, ему нужна компания? Что один человек может хотеть от другого?

– У вас много общих увлечений?

– Ну да, много, – ответила я, пытаясь вспомнить хотя бы одно.

– Что вы любите делать вместе? – спросила она. – Ходите на прогулки? Обедаете в ресторанах?

– Ну, я люблю ходить на прогулки, а он – обедать в ресторанах, – сказала я честно. – Эндрю нравится только индийская и китайская кухня, и еще он любит пиццу. Так что, понимаете, мы даже дома едим разные вещи. Но иногда мы вместе смотрим телевизор. – Я ухватилась за соломинку.

– А как ваша сексуальная жизнь?

– Сейчас почти никак.

– А что думает Эндрю по этому поводу?

– Не знаю.

– Вы когда-нибудь обсуждаете эту тему?

– Вообще-то, нет. Только шутим, что стали очень ленивыми.

– Он не говорит вам, что недоволен этим?

– Нет. То есть иногда он говорит, что хотел бы, чтобы мы почаще занимались сексом, но мне кажется, это для него не так уж важно. Он просто принимает все, как есть. Мы оба много работаем. Ну, сейчас я не так уж много работаю, но раньше была очень занята. А Эндрю до сих пор много работает. Так что мы привыкли к тому, что слишком заняты или слишком устали.

– Значит, вы точно не знаете, как он к этому относится?

– Да, наверное, не знаю.

Мне пришлось сказать абсолютно чужому человеку, что я понятия не имею, что происходит у Эндрю в голове. Я опустила глаза. На ней были практичные коричневые босоножки и хлопчатобумажные брюки с индийским орнаментом. Мне стало интересно, а как обстоит ее сексуальная жизнь? Я не могла представить, что она когда-либо занималась с кем-то сексом.

– А вы могли бы поговорить с ним о том, что вы чувствуете? – спросила она.

– Нет, – призналась я. – Когда я пытаюсь ему объяснить что-то в таком роде, я ужасно бешусь, потому что он никогда не понимает, о чем я. Считается, что у него острый аналитический ум, и он окончил Кембридж с отличием, но иногда мне кажется, что он просто идиот.

– А он может сказать вам о том, что он чувствует? – спросила она.

– Ну, он очень легкий человек. Он никогда ни из-за чего не переживает. То есть у него бывают проблемы на работе, и он рассказывает мне о них, но все остальное его не особенно волнует.

– Вы сказали, что ссоритесь с ним. Каковы причины ваших ссор?

– О, разные глупости. Например, мы поспорили о том, какого цвета наш пылесос. На прошлой неделе я швырнула в него полотенце, потому что он позвонил в справочную, чтобы узнать номер китайского ресторана, вместо того чтобы посмотреть в телефонной книге.

Даже мне это показалось глупым. Как Эндрю меня терпит?

– И что в таких случаях происходит? Он обижается на вас?

– Да нет. Он просто огорчается. Он говорит: «Почему ты так злишься на меня?» – потому что он знает, что не заслужил такого обращения.

– А вы можете объяснить ему, почему так себя ведете?

– Нет. Это всегда какая-нибудь глупость. Я даже себе не могу этого объяснить. Обычно мы после этого перестаем разговаривать.

– То есть отдаляетесь друг от друга?

– Да, но на следующее утро я остываю и мы продолжаем разговаривать как ни в чем не бывало, пока на меня опять не найдет.

– Таким образом, отрицательные эмоции исходят от вас? Я хочу иметь полную картину.

– Наверное, да, от меня.

– При полном отсутствии эмоций дело может оказаться сложным, – сказала она. – Когда все тонет, как в вате, не за что зацепиться. Нет страсти.

– Наверное, в этом причина. Нет страсти. Мы неплохо ладим друг с другом, но мы больше друзья, чем любовники.

– Понимаете, секс имеет как физическую, так и эмоциональную составляющую. Если вы не можете рассказать друг другу о своих чувствах, то все становится очень сложным.

– Наверное. Но сначала, когда я его совсем плохо знала, у нас был просто фантастический секс. Только потом, когда мы стали ближе, все испортилось. На самом деле, чем лучше я его узнавала, тем реже мы занимались сексом. Сейчас я его очень хорошо знаю, и мне трудно представить его в роли любовника. Он мне как брат.

– А он знает об этом?

– Нет! Как я могу сказать ему об этом? Это ужасно. Все равно что сказать человеку, что от него плохо пахнет.

– А вам не кажется, что он должен знать, что вы чувствуете? Почему вы больше не хотите заниматься с ним сексом.

– Может быть. Но одно дело думать о чем-то, и совсем другое говорить об этом вслух.

– Как вы считаете, он хочет заниматься с вами сексом?

– Да. Конечно, он хочет. То есть, я считаю, что он хочет. А может быть, он чувствует то же, что и я. Я не знаю.

– Значит, секс – это основная проблема в ваших отношениях?

– Ну, наверное. Но вообще-то нет. Это проблема только потому, что мы из-за этого можем расстаться. Не из-за того, что мы больше не занимаемся сексом, а из-за того, что я могу начать встречаться с кем-нибудь другим. Я чувствую, что могу изменить Эндрю в любую минуту. Но если это случится, мы расстанемся. Хотя сейчас это не может произойти, потому что тот, другой, человек уехал.

Я надеялась, что она спросит меня, кто этот другой. Мне надоело говорить об Эндрю, и я мечтала рассказать ей, какой Макс замечательный и как я скучаю по нему. Но она все продолжала обсуждать нас с Эндрю, доводя меня до белого каления.

– Может быть, вам с Эндрю обоим нужно обсудить ваши отношения и решить, что каждый из вас получает в результате и устраивает ли вас это, – предложила она.

– Что вы имеете в виду – устраивает? Как можно определить, устраивают они нас или нет?

– Ваш партнер не всегда может удовлетворить все ваши потребности. Тогда нужно поискать того, кто может их удовлетворить. Я имею в виду потребности в общении, людей, разделяющих ваши интересы. Вот простой пример: если один из партнеров не танцует, а другой любит танцевать, то удовлетворение этой потребности нужно искать за пределами брака.

– Но я не могу сказать Эндрю, что я хочу, чтобы мы продолжали жить вместе и все в нашем браке замечательно, кроме секса, поэтому я буду заниматься этим на стороне. Это не то же самое, что сказать, что в «Сэйнсбери» кончился зеленый лук, поэтому я пойду в «Теско». Как я могу объяснить ему это?

– Но я не предлагаю вам это делать. Я согласна, что это опасно. Но если бы вы просто поговорили на эту тему, это могло бы помочь.

– Но как я могу поговорить с ним на эту тему? Если я скажу Эндрю, что мне нравится кто-то другой, это сразу же уничтожит наш брак. Я не хочу так рисковать. Я боюсь говорить ему, что чувствую, потому что не представляю, как мы могли бы решить эту проблему.

– Какую же помощь вы ожидаете от нас? – спросила она.

– Я не знаю.

Мне нужен любовный порошок! Но это, видимо, обсуждать не стоило.

– А какое развитие событий вы считаете желательным?

Я снова уставилась на сине-белые квадраты диванных подушек. Над моей головой громко тикали часы.

– В идеале я бы хотела, чтобы мне дали таблетку и я снова полюбила Эндрю. Или сделали укол, и я перестала бы сходить с ума от другого мужчины. Может быть, есть и третий вариант, но я не знаю, в чем он заключается. Как вы считаете, можно снова влюбиться в собственного мужа? Вы постоянно общаетесь с людьми, скажите, это бывает?

– Да, так бывает, – осторожно сказала она. – Я не говорю, что это может произойти в вашем случае, но это, конечно, может случиться.

– Что же теперь будет?

– Ну, даже если вы не захотите больше обращаться к нашей помощи, я считаю, что вам будет полезно обдумать ваши отношения с другим мужчиной и понять, как вы могли бы достичь необходимого баланса между дружеской и физической близостью. А если вы хотите продолжать консультации, то полезно было бы прийти сюда с Эндрю.

– Не думаю, что он захочет прийти. Он очень упрям в таких вещах. Я даже не могу уговорить его принимать витамины.

– Но он может очень обрадоваться, когда вы ему это предложите. Позволю себе предположить, что вы оба очень одиноки в вашем браке. Кроме того, имеется такая важная тема, которую вы никогда не обсуждаете. У него свои способы справляться с этим, но все свои чувства он держит в себе.

Мое время истекло.

Я сказала ей, что все обдумаю, и отправилась домой, чувствуя себя последней гадиной. Бедный Эндрю со всеми этими чувствами, которые он держит в себе и о которых я никогда не позволяю ему говорить. Я не заслуживаю такого мужа. Я должна исправиться. Я позвоню ему, как только вернусь домой, и приготовлю ему – нет, нам – потрясающий ужин. Куплю бутылку вина. Мы будем только вдвоем. Мы будем разговаривать. И слушать друг друга. Делиться своими чувствами и мыслями. Заниматься любовью. Я спрошу у него, чего он ждет от меня.

Когда я вернулась домой, лампочка на автоответчике мигала. Наверное, это Эндрю волнуется, как у меня дела. Он такой заботливый!

Сначала я не узнала этот голос с американским акцентом.

– Привет, Рыжик! Натали просила меня позвонить, чтобы узнать, сможете ли вы с Эндрю завтра с нами поужинать. Я сейчас в отеле, позвони мне сразу, как придешь! Пока!

Это был Макс! Он вернулся! Я снова включила сообщение, чтобы послушать его голос, и все мои благие намерения выпорхнули в окно.

Мое сердце выскакивало из груди, пока я нажимала кнопки телефона.

– Пожалуйста, номер девятьсот десять. Мне нужен Макс Огилви. – Даже произнося его имя, я дрожала от волнения.

– Алло!

– Макс! Привет! Это Линди.

– А! Как дела?

Его голос сводил меня с ума. По тому, как он звучал, я поняла, что Макс улыбается. Он спросил: «Как дела?» – таким тоном, что я покраснела.

– Отлично. Я думала, что ты вернулся в Лос-Анджелес.

– Я и вернулся. А теперь вернулся сюда. Мы собираемся в Испанию навестить мать Натали. А что? Ты скучала без меня?

Он все время словно подталкивал меня куда-то. Заставлял говорить вещи, которые я не собиралась говорить.

– Я даже не заметила, что ты уезжал, – поддразнила я его.

– Ты меня разочаровываешь.

– Ничего, ты уже большой мальчик. Думаю, ты это переживешь.

Я свернулась клубочком на диване и закрыла глаза, представляя себе его лицо.

– Так что, вы пойдете завтра с нами развлекаться?

– Пойдем.

– Значит, завтра я наконец познакомлюсь с твоим загадочным мужем?

– Только если пообещаешь себя хорошо вести.

– Ну, так неинтересно.

– Я серьезно.

– Ты говорила ему обо мне?

– Я говорила ему, что Натали помолвлена с одним сумасшедшим архитектором, если ты это имеешь в виду.

– Но ты рассказала ему, какой я красивый?

Совсем как маленький мальчик, который хочет, чтобы его похвалили!

– Нет, я совершенно забыла.

– А ты сказала ему, что сходишь по мне с ума?

Он опять начал! И что я должна была ответить?

– А кто сказал, что я схожу по тебе с ума? – спросила я.

– А что, разве нет? – самодовольно спросил он. Мы почти незнакомы, а он считает – и правильно считает! – что я ничего не могу от него скрыть.

– Прекрати! – сказала я. – Ты заставляешь меня краснеть.

– Да? Я хотел бы на это посмотреть.

– Тебе придется подождать до завтра. Кстати, куда мы идем?

– Я заказал столик в «Нобу» на восемь часов. Натали велела мне пригласить Джил и ее мужа. У тебя есть их телефон?

– Конечно. Хочешь, я сама им позвоню?

– Хорошо. Так будет лучше, потому что ты знаешь их, а я нет.

– А ты чем сейчас занимаешься? – Может быть, у меня есть шанс увидеться с ним сегодня?

– Я по самые уши увяз в компьютерной графике. Приехали ребята из Швейцарии, которые делают для меня презентацию.

– А, понятно. – Я не имела ни малейшего представления, о чем он говорит. Я только надеялась, что мой голос звучал не слишком разочарованно, хотя понимала, что с Максом бессмысленно притворяться. Я для него открытая книга с крупным шрифтом. – Значит, увидимся завтра вечером.

– Буду ждать с нетерпением, – ответил он.

– Я тоже. Ну, пока.

– Пока.

– Зачем ты встаешь так рано? – пробормотал Эндрю, когда я вскочила с постели. – Сегодня же суббота.

– Мне нужно к зубному, снять камни. Я же тебе говорила, ты забыл? У нее не было другого времени для меня.

Адреналин бурлил в крови, и я совершенно проснулась, хотя всю ночь до самого звонка молочника вертелась, как турбина.

Но Эндрю уже снова спал.

Я встала под душ, чтобы смыть запахи вчерашнего ресторана с волос и прочистить мозги. Шампунь, гель, лосьон, массаж… Наконец я накинула банный халат и сделала на голове тюрбан из полотенца. Волосы я сушила в кухне, чтобы не разбудить Эндрю. Я автоматически приготовила себе чашку чая, хотя не смогла проглотить ни капли от волнения.

Что же мне надеть? На улице было жарко, но облачно. Я выбрала маленький розовый топик и серую шелковую юбку. Голые ноги. Босоножки. Я не хотела выглядеть наряженной. Как будто я не думала об одежде. Я захватила кардиган подходящего цвета на случай, если станет прохладно. И надела новое сиреневое белье. Сообщаю это, чтобы вы не подумали, что я действительно собралась в «Хэмлис» покупать игрушки.

Я вспомнила о фотографии, которую обещала Натали. Черт! Из всех снимков мне меньше всего хотелось, чтобы у нее был именно этот. Но я обещала. Что ж, могу захватить его с собой, сэкономлю на почтовых расходах. Да, счастливая парочка! Меня трясло от ревности. Этот блеск в глазах Макса, когда он смотрел на Натали. Из-за этого Натали так понравился снимок. Здесь видно, как он ее обожает. Это главное, что ей нужно в жизни. Я не могла на это смотреть, убрала в конверт и сунула в мою новую сумку из «Прада».

Я вышла из дома в половине десятого – времени было еще масса – и прокатилась на метро. На станции я купила газету и просматривала ее в поезде, не понимая ни слова.

Когда я вышла из метро и направилась к Риджент-стрит, первые неутомимые туристы уже утюжили Оксфорд-стрит, размахивая картами и споря о том, где находится север. Я вошла в «Хэмлис» ровно в десять. Магазин был практически пуст. Я ездила на эскалаторах с этажа на этаж, ища Макса, но чувствовала, что его нет здесь. Я пришла слишком рано.

Железные дороги, игровые приставки, куклы Барби – Макса не было нигде. У меня кружилась голова. Не сходи с ума, говорила я себе. Он еще придет.

Лучше уйти отсюда и вернуться немного позже.

Я решила выпить кофе. Напротив магазина прекрасная кофейня. Хорошая порция кофеина, и я буду готова завоевать весь мир. Я заставила себя сесть и пить медленно, но внутри у меня все звенело. Что, если я его пропущу? Что, если он придет и уйдет, пока я сижу тут? И я никогда больше его не увижу? Почему у меня нет номера его мобильника?

Я бросила недопитый кофе и побежала обратно в магазин. Двадцать минут одиннадцатого. Я притворилась, что наблюдаю за мальчиком, который демонстрировал жука, ползающего по стенам. Жук десять раз поднимался вверх и падал вниз, а Макса все не было.

– Чем я могу вам помочь? – Девушка попыталась заинтересовать меня и другими игрушками.

– Спасибо. Я просто смотрю.

Я притворилась, что ужасно интересуюсь самолетиком, который летал сам, если его подбросить вверх. И тут я оглянулась и увидела его. Макс только что вошел через главный вход и не замечал меня. А что, если он вообще не ожидает меня здесь встретить? Что, если Натали пришла с ним? Что он сказал вчера? Может, мне лучше спрятаться?

Я видела, что он стоит у входа и пытается решить, куда направиться. На нем были летние брюки, оранжевая рубашка и коричневая спортивная куртка. С маленьким кожаным рюкзаком он выглядел как обычный американский турист, но, когда я смотрела на него, мое сердце сжалось и я чуть не заплакала. Откуда взялась эта боль?

Я подошла к нему сзади.

– Привет! – сказала я.

Сначала мне показалось, что он меня не слышал, но он повернулся. Что значит это выражение на его лице? Удивление? Может быть, даже слишком много удивления. Разве он не знал, что я приду?

– А, привет! Как странно, что мы встретились. – Все-таки он был рад меня видеть. – Я не знал, придешь ли ты.

– Ну, теперь ты знаешь. – Я взяла маленького человечка, которого звали «Пощекочи меня», чтобы занять руки, и стала гладить его. – Я думала, может, увижу тебя здесь.

Человечек в моих руках начал пищать и трястись. Я покраснела и быстро положила его обратно.

– Ты так действуешь на всех мужчин? – спросил Макс, поднимая бровь.

Я загадочно – как я надеялась – улыбнулась, чувствуя, что мне становится жарко.

– Симпатичная сумка. – Макс показал на подарок Натали. – Тебе нравится?

– Очень. Она такая красивая, – ответила я.

– Я рад, – сказал он. – Я сам ее выбирал.

Не может быть! Я не знала, что сказать.

– Я вчера отлично провел время. А тебе понравилось?

– Да, было здорово, – ответила я. Надеюсь, он не подумал, что я его преследую.

– Мне очень понравился твой муж, – сказал он серьезно. – Он такой приятный парень!

– Он просто прелесть, – согласилась я. – Мне страшно повезло.

– Ему тоже повезло, – сказал Макс, но, наверное, он должен был это сказать.

– Я знаю. Мы потрясающая пара.

– Ты здесь с ним? – спросил Макс.

Он что, с ума сошел? Он в самом деле думает, что я притащила с собой Эндрю?

– Нет, он дома, – ответила я. – У него дела.

– А какие у тебя планы на сегодня? Ты свободна?

– Конечно, – пожала я плечами.

– Отлично, – продолжал он. – А мне нужно купить кое-что для племянницы. И еще парочка дел. Ты не против?

– Конечно, нет.

Парочка дел? Каких дел? Он же завтра утром улетает! Это мой последний шанс побыть с ним, а у него какие-то дела?

– Я совсем не против, – сказала я.

Я не так представляла себе нашу сегодняшнюю встречу. А что я себе представляла?

Я потащилась за Максом и, улыбаясь, терпеливо ждала, пока он с помощью продавца выберет самых лучших телепузиков для племянницы. Он придирчиво осматривал игрушки, внимательно проверял комплектность и в довершение всего попросил завернуть покупку, как подарок. Черт побери! Что, у них в Лос-Анджелесе нет магазинов игрушек?

Драгоценное утро утекало прочь капля за каплей. Я стояла так близко к Максу, что чувствовала его теплое дыхание. Если я закрою глаза и прижмусь лицом к его груди, правда никто ничего не заметит? А он? Что скажет на это он?

– С этим покончено. Теперь мне нужно купить книгу. Здесь поблизости есть хороший книжный?

– Самый лучший магазин на Чаринг-Кросс-роуд, – сказала я, пробуждаясь от сна наяву. – Туда можно пройти пешком.

А потом, подумала я, ты будешь со мной.

Когда мы вышли из «Хэмлиса», начался дождь. Макс достал из рюкзака крошечный зонтик и обнял меня за талию.

– Держись поближе, – велел он. – В какую нам сторону?

– Если мы пойдем через Сохо, мы срежем дорогу и избежим толпы, – сказала я, указывая на Бик-стрит.

Мы прижались друг к другу под зонтиком, но я не знала, куда девать свою руку, которая оказалась между нами. Я стеснялась обнять Макса за талию, поэтому неловко устроила ее на его плече. Дождь был совсем небольшой, но я не предлагала закрыть зонтик. Я была счастлива, что мы так близко друг к другу.

Вниз по Бик-стрит, направо в Лексингтон, где он застрял на тысячу лет, рассматривая зеленые глиняные кирпичи какого-то дома, вниз по Брюйер-стрит, затем Олд-Комптон-стрит, и наконец мы на Чаринг-Кросс-роуд.

Макс почему-то вел себя как чужой. Хотя наши бедра соприкасались, он разговаривал таким бесцветным голосом, которого я у него никогда еще не слышала. Вместо того чтобы говорить о нас, о том, увидимся ли мы с ним еще когда-нибудь, он обсуждал какие-то пустяки, заглядывал во все бары, изучал витрины магазинов, больше интересуясь дизайном дверных ручек, чем мной.

– А что ты хочешь найти? – спросила я его.

– Мне нужно купить книгу, которая называется «Высокая мода». Я хочу подарить ее матери Натали.

На Чаринг-Кросс-роуд мы зашли в три книжных магазина – и ни в одном из них не нашлось этой бесценной книги. В четвертом мы поднялись наверх в модный отдел, но Макс не смог найти свое сокровище на полках и обратился к продавщице. Пока она искала в базе компьютера, Макс рассматривал открытки.

– Как ты считаешь, эта понравится моей племяннице? – спросил он меня, показывая на толстого трансвестита, одетого Мадонной.

– Угу, – не глядя согласилась я, прислушиваясь к мелодии, доносящейся из отдела классики.

– Макс, почему они играют «Свадебный марш»?

– Чтобы напомнить тебе, что ты замужем, – серьезно сказал он, и у меня упало сердце.

– Знаешь, если бы в фильме в такой ситуации заиграла эта музыка, то сказали бы, что это неправдоподобно.

К нам подошла продавщица:

– К сожалению, у нас на складе этой книги сейчас нет. Но мы можем заказать ее для вас.

– Спасибо, но это бесполезно. Я завтра уезжаю из Лондона. Может быть, она найдется в другом магазине?

– Да, в базе указано, что осталось два экземпляра в нашем филиале, в Хэмпстеде.

– Где это? – спросил у меня Макс. – Это далеко отсюда?

– Нет, – ответила я. – Ты знаешь, где Хэмпстед-Хит?

– Да, я слышал. Отличная идея. А мы сможем выпить там чаю с ячменными лепешками?

– Скорее, капуччино с круассанами.

– Хочешь поехать со мной?

Если Макс едет в Хэмпстед, я не собираюсь оставаться здесь. Может, у меня еще оставалась надежда?

– Какого черта? – сказал Макс.

– Ты знаешь, кто это был? – спросила я, но, еще не договорив, поняла, что это глупый вопрос.

Мой мозг с трудом обрабатывал эту новую информацию. На долю секунды я решила, что это гостиничная услуга. Вроде того, как бывает в парках на аттракционах: в маленькой будочке у выхода тебе предлагают твою же собственную фотографию с широко раскрытым ртом.

Но зачем кому-то фотографировать нас с Максом в дверях его номера? Макс даже не одет для съемки – на нем только трусы.

– О, черт!

Я бросила кардиган и побежала по коридору к лифту, надеясь поймать его. Я должна была его поймать. Из какой он газеты? Неужели это мои родные «Слухи»? Я его не знаю. Рыжеватые волосы. Бирюзовая непромокаемая куртка. Темные брюки. Я могу дать полиции полное описание. Среднее телосложение. Выглядит слегка за сорок, но, скорее всего, моложе. Они быстро стареют, эти парни. Не уверена насчет туфель. Черные кожаные? С кисточками? Не уверена. Все произошло так быстро, детектив.

Куда он побежал? Очевидно, вниз. По крышам убегают только в кино. У лифта стояла молодая пара японцев. Они повернулись ко мне, вежливо улыбаясь. Больше никого не было видно. Но ведь лифта два. Он мог только что уехать вниз на одном из них.

Я должна получить эту пленку. Подождать другого лифта или поискать лестницу? Мы на девятом этаже. Сколько ступенек до первого? Девушка-японка в высоких носках и на десятисантиметровой платформе снова мне улыбнулась. Я повернула налево и побежала за угол к пожарному выходу, но тут послышался шум приближающегося лифта, и я рванула обратно, проскочила внутрь между закрывающимися дверями и толкнула японку, оказавшуюся у меня на пути.

– Прошу прощения, – сказала она, автоматически кланяясь и улыбаясь, как заводная кукла.

Черт, неужели этот лифт никогда не поедет? Сколько могут стоить эти фотографии? Вряд ли особенно много. Макс – не знаменитость. Он всего лишь один из десяти лучших архитекторов мира. Для желтой прессы это совсем немного значит. Если бы он был режиссером или рок-певцом. А я вообще никто. Так что эта пленка должна обойтись мне совсем недорого. Я найду фотографа, объясню ему, что он ошибся, и куплю у него эту пленку. Чековая книжка у меня с собой.

Макс может их интересовать только потому, что он жених Натали. Я могу платить по карточке не больше пятидесяти фунтов. Может, он согласится взять два чека по пятьдесят? Мы же там не делаем ничего особенного. Я просто прощалась с ним. А он был при этом в трусах. О, боже, лучше не думать об этом. Согласится ли сукин сын получить деньги по карточке?

Почему этот проклятый лифт остановился на шестом этаже?

Если эта фотография появится в воскресных газетах, как я объясню это Натали? А как я собираюсь объяснять это Эндрю?

В лифт вошли четыре американца, скрупулезно изучающих карту метро. Я нажала на кнопку нижнего этажа шесть раз, пока дверь наконец закрылась. Давай, давай, вниз!

– Нам нужно поехать по синей ветке до «Гайд-парк-Корнер», потом мы перейдем на серую до «Грин-парк», а потом – на красную на «Ноттинг-Хилл-Гейт».

– Может, лучше по серой ветке доехать до «Сент-Джеймс-парк»?

– Тогда нам нужно по зеленой проехать до «Кенсингтон-Хай-стрит».

– Это одна, две, три, четыре, пять, шесть – всего семь станций.

– Но я думал, что мы должны поехать по желтой ветке?

– А сможем мы перейти на зеленую на «Сент-Джеймс-парк»?

– Мы можем перейти на желтую на «Бейкер-стрит».

– Почему бы вам не взять такси? – предложила я, выскакивая из лифта. – Это будет намного дешевле.

Они потеряются в метро на «Гайд-парк-Корнер», и мы больше никогда их не увидим. Чертовы американцы! О чем я думала, связываясь с одним из них?

Я выбежала на Парк-лейн, но не увидела фотографа. Тогда я обратилась к швейцару:

– Прошу прощения, отсюда за последние пять минут не выходил мужчина с камерой?

– Да, мисс, выходил всего минуту назад. Он вернулся в отель, чтобы позвонить.

– Большое спасибо.

Я ринулась обратно в отель.

– Прошу прощения, – закричала я регистраторше, которая как раз занималась новым постояльцем, – где здесь телефон?

Девушка указала мне два платных телефона за лифтом. У одного из них стоял мужчина. Слава богу! Я предложу ему деньги. Или украду у него фотоаппарат. Или разломаю его камеру к чертовой матери! Или могу оглушить его «Желтыми страницами».

Только не это! Мужчина оказался обычным туристом с видеокамерой. Я огляделась вокруг. Больше никого подозрительного в холле не оказалось. Тогда я снова побежала к швейцару.

– Это не он, – задыхаясь, выговорила я. – Тот парень, которого я ищу, не турист, он англичанин.

– Мне очень жаль, – сочувственно ответил он. – Но у нас в отеле много постояльцев, и почти все наши гости ходят с камерами, трудновато уследить за каждым. Боюсь, что я не видел джентльмена, который вас интересует. Возможно, я как раз смотрел в другую сторону.

И он подарил мне такую невинную улыбку, что я поняла: он не только видел негодяя, но и сам его к нам отправил. Тут в дверях появилась группа американцев, и он отошел, чтобы подозвать для них такси.

Джеф! Да, Джеф, мой любимый художественный редактор из «Слухов», знает все. Он мне поможет. Сегодня суббота, он не на работе, но, может, его мобильный включен. Номер Джефа остался в памяти моего сотового. Ответь, пожалуйста, ответь!

– Алло!

– Джеф! Это Линди. Как у тебя дела?

– Линди! Все нормально, спасибо. А ты как? – По голосу судя, он уже немного принял. – Ты звонишь, чтобы узнать о моем здоровье или собираешься проситься обратно в «Слухи»? Знаешь, ты опоздала. Мы уже отдали твое место.

– Я знаю. Все нормально.

– Его зовут Мартин. Он только что из колледжа, но просто землю роет.

– Здорово. Извини, что звоню тебе в субботу, но мне очень нужна твоя помощь.

– Вообще-то, сейчас не очень удачный момент. У меня в саду тридцать человек гостей, которые собрались на барбекю. И я приготовил ветчину с абрикосами. По рецепту Гэри Роудса.

– Это потрясающе! Слушай. Моя подруга Натали Браун – ты знаешь, из сериала «Не звоните нам»…

– Никто не смотрит четвертый канал.

– Да. Я знаю. Ее приятеля сфотографировали с ее подругой. Все совершенно невинно, но Натали хотела бы получить эту пленку. Не мог бы ты узнать, кто сделал снимки? Ты ведь всех знаешь.

Важный психологический момент. Подчеркнем его достоинства, чтобы ему захотелось доказать свои возможности.

– Могу, конечно. Только сейчас я очень занят. Мне нужно поджарить тридцать красных перчин да еще почистить их – адский труд.

– Джеф! Это очень-очень важно. Положи их в полиэтиленовый пакет – это намного облегчит тебе жизнь. Прошу тебя. Я буду тебе очень благодарна. И Натали будет тебе очень благодарна.

– Ну а что точно на этих снимках?

– Ее жених Макс, он архитектор. Он совсем не знаменитость. И ее подруга.

– А в чем тогда дело? Вроде ничего особенного.

– На них и нет ничего особенного. Совсем ничего. Но на нем только трусы, и люди могут неправильно это расценить.

– А как это расценить правильно? Почему на нем только трусы?

– Ну, я точно не знаю. Наверное, пролил что-то на брюки. А эта девушка случайно зашла и… А может, это был маскарад… Я точно не знаю. Натали не сказала мне.

Почему Макс был в трусах? Мне нужно придумать объяснение получше, чем эти.

Джеф фыркнул:

– Все это звучит довольно подозрительно. Ладно, положись на меня, я посмотрю, что можно сделать. Но извини, я займусь этим попозже.

– Спасибо, Джеф! Большое спасибо! У тебя есть номер моего телефона? Звони мне! Как угодно поздно.

Я отключилась и побежала через дорогу к парку, ища этого подонка, но он давно уехал. Конечно, он не собирался бродить вокруг отеля или ждать автобуса. Я заметила, что швейцар презрительно наблюдает за мной. Сволочь! Неужели нет такого закона, чтобы людей не фотографировали в дверях их номеров без специального разрешения?

Что же мне теперь делать? Нужно вернуться и обсудить все с Максом.

Как только я собралась пойти обратно в отель, я заметила белый «БМВ» Натали. Я спряталась за телефонной будкой, чтобы она меня не видела, и наблюдала, как Натали выходит из машины в бежевом облегающем платье с разрезом до талии и в туфлях в тон с невероятно острыми носами.

Я вздрогнула, вспомнив, что, выбегая из их номера, уронила свой кардиган. Нужно предупредить Макса, пока не вернулась Натали. Какое счастье, что существуют мобильные телефоны! Как мы жили без них? Мне пришлось позвонить в справочную, чтобы узнать номер.

– Здравствуйте, будьте добры девятьсот десятый номер.

Только бы успеть! Только бы успеть!

– Алло!

– Макс, это Линди. Я внизу, на улице. Натали уже в отеле, но она меня не видела. Я не нашла фотографа. Я не знаю, кто это, но уверена, что это папарацци. Папараццо. Не знаю, как там правильно. Фотография может появиться завтра в воскресных газетах. Ты должен что-то придумать, чтобы объяснить Натали, как это получилось. И спрячь мой кардиган! Ты меня слышишь? Макс!

– Да, это Макс Огилви. Пришлите, пожалуйста, в девятьсот десятый сандвич с тунцом и порцию жареной картошки.

– О чем ты? А, поняла. Натали уже вернулась?

– Правильно. Номер девятьсот десятый. Большое спасибо!

– Мне так жаль, Макс. Мне очень жаль.

– Привет, Линди! Заходи.

Дверь мне открыла Натали. Перед этим я минут пять пялилась на подсвеченные цифры 910, набираясь храбрости, чтобы постучать. Что, если у нее пистолет? У всех американцев есть пистолеты. Может, она уже убила Макса и заманила меня под предлогом кардигана, чтобы тоже убить?

Но Натали улыбалась. Она даже поцеловала меня в щеку.

– У тебя найдется время выпить чашку чая? Я только что заварила «Эрл Грей».

– Здорово!

Никаких следов Макса. Дверь спальни плотно закрыта. Может, он уже мертв? Или привязан к стулу с кляпом во рту и выстукивает головой сигнал о помощи, используя азбуку Морзе?

– Макс принимает душ. Он просит прощения, что напугал тебя. Он думал, что это я.

– Что ты, все нормально.

О чем она говорит?

– Твой кардиган там, на диване.

– Спасибо. – Она бродила по номеру с молочником в руках. – Как тебе салон красоты?

– Замечательно.

Натали дала мне чашку из китайского фарфора, и я села на диван и тайком погладила пальцами обивку. Это было здесь. Я и Макс…

– Я хотела, чтобы мы остановились в «Сандерсоне», но Макс сказал, что там слишком маленькие комнаты. Мне сделали массаж, грязевую ванну, потом индийский массаж головы и педикюр. После индийского массажа я так расслабилась, чувствовала себя как воздушный шарик. Я могла бы долететь до Лос-Анджелеса без самолета. В мире со всем миром. Конечно, долго это не продлится.

– Нет, – согласилась я. – Не продлится.

– Как тебе мой педикюр?

Натали наклонилась, чтобы рассмотреть свои ноги, конечно, не сгибая коленей, балерины никогда не сгибают коленей.

– Потрясающе.

– Этот тон называется «Дэмсон», – серьезно объяснила она. – Как ты думаешь, ногти не очень темные?

– Нет. Очень мило.

– Гм. – Ее не интересовало мое мнение. – Я считаю, что тон темноват. Я ведь сказала этой девушке, что лак не должен быть фиолетового оттенка. Но, похоже, она пропустила мои слова мимо ушей. Или просто не поняла. А я была такой умиротворенной после индийского массажа, что не проследила за ней. Я ношу только осенние тона. Ничего пурпурного.

Теперь она ходила по комнате, рассматривая свои ногти под разным углом.

– Я решила, что оставлю так на пару дней, пока мы не приедем в Испанию. Но они доводят меня до истерики. Ты ведь понимаешь, что, когда что-то не идеально, с этим невозможно смириться?

– Да, я понимаю, – вяло согласилась я.

Черт! Если она так взбесилась из-за лака на ногах, что же будет, когда она узнает завтра из воскресной газеты о нас с Максом?

– Знаешь, у меня есть более светлый тон, который я могу использовать, чтобы приглушить это безобразие.

Натали открыла огромный серебристый чемодан – в таких «Роллинг стоунз» могли бы перевозить свои усилители, отправляясь в турне по миру, – и принялась рыться среди бутылок и тюбиков.

Я встала, чтобы заглянуть в чемодан, и заметила на кофейном столике фотографию Макса и Натали, которую я принесла для нее.

– Макс не забыл передать тебе снимок? – удивилась я.

Сама я совершенно забыла об этом.

– Ну да. Спасибо, что занесла его нам.

– Не за что, – быстро сказала я.

Это же идеальное алиби! Я приходила сюда, чтобы передать фотографию. Я рассматривала содержимое ее чемодана-косметички с громадным облегчением. Да здесь хватило бы товара на целый салон красоты: кондиционер для ресниц, скраб для кожи, бальзам для губ, лосьон для загара, лосьон для удаления загара, бальзам для волос, лак для волос, гель для загара, полный набор губной помады «Мак», дневной крем, ночной крем, защитный крем от солнца, крем для век, жидкость для удаления подводки для глаз, освежитель кожи, маска от морщин, витаминная маска, лосьон для тела, крем для рук, крем для ногтей и штук двадцать пузырьков с лаком для ногтей различных оттенков бежевого, разложенных по высоте в гнездах подставки, вырезанных специально по размеру пузырьков. Натали достала два пузырька, сравнила, выбрала один из них.

– Какое счастье! Я бы не смогла сегодня нормально спать, вспоминая о цвете моих ногтей.

Неожиданно наступила тишина: прекратился шум воды, доносившийся из ванной. Макс был всего лишь за дверью, голый и мокрый, а я пила «Эрл Грей», наблюдая, как Натали на диване красит ногти. Когда зазвонил телефон, она помахала пузырьком с лаком, говоря мне без слов: «Ты же видишь, я не могу ответить».

– Я подойду к телефону, – предложила я.

– Натали? – сказал мне женский голос из трубки.

– Нет, это ее подруга, – ответила я. – Натали сейчас не может подойти к телефону.

– Скажите ей, что звонит Венди и что это очень важно.

Я прикрыла рукой микрофон и сказала Натали:

– Венди. Говорит, очень важно.

– Ох, – простонала Натали, не вставая с дивана. – Только бы они не перепутали наш завтрашний рейс. Принеси мне телефон.

Я протянула провод между мебелью, но его не хватило, поэтому я встала посреди комнаты, держа аппарат, а трубку дала Натали.

– Да, Венди, – сказала Натали тоном, предназначенным для того, чтобы очаровывать людей, которые ей были неприятны. – В чем дело?

Я не слышала, что говорила Венди, но холодок в животе сказал мне, что никто лучше меня не знает, в чем дело.

– Но это смешно. Как они получили эту фотографию? Макс сказал мне, что ее сделал какой-то турист.

Натали смотрела на меня и качала головой, как будто рассыльный принес ей не ту пиццу, которую она заказывала. Она была по-прежнему спокойна, а я тряслась от страха.

– Да, я знаю все об этом снимке. Это не какая-то девушка, как ты говоришь. Это Линди. Моя лучшая подруга.

Натали помахала рукой над свеженакрашенными ногтями, чтобы они поскорее высохли.

– Это она подходила к телефону.

В этот момент открылась дверь спальни, и в дверях за спиной Натали появился Макс в пушистом белом халате. Он протирал очки таким же пушистым белым полотенцем. Наконец он закончил, надел очки, и мы стояли и смотрели друг на друга над головой Натали. Мне хотелось побежать и кинуться ему на шею, но я была прикована к середине комнаты – подставка для телефона. Мы оба молчали.

– Я знаю ее с пяти лет. Ха-ха. Правда? – Натали прикрыла микрофон. – В «Ньюс ов зе уорлд» говорят, что ты похожа на шлюху, – сказала она мне так, словно это была самая забавная вещь на свете.

Я закрыла глаза, мечтая провалиться сквозь землю. Зачем я только вернулась в отель? Зачем Макс стоит здесь, слушая все это?

– Все было очень просто, – продолжала Натали. – Линди зашла, чтобы занести фотографию, которую я у нее просила… Потому что она фотограф… Да, я думаю, это довольно… А Макс решил, что вернулась я и снова забыла карточку… Да. Именно поэтому он был в трусах. Линди еще повезло: могло быть и хуже. Ей было бы на что посмотреть… Нет, мы не знаем, кто фотографировал. Макс сказал, ему показалось, что это турист… Он стоит рядом, сейчас я у него спрошу. Макс, почему ты решил, что тот парень – турист?

– Ну, он проходил мимо, когда я открыл дверь, поэтому я решил, что он живет в отеле. – Голос Макса звучал совершенно спокойно. У него было много времени в душе, чтобы отрепетировать свою роль. Было чертовски похоже, что он верит в то, что говорит. – Я подумал, что там, откуда он приехал, посмотреть на мужчину в трусах считается развлечением.

– Ты слышала, Венди? Это был парень, проходивший мимо, когда Макс открыл дверь. Наверное, он знал, что я живу в этом номере, и ждал, что я открою дверь. Так что бедный парень был разочарован, когда вместо меня получил Макса. Только это не объясняет, зачем он отнес снимок в «Ньюс ов зе уорлд». Для меня это загадка. Я хочу сказать, кого может заинтересовать снимок Макса и Линди?

Венди пустилась в долгие объяснения, а Натали, держа трубку между плечом и щекой, покрывала ногти новым слоем лака. Наконец она сказала:

– Что они выдумали? Что у них роман?

Вот оно! У меня закружилась голова. Я не осмеливалась поднять глаза на Макса. Может, выбросить телефон в окно? Или лучше выброситься самой?

– Ну, это смешно… Почему? Просто поверь мне, это так. Это очень смешно. Я знаю Линди и знаю Макса, и ничего подобного никогда не произойдет… Они хотят, чтобы я сделала заявление? Ладно. Вот мое заявление. Если они напечатают эту идиотскую фотографию, им придется иметь дело с моими адвокатами… Я знаю, что у меня их нет, но я могу нанять адвокатов, не так ли? Честно тебе говорю, все это просто глупость. Линди стоит здесь рядом со мной. Ты можешь спросить у нее, если не веришь мне. Спроси у Макса. Линди абсолютно не твой тип, правда, дорогой?

– Знаешь, как говорится, – промурлыкал Макс, – зачем идти за гамбургером, если дома есть бифштекс?

Думаю, если бы у меня в руках был пистолет, я застрелила бы их обоих.

Я вылетела из отеля красная от стыда, надеясь никогда больше не увидеть ни Натали, ни Макса.

– Как же ты долго, – сказал Эндрю, когда я наконец добралась до дома. – Над твоим ртом, как видно, хорошо поработали.

– Что? – закричала я в ужасе. – Не понимаю, о чем ты говоришь.

Откуда он узнал? Я буду все отрицать. У него нет никаких доказательств.

– Но ты же ходила к зубному. Давай-ка посмотрим.

Я мрачно оскалилась, понимая, что мои зубы так же далеки от снежной белизны, как и были, когда я уходила из дома утром.

– О, как блестят! – похвалил Эндрю, а я поблагодарила бога за то, что он сотворил ненаблюдательных мужей.

– Я прошлась по магазинам, – соврала я, сообразив, что уже пять часов вечера, значит, я отсутствовала восемь часов.

– И что ты купила? Что-нибудь интересное?

– Ну, я примерила несколько вещей. Но то, что мне понравилось, оказалось слишком дорогим. И я смотрела косметику.

– Здорово. – Эндрю меня уже не слушал.

Я проворочалась всю ночь, в семь утра я не могла дольше терпеть эту пытку, поэтому я встала и тихо, стараясь не разбудить Эндрю, надела тренировочный костюм и кроссовки.

– Сколько времени? – пробормотал он из-под одеяла.

– Еще рано. Я пойду побегаю, – прошептала я. – Недолго.

Я побежала вниз и вскочила в машину. По пустым улицам я домчалась до станции «Юстен» за пятнадцать минут, оставила машину на двойной желтой линии и побежала к газетному стенду. Схватив «Ньюс ов зе уорлд», я лихорадочно листала страницы, ища нашу с Максом фотографию. Я просмотрела газету дважды. Ничего. Ее там не было. Темой номера была подружка футболиста, которая оказалась стриптизершей. «Ньюс ов зе уорлд» была определенно шокирована этим открытием. Видимо, это оскорбляло их представление о нравственности настолько, что они поместили пять огромных фотографий Кэнди за работой.

Конечно, это выглядело намного эффектнее, чем фотография мужчины средних лет в трусах.

Благодарю тебя, Кэнди, и всех остальных стриптизерш заодно.

– Ты собираешься покупать эту газету, крошка?

– О, да, извините. – Я вытащила кошелек. – И «Санди таймс», пожалуйста.

Все страхи позади, я могу вернуться домой и почитать газеты. Куплю круассанов, выжму апельсинового сока. Прекрасное воскресное утро.

Расплачиваясь, я заметила на первой полосе «Санди миррор» фотографию симпатичного бритого парня в белоснежной облегающей майке и крошечных белых шортах с вырезом в виде сердечка, через который была видна его маленькая крепкая задница. Кого-то он мне напоминал. Подпись гласила: «На страницах 4 и 5 вы узнаете, почему звезда из «Не звоните нам» преследовала своего муженька».

Я снова посмотрела на лицо парня. Постаралась проигнорировать бритую голову, закрыла пальцем усы.

Черт побери! Это же Ричард!

Я бросила продавцу еще одну фунтовую монету за «Санди миррор» и, не дожидаясь сдачи, метнулась к машине. Не успела я долистать до нужной полосы, как другие машины стали гудеть мне, требуя освободить им дорогу. Поэтому мне пришлось вести автомобиль, пытаясь краем глаза читать статью. Да нет, ничего опасного.

На Риджент-парк я все-таки остановилась и стала читать обоими глазами.

Здесь было все. Копия свидетельства о браке Ричарда и Натали. Их свадебная фотография. И снимки Ричарда с его любовником Грегори – намного старше, довольно толстый, с желтыми губами.

Всю информацию они получили от Грегори. Каким счастливым стал Ричард с тех пор, как нашел себе родственную душу в лице Грегори! Брак Натали с Ричардом служил декорацией, объяснял он. Ричард не мог примириться со своей природой. У него не хватало смелости признаться, что он «голубой», пока не встретил Грегори, И фотография, сделанная на вечеринке «голубых» в День благодарения в Майами на Саут-Бич.

Еще один снимок. Очень мелкий, но я его узнала. Ричарду там семнадцать, и он очень хорошенький. Он танцует на вечеринке, обнимая девушку в полосатом платье, которая сияет от счастья. Неужели я была такой тоненькой?

По утверждению Грегори: «Ричард никогда не любил Натали, но с ней было приятно показаться в обществе. Он надеялся, что женитьба на такой красивой девушке сможет вылечить его: он расценивал гомосексуализм как болезнь. В этом виноваты его родители, особенно отец.

Ричард говорил, что Натали слишком поверхностная и самовлюбленная, чтобы заметить ту боль, которую он испытывал, хотя она знала, что их отношения не сложились. Их сексуальная жизнь просто не существовала. Она умоляла Ричарда заняться любовью, и это, в конце концов, помогло ему убедиться в том, что он «голубой». Если его абсолютно не возбуждала девушка, которая нравилась многим, это доказывало, что его вообще не привлекают женщины».

«Наконец он признал это и признался Натали, но так и не нашел в себе храбрости рассказать своим родителям и своей семье».

«Но Ричард говорил мне, что однажды он был влюблен в девушку. Она была его первой подружкой, и они встречались почти два года. Они вместе учились в школе – ее звали Линди. Она была лучшей подругой Натали, и именно Натали разлучила их, соблазнив Ричарда. Когда Натали видела то, что она хотела, она без колебаний брала это, не думая о том, что причиняет боль».

Н-да. Я не знала, плакать мне или смеяться. Я снова и снова перечитывала статью, пока мои руки не почернели от типографской краски. Натали взорвется, когда увидит это. А как же родители Ричарда? Может быть, я должна написать им? Нет. Чего доброго подумают, что это я во всем виновата.

После статьи мне расхотелось есть круассаны. У меня пропал аппетит. Когда я вернулась домой, Эндрю еще лежал в постели. Было всего восемь часов.

– Хорошо пробежалась? – пробормотал он.

– Нормально.

Я сварила себе кофе и устроилась в кухне, притворяясь, что читаю «Санди таймс». Каждый раз, когда я переворачивала страницу, у меня замирало сердце: я боялась, что увижу статью о себе. Фотография мужчины в шортах заставила меня подпрыгнуть, но оказалось, что это просто реклама тренажера.

Я знала, что Натали рано или поздно позвонит мне. Это случилось через час. Она звонила из аэропорта.

– Ты видела это? – закричала она, не здороваясь.

– Да, я как раз ходила за газетами. Ужасно!

– Чертов отель кишел журналистами. Они преследовали нас до Хитроу. Думаю, что они будут ждать нас в Палме. Я уже позвонила маме и велела никого не пускать в дом. Черт! О чем он только думал? Ну и нервы у этого подонка! Я убью его. Моя фотография, которую он дал им, просто ужасна. У меня щеки на ней такие толстые! Мне предлагали астрономические суммы за интервью, но я их всех послала. Проклятые стервятники! Я хочу, чтобы ты это сделала.

– Я?!

– Ну да. Ты же сама говорила, что твоему журналу нужно интервью. Будем смотреть правде в глаза: ты единственный человек, который расскажет все, как есть, не перевирая факты. Венди считает, что если я дам одно интервью, то другие газеты отстанут от меня.

– Но я не могу, – попыталась возразить я.

– Почему не можешь? – спросила Натали.

Потому что после того, что случилось, мне стыдно встречаться с Максом и с тобой, вот почему, хотела я сказать ей. Потому что он назвал меня гамбургером, вот почему. Но вслух я сказала:

– Потому что я не журналист.

– Я знаю, и слава богу. Поэтому ты напишешь именно то, что я тебе расскажу, и не будешь выдумывать всякие гадости, правда же?

– Ну, наверное. – Как мне от нее отделаться? – Не знаю, в порядке ли мой паспорт.

– Не будь такой мямлей. Ты только что ездила в Италию. Мы пробудем на Майорке неделю. Я скажу Венди, чтобы она заказала тебе билеты. Ты можешь остановиться у мамы и Томаса вместе с нами.

– Хорошо.

– Будь проклят этот подонок! Клянусь, я сверну ему шею.

– И как мы будем делать это интервью?

– Не знаю. Ты же у нас репортер.

– Я не репортер. Ты прекрасно знаешь, что я не репортер.

– Включи диктофон и задавай свои вопросы.

– О чем?

– О господи! Ладно, сама все сделаю.

Мы сидели на террасе, а Макс и Дон готовили обед. Натали включила диктофон, который я купила в беспошлинной зоне. Точно такой же был у Дебби из «Слухов».

– Я начну с рассказа о том, как я познакомилась с Ричардом, хорошо?

– Хорошо.

Я пыталась заглянуть в окно кухни, чтобы посмотреть, что делают Макс и Дон. Близко ли они стоят друг к другу? Что он такого сказал, что она смеется, как ненормальная?

– Мы с Ричардом вместе учились в школе, – начала Натали, сложив руки на коленях, словно рассказывая сказку. – Нас тянуло друг к другу с первого взгляда. Мы смущенно улыбались, встречаясь в коридоре. Незаметно переглядывались в классе.

– Слушай, притормози, – перебила я ее. – С каких это пор у вас любовь с первого взгляда? Я не знала ничего подобного.

– Помолчи. Это моя история. Понятно? Но Ричард, – как ни в чем не бывало продолжила Натали, – встречался с моей лучшей подругой Линди – это ты, – и я знала, что мы никогда не будем вместе. Он поджидал меня после школы незаметно для всех и просил о встрече, но я говорила, что это невозможно. Я не могла причинить боль Линди. Наша дружба была для меня важнее всего.

– Но…

– Линди и Ричард встречались несколько месяцев…

– Почти два года!

– Год, – решительно сказала Натали. – Однажды они ужасно поссорились. Он сказал ей такие обидные вещи, которые она не могла простить. Линди прибежала ко мне в слезах и заявила, что порвала с Ричардом навсегда. Она не хотела больше его видеть. Я говорила, что у них было много хорошего и им надо помириться, но Линди уже приняла решение. Она сказала, что ненавидит его и между ними все кончено.

Я ничего не могла поделать. Если бы пыталась возражать, я бы только потеряла время. Натали согласилась дать интервью и рассказывала ту историю, которую хотела рассказать. У нее была заготовлена одна ложь для меня, другая – для себя и третья – для всего света.

Если я хотела работать в «Сливках» – а я очень хотела, – должна была сидеть и слушать, как Натали снова ворует у меня Ричарда. Может быть, кто-нибудь другой и мог бы вытащить из нее правду, но только не я – я ведь была влюблена в ее жениха! Кто я такая, чтобы требовать от Линди честности? Я сидела и слушала, держа свой виноватый рот закрытым, и думала, что ей послужило бы хорошим уроком, если бы я отбила у нее Макса.

– Прошло несколько месяцев. Ричард продолжал уговаривать меня встречаться с ним, но я считала, что это будет неприятно Линди, и отказывалась. Между тем – наверное, месяцев через шесть – Линди полюбила другого парня, и я решила рассказать ей, что Ричард пытается ухаживать за мной. Я призналась, что сама к нему неравнодушна. Линди ответила, что она не возражает против того, чтобы мы встречались, и что она рада за меня. Сама она была очень счастлива со своим новым другом.

Прежде чем решиться на серьезные отношения с Ричардом, я подождала десять месяцев. Бедный Ричард очень страдал от этого, но я, конечно, была девушкой и хотела быть уверенной, что он мне действительно подходит. Каждый день Ричард говорил мне о своей любви, и я знала, что он искренен. Он был страстным и заботливым любовником. Поскольку он был моим первым мужчиной, мне не с чем было сравнивать и не приходило в голову, что он не слишком хорошо развит в физиологическом плане – так ему, подонку! – но, несмотря на это, у нас была нормальная и даже замечательная сексуальная жизнь. И это было так естественно, что мы поженились.

Я вполуха слушала эти лживые фразы, потому что внимательно следила за положением дел на кухне. Дон не было слышно. Может, она вышла? И Макс там один?

– Извини меня на минутку, Натали, я хочу пить. Принести тебе что-нибудь?

– Минеральной воды без газа с одним кубиком льда.

– Ты можешь продолжать без меня.

– Конечно, Линди была у нас на свадьбе, – слышала я ее голос, входя в кухню. – Я даже помню, что она подарила нам тостер.

Тостер? Ну и ну! А впрочем, говори что хочешь!

– Привет, Рыжик! – нервно сказал Макс. – Как идет интервью?

– Прекрасно! Что готовишь на обед? Бифштекс или гамбургер?

Боже! Неужели я сказала это вслух? Мне казалось, что я только подумала об этом.

– Слушай, извини меня, – тихо сказал Макс. – Ты знаешь, что я так не думаю.

– Откуда я знаю? – Надеюсь, мой голос не дрожал.

– Я же должен был что-то сказать, правда? – прошептал Макс. – Я должен был сказать Натали то, что она хотела услышать. Я же не мог сказать ей правду!

Он погладил меня по руке.

– Какую правду?

– Что я не могу не думать о тебе.

– Что вы двое тут готовите?

В кухню, покачивая бедрами, влилась Дон.

– Я зашла за стаканом воды для Натали, миссис Би, – ответила я весело. – На улице становится жарко.

Интервью на террасе шло полным ходом.

– Мы с Ричардом, конечно, очень хотели иметь детей. Я знаю, он был бы потрясающим отцом. Когда мы переехали в Калифорнию, то первым делом он покрасил в нашем новом доме комнату, которую назвал детской. Мы были самой счастливой молодой семьей, начинающей совместную жизнь.

– Я не считаю, что Ричард – гомосексуалист. Он бисексуал. Он не мог бы любить меня так страстно, если бы его не привлекали женщины. Как тебе это? – обратилась Натали ко мне. – Достаточно правдоподобно звучит?

– Потрясающе, – подтвердила я. – Я сама готова поверить в это.

– Спасибо, – серьезно ответила Натали.

Пусть забирает своего Ричарда, решила я. Пусть отвоюет его у меня честно и благородно. Пусть получит свой счастливый брак. Какая, к черту, разница? Разве сейчас я влюблена в Ричарда?

– Расскажи мне о Максе, – попросила я Натали. – Как вы с ним встретились?

– Я тебе уже об этом рассказывала, – ответила она.

– Я помню, – сказала я. – Расскажи еще раз. Для наших читателей.

В начале октября Эндрю на целую неделю улетел на остров Мэн ликвидировать какую-то невезучую компанию. Было так приятно на пару дней остаться в квартире одной. Можно было спокойно думать и мечтать, без того чтобы он суетился вокруг, спрашивая каждые пять секунд, все ли у меня нормально, наполнял дом запахом пиццы и карри и действовал мне на нервы, непрерывно повторяя: «Ты уверена, что не хочешь попробовать?»

В следующий раз, когда он позвонит, надо будет сказать, чтобы он не привозил лимонную помадку. Во-первых, от нее ужасно толстеешь, а во-вторых, невозможно удержаться от искушения, когда она лежит у тебя в шкафу. Я потеряла еще три фунта, сидя на своей низкокалорийной диете «Будь стройной, когда снова увидишь Макса», и мне было так легко, как будто эти три фунта ушли не с моих бедер, а с моей души. Макс будет приятно удивлен, когда увидит меня снова.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы разговаривали в последний раз, но мне достаточно было просто знать, что он есть на свете. Я изо всех сил старалась быть ненавязчивой. Если я звонила и не могла с ним соединиться, я ждала два дня, прежде чем попробовать снова. Я боялась, что он обратится в свою службу сообщений и узнает, что ему звонили каждые пять минут восемь часов подряд. Я представляла себе, как Макс включает телефон и слышит: «У вас семьдесят два неотвеченных вызова». Я сохраняла для себя каждый звонок как драгоценное сокровище.

Я наконец-то – наконец-то! – закончила интервью Натали, позвонила ей и прочла все от первого до последнего слова, как и обещала. К сожалению, она ни разу не упомянула Макса.

Потом я пошла в парикмахерскую подкрасить корни и уложить волосы. Я хотела, чтобы моя голова была в идеальном порядке, когда я войду в стеклянный пузырь лифта и вознесусь к Атланте с моими идеальными фотографиями и идеальным интервью.

– Она обедает и не скоро вернется. Можете оставить все мне, я передам, – сказала мне секретарша Атланты, не поднимая головы от компьютера.

– Но…

Я вышла очень рассерженная. Обидно наряжаться, когда некуда пойти, думала я, ожидая лифта. Может быть, сегодня я попробую позвонить Максу. Когда Эндрю нет в Лондоне, я могу звонить Максу когда захочу. Жаль, что он не сможет увидеть, как выглядят мои волосы. Я опишу ему мою прекрасную прическу. Я была одна в лифте и вертелась у зеркал, пытаясь рассмотреть свой затылок. Мой лифт остановился на четвертом этаже, чтобы впустить кого-то, а другой стеклянный пузырь, плывущий вверх, тоже остановился, чтобы кого-то выпустить. И я обнаружила, что стою лицом к лицу с Ником.

Самый большой недостаток этих пузырей в том, что в них некуда спрятаться. Я прижалась к панели с кнопками, пытаясь растаять или слиться с прозрачной стеной, но Ник уже заметил меня. Он улыбался. Нет, он смеялся. Он определенно смеялся! Я видела его зубы!

Я подняла – левую руку на пару сантиметров. Это должно было означать приветствие, но было больше похоже на самозащиту.

Он не смел надо мной смеяться! И что он вообще здесь делал? Это мой офис! Это не его офис! Он преспокойно помахал мне рукой и исчез наверху, все еще улыбаясь – или смеясь? – его стеклянный пузырь уплыл вверх, а мой – вниз, на первый этаж.

Я настолько вышла из себя, что купила в автомате на станции метро шоколадку «Кэдбери» с цельными орехами, тут же проглотила ее меньше чем за минуту и успела купить еще одну до того, как подошел мой поезд. Это из-за Ника и его неотразимой улыбки я ела шоколад. Одно утешало: моя прическа смотрелась просто отлично.

Атланта позвонила через час, после того как я вернулась домой.

– Это потрясающе, – обрушилась она на меня. – Я только что от редактора, она очень довольна, мы снимаем январскую обложку и ставим это интервью темой номера.

– Очень хорошо, – сказала я совершенно спокойным тоном, прыгая от радости по комнате.

– Кстати, как ты считаешь, ты сможешь сделать для нас летний показ мод? Херве тоскует по своему другу из Бразилии, мы думаем, что он скоро уедет от нас. Тогда мы сможем предложить тебе работу в штате, если тебя это интересует.

Лето? Я не могу полгода сидеть без работы!

– Нужно провести съемки для январского номера, – не останавливалась Атланта. – Где-то в Колорадо. В горах. Там много снега. Ты ведь катаешься на лыжах?

Я прыгала по квартире, обнимала Билли и кричала: «Я еду в Колорадо! Я еду в Колорадо!» Я должна была немедленно позвонить Максу и рассказать, какая я счастливая! В Лос-Анджелесе уже наступило утро, можно было звонить, не откладывая.

Его мобильный был переключен на голосовую почту, но я смело позвонила в офис. Сегодня я была неуязвима.

– Прошу прощения, мисс, но мистер Огилви целый день будет на совещании. Если у вас срочное дело, я могу попытаться передать ему ваше сообщение.

– Нет, большое спасибо.

Хорошие новости могут подождать. Все шло просто замечательно, какая разница, днем раньше или днем позже!

Когда на следующее утро меня разбудил телефонный звонок, я сразу узнала голос Натали.

– А, Натали! Привет!

– Я тебя разбудила?

– Нет-нет. Я как раз собиралась вставать.

Интересно, почему никто никогда не говорит: «Да, ты меня разбудила, повесь трубку и позвони мне через час»?

– Как у тебя дела? – продолжала я.

– Замечательно. У нас обоих замечательно. Мы скучаем по тебе. И скучаем по Лондону.

– Не обманывай! Держу пари, что ты сидишь на солнышке и любуешься океаном.

Удивительно, как легко мне удавалось перебрасываться с Натали репликами, игнорируя ее несколько раз повторенное «мы». Что оно значило? Что Макс сейчас рядом с ней? Знает ли он, что Натали разговаривает со мной? У меня закружилась голова.

– Ничего подобного, честное слово. У нас тут гром и молния.

– Мне вас жалко. – Я отметила, что Натали опять сказала о себе во множественном числе. – Что у вас новенького?

– Вообще-то, я позвонила, чтобы узнать, как ты, и еще я хочу внести кое-какие изменения в интервью, которое мы с тобой подготовили.

– А, конечно. Вчера я разговаривала с редактором, они используют твое интервью в январе как тему номера. Правда, здорово?

– Повтори мне, как называется этот журнал?

– «Сливки». Подожди минутку, я только возьму ручку.

Я могла бы держать пари, что она позвонила насчет этого интервью. Наверное, она выдумала несколько льстивых комплиментов, которые якобы сделал ей Ричард, или несколько историй, доказывающих его склонность к женскому полу, и хотела теперь вставить это в статью. Наконец я нашла старый конверт, чтобы записать все это.

– Готова. Диктуй, – сказала я. – Но говори медленно, потому что я не умею стенографировать.

– Сейчас. – Казалось, Натали душил смех. – Понимаешь, я хочу, чтобы ты добавила кое-что о нас с Максом.

Я проглотила комок в горле. Неужели она узнала о нас? Не мог же Макс все ей рассказать?

– Правда?

– Да. Можешь ты написать, что мы очень, очень счастливы?

– Очень, очень счастливы, – повторяла я, с болью в сердце записывая это.

– Потому что у нас будет ребенок.

Я перестала писать и закрыла глаза.

– Господи, это же замечательно, – сказала я, чувствуя, что умираю. – Поздравляю! Я так счастлива за вас! Когда это случится?

– В конце марта. Мне кажется, что это будет через тысячу лет.

– Но это же через несколько месяцев, ты, наверное, уже… Я хочу сказать, что было совсем незаметно.

– Я знаю. У меня и сейчас совсем крошечный животик. Мама сказала, что у нее было так же. Мы сказали ей, когда были в Испании, но она поклялась никому не говорить, пока не будет три месяца.

– Три месяца? – Я лихорадочно считала, но от волнения не могла сложить два и два. – Значит, ты уже была беременна, когда приехала сюда?

– Конечно. Знаешь, все эти женщины, которые рассказывают о своих утренних недомоганиях, по-моему, просто выдумывают. Меня только один раз чуть-чуть тошнило, и я ни разу не опоздала на съемки.

– Какое завидное трудолюбие, – сказала я. Я отсчитывала месяцы по пальцам в обратном направлении. – Значит, ты приехала в Лондон уже беременная, – тупо повторила я. Неожиданно я сама почувствовала тошноту.

– Ну да. Я совершенно точно вычислила ту ночь, когда забеременела. Это было в День независимости, четвертого июля. Макс достойно выполнил свой патриотический долг. – Натали неприлично хихикнула. – Так как, еще есть время, чтобы вставить это в интервью?

– Думаю, да. Я позвоню в редакцию.

Значит, все время, пока Макс флиртовал со мной, он знал. Вся эта чушь о том, что он никогда не видится со своими детьми, – к чему было говорить мне это?

– Я очень рада за вас обоих, – сказала я. – Макс, наверное, на седьмом небе от счастья. Передай ему мои поздравления.

– Он здесь, рядом со мной, ты можешь сама его поздравить.

Я слышала, как трубка перешла из рук в руки.

– Линди?

– Привет. Поздравляю тебя. Я очень рада за вас. – В моем голосе слышался лед.

– Мы оба очень счастливы! – воскликнул он. – Я стану папой!

– Уверена, что ты будешь замечательным отцом, – сказала я Максу.

– Спасибо, я буду очень стараться.

– И замечательным мужем, – добавила я.

– Я передаю трубку Натали, – сказал он. – Она прыгает тут вокруг меня.

– До свидания, Макс. Удачи тебе.

– Линди? Ты меня слышишь? – сказала Натали. – Как ты собираешься подать эту новость? Все наши газеты считают, что у меня не может быть детей. Мы тысячу лет старались завести ребенка. Я даже решила, что сама себя сглазила, когда говорила им, что бесплодна. Ты должна написать, что это настоящее чудо, иначе все решат, что мой ребенок из пробирки. Отнеси это за счет магических свойств лондонской водопроводной воды. Ох нет, я тебя знаю, ты напишешь, что я забеременела после того, как посидела на мокром автобусном сиденье!

Натали засмеялась и уронила трубку.

– Извини, – сказала она. – Макс меня бьет! Честно, ты даже не представляешь, что мне приходится терпеть от этого человека!

– Не представляю, – ответила я. – Бедняжка! Не понимаю, как ты это выдерживаешь?

– Я тоже. Бить бедную беззащитную беременную женщину! Он говорит, что хочет, чтобы ты написала в статье, что весь секрет в его потрясающей сперме.

– Я посмотрю, что я смогу сделать.

– Когда ты приедешь к нам в гости?

– Я не знаю. Может быть, после Рождества. Это удобно?

– Просто здорово! Может, к тому времени у меня уже будет настоящий живот. Но ты должна будешь приехать к нам на свадьбу. Мы наметили ее на июнь. У меня будет время, чтобы вернуть форму. Макс! Прекрати! Ты отдавишь кое-кому ногу этой подушкой!

– Оставляю вас выяснять отношения, – сказала я. – Кажется, вам двоим есть о чем поговорить.

– Ладно, я позвоню тебе через пару недель. Удачи тебе, Линди!

– Спасибо, вам тоже. И еще раз поздравляю. Я очень рада за вас! Это замечательная новость.

Я повесила трубку и закрыла лицо руками, рыдая так, словно у меня разрывалось сердце. Все было кончено.

О чем, черт побери, я вообще думала? Я была безумна. Сейчас я словно вышла из-под гипноза. Но в отличие от человека, который был в трансе и считал себя петухом или Элвисом Пресли, я помнила абсолютно все, что делала, и умирала от стыда.

Как Макс смел так поступать? Почему он вел себя, как последний подонок? Не по отношению ко мне, а по отношению к Натали. Он ведь знал, что она беременна. Натали сказала, что они давно пытались завести ребенка. Он хотел этого ребенка. Он хотел стать ему хорошим отцом. Что ж, я не собираюсь становиться у него на пути.

Видеоплеер в моей голове быстро прокручивал сцены с участием Макса: он держит меня за руку, гладит мою ногу, флиртует со мной, не говоря ни единого слова, целует меня на заднем сиденье такси, раздевает в номере отеля… и тут звонит телефон! Господи! Этот телефонный звонок! Я неожиданно почувствовала себя такой оскорбленной, что спрятала голову в подушку, пытаясь таким образом заблокировать память.

О чем я, собственно, думала? Я решила, что люблю Макса? Видно, я просто сошла с ума. Что я себе вообразила? Что ему в конце концов надоест его прекрасная любовница-телезвезда, мечта миллионов, и он будет жить со мной в квартире с одной спальней в Майда-Вейл? Неужели я всерьез решила, что могу соперничать с Натали? Натали Браун завоевывает мир, не пошевелив для этого и пальцем. Сколько еще синяков и шишек я должна набить, прежде чем выучу этот урок?

Я вжалась лицом в подушку. Если я задохнусь – так мне и надо. Больше никогда, никогда, никогда! Как я могла быть такой дурой?

Ладно, хватит хныкать, лучше подведем итоги. Что у меня остается? Брак с человеком, который любит меня без памяти. Я должна быть благодарна за то, что у меня есть, вместо того чтобы сожалеть о том, чего никогда не получу. Я вытерла глаза и посмотрела на фотографию, украшавшую каминную полку. Мы с Эндрю расписываемся. Эндрю выглядит, как кот, который дорвался до сметаны, а я сияю, как ненормальная.

Я обещала любить Эндрю, заботиться о нем и хранить ему верность всю оставшуюся жизнь. Я сама подписалась под этими клятвами. Там не говорилось ничего вроде: «Буду терпеть его до тех пор, пока не подвернется кто-нибудь более подходящий».

Я как-нибудь примирюсь с Эндрю. Он хороший человек и заслуживает лучшего отношения. А то, что у него память короче, чем у золотой рыбки, мне только на руку. Он скорее забудет, как ужасно я себя вела.

Я пообещала себе любить его, а я всегда выполняю свои обещания. Значит, так и будет. Пока еще не слишком поздно.

Эндрю должен был вернуться послезавтра. Готовясь к его возвращению, я вычистила дом от чердака до подвала. Я никогда больше не буду ворчать насчет домашней работы! Я вытащила все его белье из шкафа и сложила трусы и носки аккуратными стопками, вместо того чтобы сердито затолкать комом, как я обычно делала. Я заставлю себя полюбить обои с магнолиями, коричневую плитку на кухне и тостер с узором из пшеничных колосьев. Я съездила в супермаркет и наполнила холодильник пивом и высококалорийными жирными продуктами, которые он любил. Я нашла рецепт куриного рагу и купила все ингредиенты, чтобы приготовить рагу дома. В рецепте полагался йогурт, но я положу сливки двойной жирности – так Эндрю понравится больше. Я купила самый старый, самый вонючий сыр, который смогла найти, пироги со свининой, которые почти хрюкали, и сосиски величиной с бананы.

Я не знала, каким рейсом он прилетает, и надеялась, что он позвонит, чтобы я могла поехать и встретить его. Эндрю оставил свой автомобиль на стоянке в аэропорту, но я могла бы доехать до Хитроу на метро, и мы вернулись бы вместе в его машине. Это было бы для него приятным сюрпризом.

Но когда Эндрю позвонил в пятницу вечером, он уже ехал домой.

– Привет, милый! Хорошо долетел? – сказала я. – Я так скучала по тебе!

– Правда? – Я не могла винить его за то, что он удивился. – Знаешь, я бы хотел, чтобы мы сегодня поужинали в ресторане, если ты не против. Если ты не захочешь, можешь не есть ничего калорийного.

Я засмеялась.

– Но я как раз хочу! Мне ужасно надоела вареная картошка. Куда ты хочешь пойти?

– Выбери сама.

– Хочешь, пойдем в одно местечко на Портобелло-роуд?

– Куда угодно.

– Слушай, ты меня удивляешь. Ты действительно считаешь, что сможешь целый вечер обходиться без индийской кухни?

Я только поддразнила его. Надеюсь, это не прозвучало как издевка.

– Я попробую. Я буду дома через час, так что закажи столик на восемь.

– Ладно. Спасибо, дорогой. Это так мило с твоей стороны.

– Ладно, пока.

Вечер с Эндрю – вот что мне нужно, чтобы влить свежую кровь в наши отношения. Я не видела его целых пять дней, и до отъезда он был очень занят: возвращался домой часов в девять-десять и уходил на работу в выходные. Он заслужил роскошный вечер со своей любящей женушкой.

Этот вечер станет для нас поворотным пунктом.

Если вы не можете быть с тем, кого вы любите, любите того, кто рядом с вами, напомнила я себе. В моем случае это Эндрю.

Теперь я вела себя правильно. Просто кризис среднего возраста прошел у меня на десять лет раньше, чем у других, но теперь я справилась с ним и была готова полностью посвятить себя любимому мужу. Я начинала новую жизнь. С любовью к Эндрю. Если я буду вести себя так, как будто я его люблю, в конце концов, я полюблю его снова и мы будем счастливы, как раньше.

Я заказала столик на восемь, приняла душ, вымыла и уложила волосы. Я никогда раньше не была в этом ресторане, но мне казалось, что он вполне достоин таких усилий. Я надела новое бархатное платье цвета спелой сливы, чтобы подчеркнуть плоский живот и узкие бедра.

Я полюбовалась своим стройным отражением в зеркале, вспоминая, как давно я в последний раз наряжалась для Эндрю.

Когда я услышала звук поворачивающегося в замке ключа, я выбежала к нему навстречу, обняла и поцеловала.

– Привет, милый!

– Привет! – Эндрю выглядел шокированным. – Что это на тебя нашло?

– Ничего. Я просто рада видеть тебя. Как тебе мое платье?

Я покружилась по холлу.

– Потрясающе. Ты замечательно выглядишь.

– Спасибо.

Я взяла его чемодан и сумку и поняла, что забыла попросить не покупать лимонную помадку.

– А где твои покупки из дьюти-фри? – спросила я. – Я положу в холодильник лимонную помадку.

– На этот раз я ничего не купил.

– Как? Ни виски? – Я была потрясена. – Ни копченой селедки?

Эндрю отрицательно покачал головой.

– У меня не было времени, – ответил он. – Я опаздывал на самолет.

Насколько я знала Эндрю, он готов был пропустить целый воздушный флот, чтобы сэкономить несколько гиней на своей любимой марке виски. Может, мое ворчание все-таки повлияло на него и он решил меньше пить? Я чмокнула его в щеку.

– А это за что? – спросил Эндрю.

– За то, что ты наконец прислушался к моим словам о правильном питании, – улыбнулась я. – Ты будешь переодеваться?

Он был в своем самом потрепанном костюме и в полосатой бело-голубой рубашке.

– А это обязательно? – спросил Эндрю.

– Нет, – ответила я. – Ты мне и так нравишься.

И я снова его поцеловала.

Эндрю очень странно посмотрел на меня, а я улыбнулась, заметив, как он обескуражен, получив обратно свою милую любящую жену.

– Это неправда! – сказала Джил. – Этого не может быть! У вас был идеальный брак. Я не могу в это поверить!

– Тебе придется в это поверить, – ответила я. – Эндрю переезжает отсюда в эти выходные.

– Это все из-за Макса? Эндрю все узнал? Я же тебя предупреждала! Это из-за Макса, да?

– Нет, как ни странно, это не имеет никакого отношения к Максу. Это имеет отношение только ко мне.

Теперь в трезвом свете дня крах моего замужества уже не казался таким безумно смешным, но, к моему удивлению, я обнаружила, что не рыдаю от отчаяния. Я даже одолжила Эндрю сегодня утром свой большой чемодан, чтобы сложить часть вещей.

– Он съезжается с Робин. Она ушла от Рассела и на полгода сняла квартиру в «Элефант энд Кастл».

– Просто идиллия, – сказала Джил.

– Правда? Я тоже думаю, что из них получится замечательная пара.

– Наверное, Рассел просто раздавлен, – заметила Джил.

Я задохнулась:

– Я даже не подумала об этом! Ты гений! Конечно, Рассел с ума сходит от злости! Сто лет не слышала такой хорошей новости.

– Должна сказать, что ты очень хорошо держишься.

– Да, не правда ли, я молодец? – согласилась я.

– По-моему, даже я больше расстроена, чем ты, – сказала Джил. – Конечно, Эндрю скоро одумается. Он вернется к тебе. Я уверена, что он вернется. Ты должна надеяться.

– Знаешь, – заметила я, – может, все и к лучшему. У нас был трудный период. У нас были спады и подъемы, но… скажем так, нам не удалось пройти через это вместе. Но у меня все в порядке.

– И что ты собираешься делать? Где ты будешь жить?

– Эндрю собирается продавать эту квартиру, но он сказал, что я могу пожить здесь, пока она еще не продана, и он будет платить свою половину. И знаешь, вообще-то я не уверена, что хочу отсюда переезжать. Может быть, я сама куплю ее, если мне удастся получить ссуду.

– Я думала, ты ее ненавидишь.

– Да нет, пожалуй, – сказала я, глядя в большие окна на роскошные платаны, которые росли на нашей улице, и на старинные паркетные полы. Неожиданно я увидела все это в новом свете. – Я всегда хотела здесь все переделать, но Эндрю отказывался тратить деньги на эту квартиру и твердил о собственном садике. Может, я и останусь здесь. Мне нравится этот район.

Самым трудным было сказать о нашем разводе маме и папе. Я знала, что они это тяжело воспримут. Мама сразу же залилась слезами.

– Но почему? Я не понимаю, – причитала она. – Вы просто идеально подходили друг к другу. Он был такой приятный человек.

– Он и сейчас приятный человек, – сказала я. – Не обязательно говорить о нем в прошедшем времени. Он не умер, слава богу.

Я могла бы вам не говорить, что это огорчило маму еще больше.

Папа поджал губы и важно покивал головой, изображая человека, много повидавшего на своем веку. На самом деле это совсем не так. Папа всю жизнь проработал страховым агентом и спал только с одной женщиной – моей матерью, насколько это было всем известно. Но он регулярно смотрел сериал «Истэндеры» и считал, что знает все о неверных мужьях.

– Он одумается, ты увидишь, – пообещал он мне. – Через пару недель он прибежит к тебе и будет на коленях просить, чтобы ты приняла его обратно.

– Я не уверена, что хочу, чтобы он вернулся, – честно призналась я, отрезая себе еще кусок фруктового пирога.

– Это ты сейчас так говоришь, потому что расстроена. Через несколько недель ты будешь думать совсем по-другому, вот увидишь.

Мама достала альбом с нашими свадебными фотографиями, как будто хотела доказать, что мы не можем разойтись, потому что – посмотри! – существуют вещественные доказательства, что мы были вместе.

– Посмотри, какие вы симпатичные здесь! – всхлипывала она. – Если бы только ты не отрезала волосы!

– Не думаю, что причина в этом, мама, – честно сказала я.

– Все образуется, ты увидишь, – сказал папа. – Все будет, как раньше.

– Позвони ему сейчас, – умоляла мама. – Скажи, чтобы он приехал к нам на Рождество. Прошу тебя! Сделай это для меня! Я собиралась приготовить в этом году гуся, специально для Эндрю.

– Не думаю, что это хорошая идея, мама. Он будет праздновать Рождество с Робин.

Я представила себе, как Эндрю и Робин будут праздновать Рождество. Как они серьезно склоняются над телепрограммой и отмечают маркером передачи, чтобы не пропустить ничего стоящего, потом Эндрю вносит это в табличку на своем компьютере, а Робин вычисляет среднее время просмотра телепередач в день.

Я вспомнила мою первую реакцию на Эндрю. Я была убеждена, что он не мой тип, и, как ни странно, оказалась права. Почему же я все-таки вышла за него замуж? Потому же, почему я в первый раз пошла к нему на свидание – я не могла придумать хорошего предлога, чтобы отказаться.

В середине декабря вышел январский номер «Сливок» с моими фотографиями Натали на обложках, моим интервью с ней внутри и еще четырьмя страницами фотографий. Атланта сама написала во вступлении, что автор этого интервью – близкая подруга Натали, которая знает телезвезду лучше всех на свете. После этого шли мои вопросы и ответы без всяких изменений (если не считать исправленные ошибки-набивки) и самая крупная подпись, которую я когда-либо видела: «Эксклюзивный материал от Линди Ашер». Дебби Джиб до такого не дожить.

За два дня до того, как журнал вышел в широкую продажу, мне позвонили из редакции. Оказалось, что к ним обращаются из разных изданий за разрешением напечатать интервью и фотографии. Но «Сливки» купили у меня только право печати, все остальные права остались за мной, поэтому я могла продавать этот материал кому захочу.

Ко мне обратились «Слухи», «Индепендент», журналы из Австралии, Испании и Северной Африки. Было больше тридцати звонков из американских газет и журналов, поэтому я позвонила Натали и дала ей возможность выбрать те издания, которые ей нравятся. Она была счастлива, потому что, высказавшись таким образом, она получала возможность исчезнуть на несколько лет. И я была счастлива, продавая интервью всем, кто хотел купить, исключая, конечно, «Слухи».

Когда я выписала всем счета, поняла, что в результате этой одной работы у меня уже достаточно денег на небольшой вклад за квартиру. Я подарю ребенку Натали что-нибудь замечательное.

Я пережила Рождество. Я пережила даже Новый год – три дня вместе с Джил, Саймоном и детьми в коттедже в Девоне, где мы мечтали только о том, чтобы ветер стих и мы могли пойти погулять по берегу.

Январь был мрачным, но «Сливки» подбрасывали мне работу. Я прочла в газетах, что Найгел Нэпьер будет вести новое шоу, что-то среднее между «Гладиаторами» и «Сюрприз! Сюрприз!». Там будут встречаться кровные враги, чтобы выяснить отношения, участвуя в разных состязаниях.

– Это может быть что угодно: от борьбы в грязи до армрестлинга, – обещал Нэпьер.

И самым привлекательным для публики, которое должно было называться «Закопай топор войны», было то, что в качестве второй ведущей была выбрана Таня Викери.

Крупнейший универсальный магазин в Лондоне.

Чарли Диммок – телеведущая программы по садоводству.

Уильям Хейг – бывший лидер Консервативной партии Великобритании.

Фил Митчелл – персонаж популярного телесериала «Истэндеры».

Светлое пиво.

Город в Шотландии.