Я не могу отвести от нее глаз. Мне даже хотелось бы поменяться с ней местами… будь я вывеской.

Вздыхаю и медленно вожу пальцем по каждому из этих чудесных слов, пока по спине не пробегает легкий холодок. Я бы узнала эти буквы где угодно — «коронет», изысканный шрифт. Вывеска напоминает, как мама однажды повела меня посмотреть на Одри Хепберн в «Забавной мордашке» — тогда мне было семь с чем-то. Поначалу перспектива пойти в кино не вызвала большого энтузиазма. Я сразу поняла, что это не мультик, несмотря на заманчивое название. Впрочем, потом решила: ладно, все равно заняться больше нечем, а мама позволила взять с собой дамскую сумочку. Мне было невдомек, что из зала я выйду с готовым ответом на самый сложный жизненный вопрос. Впервые за семь лет я поняла, кем хочу стать, когда вырасту.

Едва вернувшись домой, я сразу бросилась в свою комнату, к зеркалу. Стоял октябрь 1982-го. В неполные восемь лет мне ничего не стоило самостоятельно умять целую коробку вафель. Но тут я замерла, внимательно изучая свое отражение. Бедра далеки от совершенства, косички никуда не годились, и, кроме того, следовало вырасти по крайней мере еще на четырнадцать дюймов. Итак, сомнений нет: если я, Хлоя Роуз, собираюсь сделать карьеру в журнале мод, придется всерьез над собой поработать.

Увы, липосакция даже не обсуждалась, и я сделала нечто чуть менее интересное — выстригла челку. В те времена никаких других ножниц, кроме маникюрных, в моей комнате не было, но это меня не остановило. Может, получилось не идеально, зато в целом эффектно. Оставалось найти работу.

Что ж, я наняла саму себя. К сожалению, только на полставки — время после школы и несколько часов в субботу. Работа оказалась непростой — сложно полностью отдаться делу в условиях домашнего офиса, где меня отрывали тысячу раз на дню. Приходилось убирать кровать, готовиться к диктантам… хуже того, играть с ровесниками! У меня и минутки свободной не было. Я часами ходила по спальне в маминых туфлях на каблуке, раскладывая бумаги, вешая на стену фотографии моделей, отвечая на телефонные звонки, подкрашивая губы и увольняя воображаемых сотрудников. В особо хорошие дни мне удавалось посвятить несколько часов перекладке бумаг и подкраске губ, не отвлекаясь даже на сигарету или сломанную антенну от телевизора.

На работу я всегда носила одну и ту же хлопковую ночную рубашку без рукавов, скроенную как домашнее платье старушки. Она позволяла сидеть в любой позе, не показывая нижнего белья. Как бы широко я ни расставляла ноги, рубашка прикрывала колени.

Под ночнушку я надевала вместительный мамин лифчик и щедро набивала его туалетной бумагой. Я даже не разматывала ее, просто совала по рулону в каждую чашечку. Неудивительно, что в туалете бумаги частенько не хватало.

— О, миссис Стивенс, — говорила я в пустоту, — не могли бы вы отнести кусочек туалетной бумаги моей матери, миссис Роуз, а потом вернуться в офис, чтобы навести порядок с губной помадой? И еще, миссис Стивенс, мне страшно понравилось, как вы переставили журналы на книжной полке, так что я решила повысить вам зарплату. Да, именно так, на миллион долларов. Пожалуйста, не забудьте передать миссис Роуз привет и сообщить ей, что, к сожалению, я не смогу убрать сегодня постель. Пришлось резко поменять планы. Ленч с Кристи Бринкли перенесен на более ранний час, а у меня еще уроки не сделаны.

Мне не помешало бы расширить штат редакции, однако я любила играть только со своей сестрой, а она не приняла игру в «редакцию журнала», да и вообще считала работу понарошку глупостью. Я предложила ей несколько высоких должностей и возможность работать непосредственно с миссис Стивенс, но она наотрез отказалась.

С ней вечно была одна и та же история — либо кассир, либо ничего. Сколько ни твердила я ей, что должность кассира занята, она оставалась непоколебима. Из-за наших профессиональных разногласий и полного отсутствия у сестры желания играть в воображаемые игры мне пришлось обратиться к неодушевленным объектам.

Я могла запросто использовать вместо людей кукол и мягкие игрушки, но мне всегда казалось, что плюшевые звери плохо вписываются в офисную обстановку. А куклы и того хуже — сидят, разодетые и важные, напрочь лишенные индивидуальности.

Ну как с ними работать!.. Зато из моей обуви вышли прекрасные сотрудники. Сразу видно, что они твердо стоят на ногах и всегда готовы взяться за дело. После работы туфли не прочь потанцевать и посмеяться, а на следующий день могут начать все заново, в отличие от тапочек. Тапочки смахивают на вечно простуженных людей или просто неудачников. Особенно мои тапочки. Я всегда носила большие и мохнатые, обычно заляпанные соком. Когда мне требовалось изобразить бездельника, я пускала их в ход.

Поскольку я работала исключительно с обувью, с распределением должностей проблем не возникало. Туфли легко поддаются классификации. Одни высокие и начальственные, другие — старые и надежные, третьи — страшненькие, зато готовы поддержать в трудную минуту, четвертые — модные и энергичные, пятые — милые и очаровательные, а остальные — самые обычные девчонки.

Заглянув в мою комнату, вы вполне могли увидеть закрытые сандалии, ремешками прикрепленные к клавиатуре семейной «Смит-короны»: они печатали письмо президенту универмага «Блумингдейлз». Или же маленький белый кед кропотливо составлял реестр содержимого моего шкафа пришнурованным карандашом. Четыре пары парадных туфель вечно звонили по личным делам или обсуждали вчерашнюю вечеринку. Подслушав, о чем болтают эти бездельницы, я была вынуждена их разделить.

Бог свидетель, мне нравилась моя работа.

Каждый вечер я выстраивала в ряд все кроссовки, сандалии, нарядные туфли, ботинки и балетки, чтобы выставить им оценки за характер, функциональность и презентабельность. Я использовала сложную систему баллов, в которую входили двадцать, а то и тридцать категорий. Лакированные туфли «Мэри Джейн» всегда занимали первое место, получая десятку; одни только перламутровые пуговицы стоили 4,5 балла. Остальные туфли, конечно же, считали несправедливым такое потакание любимчикам, поэтому в утешение приходилось завышать им оценки.

«Мэри Джейн» были для меня не просто любимыми туфлями. Я души в них не чаяла, советовалась с ними, принимая важные решения, поверяла им свои надежды и желания. На них можно было положиться, потому что мы лелеяли одну и ту же тайную мечту — выглядеть как настоящая леди.

Иногда мне хочется верить, что где-то там, вдали, они и поныне поддерживают меня в трудную минуту.

Позже я временно охладела к модницам-карьеристкам, вроде Одри и прочих девушек из «Забавной мордашки». После «Дик Ван Дайк шоу» детская мечта стать шикарной бизнес-леди забылась, бизнес перестал меня волновать. А челка осталась. Я и теперь ношу челку. Правда, сейчас она коротковата, но, слава Богу, это модно. По крайней мере так сказал мой стилист, сообразив, что я собираюсь покончить с собой прямо у него в кресле. Одно можно сказать точно: прическу я никогда не поменяю.

Подсев на «Дик Ван Дайк шоу», я стала частенько разглядывать женщин на улице. Одетые в свободные свитера и прямые джинсы, мне они представлялись копиями Лоры Петри: в серых шляпах-таблетках, серых платьях, изящных туфлях-лодочках и ожерельях из серого жемчуга. Мне было невдомек, что прежде чем я дорасту до возраста, в котором можно одеваться как Лора и небрежно сбрасывать с плеч серую норковую накидку, весь гардероб моего кумира устареет по крайней мере лет на сорок. Наверное, именно телевидение виновато в том, что большинство людей моего возраста плохо осознают: мир меняется, и он цветной.

Интересно, кто решает, какие туфли появятся в «Женских причудах» в следующем месяце? Надеюсь, сегодня мне удастся хотя бы увидеть этого человека. Так много всего надо обсудить.

Наверняка ее стол не меньше восемнадцати футов в длину и весь уставлен новыми сверкающими туфлями. Часто, уезжая по делам, главная по туфлям поручает принимать важные решения другим сотрудникам. Разумеется, я не откажусь помочь ей, даже если она обратится ко мне в последнюю минуту.

Тогда я медленно пройдусь вокруг стола, хмуря брови, задумчиво кивая и делая пометки: два балла за высоту каблука, один за вырез на мыске и шесть за необходимость напрягать икроножные мышцы при ходьбе. Если какая-нибудь пара мне особенно приглянется, я соглашусь при случае взять ее домой для дальнейшей экспертизы. Люди со всего мира будут задавать мне вопросы про туфли, а я с гордостью отвечу каждому из них лично.

Надеюсь, собеседование не займет много времени. Если я получу эту работу, мне понадобится полностью обновить гардероб, причем незамедлительно. Нельзя же сказаться больной только потому, что не смогла собрать все необходимое к сроку.

Честно говоря, я отправилась за покупками, как только мне назначили время собеседования. Начала я с поисков коричневых ботинок, таких, чтобы носить и в помещении, и на улице. Также не помешает бумажник, в который помещаются купюры; кошелек с ручной вышивкой, купленный мной несколько дней назад, очень красивый, но, к сожалению, не открывается.

Понадобится и новое белье — нижнее и постельное, да и все кожаные вещи неплохо бы сдать в чистку. Надо купить большую сумку — вдруг придется носить домой какие-нибудь ежедневные отчеты. Еще будет кстати новый набор кастрюль и сковородок.

Где-то глубоко у меня внутри звучат слова «Я работаю в журнале «Женские причуды»» и негромкое цоканье каблучков туфель «Мэри Джейн».

Тянет еще раз коснуться вывески и зарядиться от нее энергией. Пожалуй, прежде чем входить, я оставлю у двери маленькое приношение. Скажем, прядь из челки. Возможно, сегодня самые важный, самый решающий день моей жизни.

Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза, открываю дверь и вхожу.

Ух ты! В приемной сидит не меньше тридцати девушек. Странно, почему же их пригласили в то же время, что и меня? Надеюсь, я пришла в нужный день. Однажды я уже путала даты. Я должна была участвовать в суде присяжных, но случайно назначила на тот же день педикюр…

Направляюсь прямо к секретарше, чтобы развеять сомнения.

— Простите, какое сегодня число? — вежливо спрашиваю я.

Именно в этот момент она наклоняется, чтобы завязать ботинок, и, не разгибаясь, бормочет:

— Понедельник.

Я откидываю челку в сторону, рассеянно покашливаю и сообщаю ей свое имя. Потом сажусь на краешек сиденья рядом с двумя другими девушками. Они примерно моего возраста, роста, веса, размера обуви и лифчика. И вообще удивительно похожи на меня.

Такого со мной еще не случалось. Обычно, когда я захожу в комнату, полную незнакомых людей, они все разного роста.

Продолжаю сидеть на краешке, будто готова внезапно встать и уйти.

Все-таки неловко не помнить, какой сегодня день. Я пытаюсь убедить себя, что очень занятые люди часто путаются во времени. Пусть думают, что у меня сбился суточный ритм из-за перелетов, мол, на этой неделе я так часто меняла часовые пояса, что на моих часах уже вторник, а то и среда. К счастью, никто не видит мои часы, и только я знаю, что они не ходят уже больше года.

Кстати, не мешало бы спросить, сколько времени… Хотя, пожалуй, не стоит еще раз привлекать к себе внимание. Всегда можно примерно вычислить, который час, если вспомнить, когда вышла из дома, долго ли ждала такси, и далеко ли было ехать, сколько времени поднималась на шестой этаж и рассматривала вывеску. Ну уж не меньше десяти минут! Перед моими глазами до сих пор стояла надпись, сияющая подобно нимбу: «Женские причуды». Точка.

Я готова на все, лишь бы получить эту работу. Я с радостью побреюсь налысо, если меня попросят, хотя не понимаю, зачем им это. Если меня возьмут, я стану человеком, принадлежащим к миру моды, а не просто безумной потребительницей, покупающей тонны одежды и обуви.

По спине снова пробегает дрожь. Да что это со мной? Здесь же совсем не холодно.

Я устраиваюсь поудобнее и беру чудесно оформленный номер «Причуд».

Любопытно, почему журнал так назвали? Я никогда не задумывалась об этом прежде, хотя выписываю его уже пять лет. Надеюсь, когда буду сотрудником, то узнаю все журнальные секреты.

Я поправляю кремовую юбку с небольшими кружевами. По крайней мере так выразился консультант в магазине — небольшие кружева. Я обожаю носить кремовую одежду. С этим цветом не промахнешься. Я слегка кручу головой, делая вид, будто разминаю мышцы шеи, а сама разглядываю, во что одеты другие.

Слева от меня сидит девушка. Хорошенькая. Настолько хорошенькая, что я невольно начинаю надеяться, может, она уйдет по причине внезапного приступа дурноты… ну, врач, конечно, скажет, что ничего серьезного. На ней розовая шелковая юбка в мелкий черный горошек и маленькая кофточка того же цвета с пуговицами «антик». На шее две нитки жемчуга — розовая и белая, а между ними очень изящная цепочка. И — о Боже! — что это? Кажется, под кофтой черная кружевная блузка.

Она и не смотрит в мою сторону. Заранее уверена, что меня не возьмут. Наверное, полагает, будто я явилась не в тот день, и теперь мне просто надо уйти, или удивляется, почему я, собираясь на собеседование в редакцию самого крутого журнала Америки, оделась как медсестра.

Надеюсь, интервьюер поймет, что на мне молочно-белая одежда. Всякому видно, что это не просто белый цвет, а скорее кремовый. Правда, светло-кремовый. Я подношу журнал к юбке, чтобы сравнить оттенки. Уф, какое облегчение! Юбка почти коричневая по сравнению с бумагой. Вот уж на собеседовании я об этом говорить определенно не буду. Например, и не подумаю сказать что-то вроде: «Откуда такое засилье МОЛОЧНО-БЕЛОГО цвета, который мы видим в каждом номере всех журналов?»

Хорошенькая девушка рядом со мной — та самая, которая вычеркнула меня из списка соперниц, — натуральная блондинка. Разве так бывает? Я даже не вижу корней ее неприлично густых волос. Надо отпустить волосы и навсегда отказаться от челки. Вечно она лезет в глаза, даже теперь, когда слишком короткая.

Интересно, как бы я выглядела со светлыми волосами?

Секретарша приглашает одну девушку за другой каждые несколько минут. Надеюсь, мне хватит времени проявить себя. Обычно мне требуется больше нескольких минут, чтобы расположить к себе собеседника. Только бы хватило ума не брякнуть с порога что-нибудь оскорбительное… С меня станется, особенно когда я нервничаю.

Как тогда, в детском саду, когда в первый же день я спросила воспитательницу, не антисемитка ли она. Самый первый вопрос, который я умудрилась задать. Не «Где вы держите цветные карандаши?» или «Когда у нас полдник?» Прямо с порога я брякнула: «Вы антисемитка?» Я выяснила значение этого слова буквально накануне, и меня оно волновало. А получилось ужасно, будто я ее подозреваю… С тех пор воспитательница меня невзлюбила.

— Хлоя, прошу за мной. Секретарша говорит с таким видом, будто это самая скучная фраза в английском языке. Можно подумать, она скорее удалила бы себе все ресницы, чем провела на собеседование еще одну девушку. С тем же успехом можно было произнести: «Хлоя, идите за мной, или можете выметаться отсюда, как и все остальные».

Но винить ее в таком отношении нельзя. Она покрасила волосы в розовый цвет, и все для того, чтобы торчать в комнате с тридцатью одинаковыми девушками, каждая из которых отправится домой после трехсекундного собеседования и никогда больше не увидит ни ее, ни ее волосы.

Здесь особый стиль секретарши совершенно теряется. Вообще-то я люблю розовый, хотя и считаю, что для волос этот цвет непрактичен. Должно быть, она потратила не один час, намазывая гелем торчащие пряди, похожие на щупальца. На ту, что на затылке, я даже смотреть не могу. Она в точности как пенис.

Впрочем, ее волосы напомнили мне кое-что помимо пениса. Мою розовую атласную сумочку. Я всегда хожу с ней на официальные приемы, чтобы внести цветовое разнообразие. Обязательно подарю ее этой девушке, если меня примут на работу. На самом деле я никогда не ходила с розовой атласной сумочкой, поскольку меня еще не приглашали на такие приемы. Но секретарше она обязательно понравится. Какая девушка не захочет сумочку под цвет волос?

Я бросаю на нее еще один взгляд, чтобы убедиться, что оттенок совпадает, и подмигиваю. Я хочу намекнуть ей, что у меня есть для нее сюрприз. Секретарша в отвращении закатывает глаза.

Она не из тех, что хотят всем понравиться. Скорее наоборот. Ее лицо покрыто белой пудрой, губы словно в крови, а глаза жирно подведены черным, причем стрелка из уголка глаза сбегает по щеке. На ней черные штаны и очень красивая футболка, только вся рваная и с черепом на спине. На ремне и ботинках металлические заклепки. И запашок от нее еще тот.

Самое забавное, что она смотрит на меня как на ненормальную. Конечно, юбка у меня немножко девчачья, но не настолько же девчачья, чтобы так пялиться. Я пытаюсь убедиться, не поворачивая голову, что воротник кремового пиджачка не замялся. Она продолжает смотреть на меня. Можно подумать, у меня на голове шляпка.

А вдруг?

Я невольно касаюсь головы, чтобы развеять сомнения. Конечно же, это просто смешно. Про такую вещь я бы не забыла, да и нет у меня никакой шляпки.

Мне ни с того ни с сего хочется сказать «дерьмо» и ошарашить ее. Может, она подумает, что я тоже готка, только маскируюсь. Ну нельзя же столько на меня смотреть! Будто это у меня воспаленная ноздря. Небось вынимает оттуда кольцо перед работой и никогда не протрет спиртом. Скорее всего она даже не настоящая готка. Настоящие готские девицы не вынимают кольцо из носа перед работой. Скорее, она панк. Я всегда путаю эти два стиля. Готы обычно устраиваются туда, где требуется пирсинг лица. Они работают в «Старбаксе», а не в женских журналах. Моя сестра Зоя назвала бы ее псевдоготкой.

Зоя для всех находит названия. Получается обычно внушительно, однако в половине случаев я не понимаю, что она имела в виду. Взять то же слово «псевдо». Я долго считала, что это значит «псих».

Разумеется, я понимаю, почему в Хэллоуин люди наряжаются Франкенштейном, но зачем пугать людей, если за это не дадут конфет?

У нас в средней школе была одна девчонка-готка. Всего одна. Я выросла в маленьком городке в Нью-Джерси. Такие крайние меры, чтобы обратить на себя внимание, были не в чести. Призыв о помощи, выраженный при помощи одежды, считался дурным тоном. Я никогда не разговаривала с этой девочкой. До смерти боялась, что она ударит меня ножом. Нет, вру. Однажды я заговорила с ней, когда случайно толкнула в школьном буфете. Но сказала немного. Кажется, только: «Простите, мэм».

Даже сейчас не понимаю, что заставило меня назвать ее «мэм». Думаю, отчасти уважение к ее решению выглядеть, как ей нравится, именно в средней школе, а в основном — давний страх перед всем, связанным со смертью. Она ужасно разозлилась, когда я ее толкнула. Даже назвала меня жеманной киской. Да, точно, жеманной киской. Я никому не говорила об этом, кроме Зои, которая немедленно написала готской девице письмо на двадцати страницах.

Письмо было о том, что Зоя разделяет ее мнение о деморализующем влиянии на девочек-подростков современных средств массовой информации, которые внушают нам единый стандарт красоты; она восхищается решимостью готской девочки отойти от шаблонов, но не стоит — совершенно не стоит! — покупать черную косметику. Зоя предлагала психологическую поддержку и консультации по использованию косметики, если девочка извинится передо мной на виду у всей школы.

Трудно поверить, что она на такое способна. Она невысокая и хорошенькая, и волосы у нее потрясающие. К сожалению, моя сестра страшно упрямая и постоянно о чем-то размышляет. С другой стороны, кто без недостатков?

Зоя довольно часто пишет из-за меня ругательные письма людям, уверенная, что «слово острее ножа». От маленькой хрупкой девушки как-то не ждешь настолько эмоциональных посланий, однако на самом деле моя сестра на многое реагирует крайне болезненно. Больше всего ее выводят из себя две вещи — опыты на животных и когда меня оскорбляют. Для нее я всегда буду младшей сестренкой, а к роли старшей она подходит очень серьезно.

Когда капитан футбольной команды Рики Рэндалл расстался со мной в десятом классе, сестра заявилась на поле посреди тренировки и сообщила ему все, что думает о нем и прочих «бесчувственных самовлюбленных спортсменах», на глазах у всей команды. Тогда Зоя была ростом четыре фута десять дюймов, а черные волнистые волосы доходили ей до пояса. В моем парне было шесть футов и шесть дюймов, и он был полный идиот.

Зрелище вышло сильное. Сестра стояла посреди поля со стопкой учетных карточек. Читая, она то и дело меняла карточки, откидывая волосы на спину и бросая на несчастного парня яростные взгляды. Он и не понял, о чем она. Я не успела рассказать ей, что Рики бросил меня, поскольку я ему изменила. Не узнала она и то, что я изменила ему, чтобы показать, какая я ужасная и со мной надо расстаться. Зоя все испортила. Рики был плох тем, что ужасно кусался во время поцелуев. Однажды во время свидания я даже закричала: «Зачем ты это делаешь?» Удивительно, что мы пробыли вместе целых два с половиной месяца.

После того как сестра накричала на Рики, он попытался со мной помириться. Зоя ничего не знала про наши отношения и все же умудрилась убедить его, что он виноват. Лучше бы она стала юристом и использовала свою силу убеждения в суде, вместо того чтобы защищать меня от любых нападок.

Мы с готской девушкой так и стоим посредине комнаты, друг напротив друга. Когда она назвала мое имя, я почти побежала вперед. Потом сообразила, что мне лучше идти за ней, и показала знаком, что пропускаю ее. Похоже, она считает меня забавной. Собственно, все девушки в приемной нашли в ситуации что-то смешное. Интересно, они смеются над пенисом, торчащим из головы секретарши, или над моими кружевами?

Я улыбаюсь девушке, стараясь не показывать, что боюсь ее. Поправляю молочно-белую — именно молочно-белую — юбку и обнаруживаю, что она слегка задралась сзади. Надеюсь, я не села на что-нибудь. Вообще белый любого оттенка не очень подходит для собеседования. Кажется, я где-то читала про это. Одеваясь утром, надо вспоминать хотя бы один прочитанный совет. Я стараюсь успокоиться, бросив взгляд на новые туфли. Никак не могу привыкнуть, что они мои. Между нами говоря, я называю их «туфли настоящей леди».

Не успеваю я оторвать взгляд от туфель, как готская девушка оборачивается, уперев руку в бок, и произносит:

— Я жду вас, мисс Хлоя.

Видимо, отвлекшись на туфли, я остановилась.

«Мисс Хлоя».

Ненавижу, когда меня так называют. Еще раз проверяю, нет ли на мне шляпки.

Туфли настоящей леди изрядно жмут. Забавно, в магазине они почти не жали. Скорее немели пальцы. Сестра умоляла меня не покупать их, когда я сказала, что не чувствую пальцев, но я знала, что должна их купить. Каблук как раз такой высоты, чтобы подъем казался идеальным, и никакого риска шлепнуться. Это главное. Я очень редко покупала туфли, в которых падала. Ну, разве что раз-другой, причем в особых обстоятельствах.

На моих новых туфлях словно написано: «Идеальны для собеседования». Крокодиловая кожа дает ощущение зрелости и уверенности в себе. Они от Маноло Бланика, то есть я не могу их себе позволить, а значит, готова на многое пойти ради своей цели. А еще они малы на целый размер, что не говорит ни о чем… хотя нет, постойте. Я готова к самым тяжелым последствиям, лишь бы произвести хорошее впечатление.

Видите? Я же говорила. Идеальные туфли.

Когда готская девушка в третий раз окликает меня, я возвращаюсь к реальности, беру мой новый кожаный портфель и уже без остановки иду к работе моей мечты. Какое счастье! Неожиданно я чувствую холодок между ног. Хм, такого со мной еще не бывало… от счастья. Но ощущение знакомое.

Перед моим внутренним взором проплыл кабинет, куда я собираюсь зайти: обитые муаровым шелком стены цвета шампанского, тяжелый резной стол, мягкие кресла в стиле Людовика-какого-то-там… Увы, ничего похожего. В комнате пластиковый стол и два стула. Вот и все. Ни окна, ни дивана — ничего. Нет даже высокой стеклянной вазы с тюльпанами. Единственный предмет на столе хозяйки кабинета, не относящийся к работе, — это пинцет. К нему прилипли маленькие волоски. Даже мой домашний офис детства был эффектнее. По крайней мере там был туалетный столик.

Я пытаюсь тихонько присесть. Не хочу ей мешать. Она говорит по телефону.

Мне остается только гадать, как выглядит эта женщина, — она сидит спиной ко мне, а я лицом к стене. Почему-то мой стул поставили именно так. Интересно, как мы будем разговаривать? С другой стороны, не переставлять же сейчас мебель, к тому же стул все равно такой низкий, что выше стола я ничего не увижу. Придется повернуться самой и поднять голову. Вот и все.

Правда, довольно странно смотреть на стену, особенно когда на ней ничего нет.

Хотя постойте, над дверью прикреплена маленькая фотография Одри Хепберн. Люди, принадлежащие к миру моды, любят Одри. Но мне ее челка запомнилась совсем иначе. Это скорее похоже на то, что было у Джима Керри в «Тупой и еще тупее».

Одри выглядит как пятилетняя, причем с такими пятилетками я никогда не хотела играть. Надеюсь, моя челка смотрится по-другому.

Так и вижу, как после меня на интервью приглашают длинноволосую блондинку, и они давятся от смеха, обсуждая, как кстати оказалась картинка Одри Хепберн, подобранная к очередному номеру журнала на тему «Какую прическу никогда не следует носить».

Может быть, готская девушка привела меня в другой кабинет? Эта женщина никого не ожидает. Она и не думает класть трубку.

О нет, желудочный спазм!.. Со мной это происходит постоянно. Я живу в вечном страхе. У меня аллергия на молочные продукты, а на завтрак я съела большую тарелку мороженого. Или две тарелки. Что же мне делать? Нельзя же встать и выйти, пока она даже не заметила меня? О! Еще один!.. Что же это такое? Надеюсь, я не пущу газы. Она решит, что я нарочно, лишь бы отвлечь ее от разговора. Моей карьере в журнале придет конец, а я ведь даже не прошла собеседование… Ну, так-то лучше. Ложная тревога.

Вот бы посмотреть, как выглядит эта женщина. Я вижу только верхнюю часть ее головы, которая торчит над спинкой кресла. К сожалению, у нее перхоть. «Сельсан блю». Надо черкнуть ей записку, пока не забыла.

Подала бы она мне знак… Я понятия не имею, чем заняться. Нельзя же столько смотреть на собственные ноги. Я начинаю ненавидеть эти туфли. Может, именно из-за них у меня случился ужасный желудочный спазм.

Прошло полчаса. Я всерьез обдумываю, не свалиться ли нарочно со стула, чтобы напомнить, что я все еще здесь.

Наверное, остальные девушки просто уходили, одна за другой, потому что она так и не обернулась. Нет, лучше прямо здесь умереть. Ни один человек в здравом уме не упустит возможность получить работу, о которой мечтал с детства. Все равно что сказать фее-крестной: «Слушай, мне что-то расхотелось идти на бал. Слишком долго ждать карету-тыкву. Пойду-ка я обратно, почищу лучше камин».

Что-то упало, должно быть, она скинула туфли. Если человек скидывает туфли во время беседы по телефону, значит, он получает удовольствие. Я пытаюсь не подслушивать чужие разговоры, но странная женщина и не думает понижать голос. Похоже, собеседования для нее — сущая скука. Неудивительно, что она старается их избежать.

Боже мой, я слышу фразу: «Мне пора, в кабинет кто-то зашел».

Значит, она все же знает, что я здесь! Должно быть, собеседник попался на редкость болтливый.

Вот, она поворачивается ко мне. Момент настал. Я приподнимаюсь с места, чтобы видеть ее, но она опустила голову. Наверное, читает резюме, отправленное мной в отдел кадров несколько недель назад. Лучше бы ей этого не делать. Там ложь на лжи и ложью погоняет. Надеюсь, мне не будут задавать вопросы про то, что там написано. Я даже не помню, что именно.

— Значит, вы Хлоя? Хлоя Роуз?

Пусть на этом вопросы закончатся!

— Да, мэм.

Черт! Опять я это сказала.

Она наклоняет голову на одну сторону — смотрит, откуда я родом. Небось решила, что с юга. Где еще говорят «мэм»?

Может, я ей больше понравлюсь, если притворюсь, что приехала с юга?

Я протягиваю женщине руку над столом, что почему-то немало ее удивляет. Даже не посмотрев в мою сторону, она подает мне кончики пальцев. Я не знаю, как их пожимать, поэтому легонько касаюсь. Не хотелось бы сделать ей больно.

— Что ж, приятно познакомиться, Хлоя. Можете называть меня Руфь. Здесь сказано, что вы были помощником редактора журнала «Крошка мисси» целых… девять лет. Довольно долгий срок, чтобы оставаться помощником, как вы думаете, Хлоя?

— Да уж. Наверняка там какая-та ошибка.

Так. На южный выговор не похоже. Можно подумать, что я говорить толком не научилась.

— Скорее всего. Сколько вам лет, Хлоя? Из резюме не поймешь. Даты немного противоречат друг другу, разве что вы работали полный рабочий день еще в колледже?

— Мне двадцать семь. Будет двадцать восемь в ноябре. Я Скорпион.

— Вам исполнится двадцать восемь?

А что, у меня неправильный возраст? Вопросы труднее, чем я ожидала.

— Да, и я достигла такой точки в жизни, когда мне пора встать на путь и… э-э… воплотить мечту жизни… а не что-то другое.

Вот южный выговор и исчез. Я даже не помню, как его изображают.

— Посмотрим… Здесь сказано, что вы родились в городе Трентон, штат Нью-Джерси.

Ну почему я не написала Трентон, Франция или что-то вроде этого?

— А в третьем классе переехали в Шорт-Хиллз, Нью-Джерси, и вашим любимым учителем была миссис Маршалл.

Неужели забыла выкинуть?.. Эта женщина смеется над моим резюме и в какой-то степени над моей жизнью.

О Боже, только не кашель! Я над ним не властна. Он вечно скручивает меня, когда я нервничаю или боюсь попасть в тюрьму.

Однажды, еще в седьмом классе, моя лучшая подруга Джейн Монд украла блеск для губ. Она знала, что ее вот-вот уличат, и сунула помаду мне в пальто. Не желая подставить меня, конечно. Просто ее много раз ловили на мелких кражах, а искать в моих карманах никто бы не стал. Все в городе знали, что я не ворую, скорее уж солгать могу. И все равно я ужасно боялась.

А потом продавец направился к нам, и я начала задыхаться. Я кашляла и хрипела одновременно.

Меня отвезли в больницу. Я пыталась объяснить, что подавилась собственной слюной, но обследования избежать не удалось. Так что кашель — это мое все.

— Что с вами? — раздраженно спрашивает Руфь. Кашель любого выведет из душевного равновесия.

Она дает мне свою бутылку с водой. Вокруг горлышка следы оранжево-коричневой помады, а ведь его придется коснуться губами. Меня вырастили в убеждении, что нельзя пить из чужого стакана, бутылки или крышечки термоса. Я жутко брезглива. Решиться нелегко. Я пью и надеюсь, что не умру от этого.

— Спасибо, мэм. — Видимо, пока не удастся избавиться от этого «мэм». Оно само на язык просится.

— Не желаете чашечку кофе? — спрашивает Руфь.

Очень уж странно звучит вопрос. Она явно добивается конкретного ответа. По крайней мере варианта всего два — «да» или «нет». Шанс на удачу пятьдесят процентов. Хотя это не имеет значения. Я так кашляю, что даже пожелай я выпить кофе, это мне не удалось бы.

— Нет, но вы не стесняйтесь, — отвечаю я, жадно глотая воздух.

— Хлоя, перед тем как начать разговор, я хочу спросить вас кое о чем… не по теме.

— Пожалуйста, спрашивайте что угодно. — Я почти готова назвать ее «ваша честь».

— Если бы я попросила вас, скажем, принести мне чашку кофе, что бы вы сказали?

А, теперь поняла. Ей захотелось кофе, однако неловко пить его одной. Я читаю ее как раскрытую книгу.

— Сказала бы: «Конечно, какой кофе вы любите?»

Она вращается в кресле. Я почти уверена, что ответила не только правильно, но и проницательно.

Не стоит ли всех называть «мэм»?

— Что ж, Хлоя, перейдем к делу. Резюме нагоняют на меня тоску. Я больше доверяю личному впечатлению и стараюсь смотреть претендентам прямо в глаза.

Я невольно думаю: как же это возможно — ведь я сбоку и далеко внизу? Зато с облегчением вздыхаю: она не дошла до той части резюме, где говорится, что я учусь одновременно на медицинском и юридическом факультетах.

— Что толку в бумажках? Резюме вполне может оказаться полным враньем.

Я пытаюсь изобразить удивление, хотя моего лица она не видит. Я вообще могла бы превратиться в медузу, что, кстати, не столь уж нереально, а Руфь все равно бы не узнала.

О, она поднимается и идет закрывать дверь. Какая красивая юбка! Из черного габардина со складками шириной в дюйм. Вот Руфь отходит от стола. Боже мой, юбка ей коротка! Получилась почти пачка, как у балерины, а на чулке у нее стрелка. Юбка со складочками не должна быть мини, все это знают. Что происходит?

Сказать ли ей про стрелку?

На чулке длинная дыра, от которой в разные стороны разбегаются полоски. Вечные сомнения: сказать или притвориться, будто не заметила? Если я промолчу, она будет ходить так целый день. С другой стороны, мы пока что даже не друзья. Лучше посмотрю на ее ступни.

Боже мой! На ней обувь марки «Изи спирит». Очень похоже на те, что показывают по телевизору. С другой стороны, вдруг я все-таки ошибаюсь? Не буду спешить с выводами.

Кажется, она ищет вторую туфлю — ту, которую скинула, беседуя по телефону.

Нашла. Сомнений нет. Стильная начальница из моей детской мечты сознательно носит практичную обувь. Наверняка у нас с ней много общего. Надеюсь, я не заплачу прямо сейчас. Это будет непросто объяснить, верно? Нельзя же сказать: «Простите, что я плачу во время собеседования, Руфь. Просто я в жизни не видела туфель ужасней, а ведь основной причиной моего желания работать именно здесь, возникшего еще в семилетнем возрасте — не считая, конечно, «Забавной мордашки», — была именно одержимость обувью. Я всегда думала, что моя начальница будет носить туфли необыкновенные, достойные восхищения».

Кажется, Руфь чувствует, что мне решительно не нравится ее обувь.

Теперь и она смотрит на них, пытаясь понять, что меня так удивляет.

Скажи что-нибудь. Быстро! Скажи, что она наступила на жвачку.

— Ваши туфли такие удобные на вид. Вам нравится эта реклама — «Вы словно парите в воздухе»? Так говорят но телевизору? Ведь на вас «Изи спирит»? Никогда не видела их вблизи, хотя я легко распознаю производителей и дизайнеров обуви. Давнее хобби.

Все еще можно исправить.

— Знаете, я бы с радостью примерила ваши туфли. У меня ужасно болят ноги; с другой стороны, вряд ли у нас один размер.

Так держать! Классный намек на то, что у нее большая стопа.

Зачем я вообще разговариваю с людьми?

— Это ортопедические туфли, Хлоя. У меня бурсит на пальцах.

— Ужасно, мне очень жаль, — говорю я со всем возможным сочувствием, стараясь не засмеяться. Слово «бурсит» непременно вызывает у меня приступ хохота.

Откуда такая эмоциональная неустойчивость? Интересно, что хуже: смеяться над проблемами человека или плакать над его туфлями?

— Что ж, Хлоя, в «Женских причудах» сейчас есть две вакансии. Мне надо заглянуть в записи, чтобы узнать, на какую из них вас прислал отдел кадров.

Не могу поверить. Она хочет предложить мне еще более высокую должность, чем я надеялась. Что ж, я за пару секунд верно опознала ее туфли.

Надо было написать про свою любовь к туфлям в резюме. Ничего, потом что-нибудь придумаю. Руфь явно не придирается к деталям.

— Я присылала резюме на должность редактора, — начинаю я, но тут она перебивает меня:

— Секретарь в приемной или помощник ассистента?

Что?

— Должность помощника редактора, — отвечаю я, на сей раз более уверенно.

— Нет, боюсь, вы ошиблись.

— Правда?

— У нас здесь отдел развития.

Меня собираются развивать? Речь обо мне, или она говорит неизвестно о чем?

— Мы создаем материалы для поддержки продаж.

Материалы для поддержки продаж? Хм-м… Наверное, что-нибудь вроде лайкры. Значит, здесь еще и производство?

— Мы деловые люди, а не редакторы. Кто вам сказал, что это редакторская должность?

— Отдел кадров, — шепчу я, пытаясь вспомнить, не следовало ли мне выйти на седьмом этаже.

— Странно, я точно помню, что отправляла в отдел кадров запрос на поиск человека в отдел развития. Вы интересуетесь развитием? А если нет, какой работой хотите заниматься?

Я не могу сказать этой женщине, что надеялась всю жизнь посвятить туфлям, а помощником секретаря уже была — у моего папы, каждое лето, начиная с девятого класса, и сейчас рассчитывала получить настоящую работу, которая продлится больше, чем девять минут, как в журнале «Крошка мисси».

Можете представить, меня уволили через девять минут! И все потому, что я на секундочку присела за стол начальницы — и ровно тогда ей вздумалось вернуться за пальто, которое я как раз решила примерить. Вообще-то я не только мерила ее пальто, когда она вошла, я еще крутилась в ее кресле, раскинув руки и ноги. У нее было прекрасное пальто — розовый кашемир с белой меховой отделкой, в жизни не видела такой красоты. Любая решила бы его померить. А я уже надеялась на творческие командировки… Никогда бы не подумала, что выйдет так нескладно. По сей день не знаю, уволила она меня за примерку пальто или за верчение в ее кресле.

Независимо от того, почему меня уволили, было просто смешно написать в резюме, что я проработала там девять лет. С этой минуты я перестаю лгать.

— Хлоя, вы догадываетесь, чем занимается отдел развития?

— Ну, я изучала отделы развития, в целом, в течение нескольких лет, просто для интереса, потому что я считаю отдел развива… — как же он называется? — развития основой успешной компании.

Вот, совсем другое дело. Ну почему я не могу всегда так выражаться? Основа. Хорошо сказано.

Руфь поднимается и смотрит в мою сторону. Теперь мне почти видно ее лицо. Я слегка привстаю и, покачивая головой, пытаюсь перехватить ее взгляд. Неудивительно, что она до этого пряталась. Кожа над верхней губой покраснела, и только одна бровь выщипана. Какой ужас! Может быть, бедняга надеялась, что пока она разговаривает по телефону, краснота пройдет. Я должна помочь этой женщине. Не следует выщипывать волоски подносом! Нужно прибегнуть к лазерной эпиляции. Неужели она не читает журнал, на который работает? Несколько месяцев назад целый номер был посвящен удалению волос. Как ей удалось пропустить статью про усики? Бедняжка, наверное, вкалывает до потери пульса, а я чем-то ее разозлила.

Она наклоняется и смотрит мне прямо в глаза. Тушь налипла на ресницы комочками. Что это такое, какая-то шутка?

— Хлоя, давайте перейдем к делу. Вы ведь сюда не случайно пришли. Кем вы видите себя через пять лет? Думаете ли подняться до должности, скажем, такой, как моя? Собираетесь ли начать с самого низа и постепенно стать главой отдела? Ведь это вполне понятное желание.

Кажется, она что-то подозревает. Не стоит ли честно признаться, что я вышла не на том этаже и не имею ни малейшего понятия, в чем состоит ее работа и для чего ее отдел? Я просто скажу: «Руфь, давайте поговорим начистоту. Я слишком рано вышла из лифта и поэтому не представляю, где нахожусь. Однако для вас я готова трудиться, лишь бы мне за журнал зацепиться».

Теперь я играю со словами! Получилась рифма!

С другой стороны, ей не обязательно знать, что ее работа мне не по душе. Бедняжку и так очень жаль. Хочется помочь ей, чтобы у нее появилось время ходить по магазинам и ухаживать за собой. Руфь делается мне очень близка. Ей без меня не справиться, и то, что мы нашли друг друга, — судьба. Мы обе чувствуем это.

— Думаю, я ищу возможность работать изо всех сил и помогать своему начальнику. Если мне удастся выставить начальство в лучшем свете, значит, и я чего-то добилась.

Руфь улыбается и шепчет:

— Из этого может выйти толк.

По-моему, я ей нравлюсь! Мне хочется запрыгать, обнять ее и велеть хорошенько отдохнуть!

Что-то впивается в меня пониже спины. Приходится привстать и поправить кожаный портфель. И зачем я его взяла? Он совсем пустой, я даже расческу забыла.

Не хочется поворачиваться к Руфь спиной, пока она что-то бормочет, но мне довольно больно. Как только я занимаю свое место, я вижу, что она приподняла бровь.

Руфь не сводит с меня глаз. Интересно, она спросит, почему я вдруг встала?

— Ну, Хлоя, я беру тебя. Что скажешь?

— Не знаю, что и сказать. Я так счастлива, что слова вымолвить не могу.

Ох! Снова живот!

Я в агонии. Приходится схватиться за ее стол, чтобы случайно не выбежать из кабинета. Должно быть, Руфь и не подозревает, как сильно у меня заболел живот, иначе по крайней мере предложила бы мне вызвать «скорую помощь». Опять боль. И снова отпустило. Странно.

— Я хочу спросить только одно — из чистого любопытства, — слышу я собственный голос. Пытаться замолчать уже поздно. — Почему вы выбрали меня?

— Хороший вопрос, Хлоя. Честно говоря, я выбрала тебя, потому что мне нужен помощник ассистента, который понимает, что нужно женщинам, прокладывающим себе дорогу в мире бизнеса. «Причуды» — литературный журнал, Хлоя, он помогает читательницам разобраться со своими проблемами, какими причудливыми они бы ни были.

Разве сегодня не день игры со словами?

— Мне нужен помощник, который с легкостью отложит в сторону свои нужды, чтобы помочь мне закончить работу. Кроме того, такой человек должен отражать философию журнала. Ты даже выглядишь как девушка из «Причуд», Хлоя. Я уверена, что смогу научить тебя, как продавать нашу философию рекламодателям. «Причуды» — журнал про то, как быть женщиной, женщиной, которая знает, как выставить себя на рынок, чтобы приносить домой свою долю добычи. Добычи?

Руфь стоит и беседует со стеной у меня над головой. Похоже, ей представляется большая аудитория. Наверное, она любит этот журнал больше, чем я, ведь мне совсем непонятно, о чем речь. Я думала, что «Причуды» — журнал о моде. Честное слово.

Интересно, надо ли сообщить людям на другом этаже, что я заняла должность в этом же здании?

— Остальные девушки, пришедшие сегодня на собеседование, никуда не годились. Они неправильно отнеслись к предложенной работе. Неверно, неверно, неверно!

Боже мой, должно быть, сюда явились ужасные люди, иначе почему Руфь так разошлась? Они не обращали на нее внимания, как та розовая девушка в горошек — на меня.

— Вообразили себя всезнайками, а на деле не знают ничего! Ничего! Самодовольные маленькие принцессы — да что они возомнили? Ни одна даже жалкую чашку кофе не согласилась мне подать! Они ничего не добьются, голову даю на отсечение. Знаешь, сколько чашек кофе мне пришлось принести своему боссу, когда я только устроилась сюда?

Мне хочется сказать — «между тысячей и десятью тысячами», но числа — не моя стихия.

— Здесь место, где женщины работают для женщин, Хлоя, а не детский сад, где соплячки говорят взрослым, что они будут, а что не будут делать. Уверена, я могу положиться на тебя, Хлоя, как читатели полагаются на наш журнал. Каждый месяц мы оказываем им моральную поддержку.

Я бросаю взгляд на обложку июльского выпуска, лежащего на столе Руфь, и вижу главную тему номера.

«Как превратить 34В в 34С за три недели при помощи простых и легких упражнений». Неожиданно я понимаю, о чем шла речь. «Причуды» — это журнал, который помогает женщинам улучшить свою внешность и увеличить размер груди, чтобы устроиться на лучшую работу и, если все пойдет хорошо, захватить мир.

Никогда прежде я не воспринимала «Женские причуды» в таком свете. Я-то видела журнал, где показывают красивую одежду и стильный макияж, а на самом деле речь идет о куда большем. Можно сказать, меня приняли в журнал, посвященный карьере. Неудивительно, что я всегда любила «Женские причуды».

— Хлоя, женщин всегда и везде ущемляли в правах. Им и теперь платят за ту же самую работу меньше, чем мужчинам. Некоторым даже кажется, будто единственный путь к достойной жизни — брак. Большинство не догадываются, что мужчины лишь используют их, пока не подвернется кто-то помоложе и посимпатичнее.

Теперь Руфь почти кричит. Хорошо, что она закрыла дверь.

— Многие женщины научились использовать для достижения своих целей красоту лица и тела, и многие из них обошли остальных именно благодаря этому!

— Ну и ну, — говорю я, — и сколько таких?

— Существует статистика, но речь не о том. Некоторые получают от природы преимущества перед другими, и я считаю, что это нечестно. Я хочу сказать, что все мы заслужили журнал, который поможет нам взять от жизни все! Став помощником ассистента, ты получишь возможность помочь другой женщине продвинуться по карьерной лестнице, и это достойный повод для гордости. Не сомневаюсь, что ты дашь мне необходимое оружие.

Говоря, что я помогу ей в борьбе, имеет ли она в виду, чтобы я объяснила ей эти простые и легкие упражнения? Вроде в них нет ничего сложного, но я все равно буду рада оказать помощь.

— Я ищу помощника ассистента, который освоит мою работу настолько, что сможет стать моим дублем, когда мне понадобится отлучиться. Я надеюсь, это не буквально. — И еще я хочу быть уверенной, что мой помощник не остановится в развитии. Ты понимаешь, о чем я.

Ну, это без проблем.

— Мне нужна молодая женщина, которую я при случае могу послать… в командировку и из которой в конце концов я вылеплю профессионала, который будет продвигать то, что я люблю называть «ПРАВО ЖЕНЩИНЫ». ПРАВО БЫТЬ ПРАВОЙ.

Хорошая фраза. Даже если я забуду все, о чем мы сегодня говорили, это постараюсь усвоить. Похоже, в «Причудах» полно людей, которые обожают играть со словами. Вот что значит настоящий литературный журнал!

Руфь выглядит немного странно. Она снова сняла туфли и трет ступни. Я вижу их сквозь чулки. Она не шутила насчет бурсита, и неудивительно, что на чулке дыра, — такие длинные ногти разорвут в клочья что угодно. Не знаю, долго ли я выдержу… а моя новая начальница и не думает закругляться с речью про право женщин.

Самое забавное (хотя признаваться стыдно), что «литературной» части статей я никогда не придавала значения. Честно говоря, я вообще пропускала все статьи. Мне казалось, что фотография стоит тысячи слов. Теперь-то я поняла истину: разглядывая картинки, не поймешь философию «Женских причуд».

— Хлоя, наверняка ты смотришь на меня и думаешь: «Передо мной женщина, у которой есть все: прекрасная работа, прекрасный кабинет и, конечно, прекрасная одежда».

— Не забудьте про самые удобные на свете туфли, — вставляю я, кривя душой.

— Но даже я хочу большего! Мне нужно вдохновение, мне нужна девочка, я хочу сказать, женщина, которая вдохнет в меня новую жизнь, когда я устану и опущу руки. Мне нужна девочка, которая позаботится о моих нуждах. Разумеется, не в сексуальном смысле! — смеется Руфь.

Хм…

— Я ищу надежного человека, который осмелится спорить со мной, при этом понимая, когда надо согласиться. — Она снова обращается к стене. Похоже, Руфь нередко беседует сама с собой. Должно быть, она росла единственным ребенком в семье. — Мне нужна женщина, которая воспримет мои идеи и поделится своими. Тебе ясно?

— Абсолютно! — отвечаю я, как на присяге. Что она имеет в виду — предлагает поменяться одеждой? Я начинаю оглядывать кабинет, прикидывая, как лучше его обставить.

Начальница прерывает мои размышления:

— Хлоя, тебе понятно, почему я предпочла тебя остальным девушкам?

— Абсолютно, — снова отвечаю я, думая, что лучше было бы употребить другое слово и что я могу заразиться дрожжевым грибком.

Руфь встает, протягивает мне кончики пальцев и заявляет:

— Увидимся завтра в девять утра.

По пути к двери я оглядываюсь. Руфь смотрит на мою юбку. Мне очень хочется спросить, не кажусь ли я толстой, но вместо этого я сгибаю одно колено и говорю:

— Тогда до завтра, Хлоя.

Боже, я назвала ее Хлоя!

У меня кружится голова. Неужели я пару минут назад получила работу своей мечты, хотя пришла не на то собеседование? Подумать только, я так долго не догадывалась, о чем мой любимый журнал! Если это и в самом деле пособие, как лучше сделать карьеру, Зоя будет мною гордиться. Она обожает учебные пособия!

Зоя несправедлива к «Женским причудам» — мол, бессодержательное издание. Бессодержательное. Еще одно любимое словечко Зои, вроде «псевдо». С первого взгляда кажется, будто это что-то про нечистую силу, а на самом деле значит всего лишь «глупый».

Надеюсь, моя новая работа не имеет отношения к поставкам и отправкам. Эти слова столь похожи, что обязательно перепутаешь. Очень грустно, если придется раскладывать счета по папкам, как я делала у папы.

Нажимая кнопку «вестибюль» в лифте, я невольно думаю, что нечаянно сделала реверанс, прощаясь в приемной. Я снова и снова проигрываю эту сцену в голове. Да, я немного наклонилась, но поклоном это не назовешь. Может, я и придерживала юбку с двух сторон, но все же это был не реверанс. Все, кто сидел в приемной, видели мой полупоклон, однако я ни за что на свете не вернусь туда и не спрошу, похоже ли было на настоящий реверанс. Надо поскорее забыть.

Надеюсь, я смогу осчастливить Руфь. Похоже, ей нужен помощник, который фактически будет делать за нее работу. В туфлях настоящей леди я наверняка кажусь более умелой и ответственной, чем на самом деле. С одной стороны, я будто бы онемела, с другой — словно выиграла конкурс «Мисс Америка». Мне хочется позвонить Руфь и поблагодарить ее, даже купить ей небольшой подарок. Скажем, хорошую тушь без комков.

Выходя из здания «Женских причуд», я почти лечу на крыльях. Здесь, в настоящем мире, всегда есть шанс, что кто-нибудь задаст вопрос, где я работаю. Пожалуйста, спросите меня! Я бы с радостью подошла к кому-нибудь и поинтересовалась, где работают они, чтобы завязать разговор, но затевать подобную беседу среди гудящей толпы решительно невозможно.

Я направляюсь к метро, сбегаю вниз по ступеням и покупаю карточку. Сжимая ее в руке, я поднимаюсь обратно и останавливаю такси. Я регулярно покупаю карточки на метро. Потом их можно разложить по квартире, чтобы сестра думала, будто я пользуюсь общественным транспортом, хотя на самом деле я везде езжу на такси. Единственный раз, когда я попыталась поехать на метро, меня занесло на другую сторону Гудзона.

Надеюсь, эта работа вознесет меня на вершины. Если дела пойдут хорошо, в один прекрасный день мне предложат повышение по службе. Так и рисуется, что меня спрашивают — какую должность я бы предпочла, а я небрежно отвечаю: «Ну, пожалуй, редактора отдела обуви». Им и невдомек, что я мечтала о такой работе всю жизнь. Поразительно, что в журналах нет редакторов отдела обуви. Как же они обходятся без них? Покупают туфли наугад? Когда я займу эту должность, мне вполне могут предложить правительственное задание купить туфли. Например, скажут «Хлоя, президент Соединенных Штатов отправляется во Францию в понедельник, и он хочет, чтобы на его жене были правильные туфли. Пожалуйста, слетай на выходные в Париж и выбери идеальную обувь для Первой леди. Заодно уж и себе купи двадцать — тридцать пар. Благослови тебя Бог, Хлоя, и благослови Бог Америку».

Я мчусь к двери нашей квартиры и начинаю возиться с ключами. Не терпится рассказать Зое, что меня приняли на работу. Когда дверь наконец-то распахивается, я вижу, что сестра сидит на коленях, молитвенно сложив руки, а изо рта и носа, да, кажется, из всех пор ее небольшого тела вырываются облачка дыма. Глаза закрыты, голова откинута назад. Почему-то всякий раз, когда Зоя под кайфом, ей чудится, что стоит сесть в позу йога, и сразу начнешь медитировать. Но она очень далека от этого. Она понятия не имеет о медитации. Таким, как мы, никогда не научиться медитировать всерьез — нас слишком увлекает земное.

Как только Зоя видит меня, она немедленно бросает свое занятие и вскакивает. Моя сестра всегда так делает. Даже если я выйду из комнаты на пару минут, она приходит в возбуждение, когда я возвращаюсь. Иногда, если Зоя не видела меня больше, чем двадцать четыре часа, при моем появлении она хлопает в ладоши. Ей хочется скрыть это, но хлопанье ни с чем не спутаешь.

Грустно одно: она живет со мной временно, пока ее парень Майкл проводит серию семинаров в целой куче бизнес-школ по всей стране. Майкл окончил Гарвард, Зоя — колледж Сары Лоренс, а я — институт технологии моды. Забавно. Все мы технари по образованию.

Майкл и Зоя скорее всего поженятся. Их роднит невероятная осведомленность о текущих событиях в мире. Оба пишут статьи и оба знают все на свете, но порой я начинаю сомневаться: как они уживутся? В политике они придерживаются противоположных взглядов. На мою личную жизнь это не повлияло бы, но Майкл и Зоя каждый день смотрят новости, а потом яростно спорят, обсуждая их. Иногда они даже вспоминают события тридцатилетней давности и снова спорят. Будто бы то, что случилось тридцать лет назад, имеет какое-то значение сегодня!..

Зоя пишет статьи для журнала «Радикал», а Майкл написал книгу «Наша моральная обязанность — быть ответственными, успешными охотниками». Сомневаюсь, что она окажется бестселлером, однако в определенных кругах вызовет толки. Не верьте названию, там нет ни слова про охоту. Речь идет о том, почему важно быть богатым.

В книге «охотник» значит «человек, который зарабатывает деньги». Любому, кто знаком с Майклом, нет нужды читать его книгу. Стоит ему заговорить, как он высказывает все те же идеи. Даже я запомнила книгу наизусть, хотя и не читала ее. Например, Майкл уверен, что — цитирую: «На каждого члена общества возложена нравственная обязанность охотиться как можно больше, чтобы стимулировать экономику и восстановить веру в целостность системы свободного предпринимательства, которую грабит, терзает и отравляет эпидемия жадности, порожденная стремлением к огромному незаработанному богатству, создаваемому и последовательно уничтожаемому лицами, злоупотребляющими игрой на бирже. Эти финансовые пираты разрушили естественный порядок в нашей глобальной экономике, и подобный дисбаланс должен быть исправлен благодаря принудительным курсам бизнеса и этики в высших школах, более суровым наказаниям за финансовые преступления и радикальной реформой налогообложения, которая поощрит массовую ответственную охоту и инвестирование денег».

Я в жизни не читала такой ужасной книги; думаю, и не прочту. Особенно мне не нравится часть, где он нудит на протяжении восьмидесяти страниц о том, что «не существует двух людей, в которых от природы заложена равная способность добывать пищу, и негуманно и противоестественно искусственным путем уравнивать всех, вводя более высокие налоги для тех, кто предназначен для накопления большего богатства». Разумеется, он считает, что все люди должны иметь равные возможности, но что они все равно будет охотиться ровно столько, сколько в них заложено генетически.

Майкл обожает говорить: «Вы можете облагать лучших охотников сколь угодно высокими налогами, они все равно будут возвращаться домой с добычей». Он считает, что взимать более высокие налоги с богатых — все равно что поднимать планку лучшему прыгуну на Олимпийских играх.

Мне даже ночью снится, как он рассуждает, что «аморально пытаться ограничить одного человека рамками возможностей другого под предлогом равенства, которого нет и быть не может, ибо каждый мужчина, женщина и ребенок созданы разными».

Притом Майкл полагает, что «когда мы восстановим в нашей стране веру в финансовые поощрения, те члены общества, которые не вносили свой вклад в развитие экономики, поскольку все равно у власти одни воры, снова займут активную экономическую позицию, тем самым снизив необходимость в социальных и благотворительных программах, поскольку сумеют сами себя обеспечить».

Он может говорить подолгу, и вряд ли кто-нибудь понимает хотя бы половину. Однако у меня все его слова почему-то намертво застревают в голове. Порой я начинаю цитировать книгу целыми страницами, сама того не замечая. А ведь не учила специально. Говорю же, я даже не прочитала ее. Она просто привязалась ко мне, как музыка из «Титаника». Я могу, например, чистить зубы или еще что, и вдруг начинаю думать: «Любая попытка отстающих дискредитировать или наказать честного охотника за то, что он «слишком много» добыл, называя его безнравственным, смешна. Это все равно, что называть безнравственной птицей мать птенцов, успешно находящую червяков для своих детей».

Не хочу обижать Майкла, но все и так знают, еще с детского сада, что быть неудачником плохо. Конечно, он потратил много времени на эту работу, и все-таки лучше бы ему написать какой-нибудь триллер.

Хотя червяки — отличная метафора. Никто не скажет, что искать червяков безнравственно. И насколько я понимаю, находить червяков тоже вполне нравственно. Вот только, полагаю, есть червяков неприлично.

По мнению Майкла, «успех — это высоконравственное достижение, потому что успешные люди не являются обузой для общества». А Зоя бесится. Видели бы вы, как они спорят! Она начинает кричать: «Ага! Значит, ты называешь калек безнравственными, потому что они не могут охотиться?»

Хотя я никогда не лезу в такие дискуссии, меня удивляет, почему Майкл не укажет ей, что большинство людей не произносят слово «калека».

Когда друзья Майкла и Зои устраивают вечеринки, они не просто напиваются, а потом рассказывают друг другу идиотские анекдоты. Обычно они делятся на команды: одни вроде одобряют президента, а другие нет. Моя сестра всегда зла на президента. Не знаю, что ее не устраивает. У нас самый симпатичный президент за всю историю страны.

Когда они собираются, я стараюсь уйти из дома. Терпеть не могу, когда Майкл и Зоя начинают спорить о вещах, которые ничего не стоят в настоящей жизни, скажем, про социоэкономику или точное определение морали. Моя сестра скорее из тех, кто считает, что слова «нравственность» и «охота» не должны встречаться в одной фразе. По ней, так слово «нравственность» следует употреблять только в отношении бескорыстных людей, которые посвящают жизнь тому, чтобы кормить детей Сомали. Всякий раз, как она говорит об этом, Майкл фыркает: «И чем они их кормят? Чтобы страна была сыта, нужны деньги!»

Удивительно, что моя сестра умудрилась встретить достойного противника, но все равно она ухитряется переспорить его девять раз из десяти. Даже когда его аргументы весомее, он проигрывает спор, потому что раньше выдыхается. У Зои потрясающая вербальная выносливость.

Думаю, теория Майкла смутит многих. Большинство не считают приобретение богатства высоконравственным занятием. Скорее уж финансовый успех ассоциируется с воровством — особенно у тех, кто еще не научился зарабатывать деньги ответственно. Однако Майкл верит в «разрушительную силу коррупции и жадности» не меньше, чем в «деструктивные последствия недостаточного заработка». Я точно это знаю, потому что запомнила отрывок, который должен был пойти на заднюю обложку книги. Иногда мне кажется, что Майкл поддержал бы введение смертных приговоров за злоупотребление служебным положением. Он называет обманщиков и лентяев «убийцами общества» (я никогда не скажу об этом Майклу, но все мои знакомые, кроме Зои, списывали на выпускном экзамене).

Майкла обозвали современной Айн Рэнд, а некоторые утверждают, что он вместе со своей теорией устарел. Признаю, порой этот парень весьма зануден, но кто бы что ни говорил, никогда не соглашусь, что он устарел. Он еще довольно молод!

Я читала одну книгу Айн Рэнд. Она называлась «Колодец»[1] или что-то в этом роде, я плохо помню, о чем шла речь. Там была одна девушка, которая работала допоздна и пила кофе, и почему-то из этого делался вывод что хорошо быть эгоистом. Я так и не дочитала до конца. И даже до колодца не добралась.

Забавно, что работу Майкла считают спорной. Он написал шестьсот пятьдесят страниц про то, что бездельников и мошенников надо убивать. Что тут спорного?

И все же, по-моему, в главном Зоя и Майкл едины, и поэтому они вместе. Они хотят спасти мир. Только не могут согласиться, что с ним не так и как бы это исправить.

У Зои на роду было написано найти друзей и парня, которые знают все. Иначе откуда бы к ней поступал постоянный поток неприятных сведений, чтобы она могла не менее двух раз в день расстраиваться из-за вещей, которые ей неподвластны? Особенно она любит переживать из-за Ближнего Востока, людей, которые носят мех, нечестных выборов, какого-нибудь бухгалтера, обманувшего большую компанию, системы здравоохранения, падения здоровья нации, добычи алмазов, русских, которым принадлежат нефтяные компании, некоторых сортов рыбы и еще из-за чего угодно.

Лучше бы моей сестре найти новых друзей. Конечно, она умная и все такое, но в ней скрывается совсем другая женщина. Ее-то я как раз и люблю. Ведь стоит Майклу выйти из комнаты, как Зоя начинает переключать новостные каналы, ища повтор «Я люблю Люси». Вот истинное лицо моей сестры. По мне, так Зое стоило бы запретить смотреть новости. Из-за них она постоянно плачет.

Хуже всего было, когда почти легализовали марихуану, а потом передумали. У Зои было не меньше пятидесяти аргументов за легализацию. Много месяцев после этого она больше ни о чем говорить не могла. Майклу приходилось просить ее понизить голос, когда мы были на людях.

Любой другой человек умудрился бы всех достать, если бы так зациклился на чем-то. Но Зою, с ее ростом одиннадцатилетнего ребенка, очень трудно принимать всерьез, даже когда она злится, особенно если на ней надето что-то, купленное в «Гэп кидз». Бедняжка, она в самом деле любит «травку».

Если честно, куда больше, чем о мире, катящемся в тартарары, Зоя беспокоится обо мне. Она боится, что я потерплю финансовую катастрофу. Поэтому мне постоянно приходится выслушивать нудные разглагольствования о порочности системы, которая затягивает людей вроде меня в долги.

Не пойму, почему она так волнуется. Я всегда могу рассчитывать на свои кредитные карты.

Если бы Зоя меньше тревожилась о моих финансах, то давно бы просекла, сколько лет потратила даром, не ходя со мной за покупками. Видели бы вы ее, когда я приношу домой обновки! Не переставая повторять, что мне надо все немедленно отослать назад, сестренка торопливо разворачивает упаковочную бумагу, чтобы поскорее добраться до того, что внутри. Лучше бы ей отказаться от попыток спасти мир. А то не удается побыть просто девчонкой. У нее не жизнь, а сплошная работа.

И больше всего Зоя старается защитить меня от вещей, которые огорчают только ее. Она ничего не может с собой поделать. Ей непременно надо быть моей старшей сестрой. Никогда не забуду, как мы сидели на качелях (я внизу, она вверху), и Зоя услышала, как один мальчик назвал меня толстой. Почему он так сказал, ясно любому. Сестре ни разу не удалось коснуться земли ногами, пока мы качались. Она всегда была необычайно маленьким ребенком и весила тогда не больше сорока фунтов. Даже теперь, уже взрослая, она весит всего девяносто, и это сразу после обеда.

Я не уловила, когда меня обозвали толстой, но Зоя услышала и начала плакать. Сначала она даже отказывалась объяснить из-за чего.

— Что случилось? — пришлось крикнуть мне пятьдесят или шестьдесят раз.

— Видишь того мальчика? — выдала она наконец.

— Да! — ответила я. — Того, симпатичного? — Должна признать, в тот момент я очень увлекалась мальчиками.

— Он не симпатичный! — заорала Зоя. — Он назвал тебя толстой!

Ну, значит, не судьба нам стать парой.

— И что?

— Ну, — всхлипнула она, — а я ничего с этим не смогла поделать.

— А как? — снова заорала я. — Ты висишь в десяти футах над землей!

— Знаю, о том и плачу. Посмотри на меня, я, твоя старшая сестра, слишком маленькая, чтобы тебя защитить!

Да, пожалуй. Ее едва видно от земли.

— Ты можешь помочь мне по-другому, — утешила я.

Тем же вечером Зоя написала страшную историю про меня и того мальчика, который назвал меня толстой на детской площадке. Лучше я не стану пересказывать сюжет; скажем так, без каннибализма не обошлось, и я в итоге стала еще толще, а парень, который обзывался, перестал существовать. С тех пор и началось «отчитывание людей на бумаге».

Как только Зоя слышит мои шаги, она кричит: — Ты дома!

— Меня взяли на работу! — восклицаю я.

Она подскакивает и обнимает меня. Потом вспоминает, что не любит «Причуды» и все с ними связанное, и пытается успокоиться, но снова начинает прыгать.

— Получилось! Получилось! — говорит она, сцепляя руки в замок. Потом Зоя придумывает на ходу песенку и исполняет дикий танец, вроде пого. Похоже, совсем обкурилась.

Звонит телефон и приводит ее в себя. По пути к телефону она бросает:

— Надеюсь, новая работа не послужит предлогом к тому, чтобы удариться в очередной загул по магазинам?

Вечно сестра находит, о чем беспокоиться. Это уж совсем неподходящий случай.

— Смешно, — отвечаю я, отворачиваясь от нее и начиная составлять в уме список необходимого.

Неожиданно Зоя произносит фразу, означающую: случилось что-то серьезное.

— Ничего себе…

Так, что-то случилось.

— Ничего себе что? — спрашиваю я, на самом деле не желая знать.

— Ничего себе, у тебя месячные на новой юбке, — поясняет Зоя.

— Правда? О чем ты?

— Ну, или тебя прострелили, или у тебя месячные. Вся юбка в крови! — Она закрывает рот руками. Мы обе ненавидим кровь.

— Где? — спрашиваю я, оглядывая себя. Крови не видно, ни красной капельки на бежевой юбке.

— Обернись и посмотри в зеркало, — отвечает сестра, прикрывая глаза рукой. Ясно, юбка испорчена. Телефон звонит и звонит как бешеный. Зоя снимает трубку.

— Алло? Привет! И я… Можно я перезвоню попозже? — Трубка с грохотом положена.

— Кто звонил? — кричу я из ванной, изучая в зеркале огромное пятно в задней части юбки. Такого я, пожалуй, не видела.

— Майкл.

— Почему ты не стала с ним разговаривать?

— Потому что у тебя месячные, Хлоя, и я не могу ни с кем говорить, пока не выясню, в какой именно момент это случилось.

— Зачем? Какая разница? — спрашиваю я и тут же понимаю, что ее беспокоит. До или после интервью? Вот в чем вопрос, верно? Снимаю юбку, пихаю ее в пакетик, потом в пакет из супермаркета, а потом в красивый пакетик. Отнесу ее в химчистку в другой части света. Обернувшись полотенцем вокруг талии, я начинаю вспоминать сегодняшний день шаг за шагом. Долго думать не приходится.

— Слушай, многие девочки в приемной захихикали, когда я сказала «Простите, какое сегодня число?», — сообщаю я Зое. — Это не слишком смешно, верно? Конечно, если у говорящей нет огромного пятна от месячных на юбке.

После неожиданного хихиканья и самого интервью я привстала со стула, чтобы поправить портфель. Когда я обернулась, Руфь откровенно смотрела на нижнюю половину моего тела, что можно было объяснить тысячью способов. Похоже, ее всего-навсего поразило количество крови, льющееся из меня без моего ведома. Так-так-так! Пока я сидела в кабинете моей новой начальницы, у меня жутко заболел живот. Такое случалось со мной каждый месяц с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Перед тем я почувствовала холодок между ног, который с присущей мне гениальностью приняла за волну счастья. Ясно. Пятно видели все.

Зоя заходит в ванну и отталкивает меня в сторону. В таких случаях ее порой начинает мутить от горя. Очень вероятно, что даже вырвет. Я выхожу наружу, потому что не переношу рвоту. Сестра не в силах вынести мой позор, она все еще считает, что должна защищать меня от подобных неприятностей. Но дело уже прошлое, а помочь мне разобраться со случившимся Зоя не в состоянии, потому что склонилась над унитазом, поэтому… надо помочь ей.

— Может, меня и взяли на эту работу, потому что они принимают только людей, которые являются на собеседование с неприличным пятном на одежде.

Ответа нет. Звуки рыгания.

— Если бы не заметное пятно на юбке, — пробую я снова, — могло оказаться, что начальница смотрит на меня по другой причине — ну, по которой девушки смотрят друг на друга. Нехорошо бы вышло, если она бы влюбилась в меня, — кричу я из коридора.

Рыгание.

Вдруг она заболела?

— Я ужасно хотела работать там и в конце концов могла выйти за нее замуж, но лесбиянка из меня никакая. Ты же знаешь, как я не люблю волосы на теле.

Сработало!

— Перезвони Майклу, — говорю я.

Зоя держится за голову, но я вижу, что ей лучше.

Майкл готов дожидаться сколько угодно, пока моя сестра перезвонит ему. Он очень терпеливый и хорош собой — в особом, небрежном и мрачноватом стиле. Все удивляется, как две сестры могут быть настолько разными. Ему и невдомек, насколько мы похожи. У нас даже имена рифмуются. Порой слишком умные люди не замечают самые очевидные рифмы.

Я принимаю душ и мою голову, размышляя, что бы надеть завтра. Выйдя из ванной, накидываю халат и причесываюсь.

Сестра говорит с Майклом по телефону, в основном о каком-то тенденциозном репортаже, хотя и о Нью-Йорке. Меня ужасает мысль о том, что сестра уезжает. Конечно, это было запланировано, однако жить в большом городе одной мне пока не приходилось, и совсем не хочется.

Я иду к платяному шкафу и начинаю вытаскивать вещи. Мысленно я свела выбор или к длинной черной юбке в складку, или к короткой черной замшевой — с любой из них можно надеть черную водолазку с коротким рукавом. Есть другой вариант — новый черный костюм, под который пойдет боди с вырезом лодочкой или блузка в узкую полоску. Разумеется, пошло бы и простое платье. Но у меня его нет, поэтому сразу вычеркиваю из списка.

Или отказаться от идеи черного на черном и надеть красивую одежду пастельных тонов? В конце концов, скоро весна (всего через несколько месяцев), и я могла бы прийти в голубом кашемировом свитере, широких синих брюках и новом любимом ремне с серебряной пряжкой. С таким нарядом отлично будут смотреться туфли в цветочек от «Прада». Не следует забывать и про коротенькую коричневую юбку в полоску и кремовую футболку. К ним подходит ремень с прострочкой, который мне уже разонравился. С другой стороны, я не вынесу целый день в коричневых ботинках, которые подходят к такой одежде. А возможности найти другие нет. Зачем я только бросила поиски вчера, пока было время!

Я довожу кучу посреди спальни до той величины, когда еще можно пересечь комнату. Пришло время украшений. И тут мне звонит мама. У нее прямо шестое чувство. Стоит мне задуматься, что надеть, она тут как тут. И непременно выскажет свое мнение.

Мама ростом пять футов восемь дюймов и недавно вступила в клуб «Светлые волосы нас очень красят». У нее слегка восточный вид, что очень странно, поскольку мы все евреи. Высокие скулы разве что не вонзаются в глаза. Не исключено, что она самая красивая женщина на Земле, и дело не в том, что она моя мама. Кто увидит, тот поймет. Когда она решила покраситься в блондинку, сочетание черных глаз, невозможно высоких скул и идеальных зубов оказалось даже чрезмерным. Она не может пройтись по улице, чтобы каждый первый встречный не обернулся. Мне приходилось брать ее под руку и быстро вести через толпу, выкрикивая всякие ругательства, чтобы к ней не успели пристать.

Она и не догадывается, как ошеломляет людей. Зато я знаю. Когда я знакомлю ее с кем-нибудь, мне всегда хочется сказать: «Представьте себе, это моя мама».

Я очень беспокоюсь за нее, когда она ходит одна. Мама вечно бродит по улицам, улыбаясь, со своей идеальной осанкой, даже не предполагая, что мужчины обращают на нее внимание, а все женщины невольно надеются, что ее ударит молния. А она идет себе, и мысли ее полны невинной радости. Мама никогда не думает, куда направляется, поэтому часто умудряется заблудиться. Она так прочно связана со мной и Зоей, что даже тысячи миль ей не помеха. Когда мы с сестрой идем по улице в Манхэттене и сворачиваем налево на Пятьдесят седьмую улицу, мама делает тот же поворот, даже если сама она при этом на Уорт-авеню в Палм-Бич. По-моему, она подсознательно стремится следовать за своими детьми, чтобы удостовериться, что их не сбила машина. Мы с Зоей всегда отвлекали ее от дел насущных.

Однажды она явилась в мою школу в спортивном лифчике и колготках, потому что я забыла ленч. Вероятно, мама решила, что я умру без бутерброда с тунцом, и в панике выбежала из дома. Она нередко показывалась в школе наполовину одетая. Со временем друзья привыкли к ней. Они просто показывали на окна и говорили:

— Вон идет твоя мама в шапочке для душа, несет тебе варежки.

Поразительно, как двое стандартных детей вышли из чрева такой женщины. Удивительно и то, что я люблю ее. По идее, мне следовало ужасно злиться, что она не передала мне свои высокие скулы.

Мама не меньше привязана и к Зое, но скрывает это, потому что старшая дочь страшно независимая. Когда та уехала на год в Италию учить итальянский, мама тайно сняла там квартиру. Никто об этом не знает, кроме меня. Даже папа. Он по сей день уверен, что она пряталась от него, потому что сделала себе лифтинг.

Мама так занята мной и Зоей, что времени на друзей у нее остается до смешного мало, но они к этому привыкли. С большинством из них она познакомилась еще в колледже, и уже в те времена толку от нее было мало. Ее не вытащить на ленч, поскольку из еды она любит только соленые сухарики, а по магазинам с ней ходить и вовсе тоска, потому что мама живет по двум правилам, которые все портят. Правило номер один: не обращать внимания на моду. Она знает, что ей идет, и никогда не отступает от этого. Ей безразлично, что входит в моду. «Как входит, так и выходит», — говорит она. Правило номер два: носить один фасон туфель. Один. Зато у нее двенадцать цветов одного и того же. Мама ходит в лодочках от Стюарта Вайцмана еще с моего детства. Кроме того, у нее одиннадцать цветов одних и тех же шлепанцев и девять — мягких замшевых мокасин. А вот босоножки у мамы разные, почему-то она так и не остановилась на одной модели на всю оставшуюся жизнь.

Меня очень огорчает ее отношение к обуви. Я не купила бы такие же туфли во второй раз даже под страхом смертной казни. И все же я люблю ее, невзирая на наши различия.

— Привет, мам.

— Привет, солнышко. Что поделываешь? Она знает.

— Выбираю, что надеть в первый день на новой работе… стой-ка, угадай… никогда не догадаешься… но все равно попробуй… и дай трубку папе.

— Только не говори, что тебя приняли в «Причуды»! — взвизгивает она.

— Ты знала!.. Откуда?

— Мне сказала твоя сестра. Я звонила, пока ты была в душе.

В разговор вмешивается папа, который уже взял трубку:

— Привет, детка, поздравляю тебя!

— Спасибо, папа.

— Тебе нужны деньги? — Он постоянно задает этот вопрос всем членам нашей семьи. И только я всякий раз отвечаю: «Да, пожалуйста». Я собираюсь сказать то же самое и сейчас, но снова вмешивается мама: она слишком возбуждена, чтобы ждать, пока мы поговорим.

— Расскажи мне все, абсолютно все!

Мама вот-вот посоветует мне, что надеть завтра. Я чувствую. Просто дожидается подходящего момента. Она знает на память все вещи в моем шкафу, даже те, которые я не показывала.

— Ну, моя начальница, Руфь, очень милая. Правда, любит поговорить и у нее небольшие усики, но мне она показалась хорошей. Работа наверняка будет интересной. А теперь сядь. Готова? Я буду помощником ассистента в отделе развития.

— А..

— Что «а»?

— Чем ты будешь заниматься? В роли помощника ассистента в отделе развития?

— Понятия не имею.

— Думаю, завтра ты обо всем узнаешь. Кстати, а в чем ты пойдешь на работу?

Перечисляю все, что лежит у меня на кровати, но мама имеет в виду что-то конкретное. И наверняка мне не понравится ее предложение.

— Почему бы тебе не надеть короткую серую фланелевую юбку в складку и серую полосатую водолазку с коротким рукавом с тем колье из жемчуга и серебра, которое ты купила в «Барниз»? К такой одежде подойдут серые замшевые лодочки с маленьким бантом сзади и твой новый пояс с серебряной пряжкой.

— У меня нет ни серой фланелевой юбки в складку, ни серых лодочек с бантом.

О чем она говорит, и откуда узнала про колье? Я его еще ни разу не надевала.

— А я говорю, есть.

— Да нет же.

— Пойди посмотри.

Я кладу трубку и возвращаюсь к шкафу. У меня нет ни малейшего намерения надевать серую фланелевую юбку, но любопытство берет верх. Заглядываю на дно шкафа. Там я нередко нахожу замечательные вещи. Вот мой дурацкий пояс со строчкой… Смотрите-ка! Фланелевая юбка! Какая милая! Когда же я ее купила? Помни я про нее, сколько раз могла бы надеть осенью. А это что? Обувная коробка… а внутри серые лодочки! Я и забыла про них! Бегу к телефону, держа в руках замшевые туфли, юбку и коробку. Все равно скорее всего я их не надену.

— Я нашла юбку и туфли, — сообщаю я.

— Отлично! Надень их, они прекрасно подходят.

— Не знаю, я еще не решила.

Тем временем папа положил трубку, а у мамы зазвонил другой телефон. Наверняка это дизайнер интерьеров. Но пока я не закончу разговор, мама ни за что не снимет трубку.

— Мам, я слышу, у тебя звонит другой телефон. Отвечай, все равно мне надо готовиться к завтрашнему дню.

— Ладно, солнышко. Непременно позвони мне завтра.

Забавно, что мама постоянно делает в доме ремонт. С тех пор как я съехала от них, мою комнату дважды переделывали. Когда сестра переедет к Майклу, я, пожалуй, куплю цветастый чехол на диван. Мне всегда нравились цветочные узоры. Почему бы не сделать венецианскую штукатурку на стенах и не купить деревянные жалюзи вместо… ах да, у меня уже деревянные жалюзи. Когда я купила их? Не важно.

Я возвращаюсь в комнату и смеюсь про себя над маминым предложением надеть в первый день на работе все серое. Один цвет.

Интересно, как бы я выглядела со светлыми волосами?

Я меряю все, что лежит на кровати, пока не наваливается жуткая усталость. Руки дрожат, а идей как не было, так и нет. Я слышу шаги сестры на кухне, поспешно закидываю одежду в шкаф, закрываю дверцу и сажусь на кровать.

— Что делаешь? — спрашивает Зоя.

— Ничего. А ты?

— И я ничего.

Молчание.

Она полна подозрений. Чувствует, что у меня проблемы с выбором одежды. Не поворачивая головы, Зоя ищет подтверждения своих подозрений. Ей хочется помочь мне, но я этого не допущу. Не хотелось бы выйти на новую работу, выглядя как Стиви Никс.

Сестра садится на кровать.

— Расскажи мне про новую работу. Что у тебя за начальница?

— Ее нелегко описать. Зовут Руфь. Она очень хорошая и увлечена журналом. Сначала мне показалось, что собеседование складывается не слишком удачно, поскольку Руфь говорила по телефону, а мой стул был развернут не в ту сторону. Лицо мне удалось рассмотреть только в самом конце. У нее, к сожалению, проблема с волосами на лице, но так здорово, что она выбрала меня! — Я потягиваюсь. — Руфь поговорила с целой толпой девушек, и, честное слово, нас было не различить. К счастью, ни одна из них ей не понравилась, потому что все они не соглашались даже чашку кофе подать. Она спросила меня, принесу ли я ей кофе, и, разумеется, я согласилась. Ах да. Обещай, что никому не скажешь, но я пришла в такой восторг, что на пути наружу сделала реверанс. Что за день!

Я громко зеваю. Похоже, на середине фразы усну.

— Еще она считает журнал чем-то вроде пособия, как строить карьеру. Странно. Никогда бы не подумала. А ты? Она считает, что журнал дает девушкам возможность использовать врожденное оружие, чтобы приносить домой свою долю добычи. Сначала я немного запуталась; я-то думала, что оружие — большая грудь. Руфь хочет продвинуться по карьерной лестнице и полагает, что я смогу ей помочь. По ее словам, я как раз та девушка, которая читает «Женские причуды». Так, что еще она сказала? Ах да. Обещала меня научить своей работе. И даже спросила, не хочу ли я занять ее место. Разумеется, я не ответила: «Ни за что». Я не стала бы никого обижать такими словами, будь у них даже худшая работа на свете. Главное, мы нашли с ней общий язык, и…

Я рассказываю Зое все, что помню про собеседование. Увы, я дошла до состояния, когда все еще слышу чей-то голос, вроде бы мой собственный, но губы уже не движутся. Я стараюсь не засыпать, чтобы рассказать ей про «право женщины править», или как там звучала фраза. Уверена, Зое понравилось бы, однако глаза слипаются, а сознание ускользает. Несвязные мысли кружатся в голове, вроде бы я засыпаю, но все же успеваю заметить знакомую морщинку между бровей сестры.

«Что-то ее разозлило. Кто меня обидел? Чему равен квадратный корень из доли добычи… Она ищет ручку… Кто виноват? Кто назвал меня толстой?.. Неужели я призналась, что всю жизнь мечтала быть редактором отдела обуви? Это тайна… не говорите Зое.

Если она и дальше будет так хмуриться, ей понадобится ботокс… впрочем, она откажется им пользоваться…»

Звонит будильник. Где я?.. Оглядываюсь. Ах да, это моя комната, а МЕНЯ ПРИНЯЛИ НА РАБОТУ. Мне хочется провести утро в неторопливых сборах, так что я медленно встаю и отправляюсь на кухню за газировкой. По пути заглядываю в комнату сестры. Она спит за компьютером, подложив клавиатуру под голову, как подушку. Я наливаю себе диетическую колу и несу в спальню. Ставлю на тумбочку и… вот она. Причина ночного бдения Зои. Я отпиваю газировки. Тринадцать страниц! Не могу же я это читать сейчас. Но не читать тоже не могу.

Дорогая Хлоя!

Я понимаю, что первым делом с утра ты прочитаешь мое письмо, поэтому постараюсь быть краткой. Знаю, ты всегда мечтала работать в журнале мод, и хотя «Причуды» оставляют желать лучшего, я очень рада, что тебя приняли на работу, и горжусь тобой. Однако у твоей начальницы могут обнаружиться весьма неприятные причуды (смешно звучит), о которых я хочу тебя предупредить заранее.

Иными словами, не исключено, что она сотрет тебя в порошок, не успеешь ты устроиться на новом месте.

В первый же рабочий день начальница будет немного сердиться на тебя. Прежде чем отозваться на твои слова, она выждет несколько секунд, чтобы ты поняла: на тебя не обращают внимания. Потом поднимет глаза, изображая удивление, словно и не догадывалась, что прямо перед ней находится живой, дышащий и думающий человек.

Позже она присядет на край твоего стола, даже если на нем лежит пакетик с завтраком. И раздавит его.

Она снова вызовет тебя в свой кабинет, снова будет смеяться и болтать по телефону, будто не догадываясь, что ты теряешь еще один драгоценный час жизни, ожидая, пока она положит трубку. Самое скверное, что на другом конце провода никого нет.

Властная Дама окинет тебя взглядом, приподнимет брови и ухмыльнется. Уверяю тебя, ничего смешного ее глазам не предстало.

И брови она приподнимет не потому, что ты сделаешь что-то неправильно. За притворным равнодушием и презрением она прячет страх. Борьба за власть начинается с того самого момента, как ты входишь в ее кабинет. Разумеется, ты не понимаешь этого, потому что не мыслишь такими категориями. Зато она мыслит. Вчера ты сдалась с первой минуты. Женщина, которая при собеседовании спрашивает: «Если бы я попросила вас, скажем, принести мне чашку кофе, что бы вы сказали?» — сразу дает ясно понять, какими будут ваши отношения.

Она примет тебя, только если будет уверена, что ты отстаешь от нее во всех областях и, кроме того, боишься ее. Поскольку ты превзошла ее во всем, чему учит любимый журнал, тебе надо быть настороже. Любой неосторожный шаг может серьезно повредить карьере.

По мнению Властной Дамы, работа — дикие джунгли, где каждый сам за себя. Вопрос стоит так — выживешь или вымрешь.

Девчонка с пятном от месячных на юбке, которая, выходя, делает реверанс, казалось бы, не представляет опасности. Честно скажу, это был блестящий карьерный шаг, пусть и случайный.

Ты очень удачно предложила помогать ей, оставаясь невидимкой. Заподозри Властная Дама, что у тебя есть собственные амбиции, никогда бы тебя не взяла. Хлоя, неужели ты не поняла, почему отказали другим претенденткам? Они противостояли ей, и она выгнала одну за другой за дверь. Ты не стала вступать в конфронтацию, ты показала, что готова существовать ради нее, поэтому получила работу. Но чтобы удержаться там, придется постоять за себя. Готовься оценивать ситуацию и быстро принимать решения. Если будешь настороже, но при этом не выдавать, что разгадала ее план, то с легкостью сможешь победить.

Понятно, что произошло. Зоя снова обкурилась, когда я заснула, и мои слова смешались у нее в голове с тем, что показывали по телевизору. С каждым может случиться. Например, когда я училась в четвертом классе, у нас проводили конкурс поэзии. Мне так хотелось прочитать свое стихотворение вслух!.. Когда я прочитала его, учительница сказала, что Эмили Дикинсон уже написала такое.

Должно быть, я случайно выучила стихи Эмили вместо своих. Может, вчера показывали «Рядового Бенджамина»?

Наиболее важная составляющая — твоя внешность. За ней будет вестись ежедневное наблюдение. Властная Дама начнет утро с оценки твоей прически, туфель, помады, формы бровей, прыщиков на коже, ногтей, роста, фигуры, веса и наконец составит мысленный список твоей одежды и аксессуаров. Результаты такого утреннего наблюдения покажут, какой риск ты представляешь сегодня.

Если ты проснулась с гениальной идеей, и тебе не терпится прийти на работу, чтобы поделиться ею с начальством, оденься со всей тщательностью. Когда ты полностью готова, сними пояс и замени его самым уродливым и потрескавшимся, какой только найдешь. Не окажется ничего подходящего — возьми ремешок от старой сумки. Пусть это будет вещь, которую человек в здравом уме никогда не наденет. Только не говори маме. Ей не приходилось бросаться грудью на амбразуру, а значит, она не поймет, как ужасный ремень может защитить человека. Мама попробует тебя отговорить.

Похоже, в самом деле «Рядовой Бенджамин».

Властная Дама с таким вниманием относится к твоему внешнему виду, потому что верит идеологии журнала, на который работает. Одна из основных идей «Женских причуд» — как женщина может использовать свою внешность, чтобы добиться одобрения на работе (особенно мужского одобрения). Фактически журнал учит женщин продавать себя ради достижения поставленных целей.

Я не хочу сказать, что не стоит быть привлекательной и следить за собой, но статья, превозносящая достоинства силиконовой груди в разделе «Твоя блестящая карьера» и озаглавленная «Умницы, добившиеся больших успехов», говорит сама за себя.

Властная Дама будет внимательно наблюдать, выполняешь ли ты советы, которые «Причуды» щедро дают каждый месяц. Ты должна убедить ее, что стараешься соответствовать совсем другим стандартам. Вот что я имею в виду: если ты наденешь ужасный, скучный ремень, когда она меньше всего ожидает этого, начальница будет вынуждена пересмотреть свое мнение о твоей стратегии.

Это факт. Она так увлечется стараниями разгадать твои планы, что у нее не хватит времени, чтобы ненавидеть тебя и твои хорошие идеи. Она придет к выводу, что все это время не понимала тебя, и погрузится в размышления. Это очень плохо для нее и очень хорошо для тебя.

Когда Властная Дама погрузится в размышления, первое, что предстанет перед ее глазами, — это ты, покорно смотрящая на стену, пока начальство разговаривает по телефону с воображаемым другом. Она задумается, зачем поступает так с тобой. Это хорошо. Пусть думает об этом как можно дольше. Пока начальница почти не слушает тебя, у твоих предложений больше шансов быть принятыми.

«Как я могла нарочно сесть на бутерброд этой бедной девочки? — спросит себя Властная Дама. — Я ведь знала, что пита подсушена и сломается. Бедняжка, у нее даже нет приличного пояса».

Ты не только временно вычеркнута из списка потенциальных соперников; тебя жалеют. С этого момента следует соблюдать максимальную осторожность, особенно в словах. Никогда не узнаешь, кто на ее стороне; все должны считаться виновными, пока не доказано обратное. Говори только то, что не боишься повторить начальству.

Главное — держать себя в руках и случайно не ляпнуть лишнего.

Если эта особа считает, что журнал дает читательницам оружие, — берегись. По ее мнению, это оружие должно быть обращено против других женщин. Такова главная идея «Женских причуд», Хлоя.

Судя по всему, Властная Дама надеется, что ты поможешь ей бороться с другими женщинами в журнале, поскольку будешь выступать вместо нее. Она собирается продвигать тебя как свой собственный образ, потому что в некотором смысле купила тебя. Для нее ты всего лишь имидж. Говоря ее словами, «оружие». К сожалению, скоро она поймет, что такой план обречен на провал.

Она, несомненно, выставит тебя вперед, чтобы участвовать в битвах, но не сумеет научить свою помощницу расчищать для нее путь. Напротив, эта женщина скоро обнаружит, что ты пытаешься помочь окружающим, вместо того чтобы убирать их с ее дороги. Она наняла тебя не для этого и никогда не поймет, почему ты рискуешь своим положением.

Более того, заметив, что ты тратишь ее драгоценное время, помогая другому сотруднику, Властная Дама истолкует твои действия как попытку выставить себя в лучшем свете; понять иные мотивы она не способна. Мой совет: если помогаешь кому-то, постарайся, чтобы никто не заметил.

Со временем Властная Дама поймет, что она чувствует себя менее уверенно, чем раньше, до того, как наняла тебя, потому что ты обладаешь не только незнакомыми, но и недостижимыми для нее качествами. Бедняге невдомек, что не твоя внешность делает тебя ценной для журнала. Главное твое достоинство — идеи, которые рождаются в твоей голове днем и ночью. Тебе самое место в «Причудах», ведь ты всегда интересовалась их изначальной тематикой.

Я полагаю, что «Женские причуды» задумывались как журнал, который поможет женщинам выглядеть лучше и чувствовать себя увереннее. Наверняка не планировалось продвигать идеи типа «успех через постель». У тебя все будет хорошо, только оставайся верна себе и тому, что любишь.

Работай в журнале с самого начала побольше людей вроде тебя, он никогда не превратился бы в столь пустую и бездарную макулатуру, как сейчас.

Похоже, Зоя тоже не читает литературную часть журнала.

Властная Дама уверена, что жизнь — это борьба, главное оружие в которой — привлекательная внешность. Она жертва пропаганды. И сильно ошибается. Красота — всего лишь глазурь, а не торт. Поскольку тебе ее не переубедить, боюсь, играть придется по чужим правилам. Вот как тебе следует поступать: допустим, ты сидишь за столом и неожиданно придумываешь, как превратить «Причуды» в журнал, который учит женщин помогать другим и понимать их, а не стараться подсидеть соперниц. Тебе не терпится рассказать Властной Даме, как можно продавать рекламное место при подобной смене направленности журнала.

Лучше бы она называла ее Руфь.

Ты оделась, выглядишь замечательно и не намерена портить свой облик уродливым ремнем. Ты выпила шесть чашек кофе и чувствуешь, что готова надрать задницы всем трем ангелам Чарли.

Я терпеть не могу кофе.

Берешь такси, заходишь в офис, снимаешь шарф и идешь прямиком к ней в кабинет. (Кстати, перестань покупать карточки на метро и раскладывать их по дому. Никто не говорил, что метро подходит для всех случаев жизни!)

Она что, агент ФБР?

Твоя начальница красит ресницы тушью с комочками, а ты подходишь к ней и выкладываешь свои блестящие идеи и новое видение журнала. Все, до последнего слова. Как журнал играет на страхах женщин, как рекламодатели сумеют привлечь покупателей, если читать про них будет более образованная и умная публика. Ты объясняешь, что хотела изложить свои мысли перед всей компанией, но решила сначала поделиться с ней. Может ли такое случиться, Хлоя?

Я ни о чем подобном не имею обыкновения думать, однако, посети меня такие идеи, непременно поделилась бы ими с другими.

Надеюсь, что нет. Подобное поведение равносильно гибели. Властная Дама никогда не позволит тебе завоевать авторитет в компании.

Когда она говорит, что ты работаешь на нее, то имеет в виду, что твоя задача выставлять в выгодном свете именно ее. Тебя наняли помогать ей, вот и все.

Увы, она имела неосторожность выбрать человека, у которого есть свои планы. Но знать ей об этом не обязательно.

Какие планы?.. Боже мой! Кажется, Зоя решила, что мой новый кожаный портфель — это «филофакс». Стоит подумать, может, действительно завести фирменный органайзер.

Если ты все же случайно выскажешь ей хорошую мысль, делай следующее. Вернись за свой стол и притворись, что тебе позвонил врач и сообщил ужасные новости. Скажи ей, что ты больна. Только не ссылайся на гинеколога — тогда получится, что болезнь передана половым путем, и ей не будет тебя ни капельки жалко.

Властная Дама не переносит того, что передается половым путем.

Если Властная Дама поинтересуется, почему у тебя такой убитый вид, скажи, что тебе тяжело говорить об этом, но ты постараешься, чтобы это никак не повлияло на твою работу, ведь больше всего на свете ты не хочешь ее подвести. Потри кожу под носом, чтобы стало похоже, будто ты плакала. Потом — решающий ход: приди на работу с грязными волосами. Главное — не перестараться. Если волосы окажутся слишком грязными, она может испугаться, отправить тебя домой и вызвать временного работника. Если же они окажутся грязными в нужной мере, это спасет твою карьеру.

Она снова будет вынуждена изменить отношение к тебе. В конце концов, ты тоже человек, уязвима для болезней и да, временами не совсем хорошо за собой следишь. Она может даже взять тебя под крыло и подарить что-нибудь ей ненужное, скажем, сломанную брошку или заляпанную противную пашмину.

Хуже совета я не слышала. Зоя напрямую призывает меня лгать, хотя отлично знает, что я пытаюсь завязать с этим.

Оказавшись в безопасности, будь осторожна и не сбивайся с курса. Ты уже превратилась из угрозы в человека, достойного жалости, потом снова в угрозу и, наконец, опять добилась сочувствия. Со временем придется внести коррективы: болезнь оказалась менее опасной, чем ты полагала, хотя остается поводом для постоянного беспокойства.

Теперь твои юбки должны быть по меньшей мере на два дюйма длиннее, а каблуки — на дюйм ниже, чем у нее, иначе в один прекрасный день все начнется сначала.

С юбками — нет проблем, но каблуки даже не обсуждаются.

Особенно осторожно относись к обуви. Еще раз подчеркиваю: женщине с огромными наростами на пальцах неприятно видеть на тебе каждый день новую пару туфель. Не увлекайся обувью, Хлоя, умоляю тебя. Она хочет учиться у тебя одеваться, но не стоит тыкать ей в лицо отсутствием вкуса. Как ни странно, нам, похоже, придется отправиться за покупками. Я просмотрела все твои вещи, пока ты спала, и не нашла ни одной пары туфель, которая не вызовет у нее зависти, за исключением серых замшевых лодочек с бантом. Они идеальны. Обязательно надень их в первый день.

И помни, нельзя выглядеть слишком радостной. Держи себя в руках. Оставайся спокойной. Надо потерпеть, пока она твоя начальница, чтобы подняться выше. Не стоит мучить ее туфлями на шпильках. Главное — добиться своего, не вступая в открытую конфронтацию.

Наверное, это был «Паттон».

Вернемся к расхожему мнению, что все девушки стараются привлечь внимание мужчин. Ситуация патовая; с точки зрения карьеры одинаково плохо как привлекать его, так и не привлекать. В некоторый момент обязательно найдется мужчина, которому надо понравиться, чтобы он выслушал твои идеи. Властная Дама будет настороже. Не беспокойся. Из всех тупиковых ситуаций есть выход.

Никогда не заглядывайся на симпатичных мужчин ни в своем, ни в других отделах. Лучше вообще на них не смотреть. Заговаривая с коллегой-мужчиной, особенно таким, который может оказать влияние на твое служебное положение, гляди на его плечо (главное, выбери одно) или чуть левее. Не огорчайся, если услышишь, как он говорит Властной Даме: «Надо же, я и не замечал, что у твоей помощницы косоглазие». Помни о своих целях. Как бы хорош собой он ни был, пусть лучше начальница думает, что он уверен, будто у тебя проблемы с глазами.

Еще очень важно ни под каким видом не смеяться над шутками мужчин, особенно у нее на глазах или в пределах слышимости. Что бы твой собеседник ни говорил, мысленно закуси губу, а вслух скажи: «Надо же, как смешно. Очень, очень смешно».

Ничего страшного, если у тебя будут подрагивать плечи от смеха, главное, чтобы ни звука веселья не вырвалось из губ, даже если собеседник надел фальшивый нос. Ты, наверное, и не понимаешь такой логики, но смех означает кокетство, а кокетство способно положить конец карьере. В крайнем случае, если ты не удержишься и хихикнешь, ситуацию еще можно спасти. Немедленно повернись к Властной Даме и слегка закати глаза, всем видом показывая, что этот парень ужасный зануда, а ты старалась проявить вежливость.

Лучше обидеть собеседника, лишь бы начальница считала, что ты не пытаешься завоевать расположение мужчин. Тогда она простит тебе резкость. Это даже укрепит ее во мнении, что ты молода и наивна. Кстати, если ты все же умудришься влюбиться в какого-нибудь парня, пусть он стоит потерянной работы. Это я так, на всякий случай. Я сомневаюсь, что ты стала бы связываться с кем попало смеха ради. Нашей семье не свойственна подобная легкомысленность, и гораздо проще добиваться своего, разобравшись, кто ты есть на самом деле. Правда — куда более короткий путь.

Насчет этого она права. Я никогда не связывалась «с кем попало смеха ради». Я даже не понимаю, о чем речь.

Не забывай говорить ей комплименты. Каждый день нельзя, получится слишком очевидно, это поставит вас обеих в неловкое положение. Пожалуй, стоит записывать, что и когда ты сказала. «Надо же! Вы похудели!» не самый удачный комплимент, поскольку очевиден намек на излишнюю полноту.

За обедом позволь ей первой сделать заказ. Если ты подозреваешь, что начальница на диете, закажи то же самое и съешь немного больше, чем она. Не стоит поглощать чизбургеры и жареную картошку: Властная Дама обзавидуется, что ты ешь что хочешь и не толстеешь. Заказывать менее калорийные блюда также плохо: она решит, что ты тоже на диете, но воля у тебя сильнее. Если начальница ест неаккуратно, пусть у тебя застрянет что-нибудь в зубах.

Держи в своем столе определенные запасы. Поскольку ты вызвалась помогать начальнице во всем, поступай так. Запасись сигаретами (если она курит; скажи, что пытаешься бросить), колготками, лаком для ногтей, жвачкой и мятными конфетками. Главное, чтобы на них не было написано «освежает дыхание».

Тебя наняли на совершенно определенную работу. Не увиливай от нее, а тем временем мы подготовим твой побег.

Иногда трудно понять, когда Зоя говорит серьезно, а когда нет. Если она очень расстроена, то и чувство юмора у нее становится весьма специфичным. Наверное, на сей раз сестра случайно выпила чего-то кислого.

Помни, благодаря своему подчиненному положению ты контролируешь ситуацию. Властная Дама подсознательно ждет твоей постоянной оценки. Все такие женщины в душе хотят нравиться помощницам, хотя сами об этом не догадываются. Создай впечатление, что восхищаешься ею. Главное — чтобы она не почуяла твои амбиции.

Какие амбиции? О чем она? Я никогда не говорила Зое про мечту стать редактором отдела обуви. Эту тайну я унесу с собой в могилу.

Больше всего она боится, что ты обойдешь ее или, хуже того, заменишь. Твоя цель — усыпить подозрения. Придется сделать марш-бросок в сторону.

Где она набралась армейского жаргона?

Пусть использует тебя пока как хочет. Придет и твой день. Подыгрывай ей и собирай копии всех проектов, над которыми работаешь. Если ты что-то сделала, это ляжет в твое портфолио.

Это она про новый «филофакс» или мой старый портфель?

Изложенные в письме советы — это военные планы на год. Год, который испытает твою стойкость, способность преодолевать препятствия и не терять присутствия духа перед лицом поражения. Я люблю тебя. Приятного дня.

Целую, Зоя.

Так, у сестры проблемы с головой. Это даже не смешно. Зоя не понимает Руфь. Надо видеть ее, чтобы понять, какая она грустная и как я ей нужна. И мне все равно, желает она мне успеха или нет. Я хочу воплотить свою мечту настолько, насколько смогу. Я хочу стать взрослой. Нельзя и дальше жить в фантазиях о звездах телевидения и кино, которые умерли сотни, а может, и тысячи лет назад. Пора доказать себе, что я способна работать с настоящими людьми. Я устала бросать в воздух сумочку, за неимением шапки, притворяясь, будто я Мэри Ричардс и возвращаюсь домой после интереснейшего дня в студии. Наконец у меня появилась настоящая работа. И, Бог свидетель, я выясню, что это такое на самом деле.

Если такси благополучно проедет следующий светофор, я окажусь на работе ровно в девять часов, как и предсказала Руфь!

«Увидимся завтра, в девять утра», — сказала она, даже не зная, будут ли пробки, когда я собираюсь выйти из дома, и что я обычно делаю утром.

В сером я выгляжу очень профессионально. Даже хвостик отлично смотрится, что бывает редко. Уверена, Руфи понравится мой практичный подход к одежде. Я похожа на девушку, которая не боится испачкать руки, на девушку с основательным подходом к работе. Посмотрите на мой костюм — серые колготки, серые туфли, серая юбка и серая водолазка. Ужасно много серого, правда? Замечательно одно — в этих туфлях я могу проходить весь день, не чувствуя боли. Безболезненные серые туфли!

Единственная проблема — синее пальто. Оно действительно разбавляет серый цвет, однако в нем невозможно шевельнуться. Даже почесать нос. Я купила его летом и, должно быть, мерила на футболку. Мало на размер, не меньше. Вечно я забываю про свитер, покупая зимнюю одежду летом. Что делать, в магазине я увлекаюсь текущим моментом.

Интересно, какого оно размера. Жмет ужасно. Если бы удалось вытащить руку из рукава, можно было бы глянуть… Получилось. Нулевой размер!.. Как же так? Должно быть, я купила его для Зои. Разумеется! Я почти помню, как решила, что Зое понравится синее. Пытаюсь всунуть руку обратно, но это почти невозможно.

Похоже, водитель тормозит у зеленого светофора. Зачем люди так поступают?

— Простите, сэр, нельзя ли проехать без остановки? Обычно я не возражаю против задержек, но сегодня у меня первый день на новой работе…

Тут меня осеняет. Вот прекрасная возможность рассказать постороннему человеку, где я работаю.

— Э… сэр? Где именно вы работаете? — завожу я разговор. Я не хочу хвастаться. Но если речь о журнале зайдет в разговоре — это уже не хвастовство.

— Где я что?

— Где работаете, говорю.

Сразу видно, что он не обращает внимания ни на дорогу, ни на меня.

— Паслюшай, детка. Я важу эту тачку уж третий десяток. Горат знаю, что эти пять палцеф. Парой мне недосуг даже астановится паписать, а у меня храническа балезн мачевого пузыря. Мой сын акончил коллэдж, и все это фремя я горбатился, будто заняться мене болше нечем. Я честный трудяга, и мене неча стыдиться… Паняла?

— Надо же! Двадцать лет! Как, вы сказали, называется ваша компания? Ну, то есть где вы паркуете машину, когда не за рулем? Есть ли у вас офис или гараж, где вы и другие водители такси встречаетесь в конце дня, как в том шоу? Как же оно называлось? В одно слово… Погодите, так и вертится на кончике языка, я ведь постоянно смотрела его… «Водитель такси»?.. Нет… «Таксист за рулем»?.. Нет. Подождите, кажется, припоминаю, короткое такое название, вроде… «Луи»! Нет, не оно.

— Ясень пен, для вас, мисс, это как удар обухом па галаве, но я взаправдашний вадила такси. А то шоу называли «Такси»… во как.

— Знаю, — говорю я.

Ну вот, он повернулся и уставился на меня в упор. Должно быть, удивляется, с чего бы я надела это малюсенькое пальто. Скажет он что-нибудь или так и будет смотреть, пока не убедится, что я не буду больше задавать личных вопросов?

Ну, не сидеть же так, как парочка статуй. Я всего лишь пыталась завязать беседу. Кто-нибудь должен нарушить неловкое молчание.

— Простите, что спросила, — бормочу я.

— Леди, чё с вами такое-то?

— Со мной? — возмущаюсь я. — Скорее уж вы встали не с той ноги с утра.

Но он продолжает смотреть на меня. Я выглядываю из окна и понимаю, что мы остановились возле здания «Причуд» и таксист просто хочет, чтобы я заплатила ему и вылезла из машины. Я протягиваю шесть долларов и ступаю на тротуар.

— Я все же успею на новую работу в «Женских причудах», — говорю я ему через открытое окно со стороны пассажира, указывая на здание всей рукой. Приходится сгибать локоть, чтобы пальто не порвалось.

— Чё, правда? — отвечает он. — Ну нада же!

Смотрите-ка, а он милый. Меня просто смутил его ужасный выговор.

В холле я прямо-таки обмираю от радостного возбуждения. В этом здании завораживает все. Я смотрю по сторонам, чтобы убедиться, что не сплю и не фантазирую. Я в самом деле здесь. В редакции настоящего журнала, где буду по-настоящему работать.

Если бы кто-нибудь подошел ко мне прямо сейчас и сказал: «Хлоя, у тебя есть два варианта: или ты остаешься здесь и работаешь в «Женских причудах» до конца жизни, или выигрываешь в лотерею», — я бы не колебалась. Кому есть дело до тупой игры? Даже киоск с прессой и сладостями кажется мне красивым. Посмотрите, какие там продаются журналы! Большие и глянцевые, судя по всему, из Европы. Модели на обложках почти как в жизни. А сколько там сладостей! Жаль, что не осталось времени позавтракать. В животе урчит. Я не доживу до ленча, если не перекушу. Но время перевалило за девять. Куплю что-нибудь легкое.

— Будьте добры пакетик «Эм энд эмз». Да, и еще пакетик «Скиттлз» и большую упаковку «Твиззлерс».

Поблагодарив продавца, я улыбаюсь. Мне хочется похвалить богатый выбор изделий без сахара, но у нас будет довольно времени, чтобы познакомиться, а за мной собралась очередь красивых людей, которые ждут, когда я расплачусь. Там стоит симпатичный парень с двумя блондинками и одной брюнеткой, которая, судя по всему, скоро превратится в блондинку. Симпатичный парень держит в руках около пятидесяти пачек жвачки. Видимо, всех угощает.

Он тихонько о чем-то спрашивает будущую блондинку. Вопроса я не слышу — только ответ: «Сейчастэн», будто «сейчас» и «Стэн» — одно слово.

Когда я, взяв пакетики, собираюсь уходить, симпатичный парень оставляет своих спутниц и обращается вроде бы ко мне:

— Это ваш завтрак?

Надо оглянуться на случай, если все-таки не ко мне.

— Да-да, я говорю с вами.

— Ах, разумеется, нет. Это для… э-э… небольшой вечеринки. У меня день рождения, и я угощу некоторых друзей на работе.

— Правда? Надо же. Похоже, там будет весело.

Он знает, что я вру. Интересно, зачем мать назвала его Стэнли? Может, шутки ради?

Я улыбаюсь и ухожу. И не думаю объяснять, что всегда стараюсь есть побольше конфет. Я где-то читала, что они отлично подавляют аппетит.

Иду к лифту, нажимаю кнопку «вверх» и, войдя в кабину, жму на «шесть». Я здесь одна, можно как следует рассмотреть себя в зеркале. И как я не поняла, что в сером буду выглядеть скучно? В сером все выглядят скучно. Не понимаю, зачем вообще шьют серую одежду?

Тиньк!

Я быстро выхожу из лифта и иду к двери, которую сегодня удерживает открытой маленький резиновый клинышек.

А вон и Руфь!

Почему-то она надела короткую клетчатую юбку с красными подтяжками в тон и очень короткую футболку. Моя начальница похожа на огромного ребенка, который только что пообедал. Глазам своим не верю — она стоит передо мной с открытым животом. Ей не следовало бы показывать его. Он… э-э… толстый. А помада у нее размазана. Надеюсь, мне больше не будет сниться кошмар по мотивам «Что случилось с крошкой Джейн?». Он преследовал меня всякий раз, как к нам приезжала пожить тетя Дотти.

(Тетя Дотти расхаживала по дому, накрасив губы и зубы красной помадой, да еще в прозрачной ночнушке. Так я впервые увидела, как выглядит тело взрослой женщины, и меня долго тошнило. Я каждую ночь возносила молитвы, чтобы мое не выглядело так, как у тети…)

— Доброе утро, Хлоя, — говорит Руфь, бросая взгляд на часы.

Какой милый красный ремешок!

Она идет прочь от меня. Куда? Я пытаюсь догнать ее, но это нелегко. Походка у нее быстрая. Вблизи Руфь оказалась удивительно крупной женщиной. Мне приходится бежать. Пакет с конфетами раскачивается из стороны в сторону.

— Руфь! Здравствуйте! Как у вас дела? — окликаю я. — Хотите «Твиззлер»?

— Нет, спасибо. В такой час я и смотреть не хочу на подобные вещи. Я провожу тебя на рабочее место, — отвечает она, не поворачиваясь.

Мне приходится бежать все быстрее, но она все равно впереди.

Когда мы добегаем до моего кабинета, Руфь снова смотрит на часы. Наверное, они не работают, но кто бы смог удержаться и не надеть красный ремешок к красной клетчатой юбке! Мне хочется сказать ей, что с точки зрения моды я понимаю, почему она специально надела часы, которые не показывают время. Боже мой, все мы это делаем. Тут нечего стыдиться. Она очень нервничает. Надо ее успокоить.

— Пожалуй, с сегодняшнего дня нам стоит созваниваться по утрам, чтобы хотя бы одна из нас надела работающие часы. Вижу, вы во многом похожи на меня, когда дело доходит до таких вещей. Не беспокойтесь. Уверена, мы найдем миллион способов помочь друг другу.

Похоже, она не утренний человек.

— Что же, Хлоя, вот ты и дома, располагайся. Встретимся в моем кабинете, как только ты разложишь вещи.

Куда же мне повесить пальтишко? В этом… э-э… закутке даже нет двери. Я не против держать пакет с едой и сумочку на коленях, но здесь совершенно некуда сесть. По крайней мере у меня два маленьких стола. Пара столов всегда полезна. В один я буду складывать материалы, связанные с работой, а в другой — личные вещи. Может, пальто поместится в один из ящичков.

Оглядываюсь. Как же украсить такое рабочее место? Думаю, вешать на перегородки что-либо ценное непрактично, а вот коврик не помешал бы.

— Хлоя, я жду, — окликает меня начальница из своего кабинета, что находится позади моей клетушки. Если встать спиной к столу, а дверь открыта, можно увидеть Руфь.

— Вот и я. Простите, я пыталась разместить свои вещи в этой… зоне.

— Знаю, там довольно тесно, Хлоя, но в холле есть гардероб, а наш рабочий уже несет тебе стул. Скоро ты освоишься. К счастью, твой сосед выйдет не раньше, чем через пару недель. Все это время ты будешь одна и успеешь привыкнуть.

Нам придется сидеть на этом пятачке вдвоем?

Руфь сложила перед собой руки на столе, и я следую ее примеру.

— Давай примемся за работу, не теряя больше времени, — говорит Руфь, снова обращаясь к своим бумагам. Зато сегодня низенький стул стоит лицом к ней. Я могу ее видеть, всего лишь задрав голову, не выкручивая шею.

Наверное, кто-нибудь отвинтил от этого стула ножки. Или это просто большая скамеечка для степа.

— Не знаю, как делают в «Крошке мисси», но мы обычно оформляем наши материалы так, чтобы они привлекли определенных рекламодателей. Например, вот.

Руфь берет в руки черную папку. На ней нет даже картинки, одни столбцы слов. Похоже на газету, только, вдобавок ко всему, еще и язык не английский. Между нами говоря, по меркам папок она очень дурацкая.

— Такое оформление мы применяем, чтобы привлечь рекламодателей к нашему ежегодному книжному обзору. Мы часто пишем рецензии на книги и, кроме того, каждый год выпускаем номер, почти полностью посвященный миру литературы и тем, про кого говорят: «Вот это девушка!» В основном редакторы пишут о современной беллетристике и выбирают романы о девушках, которым под тридцать, об их карьере и личной жизни. Ничего особенного, обычные книжки про цыпочек.

— Про цыпочек? В смысле, про цыплят? — храбро спрашиваю я.

— Нет, «цыпочек» в смысле молодых женщин. — Руфь смотрит на меня так, будто не может понять, серьезно я или нет. Я могла бы отпустить шуточку, но лучше воздержусь.

Надо слушать внимательнее, а то отвлеклась, услышав про «вот это девушка», и начала думать про кузена Это и дядю Фестера. Потом спутала «Семейку Адамсов» с «Семейкой Манстеров» и совсем сбилась с мысли.

— Видишь ли, Хлоя, при помощи такого оформления мы привлекаем рекламодателей, создавая образ литературного, умного и информативного журнала. Поэтому папка выглядит именно таким образом. Наш отдел продаж будет рассылать материалы в этих папках компаниям, которые продают книги, журналы, товары из кожи, портфели, дорогие ручки — все, что может понравиться читающим девушкам.

— Прошу прощения, я не понимаю. Разве не очевидно, что все наши читатели умеют читать? Как папка создаст образ информативного журнала?

Признаю, это сразу два вопроса, но Руфь понимает, о чем я спрашиваю. Мне так спокойно. Она прекрасный учитель.

— Говоря «читающие девушки», я имею в виду молодых женщин, которые нередко читают для удовольствия. И эта папка создает образ информативного журнала, потому что мы специально сделали ее непохожей на рекламную страницу, использовав газетный формат, чтобы показать, как много статей в нашем журнале. Каждому ясно: папка выглядит как книга. Если бы отдел продаж сообщил, что им нужно обращаться к потенциальным рекламодателям, производящим обувь, мы создали бы что-нибудь похожее…

— На туфли, — говорю я.

— Это не так просто, и я не жду, что ты сразу все поймешь. На решение рекламодателя обратиться в один или другой журнал влияет очень много факторов. Давай лучше поговорим о преимуществах размещения рекламы вообще.

— Каждый месяц мы размещаем истории про женщин, успешно делающих карьеру. Таким образом, мы невольно учим читательниц способам достижения успеха. Иногда советуем конкретный продукт, скажем, новую стойкую тушь для собеседования или юбку определенного фасона, или практичную одежду для деловых поездок. Потенциальные рекламодатели, фирмы, которые торгуют юбками и тушью, хотели бы попасть в список рекомендуемых товаров. Мы не можем обещать, что именно их продукцию выберут редакторы, зато вполне в силах предложить другой способ продвигать себя. Наша задача — объяснить рекламодателям, что рекламные страницы влияют на мнение читателей не меньше, чем статьи. Положа руку на сердце, Хлоя, редакторы очень огорчились бы, узнав, что большинство читателей не в состоянии отличить рекламные материалы от остальных. Если они видят что-то в журнале, им хочется это купить.

Руфь берет старый номер журнала и раскрывает его на середине.

— Вот прошлогоднее книжное обозрение. Здесь много говорится о книгах, которые удобно брать с собой на пляж. Кроме того, в этом номере несколько статей про здоровье глаз. В них подчеркивается важность защиты от солнца, песка, пыли и массы прочих раздражителей. Редакторы посоветовали читателям шляпы, зонты, козырьки, натуральные увлажняющие капли и целую кучу солнечных очков. Представляешь, какая роскошная возможность продать рекламные места «Оакли», «Шанель», «Гуччи» и другим производителям очков? «Гуччи» заняли целых пять страниц в этом номере. Рекламу «Гуччи» разместили в статье, озаглавленной «Посмотрите, что читают наши любимые дамы полусвета». Разумеется, редакторы не рекомендуют напрямую продукцию наших рекламодателей, но нужный вывод напрашивается сам, верно? Перевернув страницу, мы видим рекламу подсветки для книг рядом со статьей о важности хорошего освещения для здоровья глаз. Все мы знаем, что плохое освещение может испортить зрение. Картина ясна? Понимаешь, какое действие окажет реклама на читателей этих статей?

— О, полностью с вами согласна! Когда я впервые купила солнечные очки несколько лет назад — как раз входила в моду тонкая черная прямоугольная оправа, — меня неожиданно потянуло читать. Тогда я удивилась, а теперь все ясно. В новых очках я выглядела такой умной, что захотелось купить книжку. Тем летом я прочитала не меньше пяти книг и не могла найти этому объяснения, ведь в солнечных очках читать невозможно. Но вы все объяснили.

Руфь записывает мои слова. Наверное, я попала прямо в точку.

— Должна признаться, ты говоришь о совершенно другом, нежели я, однако, вероятно, реклама может оказывать на покупателей подобное воздействие.

— Именно! Например, если ты покупаешь новое пальто, то неожиданно понимаешь, что к нему нужен новый шарф, а потом и перчатки, и сумка, и так далее, и так далее. Таким образом, все ваши рекламодатели помогают друг другу продавать свою продукцию… Погодите-ка! Есть отличная мысль! Надо привлечь группу производителей и сделать что-то вроде групповой рекламы.

— Это называется кооперативная реклама, Хлоя, и мы постоянно пользуемся такими приемами. Идею новой не назовешь.

Чем это Руфь занялась? Чуть не с головой нырнула в сумочку. Вытаскивает зеркальце, несколько резинок и самую жесткую круглую щетку для волос, которую я когда-либо видела. Неудивительно, что у нее такая перхоть. Эдакой штукой можно содрать всю кожу с головы. Боже, Руфь заплетает косички! Это ведь некрасиво, неужели она не понимает?

Мне казалась, что моя начальница закончила объяснять, чем занимается наш отдел, но, видимо, она только начала. Эх, сейчас бы газировки…

— Вот тебе еще пример. Предположим, один из наших менеджеров хочет встретиться с представителями компании, производящей средства для ухода за волосами, «Звериный инстинкт». В таком случае мы сделаем красивую папку леопардовой расцветки и разместим на этом фоне снимки шампуней и прочего. Внутри скорее всего мы приведем рейтинги выпуска, посвященного уходу за волосами, и результаты исследования предпочтений наших читателей в этой области. На обратной стороне папки мы дадим фотографию одной из наших моделей, применяющей перед работой средства ухода за волосами. В таком случае у рекламодателя создастся образ читателей, пользующихся их продуктами. Можно даже вложить внутрь маленький подарочек — косметичку леопардовой расцветки. Разумеется, эта идея — чистой воды экспромт.

— Или, — перебиваю я, — мы могли бы написать собственную статью про правила ухода за волосами, назвать ее, например, «Волосы до и после» и напечатать ее в журнале. Можно оформить ее как другие статьи в журнале и показать удивительные прически, которые делают ведущие парикмахеры Нью-Йорка. Можно даже напечатать фотографии стилистов, применяющих продукцию наших рекламодателей. В статье будет рассказываться, как правильная прическа, аксессуары для волос и средства укладки способны полностью изменить внешний вид. Мы можем пойти и дальше, и написать о том, как меняется отношение к человеку на работе в зависимости от прически.

Только молчи про косички. Продолжай говорить и забудь о них.

— Я уверена, если предложить рекламодателю вроде «Звериного инстинкта» возможность упомянуть их продукцию вместе с именами лучших парикмахеров страны, они купят тонну рекламного места.

Руфь приподнимает бровь. Я облажалась.

Неужели я все же сказала слово «косички»?

— Вообще-то ты не первая, кому пришла такая идея, Хлоя. Многие рекламные блоки оформляют как статьи. Разумеется, редакторы не любят такие вещи. Они считают, что текст на правах рекламы нарушает целостность журнала, потому что смущает читателей. Но рекламодатели готовы много платить за эксклюзивные разделы. Совсем недавно мы как раз сделали такой блок. Не оттуда ли ты позаимствовала эту идею?

— Вряд ли. Я почти уверена, что она родилась у меня в голове. Но не беспокойтесь, теперь я все поняла. А стоит мне понять, идеи начинают рождаться одна за другой. Я бы с радостью написала сейчас такую рекламную статью.

— Вряд ли ты готова взяться за такой крупный проект. Для такой работы у нас есть профессионалы. Этим занимаюсь я, а новый копирайтер будет мне при необходимости помогать. Впрочем, меня радует, что ты мыслишь в этом направлении. Идеи у тебя неглупые, и я приму их к сведению. Главное, сообщай их мне лично, чтобы избежать путаницы. В моем отделе заведен особый порядок. Мы не пускаем идеи на ветер. Проекты постепенно зреют и обретают форму. Когда они находятся на стадии формирования, мы держим язык за зубами, пока не приходит время представить идеи начальству. Таким образом мы никогда не оказываемся в дураках.

— Полностью согласна. Пожалуй, и правда лучше не делиться нашими идеями с редакторами, — подмигиваю я.

Понятно! Значит, мы с редакторами в разных лагерях. Получается, мы с Руфь сообщники. Естественно, редакторы хотят полностью контролировать все материалы в журнале, но я на стороне Руфь. Рекламодатели имеют равное право с редакторами выразить собственное мнение и рекомендовать свою продукцию.

— Иными словами, высказывай свои идеи непосредственно мне.

Я заговорщически киваю и улыбаюсь. Наверное, у нее есть печальный опыт в этом вопросе.

Раз-ви-ти-е. Еще немного тренировки, и я перестану ошибаться.

Такое чувство, что Руфь хочет посвятить меня во все нюансы работы журнала, даже в закулисные интриги. Видимо, привлекает как можно больше людей на сторону отдела развития. Она сразу же рассказала про соперничество с редакцией. Наверное, моя преданность общему делу очевидна, и я стану правой рукой Руфь, которой моей начальнице не хватало всю жизнь.

Только бы мне не дали целую тонну проектов в первый рабочий день. И надеюсь, Руфь не рассчитывает, что я смогу прочитать надпись на папке для номера, посвященного книгам. Странные буквы постоянно отвлекают меня. Пожалуй, пора спросить про них…

— Руфь, простите, мне неловко менять тему, особенно рискуя выставить себя неучем, но на каком языке сделаны надписи на папке про книги?

— О! — смеется Руфь. — На греческом.

— Неудивительно, что мне не удалось ее прочитать, — улыбаюсь и я. — Я не знаю ни слова по-гречески. Это для рекламодателей из Греции?

— Нет, на самом деле это не совсем греческий язык. Ты видишь бессмысленный набор символов, собранный, чтобы показать, что здесь потом будут слова или целая статья. Буквы изображают собой текст, который будет использован позже. Мы называем такую заготовку макетом. Когда-нибудь, если ты себя проявишь, тебя попросят написать такой рекламный текстик.

— Что вы, не стоит. Я не дружу со словами.

— То есть?

— Я хочу сказать, что если вы попросите меня помочь написать что-нибудь для этих папок, я с радостью сделаю это, но я скорее люблю придумывать идеи.

— Правда? Ты любишь придумывать идеи? Видишь ли, так уж повелось, что я не прошу моих помощников придумывать идеи. А вот привыкнуть к идее написания статей тебе придется. Нам всегда не хватает рук. Раньше у меня было целых три автора, но все они уволились. Ну и хорошо. Я страшно устала ежедневно заниматься их личными проблемами. Странные люди. Велишь им написать одно, а они приносят совершенно другое. Ты спрашиваешь почему, а у них нет ответа. Казалось бы, что тут сложного?

Наша новая составительница текстов закончила факультет журналистики в Северо-Западном университете. Надеюсь, у нее хватит ума делать то, что велено. Но если она не справится с объемами работы, тебя попросят помочь ей. Она будет одна, а наш отдел производит много рекламных материалов.

— Я очень постараюсь, — отвечаю я, предчувствуя авторский ступор.

— Хорошо, что мы прояснили этот вопрос, Хлоя. Я не собираюсь терпеть неповиновение. У нас общая цель, и каждый должен внести свой вклад в общее дело. Все мы начинали с самых низов, тут нечего стыдиться.

— Спасибо, я согласна, — говорю я, думая, что Руфь, пожалуй, стоит пересмотреть свое отношение к длине юбок. Пока что я видела только две, и обе слишком короткие. Я могу понять, что красные колготки подходят ко всей цветовой гамме, но двухцветные туфли ставят меня в тупик. Стоп. Поняла! Она оделась как болельщица! Как я раньше не догадалась? Наверное, сегодня ей было весело. Веселиться не грех. Нельзя назвать такое поведение ребячеством. Просто ей хотелось взбодриться. С кем не бывает. Отлично ее понимаю. Я сегодня в том же настроении.

— Руфь, хотите, пойдем сегодня вместе обедать?

Она молча смотрит на меня. Такое впечатление, что я сильно ее удивила.

Начальница раскрывает рот, но тут звонит телефон. Она поднимает палец, обещая быстро покончить с разговором, однако я не такая глупая, чтобы снова наступить на те же грабли. Знаю, стоит ей поднять трубку, и мне придется прождать не меньше двадцати минут. Лучше пройти к себе и убрать кое-какие вещи.

Мне начинает нравиться мое рабочее место. Конечно, оно не слишком просторное, зато я приметила большое зеркало на внешней стене отдела дизайна. Оно всего лишь в трех шагах от меня, а свет там идеальный.

Я достаю настольное зеркальце и косметичку, крем для рук, мятные конфетки, лак для ногтей, расческу и маленькую замшевую сумочку для заколок. Она мне ужасно нравится. Купив ее, я долго не могла придумать, для чего ее можно использовать, пока не вспомнила про заколки. Пожалуй, надену-ка я заколку. Не помешает также освежить макияж.

Прихватила ли я красную помаду от «Шанель»? Да. А вот и красный лак! Неудивительно, что Руфь нравится красный цвет. Сейчас я готова пересмотреть весь сегодняшний день. Серое — отличный фон для ярко-красных губ. Теперь нанесу один слой лака. Интересно, куда мы с Руфь пойдем обедать?

Я еще дую на ногти, когда Руфь заканчивает разговаривать. Надеюсь, она не торопилась из-за меня. Зоя явно ошибалась на ее счет.

— Хлоя, я с тобой не закончила, — зовет меня начальница.

— Не хотелось мешать вам, пока вы разговариваете, — говорю я, проверяя, не смазался ли лак, и быстро дую на каждый палец по пути в ее кабинет. К счастью, один слой сохнет довольно быстро.

— Я скажу тебе, если ты будешь мне мешать. И что это за запах? Неужели ты красила ногти? — фыркает Руфь.

Должно быть, собеседник очень расстроил ее. Это доказывает, что она в самом деле разговаривала.

Я снова сажусь, а Руфь начинает что-то быстро писать. У нее столько дел! Она все пишет и пишет. Зачем женщине, которая так быстро думает, три автора? Посмотрите, рука так и летает!

— Хлоя, слушай внимательно. Пункт первый. Наводить лоск будешь дома. Пункт второй. Помощники ассистентов обедают, когда их начальство возвращается с обеда. Ясно?

— То есть нам нельзя кушать вместе?

— В определенных случаях это допустимо, но сегодня я занята. Когда я сочту это уместным, то приглашу тебя на ленч, — поясняет Руфь.

— Разумеется, — киваю я, стараясь проглотить огромный ком, вставший в горле. Напрасно я прихорашивалась — все равно Руфь ко мне плохо относится.

— Каждый вторник в десять часов в нашем отделе совещание. Правда, сегодня мы задерживаемся. — Она бросает взгляд на сломанные часы. Привычка. Я делаю точно так же. — На этих совещаниях я даю сотрудникам задания на текущую неделю, и мы принимаемся за работу. Обеденный перерыв с полудня до двух, рабочий день заканчивается в пять. Еще одно неписаное правило: перерыв с двенадцати до двух — не для всех. Постарайся есть побыстрее, чтобы отвечать на звонки в мое отсутствие. А теперь принеси блокнот и карандаш. Встретимся в отделе дизайна. Я познакомлю тебя с сотрудниками. Так ты постепенно узнаешь, кто здесь чем занимается.

Руфь показывает на открытый шкаф в коридоре рядом с моим закутком. Внутри полно канцелярских принадлежностей и рекламных материалов, очень похожих на папку книжного вида. Я беру блокнот и ручку. Мне не терпится познакомиться с девушками из отдела дизайна. Я уже видела их мельком, и все они, судя по виду, очень творческие люди. Чем-то похожи на друзей Зои, только носят украшения.

В отделе дизайна царит совсем другая атмосфера — атмосфера безразличия. Похоже, никто не обращает на Руфь особого внимания. Она здесь в роли заменяющего учителя. Надеюсь, в нее не станут плевать жеваной бумагой.

— Доброе утро, — говорит Руфь.

Все заранее начинают посмеиваться. Интересно, чувствует ли Руфь, как стремительно падает ее престиж?

— Для начала я хочу представить вам Хлою Роуз. Она новый помощник ассистента и подчиняется непосредственно мне.

Зря Руфь расставляет ноги — из-под юбки видны трусы. Может быть, все смеются из-за этого. Мне тоже хочется смеяться.

«Пожалуйста, не смейся».

— Многие из вас уже знают, что я наняла и нового копирайтера. Она приступит к работе через две недели. Хлоя и новый копирайтер будут работать за соседними столами, напротив вашего отдела.

Я оглядываю комнату. Никто особенно не радуется знакомству, хотя одна девушка улыбается. Я отвечаю ей улыбкой. Зря. У нее просто нервный тик.

Уперев руку в бок, на меня смотрит еще одна женщина. Она очень крупная, но у нее удивительно тонкая талия, которую охватывает золотой парчовый пояс с цветами и блестящими вставками.

Такой пояс был у моей бабушки. Наверное, и этой женщине он достался по наследству. Может быть, наши бабушки дружили?

У женщины с золотым поясом длинные накладные ногти, а губы подчеркнуты тонкой красной подводкой. Она похожа на клиентку салона красоты, а не на сотрудницу отдела дизайна. Интересно, сколько ей лет? На вид около сорока или пятидесяти. Даже волосы она завивала горячими бигудями, а в средстве для укладки явно присутствовало масло. Как она уживается в коллективе?

Рядом с ней сидит блондинка лет двадцати, очень симпатичная, но нервная. Стоит ей взяться за что-нибудь на столе, как злосчастный предмет с грохотом падает на пол, и девушка, не поднимая, смотрит на него с ужасом. Когда у нее зазвонил телефон, бедняжка так перепугалась, что, сняв трубку, тут же бросила ее на рычаг.

На полу сидит еще одна девушка. Она упорно смотрит вниз, и я не могу ничего сказать насчет ее внешности. Не важно. Вот она все же подняла голову и… оказалась парнем с удивительно красивыми волосами. На нем зимняя куртка. Странно, здесь ведь так тепло. Еще он носит классные черные ботинки на плоской подошве, которые отлично смотрелись бы на мне. Никак не найду себе такие. Чем он там занят, мне не видно, похоже, ковыряет ногти колпачком от ручки… Нет, нет, он красит их! Точно, красит ногти черным маркером.

А вот и еще одна девушка — стоит, прислонившись к столу, и громко выскребает ложкой остатки йогурта со дна стаканчика, не обращая внимания на Руфь. Рядом с ней я выгляжу младенцем, хоть мы и одного возраста. У нее огромный лоб, я такого не видала. На этой девушке топ с лямочками и широкая длинная юбка. Боже, какие худые руки! Не шевелись она, я бы решила, что передо мной труп.

Такие тонкие волосы мне всегда нравились, однако они зачем-то покрашены в цвет хаки. Выглядит жутко. Девушка стоит, широко расставив ноги и прищурив глаза, будто в раздумье, того и гляди, швырнет ложкой в Руфь. Надеюсь, не швырнет. Что, если она поднимет руку и под мышкой окажутся волосы? Боюсь, я не вынесу такого и закричу… Погодите… Она кинула стаканчик из-под йогурта и ложку в мусорку! Ложка была совсем хорошая.

— Хлоя, это Халли Смит, арт-директор, — представляет Руфь.

Девушка с ложкой.

Халли машет мне рукой. Я отвечаю тем же.

А она вполне ничего. Я всегда говорила, что нельзя судить людей по внешности.

— Трай, один из наших самых талантливых художников, — продолжает Руфь.

Парень на полу, у которого красивые волосы, зато, видимо, нет фамилии.

Трай не поднимает головы. Оно и понятно, остался последний ноготь.

— Али Родс.

Девушка, которая все роняет.

— Привет! — говорит Али слишком громко и стукает себя по лбу.

— Привет, — отвечаю я, стараясь говорить как можно громче.

— Ронда Голд работает у нас одиннадцать лет.

Женщина с тонкой талией, блестящим поясом и длинными ногтями.

— Приятно познакомиться. — Ронда снова упирает руку в бок с таким видом, будто пришла на пробы для «Няни». Я машу ей в ответ, но случайно роняю кисть. Надеюсь, никто не заметил.

Руфь начинает вводить меня в курс дела:

— Ронда занимается буклетом советов косметолога, который мы делаем в преддверии Недели ароматов. Трай работает над оформлением материалов для отдела продаж. Али готовит цветовую схему для ежегодного весеннего обеда, на котором мы собираемся продвигать наш номер, посвященный новым весенним коллекциям; для этого номера подготовлена статья «Портрет леди». И наконец, Халли разрабатывает новый комплект мультимедийных средств.

Руфь начинает беседовать с каждым по отдельности. Они демонстрируют ей свои достижения. Как только она отворачивается от Трая, он показывает ей средний палец. Халли, слушая Руфь, вроде бы соглашается с каждым словом, поддакивая: «Именно, именно». Руфь смотрит на ее работу и кивает. Когда она подходит к столу Али, та случайно режется макетным ножом.

Бедняга молча поднимает кровоточащий палец вверх, а потом разворачивается и выходит из комнаты. За ней тянется тридцать футов киперной ленты. Наверное, она зацепилась за ее туфлю. Если бы я не видела, как Али повесила трубку телефона, едва сняв ее, я удивилась бы. Всем наплевать, что она истекает кровью. Думаю, ей порядком достается. Руфь наплевать на все, в частности на то, что все эти люди на дух ее не переносят. Эту комнату смело можно называть «Жуткое кровавое шоу «Я ненавижу Руфь»».

— Хлоя, походи тут, освойся, обрати внимание на то, как мы работаем, а потом возвращайся в мой кабинет.

Мне хочется попросить Руфь не оставлять меня наедине с этими людьми, но она быстро выходит из комнаты.

Я хожу вокруг на цыпочках, пытаясь изобразить интерес к их работе, но при этом остаться невидимкой. У меня почти получается не встречаться ни с кем из них глазами, однако когда я подхожу к столу Халли, та почему-то решает показать мне все проекты, над которыми она работала, возможно, всю жизнь. Я не знаю, что и сказать. Судя по всему, эта девушка потратила лучшие годы жизни, делая сотни одинаковых папок.

— Хм-м, — говорю я снова и снова. Я пытаюсь каждый раз издавать другой звук, но все равно получается «Надо же, я до такого бы и не додумалась», что чистая правда. Я понимаю, что мой отдел занимается ерундой.

Вряд ли сотрудники отдела продаж пользуются этой работой. Так и вижу, как они по очереди выносят папки огромными кипами, чтобы выкинуть их в мусорный бак за пределами здания.

Халли показывает мне папку в виде огромного ценника, потом другую, в форме пары лыж.

— Вы сделали эту папку для номера про лыжный спорт? — спрашиваю я, хотя мне все равно.

— Угу, — отвечает Халли.

— Гениальная догадка, — говорит кто-то, и меня охватывает желание высказать им все, что я думаю, а потом уйти.

— Так, значит, гениальная догадка? — неожиданно говорю я. — Я представить себе не могу, кому может понадобиться это барахло. Я просто хотела поддержать разговор. Приятно было познакомиться.

Мне не терпится рассказать Зое, что я отважилась сказать! Время от времени я отстаиваю себя перед людьми. Остается надеяться, что мое тело не найдут сегодня же на крюке в укромном коридорчике.

Парень с красивыми волосами захлопал в ладоши.

— Не дала она тебе устроить выставку, а, Хал? — слышу я, выходя из комнаты.

Вот бы перенести большое зеркало в мой уголок! Интересно, я одна справлюсь? Если бы удалось отвинтить эти пластиковые штуки, я могла бы принести его сюда и временно прислонить к столу копирайтера. Если у меня будет зеркало, я смогу никогда не заходить в отдел дизайна.

— Ну, познакомилась с художниками, Хлоя? — окликает меня Руфь из своего кабинета.

— Вроде того, — отвечаю я, медленно подходя к двери.

— Отлично. Мы очень плотно с ними работаем. Все, что придумывается здесь, — она стучит себе по голове, — они воплощают в реальность там.

Эти придурки отвечают за претворение идей в жизнь? Да они даже вести себя не умеют!

У Руфи на столе громоздится огромная стопка папок, и она вынимает из ящиков все больше и больше, кладет их сверху большой кипы. Видимо, решила рассортировать их или заняться весенней уборкой.

— Вот, Хлоя, этого тебе хватит на некоторое время.

— Я должна все это прочитать?

— Нет, сделать копии, — спокойно говорит Руфь.

— Копии чего?

— Этого. — Она указывает на папки.

Всякий, кому предложили бы такую кучу папок, раскрыл бы рот от изумления.

— Понимаю, тебе кажется, что работы слишком много. Не пугайся, ты справишься. У нас отличный копировальный аппарат, очень современный. Я хочу сделать копии всего, чем я здесь занималась. У меня есть план, Хлоя, и это его часть. Протяни руки, я тебя нагружу.

— Ладно, — говорю я, протягивая вперед руки ладонями вверх. Надеюсь, этот копир не такой сложный, как выходит из ее слов.

Руфь передает мне тяжелую стопку папок. На мгновение я теряю равновесие.

— Остальные я занесу в твой закуток. Как сделаешь копии всех листов в папке, приноси их сюда. Как тебе такое задание?

— Отлично! — Не могу же я признаться, что это самое ужасное задание в моей жизни.

— Тогда иди, — говорит Руфь, указывая на дверь.

Я остаюсь на месте, словно тупой и упрямый мул; мне кажется, стоит сделать шаг, и я свалюсь.

— Иди, Хлоя! Ты справишься. Приступай, чтобы поскорее убрать эти папки из моего кабинета. Я и так потратила на тебя большую часть утра.

Наконец я умудряюсь сдвинуться с места и кидаю гору папок на пол в моем закутке. Надо было оставить себе проход. Я начинаю расчищать территорию, но тут выясняется, что руки у меня онемели. Придется посидеть, вытянув их перед собой. Они не сгибаются. Бедняга Барби, она так живет.

Трудно представить, сколько займет копирование этой горы бумаги. По моим прикидкам, целый год. По крайней мере не придется иметь дело с отделом дизайна, пока я не закончу.

Не стоит спешить.

Я работаю здесь всего две недели, но уже осваиваю работу с копиром, самое главное — аккуратно раскладывать стопки оставшихся и уже откопированных документов. Задание не такое плохое, как могло показаться. Я познакомилась со многими интересными людьми, включая Джозефа Паглионе из отдела техобслуживания. Высокий и худой, он вечно завален работой, однако все равно готов прийти на помощь. Сначала я никак не могла справиться с копиром, так что теперь Джо заходит два-три раза в день, чтобы проверить, не застряла ли бумага, и помочь мне заправить новую пачку.

У него две дочки; одна из них мечтает работать здесь, когда вырастет, и папа каждый месяц приносит ей свежий номер. Девочке всего пять, а она уже знает, чего хочет добиться от жизни. Я просто обожаю Джо и даже порой ласково зову его Джои. Он, пожалуй, мой лучший друг здесь.

Как только Джо понял, что я достойна доверия, он решил открыть мне глаза на то, кто такая Руфь. Например, она, по его выражению, не в себе.

Еще я выяснила, что много-много лет назад у Руфь был роман с предыдущим издателем. Поэтому она превратилась из ассистента в координатора отдела развития всего через несколько месяцев после устройства на работу. Но вскоре тот человек покинул журнал, а новый издатель относится к Руфь куда хуже, чем старый, с которым она спала много-много лет назад. С тех пор ее звезда закатилась.

Джо можно спросить про что угодно. Он обожает объяснять, прямо как Руфь. Мне было ужасно интересно, в чем разница между издателем и главным редактором. Мой новый друг немедленно вытащил номер журнала, который всегда носит в заднем кармане, перевернул несколько страниц и показал мне титульные данные. На этой странице перечислены все важные сотрудники и их должности. Как ни странно, Руфь там не оказалось. Вообще поразительно, как много информации можно найти в журнале, если его читать.

Целая страница оказалась посвящена сотрудникам издателя, а другая — сотрудникам главного редактора. Роберт Марроу и его подчиненные отвечают за продажу рекламных мест. Дэниэл Принсли со товарищи отвечают за информационную часть журнала. Слово «редактор» могло бы навести меня на правильную мысль. Руфь совершенно права насчет четкого разделения между редакторами и рекламщиками. У них даже начальство разное. Вроде двух отдельных команд.

Ужасно попасть не в ту команду! Я стала объяснять Джо, что вообще убрала бы подразделения, связанные с продажами, и наплевала на рекламодателей. Джо согласился, что в моем отделе наблюдается некоторый застой, но возразил против увольнения всех занятых продажами. Представляете, реклама приносит в шесть раз больше, чем распространение журнала!.. Значит, отдел развития в самом деле основа компании. Как это я умудрилась сказать такое? Похоже, поговорив со мной, Руфь решила, что я финансовый гений. Неудивительно, что она взяла меня на работу! Зоя снова ошиблась.

Джо однажды слышал слова издателя: мол, такое старье, как Руфь, надо отправлять на свалку истории. По словам моего друга, издателю не нравится, что в последнее время костяк компании слабо помогает отделу продаж. И все же нехорошо называть Руфь старьем. Ей не так уж много лет.

У нас с Джо было много незабываемых моментов. Например, сегодня я нажала один-ноль-ноль вместо один и случайно сделала сто копий листа, на котором было написано одно слово — Руфь. Лично я не взяла бы даже одну копию такой бумажки, но раз меня просили скопировать все, так тому и быть.

Я не против копирования. Только стоит Джо уйти, как копир ломается. Будто чувствует, что хозяин ушел. Я сто раз видела, как Джо вытаскивает зажеванную бумагу. В прошлый раз, когда бумага застряла, мне пришлось ждать его двадцать пять минут. Я не сказала ему, как долго бездельничала. Кажется, надо открыть эту маленькую дверцу… Или эту?.. Странно, ни одна из них не открывается. А, вспомнила! Джо надавливал на них с одной стороны, и они сами открывались. У меня тоже должно получиться. Может, надо не столько надавить, сколько стукнуть? Джо ведь здоровый парень. Пожалуй, стоит пнуть посильнее… Я стучу по дверце, но она все равно не открывается. Что случилось? Почему она меня обижает? Я стучу еще раз. Не потому, что надеюсь открыть, а из чистой ненависти. Хороший способ сказать, как я к ней отношусь.

— Как она жестоко обращается с копиром, а? — звучит мужской голос.

Это тот красивый парень, Стэн. Он появился из ниоткуда вместе с очаровательной блондинкой.

— И поделом! Там застряла бумага, а крышка не открывается, — объясняю я, ударяя проклятую машину еще раз.

— Ты пробовала с ним договориться? Иногда лучше действовать по-хорошему, — сочувственно говорит Стэн.

— Боюсь представить, что она сделала бы с нашим копиром, — замечает блондинка.

— Не могу открыть эту дверцу, — жалуюсь я.

— А ты стукнула по ней с двух сторон? — спрашивает Стэн.

— Вроде да.

— Посмотрим. Начнем с главного. Дадим дверце передохнуть и найдем настоящего виновника.

Мой спаситель обходит копир, вытягивает лоток для бумаги и отдает его блондинке. Та явно польщена. Потом сует руку в образовавшееся отверстие. Начинаю припоминать, Джо так и делал. Стэн вытаскивает скомканный лист бумаги. Блондинка отдает ему лоток, и он ставит его на место.

— Порвешь или просто выкинем? — спрашивает Стэн, показывая бумажку, которая создала мне столько проблем.

— Думаю, можно выкинуть.

— Ты даже ни разу ее не стукнешь?

— Пожалуй, нет.

Он комкает бумажку и бросает плотный шарик в мусорное ведро, стоящее в коридоре. Попал.

Здорово.

— Честное слово, я видела, как Джо открывал одну из этих маленьких дверок, — оправдываюсь я.

— Наверное, он менял тонер, который находится за этой створочкой. — Стэн указывает на третью дверцу, которую, как ни странно, я не заметила, а потому не стучала по ней.

— А, точно.

— Можно внести предложение?

— Давай.

— Никогда не меняй тонер. Мне страшно представить, что из этого выйдет.

— Не беспокойся, не буду, — обещаю я, намекая, что не виновата в случившемся, хотя Стэн явно иного мнения. — Такого мерзкого копира я еще в жизни не видела.

— Да ладно, — вставляет блондинка, глядя прямо на Стэна, — на седьмом этаже машина куда хуже.

По крайней мере она меня понимает.

— Кстати, — продолжает девушка, — мне как раз нужно сделать копию.

— Встретимся позже, — говорит Стэн блондинке, — не забудь отправить файл.

— Невопросстэн, — подтверждает девушка.

— Удачи в работе, — обращается он ко мне. — Я всегда говорил, что когда имеешь дело с копировальной техникой, главное — показать, кто тут главный.

— Спасибостэн, — говорю я ему вслед.

Ну вот, я переняла эту привычку.

Мы остались вдвоем с блондинкой.

— Меня зовут Слоун Вортингтон, — представляется она, протягивая руку. Боже, какая маленькая кисть! Наверное, моя показалась девушке большой и потной. — Ты не возражаешь, если я ненадолго займу копир?

— Вовсе нет. Пользуйся. Все равно мне пора отдохнуть.

— Я ненадолго. Похоже, ты давно тут торчишь, — говорит Слоун, глядя на груды документов.

— Да, до конца мне далеко. У меня на… рабочем месте еще целая тонна.

Не знаю, почему я запнулась перед тем, как сказать «рабочее место». Наверное, мне хотелось назвать мой закуток «кабинетом», но я подумала: вдруг эта девушка как-нибудь зайдет ко мне и увидит все сама?

— А ты, наверное, новый помощник ассистента, — улыбается Слоун с видом знающего человека.

— Меня зовут Хлоя Роуз. — Я стараюсь ответить такой же улыбкой.

— Добро пожаловать, Хлоя. Я редактор отдела красоты. Как справляешься с работой? Не считая маленькой битвы с копиром… Выучила уже, что где находится? По-моему, это несложно. Ты, конечно же, знаешь, что редакторы сидят на седьмом этаже? По крайней мере твой копир порой работает, наш-то всегда сломан.

Девушка очень хороша собой. Она одета совсем не так, как одеваются на нашем этаже. На ней красивые туфли без каблука, которые я всегда мечтала носить — в другой жизни, в которой я буду высокой и стройной блондинкой. Увы, туфли без каблука мне не годятся из-за полных икр, однако я могу восхищаться ими со стороны. Мне нравится в Слоун вообще все. Светлые волосы, подпрыгивающие на плечах при каждом шаге, загорелые ноги, такие гладкие, что можно принять их за протезы… Ни пятнышка, я смотрела на обеих ногах!

Мне рисуется семья Вортингтонов, собравшаяся под белым навесом на заднем дворе летней виллы. Вот Слоун, одетая в сарафанчик от Лили Пулитцер, стоит среди троих светловолосых братьев и двух белоголовых сестричек. Все собрались на веселую вечеринку, где напиваются до бесчувствия и хохочут над забавным происшествием во время прогулки на лодке. Например, над тем, как торчали волосы дяди Холдена, когда он забрался в лодку после падения. А свалился он, поскользнувшись на кожуре лайма… Слоун прерывает крутящийся у меня в голове фильм про ее семью.

— Ты слышала про Кортни? — спрашивает она и тут же добавляет: — Вряд ли, ты ведь тут недавно.

Я забралась на вентиляционный короб и смотрю, как она копирует бумажку, которую принесла с собой. Слоун вносит приятное разнообразие в мою жизнь. День выдался весьма тоскливый, хоть мы и пообщались с Джо. Но, как бы мне ни нравился наш ремонтник, он скучноват. Эта девушка в десять раз интереснее.

Никогда не видела, чтобы с обычным листом бумаги обращались столь бережно. Я целый день готова смотреть на Слоун.

— Развод развод, развод! — щебечет она почти с истеричным восторгом. — Кортни в третий раз разводится, — добавляет моя новая знакомая, поднимая три тонких пальца. Идеальный маникюр, и никакого лака.

— Это ужасно, — говорю я, стараясь не замечать, что собеседница в полном восторге от рассказанной новости.

— Ты знаешь, кто такая Кортни? — спрашивает она, удивляясь, что я не ликую, узнав о третьем неудачном браке Кортни.

— Э, кажется, да, но я могла ее с кем-нибудь спутать.

— Ну, Кортни, ведет рубрику «Не стесняйтесь спросить у Кортни».

— Ах, она, — изображаю я понимание.

— Ты ведь знаешь ее рубрику?

— Разумеется, — снова вру я, понимая, в чем дело. Девица Кортни ведет рубрику в журнале, в котором я теперь работаю. Удивительно, как много информации можно найти в «Причудах». Прямо как в книге.

— Кортни постоянно учит всех жить, строит из себя всезнайку, но мы ждали, что это случится. Она ужасная кокетка, болтунья и шлюха. — Слово «шлюха» блондинка произносит шепотом. Зоя назвала бы Слоун треплом, но по крайней мере она деликатная. Видимо, моя новая знакомая сразу поняла, что я умею хранить тайны, иначе не доверилась бы мне.

— Каждый раз, как ей что-то понадобится, просит таким кокетливым девчачьим голоском, что мне тошно делается. Фу! Собственный карандаш заточить не может. Пару дней назад вызвала парня из техобслуживания, потому что сломала накладной ноготь.

— Она заигрывает с Джо? — Хорошо, что Слоун не видела, как я сидела и ждала Джо в последний раз, когда у меня застряла бумага.

— Кто такой Джо?

— Ты не знаешь? Парень из техобслуживания. Высокий, худой, очень милый. Может починить все, что угодно, — сообщаю я, радуясь, что могу сама о чем-то рассказать.

— Так у того парня есть имя? — Слоун запрокидывает голову и хохочет. Да, именно хохочет.

У меня в голове снова проигрывается фильм «Жизнь Слоун». Героиня одета в блестящее розовое платье и корону королевы выпускного бала. Она приходит домой поздним вечером и звонит в дверь. Дворецкий открывает, и Слоун проходит внутрь под руку с красавчиком голубых кровей. Ее парень кивает дворецкому — «Добрый вечер, Джеймс». Слоун смотрит на него, запрокидывает голову и хохочет: «У Джеймса есть имя? А-ха-ха-ха-хо-хо-ха!»

Меня пробирает дрожь, но тут настоящая Слоун снова заговаривает, и я прихожу в себя.

— Она заигрывает со всеми, с кем имеет дело, включая Принца, — указывает блондинка на потолок, словно речь идет о Боге. Слоун широко улыбается. Наверное, все еще веселится из-за того, что мама Джо умудрилась дать ему имя.

— Кто такой Принц? — спрашиваю я.

— Так мы в шутку зовем Дэниэла Принсли, главного редактора. Кортни флиртует со всеми мужчинами в здании. Ей наплевать, кто они и как выглядят. Кажется, она и правда заигрывала с Томом.

— В смысле, с Джо?

— Ну да. Я ее заставала в самых сомнительных ситуациях. У нее совсем нет гордости. Вот увидишь. Куда ни пойдешь — везде она. Меня от нее тошнит. Я как-то видела, как она заходила в мужской туалет с двумя парнями из отдела писем.

Мне делается совестно, что пару минут назад я с такой легкостью променяла Джо на эту девушку.

— Я знала, что брак у нее не удастся. Не понимаю, как этой маленькой сучке позволили давать людям советы.

Боже мой!

— Представляешь, и такая… гм… редактор отдела психического здоровья! — продолжает Слоун.

Я качаю головой, будто меня это возмущает.

— Конечно, у нее есть какой-то вшивый диплом в области социальной психиатрии, но она отказалась от карьеры по специальности, как только поняла, что бедные несчастные клиенты не сделают ее знаменитой. Из психотерапевта она превратилась в косметолога! Ну, где это слыхано? Утверждает, что это «единственная профессия, в которой она может помочь людям». А потом эта выскочка получает отдел в «Причудах»! И все потому, что каким-то образом окрутила сильных мира сего ресницами из лисьего меха и кривыми имплантатами. — Слово «имплантаты» Слоун тоже произносит шепотом, направив указательные пальцы на собственную грудь. Есть некоторые слова, которые она никак не смеет произнести вслух.

Я немедленно встреваю:

— У нее накладные ресницы из лисьего меха? Какая гадость! — Меня бы приняли с распростертыми объятиями, если бы я все не испортила, сказав: — И все-таки мне жаль, что она разводится.

Я тут же понимаю, что встала на сторону врага, и все из-за привычки говорить «мне очень жаль» по поводу вещей, в которых я совсем не виновата. Например, когда кто-нибудь умирает. Можно подумать, что я его убила, верно?

Слоун бросает на меня косой взгляд. Я стараюсь отвлечь ее от моего несвоевременного сочувствия Кортни, спрыгнув на пол. К сожалению, я слишком тороплюсь и подворачиваю ногу. Ненавижу испытывать сильную боль в присутствии незнакомых людей.

— Ой, Боже мой! Кажется, я сломала ногу и туфлю, — говорю я, отчаянно пытаясь не заплакать.

Короткий взгляд на пол — вот он, мой каблук, лежит на боку. Наверное, разболтался, пока я восемьсот раз пинала копир.

Нельзя же ходить в одной туфле. Что делать?

Слоун сцепляет руки. Похоже, она человек эмоциональный и уже простила мне сочувствие Кортни.

— Пойду принесу тебе льда. Оставайся здесь. Какой ужас!

Она беспокоится за меня, но я покрутила стопой, и мне стало лучше.

— Нет-нет, не стоит. Со мной все в порядке, — отважно говорю я.

— Вот твой каблук. — Слоун наклоняется, поднимает его и вертит в руках, держа очень осторожно. Наверное, эта девушка никогда ничего не проливает на себя. — Красивые туфли, — говорит она, поднося каблук к остаткам туфли, чтобы посмотреть, как они смотрятся вместе.

— Правда? — Мне стыдно признаться, как много значит для меня ее мнение. Эта девушка разбирается в туфлях.

— Порой мне кажется, что я единственная в этом здании, кто отказывается ходить на каблуках, но у этих отличная высота. Очень милые. Мне ужасно нравятся, — говорит моя новая знакомая то ли мне, то ли сама себе.

Неужели она считает это каблуками?

Слоун улыбается, глядя на туфли, потом переводит взгляд на меня. Теперь я нравлюсь ей куда больше.

— Чьи?

— Честно говоря, даже не помню, как их покупала. — Я снимаю одну из туфель и заглядываю внутрь. — От Джил Сандер.

Слоун всем своим видом выражает одобрение и оглядывает меня еще раз — с головы до ног. Она явно задумалась. Мне очень хочется сказать: «Это ерунда! Видела бы ты туфли, которые я хорошо помню!.. А эти валялись в самом дальнем углу платяного шкафа. Я их даже не признала».

— Приятно было познакомиться, Хлоя. Ты правда не сильно пострадала? Может, принести какого-нибудь клея для каблука? — Она практически готова мне служить.

— Нет, спасибо, не стоит.

Как только Слоун уходит, я открываю журнал и начинаю искать раздел Кортни. Вот он! Ярко-розовая шапка гласит:

Мы с Зоей смотрим телеканал, посвященный домашнему хозяйству. С тех пор как я устроилась в «Причуды», мы увлеклись кулинарией. Зоя считает, что мне нужно хобби, отвлекающее меня от мыслей о Руфь, а я считаю, что Зое нужно хобби, отвлекающее ее от Руфь.

Я повторяю вслед за шеф-поваром, какие продукты нужны для сытного пирога с курицей, а Зоя записывает. Ей нравится, когда я диктую. Пока мы ничего не приготовили, зато записали массу рецептов. «Ежедневный шеф-повар» — наша любимая передача. Мы обе купили себе фирменные фартуки. Зоин ужасно красивый, с оборками. После каждого шоу у нас так разыгрывается аппетит, что мы заказываем еду на дом.

Строго говоря, нам следовало бы собирать вещи, но мы так устали, а по телевизору передают массу отличных рецептов…

Книга Майкла имеет огромный успех. Теперь его все время показывают по телевизору, и он снял им с Зоей прекрасную квартиру в центре, на верхнем этаже. Мне не терпится ее увидеть. С одной стороны, я надеюсь, что она будет просторной и светлой, в престижном районе, а с другой — что ее наводняют огромные тараканы, от которых невозможно избавиться. Не могу представить, как я обойдусь без Зои. Ненавижу жить одна. Оставлю-ка я себе ее фартук.

Мне бы использовать такой хороший повод и удариться в загул, жить, будто каждая минута может оказаться последней. Беда в том, что я так не умею. Я никогда не впадала даже в легкую депрессию, не то что в черное отчаяние. Я никогда не делаю ничего вредного для здоровья. Всегда хотелось — и всякий раз что-нибудь мешает. Стоит мне решить, что теперь-то я уж точно пойду вразнос, как произойдет приятный сюрприз, скажем, мне приснится, будто я получила чек на 81 тысячу долларов, и хорошее настроение возвращается. Я хочу хотя бы раз напиться до бесчувствия и отрубиться на диване, вцепившись в собственные волосы в отчаянной попытке удержать остатки крыши. Неужели я многого прошу?

Пожалуй, стоит прямо сейчас распланировать мое первое безумное приключение. Скоро у меня день рождения, и это прекрасный повод изменить свою жизнь. Начнем с вечеринки.

Я приглашу всех своих знакомых. Посмотрим… Шерил? Она живет в Лос-Анджелесе и вряд ли до меня доберется. Можно бы позвать Джен, но она увлечена своими встречами «Анонимных алкоголиков», откажется пить и испортит весь вечер. Есть Райза, однако она мне не очень нравится с тех пор, как стала лучшей подругой Энди. Они превратились в одну противную девчонку вместо двух, которых я некогда любила. Пригласить Алексис? Она не попросила меня быть подружкой невесты, а ведь я считала себя одной из ее лучших друзей. Понятно, у нее пять сестер, но лучше я еще немного пообижаюсь. Кроме того, она вряд ли захочет веселиться до упаду; Алексис замужем, и пять скучных сестер — ее единственные подруги.

Куда делись все мои друзья? Последние несколько месяцев я только и делала, что работала и спала. На остальное не было времени. Даже на походы по магазинам. Ну, положим, тут я привираю. Каждая получка моментально улетала, начиная с первой недели работы в журнале. Мне хотелось себя подбодрить. А на общение времени не хватает. Между концом рабочего дня и началом следующего я просто существую. Казалось бы, можно подружиться с кем-нибудь в офисе, но я чувствую себя как новенькая, которая пришла в середине года и случайно начала общаться с самой непопулярной девочкой во всей школе — Руфь.

Посмотрев телевизор, мы с Зоей занялись наконец сборами. Дело не идет на лад. Стоит мне положить что-нибудь в коробку, как сестра немедленно это вытаскивает. Видимо, я не умею собираться. Я пытаюсь помочь ей, сортируя вещи по цвету, но Зоя признает только сортировку по категории. Не в силах понять, как это, я начинаю думать про вечеринку и звоню Джен.

— Привет. Слушай, я решила не устраивать вечеринку.

— Ладно.

— Я хочу сказать, что совсем уж решила устроить, а потом передумала. Впрочем, еще не поздно.

— Ты помнишь, что я не пью?

— Конечно. Надеюсь, что в пылу разгула и веселья никто не заметит.

— А кого ты пригласила? Каких-нибудь симпатичных ребят?

— Ну, пока что я никого официально не приглашала, и с ходу никто не приходит в голову… Стой-ка, вспомнила! Айден! Как я раньше про него не подумала? Он очень милый, и у него никого нет, верно?

— Айден? Какой Айден?

— Не знаю его фамилию. Мы встретились пару месяцев назад. Ты полвечера сидела у него на коленях… а может, сидела я, не помню. Кому-то из нас он понравился. Неужели забыла? Мы еще обменялись номерами телефонов.

— Ах, тот Айден!

— Почему ты удивилась?

— Потому что тот Айден в реанимации.

— Как? Кто тебе сказал? Мы видели его несколько недель назад. Он выглядел совершенно здоровым, и если я не путаю, веселился как ненормальный.

— Правильно. На следующий день мне позвонил его сосед по комнате и сказал, что Айден в наркотической коме. Сосед нашел мой телефон и решил, что я его близкий друг, — немного грустно говорит Джен.

— Боже мой! Никто из моих знакомых не впадал в катакомбу. Это серьезно? — спрашиваю я, мысленно вычеркивая Айдена из списка приглашенных. Знаю ли я хотя бы еще одного симпатичного парня?

— Конечно, серьезно! Кома — худшее, что может случиться с человеком. Все равно что тебя сбивает машина.

— Он будет жить? Люди выживают после катакомб?

— Бывает, но это очень опасно. И правильно говорить «кома», а не «катакомба». В катакомбах прячутся партизаны. В принципе он мог притворяться. Родители вроде хотели отправить его лечиться от наркозависимости, и он согласился, а потом решил гульнуть напоследок и попал сама знаешь куда, по крайней мере мне так сказали.

— Ужас!

— Да. Милый парень, — сочувственно вздыхает Джен.

— Очень симпатичный, — добавляю я.

— Ничего не попишешь, — говорим мы хором.

— Раз так, надо устроить менее веселый праздник. Например, в честь моего дня рождения и одновременно с пожеланием здоровья Айдену.

— Не бери в голову.

Увы, я только об Айдене и могу думать. Более того, мне кажется, я в него влюбляюсь. Вдруг он умрет? Я этого не переживу.

— Зачем портить себе вечер, посвящая его человеку, который даже не узнает об этом? — спрашивает Джен.

Не очень-то добрые слова. Мне в голову закрадывается подозрение, что ее не волнует Айден, находящийся в коме. И все же подруга права. Я хватаюсь за соломинку, потому что мысль о вечеринке без единого симпатичного парня меня ужасает.

— Послушай, пригласи кого-нибудь с работы! Я позову своих, Райзу и Энди, придет твоя сестра и Майкл с друзьями, вот и вечеринка.

— Я передумала. Не хочу вечеринку.

— Поздно. Я уже мысленно подбираю музыку.

Боже мой!

— Передумала! Ты даже не пьешь. А в трезвом виде отказываешься танцевать, к тому же я на самом деле не хотела никакой вечеринки. Просто я расстроилась из-за переезда Зои, я даже не могу помочь ей собраться, потому что не умею сортировать вещи по категориям.

— Она собирается по категориям?

— Господи, она всегда делает слишком сложные вещи!.. Давай лучше выберем вечер и отправимся веселиться, пока мне тридцать не стукнуло.

— Тебе исполнится двадцать восемь.

— В этом году — двадцать восемь. Остается два года, чтобы хотя бы разок повеселиться. Обещай, что дотащишь меня домой, если я напьюсь и усну, так ни с кем и не познакомившись.

— Я не хочу быть побуждающим элементом, если ты собираешься напиться.

— Правда?

— Правда.

— Ты не хочешь побуждать меня напиться? Это выражение ты на своих встречах выучила или всю жизнь его использовала, а я и не замечала?

— Зря ты шутишь начет моей зависимости.

— Умоляю тебя, не придуривайся. И долго ты собираешься ходить к алкоголикам? Ты завела там друзей?

— Ну, мне нравятся миссис Гринли и ее внук. У миссис Гринли самый длинный рыжий парик, какой я только видела, до самого пояса. Стоит ей почесать его, и он начинает ездить по голове, а внук отворачивается и хохочет. Меня бесит, когда он смеется над ее париком.

— Значит, он тоже побуждающий элемент?

— Почему?

— Потому что смеется у нее за спиной вместо того, чтобы сказать ей, что парик ерзает. Значит, он побуждает парик ерзать.

— Никогда не думала об этом с такой точки зрения. Еще у миссис Гринли проблемы с деснами. Кажется, они никак не прикрепляются к зубам. Между зубами и деснами большой промежуток, будто зубы висят в воздухе.

— Наверное, у нее вставные челюсти?

— Может быть. А еще она курит и поэтому держит обе руки во рту. Левой рукой массирует десны, а правой курит. Я всегда боюсь, что она перепутает руки и загорится.

— Неужели миссис Гринли курит? Не могу представить. Рыжие редко курят.

— Я же говорю, она носит парик.

— А, да, забыла. А что у нее за внук?

— Очень симпатичный. Его зовут Коул. Ему шестнадцать или семнадцать, он носит светлые дреды, у него прекрасная кожа, а сложен он и того лучше.

— Джен, ты же сказала, ему шестнадцать или семнадцать…

— Знаю, но он такой симпатичный…

— Я тоже хочу с ним познакомиться. У меня никогда не было приятеля с дре… с дредами. Поэтому мне так трудно выговорить это слово.

— Приходи на наши встречи и познакомишься с массой интересных людей.

— Нет, спасибо. А с кем ты еще общаешься?

— В основном с семейством Гринли, но и от них стараюсь держаться подальше: они часто ссорятся.

— Почему?

— Коул постоянно уговаривает бабушку ходить на встречи дьяволопоклонников по вторникам, а она отказывается, поскольку уверена, что поклонение дьяволу до добра не доведет.

— Так и сказала? Поклонение дьяволу до добра не доведет?

— Угу.

— А к чему оно приведет? К курению?

— Понятия не имею, что она думает. С ними что-то не так. Признаюсь честно, иногда они держатся за руки.

— Зря ты мне это сказала.

— Прости. Надеюсь, я не испортила хорошее впечатление, которое старалась произвести.

— Неужели дьявол на самом деле показывается на этих встречах по вторникам, или кто-то его изображает?

— Хлоя, дьявола не существует. И вообще, с какой стати ты настолько заинтересовалась «Анонимными алкоголиками»?

— Мне скучно, и я пытаюсь представить, что я алкоголичка. С кем ты еще общаешься?

— Есть одна парочка… Они постоянно занимаются сексом. На каждую встречу приходят в одинаковых футболках, спереди написано «Ты дополняешь», а сзади «Меня». Они непрерывно целуются. Правда, непрерывно. А им под пятьдесят. Руководитель нашей группы полагает, что они чувствуют себя уязвимыми в обществе и, если перестанут заниматься любовью, отправятся выпивать.

— Неужели на ваших встречах подают спиртное?

— На встречах — нет. Но они могут сломаться и отправиться в бар после.

— Ты смеешься? Как можно отправиться в бар после? Разве это не рискованно? Вдруг их кто-нибудь заметит?

— У нас все не так устроено. Каждый сам за себя отвечает.

— А ты?

— Что я?

— Отправляешься выпивать после встреч?

— Конечно, нет! Я никогда особо не любила алкоголь. И чего их постоянно тянет напиться?

— Потому что они алкоголики! Не могут с собой справиться. Это и означает слово «голик». Ты слушаешь, что говорят на ваших встречах?

— Вообще-то нет. Я чувствую себя не в своей тарелке.

— Господи, перестань ты вступать в разные общества!.. Помнишь, как ты вступила в общество худеющих, а глава вашей группы сказал, что тебе надо набрать пять фунтов. Тебя еще заставили сидеть в последнем ряду.

— Да, получилось неудобно.

— Неудобно? Джен, ты ходишь на встречи «Анонимных алкоголиков», хотя почти никогда не пьешь!.. Что с тобой? Как ты можешь заниматься такой ерундой?

— Да ты сама считаешь, что я много пью! Ты сказала мне об этом, когда я упала со сцены в Лиллипад-Лонж. Мне и в голову не приходит выпить, если я не испытываю жажду, но в моем мозгу постоянно звучит твой голос: «Джен, тебе не стоит пить».

— Никогда такого не говорила.

— Говорила!

— Нет. Я сказала: «Тебе не стоит плясать».Ты выглядела очень глупо, и я была рада, когда ты свалилась.

— Ты сказала, что мне не стоит пить. Я отлично помню.

— А хотела сказать — плясать. Я тогда много выпила… Однако я никогда не стала бы сидеть в комнате, полной алкоголиков.

— И я больше не стану.

— Отлично, я очень рада.

— Я тоже.

— Значит, теперь по четвергам ты свободна?

— Да, наверное.

— Давай будем по четвергам напиваться?

— Лучше не надо.

— И то верно. Меня вечно мутит, если я напиваюсь посреди рабочей недели.

— И меня.

— Может, устроим в четверг что-нибудь другое?

— Что-нибудь безумное?

— Ну-ка… я почти придумала…

— Что?

— Пока ничего. А ты?

— И я не придумала.

Я просыпаюсь в субботу утром и вижу, что Зоя уехала. Она оставила мне письмо на тридцати пяти страницах про то, как не хотела меня будить и решила заняться переездом. Я осматриваю квартиру. Все ее вещи исчезли, только один носочек валяется рядом с кроватью. Не могу смотреть на него без слез. Он похож на пинетку. И ему так одиноко.

— Ну вот, вдвоем мы с тобой остались, пинеточка, — говорю я. Самое время начать беседовать самой с собой.

В воскресенье утром звонит мама; я притворяюсь, что не слышу. Она слишком похожа на Зою, слишком бодрая, того и гляди, вытащит меня из состояния, которое запросто может перейти в изрядную депрессию.

Телефон звонит опять, и я обдумываю, не снять ли трубку и сразу ее повесить, как Али. Увы, я так не могу. Приходится, как обычно, ответить на звонок.

— Алло?

— Как поживает любительница вечеринок? — спрашивает Джен ехидным голосом. — Придумала нам развлечение на вечер четверга?

— Нет. Более того, я решила никогда больше в городе не развлекаться, там нет ничего интересного. Пора внести в жизнь что-нибудь новое. Лучше поехать кататься на горных лыжах или заняться альпинизмом, а потом веселиться в баре с новыми друзьями — альпинистами и горнолыжниками.

— Хлоя, ты же боишься высоты.

— Правда, зато как здорово будет познакомиться на снежных склонах или на вершине с новыми людьми. Едва познакомимся, выяснится, что мы говорим на разных языках. Тем не менее, поскольку все мы полиглоты, немедленно примемся болтать, строя мосты между нашими далекими и интересными культурами.

— Здорово, а я почти забыла, что ты полиглот. Наверное, ты имеешь в виду диалог на испанском, который выучила в седьмом классе? Если один из твоих друзей спросит тебя о чем-нибудь по-немецки, ты мгновенно ответишь «А донде вас Томас? Йо бой а ла офисина де ла принсипаль».

Кажется, Джен думает, что я шучу. А я совершенно серьезна.

— Между прочим, я знаю куда больше испанских слов, чем обычно показываю на вечеринках. Просто строчка про Томаса ко мне намертво привязалась. Но ты права. Я вряд ли смогу поддержать разговор. Поэтому у меня и нет друзей из других стран, и я не езжу в горы. Надо преодолеть языковой барьер. Фраза «Куда ты идешь, Томас? Я иду к директору» не поможет мне достичь поставленных целей.

— Хлоя, почему ты вдруг решила отправиться туда, куда не хочешь, чтобы наслаждаться там тем, чего не любишь?

— Потому что я должна быть такой — активной беззаботной альпинисткой, которая катается на лыжах и допоздна засиживается в компании, болтая на иностранных языках. С тех пор как я вышла на работу, я каждый день ложусь в десять тридцать! Раньше в это время я только выходила из дома!

— Неправда! Ты даже в колледже не засиживалась допоздна. Ты уверяла, что веселишься ночь напролет, а потом уставала и начинала раздражаться на всех около… хм… дай-ка вспомню… десяти тридцати!

Верно. Никогда не была совой.

— Да что со мной такое? — спрашиваю я то ли себя, то ли Джен.

— Ничего! Кроме того, ты и так ведешь активный образ жизни. Например, играешь в теннис.

— Терпеть не могу теннис. Я занимаюсь им только потому, что мне нравится инструктор.

— Ты бегаешь.

— Нет. Я бегаю трусцой медленнее, чем большинство людей ходит, и ненавижу это занятие. Я начала бегать только потому, что мне очень понравились спортивные костюмы «джуси» — они были таких красивых цветов. Кстати, могу отдать их тебе.

— Ты ходишь в спортзал. — Она хватается за последнюю соломинку.

— Честно говоря, я не была там три месяца. Я считаю, что я в прекрасной форме, если показываюсь там раз в месяц. Это не тренировки, а сплошное притворство.

— Ты катаешься на коньках.

— Не-а.

— У тебя ведь есть коньки!

— Ага.

— Ты любишь украшать квартиру!

— Зря ты заговорила об этом именно сейчас, когда я огорчаюсь из-за недостаточной своей активности. Я же не высмеиваю тебя из-за того, что ты притворяешься алкоголиком.

— Что общего у алкоголицизма и украшения квартиры?

Поразительно, столько ходить на собрания и не научиться правильно произносить слово «алкоголизм»!

— Это очень тупые хобби, — поясняю я.

— Ты любишь читать! — продолжает Джен, не обращая внимания на мои нападки.

— Предпочитаю телевизор.

— Ладно, Хлоя. Сдаюсь. Ты любишь покупать вещи. Я добралась до сути. Вот твой главный интерес в жизни. Мне жаль, что ты не профессиональный спортсмен и не исследователь диких земель, но так уж оно есть. Ты любишь покупать одежду и подушки. Зачем тебе притворяться, что ты — это не ты, и пытаться любить вещи, которые тебе не нравятся, особенно в день рождения?

— Ты забыла про обувь…

— Обувь?

— Кроме подушек и одежды, я люблю покупать обувь.

— Точно, обувь тоже. Хлоя, ты огорчена: работа не такая, как мечталось, сестра переезжает… Тебе хочется устроить веселый день рождения, но ничто особенно не радует. Не ухудшай ситуацию. Давай прошвырнемся по магазинам!

— Сейчас? Я только что встала. За кого ты меня принимаешь? За ненасытную тряпичницу, которую может развеселить только покупка бессмысленных, ненужных вещей?

— Именно. Ты очень точно себя описала. Хорошо, что Зоя переезжает, надеюсь, будешь поменьше думать. И куда ты хочешь пойти? В «Барниз»?

— Нет, для «Барниз» не то настроение. Я там едва не купила еще один маленький кожаный кошелек с вышитыми человечками, поэтому стараюсь держаться подальше от той части города.

— Неужели тебе захотелось еще один такой кошелек? Они же не открываются до конца.

— Зато симпатичные, и среди них нет совсем одинаковых. Но не беспокойся об этом. Мою кредитку не приняли; в итоге я купила цепочку для ключей ручной работы, на которую невозможно повесить ключи, и заплатила за нее наличными.

— Значит, «Барниз» исключаем. Как насчет «Бергдорфа»? Давай сделаем макияж.

— Не могу.

— Почему?!

Терпение у Джен на исходе, однако сейчас макияж мне действительно противопоказан. Я слишком бледная. Стоит мне сделать макияж, когда я бледновата, и я накуплю косметики, которая мне не подходит.

— Потому что я сегодня бледновата и не хочу вернуться домой с полной сумкой косметики, которая будет придавать мне больной вид, когда восстановится нормальный цвет лица.

Джен понимает и не пытается спорить, но сдаваться не собирается.

— Тогда я, пожалуй, сама пройдусь по магазинам. Не знаю, куда и пойти. Может, в «Бенделз» или «Клаб Монако». Очень милые вещи я видела в витрине «Калипсо»… да и в «Прада»…

— Когда ты собираешься выходить?

Все кончено. «Прада» меня подкосила.

— Заехать за тобой через час?

— Ладно.

Я ощущаю прилив адреналина. Выставленная в витрине «Прада» маленькая оранжево-розовая сумочка с замшевыми ручками и двумя рядами бахромы на две ночи лишила меня сна.

— Знаешь, я даже немного расстроилась, — говорит Джен.

— Почему это?

— Я ведь на мгновение поверила, что у тебя и правда эмоциональный кризис.

Ровно через час я выхожу на улицу, вижу в такси Джен, и мне делается в сто раз лучше. Кажется, это называется шопинг-терапия. Мне не хочется ничего менять в своей жизни. Она прекрасна!

Открываю дверь «Бендельз», и щеки начинают гореть. Так у меня всегда, если я долго не захожу в какой-нибудь магазин. А когда кровь приливает к лицу, в голове начинают всплывать странные картинки. Например, однажды я видела, как в моем шкафу одна туфля стукнула другую.

Я смотрю на себя в очках «Пилот», пытаясь припомнить, почему это одна туфля колотила другую. И тут вижу: Джен меряет шляпку. Завораживающее зрелище, ведь очень может быть, что она ее купит. Я никогда не носила шляпки, если не считать нелепой штуковины от дождя, и ту меня чуть ли не силой заставляли надеть. А Джен постоянно носит шляпки, даже в помещении. Я бы не смогла спокойно сидеть, когда у меня на голове что-то надето, и притворяться, будто ничего смешного не происходит.

Джен может запросто носить шляпки, потому что не обращает внимания на собственную голову — на волосы и прочее. Все смотрят только на ее совершенное тело. От шеи и выше она обыкновенная улыбчивая девушка с веснушками, но если перевести взгляд ниже, начинается настоящая порнография. У нее огромная грудь, тонюсенькая талия, а бедер нет совсем. Совсем. Говорю же, совершенное тело.

Надо купить эти очки для мамы. Они совсем не в моем стиле.

Мы с Джен посещаем еще ряд магазинов, и, сделав еще несколько покупок, я неожиданно вспоминаю, что у меня совсем нет новых лифчиков и трусов.

Мы заходим в мой любимый магазин нижнего белья. Джен ставит наши сумки с покупками за стулом в уголке рядом с примерочными, берет журнал из кучи на полу и начинает читать. Здесь ужасно жарко. Джен расстегивает кофту и громко осведомляется в пустоту (продавец, похоже, прячется за прилавком), не сломался ли кондиционер.

— Нет, он работает, — отвечает невидимая продавщица, делая вид, что температура вполне комфортная. Когда она выходит из-за прилавка, оказывается, что она вовсе не пряталась от нас. Просто она очень низенькая, наверное, четыре фута девять дюймов, если не считать высокой прически. Я впервые ее здесь вижу, наверное, недавно устроилась. Надо же, на ней розовые мохнатые тапочки. У меня были такие же.

Возраст невысоких людей угадать нелегко, но я дала бы ей шестьдесят или семьдесят. У меня возникает чувство, будто мы зашли к ней в дом без приглашения. Очень непрофессиональная внешность.

— Здесь нет кондиционера? — спрашивает Джен, однако на сей раз продавщица притворяется, что не расслышала. Ей надоело отвечать на вопросы. Стоит себе на месте, промокая шею старым куском салфетки.

Через некоторое время продавщица подходит к Джен.

— Именно с приливов все и начинается. Наверное, у тебя климакс. Добро пожаловать в наши ряды.

Джен обеспокоенно смотрит на меня, но я качаю головой и шепчу:

— Не бери в голову.

— Все может быть, — еще взволнованнее отвечает Джен. — Случаются самые неожиданные вещи, а пожилые люди очень мудрые.

— Верно, но эта женщина пришла сегодня на работу в тапочках.

— И что? Какое это имеет отношение к тому, что у меня менопауза?

— Да она спятила.

Джен возвращается к журналу, а я начинаю оглядываться по сторонам. Надо же, здесь уже выставили милые красные стринги и кружевные лифчики ко Дню святого Валентина. Я быстро выбираю несколько вещей и направляюсь в примерочную. Спрашиваю Джен, не хочет ли она что-нибудь померить. Покачав головой, подруга продолжает читать.

— Тебе ничего не нужно? — спрашиваю я.

— Не знаю. Я ношу только спортивные лифчики, а нормального белья здесь нет.

— Что значит «нормального»?

— Белого.

— Ты носишь белое белье?

— Угу.

— Надо же. Никогда не замечала.

— Я не играю в эти глупые игры! — Джен встает со стула, чтобы показать мне, почему не относится к белью серьезно. Взяв премилый комплект ко Дню святого Валентина, она начинает размахивать им. — Всегда удивлялась, кто покупает такие вещи?

Я отнимаю у нее комплект и иду в примерочную, однако даже не пробую что-нибудь надеть. У моей соседки по комнате появились папиломы после того, как она померила пару трусов в магазине. Сначала я решила, что она заразилась от своего парня, но он изучал медицину и объяснил нам: почти наверняка, с точностью в девяносто девять процентов, моя соседка заразилась от пары трусов, хоть и надевала их поверх собственного белья. Осторожность никогда не помешает.

Я беру черно-зеленый кружевной лифчик с вышитыми бутонами роз на бретельках и пытаюсь представить, как он будет на мне сидеть. Как ни странно, на нем нет этикетки. Я даже не уверена, настоящий ли он. И застежки нет.

Интересно, как его снимать… и, между прочим, надевать? Зато красиво. Похоже, он моего размера… или вроде того. Стоит взять. Если не подойдет мне, отдам его… э-э… Зоя такое не наденет, верно?

Придумала! Я могу украсить им шкаф! Я давно собиралась повесить все ненужное белье на изящные крючки и оживить стены в шкафу. Отличные вещи я принесла в примерочную. Мой шкаф будет выглядеть великолепно. Надеюсь, они все мне не подойдут!

Я думала, в магазине только мы с Джен, но тут вдруг из соседней кабины доносится женский голос:

— Простите, мисс, мне кажется, вы дали мне какой-то неправильный утягивающий пояс. Я выгляжу в нем бледновато.

Я слышу, как Джен тихонько фыркает, пытаясь не рассмеяться. Продавщица медленно ковыляет к примерочной. Похоже, она делает тысячу невероятно маленьких шажков, чтобы отложить неизбежный разговор с покупателем, затем, видимо, наверстывая упущенное время, резко и без предупреждения отдергивает занавеску.

— Снимите этот пояс, пока не потеряли сознание, — говорит продавщица и задергивает занавеску.

Занавеска гремит железными кольцами, и сердце у меня уходит в пятки. Некоторым наплевать, если продавец заглядывает к ним, когда они стоят в нижнем белье в неоновом свете. Я придерживаю свою занавеску рукой — на случай, если женщина решит заглянуть и ко мне. Не стоит ей видеть, что я полностью одета.

— Что-то здесь не так. Я всегда беру средний размер утягивающего белья, — продолжает покупательница, обращаясь то ли к самой себе, то ли к продавщице, которая не собирается возвращаться к разрешенной проблеме, тем более что долгий путь к прилавку уже начался.

Голос за занавеской мне знаком.

— А у вас нет чего-нибудь острого? — снова говорит она, не догадываясь, что слышим ее только мы с Джен.

— Ронда, это ты? — спрашиваю я, высовывая голову из-за занавески.

— Я, — отвечает та, не показываясь.

— Привет! Это я, Хлоя Роуз. В соседней кабине. Что случилось с поясом?

— Серьезный вопрос. Увы, ответить на него некому.

— Продавщица, наверное, занята у кассы. Может, я помогу?

— Если ты хочешь помочь, дай мне имя хирурга, который удаляет бедра, — говорит она, выныривая из-за занавески.

— А такое возможно?

— Я пошутила, Хлоя.

— В поясах все начинают шутить, верно, Джен? — говорю я, желая утешить Ронду. Та удивленно смотрит на меня. Ох, я же не познакомила ее со своей подругой. А Джен тем временем сидит на стуле рядом с примерочными кабинами и наблюдает за переговорами двух голов. Я представляю их друг другу, и Ронда немедленно спрашивает новую знакомую:

— Это твое настоящее тело, или у меня снова галлюцинации?

Я объясняю подруге, что речь идет о ее мальчишеском теле с огромным бюстом и длинными ногами. Джен удивленно себя оглядывает, словно видит в первый раз.

— У тебя не галлюцинации, она такой родилась, — сообщаю я Ронде.

— Такой родилась? — переспрашивает моя подруга.

— Я говорю тебе одно и то же с первого дня знакомства. Бог прикрепил твои бедра к телу не так, как у всех нас. Он ошибся.

— Именно, — соглашается Ронда. — К каждому из бедер должен быть прикреплен шар жира, так уж мы устроены. Иначе другие женщины будут считать, что тебя неправильно склеили, и потому избегать.

Ронда выходит из примерочной, чтобы продолжить разговор, обмахиваясь картонкой из упаковки пояса. На ней все еще надет пояс вместе с самым маленьким лифчиком на свете, а я по-прежнему прячусь за занавеской, высовывая только голову.

В отличие от Ронды я бы скорее растаяла или задохнулась, чем вышла в таком виде развлекать коллегу и девушку без бедер.

— Если эта женщина ожидает, что я сниму пояс без помощи ножниц, она глубоко заблуждается. Стоит мне начать потеть… Не думаю, что долго протяну в этой штуке. У меня нарушено кровообращение мозга. Посмотрите на мое лицо, оно совсем побелело.

Ронда бросает взгляд на свое отражение в зеркале.

— Видишь это тело? Не верится, правда? А верить стоит. У женщин должен быть избыток веса в области бедер. Иначе нам будет не о чем говорить и незачем покупать специальное утягивающее белье.

Мне не случалось видеть тела, как у Ронды. Я не нахожу слов. Такое впечатление, что ее склеили из двух разных людей. Выше талии она очень худая, но, стыдно признаться, более чем забавная от пояса и ниже. Как я раньше не замечала?

Появляется продавщица с другим поясом.

— Померьте этот. Самый ходовой товар.

Ронда скрывается в примерочной, а Джен шепчет мне:

— Она мне нравится. Такая смешная.

Я киваю и начинаю собирать вещи, которые решила купить.

— Как прекрасно дышать! — кричит Ронда через несколько минут. — Я возьму два таких.

Продавщица забирает у нее новый пояс и снова отправляется в долгий путь к кассе, которая находится в целых десяти шагах от примерочной.

— А я беру эти вещи, — сообщаю я.

Продавщица не обращает на меня внимания. Она не собирается заниматься сразу двумя клиентками в такую ужасную жару.

В конце концов мы втроем выходим из магазина и отправляемся дальше. Снаружи довольно холодно, особенно по сравнению с пеклом в магазине белья; дружно принимаем решение поесть вместо того, чтобы бродить по улицам.

Мы заходим в ресторан рядом с кондитерской «Дилан». Ронда заказывает маленький салат с морковным соусом, я делю с Джен чизбургер и жареную картошку, а потом каждая из нас съедает по мороженому с сиропом. Покончив с этим, отправляемся в соседний магазин, чтобы купить «Скиттлз».

Глядя, как мы с Джен наполняем корзинки всеми шестнадцатью цветами «Скиттлз», Ронда спрашивает, всегда ли мы так едим или сегодня нас ждет казнь на электрическом стуле. Мы смеемся, но Джен неожиданно бросает взгляд на часы и делается серьезной.

— Мне пора домой.

— Как? Зачем? Только я почувствовала себя почти как раньше. Сегодня воскресенье и почти мой день рождения, и я не хочу возвращаться домой, где больше не живет Зоя, — уговариваю я подругу. Та молча вытаскивает из моей корзины конфеты.

— Ладно. Вы с Рондой можете отправиться ко мне.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, бросая конфеты обратно в корзину.

— Почему ты не хочешь пойти ко мне? — интересуется Джен, а Ронда поздравляет меня с днем рождения.

— Потому что твоя квартира напоминает мне про Айдена, и оставь мои конфеты в покое.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Забудь про Айдена. Ты взяла слишком много конфет для одного человека.

— Я не могу забыть про него. Он не идет у меня из головы, а конфет ты взяла ровно столько же.

— Я кладу их на место, и ты тоже положи. Нам пора. Мне надоело здесь торчать. — Джен кладет наши корзины на полку, до которой я не могу дотянуться.

— Кто такой Айден? — спрашивает Ронда.

— Один лжец-алкоголик, в которого Хлоя почему-то решила влюбиться.

— Звучит очаровательно.

— Он сам очаровательный, — возражаю я.

— Вдруг Айден уже умер!

— Вот и будь к нему подобрее!.. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь так неожиданно уходил из магазина. Не знай я ее лучше, решила бы, что Джен что-нибудь украла, — говорю я Ронде так, чтобы моя подруга слышала.

— Очень смешно. Вот доберемся до моей квартиры, и я ему позвоню, — отвечает та.

— Правда?

— Конечно, нет, — отвечает Джен таким тоном, будто я могла бы и догадаться.

Идти с ней в одном темпе невозможно; мы с Рондой сдаемся и постепенно отстаем.

— С днем рождения, — еще раз говорит Ронда.

— Спасибо. Дата не очень круглая, но я все равно решила пережить кризис.

— Значит, тебе даже тридцать не стукнуло?

— Еще нет, но скоро стукнет.

— «Скоро» — недостаточная причина для кризиса. Интересно, а что за кризис у тебя?

— Кризис недостаточной активности и нелюбви к приключениям. Я его почти пережила.

— А каких приключений тебе не хватает?

— Занятий альпинизмом вместе с людьми из других стран, знающими много языков.

— Понятное дело.

— Ничего не понятное. Я боюсь гор.

— Попробуй что-нибудь другое. Ты не думала заняться пилатесом?

— Не могу.

— Почему? Боишься лежать на полу?

— Нет, просто не получается. Особенно дыхание.

— Ты не умеешь дышать? Даже я умею!

— Дышать я могу, а дышать и делать упражнения — нет.

— Тогда не надо.

— Что не надо?

— Не надо делать то, что мешает дышать. Смирись со своими ограничениями и живи себе дальше. Поверь, я всякого повидала в жизни, и вот тебе первое правило — никогда не делай того, что может тебя убить.

Мне кажется, что с плеч свалилась огромная тяжесть. Похоже, Ронда исцелила меня.

Обожаю наблюдать за выражением лиц людей, впервые приходящих в квартиру Джен. Большинство теряют дар речи, потому что она похожа на дорогой бордель. Моя подруга обожает розовый цвет.

Все комнаты забиты кружевными девчачьими вещичками, и пахнет там сладкими духами. Джен украшает кресла и диваны большими брошами с эмалью и стразами. Кто еще способен на такое? Все мягкие шляпки разложены по квартире, а со стеклянных абажуров свисают шифоновые шарфы. Любопытная мысль: квартира Джен — полная противоположность ее нижнего белья.

Стоит нам переступить порог, как моя подруга бросается в кухню, а я быстро показываю Ронде спальню. Куда ни кинешь взгляд, там слои розового кружева поверх других слоев розового кружева. Даже мусорное ведро украшено кружевами.

— Очаровательная комната, — говорю я Ронде.

— Судя по ее виду, можно предположить, что твоя подруга развлекается при случае, если ты понимаешь, о чем я, — отвечает коллега уголком рта.

— Похоже на то, правда? Устраивайся поудобнее, я сейчас вернусь, мне нужно в ванную.

Когда я выхожу из ванной, которую Джен оклеила черной кожей, украшенной ярко-розовыми бархатными цветами, то вижу всюду мрак, если не считать горящих двадцати восьми розовых свечек.

Похоже, Джен держит в руках полностью растаявший торт-мороженое, которым можно накормить полторы сотни человек.

— Неужели все это для нас? — спрашиваю я.

— И для меня! — подает голос Зоя, появляясь из ниоткуда и очень стараясь не подпрыгивать на месте от восторга.

— Все как ты любишь, мороженое полностью растаяло. Кажется, я правильно рассчитала время.

— Ты откуда? — спрашиваю Зою.

— Я пряталась в этой квартире с часа дня.

— Мне казалось, тебе надо разбирать вещи.

— И пропустить день рождения сестры? — Ее так и тянет запрыгать.

Я обнимаю ее, знакомлю с Рондой и задуваю свечи. Джен ставит торт на стол и включает свет. На мороженом написано: «С днем рождения, Томас». Видно, что изначально надпись была «С выходом на пенсию», а Джен ее почти исправила поверх домашней глазурью.

— Ты уверена, что нам не надо ни с кем делиться? — спрашиваю я.

— Совершенно уверена, — отвечает Джен. — В этом году здесь только мы, и никого больше. Моя сестра, лучшая подруга, Ронда и торт на сто пятьдесят человек. Разве жизнь не прекрасна?

— Смотрите, я сломала каблук! Какой ужас! — говорю я каждому встречному, случайно бросающему взгляд в мою сторону. Лечу по ступеням вверх, перепрыгивая сразу по две. Раз уж я решила добиться конкретной цели, меня ничто не остановит. Я знала, рано или поздно это случится, но сегодня дело дошло до критической точки.

Представьте себе: я собираюсь зайти в женскую уборную, а из нее выходят две девушки, и одна из них заявляет, что только что видела потрясающие туфли в обувной кладовке, однако к обеденному перерыву они скорее всего исчезнут. Сказала она это в стиле: «Ха-ха-ха, разве не смешно?» Любому ясно, что забавного тут ничего нет.

В тот же миг я случайно смотрю на свои ноги и обнаруживаю на себе все те же дурацкие серые туфли. Понимая, что нужно действовать быстро, я вытаскиваю Джо из кладовки с принадлежностями для уборки и прошу одолжить мне молоточек. Мой добрый друг не задает вопросов, когда дело срочное. Он протягивает мне вожделенный инструмент, и я принимаюсь за работу. Приходится стукнуть по каблуку раз пятьдесят, и тогда он отваливается. Не надо было приклеивать в прошлый раз. Джо просто стоит, глядя, как я ломаю свою туфлю, и не говорит ни слова. За это я его и обожаю.

И все же мне кажется, что он заслуживает хоть какого-нибудь объяснения, и я быстро говорю, что у меня в каблуке огромный ржавый гвоздь, который впивается в ногу, а я в упор не помню, когда в последний раз делала прививку от столбняка. Он все понимает и немедленно дает пояснения:

— Идешь по лестнице на седьмой этаж, сворачиваешь налево, потом первый поворот направо, еще раз направо, открываешь дверь прямо перед тобой. Отсчитываешь три двери слева, там и есть обувная кладовка. Я хватаю сумочку и пускаюсь в путь.

И вот я бегу по лестнице. Почти добравшись до седьмого этажа, я слышу знакомый голос:

— Куда бежим?

Ронда. Она захочет поболтать. Теперь я не доберусь до туфель.

— Каблук сломался, а мне сказали, что на седьмом этаже есть обувная кладовка. — Я стараюсь говорить небрежно и лихорадочно вспоминаю, сколько правых поворотов надо сделать перед левым.

— Наверное, дело обстоит так: тебе сказали, что на седьмом этаже есть обувная кладовка, и тогда каблук сломался.

— Боже мой, кто на такое способен? — старательно изображаю я ужас.

— Ну, разве что все до единого сотрудники журнала со дня основания, — небрежно отвечает коллега.

Отпираться смысла нет. Ронда догадалась.

— Правда? Не могу понять, почему каблуки так часто ломаются сами по себе. На самом деле сломать его ужасно трудно. Надо стукнуть по нему сорок или пятьдесят раз или спрыгнуть на пол с высоты.

— Честно говоря, теперь никто так не делает. Мы просто оставляем туфли в спортзале и говорим, что забыли их и ушли в кроссовках. Хотя этот способ тоже уже непопулярен. Редакторы злятся, если в четыре тридцать в пятницу в обувную кладовку заходят десять девушек, и все они уходят на шпильках, потому что забыли свою обувь в спортзале.

Порой лучше сказать правду. Можно даже поделиться своими планами на выходные и попросить совета, какие туфли лучше подойдут к приготовленной одежде. Если ты нравишься редакторам, они выскажут профессиональное мнение, если нет — притворятся, что не расслышали. Но ты можешь ходить туда в любое время, с предлогом или без. Былые дни миновали. Роб, став издателем, дал понять, что обувная кладовка открыта для всех. Он в прекрасных отношениях с редакцией, в отличие от предыдущих издателей, и получил для нас разрешение ходить за туфлями в любое время.

Единственный человек, кому запрещается пользоваться кладовкой, — это Руфь, потому что она постоянно ходит туда, меряет все туфли, а потом подает на журнал в суд за то, что испортила себе ноги.

— Неужели?

— Да, она давно этим занимается. Каждую пару месяцев звонит новому юристу, надеясь отыскать того, кто возьмется за такое дело, но все отказываются, ведь здесь не за что уцепиться. Роб не боится суда: никто не заставляет носить эти туфли, к тому же большинство и не может. Основная часть обуви или пятого-шестого размера, или десятого, для моделей.

Меня охватывает желание пасть на колени и возблагодарить Бога за все, что Он сделал для меня, считая дарование ноги шестого, а то и пятого размера.

— Теперь понятно, почему мне пришлось копировать почти две сотни медицинских форм… Зачем я испортила свою туфлю? Могла бы прийти туда, как все.

— Надо было поговорить со мной. Я работаю здесь одиннадцать лет. Кстати, на двери кладовки висит большой лист бумаги для росписи, однако подписываться не надо. Заходи и бери что хочешь. Все на честности. Как ни странно, редакторы помнят все туфли. Хотя там жуткий бардак, обманываться не стоит. Не забудь вернуть все, что возьмешь. — Ронда собралась идти дальше по своим делам. — Желаю хорошо провести время.

— Спасибо.

Мне не терпится. Я снова перепрыгиваю через ступеньки. Отыскивая путь в извилистых коридорах, я чувствую, как включается внутренний компас. Я бы нашла дорогу с закрытыми глазами. Похоже, мне давно было суждено попасть в эту кладовку, не хватало только дружеского голоса и простых указаний. Она словно зовет меня. Накатывает внутреннее спокойствие и уверенность. Я уже не бегу. Вот. Дверь распахнута, вокруг ни души.

Я иду навстречу судьбе… и вдруг неожиданно налетает порыв ветра!.. Ах нет, это чей-то настольный вентилятор.

Этот момент заставляет меня забыть о сломанной туфле и мире журналов. Он важнее правды и тайны бытия. Я чувствую себя Алисой в Зазеркалье. Рука судьбы тяжело ложится мне на плечо. Оглушительный грохот наполняет пространство; я понимаю, что зашла в кладовку, вытащила подпорку из двери, и та захлопнулась. Меня окружает темнота без малейшего проблеска света. Мне хочется закричать, потому что я боюсь темноты.

Постояв несколько минут, я ощупью нахожу путь к дверной ручке, но та не поворачивается, как бы я ее ни трясла. Начинаю колотить в дверь, затем решаю передохнуть и собраться с мыслями. Стоит ли делать из себя посмешище? Легонько постукиваю в дверь, надеясь привлечь внимание спокойного и скромного человека, которому наплевать, как я здесь оказалась. Тщетно. Стучу погромче, ведь не исключено, что может кончиться воздух. Опять барабаню в дверь… Бесполезно.

Ощупываю свое окружение: обувь, обувь, обувь. Беру в каждую руку по две-три туфли; как ни странно, даже кромешная тьма не может мне помешать опознать их. Я почти уверена, что могу определить дизайнера, размер, цвет, форму мыска и каблука у любой пары обуви в этом кладовке. Надеюсь, это говорит о моем таланте, а не о психическом заболевании, хотя все равно никто об этом не узнает — скорее всего я задохнусь здесь гораздо раньше, чем меня найдут.

Я сажусь на пол и начинаю мерить туфли, пытаясь представить, как в них выгляжу. Например, те, что на мне сейчас, зрительно удлиняют нос. Туфли еще не на такое способны! Они влияют на все. На то, как вы стоите, на посадку головы, даже на то, как вы разговариваете с другими людьми, особенно если жмут.

Эти туфли зрительно удлиняют мой нос, потому что у них круглый мысок и они черные. Я почти уверена, что это лодочки из «Костюм Националь», которые я видела в каталоге «Барниз» пару дней назад. А это, должно быть, шелковые лодочки с геометрическим узором со следующей страницы. Ну и ну! Вот атласные с кружевом открытые туфли от Александры Нил. Я еще подумала, что лучше кружево сделать черным, а не розовым. Буквально только что я вспоминала про них. Сегодня вспоминала!..

Я начинаю сортировать туфли по высоте каблука и по звуку, который они издают, когда я танцую в них чечетку. Через пару часов я выделила три четких категории, в каждую из которых попало примерно по десять туфель. Теперь я почти вижу очертания собственной руки. Заняться больше нечем, и я ложусь на пол среди разбросанной обуви и звоню Зое с мобильного.

— Алло?

— Привет. Ты не поверишь, но я в самом деле сломала каблук. Правда-правда. Случайно, при помощи молотка. И всего лишь решила заглянуть сюда, чтобы выбрать туфли, в которых прохожу остаток дня. Нельзя же ходить целый день в одной туфле!.. А потом я оказалась заперта. Представляешь?

— Где? — нетерпеливо спрашивает Зоя, будто это ей осталось кислорода на несколько минут.

— Здесь!

— Хлоя, ты понимаешь, что я тебя не вижу?

— Конечно. Ведь я заперта в обувной кладовке.

— Хочешь, я выпущу тебя отсюда? — спрашивает снаружи мужской голос.

Я быстро сбрасываю звонок и ощупью пробираюсь к двери, стараясь ни на что не наступить.

— Я здесь!

— Понимаю. Погоди.

— Это ты, Джо?

— Нет, это не Джо, но я все равно вытащу тебя отсюда, — отвечает добрый голос, явно принадлежащий человеку, готовому закатать рукава и прийти на помощь.

— Спасибо огромное! Я сломала каблук, а Роб, издатель, велел мне пойти сюда и взять пару туфель, а на следующий день вернуть их, а потом я случайно выбила подпорку из-под двери и просидела здесь очень долго. Снаружи светло? — кричу я, сама не зная зачем. Он говорил почти шепотом, а я различала каждое слово.

— Сейчас примерно шесть часов. Почти темно, и большинство сотрудников отправилось по домам. Не беспокойся, я выпущу тебя через пару секунд. — Мой спаситель вставляет ключ в замок. — Не подходит. Минуточку…

— Подожди! — кричу я. — Почему за весь день меня отсюда не выпустили? — Не хотелось бы, чтобы он подумал, будто я нарочно тут спряталась.

— Тебе не повезло. Сегодня всю редакцию пригласили на обед. Он продлился до четырех тридцати, а потом все ушли домой. Но не беспокойся, я, кажется, подобрал ключ.

Дверь распахивается, и кладовка озаряется светом. По всему полу раскиданы туфли. Я и не догадывалась, что сняла с полок так много.

— Что ты здесь делала? Хотя, конечно, это не мое дело.

Это тот парень, Стэн.

— Ну, я пыталась определить, что за туфли здесь стоят, — отвечаю я, щурясь. Немыслимо. Как можно делаться все красивее?

— В темноте? — удивляется он. Стэн в самом деле закатал рукава! Из меня еще выйдет гадалка — туфли в темноте опознала, закатанные рукава предсказала… — Поразительно! — говорит он, глядя на груды туфель на полу.

— Знаю. — Я устроила жуткий бардак. Любой человек решил бы, что я швыряла вещи. — Когда дверь заперта, здесь совершенно темно. Надо же чем-то заниматься.

— Могу себе представить.

— Я вас узнала, — говорю я лодочкам от Москино с тремя пуговичками спереди. — И вас! — обращаюсь к черным сапогам от Мишеля Перри на шестидюймовом каблуке с квадратным мыском. — Вас я всегда отличу от других, однако ваше место здесь, с узкими сапогами, а не с прогулочными ботинками на каблуке. — Я поворачиваюсь к двухцветному мокасину от Тод, который стоит в сторонке. — Не грусти, остальные мокасины тебя не стоят. Ты найдешь кого-нибудь, вот увидишь.

Мне хочется перемолвиться словечком с парой черных атласных лодочек от Кристиана Лабутена, которые застегиваются на лодыжке ремешком шириной три дюйма, но говорить при Стэне больше нельзя. Мне кажется, я его пугаю.

— Прости, я понимаю, что веду себя немного странно, но мы так долго сидели взаперти… Теперь для меня очень важно увидеть всех их при свете дня. Кстати, меня зовут Хлоя.

Я обращаюсь к моему спасителю, но смотрю на своих новых друзей. Неописуемое чувство. Жаль, что нельзя их взять домой, — пожалуй, это усложнит и без того неловкую ситуацию.

— Должно быть, ты очень любишь обувь, — говорит Стэн, позванивая ключами. — Готова выйти?

— Через пару минут. Я была так занята, что не успела выбрать.

— Выбрать?

— Я зашла сюда, чтобы найти туфли, в которых прохожу остаток дня. Помнишь? Я сломала каблук.

Мне неловко заставлять его ждать, но торопиться с решениями нельзя. Вот бы он разрешил мне запереть за собой самостоятельно!

— Время перевалило за шесть. Рабочий день окончился. Бери любые. — Стэн поднимает пару бежевых босоножек. — Скажем, эти.

— Ни за что.

— Почему?

— Они же страшные! Как они вообще здесь оказались?

Я оглядываюсь по сторонам.

Мне нужно что-то практичное, в чем можно проходить весь вечер и прийти завтра на работу. Пожалуй, подошли бы ботинки, но здесь нет модели, подходящей к моей юбке, — она вообще слишком коротка, чтобы носить ее с ботинками. Надеть эти маленькие открытые туфельки стиля Шанель? Нет, они смотрятся слишком торжественно… О, знаю, я выберу Джанфранко Ферре… хотя, пожалуй, оставлю их для другого раза. Очень симпатичны босоножки от Стефана Келиана, но я скорее всего буду шаркать на такой высокой платформе… Лучше розовые туфли «Прада» без задника, украшенные бутонами роз. Они, конечно, не подходят к моей одежде, однако, во-первых, Стэн этого не знает, а во-вторых, я могу вечером переодеться, перед тем как выйти… Ну, вообще-то я никуда не должна носить любые из этих туфель, но, с другой стороны, какой от них прок, если их нельзя надеть на выход?

— Я выбираю винтажные бархатные босоножки с закрытым носом от Джанфранко Ферре, — уверенно заявляю я, ни к кому не обращаясь.

Он ушел?

Эти босоножки я поместила в кучку с «совершенно непрактичными, но невероятно прекрасными» туфлями, причем таких великолепных туфель я в жизни не видела, и надо быть полной дурой, чтобы уйти отсюда без них. Они крепятся к щиколотке потертой бархатной лентой. Гениально.

Ах, вот он. Все еще торчит возле кладовки. Этот человек действует мне на нервы.

Светло-каштановые волнистые волосы, пушок на шее мягкий, как у ребенка… Лучше бы он убрался отсюда, мне нужно сосредоточиться. Надо будет расспросить про него Джо.

— Отличный парень Джо! — говорю я из кладовки.

— Согласен. Ты заканчиваешь?

— Да. Только положу на место остальные туфли.

Несколько минут я пытаюсь разобрать созданный мной бардак, но быстро с подобным хаосом не справиться. Потребуется не один час. Я решаю передохнуть от уборки и выхожу в коридор в розовых туфлях «Прада». Стэн наверняка думает, что это не самые подходящие туфли, чтобы пойти в них домой, но не лезет не в свое дело.

Я прохаживаюсь вперед-назад, чтобы понять, смогу ли спуститься в них по лестнице. Обернувшись, вижу, что он в ужасе смотрит на пол кладовки.

— Что ты сделала?

— Сняла все с полок, чтобы начать сначала.

— Никогда не видел ничего подобного.

— Знаю. Чудовищно, правда? Придется убирать заново. Ты иди, не хочу тебя задерживать.

Я начинаю ставить туфли обратно, хотя мне трудно припомнить, где какие были. Они были расставлены без всякого смысла. Настолько дурно организованной кладовой я еще не встречала.

— Все равно система раскладки обуви здесь никуда не годилась.

— Правда?

Он садится и начинает наблюдать за мной. У него красивые колени. Почему Бог не дал мне таких? Зачем потратил все свои силы на этого парня?

— Заведующей этой кладовкой наплевать на туфли. Она поставила тяжелые сандалии ручной прошивки рядом с маленькими босоножками от Кейт Спейд. Казалось бы, мелочь, а на самом деле это не только бесчувственно, но и обличает дурные манеры.

— Почему? — с интересом спрашивает Стэн.

— Это все равно что подать бифштекс к вечернему чаю.

Похоже, парень не понял.

— Почему бы тебе не надеть эти? — Он показывает на лакированные «Мэри Джейн» от Лулу Гиннесс с трехдюймовым остреньким каблуком, которые я поставила на табуреточку в стороне от других.

— Почему?

— Видимо, они приглянулись тебе больше остальных, иначе ты не поставила бы их на маленький пьедестал. А в тех туфлях, которые на тебе, идти вообще нельзя. Каблук выше, чем надо, по меньшей мере на шесть дюймов.

— Мне недалеко.

— Ты и до лифта не доберешься.

— Я бы с радостью надела туфли «Мэри Джейн», но не могу, не для того они созданы. — Начинаю расставлять обувь, сортируя ее по цветам. Зря я сразу не попыталась разделить их на цветовые категории. — Это скорее игрушки, вроде как для коллекции. Их не стоит надевать ни при каких обстоятельствах. Они похожи на маленькие изваяния. Ими надо только любоваться.

— Ну и продавец вышел бы из тебя! — ехидно хмыкает он.

— Я была бы прекрасным продавцом!

— Только если перестала бы повторять, что некоторые туфли нельзя носить.

— Смеешься? Думаешь, люди покупают только ту обувь, которую собираются носить?

— Всегда думал так, но если ты готова объяснить мне, что дело обстоит иначе, я весь внимание.

— Иногда человек вроде меня приобретает туфли, как другие — произведения искусства. Порой я покупаю туфли, которые вызывают у меня определенные чувства или напоминают о чем-то или ком-то: о друге, родственнике, фильме или даже конфетах. — При слове «конфеты» я показываю пару красных босоножек.

— Ты права, они и правда похожи на конфеты.

— Вот видишь? Я же говорила. Разве не может получиться так, что человек влюбляется в определенную пару обуви, а оказывается, что их на его размер не шьют? Найдутся люди, которые все равно их купят.

— Ты покупала туфли неподходящего размера, потому что они напоминали тебе конфеты?

— Бывало.

— Я правильно понял? Ты сознательно покупаешь туфли, которые тебе не подходят?

— На самом деле мне не совсем подходит большинство моих туфель. Я выбираю обувь по куда более существенным свойствам, чем размер ноги. Числа меня не связывают. Я покупаю качество, прекрасные материалы, осовремененные классические формы, уникальные украшения, а главное — туфли должны меня зацепить.

— Даже если размер не подходит?

— Даже если не подходит. Я не знаю точно, какой у меня размер. Могу влезть в пятый с половиной, шестой и шестой с половиной, даже в седьмой… В настоящий момент размер не слишком важен.

— В таком случае бери те, что на тебе, и идем.

— Хорошо, я почти закончила.

— Ты забыла свою собственную обувь, — говорит он, пока я быстро снимаю туфли без задника и снова меряю бархатные с изысканно потертой лентой.

— Спасибо, не надо, — отвечаю я, любуясь собой в зеркале.

Мне очень понравились предыдущие туфли, но в этих у меня ноги, как у богомола.

— Гляди, они в полном порядке, только немножко клея…

— Знаю, но по сравнению с этими они ничто.

Произнеся последние слова, я понимаю, что можно решить, будто я собираюсь оставить новые туфли себе.

— Все-таки возьми и свои собственные. Похоже, ты надевала их всего пару раз. Они тебе еще пригодятся.

— Они мне разонравились, — говорю я, не в силах оторвать взгляд от новых туфель. Зачем он пытается вызвать у меня чувство вины перед серыми старомодными башмаками за то, что я видеть их не хочу? Мне они никогда не нравились. Я даже не помню, как их покупала. — А как тебе эти? — спрашиваю я, прекрасно зная, как сексуально они выглядят.

— Честно говоря, уродство какое-то.

— Уродство?

— Да.

— Неужели изящно потертая лента не напоминает тебе платье старинной куклы?

— Отнюдь. Она вот-вот оторвется.

— А я считаю, что они прекрасны.

— Тогда бери их, и дело с концом.

— Не хочу торопиться.

Некоторое время мы молча сидим рядом. Стэн оглядывается по сторонам, держа туфли за ремешки. Пристально изучает меня пару секунд и отворачивается. Потом я бросаю на него взгляд. Я бы тоже отвернулась, но стоит на него посмотреть, и уже не остановишься.

— Между прочим, кладовая замечательно выглядит. Отличная работа, — говорит он, нарушая тишину.

— Правда? Я всегда сортирую свою обувь по цвету. По крайней мере стараюсь. Не сомневайся, завтра же я верну эти туфли. Надо просто в чем-то дойти до дома.

— Может, ты оставишь свои в столе и придешь завтра в этих? Ты можешь взять клей и заклеить их. Редакторы все время так делают, и никто им ни слова не говорит.

— Отличная мысль, — говорю я, забирая у него серые туфли, которые он держит словно пару яиц. Не знаю, зачем Стэн с ними так бережно обращается. Они ведь испорчены. — Спасибо, что спас меня, — говорю я.

— Не за что. Я провожу тебя вниз.

Нечего ему видеть, как я пытаюсь идти в этих дивных босоножках. А то предложит еще надеть вместо них серое безобразие.

— Ничего, я сама. Мне надо зайти к себе и там кое-что сделать.

— Уверена?

— На все сто, — отвечаю я, стараясь не прихрамывать.

Подобные люди не часто встречаются. В нем прекрасно все: синие глаза, мягкие волосы, светлые брови, загорелые руки, зубы, как в рекламе отбеливающей пасты… Не ошеломи меня разом больше двух сотен пар обуви, я была бы куда приветливее.

«Это не мои туфли. Они принадлежат компании. Я обязана вернуть их в том же состоянии, в котором взяла. Я ответственная, достойная доверия, законопослушная гражданка. Даже если в моем доме вспыхнет пожар, я не выйду в них на улицу. Я аккуратно выброшу их в окно и выбегу босиком. Только так».

— Привет, Джен.

— Привет.

— Что сегодня делаешь?

— Собираюсь поужинать, посмотреть телевизор и лечь спать. А ты?

— Не знаю.

— Не знаешь? Не может быть. «Не знаю» означает, что ты обдумываешь, куда бы пойти. Ты в курсе, что уже поздно? Завтра деткам в школу.

— У меня новые туфли, которые я принесла с работы, но я не знаю, как мне быть. Выходить в них из дома я не имею права.

— Хм-м.

— Есть идеи?

— Тащи их сюда. Приди в своих, а у меня переобуешься.

— Верно! Тогда нельзя будет сказать, что я выхожу в них из дома. Буду у тебя через двадцать минут.

Такое ощущение, что эти туфли прямо созданы для квартиры Джен. Как они смотрятся на ее кресле под старину, с небрежным разрывом в обивке, который Джен сделала с моей помощью!

Устраиваем небольшую фотосессию: снимаем меня и туфли, потом Джен и туфли, потом кресло и туфли и, наконец, отдельно туфли, выглядывающие из коробки с лентами. После небольшого передыха мы продолжаем. Сначала несколько снимков крупным планом: одна из туфель на полу возле кровати, затем обе туфли словно идут рука об руку, сплетя ремешки. Вскоре создается ощущение, что мы играем в переодевания, и мне снова вспоминается то ужасное лето, когда Зоя и все мои друзья отправились в лагерь, а я осталась дома.

В конце лета две девочки зашли ко мне в гости. Естественно, я направилась к шкафу, чтобы достать несколько Барби. Когда подруги увидели кукол у меня в руках, они начали смеяться. Можно было подумать, что я нечаянно вытащила несколько вибраторов. Девчонки буквально заливались от хохота. Никто не предупредил меня, что тем летом полагалось вырасти, а взрослые презирают Барби.

Получилось ужасно неловко. Прошло много лет, прежде чем я рассказала об этом Зое. Выслушав меня, она немедленно написала целую статью про Барби. Как ее не понимают и несправедливо презирают, словно шлюху из трейлерного парка, потому что у нее нет целлюлита. Сестра знала, что Барби значила для меня все. Прочитав ее эссе, я узнала, что Зоя тоже любила Барби. Хотя, должна признаться, она была строга к ней. Обычно сестра не любила играть в куклы, но Барби была больше чем кукла. Она была нам как старшая сестра. Даже сегодня я краснею при виде Барби.

Увы, это воспоминание испортило нашу фотосессию.

Сегодня утром Руфь в хорошем расположении духа. Но дверь распахнута, и я сразу вижу, что она надела красивое платье с поясом. Увы, ноги у нее отекли и выпирают из туфель на каблуках, как две большие непропеченные булочки. Боюсь, что скоро часть ступни отвалится.

Она развивает бурную деятельность. Трудится, словно пчелка. Я рада, что сегодня она такая бодрая.

— Хлоя? Можно тебя на минутку?

На мне прямая юбка цвета хаки и кружевной топ, который я одолжила у Джен. Подруга предложила мне взять его вчера вечером, потому что он идеально смотрится с новыми туфлями. Хоть я и собираюсь вернуть их через час-другой. В этой юбке я чувствую себя юристом. Правда, в таком топе, пожалуй, не стоит идти в зал суда.

Я быстро сую свою сумочку с завязками под стол и подхожу к двери кабинета Руфь. В сумке лежат мои туфли и пакет с едой. Как ни дико, каждый день мне приходится по-разному маскировать свой обед. Иначе с ним что-нибудь случится. На днях я обнаружила коричневый пакетик из-под ленча, скрученный в трубочку и приколотый к моей доске для заметок. Он был абсолютно пуст. Чем-то мне такая картина напомнила линчевание.

Вчера я собиралась оставить здесь свои серые туфли, но потом выбросила их… совершенно случайно.

Руфь оглядывает меня с головы до ног.

— Какие мы сегодня красивые!

— Спасибо! Я как раз собиралась сказать то же самое вам.

— Поскольку, похоже, ты готова приняться за дело, приступим. У меня есть два задания. Обычно такие задания сначала отправляются к составителю текстов, а потом в отдел дизайна. К сожалению, оказалось, что копирайтер, которого мы вроде бы наняли, устроился работать в другой журнал. Придется тебе выполнять его работу, пока ситуация не изменится.

— И как долго сохранится такая ситуация?

— А зачем тебе знать, Хлоя?

— Ну, сколько я могу пользоваться вторым столом?

— Тебя в самом деле интересует второй стал, или ты хочешь понять, долго ли будешь заниматься работой, которая не входит в твои должностные обязанности?

— А у меня есть должностные обязанности?

— Разумеется.

— Правда? Ну и ну. А какие?

— Мне казалось, Хлоя, что они вытекают из названия твоей должности. Ты помощник ассистента.

— Но кто такой ассистент? Я собиралась спросить вас об этом в первый же день, да забыла.

— В настоящий момент у нас заполнены не все вакансии. На практике это означает, что ты помогаешь мне.

— А, ну тогда хорошо. Больше всего мне не хотелось бы кого-нибудь подвести.

— Не сомневаюсь. Давай приступим. Твоему вниманию предлагаются два проекта. Первое: мы собираемся выпустить номер, посвященный лодыжкам, и отдел продаж попросил нас придумать пару хороших идей.

— Мы будем продавать лодыжки?

— Хлоя, будь внимательна. Статьи в номере про лодыжки будут посвящены различным проблемам с этой частью ноги. Мы должны продавать не сами лодыжки. Наша цель — привлечь внимание рекламодателей, которые производят связанные с лодыжками товары: ножные браслеты и кольца, средства против экземы, лосьоны для ступней, все, связанное с носками, колготами, лаком для ногтей, жидкостью для снятия лака, наборами для педикюра, гидромассажем, ванночками для ног и, разумеется, обувью. У меня есть список рекламодателей, с которыми собираются встретиться сотрудники отдела продаж. Взгляни на него и попытайся выдать несколько идей.

— Погодите минутку, Руфь. Какие проблемы связаны с лодыжками?

— У женщин бывают проблемы со всеми частями тела. Чтобы помочь им разобраться с ними, мы выбираем по одной части тела каждый месяц и учим женщин делать ее лучше. На сей раз редакторы готовят статью про брюки-капри и экзему лодыжек. Мы можем посоветовать отказаться от туфель с ремешками вокруг лодыжки, потому что они полнят ноги, прозрачные чулки или татуировку, скрывающую шрам. Мы научим женщин миллиону способов позаботиться о своих лодыжках. А наша с тобой задача — объяснить рекламодателям, выпускающим соответствующие товары, что наши читатели любят свои лодыжки и обращаются к нам за советами, как лучше за ними ухаживать. Это не так уж сложно. Ты знакома с нашим журналом, Хлоя. Мы писали про ноги, ягодицы, живот, руки и грудь. Целый номер был посвящен удалению волос.

Значит, она его читала!

— У меня есть идея! — подпрыгиваю я.

— Сомневаюсь. Я даже не закончила.

— Простите, — говорю я и сажусь. Мне не терпится поделиться своей идеей, пока я не забыла.

— Полагаю, надо начать с папки, — продолжает Руфь, — вроде этой.

Она достает папку, на передней обложке которой изображена пара перчаток.

— Для чего она была? Для номера про перчатки?

— Хлоя, ну почему ты никак не усвоишь? Этот выпуск был посвящен рукам.

Мне следовало догадаться. На папке ясно написано: «Войди в наш октябрьский номер и протяни руку трем с половиной миллионам читателей».

— Здорово! Кто придумал эту надпись?

— По-моему, я, хотя уже не помню. Тогда в моем отделе было три составителя текстов. Поэтому трудно сказать, кто написал именно эту строчку.

— Моя идея другого рода, я хочу…

— Погоди, Хлоя. Я должна дать тебе кое-какие цифры.

Руфь зачитывает семь колонок различных чисел, которые показывают покупательские предпочтения читателей. Эта информация втекает в одно ухо и без промедления вытекает из другого. Тем не менее я улавливаю, что наши читатели используют тонны крема для ног и покупают великое множество носок.

Интересно, появились новые туфли в обувной кладовке?

— А теперь возвращайся на рабочее место и подготовь черновой вариант своих предложении. Затем я тебя ознакомлю с другим проектом, — говорит Руфь.

— Расскажите о следующем проекте прямо сейчас. Что делать с этим, мне понятно.

— Ты можешь считать, что у тебя есть готовая идея, однако такие вещи быстро не делаются. Нужно подготовить шесть или семь вариантов, чтобы я выбрала лучший. Я должна прочувствовать его, Хлоя. Нельзя просто сказать: «Я собираюсь сделать так-то». Я должна одобрить идею здесь и здесь.

Она показывает на лист бумаги и свой живот.

— Ладно, я дам вам шесть или семь вариантов.

— Отлично. Мне нужно сделать несколько телефонных звонков. Запиши свои предложения, и позже мы их обсудим.

Руфь слегка машет рукой. Она всегда так делает, когда хочет, чтобы я ушла.

И вот что у меня получилось.

1. Показ мод… ниже колен. Модели выходят на подиум, окруженные цилиндрами из сетки (что-нибудь в стиле хай-тек) или же занавесками для душа (все это на колесиках). Видны только ноги — от икр и ниже. Показ начинается с комплектов для гидромассажа. Первая группа моделей проходит по подиуму (они полностью закрыты от колен и выше). В конце помоста их ждет ванночка для педикюра, а также целый набор красивых бутылочек, щеток, баночек и тюбиков с кремом для ног, массажеров и тому подобное.

Затем следующая группа моделей открывает второй этап показа. Здесь демонстрируется множество колготок, носков (с пальцами и без), ножных браслетов, татуировка, изделия для поддержки голеностопа, еще чего-нибудь — словом, все, кроме туфель.

И заключительный этап показа — разнообразная обувь, начиная со спортивной: кроссовки, кеды, коньки обычные и роликовые, лыжные ботинки, сноуборды, лыжи, и кончая всеми вообразимыми видами туфель, от простых на плоской подошве до изысканных «шпилек».

Мы можем устроить показ в магазинах, которые разместят рекламу в нашем журнале. Все будет демонстрироваться на огромных экранах, расположенных в отделах, продающих ту самую продукцию, которую представляют наши модели. Мы также можем установить экраны и показывать шоу в записи в спортивных, обувных магазинах или секциях, а также в других местах, где продают подобные товары. Время в нашем показе распределяется между рекламодателями в зависимости от количества размещенной в журнале рекламы. Мы объявим о демонстрации мод в майском и июньском выпусках, мероприятие проведем в июле, а в августе выйдет номер, посвященный лодыжкам.

Умные рекламодатели захотят попасть во все четыре номера, потому что их продукты попадутся читателям на глаза, когда они будут читать и думать про икры. В перерывах во время шоу можно подавать виноград «дамские пальчики».

2. Ловим крупную рыбу. Вместо того чтобы пытаться привлечь множество рекламодателей, обратимся к одному и предложим целую секцию в журнале. Я предлагаю доктора Шолла, «Найк», «Пуму» или любого другого производителя товаров для здоровья. Мы подготовим статью о пользе для здоровья определенных упражнений на растяжку, техник дыхания и правильной обуви. Можно написать сколько угодно статей по числу купленных ими страниц.

3. Медицинский подход. Сначала мы должны узнать имена самых известных специалистов по лечебной физкультуре и ортопедов. Любой врач может сделать себе имя, если про него напишут у нас в журнале как про лучшего женского тренера, лучшего женского терапевта, лучшего женского специалиста по заболеваниям стоп, мышц, пальцев и прочее. Главное, чтобы в рекламе присутствовали слова «лучший» и «женский». Каждому врачу посвящаются несколько абзацев, и все они уместятся на одной странице. Потом мы сделаем то же самое со спортзалами, центрами гидромассажа, магазинами корректирующей обуви — с чем угодно. Для каждого раздела одну страницу должны написать редакторы, а другую, оплаченную рекламодателями, мы.

4. Культурологический подход. Можно привязать номер про лодыжки к искусству и убедить редакторов поместить на обложку ножки балерины в пуантах. Фотография должна быть сделана так, чтобы в центре оказались прелестные лодыжки. Потом следует написать статью о танцорах: балерине, чечеточнике, исполнителях современных танцев: джаза, хип-хопа и бальных танцев. Мы расскажем, что они едят, сколько спят и т. д. В статье должна подчеркиваться польза танцев для здоровья и то, как определенные упражнения помогают укрепить мышцы и кости в разные периоды жизни.

В таком случае нам придется обратиться к различным фондам и частным спонсорам за деньгами на рекламу; скажем им, что задача этого номера не только рекламировать товары, связанные с икрами, но и пропаганда искусства. Мы можем написать статью, как не хватает денег культурным учреждениям, потому что государство урезало финансирование. Каждую рекламу мы снабдим телефоном для сбора пожертвований. Если три или четыре миллиона читателей пожертвуют по одному доллару — уже неплохо. Объявим, что если они пожертвуют доллар и пошлют свое имя и домашний адрес, то могут выиграть абонемент в Американский театр балета.

5. Можно сделать папку в форме пары лодыжек и ступней и вложить в нее красивенькие носки. Возьмем любые дизайнерские носки, поместим на них логотип потенциального рекламодателя и разошлем их по почте от своего имени. Потом скажем, что вычтем стоимость рассылки из цены рекламы, потому что мы и себя таким образом раскручивали и неправильно просить их платить за решение рекламировать нас обоих.

6. Можно собрать небольшой набор для гидромассажа и ухода за стопами и разослать в подарок потенциальным рекламодателям. В него должны входить: полный набор для педикюра, ножной браслет из бусин ручной работы, украшения для пальцев, в том числе кольца на пальцы ног и такие же кольца, соединенные с браслетами на лодыжки, красивые носки, набор лаков для ногтей, буклет об уходе за ногами и мочалку из люфы. Посылка идет под девизом «Шагните в наш августовский номер и обгоните конкурентов» или «Наш августовский номер — не мелочь, шагай в ногу с нашими читателями».

7. Можно сделать папку в форме лодыжки.

Руфь подходит ко мне около двух тридцати и спрашивает, готова ли я к беседе. Я уже почти забыла про список идей для рекламы в номере про лодыжки, потому что принялась листать старые номера «Причуд», обнаруженные на дне одного из ящиков. Некоторые сохранились с пятидесятых. Такие интересные! Надо их как-то использовать, только пока неясно, как именно.

Не появились ли в обувной кладовке новые туфли?

— Ну, Хлоя, есть интересные мысли?

— Для чего?

— Для номера про лодыжки, — поражается моей несообразительности Руфь.

— А, вы о них… Конечно, все готово. Хотите взглянуть?

— Неси их ко мне. Я отдаю Руфь листок с записанными идеями, и она начинает читать. То ли я написала полную чушь, то ли ей что-то нравится. Не поймешь, о чем она думает.

— Ты показывала эти идеи кому-нибудь?

— Нет.

— Отлично. Я с ними поработаю. Тебе не обязательно сидеть здесь и ждать моего ответа. Все равно прямо сейчас я не смогу уделить им должного внимания. Как только у меня дойдут до них руки, я тебе скажу.

— А другой проект вы мне дадите? — спрашиваю я.

— Какой проект? — удивляется Руфь, не поднимая глаз. Ее полностью занимает то, что я написала.

— Утром вы упоминали два проекта.

— Ах да… — Она почти не слушает. — Другой потребует больше внимания. — Она читает и разговаривает одновременно. — Для номера про обувь. Надо придумать что-нибудь необычное, чтобы привлечь европейских производителей. Прямо сейчас мне некогда вдаваться в подробности. Начни думать про обувь. А тем временем, будь добра, принеси чашку кофе. — Она достает из ящика атлас цветов и, не поднимая головы, произносит: — Я люблю кофе цвета верблюда. Поняла? Не коричневый, не бежевый. Цвета верблюда. Если ты не знаешь точно, что это за цвет, вот возьми.

Руфь протягивает мне полоску бумаги с несколькими коричневыми квадратиками, от темно-коричневого до почти белого. Рядом с одним из них она ставит звездочку.

— Постарайся добиться такого цвета. Другой кофе я не пью.

Я мчусь вниз, сжимая бумажку с образцами цветов. Руфь — удивительный человек. Благодаря ей мои мечты сбываются. Понимает ли она, каким стала чудесным учителем для меня?

Кофе похож на сироп для блинов. Цвет верблюда недостижим… Смотри-ка! Вот та женщина с маленькими ногами.

— Привет! Помните меня? Простите за беспокойство, но нет ли у вас другого кофе… другого цвета? Я должна отнести начальнице чашку кофе цвета верблюда. Боюсь, что здесь совсем другой оттенок. Для начала нужен красно-коричневый, — говорю я, осматривая полки на предмет остатков шоколадного торта. Ничего. Черт! Я показываю женщине листочек с оттенками, но она взмахом руки просит убрать его.

На ней сеточка для волос и розовая форма. Мне не терпится, чтобы она достала что-нибудь из своей тайной заначки.

— С меня довольно этих цветных полосок. Не хочешь что-нибудь скушать сама?

Я здесь одна, а бедную женщину тянет поговорить. Интересно, где люди покупают сеточки для волос?

— Нет-нет, я не голодна, — отвечаю я, пытаясь не выглядеть голодной как волк.

— Может, какой-нибудь салатик? Я сама их сделала. Положить туда тунца? Кстати, меня зовут Лиз. Кажется, я еще не представлялась.

— А я Хлоя Роуз. Приятно познакомиться. У вас есть что-нибудь с глазурью?

— Может, кусочек пирога, Хлоя Роуз?

— С удовольствием. Пирог — это здорово.

После пирога мне хочется чего-нибудь послаще, и я беру шоколадное пирожное с орехами и пакет печенья с шоколадной крошкой. И почему я хожу сюда так редко? Расфасованная еда очень вкусная. И с моим ленчем ничего не случится, если я буду покупать и есть его здесь.

Когда доедаю последнее печенье, входит Стэн с красивой блондинкой, но другого типа, чем Слоун. У нее видны корни волос. Она шепчет ему что-то на ухо, а он убирает голову. Наверное, сказала что-нибудь неприличное. Наверное, эта девушка ему не слишком нравится, хоть и отвращения не вызывает. Впрочем, не мое дело.

Надеюсь, я не увижу ничего непристойного. Вдруг они договорились встретиться здесь в этот неурочный час, чтобы побыть наедине? Надо убираться отсюда. Не хотелось бы, чтобы меня заметили с двумя пустыми бумажными тарелками, пустым пакетом от печенья и наполовину съеденным пирожным.

Быстренько собираю мусор и устраиваюсь так, что-бы я их видела, а они меня — нет. Девушка хихикает. Как вульгарно! Она заигрывает с ним на виду у всех… ну, только у нас с Лиз, но все равно. У Стэна в руках папочка, и он то и дело указывает на нее. Неужели этот человек и правда думает, что девица способна сосредоточиться на работе? Она как щенок, у которого режутся зубы. Еще минута, и начнет его обгладывать.

Я умудряюсь собрать мусор, взять салфетку, вытереть стол и выскользнуть из столовой, так и оставшись незамеченной. Увы, я вспоминаю про кофе для Руфь. Приходится вернуться. Иду, глядя прямо перед собой. Все равно на меня никто не обратит внимания. Стэн сидит спиной ко мне, а она его только что не душит.

— Сосредоточься, — говорит он, кладя на стол папку. Ей должно быть стыдно за себя.

Лиз сварила свежий кофе, и я тихонько прошу у нее чашечку. Шепотом говорю «спасибо» и начинаю добавлять молоко. На верблюда не похоже. Забавно, прежде я не замечала, насколько этот напиток красный. Добавляю еще молока, но до правильного цвета далеко. Получился цвет ржавчины. Не красной ржавчины, а светло-коричневой. Наверное, с кофе что-то не так. Пытаюсь добавить порошковое молоко и немного молочно-сливочной смеси.

— Интересно, в какой стране делают такой необычный кофе? — спрашиваю я шепотом.

— Кофе как кофе, — бормочет Лиз. Она беспокоится за меня, подходит и заглядывает в чашку. Мы сравниваем ее с оттенком на бумажке и видим, что цель далека. — Может, добавить побольше молока, Хлоя Роуз?

Я долго не продержусь. Ей придется узнать правду. Так прямо и заявлю: «Зовите меня Хлоя. Я почти не использую фамилию и второе имя».

Добавляю еще молока, и жидкость начинает переливаться через край, а нужный цвет достичь не удалось. Держу чашку над баком для отходов и добавляю еще молока, позволяя ему переливаться через край. Тянусь за порошковым заменителем, который имеет желтоватый оттенок, а Лиз подходит посмотреть, как у меня дела. Поворачиваюсь к ней, и мы стукаемся головами. Пытаясь спасти кофе, я подношу его ближе к себе и обливаю всю блузку, туфли (которые мне не принадлежат) и юбку, которая прилегает к телу в тех местах, которые не следует показывать на работе. Кофе горячий, но не обжигающий — молока много. Юбка мокрая насквозь. Виден даже шов на колготках, тот, что в середине. Лифчик тоже виден, и даже в волосах оказалось немного кофе. Все бы ничего, но мои соски при любом прикосновении начинают торчать вперед как пули. От воздействия теплой жидкости они достигли невероятных размеров.

— Боже мой, Хлоя Роуз, что я наделала!

— Это не вы, Лиз. Это я, Хлоя, — говорю я, пытаясь намекнуть ей, как меня зовут.

Бросаю взгляд на залитую кофе руку. Я все еще держу чашку над баком. Оборачиваюсь посмотреть, здесь ли Стэн и девица, но, слава Богу, они ушли. Наверное, поняли, что не одни в зале. Лиз пытается промокнуть мою одежду салфеткой, однако такие простые средства бессильны мне помочь.

— Бедняжка, — снова и снова причитает Лиз.

— Руфь убьет меня. Я должна была принести ей кофе сто лет назад. Мне хочется понравиться ей, а тут такое…

— И слышать не хочу таких слов. Ты милая девочка, и все у тебя будет в порядке. Я хорошо знакома с Руфь, не беспокойся насчет нее. Делай работу как следует, и дела пойдут отлично.

Она вытирает мою руку. Мне кажется, будто я снова на детской площадке. Лиз напоминает мне мою любимую школьную медсестру, мисс Джун. Мисс Джун поверила мне, когда я заявила, что у меня вот-вот случится сердечный приступ — в этот день у нас заменял злой учитель. Она разрешила мне лечь на кушетку и позвонила маме, чтобы та забрала меня. Мне и сейчас хочется пойти домой. Всякий раз, как я вспоминаю мисс Джун, хочу позвонить маме и попросить забрать меня. Она не может привезти мне сухую одежду из Флориды, но позвонить, сказать «привет», наверное, все равно стоит… Пойти бы домой переодеться!

Надо позвонить Руфь и объяснить, что случилось. Уверена, она поймет. Ах, не надо, она сама пришла. Только вот в неподходящем настроении. Я показываю ей остатки кофе в чашке и спрашиваю:

— Как вы считаете, цвет правильный?

— Почему ты так долго?

Я указываю на свою одежду, поясняя, что попала в неприятную ситуацию.

— Неудивительно! — говорит она, глядя только на залитую кофе руку, сжимающую чашку. — Здесь слишком много молока, и кофе явно без кофеина. С ним не добьешься нужного цвета, получится слишком темный или слишком светлый. Будь внимательнее, Хлоя!

Руфь возмущенно выходит из столовой. Может быть, мокрые пятна не так бросаются в глаза, как мне казалось. Она даже не упомянула про них.

Я пытаюсь забыть про испачканные волосы и одежду и пробую несколько других сочетаний. Мне удается добиться идеального цвета верблюда при помощи молочно-сливочной смеси, снятого молока и щепотки ванилина, который придает верхнему слою кофе красивый бежевый блеск. Я сверяю результат с образцом цвета… подходит идеально! Руфь понравится. Я показываю плоды своих трудов Лиз, и она всплескивает руками. Пора назад.

В таком виде я не рискнула бы зайти в лифт, поэтому осторожно поднимаюсь вверх по лестнице, не проливая ни капли. Я так сосредоточенно иду, что прохожу лишний пролет ступенек и встречаю спускающегося навстречу мне Стэна.

— Что с тобой случилось? — спрашивает он.

— Как будто не знаешь!

Почему я злюсь на него? Мы едва знакомы.

— О чем ты? Откуда мне знать?

— Ты не видел, что со мной случилось?

— Конечно, нет!

— Я пролила немного кофе. Вот и все.

— Немного кофе? А в чашке что-нибудь осталось?

— Разумеется. Я пролила буквально каплю.

— Давай помогу.

— Я ужасно опаздываю. Не надо никакой помощи. Дай мне принести это Руфь, пока я не нажила себе еще больше неприятностей.

— Хлоя, ты должна переодеться.

— Нет, я должна быстро подать кофе. Хотя спасибо за внимание.

Что я говорю?

— Но за что.

Повисла тишина, потому что последние слова были совершенно бессмысленны, и мы оба не знаем, что делать.

— Приятно было встретиться, — наконец произношу я, поворачиваюсь и начинаю спускаться. Я медленно прохожу по коридору и захожу в кабинет Руфь, приближаюсь к ее столу и ставлю кофе перед ней, не отрывая взгляда от чашки. Потом поднимаю глаза и едва все не опрокидываю. Руфь стоит прямо передо мной и меряет мои туфли.

Мы замираем. На столе лежит моя сумочка, а начальница пытается засунуть ногу в мою туфельку. Видимо, я поднялась сюда быстрее, чем она ожидала.

— Я думала, это мои туфли, — бормочет Руфь.

— Да, конечно, я тоже всегда путаюсь. У вас ведь есть точно такая же пара, верно? — говорю я, стараясь не закашляться или не сгореть от стыда за нее.

— Я увидела сумочку и решила, что она моя, потому что у меня такая же. Потом я заглянула внутрь и увидела туфли. Они показались мне знакомыми… Теперь я вижу, что они вовсе не мои. — Руфь швыряет их в сумку с сумасшедшей силой. Вот и конец пришел ленчу. Хорошо, что я поела.

Я осторожно беру сумку и ставлю себе на колени. Аккуратно ощупываю, пытаясь узнать, нельзя ли хоть что-нибудь спасти. Вдруг я снова проголодаюсь?

Мы садимся и притворяемся, будто ничего не произошло. Руфь берет кофе, поднимает крышку, делает глоток, накрывает крышкой и осторожно ставит в мусорную корзину.

— Опять неправильно сделала? — спрашиваю я.

— Да, — бросает Руфь, — но я больше не собираюсь отправлять тебя вниз. И так прошло полчаса. Что с тобой случилось?

— Я пролила кофе.

— Нельзя быть такой рассеянной… А теперь давай обсудим твои идеи. Ты близка к цели, но все же не совсем. Во-первых, ты упоминаешь кроссовки и спортивную обувь. Это лишнее. Во-вторых, мы никогда не собирали «наборы для гидромассажа». — Последние слова она произносит ехидным голосом. Видимо, эта идея ей совсем не понравилась. — Нам пришлось бы самим собрать сотни наборов, а я не уверена, что компания готова оплачивать тебе переработку. И, в-третьих, не хочу придираться, но у тебя тут две идеи про папки, что означает, что идей всего шесть, а я просила семь. В целом же мне больше всего понравилась идея про папку в форме лодыжки, хотя остальные идеи тоже надо обдумать. Главное, ни с кем их не обсуждай, ясно? Может, я немного изменю некоторые из них, а ведь знаешь, как говорят — у семи нянек ребенок без глазу.

— Разве не «дитя без глазу»? — произносит голос из ниоткуда.

Смотрите-ка, Роб. Вошел прямо в кабинет Руфь. На нем восхитительный костюмчик и розовый галстук. Интересно, какой у него размер? Готова спорить, что он влез бы в мои джинсы.

— Говорят, в столовой произошла досадная неприятность. Я встретился со своим хорошим другом Лиз Ябоновски, она мне и рассказала. А где же девушка, которая вылила на себя целую чашку кофе? А, кажется, я ее нашел…

Руфь оглядывает меня, словно видит впервые.

— Боже мой, Хлоя, что же ты мне не сказала? Конечно, ты что-то пролила. Ты вся мокрая!.. Я так увлеклась этими идеями, что даже не сообразила. Иди и приведи себя в порядок, нельзя же сидеть в таком виде.

Наконец заметила!

— Почему бы не наведаться в одежную кладовую? — спрашивает Роб.

Похоже, у него есть кладовки на все случаи жизни! Он как мой дядя Джек. Тот постоянно давал мне, Зое и нашим кузенам по пять долларов за обещание обнять и поцеловать его. Мы брали деньги, хотя и знали, что так поступают продажные твари. Никто не стал бы обнимать его забесплатно. Думаю, Робу приятно давать женщинам то, что не может дать никто другой. Увы, сегодня я не вправе идти на риск оказаться запертой в кладовке.

— Спасибо, я почти высохла. Мне не помешало бы зайти в туалет…

— Уверен, это можно легко позволить, — говорит Роб и направляется к Руфь.

Не стоит оставлять их наедине. Я беспокоюсь за свою начальницу. Она ужасно нервничает в его присутствии. Я выхожу из комнаты, неся сумочку, и в нерешительности застываю у двери.

— Можно посмотреть, что у тебя тут? — просит Роб.

— Вот, обдумываю идеи. Честно говоря, я устроила мозговой штурм, а потом позвала Хлою, чтобы обсудить с ней свои мысли. Пытаюсь научить ее придумывать рекламные ходы, хотя некоторые из этих идей чрезмерно смелые. Вот я и хотела посмотреть на ее реакцию.

— Правда? Готов поклясться, что я слышал, как ты обвинила ее в излишестве за использование слов «спортивная обувь» и «кроссовки». По-моему, вы обсуждали идеи Хлои. Надеюсь, ты не пытаешься снова присвоить себе идеи помощников, а, Руфь?

Да что же он с ней делает! Невыносимо. Она принимает на себя вину за мои чрезмерно смелые идеи, а он обвиняет ее в плагиате! Бедная Руфь.

— Роб, не смеши меня. Хлоя работает у нас всего несколько месяцев. Она едва-едва научилась пользоваться копиром. Надеюсь, ты не думаешь, будто я пытаюсь…

— Простите, — говорю я, заходя в кабинет. — Пожалуй, я все же пойду наверх и переоденусь.

— Хлоя, минуточку, — говорит Роб и кладет передо мной лист бумаги. — Я хочу задать тебе вопрос. Кто это написал?

Что делать? Я смотрю на Руфь, потом перевожу взгляд на Роба. Тот смотрит на мою начальницу, а та побелела, будто увидела призрака. Может, у меня опять торчат соски.

Я заливаюсь кашлем и одновременно пытаюсь закрыть грудь сумочкой с туфлями. По звуку можно предположить, что я вот-вот задохнусь. Остановиться я не могу. Роб обнимает меня за плечи и ведет наружу, к питьевому фонтанчику, потом придерживает мои волосы, пока я пью.

Обернувшись, я вижу в дверях кабинета Руфь, скрестившую руки на груди. В нормальной ситуации я не стала бы вырываться и убегать, однако другого выхода из ситуации не вижу. Ничего хуже не придумаешь, чем коллега, который придерживает твои волосы, пока ты пьешь из фонтанчика. Это в десять раз хуже, чем смеяться над его шутками или разглядывать его тело.

Я не знаю, хороши мои предложения или плохи, защищала меня Руфь или пыталась присвоить себе эти идеи, но выставлять ее лгуньей совсем не хочется. А подавать виноград «дамские пальчики» в перерывах шоу вообще глупо, и претендовать на авторство этой идеи я ни за что не буду. И вообще не понимаю, какая разница Робу, чьи это идеи и куда я иду.

Сама того не заметив, я оказываюсь в обувной кладовке. Раз уж я здесь, верну роскошные бархатные босоножки, которые по-прежнему на мне.

Сегодня тут полно народа. Будто пришли пообщаться. Все редакторы выглядят как модели с обложки.

Вот бы работать с ними вместо Руфь!.. А вот и Слоун!

— Привет, Слоун, — говорю я, снимая винтажные туфли. — Зашла вернуть пару. Пора переобуться в свои. — Тут мне бросаются в глаза пятна кофе, и я поспешно переворачиваю босоножки каблуком вверх.

У Слоун странное выражение лица, будто со мной что-то не так. Потом до меня доходит, что я очень грязная. Приходится пояснить:

— Я вылила на себя чашку кофе.

— Вижу, — говорит Слоун, забирая у меня туфли. — Посмотрим, что тебе можно подобрать в хранилище одежды.

В нормальной ситуации от такого предложения у меня чаще забилось бы сердце, но сейчас мешает мысль, что пару минут назад я сбежала от своей начальницы и издателя.

В одежной кладовке еще больший бардак, чем в обувной. Единственная разница между моим шкафом и этим состоит в том, что здесь полно платьев и шляпок. У меня их совсем нет.

Входит другая девушка и представляется: Блэр, литературный редактор. В ней примерно пять футов девять дюймов, а кожа у нее цвета арахисового масла. Высокая красивая девушка, и необычайно худая притом.

В кладовке уютно, как в дортуаре. Редакторы небось торчат здесь целыми днями, примеряя одежду и обувь. Я до сих пор и не догадывалась, какая тоскливая у меня работа.

— Как насчет этого? — спрашивает Слоун, протягивая мне красный замшевый пиджак.

Никогда не надену ничего подобного. Он такого же цвета, как кофта Руфь, та, с огромной дыркой под мышкой. Я беру пиджак со словами «Прекрасно!», но и не думаю идти переодеваться.

Вместо этого я принимаюсь болтать:

— У Руфь есть красная кофта точно такого же цвета с большими черными пуговицами и огромной дыркой под мышкой. Она постоянно ее носит. — Не знаю, кто тянул меня за язык, однако девушки явно видели кофту, потому что начинают смеяться. Я немедленно жалею о сказанном. Не знаю, что на меня нашло!

Взяв в кладовке единственную вещь, которая мне не нравится, я направляюсь к женскому туалету, чтобы переодеться, и тут раздается голос:

— Ей не пойдет этот цвет.

Голос ангела. Ангел спешит мне навстречу.

Мы виделись раньше. Это девушка из буфета!

— Боже, что с тобой случилось? — спрашивает она, подойдя поближе.

— Я пролила кофе… недавно. Не больше двух минут назад.

Не дай Бог догадается, что я видела ее бесстыдно флиртующей со Стэном. Она очень милая и спасает меня от красного цвета.

— Нет-нет, надо что-нибудь другое.

Чувствую себя Сироткой Энни.

Девушка заходит в кладовку и выносит белоснежную рубашку от «Дольче и Габбана» и черно-белую клетчатую юбку.

— Надевай!

Я не колеблюсь ни минуты. Переодевшись, выхожу в коридор и показываюсь всем; девушки заявляют, что мне идет. Только Слоун отвернулась и смотрит в другую сторону.

Я надеваю свои туфли, задумываясь, не читала ли в медицинских папках Руфь что-нибудь насчет грибка. Снова бросаю взгляд на Слоун. Хотелось бы спросить, что ей не нравится в моей одежде, но мы недостаточно знакомы. Как только девушка из буфета разворачивается и идет к кладовой, Слоун указывает на нее и шепчет: «Кортни».

Кортни возвращается из кладовки и протягивает мне еще одну юбку, точно такую же, как на мне, только в бежевую клетку. К юбке прилагается кремовая рубашка.

— Возьми эти тоже. Редактор отдела моды собиралась через несколько дней выкинуть отсюда все вещи, так что можешь забрать оба комплекта. Тебе очень идет.

— Мне нравится твоя колонка, — нечаянно говорю я и немедленно исправляю положение, состроив у нее за спиной рожу и подмигнув Слоун. Потом мы обе улыбаемся, и я немедленно чувствую себя виноватой, как обычно.

— Спасибо! — говорит Кортни. — Ты очень милая.

Все ее ненавидят. Наверняка все дни напролет строят рожи у нее за спиной, а она и не догадывается. Почему ее ненавидят? Силиконовые имплантаты и правда слегка перекосились, но с кем не случается? Она так любезна, мне подобрала замечательную одежду. Более того, два комплекта одежды. Ну и что, если Кортни любит пофлиртовать? Кто из нас без греха?

Интересно, как бы я выглядела со светлыми волосами?

Сегодня Руфь плотно закрыла за собой дверь, что случается редко. Я отправляюсь в отдел дизайна и спрашиваю Трая и Ронду, все ли в порядке с моей начальницей. Отвечает Трай: он заметил закрытую дверь и надеялся, что Руфь тихо удавилась, а я пришла об этом сообщить.

Не имея понятия, куда мне деться, я задерживаюсь в отделе дизайна.

— Ты взяла эту юбку в кладовой? — спрашивает Ронда.

— Как ты догадалась?

— Видела ее там пару дней назад, но сразу поняла, что такой покрой мне не годится. Ты уже знаешь, что я мастерски научилась прятать бедра.

— Ничего ты не прячешь, — вставляет Трай.

— Я вчера получила два таких комплекта одежды, — быстро говорю я, надеясь, что Ронда не расслышала грубияна. — Я пошла домой в черно-белой юбке, а сегодня решила надеть кремовый вариант. Странно носить одежду, которая тебе не принадлежит. На всякий случай я принесла свои вещи. Наверное, переоденусь после ленча. Люди у нас такие милые. Не верится, что мне дали сразу два классных комплекта.

— Да-да, — говорит Ронда.

— Как ты думаешь, что Руфь там делает? — спрашиваю я. — У нее вчера был тяжелый день, и я беспокоюсь за нее.

— Да какая разница? Пусть хоть сопли размазывает, — вставляет Трай. Бог накажет его за такие слова.

На Трае шерстяная шапка. Он будет ходить в ней весь день, и ему наплевать, что красивые волосы под ней спутаются.

Сегодня в отделе дизайна тихо. Халли нет в офисе, и нет звуков ломающихся канцелярских принадлежностей, потому что Али опять взяла больничный. Над ней живет барабанщик, который стучит всю ночь. Она говорит, что страдает из-за него бессонницей и потому так часто болеет.

Тут мне бросается в глаза, что Ронда тихонько работает над папкой в форме лодыжки.

— Что это?

— Еще одна чертова папка, — отвечает за нее Трай.

— Когда Руфь дала тебе этот проект?

— Оставила записку с вечера. Я нашла ее на столе, придя на работу. Наверное, задержалась вчера допоздна, — поясняет Ронда.

Сегодня на ней снова этот ужасный пояс; некоторые блестящие вставки начинают вываливаться. Мне хочется рассказать Ронде, что случилось с Робом, но меня удерживает атмосфера безумия, окружающая Трая… ненадолго.

— Вчера вечером пришел Роб и стал задавать Руфь вопросы.

— Интересно, — говорит Трай, давая понять, что вовсе не интересно.

— Действительно интересно, — произносит Ронда. — Сюда Роб никогда не заглядывает. Интересно, решил ее проведать? В последнее время она стала чудить.

— Например? А почему я не замечаю за ней странностей? Ну, если не считать одежды.

— Потому что тебя никогда нет.

— Я всегда поблизости.

— А вот и нет. Тебя никогда нет.

О чем он?

— Трудно поверить, — продолжает Ронда, — в последние несколько дней Руфь повадилась звонить Робу и менять голос. Задает вопросы, которые я предпочту не повторять в такой компании. Как только он вешает трубку, она перезванивает. Не представляешь, как жутко все это. Думаю, со временем она поймет, что сексуальные домогательства не проходят, и снова начнет грозить ему судом.

— Или будет вешаться на него, — вмешивается Трай.

— Заткнись, Трай. Роб ненавидел ее с первого дня. Но от нее так просто не избавишься. Вот и застряла здесь.

Ронда и верно знает все.

— Лучше бы он ее убил, — говорит Трай.

Уже во второй раз этот человек упоминает вместе смерть и Руфь. Вот бы сюда пришел какой-нибудь начальник и увидел, какому психу они платят деньги.

— Хлоя, зайди ко мне.

Это Руфь! Жива!

— Доброе утро, Руфь. Прошу прощения за вчерашнее. Понимаю, я ненормально себя повела. Мне не хотелось убегать, но я не представляла, что ему ответить, — немедленно выпаливаю я.

— Не надо извинений, Хлоя. Я тебя раскусила. Больше меня не обманешь. Однако работа есть работа, и сегодня мне надо представить директору по рекламе наши предложения для номера про обувь. Поэтому вместо того, чтобы проводить часы в кафетерии, поработай-ка для разнообразия. Подготовь мне к обеду несколько идей. Думай про обувь и не вставай из-за стола, пока что-нибудь не родится. Ясно?

— Разумеется, немедленно приступаю.

Она плакала, сразу видно. Я тоже, того и гляди, заплачу. Ее жизнь куда труднее, чем многим кажется. Руфь нужна помощь. Придется мне быть сильной за двоих и вытащить ее из этой ситуации. Все зависит от меня. Так-то. Сегодня Хлоя Роуз научится ни на кого не опираться. Надо только позвонить.

— Привет.

— Что случилось?

— Ничего.

— Хлоя, я очень занята. Говори быстро, но не вешай трубку посреди фразы.

— Ладно. Руфь меня внезапно возненавидела.

— Ты права, она тебя на дух не переносит, но не внезапно.

— Нет, внезапно. До вчерашнего дня она меня любила.

— Нет.

— Зоя, ты не права. Я совершила ошибку.

— А вот и нет. Руфь еще на интервью была на тебя зла.

— Ты меня не слушаешь и ничего не понимаешь. Ее уличили в попытке украсть мои идеи и выдать их за свои. Когда издатель спросил меня, чьи эти идеи, я убежала.

— Убежала? Куда?

— В обувную кладовку, точнее, в одежную.

— У них есть и то, и другое?

— Угу.

— Здорово! Только я хотела предложить уволиться, как ты представила все в новом свете. Кстати, ты сейчас не заперта? После прошлого раза я держу наготове номер слесаря.

— Нет! Мне не нужен слесарь. Мне нужна твоя помощь, чтобы Руфь снова меня полюбила.

— Ладно, перечитай письмо, которое я написала тебе после интервью. Там тонны советов.

— Я оставила его дома.

— А виниловый пояс ты пробовала?

— Нет.

— Попробуй.

— Слишком поздно. Мне нужна идея, которая сработает прямо сейчас, причем без переодевания. Я уже на работе, и на мне замечательный комплект одежды, подобранный одним из редакторов. Я выгляжу прямо как мама, жаль, ты меня не видишь.

— А туфли?

— Джимми Чу.

— Хлоя!

— Ничего не могла с собой поделать. Они идеально подходят к юбке. Кроме того, вряд ли Руфь сердится на меня из-за одежды. Она решила, что я дурной человек.

— А поточнее?

— Постараюсь. Она думает, что я дурной человек и сучка.

— Попробуй план про болезнь. Притворись, что тебе позвонил врач с ужасными новостями, изобрази, будто плакала. Сделай так, чтобы нос и верхняя губа покраснели. Покусай, если понадобится.

— Покусать себя за нос?

— Покусай губу. И потри нос. Прямо сейчас. Все, мне пора. Целую.

Она так и не сказала, какая болезнь у меня должна быть. Минуточку. Припоминаю письмо… Вроде что-то сексуальное. Точно! Я должна сказать, что у меня жирные волосы и болезнь, передающаяся половым путем. Неужели я вспомнила? Обычно у меня ужасная память!

Было бы проще, дай я себе волю пару минут назад, когда мне в самом деле хотелось поплакать. Вытаскиваю зеркальце и осторожно кусаю губу. Ничего не происходит. Достаю красную помаду и осторожно мажу ей под носом и немного вокруг глаз. Большинство людей не догадываются, что при плаче кровь приливает не только к носу и губам, но и к области глаз. А теперь немножко втереть… Здорово получилось. Как будто я и вправду плакала. Я прекрасный гример. Еще немного помады, чтобы придать лицу пятнистости, и вуаля! Теперь будем ждать Руфь. Пусть застанет меня за разговором с доктором.

Подержу-ка я трубку возле уха… Тем временем можно заняться и другими вещами. Главное — обложиться бумажными салфетками и начать вытирать нос, как только Руфь меня заметит.

И пора начать думать о выпуске, посвященном обуви.

Обувь… для начала какой-нибудь слоган. Что-нибудь вроде: «Обувь бывает чудной и чудной, что модно в сезоне — читайте в «Причудах»». Или: «Не оставим без туфлей миллион читателей». Нет, не годится — читателей не миллион, а больше, и вообще я с числами не дружу… а дружу с туфлями, и некоторые из них просто чудо… про них-то и надо писать в «Причудах».

— Хлоя!

— Да! — от испуга кричу я и с грохотом бросаю трубку на рычаг. — Простите, Руфь, вы застали меня врасплох. Я только что говорила с врачом. Боюсь, у меня ужасная болезнь, передающаяся половым путем. И взгляните на мои волосы… правда, жирные?

Не поверила. Да и с чего бы? Я мыла голову утром, дважды.

— Хлоя, что ты делаешь?

— Ничего, только с гинекологом поговорила.

— А почему у тебя весь нос в помаде?

— Нос? В какой помаде? — Беру зеркальце и пытаюсь взглянуть на это с ее точки зрения. — Как она туда попала?

Действительно, помада.

— Ах да, вспомнила! Я хотела использовать помаду вместо румян. Вы никогда так не делали? Не пользовались помадой вместо румян? И не пробуйте. Видите, как плохо выглядит. Не повторяйте моей ошибки. Кстати, вы не представляете, какая ужасная у меня болезнь, передающаяся половым путем. Я даже говорить об этом не хочу. Слишком расстроена. А кто бы не расстроился на моем месте? Вы бы не расстроились, заполучив болезнь половым путем? Расстроились бы, уж поверьте. Боже, Руфь, это так ужасно!.. Хотите конфетку, освежающую дыхание?

Хорошо хоть колготки ей не предложила.

— Хлоя, возьми себя в руки, а потом зайди ко мне в кабинет. Надо обсудить дела. И впредь оставляй подробности своей личной жизни при себе.

Лучше бы Зоя не давала мне советов. Ни одна из ее идей не сработала.

Не успеваю я зайти в кабинет Руфь, как она просит меня прикрыть дверь.

— Что ты придумала для номера про обувь?

— Ну… э-э… мы можем… можем… — Вот оно, вот… — устроить ретроспективный показ обуви в музее «Метрополитен», точнее, в Институте костюма, взяв продукцию наших рекламодателей. Крупнейшая выставка года, официальное торжество. — Наконец-то я смогу показать розовую вечернюю сумочку! — Выставку стоит оформить самим. Мне представляются сотни идеально освещенных витрин, в каждой из которых стоит одна туфелька. Задний план будет отражать время, когда носили такую обувь. Я просматривала старые номера журнала, начиная с пятидесятых годов, — некоторые туфли просто удивительны! Можно пойти еще дальше и устроить выставку «Шаги сквозь время», начиная с пещерного человека.

Возможности бесконечны. Мы можем размещать фотографии, скульптуры, и я знаю одну женщину, Джейн Кэрролл, которая делает потрясающие туфли из цветов. У меня в комнате висит фотография пары детских ботиночек. Если вам нравится моя идея, я немедленно займусь приглашениями. Это будет самое зрелищное событие года! Вы прославитесь.

Я даже с дыхания сбилась. Вот уж не ждала от себя такого. Боже, вдруг это хорошая идея? А на мне нет ничего винилового.

— Руфь, минуточку. Я вспомнила кое-что.

Бегу в отдел дизайна и шепотом прошу у Ронды пояс, потому что юбка сваливается. Она моментально снимает его и отдает мне. Я ужасно благодарна, но почему-то чувствую, что ступаю на дорогу, ведущую в ад. Быстро застегнув пояс, бегу обратно в кабинет Руфь и сажусь на место.

— Еще раз прошу прощения. Маленькая неприятность… Ну как вам моя идея? — спрашиваю я, несколько раз щелкая пряжкой пояса.

— И это все? — нетерпеливо спрашивает Руфь.

— Вроде того, — отвечаю я, думая, сколько мне надо носить пояс, если моя идея ей не понравится. — А еще я сделала набросок мозга девушки. Там показаны разные процессы, происходящие при выборе пары обуви. Набросок у меня в кабинете, могу показать. Он не очень хорош, но если Трай его перерисует, картинка пригодится в качестве обложки папки или еще чего-нибудь вместо идеи с музеем.

— И все?

— Пока да, — признаю я.

— Хлоя, я просила придумать несколько идей, а не одну или две! Вытри лицо, принеси мне чашку кофе и принимайся за работу. У меня ужасно болит голова.

Жаль, не смею попросить у нее еще раз образец цвета… На пороге кабинета Руфь меня останавливает:

— Минуточку… Мне не почудилось? На тебе одежда из кладовой?

— Да, помните, вчера я облилась кофе и была вынуждена что-нибудь взять.

— Да, прекрасно помню, но это было вчера. Вряд ли так уж необходимо носить одежду из кладовой сегодня. Тебе не кажется, что ты злоупотребляешь служебным положением?

— Я не хотела ничем злоупотреблять и принесла с собой смену одежды, — чувствуя, что не права, начинаю объяснять я.

— Кладовая для особых случаев, а не для развлечения! И вообще не для помощников!.. Любопытно, кем ты себя возомнила?.. Ладно, забудь про кофе. Немедленно переоденься в свою одежду и не забудь вернуть все, что тебе не принадлежит. Ну ты даешь!

Выхожу из кабинета Руфь на автопилоте. Ноги онемели. Наверное, так протекает гипотермия. Спасибо тебе, Господи, что я не замерзаю насмерть. Я всегда думаю о подобных вещах. Если у меня желудочный грипп, я пытаюсь представить себя в тюремной камере у параши. Таким образом я вызываю в себе чувство благодарности за то, что болею гриппом в комфортных условиях собственного дома. А сейчас я радуюсь тому, что не торчу посреди замерзшего пруда. Такие размышления позволяют мне вынести все, что угодно.

Возвращаюсь в отдел дизайна и отдаю пояс Ронде.

— Спасибо, мне придется переодеться, и пояс больше не понадобится.

Она забирает его без лишних вопросов.

Может, она носит этот пояс специально, чтобы помогать людям, которых осенила отличная идея. По крайней мере мне не пришлось мазать волосы вазелином, который потом не смоешь.

Жаль, что надо идти переодеваться до обеденного перерыва. Девочки из редакции могут решить, что я ищу себе товарища на ленч. Не хочу показаться никому не нужной. Еду всегда можно взять с собой, чтобы было понятно, что у меня свои планы. Но как обычно, пакета нигде нет.

Где он? Я положила его сюда. Да что с ним такое? Все, терпение лопнуло. Всякий раз, как я хочу есть, он исчезает. Не появились ли в обувной кладовке новые туфли?

Я отправляюсь в кабинет Руфь и прямо с порога спрашиваю:

— Вы не знаете, случайно, куда сегодня делся мой ленч? Его нет в мусоре и он не приколот к стене. Не знаю, где еще искать.

— Не поняла?

— Я снова не могу найти свой пакет с едой.

— Хлоя, я не имею ни малейшего понятия, куда ты его дела, — говорит Руфь таким тоном, будто из нас двоих нормальная она.

— Я его съел, — заявляет Трай, просовывая голову в кабинет.

— Что? Зачем?

— Не знаю, — отвечает он, снимая шапку и проводя рукой по своим чудесным волосам. — Я всегда так делаю.

— Ты серьезно? Так это ты ел мой ленч? А я думала, Руфь.

— Зачем Руфь есть твой дерьмовый ленч? — спрашивает Трай таким тоном, будто он зол на меня.

— А тебе зачем? — Я стараюсь не обращать внимания на абсурдность нашего разговора.

— Лучше, чем ничего. А в чем таком красном у тебя все лицо?

— В помаде! — кричу я, хватаю сумку с одеждой и отправляюсь в туалет умыться и переодеться. Все вокруг повернулось с ног на голову. И, как всегда, я голодная, без пакета с едой и без компаньона для похода в столовую. Я умываюсь и смотрю на себя в зеркало. Лицо изменилось, невзирая на смытую помаду. Кажется, я делаюсь похожей на Зою.

Выйдя из дамской комнаты, решаю забежать в киоск и купить чего-нибудь съедобного. Беру пакет шоколадных конфеток, упаковку сырных крекеров и немного соленых крендельков. Самое подходящее время сесть на диету. Перекушу крекерами, на десерт съем шоколад, а крендельки оставлю на потом. Может, в кладовке никого нет.

Пожалуйста, пусть там будет хотя бы одна новая пара туфель, иначе окажется, что этот день и проживать не стоило!

Поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Здесь так тихо, что услышишь малейший шорох. Я могла бы переодеться сто раз, и никто бы не узнал.

Перед тем как нырнуть в одежную кладовую, бросаю взгляд в обе стороны и заглядываю в обувную. Боже мой! Здесь тонна новых вещей! И все расположены по цвету. Я ввела правило! На верхней полке не меньше двадцати коробок.

Кладу еду на пол и придвигаю стремянку, чтобы проглядеть новые поступления. Забравшись наверх, принимаюсь снимать крышки с коробок, но что внутри, мне почти не видно, поэтому я решаю достать их.

Сев на пол, я располагаю новые коробки вокруг себя полукругом. Теперь можно расслабиться. Люблю я эту кладовку. Доев очередное печенье, заглядываю в одну из коробок. Дверь приоткрыта; чтобы не оказаться снова пленницей, я оставила в проеме одну из своих туфель. Сегодня у меня лучший ленч за все последнее время. Мне почти нравится есть одной. В обувной кладовке так мирно, как на вершине огромной горы…

— Эй!

Боже мой! Опять он. Надо было захлопнуть дверь.

Я быстро поднимаюсь и начинаю ставить коробки на полки, будто я здесь каким делом занята. Хотя повсюду крошки.

— Привет, — говорю я, стараясь держаться спиной к нему и не поднимать голову.

— Не оборачивайся и не говори, кто ты. Я угадаю. Хлоя, верно?

— Угу, — приходится ответить мне, лихорадочно пытаясь придумать, что бы соврать. Я оборачиваюсь и смотрю на него.

Нечестно быть таким красивым.

Нечестно и жестоко.

— Вижу, ты разобралась с тем, как тут все устроено. — Стэн кивает в сторону туфли, держащей дверь. Он сцепил руки в замок за головой. Потом расцепляет их и откидывает волосы назад. Этот парень выглядит как чертова кинозвезда, а я стою посреди кучи крошек. — Сегодня все в порядке?

Наверное, похоже, что я неплохо тут устроилась.

— Я заглянула, чтобы вернуть одежду, которую мне дали редакторы. Помнишь, я вчера пролила на себя кофе?.. Моя начальница Руфь велела мне вернуть одежду немедленно, а я как раз обнаружила, что уже время обедать, а кто-то съел мой ленч, и я купила всякой всячины себе на перекус. Но по пути в кладовку с одеждой заглянула на секундочку сюда, чтобы убедиться, что все так же хорошо разложено, как я разложила в прошлый раз. Здесь полный порядок. Я немного все поправлю и пойду дальше.

— Жаль, — говорит он.

— Что жаль?

— Твои методы сортировки туфель произвели на меня впечатление. Я надеялся снова посмотреть, как ты все скинешь на пол и разложишь по местам.

— Я знаю, что мне не стоит ходить сюда, однако, честно говоря, у меня небольшая проблема. Эта кладовка не идет у меня из головы. Я стараюсь не думать про нее, но не получается. Я и не собиралась сегодня идти сюда, шла прямиком в кладовку с одеждой. Так вышло само собой.

Стэн оглядывается. Повсюду валяются коробки, на полу полупустые пакеты, вокруг них крошки.

— Ты называешь это проблемой? — ехидно говорит он, пытаясь не принимать ситуацию всерьез. Я снова ухитрилась устроить здесь жуткий бардак.

— Не столько проблема… Скорее, пунктик.

— Почему же ты так любишь обувь?

Беседуя со мной, он начинает наводить порядок. Напрасно.

— Сама не знаю. Они для меня как люди. Такие маленькие, а ведь у каждой пары свое лицо. Мне нравится смотреть на них и держать в руках. Поразительно, как много обычная пара обуви может сказать о себе и своей хозяйке. Они способны представить человека или целую эпоху. Иногда я иду в отдел обуви в «Барниз» и дивлюсь этому чуду… часами. Некоторые туфли даже отвечают на мой взгляд. Когда их делают тщательно — я беру пару черных бархатных тапочек «Стаббс и Вутон» с золотым гербом, — получается произведение искусства не хуже любого другого. Только посмотри, сколько сил сюда вложено. Они похожи на крохотную принцессу в замке. Пожалуй, я люблю их, потому что они маленькие сокровища.

— Эти туфли напоминают тебе принцессу в замке?

— Если быть точнее, принцессу в замке, расчесывающую волосы перед сном. А тебе?

— Старушку, — говорит Стэн, не слишком меня слушая. Он быстро наводит порядок.

— Помнишь эти туфли? — спрашиваю я, показывая черные лакированные туфли «Мэри Джейн» от Лулу Гиннесс с белой лакированной окантовкой. — Знаешь, что они мне напоминают?

— Извращенца из «Лолиты»? Кто его играл? Ах да, Джереми Айронс.

— Нет, не извращенца. Они напоминают мне пару туфель, которые были у меня в детстве. Я носила их постоянно, кстати и некстати. Видишь, какие они новые, блестящие и парадные? Как я была счастлива, когда мне было куда пойти!.. Но у моих были перламутровые пуговки, а у этих нет. Мне очень нравится эта пара, и все же она не заменит мне моих любимчиков. У тех была розовая бархатная подкладка, а каблука, разумеется, не было.

— Розовый бархат? Сильно. — Понимаю, ему неинтересно, но мне нравится вспоминать мои туфельки.

— И все же в этих тоже есть что-то особенное. Они по-старомодному женственные, однако их классический дизайн, форма мыска и высота каблука идеально подошли бы, скажем, к кремовому костюму от Джеки Кеннеди или Баленчиага. Или к простому черному платью в белый горошек с жемчужными сережками.

Я могла бы надеть их с костюмом для собеседования!

— Вспомнил. — Стэн забирает у меня одну из туфелек. — Это туфли, которые никогда не надо носить. Те, которые разом произведение искусства и игрушка.

— Именно!

— А где ты их взяла?

— На верхней полке, там же, где другие коробки.

Тем временем он открывает все коробки, рассматривает туфли и кладет обратно. Может, он заведует этой кладовкой.

— Ты заведуешь этой кладовкой? — спрашиваю я.

— Не совсем.

— А чем ты тогда занимаешься?

То ли он пытается не смеяться над моей невежливостью, то ли сегодня случилось что-то смешное. Со мной тоже такое бывает. Неожиданно вспоминается шутка, услышанная два года назад, и я начинаю смеяться в лицо собеседнику.

— Я, что называется, решаю проблемы. И докладываю о них корпорации.

— То есть ты шпик?

— Кто?

— Шпик — это такой человек, который на всех доносит. Я узнала это из «Отряда «Стиляги»».

— Шпик — человек, который доносит на всех из отряда «Стиляги»?

— По-моему, речь шла именно об «Отряде «Стиляги»». Ты смотрел это шоу? Обожаю старые шоу. А ты?

— Наверное, не настолько.

Он не слушает меня, а оглядывается по сторонам, видит кладовку в новом свете. Раньше это была просто комната, полная обуви, а теперь — целая жизнь, порожденная больным воображением.

— Раз у тебя такая проблема, лучше заведи собственный ключ. Веришь ли, кладовку запирают, а тебе может понадобиться зайти, когда меня нет поблизости. Возьми один из моих. Теперь обедай здесь хоть каждый день. С полудня до двух этаж пустеет. Если проголодаешься или захочется все переставить, приходи в это время.

— Не знаю… Ты имеешь право раздавать ключи? — Я смотрю прямо на него. Похоже, ради меня он рискует своим положением.

Стэн отвечает на мой взгляд. То ли я не наелась, то ли от его вида у меня начинает вырабатываться слюна.

— Я не «раздаю ключи». Я дал ключ тебе.

Неудивительно, что Кортни не могла от него оторваться. Сколько тестостерона!.. Вот бы спросить его про Кортни, но я не осмелюсь. Не хотелось бы показаться ревнивой и сующей нос, куда не просят…

— А у Кортни есть?

Черт! Как же это происходит? Говоришь себе «Молчи», а потом вдруг брякаешь что попало.

Он смотрит на меня гораздо внимательнее. Пристально так смотрит. Мы, что называется, общаемся без слов. Стэн склоняет голову набок, я следую его примеру, вопросительно до бесцеремонности приподняв бровь, как бы спрашивая: «Есть ли у нее? Есть ли у нее?»

— Есть ли у Кортни что?

— Ключ. Есть ли у нее ключ?

— Нет. У Кортни нет ключа.

Дело заходит слишком далеко. Брови прыгают вверх-вниз, а мне не следует флиртовать с парнями с работы. Особенно со шпиками. Пора идти. Так и представляется, как сюда заходит Руфь и застает меня сидящей на полу, да еще устраивающей целое представление бровями.

Я поднимаюсь, и тут Стэн берет меня под руку. Желудок сводит спазм.

— Пока ты не сбежала, я хочу посмотреть эти идеальные туфли на тебе.

Он наклоняется, снимает с меня мои туфли и надевает вместо них «Мэри Джейн» от Лулу. Я буквально растекаюсь, словно подтаявшее желе.

На мне они смотрятся плохо, как будто по-клоунски. Такое впечатление, что я в маминых туфлях. Во-первых, они слишком большие, во-вторых, слишком жесткие, и вообще что-то с ними не так.

— Что-то здесь не так. Туфли мне по-прежнему нравятся, но с ними не все в порядке.

— Ты совершенно права. С ними не все в порядке. Ты надела две левые туфли. Наверное, их положили на верхнюю полку для возврата производителю.

У меня возникает ощущение, будто я коснулась запретного.

Стэн осторожно снимает с моих ног туфли «Мэри Джейн» и кладет их в коробку. Я надеваю собственную пару и подаю своему новому другу коробки с пола. Он ставит их на верхние полки и говорит:

— Почему бы нам не встретиться здесь завтра во время ленча? Я угощаю. В то же время, ладно?

Он предполагает, что я скажу «да» и немедленно уберусь отсюда. Может, вот-вот вернется Кортни. Наверное, они работают вместе весь день, а когда она отправляется обедать, он ловит девушек в обувной кладовке. Мне не нужна эта кладовка. И без нее проживу. Это всего лишь комната, полная туфель. Таких навалом.

— Отлично, договорились! — говорю я, в очередной раз поражаясь тому, как мой рот раскрывается помимо моей воли.

Мне пора. Я слышу голоса в коридоре. Слоун вернулась с обеда. Она только заглядывает в кладовку и сразу уходит. Интересно, заметила меня или нет? А вот и Блэр заглядывает, и с ней я встречаюсь глазами. Они обе видели меня! Пора выметаться, а то решат, что прихожу сюда, как только они уходят, и беру все, что захочется.

Я уже готова опрометью выбежать вон, но тут Стэн снова снимает коробку Лулу Гиннесс с полки.

— Почему бы тебе не подержать их у себя несколько дней? Вернешь на следующей неделе. Возьми их домой и познакомь со своими туфлями… или что ты там с ними делаешь. Главное, не выходи в них в реальный мир.

Мы оба смеемся, хотя я не вижу ничего забавного, а потом я ухожу.

Мне не терпится попасть домой и рассказать Зое про Стэна. По крайней мере у меня снова появились причины ходить на работу. Уже в дверях я замечаю, что вот-вот польет. Прикрыв голову сумкой с одеждой, я делаю шаг, и тут меня вежливо постукивают по плечу.

— Слушай, там снаружи довольно мокро. Ты забыла зонтик?

— Ага. Ничего страшного, мне только поймать такси.

— Как же ты оказалась без зонтика? В кладовке с одеждой их полно. В обувной, кажется, тоже есть парочка.

Слоун бросает взгляд на Блэр. Та отвечает ехидной улыбкой и молча открывает свой зонт от «Барберис», даже не удостоив меня взглядом.

Надо держаться от кладовки подальше, как бы трудно это ни было.

— Ты каждый день ездишь домой на такси? — спрашивает Слоун.

— Почти. А вы? — спрашиваю я у обеих.

Судя по всему, Блэр со мной не разговаривает. Слоун отвечает за двоих:

— Как когда. Если задержимся допоздна, вызываем машину, которую, разумеется, оплачивает компания, а обычно ходим пешком или ездим на метро.

— Я бы поехала на метро, если бы умела. Это одна из тех вещей, которые мне не даются. Может, у меня нет способностей. Я пыталась разобраться в расписании и разных линиях, но ничего не вышло.

— А что у тебя в пакете?

— Вещи, которые мне вчера дала Кортни. Я пришла в них на работу, а потом переоделась в свою одежду.

— Ты пришла в них на работу? Странно, что ты не выкинула это тряпье. Кортни подбирает для всех худшее, — смеется Слоун, показывая зубы. А у нее немаленькие клыки. И как я раньше не заметила?

— Я собиралась вернуть эти вещи сегодня, но потом заглянула на минутку в обувную кладовку. Кажется, я заметила вас, когда уходила. На самом деле Руфь настояла, чтобы я вернула вещи. Ужасно разозлилась, что я вообще их надела. Я верну, как только почищу. Я даже не успела объяснить ей, что одежду мне дала Кортни, все равно Руфь настояла бы, чтобы я вернула немедленно. Наверное, она была вправе злиться на меня, ведь я всего лишь помощница. Мне не следует брать вещи из кладовок, да?

— Руфь разозлилась на тебя из-за такого пустяка? Все вокруг берут одежду и обувь. Ты уверена, что дело в этом? — спрашивает Слоун. Блэр слушает с таким же вниманием, как Том Хэнкс в фильме «Аполлон-13» во время полета.

— Она вообще зла на меня. Не могу понять, что я делаю не так. Наверное, все из-за тех идей для номера про лодыжки. Она сказала Робу, будто придумала их сама, а потом он спросил меня при ней, чьи они. Я не знала, что ответить. Вечно я совершаю оплошности. Она ненавидит меня. А мне хотелось бы ей помочь.

— Ужасно несправедливо, верно, Слоун? — спрашивает Блэр. — Я писала про это статью несколько месяцев назад. Про соперничество между ассистентами и их начальством. Надо бы написать еще одну статью, которая раскроет начальникам, что происходит в головах их помощников. Как тебе мысль, Слоун?

— Да, Блэр, это было бы занятно.

Почему они говорят так, будто разыгрывают по ролям диалог?

— Уверена, согласись Руфь поговорить со мной, мы сумели бы все прояснить. Она боится, что я хочу занять ее место. Забавно, раньше я и не знала, что в журналах есть отдел рекламы. Я собиралась на собеседование на должность редактора, но вышла не на том этаже.

— Теперь тебе известно, что в редакции нет вакансий, — заявляет Блэр и уходит рука об руку со Слоун.

— Я не хотела сказать… я и не думала… не важно. До завтра, — говорю я, но они давно скрылись.

Сегодня я разоделась, не утерпела. Меня завели все эти разговоры про Джеки Кеннеди и платье в горошек с жемчужными сережками, поэтому я пришла в платье в горошек, купленном вчера, маленьких жемчужных сережках и жакете от костюма для собеседования. Губы я накрасила любимой красной помадой и надела бы туфли от Лулу Гиннес, если бы не обещала этого не делать. Впрочем, я захватила их с собой. Вдруг что-нибудь ужасное случится с моими?

Надеюсь, Руфь не решит, что я чрезмерно нарядилась. Она снова плотно закрыла дверь. Я, как всегда, захватила с собой ленч, но на сей раз взяла еще один — для Трая. Отдаю ему еду, а он спрашивает:

— А у тебя что?

— То же, что и у тебя.

— Давай посмотрим.

Я открываю пакет и показываю. У нас обоих по рогалику со сливочным сыром, по яблоку и по пакету чипсов с арахисовым маслом. Он хочет обменять свое яблоко на чипсы.

— Что мне делать с двумя яблоками?

— Понятия не имею, дай одно училке, ты не целовала ей зад целую неделю.

Теперь он постоянно смеется над собственными тупыми шутками. И с чего у него такое прекрасное настроение? Может, наконец кого-то убил?

— Чему ты радуешься в последнее время? Совершил какое-нибудь гнусное преступление?

— Не твое собачье дело.

— Тогда отдавай ленч!

Я больше не боюсь его.

— Ладно, скажу… Ты мне нравишься. Мне нравится, как ты доводишь Руфь до белого каления, сама того не замечая. Мне нравится, как ты переодеваешься и переобуваешься в течение рабочего дня, как исчезаешь на несколько часов кряду, а она ничего сказать не может, ведь больше никого у нее нет. Моя работа стала гораздо интереснее.

— К твоему сведению, я и не думала злить Руфь. Я переодеваюсь только по необходимости и ухожу с рабочего места, когда мне дают задание, которое надо делать не за столом. А если я тебе нравлюсь, забудь об этом. Такого странного человека я в жизни не встречала.

— Еще ты лгунишка, что мне тоже нравится. Одна беда — для меня ты слишком тощая.

— Правда? Спасибо!

— Это не комплимент.

— Ну а я считаю, что очень даже. — Вот уж не думала, что подружусь с этим парнем. Жизнь полна неожиданностей.

Мне ужасно хочется постучаться в дверь Руфь, но не хватает смелости. Она ждет от меня новых идей для номера, посвященного обуви.

Я возвращаюсь на свое место и привожу в порядок записи с идеями. Хотя я думала про обувь всю ночь, возникла только пара мыслей. Оказывается, про туфли куда проще думать, если тебя об этом никто не просит.

1. Одержимость женщин обувью — прекрасный материал для юмористов. Можно спонсировать целую серию шоу в крупнейших клубах по всей стране. На такие шоу следует пригласить производителей обуви. Столики украсим самыми популярными сюжетами, связанными с обувью, — старушка, которая жила в башмаке, Золушка и ее хрустальная туфелька, Элли и серебряные башмачки, Кэрри из «Секса в большом городе», Имельда Маркос и т. д. Рекламодатели сделают свои декоративные инсталляции, которые также можно расставить на столах или украсить ими зал.

Оптовых закупщиков из крупнейших магазинов мы усадим за передние столы и будем обслуживать их по высшему разряду. Производителей обуви разместим за столами с теми закупщиками, с которыми они более всего хотят наладить контакты. В нарядных бумажных пакетах вручим им: мыло в форме туфли, брелок в форме туфли, рамку для фотографии в форме туфли, полотенце для рук с вышитыми туфлями… в общем, что угодно. Можно сделать цветочные туфли, кексы в форме туфли и превратить такие шоу в главное событие года, касающееся обуви.

2. Устроим промакцию для производителей спортивной обуви и спонсируем триатлон для рекламодателей, оптовых закупщиков из крупнейших магазинов и сотрудников нашего журнала. Победитель при покупке страницы рекламы получает еще одну бесплатно. На одной из них помимо обычного содержания будет написано, кто победил в соревновании.

3. Папка в форме туфли.

Пока список идей распечатывается, за моей спиной вырастает Руфь.

— Что у тебя есть сегодня?

— Рогалик со сливочным сыром, яблоко и чипсы.

— Для номера про обувь!

— Ах да, простите. Я придумала еще три идеи, но только что осознала, что недостаточно подчеркнула направленность на европейский рынок. Пожалуй, стоит кое-что изменить.

— Давай сюда! — Руфь выдергивает листок из принтера и возвращается в свой кабинет, хлопнув дверью.

Дождавшись, пока Руфь скроется из вида, мимо меня проходит Ронда, бросая по пути на стол пакетик «Эм энд эмз». Через пару минут появляется Халли и задает неожиданный вопрос:

— Ты не знаешь, в чем дело?

— О чем ты? Что-то случилось?

— В последнее время Руфь не приходит нас терзать. Что происходит?

— Понятия не имею, почему она оставила вас в покое. Может быть, слишком поглощена ненавистью ко мне?

— Какой ненавистью? Она просто расстроена. У нее не было отпуска много лет, а ты выставляешь ее в плохом свете. Ничего, на твоем месте я не брала бы это в голову. Руфь недолго продержится. Начальство терпеть ее не может. По крайней мере так говорят. А ты слышала что-нибудь?

Ронда проходит обратно и, оказавшись за спиной у Халли, делает мне знак — проводит пальцем по собственному горлу. Это значит, что она собирается перерезать ей горло или что мне надо замолчать. Я замолкаю, закрыв рот рукой. Другого способа не вижу. Халли стоит возле меня еще несколько секунд, ожидая ответа, потом уходит. Пытаюсь припомнить, что я успела сболтнуть. Вроде ничего плохого.

Через несколько минут Ронда снова подходит ко мне:

— Открой свой «Эм энд эмз». Я хочу кое-что тебе показать. И кстати, следи, что говоришь Халли, она не упустит случая ударить тебя в спину. Всегда была на стороне Руфь.

— Ты уверена?

— Разумеется. Я ведь здесь одиннадцать лет работаю!

Одиннадцать лет назад я была школьницей. Одиннадцать лет — долгий срок. Я надрываю пакетик с конфетами и начинаю их есть.

— Не съедай все сразу, оставь на потом.

— А Трай? Он тоже доносчик?

— Нет, просто болван.

— Слава Богу! А Али? Доносчица?

— Она не от мира сего. Порой мне кажется, что в ней два разных человека. Как придет на работу, так всякий раз выглядит немного по-другому. Я долго думала, что она не одна девушка, а две сестры-близняшки.

— Странно.

— По сравнению с чем? Вся наша контора — странное место. Ничего, привыкнешь. А теперь прочитай и постарайся не расстраиваться.

Она кладет передо мной статью, а потом садится на второй стол. Через некоторое время Ронда начинает покачивать ногами, и у меня возникает ощущение, что она весь день здесь просидит, ожидая, пока мне понадобится. Что окончательно доказывает — не судите людей по их аксессуарам. Ронда — прекрасный друг.

Надо сказать, статья не слишком интересная. Когда я дочитываю до половины, Ронда поворачивается ко мне со словами:

— Продолжай читать, только помни: и это тоже пройдет и будет позабыто.

— Ух ты! А мне казалось, что только я видела фильм «Все о Еве». Тот, классический, где играют Бетт Дэвис или Джоан Кроуфорд… или Ева Арден. Вечно я путаю. А ты видела этот фильм? Она именно на него ссылается, когда говорит «маленькая Ева». Большинство даже не поняло бы. Фильм очень старый. Удивительно…

— Хлоя, это статья про тебя! Неужели не понятно? Руфь, Блэр и Слоун поработали вместе.

— Про меня? Смешно. С чего ты взяла?

— А кто еще постоянно переодевается и переобувается? Кто живет в пяти кварталах отсюда и ездит на работу и с работы на такси? Кому еще пришло бы в голову довериться сучкам с седьмого этажа, которых ты считаешь очень милыми? И кто так и не научился менять бумагу в копире и пользоваться метро?

— Ну, пожалуй… Что мне делать?

— Ничего. Ты должна понять, что здесь творится. Не верь девицам с седьмого этажа, но и не беспокойся насчет них. Притворяйся, что не читала статью, но помни, кто ее написал. Некоторое время тебе придется нелегко, однако правда заключается в том, что у тебя прекрасные идеи и твое место в этом журнале. Руфь приходит конец. Она знает, что идет ко дну, и хочет утянуть тебя за собой.

Руфь наверняка полагала, что ты дашь редакторам достаточно оружия против себя, но и не надеялась, что ты сама их отыщешь. Ей даже не пришлось бросать тебя волкам, ты сама к ним пришла. Я такого еще не видела.

— Ты в последнее время не общалась с моей сестрой? Я думаю, что эта статья — плод взаимонепонимания.

Мы сидим, обсуждая статью, и тут из кабинета выходит Руфь, широко улыбаясь.

— О, вижу, ты уже читала. Прекрасно. И как она тебе?

— Думаю, надо отыскать эту тварь и немедленно уволить ее.

Руфь пристально смотрит на меня, но я поворачиваюсь к зеркалу и начинаю причесываться. Она возвращается в кабинет, с грохотом захлопнув за собой дверь.

— Дай пять, — говорит Ронда, и мы отправляемся обедать.

Я и не подумала сообщать Ронде, что мы со Стэном договорились встретиться в обувной кладовой.

Мы едим в парке на другой стороне улицы. Ронда рассказывает мне довольно гнусные истории, как вокруг нее одни девушки ежедневно подставляют других.

Я спрашиваю, как она умудрилась продержаться здесь так долго, а Ронда объясняет, что умеет не напрашиваться на неприятности.

— Почему же у меня не получается так жить?

— Честно говоря, ты совершенно не разбираешься в людях.

— Я знала, что тебе можно доверять, — оправдываюсь я.

— Да ладно, ты всем веришь!

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Ты права. Верю. И как мне выжить в таком гадюшнике?

— Все будет хорошо. У тебя настоящий талант, детка.

Интересно, не курит ли Ронда дома сигары?

Мы едим быстро, потому что моей подруге надо вернуться на рабочее место, но я задерживаюсь, чтобы позвонить Зое.

— Привет.

— Привет.

— Ужасная статья.

— Какая статья?

— Ну, про меня написали.

— Кто?

— Ты их не знаешь.

— Разумеется, я их не знаю, но ты по крайней мере можешь сказать, как их зовут… и где они живут.

— Не могу. Слишком ужасно.

— Про что эта статья?

— Говорю же, про меня. Поэтому я и расстроилась.

— Хлоя, хватит скармливать мне обрывки информации и ждать, что я немедленно помогу. Мне нужна хотя бы парочка фактов. Ответь на два вопроса: кто написал статью и что в ней говорится?

— Ладно. Дело в том, что редакторы написали про меня огромную статью, что я в точности как Анна Бакстер.

— Во «Все о Еве»?

— Боже мой, ты читала статью?

— Хлоя! Я строю догадки!

— Отличная догадка.

— Что еще там говорилось?

— Что я не умею пользоваться копировальной техникой.

— Это правда?

— Отчасти.

— Полагаю, тебе не стоит обращать на статью внимания, но не забудь послать мне копию.

— Правда? Думаешь, не обращать внимания?

— Именно.

— И все?

— И все. Кстати, не забудь прислать заодно их имена и адреса.

Я возвращаюсь в здание и вижу Стэна в окружении Блэр, Слоун и Кортни. Девушки смотрят на него как на божество. Я пригибаюсь и стараюсь пробежать мимо, однако не выдерживаю и оборачиваюсь. Тогда он замечает меня. Мы встречаемся взглядами… Мне не следует разговаривать с ним при девицах. Я останавливаюсь у киоска с прессой, и через несколько секунд он оказывается у меня за спиной.

— Где ты была? — спрашивает Стэн. — Я больше часа ждал тебя в чертовой кладовой.

— Ужасный выдался день. Нельзя, чтобы нас с тобой видели вместе, особенно сейчас, — объясняю я, стараясь не шевелить губами: вдруг кто-то из девочек умеет читать по губам.

— О чем ты? Разумеется, ничего страшного, если нас увидят вместе. Не драматизируй ситуацию.

— Не драматизировать? Боже мой! Видимо, ты даже не догадываешься, что здесь происходит. Это настоящий гадюшник. Я сейчас не могу вдаваться в подробности, но девушки… Не важно, оставь меня в покое, ладно? Если нас увидят вместе, моя жизнь превратится в ад. И кстати… Я! Ненавижу! Когда! Мне! Говорят! Что! Я! Драматизирую! Ситуацию!

— Я все равно не намерен оставлять тебя в покое, так что возьми себя в руки и объясни, что происходит.

— Ну вот, еще и Руфь идет… Уйди! Пожалуйста, уйди!

Стэн и не думает уходить, поэтому я сама направляюсь к лифту, так и не купив конфет. Он ловит меня уже возле дверей.

— Куда ты? Не убегай от меня.

— Придется. И не указывай мне, что делать.

Я быстро захожу в лифт. Стэн пытается шагнуть за мной, но двери вовремя закрываются. И хорошо. Не успевает он обернуться, как его окружает верный гарем.

На моем стуле огромная куча папок и записка:

Нет проблем. Здесь всего лишь полторы сотни листов и ни подобия инструкции, как отыскать ее личный архив в подвале. Я хватаю кипу бумаг и спешу вниз. Все складывается удачно. Сегодня нет ничего желаннее, чем спрятаться в подвале до конца дня.

Как только я спускаюсь в подвал и открываю дверь, то вижу Джо и почему-то сразу всхлипываю. Он самый родной для меня человек в этом журнале, а я всегда начинаю плакать при виде родных.

Я плачу, пока из носа не начинает течь, а лицо не делается красным и мокрым. Неудивительно, что Джо не хочет подходить ко мне слишком близко. Мой друг подает мне несколько салфеток, а я рассказываю ему про статью, про девочек из редакторского отдела и про Руфь. Он садится на складной металлический стул, качая головой.

— Надо было тебя предупредить… Такие вещи постоянно происходят. Некоторые из здешних девиц способны на жуткие гадости. Они обвинят тебя в чем угодно, если решат, что ты стоишь у них на дороге. Ты в самом деле причинила немало хлопот всего за несколько месяцев. Говорят, Руфь снова слетает с катушек, а редакторы застукали тебя с парнем в обувной кладовке.

— Я бы ни за что не стала заниматься такими вещами в обувной кладовке!

— Мне ты можешь не объяснять, я просто передаю, что слышал. Я не верю и половине того, что говорят вокруг.

Я и забыла, сколько разговоров невольно слышит Джо.

— Что случилось с Руфь?

— У нее проблемы, серьезные проблемы, и она хочет привлечь к себе внимание. Постоянно ищет, на кого бы подать в суд или уволить без малейшей причины. Сейчас ты у нее одна.

— Чем я могла ее разозлить? Меня взяли, чтобы помогать ей, и я стараюсь изо всех сил. Честное слово, стараюсь.

— Руфь использует тебя как прикрытие, но это плохо кончится. Все внимание достается тебе, а не ей.

Черт возьми, Зоя что-то скрывает.

— Она стала отправлять жалобы на тебя в отдел кадров, и это привлекло внимание издателя. Он стал приглядываться к тебе, и увиденное ему понравилось. Стало ясно, что Руфь гонит волну, и Роб пришел разобраться.

— Я так стараюсь радовать ее. Она почему-то вбила себе в голову, что я стремлюсь занять ее место… А чем должна заниматься Руфь?

— Облегчать работу отдела продаж — придумывать наилучшие способы продавать рекламу. По большей части она перекладывает работу на чужие плечи, потому что слишком занята размышлениями о том, как добиться повышения по службе. Но не беспокойся, никто не принимает ее всерьез. На твоем месте я бы опасался редакторов. От них жди беды.

— Я знала, что они разозлятся, застав меня одну в обувной кладовке.

— Куда больше их разозлило то, что ты была не одна.

— Знаю, знаю. Жаль, что ты не предупредил об этом раньше.

— Жаль, что ты не спрашивала.

— А издатель? Что значит «Роб пришел разобраться»?

— Он просто решил посмотреть, кем так недовольна Руфь. А теперь только о тебе и говорит: всем рассказывает, что идеи сыплются из тебя как из рога изобилия.

— Неужели? Бедная Руфь. Не знаю, что и делать.

— Продолжай выдавать идеи, таков мой совет. И держись подальше от «девчонок». Со временем они найдут себе другую жертву.

— Жаль, что кладовки нельзя перенести на другой этаж.

— Между полуднем и двумя часами там никого не бывает, — улыбается Джо.

Я объясняю, что два часа — совсем крохи. Видимо, мой друг не имеет понятия, сколько в кладовке туфель.

— Не знаешь, куда деть эти бумажки? — спрашиваю я, показывая ему кипу папок, оставленных мне Руфь.

Джо открывает верхнюю папку, начинает читать и комментирует:

— Как сейчас, помню это судебное разбирательство. Руфь заявила, что потянулась за далеко стоящей тарелкой, а Лиз Ябоновски, сотрудница столовой, специально отодвинула эту тарелку еще дальше. В результате, мол, она споткнулась и сломала стопу. Даже умудрилась уговорить знакомого доктора сделать ей фальшивый гипс и еще неделю демонстративно ковыляла по зданию. Бедняжка Лиз ужасно мучилась. Вбила себе в голову, что и в самом деле виновата. Эта женщина одна на всю столовую и даже спасибо не дождется. А Руфь ничего лучше не придумала, чем обвинить ее в совершенно невообразимых вещах. Лиз ужасно беспокоилась из-за судебного иска. Иногда я думаю, пусть бы Руфь повысили, лишь бы хоть на время оставила нас в покое.

Джо выдвигает ящик огромного стеллажа с папками и швыряет в него всю кучу документов.

— Весь этот стеллаж принадлежит Руфь. Если она даст тебе еще несколько таких папок, кинь их сюда и забудь как страшный сон. А теперь ступай наверх и принимайся за работу. Будет скверно, если нас застанут вместе.

Джо обнимает меня за плечо, и мы идем к лифту. Удивительно, как некоторые люди умудряются знать, что происходит, и при этом не напрашиваться на неприятности.

— Ты знаком с Рондой? — спрашиваю я, остановившись у двери.

— Знаком ли я с Рондой? Только одиннадцать лет.

На всех столах и досках объявлений — приглашения. Куда ни брось взгляд, везде огромные ярко-розовые сердца с надписью: «Любовь витает в воздухе». Я невольно бегу к своему столу проверить, лежит ли там приглашение. Нет. Где же оно?

Я так долго ждала этого события. Бал в День святого Валентина, одно из крупнейших событий года в Нью-Йорке! Придут все на свете модели, дизайнеры, фотографы, писатели и знаменитости, и наша компания запаслась приглашениями для всех сотрудников. Разговоры об этом ходят уже несколько месяцев.

Я точно знаю, что надену, вплоть до нового лифчика. Я знаю, что наденет Ронда, а также Трай и жена Джо.

Когда я отдала Зое статью про меня, она написала неплохое эссе «Женские сплетни». Хорошо, что настоящих адресов она не узнала.

Там шла речь о том, почему девушки сплетничают. Это не что иное, как безобидный способ самоутвердиться. Вампиры примерно с той же целью высасывают кровь из своих жертв. Эссе написано прекрасно, но у меня от него пошли мурашки по коже. Зря я рассказала Зое про статью. Она велела мне не обращать на нее внимания, а сама не могла ни есть, ни спать две недели.

Глазам своим не верю сегодня пятница, сегодня бал в честь Дня святого Валентина, а я по-прежнему единственный человек без приглашения! Почему пригласили всех, кроме меня? Я пытаюсь сосредоточиться на материалах для «Недели ароматов», но совсем не в настроении сочинять буклет «Что запах говорит о твоей сексуальности?». Всякий раз как я пишу что-то, мысли уходят далеко.

Одержимость: Вы страстная натура и не можете жить без любви, готовы рискнуть всем ради того, кто много для вас значит. Вы хотите быть замеченной.

Перевод: Вы нередко подкрадываетесь к людям и швыряете в кипяток их домашних животных.

Хельмут Ланг: Вы любите классическую музыку и поэзию, ваши представления о любви традиционны и чисты.

Перевод: Вы не гей. Однако время от времени вас могут соблазнить неожиданные вещи.

Перевод: Наверное, вы все-таки гей.

Шанс: Вы мечтатель. Вы верите в чудеса и живете ради познания неизвестного.

Вам нетрудно переспать с малознакомым человеком, лишь бы духи дарил.

Правда: Вы лжец.

Красота: У вас остались темные пряди в седых волосах, но словами вас не огорчить.

Не могу сосредоточиться. Лучше бы каждый год придумывать что-нибудь новое. Почему нельзя поставить в ряд двадцать моделей-мужчин, побрызганных разной туалетной водой? Люди будут подходить к ним и пытаться угадать аромат. Угадавший правильно оставляет себе модель на месяц.

Счастье: Вы увлекаетесь мелодиями из телешоу и лекарствами от депрессии.

Страсть: Вас тянет к порнухе.

Или сделать коллекцию носовых платков с вышитым вручную логотипом журнала и побрызгать их разной туалетной водой, упаковать в красивый деревянный ящичек и назвать эксклюзивным набором от «Причуд». Или не так…

Ничего даже отдаленно креативного в голову не приходит. Я думаю только про бал в День святого Валентина.

— Вижу, настроение у тебя под стать дню, — говорит Руфь, заметив огромные сердца спереди и сзади моей розовой водолазки, рубиновое ожерелье и прозрачную сумочку от «Москино» с сотнями… нет, тысячами сердечек. Не говоря уж о серебряных серьгах от Джеанин Пайер в форме сердечек с изображением ангелочков.

— Просто я не могла не думать про БАЛ, — отвечаю я, надеясь, что Руфь неожиданно скажет: «Ах, кстати, вот твое приглашение».

— Ах, кстати.

Наконец-то!

— Попрошу тебя сделать для меня небольшое личное дело. В этом году я хотела обновить и реорганизовать списки тех, кого надо поздравлять с Рождеством. Моя цель надписать и подготовить к отправке все открытки к концу этих выходных. Пожалуйста, перепиши адреса из старой записной книжки в новую, потом набей весь список и положи его в папку. Справишься?

— Конечно, — отвечаю я, бросая взгляд на календарь, чтобы убедиться, что все еще четырнадцатое февраля и я случайно не пропустила девять месяцев, которые пройдут до того, как весь остальной мир начнет думать про Рождество.

Руфь вручает мне свою старую записную книжку, которая размером с телефонный справочник «Желтые страницы». Она, наверное, шутит. Здесь сотни листов. Внутрь вложено множество маленьких книжечек и не меньше сотни отдельных листочков с номерами, записанными на салфетках и стакерах, да еще сотни три визиток, перетянутых резиночкой. Когда-то кожаный переплет со временем превратился в картонный.

Наверное, Руфь постоянно берет эту книжку с собой в ванную. Ощущение, будто я держу чей-то старый лифчик. От нее пахнет старыми духами и чужим домом. Ужасно неприятно брать такую личную вещь у неблизкого человека.

— Ах да, Хлоя, не берись пока за это дело. Я бы хотела, чтобы за утро ты закончила буклет к «Неделе ароматов».

— Я почти закончила. Сколько ароматов надо было в него включить?

— А сколько у тебя?

— Около пяти, — отвечаю я, забыв, что из них годится только парочка.

— Придумай еще десяток. И еще. К сожалению, у меня не будет возможности взглянуть на твою работу до двух-трех часов. Так что если закончишь пораньше, отложи буклет до моего прихода. И не переживай, если не успеешь закончить до вечера адресную книгу. Я пришлю к тебе курьера в субботу. Нормально?

— Конечно, — отвечаю я.

Время подходит к четырем. Я не видела Руфь весь день, и, пожалуй, пора приняться за адресную книгу. Вдруг она вернется и все же отправит меня на вечеринку.

Восемь тридцать. Наверное, я одна во всем здании. Я приколола на доску чье-то приглашение и смотрю на него.

Похоже, сидеть мне здесь до ночи. Сейчас только буква «П». Когда я закончу и скопирую файлы, перевалит за полночь.

Вокруг так тихо. Я чувствую вес собственного тела, движение воздуха, когда поворачиваю голову. Даже тепло, идущее от вентиляционной тубы. Слышу, как по проводам бежит электричество. И кто-то зовет меня по имени.

Странно. Наверное, показалось.

Боже мой, опять. Здесь кто-то есть!

Я быстро звоню Зое, но она не отвечает. Прошептав сообщение на голосовую почту, осторожно кладу трубку. Вот, опять! Никто не знает, что я здесь. Может, спрятаться? Хватаю со стола самый большой степлер и убираю за спину. Я умру здесь. Точно умру. За что, Господи, за что? Почему я должна умереть в Валентинов день?

Наверное, Руфь направила по моему следу наемного убийцу. Мужчину. По шагам слышу. Прежде чем он до меня доберется, я с собой покончу. Точно. Прячусь под столом, взмокнув от страха. Я слишком громко дышу. Мне этого не вынести. Я хочу сдаться…

— Хлоя, я знаю, что ты здесь. Хлоя!!

Я выскакиваю со степлером в руках.

Это Стэн. В смокинге. Вылитый Бонд. Джеймс Бонд.

— Ты меня до смерти напугал! Я думала, это убийца.

— Почему?

— А кто бы еще мог знать, что я здесь?

— Зачем ты сдалась убийцам?

— Вдруг Руфь наняла?

— Если так, тебе повезло, что я добрался первым. Я искал тебя на балу, и тут услышал краем уха, что ты до сих пор работаешь.

У меня колотится сердце, по спине течет пот. И не только потому, что я решила, будто меня идут убивать. У Стэна через руку перекинуто самое прекрасное черное шелковое платье, которое только можно представить, и я почти уверена, что оно для меня.

— Это для меня?

— Может быть.

— Нет, серьезно, зачем ты его принес?

— А ты не хочешь пойти на бал?

— Хочу, но где ты взял это платье?

— В одежной кладовке. Оно твое… на сегодня.

— Одежду из кладовки носить нельзя.

— Кто сказал?

— Руфь.

— Эта ненормальная?

— Эта ненормальная — моя начальница и может здорово испортить мне жизнь, если захочет.

— И вот еще…

Стэн протягивает мне розовый фланелевый мешочек на затяжке. Я открываю его и вытаскиваю лакированную туфельку с ремешком и розовой бархатной подкладкой.

— Где ты их взял?

— Одна моя приятельница сделала их для меня… то есть для тебя.

— Приятельница, которая шьет тебе обувь?

— Только эту пару. Она сделала мне одолжение.

— Как зовут твою приятельницу и как ее найти?

— Эмма Хоуп. Она живет неподалеку от Кингз-Роуд в Лондоне.

Я продолжаю стоять, хотя колени просто подгибаются. Глазам своим не верю. Я вытаскиваю из мешочка вторую туфлю. Держу в руках собственное детство. Самое яркое воспоминание лежит на ладони, настоящее, невероятно прекрасное… У меня нет слов. Все равно, что играть во взрослых наоборот.

— Они точно такие, как помнятся мне… Как она догадалась? — шепчу я.

— Я повторил все, что ты сказала тогда в кладовке, и, видимо, она верно поняла. У них даже перламутровые пуговицы. Перламутр настоящий. В твоих, наверное, был искусственный, верно?

— Разумеется. Эти туфли даже лучше тех, что были у меня в детстве.

— Примерь их.

Я снимаю с пуговки черную шелковую петлю и осторожно натягиваю туфельку. Сидит как влитая. Интересно, какого она размера? Провожу по мягкой кожаной подошве. Невероятно новая. Потом я надеваю вторую туфлю. Вот оно, совершенство. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, какие чувства наполняли меня, когда мама разрешала надеть парадные туфли. Я кажусь себе принцессой.

— С другой стороны, платье должно вернуться в кладовую во вторник. Оно отправится в Италию на выездную фотосессию. Взгляни, не длинновато? Модель, на которую его шили, ростом пять футов десять дюймов.

— Минуточку. Ты пришел сюда, зная, что я здесь… а туфли и платье при тебе случайно? Не понимаю. Надеюсь, мне все это не снится. Я ужасно огорчусь, если туфли окажутся ненастоящими.

Приходится снять подарок, чтобы получше разглядеть.

— Платье я захватил перед тем, как спуститься за тобой, а туфли заказал в тот же день, как ты мне их описала. Они лежали у меня в столе, я дожидался подходящего момента.

— Подошел бы любой момент. Не думала, что ты меня тогда слушал… Надо же, сколько ты хлопотал из-за меня, и какие неприятности можешь нажить, позволив мне надеть это платье до съемок…

— Не беспокойся за меня. Все в порядке. Надевай.

Я протягиваю ему туфли и позволяю перекинуть платье мне через руку. Оно куда тяжелее, чем казалось с первого взгляда. Я направляюсь к женской уборной.

— Ты выходишь, чтобы переодеться? Ты представляешь, сколько моделей переодеваются при мне каждый день?

— Я не модель.

А еще на мне колготы. Никто не должен видеть меня в колготах. Зрелище не для слабонервных.

И тут звонит телефон.

— Туалет заперт, — говорит Стэн, отворачиваясь от меня, чтобы взять трубку. Он сидит на краю моего стола спиной ко мне и снимает смокинг.

Какое на мне белье? Боже мой!

Я в одно мгновение натягиваю платье и начинаю снимать из-под него свою одежду. Когда Стэн поворачивается, я уже вылезаю из юбки, остается только застегнуть молнию на спине.

— Застегни меня, пожалуйста.

— Тебе звонит некая Зоя, и ты здорово выглядишь.

Я хватаю телефон, а Стэн застегивает молнию у меня на спине. Приходится объяснить Зое, что я позвонила ей, потому что решила, будто в здании убийца, но он оказался другом, и сейчас я не могу разговаривать, потому что переодеваюсь. Как ни странно, ей хватает моих объяснений, во всяком случае, сестра произносит: «Думаю, подробности ты расскажешь потом», — и вешает трубку.

Платье из чистого шелка. Шифоновые бретельки свободно свисают с плеч. Оно плавно расширяется книзу, спадая с бедер потоками дождя. Работа настоящего гения. Я в нем почти незаметна. Можно было и не снимать одежду — все равно бы легко застегнулось.

Я поворачиваюсь к Стэну и слегка кручусь, ожидая его реакции. Вечно забываю: мужчины не хлопают в ладоши.

Вместо этого он прижимает одну руку к сердцу, а другой затягивает меня к себе на колени и шепчет в ухо: «Прекрасная Хлоя».

Стэн так произносит последние слова, что мне хочется броситься к телефону и поблагодарить маму за то, что та дала мне такое имя. Обнимаю его за шею, и тут он говорит:

— Встань-ка. Хочу еще раз посмотреть, как ты в нем крутишься.

Через пару секунд я поднимаюсь, еще раз кручусь и иду к зеркалу. Платье невероятно шелестит при каждом шаге. Воистину королевский подарок, пусть и на один вечер. Потом я делаю шаг назад. Оно не только слишком широкое, но еще и длинно мне по крайней мере на восемнадцать дюймов. Я разглядываю себя в этом невероятном платье, прикидывая, сколько часов работы потребуется, чтобы уменьшить его до человеческих размеров.

Стэн видит выражение моего лица в зеркале и смеется.

— Ладно, думаю, мы довольно полюбовались на платье. Можешь снимать.

— Почему? Оно мне нравится.

Он явно не играл в переодевания и не понимает, что размер не имеет значения.

— Правда? Отлично. Тогда надевай новые туфли и пойдем.

— Новые туфли с ремешком?

— Да, а что?

— Они не подходят.

— Как не подходят? Ты сказала, что туфли с ремешком парадные, а это парадное платье, вот и надевай.

Я беру туфли и снова их расстегиваю. Не знай я точно, что в семь лет у меня был куда меньший размер стопы, готова была бы поклясться, что это те самые туфли. Провожу пальцем по бархату. Обожаю бархат. Белая перламутровая пуговица отсвечивает розовым. Мысок точно такой же формы — квадратный с закругленными краями. Я прижимаю туфли к сердцу. Мне хочется сказать им: «Смотрите, я в платье киногероини, а на моем столе лежит работа. Видите? Написано: «Номер про туфли». Я почти добилась своей цели».

Я натягиваю туфли, застегиваю маленькие пуговки и возвращаюсь к зеркалу, приподняв платье по бокам. У туфель такая плоская подошва, что мысок немного торчит вверх. За всю жизнь у меня были только одни такие туфли, те самые, из времен детства, и это единственное, что мне в них не нравилось. Я пытаюсь подобрать пальцы, но ничего не меняется.

С чем можно носить эти туфли, кроме джемпера?

У меня нет слов.

— Что ж, вот и я. — Я подхожу к Стэну, чувствуя себя так, будто на мне тапочки и старая ночнушка.

— Отлично, идем. — Он встает. Нельзя же показываться на людях в таком виде. Очень весело мерить большие красивые платья, но не при людях.

— Я придумала! Давай останемся здесь и потанцуем, — говорю я.

— Ты серьёзно?

— Да. Все равно мне надо закончить работу, а терять час на путь туда и обратно не хочется. Придется возвращаться, а еще можно случайно пролить что-нибудь на платье. Тогда редакторы убьют меня за то, что я испортила вещь, которую и надевать не следовало.

— Ты уверена, что все это не потому, что платье длинновато, а туфли к нему не подходят?

— Разумеется, нет! Платье замечательное, если подобрать его с боков, а туфли — само совершенство. Просто я бы лучше осталась в офисе. Мы могли бы танцевать всю ночь прямо здесь. Начнем? Я буду напевать.

— А если нас застанут? Тебе не кажется, что мы рискуем?

Я бросаю еще один взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что я скорее полосну вены тупым лезвием, чем выйду на улицу в таком виде.

— В этот час никто и не подумает заглянуть в офис. Я готова рискнуть.

— Правда? Забавно. Совсем недавно ты говорила, что нас не должны видеть вдвоем.

— Ах это? Я пошутила… Что бы ты хотел услышать? Какую музыку? Я прекрасно пою.

— Можешь не петь. Я рад, что тебе нравятся туфли и платье, потому что было бы обидно потратить СТОЛЬКО СИЛ, чтобы ты почувствовала себя идиоткой в смешном платье и калошах.

— Это не калоши! Да что с тобой?

Мы смотрим на мои ноги. Невозможно остаться серьезным.

— Ты похожа на первых колонистов, — заявляет Стэн.

— Именно! Ты совершенно прав. Лучше и не скажешь. И все равно они мне нравятся. Пожалуй, я помещу их под стекло у себя в комнате.

— Когда тебе пришла в голову эта идея?

— Идея выставить туфли в витрине посетила меня пару дней назад. Я хотела устроить выставку в музее «Метрополитен» и назвать ее «Шаги времени», чтобы рекламировать наш номер, посвященный обуви. Но Руфь идея не приглянулась.

— Не приглянулась? А по-моему, прекрасная мысль, — говорит Стэн и целует меня.

Как только наши губы встретились, я временно оглохла на одно ухо. То же самое случилось со мной, когда я в шестом классе выиграла соревнования. Я нутром почуяла, что в банке 1465 конфеток, хотя сначала написала 185; к счастью, потом я переправила. С того дня моим счастливым числом стало 1465.

— Так когда тебя посетила мысль поместить под стекло эти туфли? — невозмутимо спрашивает он.

— Что?

— Я говорю: когда тебя посетила мысль поместить под стекло эти туфли?

— Как только я увидела их у себя на ногах.

Надеюсь, я говорю не слишком громко. Понять довольно трудно.

— Значит, мы обнаружили еще одну пару туфель с ремешками, которые никогда не следует носить, верно?

— Пожалуй, да.

— Тогда сегодня мы никуда не пойдем.

Стэн ведет меня к столу. Я сажусь на край, а он становится рядом, ослабляет узел на галстуке, расстегивает пуговицу на воротнике рубашки и целует меня. Потом запрокидывает мне голову и снова целует. Вот и второе ухо оглохло.

Теперь мы в самом деле целуемся. Да еще как. Надеюсь, мои губы для него достаточно пухлые. Он обхватывает руками мою голову. Передать не могу, как мне здорово. Стэн прерывается на мгновение, чтобы убрать с лица прядь волос. И почему-то я начинаю болтать без умолку:

— Здесь гораздо лучше, чем на балу.

— Согласен.

— Показаться вместе означало бы напрашиваться на неприятности. Представляешь, редакторы видели нас тогда в обувной кладовке. Теперь они меня не любят. Читал статью, которая ходила по редакции про коварную помощницу? Это про меня.

Снова поцелуи. Может, он не расслышал? Я немного отстраняюсь от него.

— Именно это я хотела сказать тебе тогда, в холле, но не могла, потому что они все собрались вокруг тебя. Не понимаю, как я стала здесь главным злодеем. Я ничего плохого не делала!

Теперь я сижу почти на всей столешнице. Поцелуи делаются все более страстными, и я прижата затылком к стене. Как он хорош! Ради такого можно и шею сломать.

Стэн прерывает поцелуй, несколько раз касается губами моего лба и садится рядом со мной.

Продолжай же, профессиональный целователь. Ни слова больше. Клянусь.

— Они просто завидуют. И кстати, статью отклонили. Тем не менее рано или поздно тебе надо научиться этому искусству — справляться с чужой завистью. Она будет всегда. Каждый успешный человек сталкивается с завистью в том или ином виде. Статья свидетельствует, что здесь в тебе видят серьезную конкурентку.

Покажи, что легко тебя не уничтожить, что ты пришла с серьезными намерениями, и им придется принять тебя. А если ты позволишь страхам других людей мешать тебе, то никогда не добьешься успеха.

Отлично. Я не позволю мне мешать. Давай, за дело.

Наверное, я уставилась в никуда, потому что Стэн спрашивает:

— Ты слушаешь?

О чем он? Ах да. Надо уметь справляться с чужой завистью. Мне даже есть что ответить.

— Легко тебе говорить, ты не знаешь, каково человеку, когда его все терпеть не могут. Я так хотела им понравиться, стать частью их маленького кружка!.. Удивительно, как быстро я все испортила. Одна минута в кладовке с тобой — и дело сделано. Они очень ревниво к тебе относятся. Ты сам-то замечал?

Вообще-то мне наплевать. Сделай еще раз так, чтобы моя шея почти сломалась!

— Мы давно работаем вместе, многого добились, и они полагаются на меня. На самом деле всем известно, что я отчитываюсь перед корпорацией. Они умные люди. И не так уж ревниво относятся ко мне, как может показаться с первого взгляда. Просто они хотят понравиться.

— По профессиональным причинам?

— Да, и в этом нет ничего дурного. Бизнес есть бизнес.

— И в чем же ты отчитываешься перед корпорацией?

— По большей части я докладываю о людях, которые без дела торчат возле обувной кладовки. Но сначала я заставляю их померить все туфли и переставить их несколько раз, причем по цвету. В твоем случае это оказалось проще простого, потому что ты сама вызвалась. И все же стоило уволить тебя на месте. Я сделал исключение, потому что ты в бархатных туфлях покорила мое сердце.

— Ты же называл их уродливыми.

— Ну, я солгал. Кроме того, куда более важный вопрос: что ты хотела бы делать в журнале? Народная молва гласит, что тебя скоро собираются повысить.

— Правда? Представить не могу кто бы мог рекомендовать меня на повышение. Я до сих пор толком не пойму, чем тут занимаюсь.

— Тогда знай, что идея повысить тебя исходит от издателя, — говорит Стэн, снимая запонки и закатывая рукава. — Ему нужен человек, полный идей, чтобы занять место директора творческой группы.

— Надеюсь, он передумает, пока не поздно, — отвечаю я, глядя на шею Стэна. У него потрясающая кожа.

— Почему? — смеется мой друг.

— Потому что в таком случае я останусь здесь навсегда. Мы не делаем ничего, что помогло бы продвигать наш журнал. Весь отдел занимается ерундой. Мы создаем папки!.. Неужели ты полагаешь, что те, кто занимается продажами, хотят брать с собой эти папки? По-моему, нет.

— Пожалуй, самое главное для сотрудников отдела продаж — это результаты опросов и исследований. Как правило, им нужен красивый способ представить эти данные. Но ты права. В твоем отделе требуется куда больше энергии, драйва, и Роб надеется, что ты сумеешь это привнести. Он постоянно говорит про тебя и твои идеи.

Стэн притягивает меня еще ближе к себе и берет за руку.

— Жаль, что он не хочет повысить Руфь и переместить меня в другой отдел. Я могу подавать ей идеи из любого другого места. Она может даже не догадываться, что они мои. Буду посылать их ей анонимно, чтобы бедняга выдавала их за свои. Я бы с радостью. Руфь не заслужила таких мучений. Она страдает, и в этом отчасти виновата я.

— Хлоя, ты чего-то не понимаешь в карьере.

— О нет, я все прекрасно понимаю. Просто я не хочу подниматься по служебной лестнице. С самого детства у меня была мечта… и я хочу подниматься только по той лестнице, которая приведет к ней.

— А что за мечта?

— Обещай, что не проболтаешься. Я никому еще не рассказывала.

Он выпускает мою руку и торжественно крестится.

— Ну что ж, тогда скажу. Готов?

— Совершенно готов.

— Я хочу быть редактором отдела обуви.

Стэн прикусил губу и закрыл лицо рукой; видно, как на виске пульсирует жилка. Я почти уверена, что он пытается не засмеяться. Или же у него какой-то приступ. Не знаю, долго ли он сможет сдерживаться…

— Редактор отдела обуви! Что за чушь?

— Я сама придумала такую должность, и совсем это не смешно! — возмущаюсь я. — Я бы не стала смеяться над чужими мечтами или идеями. Ты даже не понимаешь, как нужны в журнале редакторы по обуви. Это одна из основных проблем! Туфли совершенно неправильные. Знай ты побольше о нашем журнале, давно бы понял, как это важно!

— Прости.

— Ты считаешь меня глупой девчонкой, но такая уж у меня мечта! Я интересуюсь туфлями больше, чем все остальные в редакции и издательстве. И если ты думаешь, что пришел со своим огромным платьем меня спасать, то ошибаешься! Мне никто не нужен! — Стягиваю платье через голову, что совсем нетрудно, учитывая, что его сшили на гиганта. — Я всю жизнь мечтала работать в журнале вроде «Причуд». Всякий раз, как я прохожу через двери внизу, мне кажется, что я попала в фильм, где играю роль девушки, которой я мечтала стать. Ничего больше мне не надо. И то, что свою работу я ненавижу, нисколько этого не умаляет. Плевать, что придуманная мной работа не существует, ведь я здесь. Остальное не имеет значения.

Я стою перед ним в сочетающихся трусах и лифчике из коллекции нижнего белья, посвященной Дню святого Валентина. Белье покрыто рисунками улыбающихся шариков в форме сердечек. Огромный шарик пришелся как раз на… ну, вы понимаете. Очень праздничный комплект. Если присмотреться, ниточки шариков образуют надпись «С Днем святого Валентина, солнышко».

Видит Бог, я никогда в жизни не куплю праздничный набор нижнего белья. Даже если будут давать два по цене одного.

Я быстро натягиваю юбку и водолазку. Стэн непрерывно извиняется, но портит все дело, смеясь между извинениями. Он пытается утешить меня, описав пару семейных трусов, которые ему подарил племянник. Я бы с радостью сказала, что комплект к Валентинову дню мне тоже подарили, однако никто в здравом уме такие вещи для посторонних не покупает.

Через некоторое время я успокаиваюсь и умудряюсь объяснить, что мне ужасно хотелось попасть на бал в честь Дня святого Валентина, и поэтому на мне оказалось такое белье. Похоже, он начинает понимать, как я люблю журнал и как хочу быть частью этого мира. Я на него уже не сержусь. Стэн смотрит на меня так же, как в день нашей первой встречи, в обувной кладовке — когда он услышал, что я разговариваю с обувью. Этот человек вернул мне частичку моего детства. Он не осуждает меня. Просто должность редактора по обуви показалась ему смешной. Нельзя сердиться на человека зато, что его веселят слова. Меня же распирает, когда я слышу слово «бурсит».

Чтобы окончательно примириться, нам понадобилось несколько часов. На самом деле Стэну даже понравилось белье со смайликами, и я обещала носить его почаще. Мы не меньше пятидесяти раз пробовали отлипнуть друг от друга. Тщетно. Стэн — самое вкусное живое существо на планете. Я бы с радостью отдала остаток жизни, лишь бы просидеть здесь до утра, но меня гнетет чувство вины за невыполненное задание Руфь.

— Довольно. Мне в самом деле пора. Если я останусь еще, то, несомненно, сделаю что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

— Например?

— Не могу я привести пример. Надо закончить список для Руфь. Правда надо.

— По крайней мере позволь отвезти тебя домой. Возьми с собой адресную книгу. Не обязательно заканчивать работу здесь.

Я не позволила ему подняться, что было к лучшему, поскольку у меня осталась вся ночь, чтобы обдумать случившееся и закончить список. Работать с ним рядом немыслимо, да и поцелуи начали грозить моей безопасности. Три или четыре раза я чуть не вырубилась. Меня никогда так не целовали. Стэн ни капельки не кусается.

Утро понедельника. Я умудрилась перенести все имена в новую адресную книгу Руфь и напечатала для нее копию. Курьер так и не приехал. Остатки выходных я оправлялась от «кистевого туннельного синдрома», или как это там называется. У меня образовался лишь маленький волдырь, однако я все равно купила парафиновую машину. Мы с Джен пользовались ей все выходные, макали туда все подряд. Классная вещь!

Звонил Стэн, спрашивал, закончила ли я задание, и приглашал пообедать в воскресенье с ним, его сестрой и ее семьей в Коннектикуте. Ко мне тогда только-только пришла Джен, и машина как раз разогревалась. Я хотела было сказать подруге: «Прости, с машинкой поиграем вечером на неделе, потому что звонит самый классный парень на свете и зовет меня обедать с ним и его семьей». Но Джен так разошлась, что начала выкрикивать показания цифрового датчика температуры.

— Уже сто один градус! — завопила она, а через пять минут до меня донеслось: — Сто десять!!

Пришлось соврать, что кричит моя лучшая подруга, которая свалилась с гриппом, и я не могу бросить ее дома с такой невероятно высокой температурой.

— Доброе утро, Руфь! Простите, курьер так и не пришел за адресной книгой, она у меня. Я переписала все номера и сделала копию.

— Какой курьер?

— Который должен был заехать ко мне в субботу за вашей адресной книгой.

— Ах да, забыла предупредить… Ко мне пришел неожиданный посетитель, и я пока отложила предварительную подготовку к Рождеству. В конце концов, на дворе февраль. Надеюсь, я не испортила тебе выходные.

— Нет, что вы. Все равно я не хотела идти на бал, — неожиданно заявляю я.

— Что?

— То есть, конечно, хотела, но это не важно. В конце концов, бал не последний.

— Извини, Хлоя. Мне и в голову не пришло, что ты собираешься на бал. Поверь, ты немного пропустила. Прочитаешь про него на странице шесть… Да и чего ты ждала от бала? Надеялась встретить мужчину своей мечты?

Руфь со смехом удаляется в кабинет. Через несколько минут она выходит обратно; к нашему обоюдному удивлению, я все еще стою, открыв рот.

— Хлоя, что ты застыла на месте? Нечем заняться? Где буклет про ароматы?.. Хотя, пожалуй, у меня есть для тебя более важная работа. Я хочу, чтобы ты сделала плакат — анонс ежегодного обеда «Портрет леди». Принеси сверху мольберт и все красиво оформи. Не задавай вопросов, берись скорее. Мы уже неделю как должны были повесить его в вестибюле.

Я отправляюсь в отдел дизайна и некоторое время стою в нерешительности, не зная, к кому обратиться. К сожалению, Ронда говорит по телефону. Трай сидит в наушниках, а Али застыла в углу – смотрится в зеркальце и ковыряет что-то на лице. Наверное, у бедняжки прыщик вскочил.

— Привет, как дела? — спрашиваю я, будто все они нормальные люди.

Подбегает Халли:

— Тебе помочь?

— Было бы неплохо. Руфь велела сделать плакат для вестибюля, анонсирующий обед «Портрет леди».

Я слегка закатываю глаза, чтобы никто не подумал, будто мне хочется этим заниматься. Так я показываю, что понимаю: плакат — дело дизайнеров, и нечего мне лезть.

— Отлично, приступим, — говорит арт-директор, горя желанием помочь.

Ронда кладет трубку и шепчет из-за ее спины: «Молчи».

— Что там должно быть написано? — спрашивает Халли.

Не отвечаю.

— Как он должен выглядеть?

Не отвечаю.

Ко мне быстро подходит Ронда и поясняет:

— О плакате говорить можно, — потом наклоняется и шепчет прямо на глазах у Халли: — Главное, не говори гадостей про Руфь. Ни слова.

Ах, вот что! А с чего бы мне говорить про нее гадости?

— Ну, плакат должен напоминать огромное приглашение с датой, временем, местом и обедающими дамами.

— А почему дамами? — спрашивает Халли. Она сбита с толку, но на лице читается облегчение от того, что я заговорила.

— Не знаю. У нас ведь женский журнал. И тема «Портрет леди». А раз будет обед, мне в голову пришли обедающие дамы.

— Статья-называется «Портрет леди». Значит, леди только одна.

— Знаю, но это всего лишь заголовок. Статья будет про леди как таковых. Знаешь, еще можно взять снимок Николь Кидман из фильма «Портрет леди». Да, эта идея мне больше нравится. Пойду, выберу что-нибудь, а если ты научишь меня увеличивать, будет совсем здорово.

— А вдруг все решат, что их пригласили на просмотр фильма? Или хуже того, пообедать с Николь Кидман, раз уж на плакате ее фотография?

— Твоя правда. Давай тогда сфотографируем какую-нибудь леди — соответствующе одетую, разумеется.

— Как Николь Кидман?

— Не обязательно, можно кого угодно одеть как леди. Желательно старомодную леди.

Трай снимает наушники.

— Давай оденем тебя, Хлоя. Я сделаю несколько цифровых снимков… — наверное, он сидел с выключенной музыкой, — потом вставлю какой-нибудь викторианский фон, и плакат готов.

Мне нравится его идея, но я не осмелюсь поместить свою фотографию на плакат, который будет висеть в вестибюле.

Трай поворачивается к Али и свистит. Она роняет зеркальце, которое — о чудо! — не разбивается, и делает два шага вперед.

— Али, — начинает Трай, — сегодня понедельник. Ты работаешь в «Причудах». Твоя должность — помощник дизайнера, и я дам тебе задание, так что слушай внимательно. Вот мои инструкции: поднимись на седьмой этаж и попроси первого попавшегося человека тебе помочь. Кто бы это ни был, сообщи, что работаешь в отделе дизайна и тебе нужны старомодная брошь или камея и старая бархатная лента. Потом отправляйся в одежную кладовку и возьми любую блузку с гофрированным воротником. Спроси кого-нибудь, где сидит Кортни. Когда найдешь ее, скажи, что Роб велит ей спуститься и помочь с прической и макияжем. Справишься, Ал?

Удивительно, как быстро он все организовал. Однако бедняжка Али не на шутку разволновалась. Она лихорадочно все записывает, причем дважды ломает карандаш и почти в слезах выбегает.

— Как ты думаешь, получится у нее? — спрашиваю я.

— В нашем здании многие люди пропадают неизвестно куда. Будем надеяться на лучшее.

— Слушай, давай нарядим Али. Она хорошенькая, и внешность немного старомодная. Ее лицо идеально подойдет для плаката. Если ей неловко, сфотографируем Ронду. Ты ведь согласишься, Ронда?

— Шутишь? — говорит Трай. — Ронда похожа на мужика. Ты уверена, что на фотографии к «Портрету леди» необходим мужчина?

Я смотрю на Ронду, не обиделась ли она. Она не обиделась. Просто качает головой.

— Пора взрослеть, Трай. Ты меня утомил! К тому же я не дала бы себя сфотографировать под страхом смертной казни.

А ведь и правда есть в ней что-то от мужчины. Как я раньше не замечала?

— Тогда снимем Али. У нее светлые волосы, белая кожа и голубые глаза — что может быть лучше для леди?

— Я не могу фотографировать Али. Стоит мне к ней приблизиться, как она начинает плакать. Пару лет назад я принес электронную игру, так она решила, что это пистолет, — жалуется Трай.

— Что с ней такое?

— Думаю, она побывала в Наме, — серьезно говорит мой ненормальный друг.

— Она слишком молодая, чтобы побывать во Вьетнаме.

Минуту назад он казался таким умным. Как можно не знать таких вещей?

— Да не Вьетнам, балда. Нам!

— А где же взять модель для плаката? Выловить кого-нибудь в коридоре?

— На плакате будешь ты, или я не буду его делать, — говорит Трай, надевая наушники.

Халли поворачивается ко мне:

— А ты нравишься Траю. Меня он даже не предложил сфотографировать.

— Просто он уверен, что ты откажешься. А я все равно считаю, что Али идеально подходит.

— Нет, Али все испортит. Фотографировать надо тебя. А он тебе нравится?

Тут я и понимаю, что Халли запала на Трая. Ужасно.

— Извини, Трай, я не гожусь для плаката. Нужна блондинка, — авторитетно заявляю я.

— Ладно. — Он поворачивается к Халли: — Снимай ты. Мне неохота. — И снова надевает наушники. Уперся.

Как ни странно, Али возвращается с хорошенькой бежевой камеей на кремовой бархатной ленте и белой блузкой с гофрированным воротником и манжетами. Зато без Кортни.

— Что случилось? Ее нет?

— Я спросила, где она, но одна из редакторов так на меня посмотрела, будто вот-вот заорет; ну, я извинилась и ушла. Простите. Мне очень жаль. — Али вот-вот заплачет.

— Ладно, не плачь, обойдемся без Кортни. Я сама сделаю тебе прическу и макияж, — говорю я, хотя и хвостика приличного сделать не могу.

— Мне? Почему мне? Я буду на плакате? — в ужасе спрашивает Али.

— Ты идеально подходишь, просто вылитая леди.

Али покорно идет за мной в женскую уборную. По пути я захватываю свою косметичку. Я не умею делать прически и прошу ее помочь.

Буквально за двадцать секунд Али сооружает себе элегантный пучок-«ракушку». У нее такие шелковистые золотые пряди, что даже на волосы не похожи. Румяна практически не нужны. Она невероятно прекрасна, однако постоянно прячет лицо.

— Никто и не догадывается, как ты хороша собой, — говорю я.

— Я не хороша собой, а похожа на канарейку.

— Али, ты должна стать моделью. Тебе нечего делать в отделе дизайна, это мучает тебя и всех окружающих. Надо познакомить тебя с редакторами.

— Ох, — отвечает Али, надевая блузку.

Она прикрепляет ленту к камее и завязывает узелок на спине. У нее длинная, стройная шея. Удивительное превращение. Я расстегиваю воротник, чтобы было видно украшение. Али смотрит на себя в зеркало, и я понимаю, что мы с ней видим разное. Она и не догадывается о своей красоте.

Я веду Али в отдел дизайна. Она всего лишь убрала волосы с лица и надела украшение, но выглядит совсем иначе.

— Ух ты, — говорит Трай.

Али дрожит, я не могу ее отпустить. Вдруг упадет и убьется?

— Фотографируй, и кончим с этим, — вмешивается Халли.

Удивительно, до чего ей нравится Трай. Как она умудрилась? Он же почти тролль.

Трай делает около десяти снимков Али, несколько Ронды и меня и ни одного Халли.

— Сфотай и Халли, — шепчу я.

— Ни за что, — улыбается он. — Давай приглашение. Я напечатаю, увеличу и даже вставлю в рамку.

Идет?

— Ты готов на такие подвиги?

— Только потому, что не терпится попасть на званый обед «Портрет леди».

— А что ты используешь в качестве рамки?

— Предоставь все мне, ладно?

— Как насчет мольберта?

— Да, тащи.

Когда я возвращаюсь в отдел дизайна с мольбертом, все, кроме Трая, уже разошлись. У него на экран выведена фотография Али. Она выглядит потрясающе. Я бы с радостью позвонила кому-нибудь с верхнего этажа, но моделей нанимаю не я.

Придумала!

— Трай, сделаешь мне одолжение?

— Я уже делаю тебе одолжение, так что нет, — отвечает он, не поворачиваясь.

— Мне нужна какая-нибудь фотография Али. Напечатаешь для меня несколько штук?

— Ты что, лесбиянка?

— По-моему, будет здорово, если на фото посмотрят редакторы. Я оставлю пару фотографий у кого-нибудь из них на столе с ее номером телефона. Мне кажется, стоит попробовать, — отвечаю я, стараясь не обращать внимания на его взгляд.

— Как я не догадался, что ты долбаная лесбиянка!

— Ладно, признаю. Сделаешь одолжение?

— Как же я сразу не понял?

— Что не понял?

— Что ты лес-би-ян-ка.

— Я не лесбиянка.

Он снова злится на меня.

— Трай, не сердись. Если хочешь, буду лесбиянкой. Главное, сделай мне одолжение.

— Я не хочу, чтобы ты была лесбиянкой.

Халли права. Я ему нравлюсь. Какой ужас!

— Трай, ты мне нравишься. К сожалению, у меня уже есть парень, и поэтому нам придется остаться друзьями. Понимаешь?

Конечно, нехорошо с моей стороны, но надо же принимать меры.

— Так сделаешь, как я прошу?

— Ладно, устроим. Теперь он чувствует себя очень важным. Это просто бесит!

Я возвращаюсь на свое место. Тут же звонит телефон. Это Стэн. Мы болтаем несколько минут, и он приглашает меня пообедать в кладовке, которую мы теперь ласково зовем Пристанищем обуви. Сегодня я занята. Мы договариваемся на среду, потому что завтра днем у него деловая встреча.

Я ужасно скучаю по нему. С радостью отправилась бы домой и проспала до среды, но так не получится.

Единственный раз в жизни мне удалось остаться в постели почти на весь день в четвертом классе. Нашего учителя должен был заменять ужасный злюка, и я притворилась больной. Мама разрешила мне смотреть телевизор. Во время рекламы я переоделась в другую пижаму и так увлеклась, что начала мерить всю свою одежду. В некоторый момент я оказалась так красиво одета, что стала просить маму отвезти меня в школу.

Я на пятнадцать минут опаздываю, но в вестибюле собралась небольшая толпа и мешает добраться до лифтов.

Блестящая белая рама напоминает о викторианской эпохе. У основания мольберта разложены свежие цветы, а с уголка рамы свисает пара белых перчаток. Когда девушка передо мной отступает в сторону, удается разглядеть верхнюю часть плаката. Огромная фотография. Я вижу только золото волос Али. Уверена, портрет прекрасен. Трай все же гений. Он понял, к чему я стремилась, и точно воплотил мои замыслы. Трудно поверить, поговорив с ним, что этот человек способен осмысленно трудиться.

Подобравшись ближе, я замечаю нечто странное. Волосы и лицо не подходят друг другу… Боже мой! Это я! Он вставил мое лицо в волосы Али. Я улыбаюсь и смотрю вдаль.

Вот как я выгляжу со светлыми волосами.

Убью паршивца! Он сделал из меня полную дуру. Теперь все решат, что я попросила его вставить мое лицо!.. Мчусь к лифту.

На шестом этаже меня охватывает предчувствие грядущих неприятностей. В отделе дизайна никого нет, кроме Руфь и Халли. Они тихо сидят вместе.

— Позорнейший плакат! — говорит Руфь, стоит ей заметить меня. — Он передает неверную идею. Очевидно, ты вставила свое лицо, когда фотографию увеличили, причем не хватило элементарной порядочности сначала получить мое одобрение. Думаю, нам надо поговорить наедине, Хлоя.

Мы с Халли идем в кабинет к моей начальнице, и я мысленно готовлюсь к очередному расстрелу.

— Руфь, произошла чудовищная ошибка. Я не хотела красоваться на плакате, я предлагала использовать фотографию Али. Трай сам вставил мое лицо в ее волосы, понятия не имею зачем. Честное слово. Спросите у Трая.

— Сегодня его не будет.

— Он остался дома и бреет голову, — поясняет Халли.

Видно, что ей очень нравится эта мысль. По-моему, он совершает ужасную ошибку. Волосы были его лучшей чертой.

— Тогда спросите Ронду.

— Ее тоже нет на месте.

— Тогда Халли.

Руфь поворачивается к Халли:

— Кто выбирал фотографию для плаката?

— Хлоя пришла к нам и потребовала, чтобы мы мигом сделали плакат. Трай отправил Али наверх за ожерельем и блузкой, а потом Хлоя велела сделать несколько снимков.

Прямо скажем, она выпустила некоторые детали.

— Где Али? — спрашиваю я.

— Боюсь, ее нет. Тебе не удастся свалить вину на других.

— Честное, слово, я не хотела…

— Пора научиться отвечать за собственные поступки, Хлоя. Мы с Халли прекрасно знаем, что здесь произошло. Если Ронда, Трай или Али решат защищать тебя и врать мне в глаза, вряд ли это поможет тебе расти как личности.

Руфь поворачивается к Халли и велит ей немедленно переделать плакат.

— Вставь голову любой из наших моделей. Все остальное нормально.

Я отправляюсь на свое рабочее место и не меньше часа думаю, как бы доказать Руфь, что я не так плоха. Жаль, у меня нет домашнего телефона Трая. Но ведь можно послать ему сообщение!

Хлоя: Эй, скинхед! Ты не представляешь, что со мной сделал.

Трай: Что такое?

Хлоя: Ты вставил мое лицо в фотку Али.

Трай: Виноват. Плохой Трай.

Хлоя: Зачем?

Трай: Али чокнутая.

Хлоя: Просила же. Теперь Руфь будет меня ненавидеть.

Трай: Руфь всегда тебя ненавидела.

Хлоя: Теперь совсем ненавидит.

Трай: Голова в крови. Я пошел.

С чего я взяла, что мне полегчает от беседы с ним?

— Хлоя, иди сюда!

Меня зовет Руфь.

— Ты должна меня подменить. Справишься? Пойдешь обедать с клиентом. Его зовут Бруно Калабрезе.

— Бруно Калабрезе? Дизайнер меховых изделий? Боже мой! Он делает такие чудесные вещи!.. Спасибо, Руфь.

— Хорошо, что ты рада. Выяснилось, что редакторы пригласили меня на обед, и мистером Калабрезе придется заняться тебе. Это очень важный человек, Хлоя, один из наших крупнейших рекламодателей. Он приносит нам несколько миллионов в год. Ты встречаешься с ним в «Нэнни» ровно в полдень.

— И как вы доверили мне такую важную миссию? После всего, что случилось!.. Я очень ценю ваше отношение. А в чем цель встречи?

— Цель — чтобы мистер Калабрезе был доволен. Он хочет рекламировать меховую индустрию; если ты подашь ему пару идей, мы оба будем признательны.

— Здорово, какие возможности!.. Большое спасибо.

— Не опоздай. Он ждет меня и будет несколько разочарован, однако разочаруется еще больше, если ты придешь не вовремя.

— Я вас не подведу.

В «Нэнни» невольно чувствуешь себя женщиной из высшего света. Ресторан роскошен и элегантен и полон прекрасных людей. Я вижу много знакомых лиц из нашего журнала. Здесь пахнет теплым оливковым маслом и чесноком, духами и цветами, а я радуюсь, что уже не ребенок. Детям не дают таких поручений. На мне новое маленькое черное платьице. Я надела его из-за всех разговоров вокруг «Портрета леди» и даже не подозревала, что отправлюсь обедать с важным клиентом. Более того, выходя утром из дома в черных замшевых туфлях на шпильках, я была уверена, что чересчур разрядилась. Удивительно.

Подхожу к метрдотелю и сообщаю, что я помощник Руфь Дэвис и должна обедать здесь с Бруно Калабрезе.

— Прошу сюда, мадам.

Мадам. Ну и ну!

Мистер Калабрезе сложением подобен Гаргантюа. Он поднимается мне навстречу. В нем не меньше шести футов семи дюймов роста! Мне не случалось оказываться рядом с таким огромным человеком. Неожиданно я чувствую себя глупым ребенком. Забытое ощущение — будто он друг моих родителей, который сводит меня пообедать, а потом, может быть, и в цирк. Пожимаю ему руку и представляюсь:

— Хлоя Роуз, мистер Калабрезе.

— Приятно познакомиться, мисс Роуз. Чему я обязан нашим знакомством?

— К сожалению, Руфь очень занята сегодня вечером и попросила меня встретиться с вами. Надеюсь, вы не против, — говорю я, словно только окончила школу обаяния.

Обожаю мое платье. И этот ресторан. И «Причуды». Даже Руфь.

— Тогда, пожалуйста, зовите меня Бруно, и давайте перейдем на ты.

Гигант меховой индустрии подает знак официанту, и через пару мгновений рядом с нашим столом возникает бутылка вина в ведерке со льдом.

Мистер Калабрезе наливает мне бокал вина и, готова спорить, подмигивает. Наверное, у него такая манера общения. Он ведь такой старый джентльмен.

Делаю глоток, старательно изображая, будто мне нравится. Честно говоря, терпеть не могу вино.

Удивительно, сколько людей готовы сидеть весь вечер, пить прокисший сок и превозносить до небес его вкус, хотя каждому ясно, какая это гадость. Затаив дыхание, умудряюсь опустошить бокал. Бруно следует моему примеру и наливает еще.

Интересно, совет Зои насчет обедов относится только к начальству или к клиентам тоже? Выходит, мне надо заказывать то же, что и Бруно. А что потом?.. Ах да. Пусть что-нибудь застрянет в зубах…

— Ну, Хлоя, расскажи, чем ты увлекаешься?

— Верите или нет, я обожаю мех и, конечно, обувь, а еще читать. Люблю теннис, буквально от ума без него. Разумеется, еще мех и ездить верхом. Порой играю в крокет. С удовольствием путешествую и очень люблю мех. Ничего особенно интересного.

Мистер Калабрезе широко улыбается. Да уж, я изобрела множество новых хобби.

— Мне в тебе все интересно!.. Почему бы нам не покончить с обедом и не отправиться выпить на другую сторону улицы?

— Там подают лучшие напитки?

— Напротив мой отель.

Боже мой!

— Да ладно вам, перестаньте, мистер Калабрезе! — говорю я, притворяясь, будто он шутит, а я прекрасно умею вести себя в таких ситуациях.

— Что перестать? Думаешь, я не знаю, зачем ты сюда пришла? Бруно разбирается в женщинах даже лучше, чем в мехе. Ты ведь любишь мех?

— Разумеется, — отвечаю я, прикидывая, не пора ли звать на помощь.

— У себя в номере я покажу тебе новую коллекцию. Не надо бояться. Ты женщина. Я мужчина. Причем я очень занят, у меня нет времени на игры.

— Не сомневаюсь, мистер Калабрезе…

— Зови меня Бруно. Мистер Калабрезе — слишком официально. — Он гладит мою руку.

— Простите, Бруно, мне надо выйти в дамскую комнату.

Поднимаюсь со стула и оборачиваюсь. Там Слоун, Блэр и Руфь! Все это время они сидели всего в паре столов от нас. Какое облегчение! Я едва сдерживаюсь.

— Мистер Калабрезе, вот и Руфь. Какая неожиданность! Уверена, она с радостью к нам присоединится.

— Сядь, Хлоя. Мы обедаем вдвоем.

Он хватает меня за руку.

Я умудряюсь вырваться и встать. Ну и сила у него!

Бросаю взгляд на Руфь, но та шепчет: «Не смей уходить». По лицу видно, что она озабочена и волнуется за меня. Может быть, обдумывает гениальный план вызволения своей помощницы. И наверняка клянет себя за то, что впутала меня в такую историю.

Признаться, я растеряна. Хоть беги!..

— Если ты сбежишь, — говорит мистер Калабрезе, словно читая мои мысли, — журнал потеряет крупнейшего рекламодателя. Я не принимаю отказов. Такой уж я человек — знаю, чего хочу, и всегда добиваюсь своего. Сядь на место, пообедай со мной, и пойдем на ту сторону улицы, как я прошу, ясно, милочка?

Он снова хватает меня за руку, да так сильно что раздается треск. Кажется, сломался мизинец. Хватаю другой рукой вилку и втыкаю в него.

— Если вы не отпустите меня, — предупреждаю я навязчивого кавалера, — я начну кричать и звать полицию, ясно?

Неожиданно рядом со мной появляется Стэн. Я выпускаю вилку и становлюсь рядом с ним, а он обнимает меня за плечи. Подходят еще двое мужчин. Удивительно, сколько сотрудников журнала здесь обедают! Должно быть, кормят вкусно.

Бруно видит мужчин и поднимается им навстречу. Очевидно, все они знакомы между собой.

— О, добрый день, джентльмены. Значит, эта милая леди ваш друг? Она само очарование. Прошу вас, не лишайте меня ее общества. Мы прекрасно проводим время, верно, Хлоя?

— Выметайся, — приказывает Стэн.

— Ну-ну, не горячись, мы просто знакомимся друг с другом. Никакие шуры-муры ей не грозят. Если не возражаешь, вернемся к делу. Надеюсь, ты не забыл, кто я, — прибавляет Бруно, еще раз подмигнув. Убедившись, что Стэн оставил его в покое, он обходит стол и выдвигает для меня стул, намекая, чтобы я села на место.

— Я прекрасно помню, кто ты такой, и хочу, чтобы ты убрался отсюда, Бруно. «Причудам» не нужны твои деньги, — говорит Стэн, спокойно, как всегда.

— Что за чушь, не пори горячку!

— Убирайся, или, клянусь, тебя отсюда выкинут.

Огромный Бруно вылетает из ресторана как раненый слон, пробормотав, что Стэн ведет себя неразумно, а я настоящая сучка. Мой друг окликает официанта и просит записать вино Бруно ему в счет. Потом просит своих знакомых продолжать без него. Стэн действительно решает проблемы!

Мы выходим из ресторана. Стэн тянет меня за руку, а та все еще болит.

— За что ты сердишься на меня?

— Не на тебя. На себя. Надо было немедленно подойти к твоему столу. Мне казалось, он ведет себя прилично, пока ты не воткнула вилку ему в руку. А следовало предположить, что он выкинет какой-нибудь фортель, как только я увидел вас вдвоем. Зачем ты вообще пошла с ним обедать? Все знают, каков он.

— Меня послала Руфь. Она хотела, чтобы я подала ему пару идей, как рекламировать меха. Сначала он вел себя по-джентльменски, а потом пригласил в свой номер в отеле. Я чуть не запаниковала, однако вовремя заметила Руфь. Я пыталась сообщить ей, что попала в беду, но она дала понять — уходить нельзя. Наверняка она сделала бы что-нибудь, будь я в настоящей опасности. Он очень крупный рекламодатель, Стэн. Не следовало тебе вмешиваться. Я прекрасно справлялась. Честно говоря, не влезь ты, мы могли сохранить клиента.

— Хлоя, ты воткнула в него вилку.

Это правда. Воткнула. Пожалуй, мы все равно лишились бы его денег.

Мы с Рондой решили заглянуть на ежегодную распродажу обуви в «Барниз». Похоже, скидки от тридцати до пятидесяти процентов на весь ассортимент привлекли не только нас. Здесь большинство сотрудниц «Причуд» и все жительницы Манхэттена. Магазин набит битком. Едва можно протиснуться. Особенно учитывая то, что на мне туфли от Лулу Гиннесс из обувной кладовки. За последние несколько месяцев я несколько раз надевала их, и ни одна душа не заметила, что они обе левые.

— Смотри, кто там! — говорю я Ронде.

— Кто?

— Вон тот парень, мой друг с работы.

— Правда?

— Он работает в редакции. Его зовут Стэн.

— Шутишь?

— Нет, я серьезно. Правда, симпатичный?

— Не могу понять, шутишь ты или нет.

— Почему? Разве он не прелесть?

— Ты серьезно?

— А что?

— Как, ты говоришь, его зовут?

— Стэн.

— Полный атас… Дэн.

— Я так и говорю — Стэн. Как ни хотелось тебе рассказать, я никому не проболталась!

— Как ты с ним познакомилась?

— Только никому ни слова!

— Вот те крест, — произносит Ронда своим монотонным голосом.

— Ладно. Помнишь, я в первый раз отправилась в обувную кладовку? Я умудрилась запереться изнутри, а Стэн меня вытащил. Мы подружились, а потом… он дал мне ключ! На мне и сейчас туфли из кладовки. — Про ключ я говорю шепотом.

— А теперь я тебе кое-что скажу. Первое. Туфли на тебе не смотрятся. Второе. Твой симпатичный друг, который работает в редакции и дал тебе ключ от обувной кладовки, — главный редактор «Причуд». Более того, владелец журнала. Он из семьи Принсли. Твоего тайного дружка зовут Дэн Принсли, и его называют Принц. Он об этом не упоминал?

— Разумеется, нет. Ведь его зовут Стэн.

— Хлоя, его зовут Дэн. Дэн. С буквы «Д». Поверь.

— Почему же все зовут его Стэн?

— Ни разу не слышала, чтобы его так называли, а ведь я работаю в «Причудах» одиннадцать лет.

— Но я зову его Стэном почти год!

— Ты зовешь его неправильно. Дэн и Стэн звучат похоже. Ты ослышалась.

— Уверена?

— На все сто.

Я чувствую себя полной идиоткой. Как если б узнала, что моя мама — мужчина… Почему он ни разу не поправил меня? Теперь мне кажется, будто я с ним и не знакома.

Это все меняет. Я тихонько снимаю обе туфли и пихаю их в сумку. Притворюсь, что жду, когда продавец вернется со склада с парой туфель, которую я попросила померить. Вот и все. Ничего особенного.

— Смотри, кто к нам идет.

— Добрый день, дамы, — говорит Стэн — или как его там.

— Привет, Дэн, — отвечает Ронда. — Рада видеть тебя. Часто ходишь сюда?

Он не поправил ее, а она явно назвала его Дэн. Сомнений нет.

— Так уж получилось, что у меня есть близкая подруга, которая призналась, что это лучшее место в мире для размышлений. Мне надо кое-что обдумать, вот я и решил попробовать забрести сюда. Кроме того, у меня было подозрение, что и она зайдет сюда сегодня. Впрочем, должен признаться, что не могу понять, как здесь можно думать о чем-то серьезном.

— Наверное, это зависит оттого, что у тебя на уме, — отвечает Ронда.

А она сообразительная.

Не стоит переживать из-за того, что Дэн ни разу не сказал мне, что я валяю дурака с того дня, как мы познакомились. И дергаться, что у меня в сумке две левых туфли, которые я обещала вернуть шесть месяцев назад. Ст… Дэн мой близкий друг, и мы сможем посмеяться над такой ерундой.

И все же главного редактора «Причуд» следовало знать в лицо, даже если я плохо запоминаю имена. Мне просто не приходило в голову, что я его увижу. Никто не указал мне на него, а главное — он лгал насчет своего имени.

Помню, что случилась, когда я перешла в другую школу в третьем классе. В последний учебный день моя подруга Лайза Коллинз заговорила на улице со старой дамой, и они пожали друг другу руки. Я спросила Лайзу, не ее ли это бабушка, а та ответила, что это миссис Диксон, директор. А я и понятия не имела.

В душе полный раздрай. Я не могу шевельнуться, даже губы облизать. Я совершенно запуталась. Надеюсь, никто со мной не говорит. Чувства могут парализовать человека, но подмышки у меня вспотели. Значит ли это, что я не парализована?..

— Эй, Хлоя!

Кто это сказал? Почему я так нервничаю?

— Я стою босиком! — выпаливаю я, отчаянно пытаясь скрыть, что стою босиком. Я имею полное право нервничать. Ситуация неловкая. Но Дэн ничуть не смущен. Он не смотрит на мои ноги или острые каблучки, торчащие из сумочки по меньшей мере на два дюйма. Взгляд его устремлен на меня, и мне наплевать на туфли, главного редактора, подозрительное сходство между именами «Дэн» и «Стэн», неспособность управлять своим голосом или то, что Ронда куда-то исчезла. Мне наплевать, потому что Дэн пахнет пряным листом фиги и на нем темно-серые замшевые ботинки. Я смотрю на его руки и светлые волосы, и у меня горят губы (может быть, поэтому они не шевелятся?), а он снова улыбается рекламной улыбкой. Даже если меня уволят за кражу пары левых туфель, я уйду, зная, что встретила и любила идеального человека.

Он устремляет на меня взгляд аквамариновых глаз и что-то шепчет. Что — я не слышу. Честно говоря, я не слышу ничего. То ли у меня эмоциональный срыв, то ли на сей раз я решила оглохнуть.

Такое чувство, что здесь остались только мы вдвоем. Вдруг, как сами того не замечая, мы стали друг другу важны. Во всем магазине, на улице, во всем городе больше никого нет. Только он и я, и мы почти касаемся друг друга.

Я вижу и чувствую его и… Господи, да что это? Ботинки, которые я так хотела купить, коричневые! Я даже не знала, что их выпускают такого цвета.

— Минуточку, Дэн, — говорю я и бросаюсь за продавцом, который несет открытую коробку на склад. — Какого они размера?

— Это последняя пара, — лжет продавец, будто собирается оставить их себе. — А какой вам нужен размер?

Ха!

— Тот, что в коробке, подойдет, — отвечаю я, упирая руки в боки и чувствуя себя пробивной и настойчивой. Только лучше бы я не притопывала ногой.

— Это размер шесть с половиной, — говорит он, глядя на мои босые ступни.

— Прекрасно! — говорю я, пытаясь взять у него коробку. Приходится буквально вырвать ее. Не может же он носить женский размер шесть с половиной? — Что-то не так?

Мы оба держимся за коробку.

— Нет, все в порядке, — говорит он, — просто вы только что сунули пару туфель себе в сумку, и я подумал…

— Видимо, она сняла свои туфли, потому что они ей не подходят, — вмешивается Дэн. — Вот они. — Он лезет в мою сумку, вытягивает туфлю и смотрит на нее. — Ты надела их?

Продавец неохотно протягивает мне коробку и мнется возле меня, на случай если я решу сбежать.

— Как же так? — шепчет Дэн.

— Случайность, — отвечаю я.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но упирается животом в обувную коробку, не может дотянуться и пытается забрать ее. Я не отпускаю. После секундной борьбы Дэн отдает коробку продавцу со словами «Отправьте к ней на квартиру, пожалуйста. Ее зовут Хлоя Роуз, и я уверен, что у вас в компьютере есть ее адрес».

Он протягивает свою кредитку, и продавец сразу проникается ко мне куда большей симпатией.

— Подожди, не надо этого делать, Дэн.

— Позволь мне их купить!

— Пожалуйста, просто я хочу надеть их прямо сейчас.

Мы направляемся к выходу, и я соображаю, что совсем забыла про Ронду. Заглядываю во все примерочные, обыскиваю пятый этаж… Ее нет. Звоню ей на мобильный.

— Алло?

— Это Хлоя. Ты где?

— Дома. Не было сил на вас смотреть. Никогда не видела такой сладкой парочки. Аж противно. Встретимся на работе в понедельник. Позвони, если случится что-нибудь интересное. Нет, лучше не звони.

Мы с Дэном спускаемся на первый этаж, и я спрашиваю, какой туалетной водой он пользуется. Он отвечает, что понятия не имеет, потому что его случайно опрыскал человек, который поливался ею с головы до ног.

Я подхожу к самому компетентному на вид специалисту по ароматам и прошу понюхать Дэна. Тот с радостью соглашается.

— Кстати, я знаю, что тебя зовут Дэн, а не Стэн.

— Я заметил.

— Но все называют тебя Стэн. Почему?

— Никто не зовет меня Стэн.

— Я зову.

— Только ты так и зовешь. Забавно, правда?

— Что тут забавного?

— Не знаю. Когда ты назвала меня так впервые, это было очень смешно.

— Почему ты не поправил меня?

— У меня раньше не было прозвищ. Мне понравилось.

— Не жди, что я и дальше буду так делать. С этого момента я буду звать тебя Дэн.

— Ладно. Мне все равно, как ты меня называешь.

— Очевидно.

Продавец ростом примерно пять футов шесть дюймов, и у него ярко-рыжие колючие волосы. На нем розовая рубашка и зеленые вельветовые джинсы. Он похож на огромную герберу. Дэн слегка отшатывается, когда тот нюхает его шею.

— Не волнуйся, красавчик, ты не моего типа. Но тебя побрызгали туалетной водой «Хельмут Ланг». Она тебе подходит.

Дэн молчит. Ну как ребенок!

— Мы берем эту туалетную воду, — говорю я и протягиваю гербере свою кредитку. Пожалуйста, Господи, пусть они примут ее по ошибке! Пожалуйста, Господи, вмешайся! Ты так мне поможешь…

Глазам своим не верю! Случилось чудо. Моя карточка бесполезна, но она сработала.

Продавец протягивает мне кредитку и черный пакетик с покупкой, наклоняется и шепчет:

— Можешь зайти завтра и заплатить за туалетную воду. Желаю удачи с этим роскошным…

— Спасибо за помощь, — вмешивается Дэн, и мы выходим из магазина, держась за руки.

Мне ужасно нравятся ладони Дэна. Такие большие, сухие и теплые. Жаль, нельзя одну себе оставить.

Мы приходим к нему домой. Именно такой я представляю себе квартиру идеального мужчины. Она отделана коричневой кожей и красным деревом. В кухне совсем здорово: везде нержавеющая сталь, а над столешницей висят кастрюли и сковородки. Использованные. Неужели он умеет готовить?

Как только мы садимся, я спрашиваю:

— Ты умеешь готовить?

— Немного. А ты?

— Немного.

— Немного — это сколько?

— У меня есть машина для приготовления мороженого.

— Тогда я могу сделать нам пасту с соусом из грибов и лука шалот. Огромную миску салата с маленькими помидорчиками и брынзой… а на десерт я пеку прекрасный шоколадный торт.

Сколько сюрпризов меня ждет? Я всего лишь человек. У меня есть потребности, а мужчина, умеющий готовить…

Четыре часа пополудни. Суббота. Мы не ужинали, не завтракали и не обедали, но готовы выбраться из постели.

День решено провести в парке. Я надену новые коричневые ботинки, и мы подумаем, как быть с нашими отношениями на работе в понедельник.

Он теплый, милый и забавный. Щедрый и неимоверно вежливый со стариками. К тому же у него нет ни одной уродливой пары обуви. Я проверила. Настоящий принц.

— Почему ты не сказал мне, кто ты такой?

— Потому что ты полюбила меня, не зная этого.

Мне не терпится познакомить его с Зоей.

— Он очень милый и забавный, очень щедрый, невероятной широты души. И ни у одного мужчины я не видела такой замечательной обуви, — говорю я, пытаясь убедить их обоих полюбить Дэна.

— По твоим рассказам, он полный идиот, — говорит Зоя. — Ему не хватило порядочности даже сказать тебе свое имя.

Это подозрительно.

— Не придирайся к парню, — вступает в разговор Майкл. — Наверное, ему было смешно, что она называла его Стэн.

— Он не хотел, чтобы я знала, кто он. Чтобы я полюбила его просто так, а не за положение и богатство. По-моему, это очень чистосердечно.

— Что именно тебе кажется чистосердечным во вранье? — спрашивает Зоя.

— Не знаю. Все.

— Не суди его, пока не пообщаемся с ним пару часов, — защищает моего парня Майкл.

— Ладно, пусть он не сказал тебе свое настоящее имя, я почти смирилась. Но как я могу радоваться, что у моей сестры роман с человеком, который сознательно искажает информацию, чтобы давить на женскую психику, сравнивая нормальных здоровых женщин с недостижимым образом двенадцатилетних, одетых, как взрослые? Жертвы такой пропаганды, пав духом, отправляются по магазинам в тщетной попытке купить самоуважение. Этот парень женофоб! Отвратительно.

— «Причуды» — всего лишь журнал мод, — парирую я. — И Дэн не виноват, что некоторым женщинам нравится ходить по магазинам.

— Виноват, — возражает Зоя, сталкивая Майкла с кровати.

Почему-то она выплескивает все свое раздражение на него. Наверное, потому, что он отрастил бородку. Мы с сестрой не любим волосы на лице. Волосы на голове он тоже отрастил. Странно, что Зоя до сих пор не проехалась по его внешнему виду. Обычно она не сдерживается. Лично я считаю, что Майклу идут длинные волосы. Теперь эта парочка напоминает брата и сестру. Правда, он очень высокий, а у нее нет бородки.

— Не толкайся! — возмущается Майкл.

— Я не толкаюсь. А ты занял всю кровать.

Они оба лежат на моей кровати, а я вытаскиваю из шкафа одежду. Майклу все не нравится, а Зоя утверждает, будто я похудела. Мне очень льстит такое предположение, однако она ошибается. Я не худею.

Уверена, сестре понравится Дэн, как только она узнает его получше.

— Понимаю твое беспокойство, но не забывай — он бизнесмен. В его задачи не входит спасение мира, — говорит Майкл.

Лучше бы он не лез. Стоит ему заступиться за Дэна, как Зоя распаляется еще больше.

— Ты на чьей стороне? — спрашивает она.

— Ни на чьей, просто мне кажется, что не стоит за глаза судить человека.

— Я его уже раскусила. Кстати, Хлоя, тебе надо взвеситься. Ты слишком худая.

Встаю на весы. «Пусть бы я похудела! Пожалуйста, пожалуйста. Хотя бы раз. Боже мой! Я вешу сто пятнадцать фунтов».

— Сто пятнадцать! — кричу я.

— Значит, мне показалось, — отмахивается Зоя.

— Что значит — показалось? Я вешу сто пятнадцать фунтов!

— Ты всегда столько весишь, — равнодушно замечает сестра.

— Нет. Я только говорю так, но обычно вешу от ста двадцати двух до ста двадцати пяти.

— Ты лжешь мне про свой вес? — удивляется сестра.

— Я лгу про все, — утешаю я ее.

— Вес — это вопрос здоровья. Ты лжешь в кабинете у врача?

— Если меня спрашивают, не проверяя, всегда лгу. Если просят встать на весы перед медсестрой, и та отворачивается, я сдвигаю гирьки. Но если меня взвешивают и сразу записывают результат, я ничего не меняю, даже если медсестра надолго уходит.

— Господи, мне страшно…

— Я делаю точно так же, — вставляет Майкл.

Он перестал быть забавным. Во всем виновата бородка. Она погубила его индивидуальность.

— Бородка отвратительная, — выпаливаю я.

— Ты врешь или правда так думаешь? — спрашивает Майкл.

— Ты выглядишь нездоровым. Будто долго болел или сидел в тюрьме. Хотя длинные волосы тебе идут.

— Согласна, — говорит Зоя, — и все же они слишком длинные. Ты похож на девушку.

— Неправда. Зачем ты говоришь такие вещи? — Майкл огорчился. — Придумали тоже, девушка с бородой!

— Ты выглядишь ужасно. Мне не нравится сочетание бороды и волос. И ты тоже слишком худой.

— Да что с тобой? Ты заделалась специалистом по определению веса?

— Ну, она же заметила, что я похудела, — с гордостью замечаю я, приходя на помощь сестре.

— А я думаю, что она ошиблась. Сколько ты весишь, Зоя? Девяносто фунтов? Отличный вес. Я тоже весил девяносто. В шестом классе, — ехидно заявляет Майкл.

— Молодец. А еще в шестом классе ты был ростом шесть футов. Ты просто злишься, потому что борода тебе не идет, — парирует Зоя.

Кажется, знакомство с Дэном нервирует их обоих.

Пока я одеваюсь, Майкл и Зоя выходят в другую комнату, продолжая препираться. Я решила надеть новые джинсы и новый замшевый пиджак цвета мастики, а на шею — коричневый кожаный шнурок с прямоугольным медальоном, на котором написано «СЕРДЦЕ». И как здорово будет надеть новые коричневые ботинки.

Черт, я забыла их у Дэна!

Мы добираемся слишком рано, и я первая вхожу в ресторан. Внутри полно народа. Майкл и Зоя сильно отстают.

А вот и Дэн в баре! Беседует с девушкой. Скверно. С блондинкой. И того хуже. Может быть, они просто… О нет, она массирует ему шею. Кошмар. Лучше мне уйти. Где Зоя? Я хочу домой. — А, Хлоя, иди сюда! У меня для тебя сюрприз, — говорит Дэн. Надеюсь, сюрприз состоит в том, что блондинка — его мама.

Подходя ближе, я понимаю, что за сюрприз меня ждет.

— Хлоя, ты знакома с Кортни. Кортни, вы ведь знакомы?

— Привет! Ты здорово выглядишь, — говорит она.

— И ты.

Она выглядит как всегда. Блондинка со слишком сухими волосами и детским энтузиазмом.

— Я привез твои ботинки, — говорит Дэн, надеясь загладить таким образом вину за то, что явился с девушкой из своей свиты.

— Спасибо. Большое спасибо, — отвечаю я так, будто разговариваю с клерком в банке. Беру у него коробку, стараясь не вырывать из рук, сажусь, расстегиваю старые уродливые ботинки и надеваю новые, красивые. В настоящий момент я остаюсь здесь только из-за них. Кладу старые ботинки в новую коробку и пихаю под высокую табуретку. Надеюсь, кто-нибудь их украдет.

До нас добрались Зоя и Майкл, и я их представляю:

— Зоя, Майкл, это Дэн и Кортни.

Нам всем неловко, но Кортни немедленно берет дело в свои руки. Не зря она бывший социальный психиатр.

— Представляете, совершенно случайно наткнулась на Дэна. Я должна была встретиться здесь с одним человеком, но он не пришел. Я Кортни! Ведущая колонки «Не стесняйтесь спросить у Кортни», — говорит она, ожидая аплодисментов не от кого-нибудь, а от Майкла и Зои!

— Вы ведете этот раздел? — спрашивает Зоя, наставляя на Кортни указательный палец. Я слегка наступаю ей на ногу, прося замолчать.

— Виновата, — отвечает Кортни, не догадываясь, насколько.

— Тогда скажите, — продолжает Зоя, как обычно, не обращая внимания на легкое наступание на ногу, — ваш раздел специально юмористический?

Надо было раздавить ей ступню в лепешку.

— Знаете, когда я только начинала вести колонку, я старалась отвечать серьезно. Потом заметила, что некоторые люди почему-то смеются над ней, и тогда я стала преувеличивать то здесь, то там, и это придало разделу другой дух. Пожалуй, он и правда стал юмористическим, — говорит Кортни, бросая взгляд на Дэна, все тем же слишком бодрым голосом. Ну точь-в-точь пятнадцатилетняя девушка на вечеринке, где собрались одни ребята. Неудивительно, что все ее ненавидят. Она кого угодно достанет.

И все же мне жаль любого, кто попался Зое под горячую руку, и я вступаюсь за нее.

— А мне нравится твоя колонка. По-моему, она очень честная и очень забавная. Ты даешь очень честные советы, причем очень забавно, — говорю я, мысленно отмечая, что в словаре куда больше слов, чем те, которые я употребила в этой фразе.

— Согласен, — подает голос Дэн.

— Правда? — поворачивается к нему Зоя.

Дэн никак не может понять, только ли на него направлен гнев моей сестры, или она просто хочет поспорить и поругаться. Погоди, вот снимет Зоя пальто, увидишь, как она оделась. Сразу станет ясно. Вся ее одежда цвета хаки, включая зеленые армейские ботинки. Она похожа на игрушечного солдатика. И размером примерно с него.

— Давайте посмотрим, не готов ли наш столик, — предлагает Дэн. Он чувствует себя совершенно уверенно, несмотря на общую неловкость ситуации. Очевидно, что Кортни его не интересует. Ну, встретил коллегу в баре. С кем не бывает?

Мне все в нем нравится. Его куртка, улыбка, очарование…

— А можно присоединиться к вам, ребята? — спрашивает Кортни. — Я сегодня совершенно свободна.

Дэн бросает на меня взгляд, и я отвечаю:

— Разумеется, конечно, само собой.

Дэн вздыхает с облегчением, а я исполняюсь уверенности, что он мне больше не нравится.

Майкл и Зоя продолжают спорить всю дорогу до столика, а на Кортни белые туфли. Не слишком красивые. Она меня очень беспокоит. И Дэн тоже. А Майкл и Зоя — худшая пара на свете. Мне хочется напиться. Ненавижу всех вокруг. А колонка ее не честная и не забавная, а скучная и глупая, как она сама. Как Дэн, Майкл и Зоя.

Подходит официант. Я заказываю мартини с зеленым яблоком, а Зоя смотрит на меня так, будто вот-вот рассмеется.

— Два, — говорю я официанту.

— Два чего?

— Два мартини.

— Два для вас?

— Для нее и для меня, — встревает Зоя.

— Нет, я хочу два.

— Ладно, пей два. А мне пива.

— Два.

— Два для нее?

— Нет, одно мне, одно ей, — говорит Майкл, даже не замечая, что наш официант придурок.

— И одно мне, — вставляет Дэн.

— А я буду эту штуку с зеленым яблоком.

Повторюшка.

Тот, кто изобрел мартини с зеленым яблоком, был гением. Если бармен знает свое дело, алкоголь совсем не чувствуется.

Приносят мое мартини, сладкое и пенное, как лимонад. Я могу выпить десять таких. Немедленно осушаю первый бокал и принимаюсь за второй. Он тоже оказывается пустым через минуту. Если правильно выбрать напиток, напиваться легко. Я подаю знак официанту принести еще два.

Человека красивее Дэна я не встречала. У него губы как у Анжелины Джоли.

Какая странная мысль. Может, Трай прав и я лесбиянка… Я слегка пьяна. Не в стельку, конечно, но достаточно, чтобы задуматься, что случилось с силиконовой грудью Кортни и спала ли она сама с Дэном. Еще интересно, о чем говорят вокруг меня.

Может, я заснула? Нет, вроде сижу.

Когда приносят мои следующие два напитка, Дэн берет один из них и немедленно выпивает. Я прошу официанта принести еще, указывая на Дэна, чтобы тот не подумал, что я пью слишком много.

Напиток приносят, и мы с Дэном едва ли не деремся за него.

Пусть сам себе заказывает!

— Разве мы еще не сделали заказ, Стэнли? — спрашиваю я, прихлебывая третий или четвертый мартини. — Кортни, можно поинтересоваться, что случилось с твоей грудью?

Сначала мне кажется, что я брякнула что-то не то, но потом на ум приходит знаменитая фраза «Не стесняйтесь спросить у Кортни», и я наклоняюсь чуть вперед, готовая услышать ответ.

И все же что-то не так. То ли еду слишком долго не несут, то ли разговор зашел в тупик, то ли я чуть описалась. Я понятия не имею, как идет вечер, понравился ли Дэн Зое и собирается ли Майкл побриться.

— Хлоя! — говорит Дэн, будто знает, что я описалась.

— Все в порядке, Дэн, — вмешивается Кортни со смехом, будто кто-то пошутил, и хлопает его по руке. Такая игривая девушка!

Разве кто-то пошутил?

— Я действительно сделала пластическую операцию на груди, но это было давно, и грудь перекосилась. Недавно я услышала про хирурга, который умеет делать роскошную грудь, выглядящую совершенно естественно. Мне задают очень много вопросов на эту тему; наверное, пора сделать страничку часто задаваемых вопросов, посвященную исключительно груди.

— И какого черта она мне все это рассказывает? — неожиданно говорю я вслух.

— Потому что ты сама ее спросила, — строго отвечает Дэн. Не замечала прежде за ним строгости. Видите? Никогда не знаешь, чего ждать от других. Ты думаешь, что знаешь человека, а потом, когда меньше всего ждешь подобного, он оказывается строгим.

Приносят еду, и выясняется, что я заказала салат и огромный стейк. Бедная Зоя, как бы ее не стошнило от запаха мяса, исходящего от моей тарелки. Она ест бутерброд с овощами. Майкл, Кортни и Дэн тоже.

— Почему стейк только у меня? — спрашиваю я. То ли вслух, то ли нет.

Трудно сказать, потому что мне никто не отвечает.

Наверное, я спросила про себя… мысленно.

Все разговаривают над моей головой, будто меня нет, а Дэн то и дело переставляет мою тарелку и столовые приборы. От вида его рук в желудке стреляет. Такие боли — верный признак любви.

Может быть так, что я влюбилась только в его руки и ничего больше?

Я беру его за руку, но он левша, и ему стало трудно есть. Он слегка сжимает мою ладонь и просит меня помолчать. А я ничего и не говорила.

Чувствую себя всеми заброшенной. Такое ощущение, что мне разрешили посидеть со взрослыми, если я дам слово молчать. Дэн снимает мою руку со стола, кладет мне на колено и накрывает своей ладонью. А потом начинает есть, как правша. Он замечательный!

Зоя и Дэн наконец-то разговорились. Нет, они спорят. Моя сестра сегодня со всеми спорит.

— Ты в самом деле думаешь, что журнал хоть в малой степени помогает женщинам? — спрашивает Зоя.

Опять двадцать пять.

— Я могу сказать, что редакция помещает те материалы, которые, согласно исследованиям, интересуют наших читателей. Моя цель — отвечать на их запросы. Если они хотят знать, какая длина юбки скрадывает недостатки фигуры, мы расскажем им. Спрашивают, как лучше написать резюме? Пожалуйста! Конечно, я не всегда согласен с редакторами, но в мои задачи не входит влиять на интересы читателей. Я отвечаю уже имеющимся интересам.

— Это самый безответственный подход, который я только видела, — заявляет Зоя, начиная краснеть.

Нам лучше уйти. Я встаю, собираясь позвать официанта, но падаю обратно на стул и ударяю рукой по тарелке. Еда в ней немного подпрыгивает.

Дэн поворачивается к Кортни:

— Не могла бы ты сводить Хлою в дамскую комнату?

Он знает, что я пописала! А я вовсе не делала этого! Я совершенно уверена!

По пути в туалет я осознаю, что, кажется, иду как-то странно и очень, очень больна. Пытаюсь сказать Кортни, что у меня, вероятно, аллергия на какую-то еду, но вместо этого произношу:

— Когда мы восстановим в нашей стране веру в финансовые поощрения, те члены общества, которые не вносили свой вклад в развитие экономики, поскольку все равно у власти одни воры, снова займут активную экономическую позицию, тем самым снизив необходимость в социальных и благотворительных программах, поскольку сумеют сами себя обеспечить.

Сразу видно, что Кортни ничего не поняла, — стоит нам зайти в туалет, как она полностью меняет тему.

— Хочешь посмотреть на мою грудь?

— Нет, спасибо, — говорю я, мысленно отмечая, насколько эта девица занята собой. С чего бы ей предлагать мне такое?

— Я не прочь показать ее людям. Левая грудь очень красивая, все проблемы с правой. Когда я только-только сделала операцию, я не могла утерпеть и задирала блузку, стоило кому-то взглянуть на них, — гордо заявляет Кортни.

— Я тоже часто задирала блузки… в детском саду. Воспитательница позвонила моей маме, и с тех пор я так не делала. И даже забыла про это. Спасибо, что напомнила. Ну, как проходит вечер? Я не могу понять. Наверное, я немного перебрала. О чем все говорят?

— Майкл по большей части слушает. Сразу видно, что он умный: умудряется всего лишь парой слов сказать очень много. Мне нравятся такие люди. Он в основном поддерживает Дэна, с точки зрения бизнесмена, но и позицию Зои отчасти принимает — что пресса не должна подпитывать человеческие слабости. Зоя и Дэн спорят, хотя он согласен с ней с философской точки зрения. Она плохо понимает, как устроен журнальный бизнес; наверное, она коммунистка или феминистка, или и то, и другое. Еще мне кажется, что Майкл круче Дэна.

Я не знаю, как мне реагировать на последние слова, потому что я ничего не чувствую. Я просто рада, что не написала в штаны, и согласна насчет Зои. Она коммунистка. Как я раньше не заметила? Кортни куда умнее, чем кажется.

Я решаю вернуться за стол. Вскоре я замечаю, что у моего напитка какой-то странный вкус.

Где официант? Что он мне подмешал? Почему все темнеет? Это не к добру.

Я волшебным образом появилась в собственной постели, и у меня вырос лишний язык. По крайней мере так кажется. Я отправляюсь в ванную, чтобы выяснить, правда это или нет, но вижу только один. Может, он распух. И уж во всяком случае, пересох. Но размер моего языка ничто по сравнению с состоянием волос, которые сплелись в огромное гнездо. Я могла бы выйти отсюда и отправиться для съемок в рекламе «Лак для волос». Мне хочется показать Зое, что случилось с моей прической. На полпути в ее комнату вспоминаю, что она больше со мной не живет. Тогда я просто приму душ. Неожиданно делается грустно. Вот бы показать кому-нибудь мои смешные волосы.

— Хлоя, ты встала?

— Дэн? Ты здесь?

— Выходи.

— Не могу. Я похожа на Филлис Диллер.

— На кого?

— Не важно. Когда ты приехал?

— Я привез тебя вчера вечером… после того, как ты вырубилась.

— Я вырубилась? Правда?

— Правда. Больше не пытайся пить. Ты ужасно это делаешь. Никогда не видел ничего подобного. Ты что, в первый раз пила?

— Вовсе нет. Я постоянно пью. Но так и не научилась. Надеюсь, я никого не обидела. Стоит мне выпить лишнего, и я такое могу сказануть!..

— Вообще-то ты назвала меня эльфом, но не беспокойся, я все равно тебя люблю.

— Я назвала тебя эльфом?

— Я тоже удивился.

— Забавно. Мне казалось, я забыла это слово. Людям следовало бы вспоминать его почаще.

Я принимаю душ, чищу зубы и язык и выхожу, завернутая в полотенце. На Дэне та же одежда, что и вчера, включая пояс и ботинки. Он очень аккуратный.

Все воскресенье мы проводим, завернувшись в огромное одеяло и обнимаясь. Дэн рассказывает мне забавные истории про вчерашний вечер. Может, они правдивы, может, и нет, но мне понравилось, как я задала Кортни вопрос про кривую грудь и как я глотнула диетической колы и обвинила официанта в попытке убить меня. Жаль, что я была там… так мало. Дэн предлагает отправиться обедать к нему, но я не могу.

— Мне надо прийти в себя и подготовиться к завтрашнему дню. Еще позвонить маме. Потом Зое и Майклу и сказать им, что ты невзначай признался мне в любви, и спросить, понравился ли им ты. Надо выбрать, в чем идти завтра, и давно пора браться за дело.

Пока я говорю, Дэн собирает для меня сумочку, и мы решаем, что я позвоню Зое и родителям от него. Всегда же можно встать пораньше и вернуться сюда с утра.

— Привет, мама.

— Привет, солнышко. Где ты? — У нее нет определителя номера. Зато есть чутье.

— Я у Дэна.

— Где?

— ИМЕННО ТАК, — говорю я, давая понять, что с этой минуты мы разговариваем особым кодом. Она будет задавать вопросы, а я — отвечать «да» или «нет». Через пару минут она узнает все.

— Кто-то новый?

— Да.

— С работы?

— Да.

— Издатель?

— Нет, хотя горячо.

— Ага! Главный редактор!

— Как ты догадалась?

— Я уже поговорила с Зоей, но не могла вспомнить, издатель он или редактор. Симпатичный?

— Очень. А что про него сказала Зоя? — спрашиваю я и добавляю шепотом: — Он ей понравился? Скажи «да» или «нет».

— И да, и нет.

— Как это?

— Твой друг понравился, а журнал — нет. Ей кажется, Дэну следует изменить политику редакции.

— Журнал и без того хорош. Откуда у нее стремление улучшать все вокруг?

— Ты же знаешь свою сестру. Она всегда стремится к совершенству. Ничего не поделаешь. Но она сказала, что Дэн идеален. Переделать надо только журнал.

— Я знаю, что она любит меня и хочет, чтобы в моей жизни все было безупречно, но почему ей не приходит в голову, что она тоже может ошибаться? Журнал и так неплох, и видела бы ты, в чем она пришла обедать с нами! Вылитый «зеленый берет»!

— А ты надела новый замшевый пиджак?

С меня довольно! Я купила его две недели назад, и мама даже не видела его.

— Откуда ты знаешь про пиджак? Я только что купила его. За мной следят в магазинах? Это слишком долго продолжается. Ты знаешь все! Даже про те вещи, о которых я забыла. Может, ты знаешь и про мои новые ботинки?

— Нет, вообще-то не знаю. Надеюсь, они коричневые. Старыми коричневыми ботинками ты испортишь себе ноги.

В этот миг трубку берет отец.

— Привет, Хлоя.

— Привет, папа.

— Как работа?

— И хорошо, и плохо.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, — отвечаю я, удивляя нас обоих.

— Значит, теперь ты много зарабатываешь?

— Не сказала бы.

— А что хорошего в работе? С кем-нибудь познакомилась?

— Да. Спроси маму. Она уже поговорила с Зоей.

— Замечательно, солнышко. Он играет в гольф?

— Не знаю. Подожди. — Я поворачиваюсь к Дэну: — Ты играешь в гольф?

— Стараюсь.

— Он старается, — говорю я папе, зная, что описала идеального, с его точки зрения, человека.

— Отлично. Он тебе идеально подходит.

— Я люблю тебя, папа.

— Я тоже тебя люблю.

— Привет.

— Привет.

— Ну как?

— Он мне понравился. Нет, неправда. Он мне очень понравился.

— А Майклу?

— Ему тоже.

— Что-нибудь хочешь поменять? — Я перехожу сразу к делу.

— Ты говорила с мамой?

— Ага.

— Честно говоря, нет. Он тебе идеально подходит. По-моему, его можно убедить в том, что журнал тоже можно сделать лучше…

Она готова пуститься в объяснения, но у меня нет времени.

— Лучше запиши свои мысли.

— Это и верно было бы лучше, да времени нет, работы полно, — отвечает Зоя. Непременно напишет.

— У меня есть еще один вопрос, а потом я пойду. Откуда мама знает, какие вещи висят у меня в шкафу? Она постоянно спрашивает, не носила ли я ту или иную вещь, о которых она и понятия иметь не может, — ведь я живу в Нью-Йорке, а она во Флориде. Я купила кое-что две недели назад, а она спросила, ходила ли я в этом вчера. Как-то не по себе делается, верно?

— Да нет.

— Почему? Объясни мне.

— Потому что ты платишь за одежду ее кредиткой, а она собирает чеки. Причем с тех пор, как ты стала жить одна.

Никогда бы не подумала. Но и верно, должны же эти счета куда-то приходить!

— Что же, тогда спокойной ночи, поговорим завтра. Я рада, что тебе нравится Дэн, наверняка он с радостью выслушает твои идеи насчет журнала. Главное — не увлекайся. Это женский журнал, а не твой «Радикал».

— Я же говорю, у меня полно работы, так что посмотрим. Желаю приятно провести время с Дэном. Он замечательный. Целую.

— Ты закончила меня обсуждать? — спрашивает Дэн из другой комнаты.

— Ты понравился Зое и Майклу, — кричу я в ответ.

— Правда? Я понравился Зое? Хотя ей так не нравится мой журнал?

— Она не принимает журнал во внимание, надеется убедить тебя в необходимости изменений.

Зайдя в комнату Дэна, я вижу его за компьютером и в очках. Я еще ни разу не видела его в очках. Совсем другой вид. У него так много обличий!

— Прочитай, — говорит он.

Это изложение стратегии, названной «Новые причуды».

Мне, как главному редактору «Женских причуд», приходится тратить немало времени, чтобы понять, чего хотят женщины. Я предоставляю им информацию, стараясь не оказывать влияния, но поскольку любые виды общения нацелены на достижение некоего результата, то информация и влияние — две стороны одной медали. Наши верные читатели воспринимают все, написанное в «Причудах», как правду, а мы слишком любим продавать бренд правды вместо нее самой.

До сегодняшнего дня мы превращали нужды наших читателей в доллары, получаемые за рекламу, однако у каждого рано или поздно в душе просыпается голос совести. Поэтому я объявляю о выпуске обновленного журнала. Мы решительно меняем курс.

С этой минуты мы будем думать о нуждах наших читателей. Они больше не услышат голос, говорящий им о конкуренции и одержимости собственной внешностью. Мы будем подходить к вопросу красоты меньше с позиции изменения, больше с позиции улучшения и в конечном итоге принятия ее как есть.

Мы подойдем к вопросу служебного роста как к коллективной задаче. Минули дни, когда мы учили женщин бороться с конкурентками. Теперь мы расскажем читательницам, как и почему они нужны друг другу и как действовать на благо себе, помогая другим.

В некий момент мы сбились с пути и забыли об истинной цели журнала. Мы начали подпитывать человеческие страхи и неуверенность вместо того, чтобы помогать читательницам духовно расти и обретать независимость.

Я предлагаю полностью изменить дизайн обложки журнала и по-новому подойти к написанию статей, как с точки зрения тем, так и содержания. «Женские причуды» должны относиться к читательницам с большим уважением. Моим редакторам и мне придется хорошенько подумать, какова наша аудитория и как к ней следует обращаться.

Я не хочу сказать, что мода и красота не играют важной роли в жизни женщин, но мы забыли о главном. Красота — всего лишь глазурь, а не торт.

— Ух ты, — говорю я.

— Это означает хорошо или плохо?

— Ух ты номер один: Зоя сказала буквально то же самое насчет глазури и торта. Ух ты номер два: легко же тебя удалось убедить убрать из журнала все интересное.

— Я хочу улучшить его. Он станет еще красивее, умнее и интереснее. От чтения нашего журнала у женщин должно улучшаться настроение. Сейчас в них лишь просыпается комплекс неполноценности.

— Мне нравится его читать, — говорю я в защиту некогда любимого мной журнала.

— Надеюсь, есть миллионы читательниц, которым нравится читать «Женские причуды». Однако мы могли бы сделать для них больше. Журнал скорее напоминает пластырь, а должен быть лекарством. Нам следует добраться до первопричины женских проблем, особенно проблем отношений с другими женщинами.

— То есть? Ты собираешься придать журналу вес, сосредоточившись на более серьезных проблемах?

— Примерно.

— Ужасная мысль. Никто не будет его читать. Разве что вы с Зоей.

— Нет, по-моему, вчера Зоя высказала ряд неглупых мыслей. Мы сможем привлечь еще больше женщин, если дадим им в зубы что-нибудь, кроме очередного отбеливателя эмали.

— Журнал такой, какой он есть. Зоя вечно умудряется всех убедить, что надо делаться лучше. У нее такая привычка. Хотя и я считаю, что «Причуды» зашли за грань приличия, когда Кортни предложила новый маскирующий карандаш для глаз женщине, страдавшей от депрессии и, возможно, недоедания.

— Выходит, в чем-то ты согласна с Зоей? — говорит он, усаживая меня себе на колени.

— Совет насчет маскирующего карандаша был ужасно смешным. Я не отношусь к «Причудам» так серьезно, как Зоя. Мне нравится получать советы по стилю одежды и макияжу. Я не воспринимаю их как оскорбление моей женской природы или моих прав. Если мне вздумается залезть на гору, ничто меня не остановит; если я хочу лезть на нее в платье, это мое право. Мне нравится быть девчонкой, и я не считаю это ругательным словом. По-моему, людей раздражают журналы мод, потому что они говорят женщинам, как здорово можно выглядеть, если похудеть на несколько фунтов или слегка накраситься. Иногда это даже пугает.

Некоторые нарочно не обращают внимания на собственную внешность, пытаясь доказать, что им все равно. Неправда. Всем есть дело до собственной внешности. Иные женщины прячутся за «естественностью», как другие — за накрашенным лицом. Все они слишком думают о том, как выглядят. У всех свои причуды. Причем самые разнообразные. Не все в этом готовы признаться, однако таких достаточно, поэтому ежедневно продаются тонны журналов о красоте.

Сами по себе глянцевые журналы безобидны. Женщинам не говорят прямо: «Ты выглядишь ужасно», — они сами делают такой вывод стоит им увидеть портрет фотомодели. В этом и заключается настоящая проблема.

Как можно злиться на журнал? Он всего лишь помогает работать над собой. Если ты и правда хочешь помочь слабому полу, продолжай давать советы, как стать красивее. Желать стать прекрасной совершенно естественно.

Зоя права насчет многого, однако на свете есть миллионы девушек, которые хотят выглядеть наилучшим образом. Ты не представляешь, сколько требуется ходить по магазинам! Может, они и хотели бы иметь другие хобби или создать семью, но на это не хватает времени. Очевидно, что именно благодаря им богатеет наша нация и именно на них ориентированы рекламодатели. Выбор за тобой, ты сам выбираешь читателей. Но помни: девушки, которым наплевать на себя, не ходят по магазинам.

Проведя пять ночей подряд у Дэна, я настояла, чтобы мы для разнообразия отправились ко мне. И сразу стало ясно, почему мы редко сюда выбираемся. У меня нет еды.

Я смотрю «Шоу Мэри Тайлер Мур», а Дэн сидит и читает кипу Зоиных эссе, то и дело спрашивая: а это про что? Я отвечаю что-нибудь вроде «про парня, который назвал меня толстой» или «про девушку, которая ходила в старших классах с сережкой в вагине».

Ему нравится стиль Зои, и он хочет прочитать все ее творения. К счастью для него, их почти три сотни. Мы заказываем еду, и Дэн читает весь вечер.

— Хлоя, статьи твоей сестры, особенно когда она защищает тебя, удивительно остроумные. — Дэн листает страницы, словно ему не верится, как часто ей приходилось вступаться за меня. — Она за тебя беспокоится, верно?

— Постоянно.

— Если честно, я тоже за тебя беспокоюсь.

— Почему?

— Понимаешь, возникла одна проблема, и я не знаю, как ее разрешить.

— Что случилось? — спрашиваю я, надеясь, что проблема не сексуального характера. Не хотелось бы решать такую проблему, особенно в начале отношений.

— Мы никогда не обсуждали, что «Женские причуды» — наше семейное дело, но это так, и по правилам мне запрещается заводить с тобой роман. Дело осложняется тем, что, говоря о любви к тебе, я не шутил.

— «По правилам» означает, что ты подписал какую-то бумажку, запрещающую тебе заводить романы на работе, или это просто не одобряется?

— Больше чем не одобряется. Категорически запрещено.

— Разве не ты придумываешь правила?

— Не все. Некоторые исходят от руководства корпорации.

— А возглавляют корпорацию твои родители?

— И еще дядя.

— Что же нам делать?

Господи, пожалуйста, пусть он не расстанется со мной. Я никогда не буду лгать и есть конфеты на завтрак. Я не буду покупать туфли, которые не могу себе позволить, и отныне посвящу жизнь голодным.

— Поскольку тебе не нравится твоя работа, а повышение по службе, которое очень скоро предложат, тебя не интересует, почему бы не подыскать другое место, где ты будешь заниматься любимым делом?

— Ты хочешь найти мне другую работу, чтобы продолжать со мной встречаться?

— Ничего другого не приходит в голову.

Нос начинает покалывать — верный признак того, что я вот-вот заплачу. Глаза наполняются слезами, а в горле встал огромный ком.

— Зоя тебя прибьет, — говорю я голосом Гомера Пайла.

— Вряд ли. Скорее, согласится, что в настоящий момент «Причуды» — не самое лучшее место, и, пока я не наведу порядок, тебе оно не подходит. Поведение Руфь. Инцидент с Бруно. Ты жалуешься на то, как с тобой обращаются редакторы, тебе не нравится ни своя работа, ни свой отдел.

Дэн берет мое лицо в ладони. Только не целуй меня. Стоит меня поцеловать, и я соглашусь на все. Даже уволиться предложу сама.

— Дэн, не делай так. Я люблю «Женские причуды» и хочу в них остаться.

Я нахожусь в позе просящего/молящегося, которая, к сожалению, выдает слабость и плохо подходит для спорящего. Дэн устремляет на меня пронзительный взгляд синих глаз, и мои ноги подгибаются. Я сижу или стою? Наверное, падаю…

— Я люблю тебя, Хлоя. Ты знаешь, что я люблю тебя.

Возникает неловкий момент, потому что я вроде как валюсь на колени. Не подумайте, без всякого грохота. Скорее, постепенно сползаю.

— Хлоя, что ты делаешь? — спрашивает Дэн, затаскивая меня обратно на диван.

— Не знаю. Ты так странно на меня посмотрел. И я упала.

Он начинает целовать мое лицо, волосы… все.

И кому нужна работа? Ну, в самом деле. Вы не представляете, как хорошо от него пахнет.

— Хлоя, я решительно отказываюсь терять тебя, но и продолжать роман с тобой, пока ты у меня работаешь, не могу.

Дэн обнимает меня и прижимает к себе до хруста костей. Этот хруст приводит меня в чувство.

— Я звоню Зое. Страшно представить ее ярость, когда она услышит, что ты задумал. Правда. Я мечтала работать в «Причудах» всю свою жизнь, а ты лишаешь меня мечты. Это несправедливо.

Я поднимаюсь и подхожу к телефону.

— Звони-звони, Хлоя, наверняка твоя сестра согласится со мной. Ей не нравится, что ты работаешь в моем журнале. Он противоречит всем ее убеждениям, да и тебе приходится там нелегко. Она желает тебе добра, как и я. Да и кто знает, может, в один прекрасный день мы начнем новое дело? К примеру, займемся производством туфель. Что же касается «Причуд»… я принял решение.

— Я все равно звоню Зое! И не пытайся упирать на то, что я терпеть не могу свою работу, — моя любовь к «Причудам» тут ни при чем. Скажи Зое правду. Скажи ей, что ты увольняешь меня из-за правил.

Кстати, Господи, спасибо, что он не собирается расставаться со мной. Ты чудо. Забудь пока насчет голодных, ладно?

— Она напишет про тебя целую книгу.

— Хлоя, тебе же будет лучше. Спор окончен.

— Пойми, мое место — в «Причудах»! — Я временно кладу трубку и достаю из портфеля рисунок человеческого мозга, сделанный для номера про обувь. Снова посмотрев на него, я вижу, что в нем заключено больше смысла, чем я думала. Он показывает, что «проблема обуви» — это отдельный вопрос психологии.

Я протягиваю рисунок Дэну.

— Что это?

— Мозг, — поясняю я.

— А-а… Ты рисовала?

— Разве не похоже? Предполагается, что это мозг, принимающий решение, какую обувь надеть. Видишь? Можешь воспринимать его как карту всех факторов, участвующих в окончательном выборе.

Все просто. Смотри, здесь написано: «Надо сбросить пять фунтов. Пойду бегать». Следи, как идет мысль.

Сначала мозг останавливается на красно-белых кроссовках «Найк», но потом вспоминает (видишь лампочку?), что по дороге в парк скорее всего встретится один симпатичный парень. Поэтому девушка решает надеть черные кожаные сапоги на шестидюймовой шпильке от Серджио Росси. Затем ей приходит в голову, что она, весьма вероятно, упадет и убьется прямо на глазах того симпатичного парня, если попытается идти в них по чему-либо, кроме идеально ровной неполированной поверхности (не зря тут нарисовано надгробие). Так что она надевает шоколадного цвета сапоги выше колена с пряжкой в виде буквы «О» от Оскара де ла Рента. И разумеется, берет кроссовки, чтобы на месте переодеться.

— Здорово. Я и не догадывался, как сложен процесс принятия решения… Все твои идеи очень классные и смешные, Хлоя, и я полностью согласен с Робом, что из тебя вышел бы гениальный директор творческой группы.

Рисунок мозга не должен бы быть смешным. О чем он?

— Но ты не хочешь занимать эту должность, а мне не хочется повторяться.

Дэн возвращает рисунок, и я еще раз его разглядываю. Наверное, он не так уж хорош. Пожалуй, слишком примитивный.

— Почему бы не повысить в должности Руфь? Она так стремится к этому. До безумия. Зачем окончательно добивать ее, отдавая эту должность мне? Бедняжка днями напролет мечтает о продвижении, она всю жизнь посвятила карьерному росту. А я думаю только об обуви.

— А я думаю только о тебе, даже хотел назвать журнал «Хлоя». Не знаю, как такое произошло, но я никогда и ни к кому не испытывал подобных чувств. Клянусь, некоторые твои поступки трогают меня до глубины души.

Когда мы познакомились в обувной кладовке, я долго слушал, что ты там делаешь, и думал: «Если, открыв дверь, я увижу, что она более или менее симпатичная, я пропал». А внутри оказалась ты с туфлей в каждой руке, и я бесповоротно влюбился.

— Разве это основание для моего увольнения?!

Дэн поднимается и подходит к окну, не оглядываясь на меня.

— Поверь, я хочу остаться с тобой. И в то же время не хочу, чтобы тебя лишился журнал. Только я пришел к выводу, что тебя не интересует в «Причудах» ничего, кроме обувной кладовки, как ты выдала потрясающие идеи, и я понял, что ошибся. Не знаю, что делать с тобой и тем более с нами. Я уже вообще ничего не знаю.

Зоя договорилась встретиться со мной и Дэном в кофейне. Увидев меня через окно, сестра широко улыбается; сразу видно, что ей не терпится попасть внутрь.

— Она всегда так рада тебя видеть? — спрашивает Дэн.

— Всегда. Если я выйду отсюда и через минуту вернусь, она снова обрадуется. Так что выбирай слова с осторожностью.

— Надеюсь, я справлюсь с ней, если запахнет жареным.

— Привет! — Зоя выглядит, как всегда, очаровательно и вкусно пахнет шампунем. На ней огромная кожаная куртка Майкла.

— Ты голодна? — спрашивает Дэн.

— Мне только кофе, — отвечает сестра.

— А ты, Хлоя? — поворачивается он ко мне.

— Не откажусь от кусочка вон того кокосового торта, — отвечаю я, указывая на вращающуюся витрину.

Мы быстро заказываем, и Дэн уже собирается изложить Зое нашу маленькую дилемму, как она опережает его:

— Знаешь, я подумала, что Хлое журнал нравится таким, какой он есть, а меня греет мысль, что он помогает женщинам разобраться со своими заморочками. Выходит, изначальная цель журнала была хороша. У слабого пола действительно много проблем с фигурой, одеждой, карьерой и общим самоощущением. Разумеется, хватает и других проблем: со здоровьем, законом, политикой, гормонами, армией, питанием, иммиграцией, налогами, деньгами…

— Ты хочешь улучшить журнал, печатая там статьи про гормональный фон в армии? — перебиваю я.

— Нет-нет, я просто постепенно подхожу к главному.

— Не беспокойся, ты уже убедила Дэна изменить журнал. Раз он что-то решил, считай, все пропало.

— Правда? Замечательно! Потому что я долго думала и набросала кое-какие тезисы. Во-первых, я убеждена, что главная проблема женщин — это неумение ладить с другими женщинами. Типичный пример этого — Руфь…

Не дожидаясь продолжения, я беру у нее из рук десятистраничный список и начинаю читать.

— Зоя, ты с ума сошла! Кому есть дело до этой ерунды?

— Прости, но мне тоже есть что сказать, — вмешивается Дэн.

Облом.

— Зоя, «Причуды» должны быть легкими и веселыми, — поясняю я.

— Ты читала не ту страницу. Это наброски на другую тему для моего журнала. Для «Причуд» у меня совершенно новая идея, которую пока не воплотило ни одно женское издание. Идея такова: научить женщин смеяться над собой. Вот и все.

Не объяснять, как они должны выглядеть, а показать им, кто они на самом деле — изнутри.

«Причуды» могут стать интереснейшим литературным журналом про «девчонок» и их внутренние проблемы, побуждающие цапаться друг с другом. И не стоит бояться слова «девчонка». Лучше радоваться тому, что никто не мешает нам быть женственными.

В журнале могут по-прежнему публиковаться материалы о моде и красоте, но советы должны стать иными — умными и реалистичными. Читательниц пора научить любить собственную женскую природу и не издеваться над ней. Иными словами, пришло время давать девушкам советы, исходя из того, как они на самом деле выглядят и что думают.

Следует пролить свет на то, что большинство не может весь день иметь в голове только милые безобидные мысли — и это неплохо. Это естественно и очень забавно. Когда женщины и девушки осознают, что от них не требуют недостижимых идеалов, им станет проще воспринимать нормальное поведение людей.

Кто-то слишком высоко поднял планку женского поведения, потому-то мы так и придираемся друг к другу. Мы не в силах соответствовать физическим и моральным стандартам, которые задает общество. Пришло время осознать, что мы всего лишь люди.

Большинство женщин, особенно на работе, возмущают другие женщины, которые прилагают слишком много усилий, чтобы сделать карьеру. Им кажется, будто это грозит их благосостоянию, вот они и злятся. А лучше бы поддержали сестру по оружию, ведь победа одной из нас — победа всех.

Мы должны позволить друг другу быть красивыми и целеустремленными, и при этом уважать друг друга.

В одном номере печатаем статью о проблемах женщины-начальника, в другом — о проблемах женщины-ассистента. Стоит писать о лучших друзьях, детях, свекровях — обо всем на свете. Пришло время научить девушек и играть, и получать удовольствие. Чтобы повзрослеть, необходимо принять правду, но по-настоящему трудно эту правду отыскать. Здесь-то и могут проявить себя «Причуды». Намазаться помадой и сделать поглубже вырез — это не совет. Это пластырь.

Боже мой, они заодно!

— Пора вломиться в потайную комнату женской психологии и разрешить загадку раз и навсегда. Если тебе удастся сделать это, а заодно доказать всем женщинам, как они нужны друг другу, как достойны любви и уважения, цены тебе не будет.

Ах да, еще одно. Думаю, журнал следует назвать «Мисс Понимание: справочник по девочкам для девочек».

Она читает его как раскрытую книгу. Сомнений нет.

— Послушай, — вмешивается Дэн. — Мне есть что сказать, и полагаю, вам обеим это будет интересно. Во-первых, Зоя, мне нравятся твои идеи и весь подход к реформированию журнала. «Причудам» не мешало бы стать более литературным и социально ответственным журналом, и больше всего нам не хватает чувства юмора, особенно в рассмотрении темы женских взаимоотношений. Думаю, мы последуем твоему совету и свернем в нужную сторону. А теперь к главному.

Зоя, я хочу предложить тебе должность заместителя редактора. Меня искренне восхищают твои статьи в «Радикале», а еще больше — эссе, которые ты писала для своей сестры. Нам нужны такие авторы, такой острый современный юмор. Ты прекрасно умеешь заставлять людей смеяться — и одновременно думать. Именно этого я хочу от своего журнала.

— Не знаю, что и сказать. Невероятно. Спасибо, Дэн, спасибо, спасибо, спасибо, — говорю я, хотя по идее предложение сделали Зое. Я вскакиваю и сажусь рядом с сестрой. — Просто не верится!

Зоя впервые на моей памяти не может подобрать слов.

— Она идеально подходит для такой работы! Мы каждый день будем ходить вместе обедать! — продолжаю я.

— Ну и ну, Дэн. Невероятное предложение. Ты правда не знала об этом, Хлоя? — спрашивает Зоя.

— Понятия не имела. Я люблю тебя, Дэн. Лучше не придумаешь. Теперь мы с Зоей сможем быть вместе… ох, да… ну, не важно… какой ужас!

— Что случилось? — спрашивает Зоя. По лицу видно — она поняла, что у меня проблемы.

— Дэн, скажи ей.

— В «Причудах» очень строгие правила, касающиеся романтических отношений. Я люблю твою сестру, а закон есть закон. Нам нельзя с ней встречаться, пока она работает в журнале. Я не собираюсь от нее отказываться и не понимаю, как ей остаться. Честно говоря, мне все равно не нравится мысль, чтобы она работала на меня, даже в другом подразделении.

— То есть ты уволишь ее, чтобы продолжать с ней встречаться?

— Я предупреждала, что она придет в ярость, — говорю я Дэну, наклоняясь вперед.

Я просто посижу тихонько и подожду, что выйдет из этого разговора. Пусть Зоя с Дэном разбираются. Я в хороших руках, ведь у сестры уже задвигались брови — танцуют как сумасшедшие. Говорят, глаза — зеркало души; у Зои все читается по бровям.

— Я люблю твою сестру и не могу найти приемлемого решения. Хлоя — находка для нашей компании, и я веду себя как эгоист, однако, мне кажется, таков единственный выход. Конечно, она будет сердиться на меня некоторое время, и все-таки, по-моему, в другом журнале ей будет лучше.

Сомневаюсь, что мне удастся держать рот на замке. Разве у меня нет права голоса в самом важном решении в моей жизни?

А вот и торт… Какой кусище… Мне в жизни не съесть его целиком… Предложить остальным? Они слишком заняты… и оба не любители пирогов. Забавно, обычно за обедом я заказываю шоколадный торт, но кокос казался буквально воздушным. Я перестала слушать. Зачем? И без меня все решат. Такой торт можно есть в любых количествах, хоть два куска. О чем там говорят?.. Дэн повторяет одно и то же…

Стоп. Вот он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Похоже, слово теперь за моей сестрой. Наверняка она придумает гениальный план, который помешает меня уволить. В трудную минуту Зоя всегда приходит на помощь. У меня лучшая сестра на свете. Я кладу вилку и начинаю внимательно слушать.

— Непростая дилемма… Да, сомнений нет, ты прав, Дэн. Придется ее уволить.

— ЧТО? — кричу я. Я набираю полную грудь воздуха и немедленно давлюсь гигантской крошкой, которая, должно быть, прилипла у меня к губе.

— Погоди, Хлоя, я не закончила. Дэн, по-моему, оба твоих родителя работают в журнале, верно?

— Верно, — отвечает Дэн, несколько раз хлопая меня по спине. Уф! Так-то лучше.

— Они женаты?

— Насколько я знаю, да.

— Отлично. Тогда, выходит, нет правила насчет брака между сотрудниками? Уволь Хлою, женись на ней и снова бери на работу.

Ну вот, опять я захожусь кашлем. Зачем она ставит меня в такую унизительную ситуацию? Мир вокруг словно бы замер, в комнате повисла тишина. Должно быть, все повернулись посмотреть, как я задохнусь и умру. Температура воздуха поднялась за три секунды градусов на тридцать. Должно быть, на кухне начался пожар! Может, если крикнуть «На помощь!», это помешает Дэну ответить? Хочется пролезть под столом и скрыться за дверью. Дэн протягивает мне стакан воды, и я залпом осушаю его. Зоя наконец-то сошла с ума. Я знала, что это случится. Она… Она…

— Отличная мысль. — Дэн несколько раз хлопает меня по спине.

— Зоя! Нельзя заставлять людей жениться!

— Не буду тратить время на споры, — говорит Дэн, опускаясь на одно колено. Я забываю обо всем и тоже опускаюсь на одно колено. Не знаю зачем. — Хлоя, ты согласна выйти за меня замуж?

Наверное, все мне только снится. Он смотрит мне прямо в глаза. У меня кружится голова. Я слишком быстро ела. Меня бьет нервная дрожь. Надо что-то ответить, а я и звука издать не могу. Заболеваю, не иначе. Надеюсь, я никогда не забуду этот момент.

— Да-да, конечно, согласна! — говорит Зоя.

Хорошо, что она вступила в разговор. Мне и слова не вымолвить.

— А ты, Зоя, согласна у меня работать?

— Да-да, конечно, согласна! — говорю я.

— При одном условии, — вставляет моя сестра.

Пусть только посмеет все испортить, предложив дурацкую идею вроде превращения столовой в пункт кормежки для нищих!..

— Я хочу, чтобы ты одобрил мое первое решение в должности заместителя главного редактора. После свадьбы и принятия Хлои на работу я официально назначу ее редактором отдела обуви.

— Что? Погоди, откуда ты узнала, что я хочу быть редактором отдела обуви?

— Ты разговариваешь во сне.

— Но такой должности не существует, — замечает Дэн.

Зоя бросает взгляд на часы, показывая, что разговор окончен.

— Теперь существует, — говорит моя сестра.

Зоя и я условились встречаться каждое утро, чтобы вместе завтракать и вместе ехать на работу. Дэн приезжает в офис за два часа до начала рабочего дня, так что его утро никак не пересекается с нашим. Я немного задерживаюсь сегодня — совершенно нечего надеть. Уже час как приняла душ, уложила волосы и сделала макияж. Досадно, но вся одежда, остававшаяся в шкафу, несколько уменьшилась в размере за время нашего свадебного путешествия. Такое случается сплошь и рядом. Ронда полагает, что вещи садятся из-за резких температурных скачков в платяном шкафу. А возможно, я прибавила фунт или два в Италии. Уж больно там хороша паста.

Пробую комплект за комплектом… ничего не подходит. Тогда я в который раз примеряю свадебную фату. Ее ободок сделан из беленьких эмалевых цветочков, в серединке каждого — крошечный бриллиантик. Надо смастерить из них ожерелье или что-нибудь в этом роде, поскольку Дэн говорит, что нельзя непрерывно носить фату.

Порой я сижу и часами рассматриваю фотографии нашего медового месяца. Свадебных фотографий практически нет — мы сбежали. В общем, рассказывать долго, скажу самое главное: на мне были белые шелковые туфельки, о которых я мечтала всю жизнь.

Не хочу заставлять Зою ждать. Я влезаю в старые черные расклешенные брюки от Москино и черную вареного шелка рубашку на пуговицах и… о Боже! У меня ведь есть идеальное решение для этого комплекта — новая, цвета слоновой кости, пара лодочек от Серджио Росси с черной лакированной отделкой и пряжками на ремешках. Как же я сразу не сообразила!

Я одеваюсь, еще раз провожу щеткой по волосам, сую ноги в новые лодочки и хватаю сумку. Но как только делаю первый шаг, сразу понимаю: нужно сильно поджимать пальцы, чтобы удержать туфли на ногах. Если я правильно помню, то один из них восьмого с половиной, а другой девятого или десятого размера. Я не должна была брать их, когда продавец объявил, что внутри коробки, маркированной «шесть с половиной», оказались две туфли разного размера, причем ни одна из них не попадает в диапазон от шести до семи.

Как ни странно, мне все-таки удается проделать нужный путь в столь своеобразной паре. Это потребовало два миллиона крошечных шажков, но вот я уже вижу Зою, ожидающую меня в конце квартала.

Когда наконец я добираюсь до нее, сестра внимательно смотрит на мои ноги и качает головой. Затем улыбается и крепко обнимает меня. Мы так рады снова видеть друг друга! Проходим еще один квартал до станции метро, спускаемся вниз, а затем бежим вверх. Ладно, поедем на такси… в порядке исключения.

На самом деле книга американской писательницы Айн Рэнд называется «Источник». — Здесь и далее примеч. пер.