Город, ставший на тысячелетие столицей величайшей в истории человечества Империи, выросший из маленького торгового городка Византий в великолепный Константинополь, обязан своим возвышением первому из многочисленной череды православных императоров Священной Римской (Византийской) империи, святому и равноапостольному Константину Великому. К тому времени, когда этот император, оставив Древний Рим, перенёс свою столицу на Восток, Византий оставался всё ещё глухим периферийным местечком, политическое, административное и церковное значение которого было весьма незначительным.

Биография св. Константина Великого является прямым историческим опровержением иногда высказываемому тезису, будто личность монарха не влияет на ход развития человеческого общества. Святой Константин относится как раз к тому типу людей, которые выступили орудием Провидения, соединив для достижения поставленной цели свою волю и лучшие качества характера. Исследователю, повествующему о св. Константине, повезло: далеко не каждый исторический персонаж, даже из числа великих деятелей человечества, способен похвастать такой широкой библиографией о себе, как святой и равноапостольный император.

«Слава Константина, — справедливо отмечал один историк, — придала мельчайшим подробностям касательно его жизни и образа действий особый интерес в глазах потомства». Уже место его рождения и положение матери — св. Елены сопровождается массой гипотез и легенд. Некоторые, наиболее ревностные почитатели первого христианского императора Рима, выводят его родословную через мать от британских королей. Но объективность требует признать, что была она совсем невысокого рода, скорее всего, дочерью хозяина гостиницы и содержанкой (конкубиной) отца св. Константина Констанция Хлора (305–306). Но даже позднее, когда в силу политических обстоятельств отец был вынужден жениться на другой женщине, он не оставил свою первую любовь. От этого союза римского солдата и дочери владельца гостиницы, вероятно, в Дакии в 288 г. и родился будущий великий император римлян[30].

Юность и молодость нашего героя были вполне традиционными для римлянина-аристократа (его отец к тому времени уже сумел снискать себе славу и авторитет на воинской ниве), хотя и не без весьма существенных особенностей. Как известно, при императоре Диоклетиане (284–305) система государственной власти Римской империи претерпела существенное изменение. Вместо одного императора в Империи появляется четыре соправителя, каждый из которых окормлял своей властью ряд провинций. Двое из них являлись августами, двое — цезарями. По доктрине Диоклетиана, через некоторое время августы должны были выйти в добровольную отставку, а их место занять цезари. В этом контексте цезари являлись «подмастерьями» августов: они должны были учиться и набираться опыта у своих старших товарищей, преемниками которых собирались стать спустя некоторое время. Принцип преемственности власти, установленный Диоклетианом, подразумевал новый набор цезарей после рокировки соправителей и т.д. Таким образом, по мысли Диоклетиана, исключалась борьба за власть, а управление провинциями приняло необходимые оперативные черты, чего явно не хватало ранее при излишней централизации государственной власти[31].

Суть взаимоотношений между августами и цезарями определили следующим образом: «Duo sint In republica maiores, qui summam rerum teneant, duo minores, qui sint adjuvamento» («двое должно быть в государстве старших, кто всю полноту дел держит, двое младших, кто им помогает»). Диоклетиан прекрасно понимал, что в одиночку он не в состоянии управлять Империей, что только непосредственное присутствие лица, облечённого статусом «император», является панацеей от угрожавших Римской империи опасностей[32].

Для облегчения управления государством Диоклетиан разделил всю Империю на четыре префектуры: 1) Восток; 2) Иллирия; 3) Италия и Африка; 4) Галлия вместе с Британией и Испанией. Префектуры разделялись на 12 диоцезов, а диоцезы на 101 провинцию. Соответственно этому во главе префектур находились гражданские чиновники (prefectipraetorio), сосредоточившие власть управления (кроме военной) в своих руках. Диоцезы и провинции также имели своих чиновников, вследствие чего появлялся некий «скелет», на котором держалось управление Римской империей. Можно, конечно, согласиться с тем, что такая система управления подрывала и шла вразрез с древним римским муниципальным строем, но время требовало других управленческих решений, чем те, что родились на заре становления Римской республики[33].

Удивительно, но тетрархия не предполагала разделения верховной власти; она оставалась единой и неделимой, просто почила на главах сразу четырёх своих избранников, один из которых, сам Диоклетиан, являлся главным августом, или императором. Первоначально августами стали непосредственно Диоклетиан и Максимиан (284–305), а отец св. Константина Констанций и Галерий (305–311) — цезарями. После 305 г., то есть после добровольной отставки больного Диоклетиана, Констанций и Галерий стали августами, а Флавий Север и Максимин Даза (305–313) — цезарями. По договорённости, Констанцию досталась в управление северно-западная часть государства — Галлия, Британия и Испания. Этот принцип формирования верховной власти сыграет решающую роль в жизни св. Константина и предопределит характер его деятельности на целые десятилетия.

Вторая особенность напрямую связана с отношением к христианству в семье св. Константина. Его мать св. Елена была тайной христианкой и, очевидно, сумела привить сыну первую любовь к неведомому и непонятному римскому миру Богу. Его отец также явно отличался от своих товарищей редкой религиозной терпимостью в целом и к христианам в частности. Есть все основания полагать, что и вторая жена Констанция — Феодора, и его дочь от второго брака Анастасия также были христианками[34]. Находясь долгое время при дворе василевса, св. Константин не мог не ознакомиться с первоосновами этого учения, а также не заметить многочисленных и торжественных христианских собраний, которые проводились на Востоке[35].

Но вместе с тем на времена правления Диоклетиана приходится очередное, весьма жестокое гонение на христиан, инициированное Диоклетианом «по подсказке» Галерия. Исключение составлял, по словам биографа св. Константина Евсевия Памфила (около 260–340), епископа Кессарийского, только отец будущего первого христианского императора Рима Констанций.

В то время, когда его соправители «нападали на церкви Божьи и разрушали их сверху донизу, а дома молитвы истребляли до самого основания, он сохранил свои руки чистыми от такого гибельного нечестия и никогда не уподоблялся им»[36]. Впрочем, и помимо Констанция у христиан было множество тайных и явных защитников среди окружения императора, в армии и во влиятельных аристократических кругах. Удивительно, но даже в самый разгар гонений сам Диоклетиан вынужден был терпеть у себя в семье двух христианок — жену Валерию и дочь Прииску. Но они не обладали административными полномочиями, как Констанций.

Евсевий нигде не упоминает о крещении Констанция Хлора, что, впрочем, ещё ничего не означает, поскольку публичная огласка этого факта, если он действительно имел место, могла бы иметь для него катастрофические последствия. Как минимум, его карьера была бы окончена, если не сказать более. Всё же, по-видимому, внешне он оставался верным государственному языческому культу, хотя и оказывал тайное содействие гонимым христианам[37]. А то снисхождение к ним, которое он неоднократно демонстрировал, связано с мягким и добрым характером западного правителя и его религиозной терпимостью. Как мы увидим, св. Константин в полной мере заимствовал у отца лучшие черты характера, в том числе и уважение к свободе совести человека.

Тетрархия закладывалась Диоклетианом как плод рациональной и прагматичной римской мысли — из всех возможных вариантов он выбрал тот, который казался ему наиболее эффективным. И эта система вовсе не предполагала в качестве своего обязательного элемента дружбы между цезарями и августами. Каждый из них стремился к некоторым дополнительным гарантиям для себя, в связи с чем ещё совсем молодым человеком св. Константин стал в буквальном смысле слова заложником у Диоклетиана, а потом у его преемника, со временем почти получившего абсолютную власть в свои руки — Галерия, наиболее яростного гонителя христиан. Будучи высоким красивым юношей, св. Константин, по словам древнего историка, уже тогда производил впечатление царственной особы, отличался физической силой и явно превосходил своих сверстников разумом и способностями к наукам. Сверстники опасались конфликтовать с ним. Да что там сверстники — юного св. Константина боялся сам Галерий, которому было предсказание, будто сын Констанция уничтожит его могущество[38]. Юноша отличался отменной храбростью, вместе с Диоклетианом он предпринял ряд военных походов, где блестяще себя проявил как воин и командир. За это он принял участие в триумфе императора, находясь, что называется, в «близком круге» царя. За войны в Египте и Персии Диоклетиан даже возвысил Константина до почётного звания трибуна первого разряда.

Между тем с уходом в отставку больного Диоклетиана, на которой настоял Галерий, используя какие-то свои, беспроигрышные аргументы, борьба за власть приняла ещё более рельефные очертания. Опасаясь — и не без оснований — козней со стороны недругов отца, Константин воспользовался удобным случаем и вернулся к родителю, находившемуся уже пред вратами Небесного Царства. История этого бегства не лишена интереса. Галерий, опасавшийся в своей борьбе за единовластие в Риме единственно августа Констанция, совершенно не собирался давать свободу его сыну. Но Констанций направил ему письмо, в котором умолял разрешить повидаться с сыном перед смертью, которая якобы уже стояла за его плечами. Галерий внешне согласился — всё-таки, формально они были равны в статусе и не выносили свои разногласия на людской суд — и сделал предварительные распоряжения, надеясь, что утром найдёт необходимые причины, якобы препятствующие отъезду св. Константина. Но последний использовал этот практически единственный шанс и, начав свой путь на Босфоре, пересёк пролив, добрался до Дуная, прошёл через Альпийские перевалы и закончил своё путешествие на равнинах Шампани, где располагалась ставка Констанция. Констанций с сыном благополучно переплыли Ламанш и обосновались в Британии. Галерий был в ярости, но поделать уже ничего не мог[39].

Святой Константин прибыл к отцу вовремя: спустя год тот скончался, и после похорон Констанция войско провозгласило Константина августом[40]. Юный василевс Запада направил уведомление об этом Галерию, обосновав в письме своё преемство покойному отцу. Галерий физически не мог воспрепятствовать этому факту и, кроме того, видимо, надеялся, что варварские волны, систематически захлестывавшие римские территории, сами собой устранят опасного конкурента. Галерий полагал также, что даже в самом оптимистичном для Константина варианте тот не сможет сохранить безопасность своих провинций. Как следствие, его авторитет оказался бы навсегда подорванным. Но, столкнувшись один на один с трудностями, св. Константин явил себя отличным воином и великолепным, талантливым полководцем. Он разбил германцев, затопивших Галлию, и обратил свой взор на дикие британские народы, которые также быстро подчинил себе, или, что вернее, вернул под юрисдикцию Рима.

Надо сказать, что ситуация в государстве в политическом плане за этот короткий промежуток времени существенно изменилась. В октябре 306 г. в Риме поднялось восстание, и Рим отверг власть Галерия, недовольный длительным отсутствием августа в древней столице государства. По-видимому, не последнюю роль сыграл сенат, крайне недовольный уменьшением его власти при Диоклетиане. В результате Галерий потерял Италию. На первое место в числе соправителей Империи внезапно вышел Макценций (305–312), сын Максимиана, формально находившегося в отставке вместе с Диоклетианом, на деле тайно помогавшего сыну и имевшего амбициозные планы на будущее.

Галерий и Север попытались воспрепятствовать излишне честолюбивому конкуренту, но их походы завершились катастрофой. Вначале, по просьбе Галерия, поход на Рим начал Север, но его войско было разбито, а сам он взят в плен Максимианом уже под Равенной. Вскоре ему был вынесен смертный приговор, и Север, найдя утешение в лёгкой смерти, вскрыл себе вены. Тогда в дело вступил сам Галерий. Но набранная им в Иллирии огромная армия дошла лишь до города Нарни, что находился в 60 км от Рима. Там Галерий осознал безуспешность своего предприятия и затеял мирные переговоры, не увенчавшиеся успехом[41]. Не без труда Галерий вернулся в свою восточную столицу.

Всё же Максимиан и Макценций чувствовали необходимость в надёжном союзнике, которым, естественно, мог быть только св. Константин. Западный василевс не мог отказать им в этом предложении — в противном случае он был вынужден в одиночку воевать с Галерием. Политический союз скрепился в 307 г. браком св. Константина с Фаустой, дочерью Максимиана, что через много лет принесёт свои трагические плоды, которых мы коснёмся несколько позже. Но тогда это соглашение, заключённое в Карнунте, закрепило политическую расстановку сил.

Увы, оно, как и многие другие политические договоры, существовало недолго. Став главой Рима, Макценций совершенно не собирался считаться с властью отца, который в один прекрасный день обнаружил, что является едва ли не номинальной фигурой на фоне собственного сына. Трибунал, в который он обратился, отдал предпочтение Макценцию. Спасаясь бегством, отец был вынужден отправиться в Иллирию, к Галерию, который, конечно, его не принял. Убегая уже от Галерия, который пожелал умертвить отца своего врага, Максимиан спешно перебрался в Галлию, под защиту св. Константина, который вместе с Фаустой радушно принял его. Таким образом, Макценций фактически стал узурпатором, отнявшим власть у собственного отца, а также причиной прекращения действия ранее заключённого четырёхстороннего соглашения[42].

Легко принять славословия историков в адрес св. Константина как обычный приём антитезы при описании его достоинства на фоне многочисленных пороков врагов. Но в данном случае объективно Макценций олицетворял всё негативное, что мог придумать даже видавший виды Рим. В то время как Галлия под правлением св. Константина наслаждалась спокойствием и благоденствовала, Италия и Африка страдали под властью Макценция. Писатели единогласно утверждают, что новый правитель Рима был жесток, жаден и развратен. Например, подавив незначительное восстание в Африке, во главе которого стоял губернатор провинции с немногочисленной группой соратников, Макценций обрушил свой гнев целиком на всю область, которая была опустошена огнём и мечом его солдат. Многочисленная армия наушников и шпионов без устали «открывала» новые связи разоблачённых заговорщиков, вследствие чего гибли невиновные, но очень обеспеченные люди, имущество которых конфисковали. В самом Риме Макценций совершенно утратил стыд и открыто преследовал симпатичных женщин, в том числе жён и дочерей сенаторов. Как и полагается в таких случаях, отказы в домогательствах Макценцием не принимались. Армия не отставала от своего повелителя, а он втайне потворствовал её грабежам и насилиям. Наконец, Макценций заявил, что в действительности только он один является императором Рима, а остальные правители — не более, чем его временные наместники в провинциях. Война становилась неизбежной[43].

К сожалению, и внутри семьи св. Константина было не всё спокойно, а одно печальное событие ускорило начало военных действий, родив формальный, но столь желанный для Макценция предлог для объявления войны. Старый соправитель и товарищ Диоклетиана не отличался большим благородством и щепетильностью — черты характера, вполне унаследованные его детьми Фаустой и Макценцием. В 310 г. Максимиан организовал неудавшийся заговор против св. Константина, целью которого являлось физическое устранение того от власти — проще говоря, убийство. Воспользовавшись временным отсутствием западного августа, он распространил слухи о его гибели и без затей положил свою руку на царскую казну. Конечно, св. Константин быстро восстановил положение дел, захватив в плен незадачливых заговорщиков и предав их суду. Приговор был скор и справедлив, но до публичной казни не дошло. С тайного ведома св. Константина Максимиан повесился[44].

Но для Макценция это была большая удача. Разыграв сыновье горе, он объявил войну св. Константину. Однако тот не собирался отсиживаться в пассивной обороне и решил опередить своего соперника, перенеся театр военных действий в Италию. Накануне военных действий, хотя и без некоторых оговорок, образовались следующие коалиции — св. Константин и Лициний — преемник Севера, с одной стороны, Макценций и Максимин Даза — с другой.

Как пишет историк, подготавливаясь в 312 г. к походу, св. Константин серьёзно задумался о том, у какого бога искать покровительства, из чего можно сделать два важных вывода. Во-первых, что сам молодой август был тогда ещё равнодушен к учению Христа, и если и не организовал гонения на христиан по примеру других цезарей, то, скорее, по природной своей мягкости и благородству, чем по религиозному убеждению. И, во-вторых, что языческий культ уже не устраивал св. Константина. Очевидно, по складу своего характера это был не только рассудительный человек (обыкновенно люди не склонны размышлять об основах традиционного для их семьи и общества вероисповедания), но и человек духовно богатый, чья душа искренне стремилась к познанию Божества. В целом, это был далеко не «средний» человек, и уж во всяком случае, человек искренних убеждений.

Сегодняшнему секуляризированному сознанию, воспитанному на скудных строках учебных пособий, невозможно представить себе во всей полноте картину личного воцерковления человека, тем более, когда такое воцерковление приходилось на языческие времена императоров-гонителей христианской веры. Казалось бы, до нас дошли лишь слова, поведавшие о том, что-де перед решающей битвой с Макценцием у стен Рима или даже ранее (по Евсевию Памфилу) св. Константин узрел во сне Божье предзнаменование, после чего повелел изготовить лаборум, а его изображение нанести на щиты воинов. А после победы, убедившись во всемогуществе Бога, сделал всё зависящее от него для прекращения гонений и воцерковлению всей Римской империи. Однако за внешними следами этих великих в действительности событий, перевернувших ход человеческой истории, остались внутренние размышления, соблазны, выбор пути к истинному Богу.

Сверхсобытие — христианизация Римской империи, величайший дар Божий людям, не мог не обойтись без аналогичных по своей силе и напряжению усилий Его врага по предотвращению крайне нежелательного для него результата. Конечно, св. Константин снискал и величайшую милость, через которую приобрёл силы для этого исторического во всех отношениях решения, но кто напишет сейчас о тех соблазнах, которые он должен был преодолеть в своём сердце на пути к нему? Кто способен передать ту гамму чувств и силу воли, чистоту души и благородство помыслов человека, откликнувшегося на стук Бога в его сердце?

Это личное решение непросто даже для рядовых лиц, вошедших во врата церковной ограды и впервые приступивших к Святым Дарам. Насколько же труднее оно далось царственному мужу, для которого верный выбор означал не только личное утверждение в праведной или неправедной вере, но напрямую был связан с судьбой самого Римского государства. Ведь, как известно, античное сознание не отделяло благосостояние своего отечества (равно как и собственное) от приверженности истинному или ошибочному культу. Попытаемся раскрыть внутреннее состояние человека, положившего на чашу собственного выбора не только собственную судьбу, но и всю историю Рима. Представим себе императора, который был убеждён в том, что с его именем, в случае ошибки, потомки — если таковые вообще останутся — будут связывать самые горькие страницы существования Римской империи. Не царь-освободитель Рима от тирана Макценция, а неудачливый молодой и самоуверенный наглец, опровергнувший все отеческие традиции и верования, ниспровергатель государственных устоев и виновник гибели государства — такие оценки снискал бы он в этом случае со стороны соотечественников, замарав свой род и фамилию на вечные времена. А печальные примеры Севера и Галерия, предавших себя в руки языческих богов, но оттого не снискавших славы на поле брани, были очень свежи и не могли не озадачить св. Константина.

С другой стороны, воспоминания детства и отрочества, проведённые вблизи христиан, и, как минимум, пример матери св. Елены — ревностной христианки сыграли свою положительную роль, хотя об этих факторах, очевидно повлиявших на Константина, историки не повествуют. Впрочем, этот вывод легко напрашивается на ум, исходя из контекста предыдущих событий из жизни западного августа.

О долгих размышлениях молодого василевса недвусмысленно повествует Евсевий, который долгие годы состоял при особе императора и писал биографию царя буквально «с оригинала». «При решении сего вопроса (то есть, к какому богу обращаться с мольбами о ниспослании успеха его начинаниям. — А.В.) ему пришло на мысль, что немалое число прежних державных лиц, возложив свою надежду на многих богов и служа им жертвами и дарами, прежде всего, бывали обманываемыми льстивыми оракулами, обольщались благоприятными предсказаниями и оканчивали свои дела неблагоприятно. Только отец его шёл путём, тому противным. Видя их заблуждения и во всю свою жизнь чтя единого верховного Бога всяческих, он находил в Нём спасителя своего царства, хранителя его и руководителя ко всякому благу»[45]. Возможно, Евсевий немного преувеличивает, говоря, будто св. Константин «всю жизнь» чтил Христа. Правильнее сказать, что впоследствии служение Христу станет для него смыслом жизни. Но перед войной в Италии царь ещё не был христианином.

Придя к указанному выше умозрительному — пока ещё — выводу, св. Константин удостоился, по его собственным словам, Божьего знамения в виде креста с надписью «Сим побеждай!». Как следует из описания Евсевия, по-видимому, василевс не придал этому большого значения. Но ночью ему явился Сам Христос, повелевший сшить знамя, подобное виденному на небе, и употреблять его для защиты от врагов. Это был решительный перелом в сознании молодого царя. Как цельная натура, он сделал окончательный для себя выбор. История христианской Церкви получила первого, но очень деятельного своего защитника и сподвижника в лице представителя верховной власти Римской империи. Василевс не ограничился формальным следованием христианству, когда человек «на всякий случай» использует священные символы в качестве некоего тотема, должного наряду с языческими богами оберегать его — примеры такого религиозного «плюрализма» были вполне свойственны прежним римским императорам.

Святой Константин отдал своё сердце Христу сразу и целиком. С похвальной ревностью василевс принялся познавать первоосновы христианства. Перед походом он не просто предложил служить при себе иереям-христианам, но и сам начал изучать Святое Писание. После этого св. Константин считал подготовку к походу практически завершённой в духовном отношении[46].

Молодой христианский василевс не ошибся в своих надеждах. Богатства благодати, щедро изливаемые по силе веры на него Богом, компенсировали ту разницу в силах, которая объективно должна была предопределить печальные для св. Константина результаты компании. В реальной войне решает не только дух войска, но и стратегические, объективные факторы, включая, конечно, численность и вооружение армии. Однако Господь, давший в руки св. Константина судьбу христианской Церкви, явил множество знамений, должных успокоить и ободрить царя, вселить в него уверенность в задуманных начинаниях.

Как повествуют исследователи, соотношение сил было явно не в пользу будущего единовластного христианского императора Рима.

Ядром армии Макценция являлась тяжёлая, закованная в броню азиатская кавалерия, сметавшая всё на своём пути, и обновлённая преторианская гвардия — элитные войска Империи, которая вместе с остальными подразделениями насчитывала около 80 тыс. человек. Ещё 40 тыс. воинов были набраны из воинственных племен Северной Африки, и их боеспособность нельзя было преуменьшать. В случае необходимости Макценций мог мобилизовать в короткий срок ещё почти 70 тыс. солдат. В целом под его рукой состояло около 180–190 тыс. человек, тщательно экипированных и хорошо вооружённых.

Святой Константин располагал куда более скромными силами — не более 100 тыс. бойцов, из которых почти половина несла гарнизонную службу в Британии и на Рейне. Только 40 тыс. легионеров могли использоваться св. Константином в оперативных целях. Но это были истинные бойцы, дисциплинированные и организованные, прошедшие со своим полководцем многие войны, ветераны сражений, беспредельно преданные ему[47]. Впрочем, при всех сопутствующих обстоятельствах этого было недостаточно для успеха в этой тяжёлой войне.

Всё было против св. Константина, победа его казалась невероятной. Тем не менее, немного забежим вперёд, невозможное стало возможным. По словам историков, самому Ганнибалу или Юлию Цезарю никогда так не везло, как св. Константину. Его решения были будто продиктованы свыше, а глаза противников словно застлала темнота неведения. Действия василевса поражали своей гениальностью и остротой, любые его распоряжения были своевременны и точны. Напротив, Макценций будто добровольно делал всё для того, чтобы проиграть эту долгожданную для себя войну. Он распылил основные силы, восстановил против себя Рим и самоуверенно выжидал противника, видимо, абсолютно убеждённый в неизбежности своей победы. Войско св. Константина было сковано одной волей, могучим кулаком; Макценций выставил навстречу ему раскатанное по столу тесто, кусками бросая его в наступающего противника.

Всё это можно было бы отнести на естественный ход вещей, если бы Макценций являлся неопытным юнцом. Но он был далеко не начинающий военачальник, и окружали его боевые полководцы, совсем недавно без труда справившиеся с Севером и Галерием. Впрочем, св. Константин и его сторонники сами открыто признавали, что на их стороне была Сверхъестественная Сила. «Они всегда говорили, что это была особая, исключительная удача, ниспосланная свыше, намного превосходящая обычное человеческое везение. То был перст Божий»[48].

Не успел Макценций определить план компании, как св. Константин с войском перешёл Альпы, подобно Ганнибалу, и разбил встречные отряды Макценция под Турином, который немедленно открыл свои ворота на милость победителя. Вслед за Турином пал Милан — политическая столица Римской империи. Под Вероной св. Константин после очень упорной битвы разгромил одного из полководцев Макценция Руриция, вслед за чем сдалась упорная Верона[49]. Скорость продвижения армии св. Константина по Италии поражала современников, и вот уже его легионы бодро маршируют по знаменитой Фламиниевой дороге, ведущей прямо в Рим.

Армия Макценция заняла удачную позицию на реке Тибр рядом с Мальвийским мостом, но св. Константин не стал ждать, и его армия прямо с марша, буквально перестраиваясь на ходу, обрушилась на превосходящие силы противника. Спустя некоторое время тот дрогнул и стал беспорядочно отступать, причём сам Макценций утонул в Тибре при бегстве. 28 октября 312 г. св. Константин с войском вступил в Рим. Таким образом, на всю победоносную и стремительную компанию, которой мог бы позавидовать любой полководец, св. Константину понадобилось всего 58 дней[50]. Сенаторы оказали ему почести, которыми ранее награждались только избранные, и приняли решение о старшинстве св. Константина из трёх оставшихся правителей (помимо Лициния и Максимина Даза), управлявших Империей[51].

Это было действительно чудо, явственно явленное Богом через Своего царственного избранника. Не случайно в текстах Евсевия об этой победе св. Константин постоянно уподобляется легендарным библейским героям: «Как во времена Моисея и благочестивого некогда народа еврейского, Бог ввергнул в море колесницы фараона и войска его, и в Чермное море погрузил отборных всадников тристатов (Исх. 15, 45), так, подобно камню, пали в глубину Макценций и бывшие с ним гоплиты и копьеносцы… Между тем, как (св. Константину — А.В.) помогал сам Бог, — тот жалкий человек, лишившись Его помощи, тайными своими хитростями погубил самого себя»[52].

Вскоре св. Константин покинул Рим и отправился на встречу с Лицинием в Милан. Тогда же в Милане в 313 г. был издан знаменитый эдикт о веротерпимости, среди подписантов которого числились св. Константин, Лициний и Галерий. Диоклетиан также получил приглашение приехать на эту торжественную церемонию, и его подпись, безусловно, придала бы больший вес и торжественность этому документу, но, сославшись на нездоровье, некогда могущественный владыка отклонил приглашение. Отказался от подписания документа и Максимин Даза — август азиатских владений Римской империи, оставшийся верным языческому культу. Но яростный гонитель христиан Галерий, под конец жизни решивший в такой форме хотя бы частично загладить свою вину перед Церковью, поддержал св. Константина. Впрочем, после этого он прожил недолго и умер от какой-то страшной болезни — то ли от рака, то ли от широко разлившейся по телу гангрены. Интересно, что ещё в 311 г. он, мучимый страшной болезнью, инициировал эдикт о веротерпимости, в котором просил христиан помолиться их Богу о его спасении и о благополучии Римского государства[53]. Но вернёмся к документу 313 г.

«С давних пор, считая, — говорится в эдикте, — что не следует стеснять свободу богопочитания, но, напротив, надо предоставлять уму и воле каждого заниматься Божественными предметами по собственному выбору, мы издали повеление как всем другим, так и христианам хранить свою веру и своё богопочитание… Угодно нам совершенно отменить, распоряжения относительно христиан, весьма нелепые и несовместимые с нашей кротостью. Отныне всякий, свободно и просто выбравший христианскую веру, может соблюдать её без какой бы то ни было помехи»[54]. Вроде бы, такой религиозный плюрализм противоречил традициям Рима, где религиозный культ имел государственное значение. Но внешнее противоречие — свобода совести и потребность в наличии государственного культа, на место которого очень скоро и окончательно придёт христианство, — разрешилось просто. Ещё не крещенный и даже не оглашённый, св. Константин Великий, не желающий применять насилие над духом своих подданных, фактически сделал всё для того, чтобы естественное превосходство духа и слова Православия над другими религиями при отсутствии внешних стеснений вскоре завоевало доминирующие позиции[55].

Далёкий от тщеславия св. Константин не сомневался в том, по Чьей великой помощи одержана им победа, и по прибытии в Рим тотчас вознёс благодарственную молитву Богу. Посреди города он воздвиг тот священный символ — знамя, который ему указал изготовить Христос, явившийся во сне перед походом на Макценция, и начертал, что «сие спасительное знамя есть хранитель римской земли и всего царства». Когда же на самом людном месте Рима поставили ему статую, он немедленно приказал то высокое копье в виде креста утвердить в руке своего изображения и начертать на латинском языке слово в слово следующую надпись: «Этим спасительным знамением, истинным доказательством мужества, я спас и освободил ваш город от ига тирана и, по освобождении его, возвратил римскому сенату и народу прежние блеск и славу»[56]. Очень точные слова! Святой Константин откровенно признался, что истинным мужеством с его стороны были не многочисленные, молниеносные победы над врагом, а тот выбор в пользу истинного Бога, который он сделал перед кампанией.

Надо сказать, что поведение св. Константина в части обеспечения религиозной свободы и восстановления нарушенных материальных прав христиан было очень последовательным. Очевидно, он решительно стал на путь собственного воцерковления и являл многочисленные образцы христианского милосердия и сострадания, помогая всем нуждающимся и обременённым. Завладев Италией и присоединив её к своим владениям, он не стал заносчивым и жестокосердным, являя удивительные образцы терпения и мягкости. Некоторые в Африке, приводит характерный пример историк, дошли до настоящего безумства и, ведомые демонами, делали всё, что смогло бы привести в ярость любого правителя, только не св. Константина. «Поступки их василевс нашёл смешными и говорил, что они рождены под влиянием лукавого, поскольку такие дерзости свойственны не здравомыслящим, но совершенно помешанным людям, либо по наущению лукавого»[57].

Наряду с этим к тому времени св. Константин ещё не принял таинства Святого крещения, что вполне объяснимо. В практике древней Церкви поздние, почти предсмертные Крещения были обычным явлением. Как представлялось, в таком случае человек окончательно освобождался от грехов, поскольку, по христианскому вероучению, таинство Крещения смывает все ранее совершённые грехи. Нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что вхождение в Церковь в те давние времена было величайшим событием для человека. К погружению в крестильную купель готовились годами, проходя через разряд оглашенных и духовно очищаясь.

Наконец, как император Рима, св. Константин в силу должности царя воспринял традиционный титул pontifex maximus. И, как верховный жрец римского народа, он, безусловно, должен был принимать участие в языческих культовых обрядах, хотя бы и в качестве наблюдающей стороны. Публичное крещение в такой момент времени могло войти в жёсткое противоречие с обязанностями pontifex maximus, а поскольку христиане тогда ещё были в Риме в явном меньшинстве, легко было предположить негативную и острую реакцию языческих толп и самого сената на это событие.

Замечательно наблюдать, как линия поведения св. Константина по отношению к представителям различных конфессий копирует политику его отца. С той только разницей, что все его симпатии были на стороне христианских общин. В эти годы, когда св. Константин формально был всего лишь одним из трёх оставшихся соправителей Рима, хотя и обладал величайшим авторитетом, открывается новая стадия в становлении Православной Церкви.

В 313 г. клирикам был предоставлен иммунитет, и они избавились от несения общественных повинностей. В постановлении проконсулу Африки Анулину император пишет: «Мы желаем, чтобы, по получении этой грамоты, ты немедленно приказал вернуть христианам Кафолической Церкви в каждом городе или других местах всё, что им принадлежало и что теперь находится во владении или граждан, или иных лиц, ибо мы постановили вернуть церквам их прежнюю собственность»[58]. В другом послании этому же чиновнику царь повелевает: «Лиц, находящихся во вверенной тебе провинции и состоящих в Церкви… отдавших себя на служение этой святой вере (обычно их называют клириками), желаю я раз и навсегда освободить от всех общественных обязанностей, дабы они не были отвлекаемы от служения Богу каким-нибудь обманом или святотатственным поползновением, но без всякой помехи исполняли свой закон. Если они будут служить Богу, — поясняет василевс, — со всей ревностью, то это принесёт много пользы и делам общественным»[59].

В 315 г. св. Константин освободил земли духовенства от обычных налогов, в этом же году отменил распятие в качестве способа смертной казни, а также постановил, что иудеи, возбуждающие мятежи против христиан, предаются сожжению. Святой Константин повелел возвратить всех христиан, находившихся в ссылке или на рудниках, восстановил их в общественных должностях (если таковые были ранее на них), вернул собственность мучеников за веру их наследникам, а если таких не оказывалось, то передавал Церкви[60].

Эдикт от 23 июня 318 г. позволил всякому заинтересованному лицу переносить по взаимному соглашению с противной стороной гражданское дело на рассмотрение епископского суда, даже если данное дело уже слушалось к тому времени в обычном гражданском суде. Примечательно, что решение епископа по таким делам не подлежало обжалованию в высших судебных инстанциях. Эдикт от 5 мая 333 г. подтвердил безапелляционность епископского решения[61].

В 319 г. двумя законами св. Константин запретил частные жертвоприношения и языческие гадания, но сохранил общественные обряды. В 321 г. царь издал эдикт о всеобщем праздновании воскресного дня: земледельческие работы разрешались, но в городах и в армии все работы отменялись, прекращалась всякая торговля, дела и даже судопроизводство. В этом же 321 г. Церкви было разрешено получать имущество по завещаниям, чем резко увеличивалось её благосостояние[62].

В области свободы совести он держался твёрдой срединной линии, не насилуя чужую совесть и не принуждая никого к переходу к христианству. Его личный пример был эффективнее любого принуждения. Святой Константин решительно участвовал в делах церковного управления, являя замечательную ревность по вере. Он всячески увещевал своих подданных принять христианство, но тут же требовал, чтобы желание это было искренним, без какого-либо принуждения[63]. Константин приказал строить церкви размеров, позволяющих посетить их всем желающим; запретил изображения богов и государственные жертвоприношения. Чиновникам же было предписано воздерживаться от языческих обрядов[64]. Сам св. Константин отказался от титулатуры divius («божественный»), традиционной для языческих римских императоров, его предшественников, и в 325 г. запретил выставлять свои изображения в христианских храмах.

Позднее, в 326 г., последовало указание о запрете восстанавливать разрушенные языческие храмы. Запрещены были и изображения языческих богов. Храмы безнравственных культов подлежали закрытию в обязательном порядке[65].

Некоторые действия царя по прекращению языческого культа иногда в литературе подвергаются критике, на самом деле едва ли обоснованной. Государственные чиновники всегда и во все времена несут определённые ограничения, связанные с их должностью. В этой связи нет ничего удивительного в том, что император запретил своим подчинённым участие в культах, которые шли вразрез с политикой самого василевса и его мировоззрением. Для IV в. это, прямо скажем, было небольшим ограничением.

Запрет частных жертвоприношений, обрядов и гаданий не вызвал гневной реакции у населения, поскольку уже тогда они считались искажениями государственной религии, и их отмена только способствовала укреплению её самой. Более того, даже обязательное для прославления Бога воскресенье рассматривалось подданными императора как установление им нового праздничного дня, что входило в его компетенцию как первосвященника[66].

Опасаясь «ревности не по разуму» некоторых христиан, усмотревших в новых веяниях войну язычеству, св. Константин в 324 г. издал ещё один эдикт, в котором обратил внимание на малоценность и непрочность вынужденных насилием обращений в новую веру[67].

К свободе убеждений язычников он относился с самой широкой терпимостью. Но совсем не так обстояло дело с еретиками. Избегая первоначально вмешательства в область религиозных догматов, желая мира в Римской империи, св. Константин тем не менее по просьбе архиереев и в целях спокойствия Церкви и государства вскоре был вынужден принимать меры против донатистов. В частности, для искоренения этой ереси и успокоения Церкви по его инициативе были собраны Римский собор 313 г. и Арльский собор 314 г. «Имея особенное попечение о Церкви Божьей, он, в случае взаимного несогласия епископов в различных областях, действовал как общий, поставленный от Бога епископ, и учреждал Соборы служителей Божьих, даже не отказываясь являться и заседать сам среди сонма их и, заботясь о мире Божьем между всеми, принимал участие в их рассуждениях»[68].

Интересны и мотивы действия императора, излагаемые в его актах, и та непосредственность в управлении делами Церкви, демонстрируемая им. «Уже давно, — излагает он существо вопроса, — некоторые люди стали отходить от почитания святой небесной Силы и от Кафолической Церкви. Желая положить конец этим ссорам, я распорядился пригласить из Галлии некоторых епископов, а также вызвать из Африки постоянно и упорно спорящих друг с другом представителей враждебных сторон, чтобы в общем собрании и в присутствии Римского епископа вопрос, вызвавший это смятение, можно было тщательно обсудить и уладить». Епископу Сиракузскому Христу, которому и направлено данное письмо, приказывается собрать множество епископов из разных мест, а также даётся разрешение воспользоваться государственной почтой. Епископу Карфагенскому Цецилиану велено также собрать епископов, и для обеспечения дорожных и иных расходов архипастырей ему была выделена значительная сумма[69].

Всем сердцем приняв главную заповедь Христа — любить ближнего, св. Константин последовательно и системно перерабатывает законодательство Римской империи под христианские идеалы и этику. Например, император начинает очень жёсткую борьбу с доносчиками. В 313, 319 и 335 гг. он принимает три постановления, в которых за данное преступление вводится смертная казнь. Безусловно, в основе этих законоположений лежат религиозные мотивы, особенно они заметны по тексту закона 319 г., где царь называет деляторство «величайшим злом человеческой жизни». По справедливому мнению исследователей, в борьбе с сутяжничеством выражается взгляд христиан на закон как на неизбежное зло, чрезмерное рвение в употреблении которого, да ещё и в корыстных целях, есть тяжкий грех[70].

В 315 г. выходит запрет на клеймение лица преступников, так как, указывает св. Константин, оно сотворено по образу небесной красоты. Отменяется распятие как вид смертной казни, а судам даётся указание на обязательную замену такого наказания для тяжких преступников, как отдание их в гладиаторы или на съедение диким зверям[71].

Особенно наглядно христианские начала проникли в область семейного законодательства. Законом от 318 г. император фактически отменяет старинное право домовладыки patria potestas — краеугольный камень римского права, согласно которому отцы семейства могли распорядиться по своему усмотрению жизнью и свободой детей. Святой царь уделяет много внимания таким преступлениям, как супружеская измена или адюльтер, а женщин, виновных в этом грехе, он приравнивал к отравителям и убийцам. Невиданно ранее поднимается на равную высоту с мужчиной женщина. Законом 321 г. установлена полная правоспособность женщины в 18 лет, она отныне способна выступать в качестве равноправного наследника имущества отца. А в 320 и 336 гг. выходят два эдикта, запрещающие человеку, находящемуся в законном браке, иметь ещё и сожительницу (конкубину). Запрещается свобода развода, который теперь становится возможным только по конкретным основаниям. Также в 320 г. выходит закон, устанавливающий жесточайшие меры для похитителей девушек. Выходит закон о запрете кастрации и торговле евнухами. Преступники подлежали смертной казни, а евнухи — конфискации, по римскому закону они считались такой же вещью, как и остальные рабы[72].

Кроме этого, св. Константин уделяет серьёзнейшее внимание и выделяет средства для строительства христианских церквей. По преданию, император основал в Риме церковь Св. Иоанна в поместье своей жены Фаусты в Латеране, Св. Петра в Ватикане, Св. Павла за стенами города, в Иерусалиме храм Св. Креста, Св. Агнессы за Номентанскими воротами, Св. Лаврентия за стенами и Св. Марцеллина и Св. Петра за Porta Maggiore[73].

Но, помимо религиозных, у св. Константина были и политические дела, требовавшие его решительного вмешательства. Как указывалось выше, он недолго пробыл в Риме, который не очень любил «восточного» императора с его мало привлекательными для римлян привычками и склонностью к обеспечению явных преференций тем, кого ещё вчера считали врагами общественной нравственности и царя — христианам. Уже через 60 дней после триумфа св. Константин, как указывалось выше, вернулся в Милан. Вскоре к нему явился Лициний для заключения брачного союза со сводной сестрой св. Константина Констанцией.

В это время Максимин Даза, ведомый приверженцами язычества, совершил внезапный налёт на владения Лициния и после долгой осады захватил Византий — маленький город на берегах Босфора, будущий великолепный и величественный Константинополь. Увы, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку: Максимин явно не обладал способностями и талантами св. Константина. Быстро возвратившийся в свои провинции Лициний в упорной битве разгромил почти вдвое превосходящие силы Максимина, тот бежал и вскоре умер[74]. Говорят, пытаясь отравиться, он принял яд на полный желудок, но не скончался, а заработал тяжелую форму язвы кишечника, долго страдал и умер в мучениях. Христиане не без оснований видели в этом гнев Божий, излившийся на их гонителя.

Теперь у Римской империи осталось всего два августа — св. Константин и Лициний (265–325). Последний заслуживает несколько строк, позволяющих понять последующие события. Как отмечают историки, обоих августов связывали многие сходные страницы биографии. Оба выросли на Востоке (в Иллирии), оба испытали тяжесть солдатских будней, обоих отличали честность и верность данному слову. Лициний поддержал св. Константина в его войне с Максенцием, соблюдая дружеский союзнический нейтралитет. В ответ св. Константин, не желавший пользоваться искусственными привилегиями и стремившийся сохранить диоклетиановскую систему управления государством, перед Итальянской кампанией обещал тому руку своей единокровной сестры, дочери Констанция от второго брака. Женившись на ней, Лициний стал таким же равноправным наследником Констанция, как и сам св. Константин. Более того, св. Константин имел к тому времени только одного сына — Криспа, рождённого им от незаконного брака ещё до свадьбы с Фаустой. Таким образом, в случае преждевременной смерти западного августа Лициний оказывался единственным законным наследником всех предыдущих соправителей Империи[75].

Новая ситуация в Римской империи резко изменила умонастроения Лициния. Если до последнего момента их связывали с св. Константином почти дружеские отношения, то теперь он стал претендовать на первенство в дуэте августов. Повод для войны нашёлся быстро. Во-первых, желая устранить возможных претендентов на царский трон, Лициний предал смерти детей Максимина Даза, а затем жену, дочь и внука Диоклетиана, мольбы которого остались не услышанными им. Кроме того, Лициний вступил в политическую интригу с неким патрицием Вассианом, мужем другой единокровной сестры св. Константина Анастасии. Почему-то Вассиан решил, что как родственник Констанция он вправе заявить права на престол св. Константина и западные провинции Империи. Но и этот заговор был своевременно раскрыт св. Константином, Вассиан бежал к Лицинию, который на все требования императора выдать ему беглеца отвечал высокомерным отказом. Война началась[76].

В начале октября 314 г. св. Константин с войском перешёл границу восточной части Империи, традиционным для себя быстрым маршем прошёл по провинциям Лициния и близ Сирмия разгромил его войско. Лициний своевременно признал себя побеждённым, и враги-друзья сели за стол переговоров. Следствием их стало отторжение балканских провинций, за исключением Фракии, от Лициния и передача под власть св. Константина. Помимо этого, стороны договорились, что св. Константин вправе назначать двух цезарей, а Лициний одного, чем ещё более подчёркивалось превосходство св. Константина. Как ни странно, но этот мир продержался 9 лет[77].

Нельзя, правда, сказать, что мирное время не сопровождалось конфликтами, способными в любой момент разрушить его. Стороны продолжали негласное соперничество за единовластие в Империи, чему способствовали некоторые новые обстоятельства. Через 8 лет после бракосочетания с Фаустой у василевса родился сын Константин, которого он наряду со старшим, 18-летним незаконнорождённым сыном Криспом, назначил цезарем, используя своё оговорённое в соглашении с Лицинием право. Для того это был явный удар. В присутствии одного только Криспа Лициний имел ещё возможности претендовать на единоличное императорское достоинство в случае смерти св. Константина, но маленький наследник перечеркнул эти планы. Правда, по примеру св. Константина Лициний также назначил цезарем своего 3-летнего сына, рождённого от сестры св. Константина Констанции. Но шансы на преемство власти у порфирородного Константина, сына знаменитого императора и полководца, явно были выше. По некоторым данным, для сохранения собственного статуса и обеспечения будущих прав членов своей семьи Лициний начал переговоры с св. Константином о женитьбе Криспа на своей дочери, по-видимому, увенчавшиеся успехом[78]. По крайне мере, эта немаловажная деталь — если принять сведения о женитьбе Криспа в качестве истинных — сыграет решающую роль в скорых трагических событиях, которых мы коснемся далее.

Впрочем, это была невидимая для широкой массы сторона конфликта. А в публичной сфере, пожалуй, наиболее болезненным для св. Константина стал указ Лициния от 320 г., которым тот фактически отменил Миланский эдикт и начал новые гонения на христиан в своих провинциях. «Римская земля, разделённая на две части, кажется всем разделённой на день и ночь, то есть населяющие Восток объяты мраком ночи, а жители другой половины государства озарены светом самого ясного дня»[79].

Лициний запретил всякие Соборы епископов, изгонял из двора и армии тех, кто ранее был награждён за подвиги и заслуги, если только они вдруг оказывались христианами, конфисковал их имущество и вообще запретил женщинам ходить в церкви, а епископам — учить их Слову Божьему[80]. В своей жестокости Лициний дошёл до совершенного безумия — он, например, указом запретил подавать пищу заключённым со стороны человеколюбивых лиц (безусловно, христиан, поскольку только они в это безжалостное время давали столь замечательные примеры любви ко всем во Христе), а тех, кто ослушивался его приказа, приказал сажать в тюрьмы и пытать голодом[81].

Впрочем, Лициний не был до конца последовательным в своих методах унижения христиан. Возможно, желая разнообразить способы уничижения их достоинства и требуя изначально невозможное, а быть может, наоборот, чтобы смягчить на первых порах реакцию на свои действия, но в один момент он повелел рукополагать женщин в священнический сан якобы для уравнивания их с правами мужчин. В конце концов, Лициний дошёл до казней христиан. В частности, при нём снискали мученический венец епископ Василий Амосийский. Затем были утоплены в Дунае после длительных пыток святые мученики Ермила и Стратоник[82]. В Никополе Армянском были сожжены святые Леонтий и Сисиний, а с ними ещё более сорока мучеников-христиан[83]. Надо сказать, что к тому времени христианство укоренилось в его окружении, поскольку многие казнённые мученики являлись офицерами и солдатами армии Лициния. Вскоре его гонения приняли широкие масштабы, и современники говорили уже о массовых казнях христиан и закрытии церквей[84].

К сожалению, св. Константин не имел возможности своевременно прореагировать на дерзкое нарушение Лицинием Миланского эдикта. В это время его мысли были заняты безопасностью Дунайских границ и берегов Рейна, где готы и алеманы вновь накопили грозную силу. Святой Константин выступил в поход, и Дунайская компания по обыкновению наглядно продемонстрировала его величайшие дарования как полководца. Наступая сплошным фронтом шириной 300 км, он нанёс готам три сокрушительных поражения при Кампоне, Марге и Бононии, глубоко проник в земли даков, давно уже забывших римский закон, и вновь подчинил их Империи. Константин был по-настоящему горд тем, что добился успеха там, где испытывал трудности сам великий Траян. Разгромив азиатские владения готов, потрясённых таким безнадежным для них исходом войны, св. Константин стал готовиться к войне с Лицинием. Формальным поводом к ней явилось то, что в ходе готской кампании св. Константин зашёл без разрешения Лициния на подчинённые ему территории[85].

Небезынтересно обратить внимание на то, как духовно готовились оба августа к этой последней для одного из них войне. Лициний совершенно предался языческим богам, обосновывая это перед соратниками тем, что желает сохранить исконных богов Рима. «Настоящее откроет, — говорил он, — кто заблуждался в своём мнении, оно отдаст преимущество либо нашим богам, либо (богам) стороны противной». Он искренне недоумевал, почему «не понятно, откуда взявшийся Бог Константина» может быть сильнее тех, к кому ранее обращались за помощью их победоносные предки. Напротив, св. Константин и в этот раз предал себя в руки Бога, много молясь вместе со священниками Христу[86]. Бедный Лициний и не подозревал, что в грядущей войне не Макценций, не готы и даки, а именно он выступит в неблагодарной роли человека, о котором в 33 псалме говорится: «Лице же Господне на творящия злая, еже потребити от земли память их».

Новая кампания началась в 323 г. В Фессалониках была определена точка сбора всем войскам, Крисп со своей армией срочно был отозван из Галлии, и вскоре св. Константин имел под рукой уже около 120 тыс. воинов. Это было немалое войско, но численностью армия Лициния явно превосходила своих противников — под Адрианополем противник имел около 150 тыс. человек, и ещё 150 тыс. азиатской конницы было в его распоряжении на случай необходимости. Здесь, под Адрианополем, и произошло генеральное сражение, в котором победа опять досталась св. Константину. Лициний потерял почти 34 тыс. воинов и постыдно скрылся за стенами многострадального Византия, который был осаждён. Но надежды Лициния на дополнительные силы оказались иллюзорными, а попытка снять блокаду с моря не увенчалась успехом. В очень тяжёлом морском сражении малочисленный флот св. Константина под командованием Криспа одержал решительную победу[87]. Город был обречён, но самому Лицинию удалось с группой верных телохранителей незаметно покинуть его, и он благополучно добрался до небольшого городка Халкидона, где спешно занялся укомплектованием новой армии.

Вновь собранные Лицинием войска были мужественны, но совершенно необучены, и руководили ими слабые военачальники. Очевидно, его тяга к «отеческим гробам» была поколеблена, поскольку он сам убедился: там, где на поле боя появляется лаборум, войскам св. Константина неизменно сопутствовал успех. Лициний даже советовал воинам по возможности избегать встречи со священным символом христианской армии его противника, а святой император, напротив, направлял его туда, где его воины слабели и не могли дать решительный отпор врагу[88].

Сам св. Константин долго и усиленно молился в своей палатке, что, по словам Евсевия, было для него обычным занятием. Видимо, он не раз удостаивался видения Христа, поскольку часто, подвигнутый Божественным вдохновением, выбегал из шатра и давал войскам соответствующие распоряжения. И Господь не оставлял Своего избранного слугу[89]. В битве у стен Хрисополя Лициний вновь потерпел ужасное поражение, положив на поле брани более 25 тыс. своих солдат.

Теперь спасти Лициния могла только сводная сестра св. Константина Констанция — жена проигравшегося игрока за власть. Наверное, под влиянием её просьб св. Константин сохранил жизнь сопернику, отдав ему в правление Фессалонику — большей милости и снисхождения побеждённому Лицинию трудно было ожидать. Но он и теперь не успокоился. Грёзы несбывшихся надежд, жажда мести и ненависть к пощадившему его царю привели его к попыткам организовать новый заговор с участием готов, так же провалившийся, как и все предыдущие — казалось, Господь во всём хранит Своего избранника. В 325 г. Лициний и его ближайшие сподвижники были казнены[90].

Язычество рухнуло, подкошенное под самое своё основание царём-христианином, формально всё ещё не являющимся членом Церкви. Раскрылись двери тюрем, церковные общины и осужденные при царях-гонителях христиане получали обратно ранее конфискованное имущество, двор и ближнее окружение св. Константина становились исключительно православными.

Как указывалось выше, религиозная терпимость (но, отнюдь, не индифферентизм) св. Константина имела свои естественные границы. Он спокойно наблюдал за последними днями господства язычества, не считая нужным административно запрещать культы, не идущие в явное и открытое противоречие христианству. А таковые, связанные, как правило, с жертвоприношениями, ещё существовали в Риме и даже имели многочисленных поклонников. В остальных случаях св. Константин был уверен, что естественный ход событий и его личный пример неизбежно предопределят господствующее положение Церкви среди иных культов. Другое дело — еретики, в отношении которых император был готов применять куда более строгие меры.

Такая избирательность царя вовсе не кажется неожиданной, а тем более, лишённой основания. Конечно, как глава государства и гарант общественной нравственности, он в любом случае был обязан бороться с любыми попытками привнесения сомнительных новаций в область культа. В отношении попыток неправомерной ревизии православного вероучения, помимо государственной обязанности, императором двигало и живое религиозное чувство. Он искренне верил в Христа и полагал себя защитником Его Церкви. Но эта медаль имела и оборотную сторону. Для римского сознания это означало, что если уж василевс разрешил христианское вероисповедание, то, тем самым, он был вдвойне ответственным за нравственную чистоту её учения. Любой раскол, любая ересь, принявшая масштабные черты, могла бы поставить под сомнение авторитет и самой Церкви, и её покровителя — императора, поскольку в таких случаях стороны догматического спора склонны обличать друг друга во всех смертных грехах.

Конечно, имя св. Константина блистало во всей Империи, но разве история даёт мало примеров тому, как былые кумиры развенчивались в прах по внешне ничтожному поводу? А неспособность царя справиться с разномыслиями в поддерживаемой им Церкви могла быть расценена в массе своей ещё языческим римским обществом как признак его политической несостоятельности. Нетрудно догадаться, что в этом случае рано или поздно нашёлся бы конкурент, способный сыграть на кризисе власти и проложить себе дорогу к трону, используя настроения толпы.

Первый опыт вмешательства в богословские споры был дан императором ещё в 314 г. Дело в том, что за 3 года до этого, в 311 г., новым епископом Карфагена был избран Цецилиан, против которого ополчилась богатая матрона Лукилла, возглавившая противников архиерея, требовавших признать его хиротонию незаконной. Вместо Цецилиана они избрали некоего Доната, по имени которого и стали называть эту вновь образовавшуюся секту — «донатисты». Вскоре стороны зашли в тупик — их разделяли и серьёзные богословские расхождения, а потому обратились за помощью к императору. Римский папа Мильтиад (311–314) поддерживал законного епископа, донатисты потребовали от василевса созвать Собор для разрешения спорной ситуации. И св. Константин охотно пошёл им навстречу, отметив в своём письме на имя папы Мильтиада, что для него невыносимо положение дел, когда Церковь оказалась разделённой на два лагеря. Царь поручил галльским епископам возглавить специальную комиссию, опросив по 10 епископов с каждой стороны. Мильтиад ловко перевёл эту комиссию в Собор, точку зрения которого, однако, донатисты отказались признавать.

Тогда император созвал в 314 г. специальный Собор в Арле. Своему префекту в Африке он пишет: «Я считаю решительно неверным скрывать от меня подобные споры, поскольку из-за таковых Господь может вооружиться против меня самого, кому Он Своим Божественным повелением поручил управлять всеми делами людей». Новый Собор отклонил апелляцию донатистов, и те вновь отказались признавать правомочность его решений. Тогда св. Константин в своём новом послании гневно заметил, что проследит за наказанием виновных, если те будут упорствовать. Наконец, в 316 г. он вынес окончательное решение в пользу епископа Цецилина[92].

Между тем в Церкви возникли еще более серьёзные разногласия и волнения по поводу учения одного Александрийского иерея по имени Арий. Для богословия Ария характерным является резкое противопоставление нерождённого, вечного Бога всему прочему, что от Него происходит. При этом Арий допускал только один способ происхождения от Бога — творение Им всего из ничего. Для Ария термин «рождать» тождественен термину «творить», всякое иное понимание он отвергал. Поскольку Бог уже есть и Он один, то Христос относился им к разряду рождённых тварей[93]. Как совершенно верно отмечают богословы, доктрина ариан — языческая в своей основе, так как арианский Христос не что иное, как языческий полубог[94]. «Они, по примеру иудеев, — писал Александрийский епископ Александр Константинопольскому епископу, — отвергают Божество Спасителя нашего и проповедуют, что Он равен людям»[95].

Нельзя сказать, что Арий явил миру нечто совершенно неведомое. Арианство родилось из смешения двух тонких религиозно-философских ядов, совершенно противоположных природе христианства: семитического и эллинистического. «Христианство по своим культурно-историческим прецедентам вообще есть синтез названных течений. Но синтез радикальный, преображающий, а не механическая амальгама. И даже больше, чем синтез — совершенно новое откровение, но только облачённое в традиционные одежды двух великих и столь разрозненно живших преданий». Яд иудаизма, далее продолжает Карташев, заключался в антитроичности, в монархианском истолковании крещальной формулы Церкви. Для эллинской философии идея абсолютной единственности и несравнимости ни с чем Божественного начала была высочайшим и достославным достижением, в корне убивавшим языческий политеизм. Для неё также непонятным оставалось главное — откуда рядом с единственным Первоначалом могло появиться ещё нечто? Поэтому для примирения Евангелия со своим образом мысли им нужен был некий посредник, место которому в построении Ария отводилось Христу[96]. Аналоги подобных построений мелькали уже в образе мыслей ересиарха III в. Антиохийского епископа Павла Самосатского, представителей Александрийской богословской школы и даже великого Оригена[97].

По сообщениям древних историков Церкви, Арий родился в Ливии, получил образование в Антиохии, а позже переехал в Александрию. В столице Египта в то время было далеко до спокойствия. Помимо чисто догматических споров — мелетианский раскол — в дело вмешались многие привходящие обстоятельства. Часть христианской общины, копты, ведомые пресвитером Коллуфом, протестовали против епископа Александрии Александра. Они протестовали против расширяющейся власти Александрийского архиерея. Позднее широкому распространению арианства на Востоке очень способствовали амбициозные планы епископа Евсевия Никомидийского, о которых ниже пойдёт речь[98].

Начало спора Ария с епископом Александром относят к 318–320 гг., когда на одном из собраний клириков Арий озвучил свои мысли вслух и попутно обвинил Александра в ереси. Тут же образовались две партии, кардинально несогласные друг с другом. Сначала Александр пытался решить спор мирным путём, занимая нейтральную позицию и поддерживая поочередно обе спорящие стороны. Но когда понял, что арианство представляет собой уже состоявшееся учение со своими адептами, то созвал Собор египетских и ливийских епископов (всего около 100 человек) для обсуждения вопроса об учении Ария. Собор осудил Ария, а с ним ещё 11 человек — Ахилла, Аифала, Елладия, Карпона, другого Ария, Сармата, Евзоя, Юлия, Мину, Лукия, Гаийя и двух епископов — Секунда и Феона[99].

Не сдавшийся Арий направился в Кесарию Палестинскую, где встретил самый сочувственный приём у епископа Евсевия. Этот архиерей без труда понял, что, затевая интригу против епископа Александра, он сможет в случае положительного результата доказать первенство своей кафедры на Востоке, урезав полномочия архиерея столицы Египта. Близость Евсевия к придворным кругам значительно усилила позиции Ария.

Сговорившись, Евсевий и Арий поставили перед собой задачу заставить Александра принять осужденных Собором лиц в общение, но глава Александрийской кафедры оставался непреклонным. Тогда друзья Ария составили в Вифинии (город в Никомидии) свой Собор и распространили окружное послание ко всем епископам с предложением вступить в общение с Арием. Более того, уступая просьбе ересиарха, несколько епископов через голову Александра разрешили ему вступить в пресвитерские права в его некогда собственном приходе, для проформы поставив условие, чтобы Арий примирился с Александром.

Разумеется, такое решение цинично попирало все церковные устои, и Александр почувствовал себя глубоко оскорблённым. В своём окружном послании епископ недвусмысленно обвинил Евсевия в покровительстве еретикам и мотивах его сотрудничества с ними. «Евсевий, — писал он, — нынешний епископ Никомидийский, вообразив, что на нём лежит все касающееся до Церкви (почему он оставил Берит и устремил свои честолюбивые взоры на кафедру Никомидийскую), и, не встречая ни откуда противодействия себе, принял под своё покровительство сих отступников и рассылает повсюду в защиту их послания, чтобы простых и не искусных в вере увлечь в эту ужасную и христоборствующую ересь; поэтому, помня написанное в законе, вижу необходимость прервать молчание и уведомить всех вас о случившемся у нас, чтобы вы знали и отступников и пагубное их еретическое учение, и не вникали тому, что будет писать Евсевий»[100].

Александр подготовил собственное окружное послание, разосланное «к сослужителям всей Кафолической Церкви». Энциклику подписал ряд епископов, искренне разделявших его позицию и негодование. Но и у Ария находились новые сторонники. Спор зашёл в тупик.

Зная образ мыслей императора, епископ Александрии пытался найти защиту у св. Константина Великого, но в это время территории, на которых проходил спор, находились под управлением Лициния. А Запад и в первую очередь Рим не интересовались разногласиями, в которые оказался вовлечённым Восток. И только после победы над Лицинием в 323 г. св. Константин обратил внимание на причину церковных настроений[101].

Надо сказать, что первоначально император не придал спору большого значения, что, впрочем, вполне понятно. Даже после Никейского Собора многие современники-богословы полагали причиной возникших между епископом Александром и Арием разногласий «предосудительное любопрение»[102]. Чего же можно было ожидать от василевса, мало искушённого в то время в тонкостях богословских систем и знавшего об арианстве понаслышке? Он уже имел опыт преодоления донатистской ереси, поразившей только Африку, когда его волей был собран Собор епископов. Ему казалось, что любое богословское недоразумение разрешится просто и легко, без какого-либо административного вмешательства, в том числе и это. Император был уверен в том, что и данная ситуация выправится сама собой при взаимном согласии спорящих сторон и терпимости к мнению соперника. Авторитет руководителей обеих церковных партий, их ревность по вере являлись для него залогом того, что спор — суть выдумка, и вместо нанесения взаимных обид и оскорблений главнейшая задача противников, как священнослужителей, заключается в просвещении народов учению Христа.

«Какую рану нанесла моему сердцу весть, — пишет он в письме Александру и Арию, — что между вами самими возникли разногласия… что вы, через которых я надеялся подать врачество другим, сами нуждаетесь в гораздо большем врачевании. Я внимательно рассуждал о начале и предмете вашего спора; повод к нему мне показался вовсе не таким, чтобы по нему надобно было начинать спор»[103]. Святому Константину казалось, что противостояние возникло вследствие бесполезной, по его мнению, постановки вопроса о природе Христа в редакции Александра, и неуемного желания Ария высказать своё мнение там, где рядовому пресвитеру надлежало молчать. «Вот откуда началось между вами разногласие; с этого времени расторглось между вами общение — и благочестивый народ, разделившись на две стороны, отпал от единомыслия со всей Церковью. Итак, пусть каждый из вас простит другого с одинаковой искренностью и примет то, что по всей справедливости советуют вам сослужители ваши»[104].

Тон и содержание письма не может не поразить: император, по мановению пальца которого менялись судьбы властителей и народов, победитель Макценция и Лициния, единоличный владыка Римского государства, должный силой устранить все проблемы, касающиеся общественной нравственности, почтительно просит стороны (!) вернуть мир святой Церкви и прекратить раздор. Трудно представить, каким образом такая чуткость к вере в императоре и его уважение ко вполне рядовым клирикам могли быть оценены некоторыми историками в качестве коварства, проявления тоталитаризма и лицемерия?

Для примирения спорящих царь отправил в Александрию уже знаменитого к тому времени епископа св. Осию Кордубского (около 258–358), имевшего немалый авторитет. Встретившись с епископом Александром, св. Осий вскоре пришёл к убеждению о ложности возводимых Арием обвинений в ереси, а также о серьёзности ситуации с возникшим спором. После нескольких разговоров с Александром и изучения посланий, которые направлялись христианским общинам обеими сторонами, св. Осий целиком и полностью стал на сторону епископа Египта. Возвратившись к императору, он сумел убедить и его в нечестивости Ария и остроте момента[105].

Ситуация осложнялась ещё тем, что разделившийся в своих предпочтениях епископат пытался решить догматические разногласия через политическое покровительство высоких лиц в придворных кругах. Вследствие этого догматические уклоны богословской мысли начали превращаться в государственные акты, ересь укоренялась в различных территориях Империи искусственно и насильственно[106].

Общение с св. Осией, а также указанные выше обстоятельства изменили позицию св. Константина, и его следующее письмо Арию уже дышит гневом негодования на того, кто виновен в церковной смуте. «Где ты показал явное свидетельство и доказательства своего ума? — пишет он. — Тебе надлежало показать и открыть себя пред Богом и людьми не так, как ядовитые змеи обыкновенно бывают более яростны, когда чувствуют, что они скрываются в самых глубоких логовищах. Признаешь ли, что Бог един? Моё мнение таково; так мысли и ты. Говоришь ли, что Слово Бога, по существу своему, не имеет ни начала, ни конца? Хвалю и за это; верь так. Если что-нибудь приплетёшь далее, я отвергаю. Если ещё что-нибудь придумаешь для нечестивого отделения от Церкви, я не хочу того ни видеть, ни слышать»[107].

Уже не миротворец, а грозный царь, поднимающий меч на всякого, кто грозит нарушить единство Церкви, предстал перед Арием в облике св. Константина. «Поди, омойся в Ниле, человек, преисполненный гнусной нечистоты, ибо ты возмутил всю Вселенную своим нечестием. Или ты не разумеешь, что я, — человек Божий, — знаю всё? Но я ещё задумываюсь, должно ли тебе жить, или умереть»[108]. В конце письма император открыто предупреждает ариан о последствиях их стояния в ереси: он угрожает, что сообщники и единомышленники Ария, не примкнувшие к чистой вере, будут уволены с общественных должностей[109].

Поскольку Запад не был вовлечён в эту ересь, св. Константин пытался решить богословский спор таким же образом, как раньше с донатистами. Римский собор 313 г. был сугубо западным, Африканский собор — восточным. Полагая, будто для завершения разногласий достаточно только восточных епископов, император распорядился организовать собор в Антиохии, который и состоялся в 324 г. под председательством св. Осии Кордубского. Отцы Собора осудили ересь Ария и анафематствовали его учение. Попутно, обнаружив, что трое епископов, участвовавших в заседаниях Собора, — Феодот Лаодикийский, Наркисс Нерониадский и Евсевий Кессарийский мыслят одинаково с Арием, остальные епископы отлучили их от своей среды, но не извергли из сана, дав им время для раскаяния. Таким образом, еще до Никейского Собора образовалась устойчивая группа «восточных» епископов (около 80 архиереев), ставших ядром православной партии. Свои акты отцы собора отправили авторитетным «западным» епископам — Александру Фессалоникийскому и Римскому папе Сильвестру I (314–335), поставив их в известность о существе залившей Восток ереси[110].

Но такие полумеры не улучшили ситуацию. Арианство было привлекательно и доступно неискушённому сознанию вчерашних язычников, и число последователей Ария разрасталось неимоверными темпами. Помимо сознательных ариан, множество рядовых христиан, клириков и епископов искренне недоумевали по поводу столь жёстких оценок со стороны Александра и его сторонников, просто-напросто, будучи не в состоянии постичь глубины захватившей мир ереси.

Примечательно и очень характерно для св. Константина то, что и после этих событий он не желал силовыми методами гасить костер иномыслия. По-прежнему невероятно чувствительный к вопросам свободы совести своих подданных и, безусловно, осознавая свою ответственность перед Богом за единство и благосостояние Церкви, он решил ещё раз прибегнуть к соборной форме обсуждения догматических вопросов, но уже в ином масштабе. Отождествив Римский мир, охватывающий все границы Вселенной, с Кафолической Церковью, он пришёл к следующему выводу: коль скоро учение Ария посягает на первоосновы христианства, то и решать догматический спор должна вся Церковь. Неважно, что Запад оказался не чувствительным арианству, пусть Рим и епископы всех остальных провинций Империи выскажутся по этому поводу. Иными словами, для решения спорного вопроса нужно созвать Вселенский Собор.

Можно сказать, что с созывом первого Вселенского Собора для всех впервые зримо возникла Кафолическая Церковь. И ранее церковные общины поддерживали видимое общение (а не только евхаристическое) друг с другом, но никогда до 325 г. не было формы, в которой могло бы выразиться общецерковное сознание. Никея была как бы вторым рождением Церкви. В день Пятидесятницы, посредством схождения Святого Духа на головы святых апостолов, Церковь родилась духовно; теперь она родилась как зримая и явленная миру вселенская организация, Церковь земная, имеющая единое и обязательное догматическое учение и каноническое право.

Следует прямо сказать, что вселенская форма всеимперского и соборного обсуждения спорных вопросов, волнующих Церковь, является детищем императорской власти. Конечно, и до 325 г. соборная форма выяснения Истины не была чужда Церкви: достаточно вспомнить первый из известных нам соборов — Иерусалимский 49 г. (по другим источникам, 51 г.) с участием св. апостолов. Но никогда до св. и равноапостольного Константина Великого соборное обсуждение вопросов не принимало вселенские черты.

Нет сомнения, что при выборе святым императором оптимальной формы сыграли решающую роль три обстоятельства: привычный для Римской империи вселенский масштаб сознания, некий аналог коллективного обсуждения вопросов в сенате и соборная форма разрешения церковных вопросов, привычная для местных церковных общин. Идея вселенского, соборного и в то же время «аристократического» обсуждения спорных вопросов показалась св. Константину перспективной. Не случайно, как и в сенате, где заседали представители избранных фамилий, так и на Вселенском Соборе в Никее решающее слово принадлежало епископату Кафолической Церкви, а не рядовым клирикам и мирянам. Хотя, как следует из отдельных, дошедших до нас актов Собора, последних было немало. Более того, на Собор прибыли вообще не христиане, в частности, языческие философы, пожелавшие выяснить для себя содержание и тонкости православного вероучения.

Иногда высказывается мысль о том, будто Константин не причастен к авторству вселенской формы соборного обсуждения, но такой вопрос в известной степени имеет второстепенное значение. Причастны к авторству св. Осий Кордубский, Александрийский епископ Александр, другое лицо, или это личная идея императора — какие последствия для истории Церкви имеет точный ответ на этот вопрос? Важно то, что именно царь повелел собраться епископам в Никее в 325 г. и принять решение по самому злободневному догматическому вопросу тех дней. Без его воли, помимо императора, такое событие было бы принципиально невозможным. Отметим всё же, что, по свидетельству самого св. Константина, он созвал Собор по внушению Божию, а не по человеческой подсказке[111].

Здесь были представители всей Кафолической Церкви, собравшиеся со всех уголков Ойкумены. Прибыли епископы из Скифии, Босфорского царства, Армении, Персии, Кавказа. Собрался цвет Церкви, сонмище исповедников и хранителей веры, немало претерпевших от властей в минувшие лихолетья гонений на христиан. На соборных заседаниях блистали Александр Александрийский, св. Афанасий Великий (в то время ещё диакон Александрийской кафедры), Евстафий Антиохийский, Маркелл Анкирский, Леонтий Кесарио-Каппадокийский, Иаков Низибийский, Амфион из Епифании Киликийской, Павел Неокесарийский с сожжёнными гонителями руками, Пафнутий Фиваидский, Потамон Египетский с выколотыми глазами и вывихнутыми ногами — известный целитель и чудотворец. С острова Кипр прибыл святой старец св. Спиридон Тримифунтский, прозорливец и чудотворец. По некоторым источникам (наиболее значимый из них «Деяния Вселенского Собора»), на Соборе присутствовал и святитель Николай, епископ Мирликийский.

Запад был представлен довольно слабо, поскольку арианство практически не коснулось его: Римский папа Сильвестр по старости лет не прибыл на Собор, прислав двух представителей — пресвитеров Витона и Викентия. Помимо них, присутствовали епископ Сардикийский Протоген и Цецилиан, епископ Карфагенский. Войдя в залу, где проходил Собор, император, считавший себя обязанным лично участвовать в соборных деяниях, лобызал раны и выколотые очи святых сподвижников, демонстративно приветствуя православную партию.

Арианская партия зримо уступала в численности православной. Сам Арий не присутствовал на Соборе, и защита его учения легла на плечи Евсевия Кессарийского и ещё 7 епископов-ариан[112]. Но ни численное меньшинство, ни отсутствие своего вождя не приводили ариан в уныние. Они имели устойчивые связи при дворе императора — им покровительствовала его сестра Констанция, и во главе их группы были епископ Константинополя и архипастырь самой Никеи. Ариане полагали, что если они и не одержат победы, то, по крайней мере, удовлетворятся нравственным, моральным торжеством своего разума и образованности над остальной массой епископов. Более того, как иногда отмечают, в планы ариан и не входило первоначально сделать своё учение общеобязательным. Это были своего рода «либералы от веры», охотно допускавшие субъективные толкования Предания и Учения и терпевшие разницу в религиозных воззрениях[113].

В отличие от некоторых других Соборов Церкви, в том числе и последующих вселенских, Собор в Никее длился недолго. Открытие состоялось 20 мая 325 г., но непосредственно обсуждение злободневного вопроса пришлось только на 14 июня. Главное догматическое определение — Символ Веры был обсуждён и принят 19 июня, а 25 августа Собор завершил свою работу. Однако столь сравнительно немногословное обсуждение предмета спора не означает, конечно, что победа православной партии была лёгкой. Она хотя и представлялась выдающимися лицами, но была немногочисленна. Значительную массу составляли епископы, колеблющиеся в своих предпочтениях, либо не вполне уразумевшие суть разногласий.

Противники св. Афанасия и Александра Александрийского попытались сыграть свою игру. Ариане во главе с Евсевием Кессарийским легко ушли от излишних ригоризмов своего лидера и пытались провести арианскую формулу в ослабленном виде, словесно закамуфлировав исповедуемую ими тварность Христа: «Веруем, во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Бога от Бога, Света от Света, Жизнь от Жизни, сына Единородного, Перворождённого всей твари, прежде всех веков от Отца Рождённого, через Которого и произошло всё».

Но тут св. Константин, симпатии которого принадлежали другой стороне, перехитрил своего придворного епископа. Он внешне согласился с высказанной арианами формулой, предложив добавить в неё только один термин «Единосущный». Ариане были побеждены, и Собор торжественно провозгласил Символ Веры в такой редакции.

Можно, пожалуй, согласиться с тем, что мысль дополнить согласительную формулу термином «Единосущный» возникла не у одного св. Константина; наверное, вполне вероятно, что в данном случае немалую роль сыграл св. Осия Кордубский. Ничего невероятного в этом нет: позднее православные императоры не раз формулировали догматические определения с участием виднейших богословов и исповедников веры. Но и представлять св. Константина всего лишь игрушкой в руках православной партии, слепо повторявшим слова, внушённые ему св. Осией Кордубским, совершенно невозможно.

Зная скромность императора, можно смело апеллировать к его собственным признаниям и оценкам. «Бог освобождает через меня бесчисленное множество народов, подвергнувшихся игу рабства (то есть язычеству. — А.В.), чрез меня — своего служителя, и приводит к Своему вечному Свету», — пишет он Отцам Собора. «Хотя мой ум, — продолжает святой император, — считает несвойственным себе изведывать совершеннейшую чистоту кафолической веры, однакож побуждает меня принять участие в вашем совете и в ваших рассуждениях»[114]. В другом послании св. Константин напрямую говорит о себе, как о сослужителе епископов, когда он вместе с ними принимает участие в исследовании истины[115]. Эта же мысль сквозит ещё в одном посленикейском послании императора. Повторив свои мотивы созыва Вселенского Собора, св. Константин далее пишет, что подобно другим епископам, сослужителем которых является, он исследовал предметы спора[116].

Не менее интересные детали приводит Евсевий Памфил. «Одни начали обвинять своих ближних, другие защищались и порицали друг друга. Между тем как с той и другой стороны сделано было множество возражений, и не первый раз возник великий спор, василевс выслушивал всех незлобиво, со вниманием принимал предложения, и, разбирая в частностях сказанное той и другой стороной, мало-помалу примирил упорно состязавшихся. Кротко беседуя с каждым… он был как-то сладкоречив и приятен. Одних убеждая, других увещевая словом, иных, говорящих хорошо, хваля, и каждого склонял к единомыслию, он, наконец, сообразовал понятия и мнения всех, касательно спорных предметов»[117].

После формулировки Символа Веры Собор принял 20 правил (канонов) по вопросам церковной дисциплины, в том числе по срокам празднования Пасхи — вопрос, также остро волновавший императора и инициированный им лично перед Отцами Собора.

В результате «оформилось всеимперское, вселенское, для всех обязательное решение Церкви, и ещё сверх того государственнообязательное повеление верховной императорской власти. Такой формальной полновесности решения богословского вопроса и вероопределения до сих пор ещё не было в практике и действительности жизни церковной. Омоусиос («Единосущный». — А.В.) стало конкретным законом, для массы далеко ещё не внятным, не ясным и не понятным. Пожар был залит водой власти», — очень точно писал по поводу Никейского Собора один исследователь[118].

В Никее всё было впервые и внове, буквально все обстоятельства и детали борьбы с арианством и реализации соборных оросов заслуживают особого внимания. Можно предположить, что первоначально в замыслы императора не входило придавать соборным определениям административную форму. Ему казалось достаточным того, что Святой Дух, ведущий Отцов Собора, рассеет все сомнения и соблазны ариан; его собственный пример и симпатии по отношению к православной партии также должны были сыграть свою роль. Не случайно мы не видим в числе участников Собора Ария, который не был приглашён на его заседания даже в качестве обвиняемого лица, хотя это обычная форма для позднейших Вселенских Соборов, закреплённая в канонах. Очевидно, св. Константин не предполагал упорства, явленного Арием, не думал, что потребуется применение административных мер к ересиарху.

Прощаясь с Отцами Собора, император произнёс прочувствованную речь, в очередной раз свидетельствующую о высоте его духа, милосердии, благоразумии и терпении ко всем, в первую очередь к врагам, которых он относил, скорее, к заблудшим, чем к сознательным противникам. «Неважные ошибки надобно извинять друг другу и иметь снисхождение к человеческой немощи, высоко ценить взаимное согласие, чтобы личной враждой не подать повода к порицанию Божественного закона тем, которые готовы его порицать, Надобно приноравливаться ко всем и, подобно врачу, подавать каждому потребное для его спасения, так, чтобы спасительное учение славилось у всех и по всему»[119].

Однако надежды св. Константина на благоразумие и кротость ариан не оправдались. Уже вскоре после закрытия Собора, акты которого император утвердил своей подписью, появляется множество его посланий, в которых он самым решительным образом требует от непокорных ариан выполнения соборных оросов. За требованием следует ссылка на наказание, нередко весьма суровое. Так, в одном из своих посланий василевс отметил, что нечестивый Арий подвёргся заслуженному поруганию, а его писания истреблены. Очевидно, это уже был пример властного воздействия на инакомыслящих еретиков. Догадка оправдывается, поскольку ниже св. Константин пишет: «Всякое сочинение, написанное Арием, какое у кого найдётся, повелеваем предать огню, чтобы таким образом не только исчезло нечестивое учение его, но и памяти о нём никакой не осталось. Если же кто будет обличён в утаении книг ариевых, и не представит их тотчас для сожжения, такой, объявляем наперед, будет наказан смертью: тому немедленно по открытии вины будет отсечена голова»[120].

В другом письме, где главным образом речь идёт о необходимости празднования Пасхи всеми церквами в один и тот же день, как постановлено в Никее, император фактически отдаёт епископам указание: «Итак, объявив постановления Собора всем возлюбленным братьям нашим, вы должны принять и привести в действие как то, о чём было говорено прежде, то есть упомянутый образ вселенской веры, так и соблюдение святейшего дня Пасхи»[121].

Святой Константин многократно упоминает, что его кротость и терпение имеют естественные границы: «Кто осмелится вспоминать о тех губителях и неосмотрительно хвалить их, тот в своей дерзости немедленно будет обуздан властью служителя Божия, то есть моей»[122]. Правда, грозные предостережения казались таковыми только на бумаге царского эдикта. Первоначально сам Арий был отправлен в ссылку, но его сторонники практически не потеряли в своём статусе, за исключением епископов Евсевия Кесарийского и Феогниса, также по распоряжению царя удалённых от дворца и из собственных епархий. Но для этого были не только религиозные, но и политические причины: Евсевий одно время поддерживал Лициния и при его помощи устранял православных епископов, когда спор с арианами только разгорался. Но вскоре оба ссыльных вновь оказались при св. Константине, который помиловал Евсевия, хотя царица св. Елена явно не благоволила ученому-энциклопедисту с задатками интригана. Но царь простил их: ведь Евсевий формально всё же подписал Никейский Символ.

Не прошло и несколько лет, как почти все арианские епископы были возвращены из ссылки и заняли свои кафедры. Напротив, некоторое число православных архиереев вынуждены были занять места недавнего нахождения своих противников. Нередко полагают, что в посленикейский период в жизни василевс склонился к арианству, что едва ли соответствует действительности. Это, конечно, ошибка. Святой Константин никогда не давал повода усомниться в своей верности православному Символу Веры, но, извечно озабоченный проблемой обеспечения церковного мира, прилагал все усилия для его достижения. Возможно, император размышлял несколько поверхностно, но в существе своём искренне и по-христиански. Поскольку ариане приняли Никейский Собор, а Арий «почти» принял его, пусть даже и под давлением власти, то, следовательно, теперь православные должны пойти на известные уступки и компромисс в их пользу. Таким образом, искренне считал он, все воссоединятся в лоне Святой Церкви. Увы, св. Константин мерил по себе, ложно укутывая священнический сан покрывалом безгрешности.

Кроме того, император очень не любил ригоризма отдельных ревнителей веры, и когда ещё на Соборе один из православных епископов отказался принять в церковное общение падшего собрата, он сказал: «Возьми, Алексей, лестницу и взойди один на небо».

Девизом императора было: «Кто не против нас, тот с нами», девиз лидеров православной партии: «Кто не с нами, тот против нас».

Первой жертвой взаимного непонимания царя и защитников Никеи стал св. Афанасий Великий, наотрез отказавшийся принять в церковное общение Ария и его единомышленников, поскольку те были осуждены как еретики. Полагают также — и, возможно, не без оснований, — что психологически св. Афанасий не нравился св. Константину. Жёсткий в своём следовании Православию, бескомпромиссный боец не мог импонировать василевсу, главной мечтой которого было единение церковного мира[123]. Уже не ариане, а св. Афанасий и его сторонники выглядели в глазах императора угрозой церковному единству. Вслед за этим, естественно, последовали репрессии уже к никейской партии, имевшие целью наглядно показать, что определениям самодержца, направленным на защиту истины, противиться не должно[124].

Конечно, св. Константином в эти минуты владели некоторые слабости, от которых не свободен ни один человек, даже равноапостольный император. Помимо этого, царь искренне полагал, что найденная и возведённая до небес соборная форма обсуждения всех злободневных вопросов по делам Церкви и веры самодостаточна. Когда св. Афанасия, бывшего в то время Александрийским епископом, обвинили в нарушении церковной дисциплины, царь привычно повелел организовать собор в Тире, который и состоялся в 335 г.

Святой Константин поручал епископам устроить дорогой его сердцу церковный мир, но в данном случае первоначальные условия не совпадали с пожеланиями императора. Хотя св. Афанасий Великий прибыл в сопровождении 50 египетских епископов, комит — представитель царя на Соборе лишил их права голоса, тем самым недвусмысленно подчеркнув положение Святителя как обвиняемого. Враги св. Афанасия, мелитиане, собравшиеся здесь во множестве, быстро довели своё дело до конца. Святитель Афанасий не стал дожидаться ареста и покинул город, что ему тут же вменилось в вину. На его защиту стал преподобный Антоний — великий египетский пустынножитель, обратившийся с соответствующей просьбой к императору. Но тот отвечал, что не в состоянии поверить, будто такой многочисленный Собор епископов мог ошибиться и осудить невиновного[125]. Увы, ничто человеческое нам не чуждо, и у великих людей, столь много сделавших для блага Церкви, случаются великие ошибки.

Едва ли эта история требует жёсткого противопоставления позиций царя и епископа, вряд ли уместно оценивать их «православность» по тому, что один был гонимым, а второй вольным или невольным гонителем. Каждый из них — и св. Афанасий, и св. Константин искренне желали Церкви мира и истинной веры, но шли к этому результату разными путями. История Церкви бессмысленна, если во всех событиях видеть только ничтожное человеческое разумение и исключать роль Божественного Провидения.

Так было и на этот раз: борясь с врагами Церкви теми методами, которые были доступны каждому из них, акцентируясь на тех задачах, которые вытекали из разницы в статусе каждого из них (святитель и император), оба они творили чудо спасения Церкви от ереси заблуждений. Помимо этого, невольно в голову приходит и следующая далеко небезосновательная мысль: если бы не внешние препятствия, промыслительно попущенные Богом св. Афанасию, возможно, православный мир знал бы на одного святителя меньше. С другой стороны, если бы не ригоризм ревнителей Православия, святой император не был бы столь озабочен проблемой единства Церкви, и, можно допустить, вопросы её организации и церковной иерархии не получили бы ещё в эту раннюю пору столь блестящих решений.

В целом, подытожим, «арианский уклон», порой тщательно отыскиваемый в светлом облике равноапостольного царя, никогда не имел места, а некие примирительные действия св. Константина в их адрес обусловлены совсем иными интересами, в первую очередь, желанием церковного мира и обеспечения единства Церкви.

Впрочем, эти события были ещё впереди. А тогда, после Никеи, Церковь ликовала и возносила молитвы Царю-освободителю, избавившему её от смуты и ересей. Вскоре после Никейского Собора, в 326 г., произошло ещё одно великое и знаменательное событие. Император ранее уже не раз высказывал ближним горечь по поводу того, что величайшая святыня христианства Крест Господень был утерян и, как казалось тогда, безвозвратно. На поиски святыни он отправил в Иерусалим свою мать св. Елену, снабдив её необходимыми средствами. По существу, она являлась полным распорядителем государственной казны, как и её царственный сын.

Явившись в этот город, она, в конце концов, нашла то место, где, по словам отдельных очевидцев, был зарыт Крест, велела снести языческое капище, сооружённое на святом месте, и тотчас, по словам историка, явлены были Святой Гроб и три креста. Очевидно, совпадение было слишком явным, чтобы не прийти к выводу о том, что поиски увенчались успехом. Но никто не мог сказать, какой из этих крестов Господень. Тогда Иерусалимский патриарх Макарий подвёл к крестам одну тяжело больную женщину — христианку (в тексте даже говорится, что она уже не дышала), которая, коснувшись Животворящего Креста, тотчас исцелилась. В честь этого события распоряжением св. Елены в Иерусалиме были возведены многие церкви, а Константин повелел вковать гвозди, которыми было пронзено тело Христа, в свой шлем и в уздечку[126].

После блистательного Первого Вселенского Собора, где присутствовавшие на Соборе епископы торжественно отметили 20-летие царствования св. Константина, василевс вернулся в Рим. Здесь император ожидал отдохновения от своих многочисленных трудов, но, увы, конец его жизни был ознаменован некоторыми печальными событиями.

«Вечный город» и ранее был не очень расположен к «восточному» василевсу, и если после победы над Макценцием римляне рукоплескали в овациях при триумфе царя, то связывалось это не с чем иным, как с освобождением от тирании Макценция. Как только старые раны затянулись и забылись оскорбления тирана, нелюбовь к св. Константину вспыхнула с новой силой. Римлян раздражало в царе буквально всё: его восточная одежда, манеры, пышность двора и церемоний, расположенность императора к христианам. Но, главное, в нём видели некий прообраз Диоклетиана — императора, поставившего некогда на колени гордый римский сенат и установившего твёрдую единоличную власть.

Несколько ниже, в обобщении, мы более детально рассмотрим вопрос об императорских полномочиях и специфике царской власти в Византии. Сейчас лишь заметим, что в эпоху св. Константина идея единоличной власти, идея василевса лишь пробуждалась и была едва заметна на фоне старых римских представлений о суверене верховной власти. Со времён республики повелось считать, что весь римский народ является носителем высших политических прерогатив, которые он в соответствии с законом и по своему выбору делегирует на время народным избранникам. Органом, непосредственно влияющим на выборы высших должностных лиц государства, являлся сенат, и его роль в практической расстановке сил трудно переоценить. Правда, однако, и то, что сенатское правление, систематически прерываемое диктаторами или прямыми тиранами, едва ли соответствовало идее «народной воли».

Эта теоретическая фикция, неоднократно входящая в противоречие с исторической действительностью уже во времена Суллы и Юлия Цезаря, как казалось, окончательно дискредитировала себя, когда в 27 г. до Рождества Христова сенат наделил Октавиана (30 г. до Р.Х. — 14 г. по Р.Х.) титулом Август. Впрочем, Октавиан вскоре сложил с себя дарованные ему императорские полномочия и отказался от звания диктатора, которое ему предложил сенат, что, однако, не мешало ему при сохранении внешне республиканской формы правления сосредоточить в своих руках все высшие государственные должности. Здесь фактическая сторона совершенно не соответствовала правовым актам, в которых излагалась теоретическая концепция властной пирамиды в Риме. Хотя на самом деле Октавиан сам взял власть в государстве в свои руки, но теоретически правовым основанием его власти, равно как и последующих преемников августа, являлись постановления сената и комиций, действующих якобы от имени народа. В этой связи princepes, каковым официально являлся император, мог взойти на трон и быть низвержен с него решением сената, если, конечно, тот мог физически реализовать это неписаное право.

Потому, опять же с точки зрения даже не права, а официальной неписаной идеологии Рима, princepes являлся только первым между граждан: «princepes senatus et universorum» («первый в сенате и среди всех вообще») [127]. Основанием власти св. Константина являлись его военные успехи, благосклонно признанные сенатом (а что ему оставалось ещё делать?). Но благосклонность — вещь очень переменчивая, державшая св. Константина в скрытой зависимости от воли тех, кто не собирался в существе своём менять старые римские олигархические порядки.

Однако идея народной воли, в первую очередь, конечно, воли самого сената, как основание властных полномочий василевса, шла в явное противоречие с единоличным и абсолютным правлением святого царя, по праву претендующего на более прочный фундамент своей власти. Кроме того, особенно после Никейского Собора, св. Константин всё более и более погружался в содержание православного вероучения и, конечно, не мог следовать римским, языческим устоям своего царствования, целиком покоящимся на «князи человеческие».

Если уж св. Константин, не смущаясь, говорил о себе как о «сослужителе епископов», «епископе внешних», «неком общем епископе»[128], то, надо полагать, идея божественного источника его власти к тому времени не могла не привлечь его внимания. Не случайно Евсевий, по-видимому, как и любой придворный писатель, невероятно чуткий к настроениям власть предержащих, специально отмечает в своём труде: «Константина. Бог всяческих и Владыка всего мира соделал императором и вождём народов сам собой. Между тем как другие удостаиваются этой чести по суду человеческому, — Константин был единственный василевс, призванием которого не может похвалиться никто из людей»[129]. Безусловно, такие речи исходили не только от одного Евсевия, и св. Константин не мог игнорировать — хотя бы внутренне, пока ещё без огласки — формулы, естественные для христианского сознания.

Однако, как известно, одно дело слушать такие идеи, другое — ввести их в политический оборот. В Риме с его старыми традициями, развращённым плебсом и самоуверенным, гордым сенатом, любая ревизия основ государственной власти императора немедленно вызвала бы крайне негативную реакцию. «Рим, погруженный в сон об античности, не любил людей, которые жили исключительно настоящим»[130]. Если св. Константин и думал об этих предметах, то, пожалуй, рассчитывал всё же на мягкие реформы. К сожалению, даже для робких шагов, должных всего лишь наметить определённую тенденцию, дело не дошло.

Неприятности начались сразу же по приезде царя. Буквально на следующий день император попросил сенат представить ему список людей, пострадавших при Макценции и Лицинии, желая восстановить их в правах, но не получил ответа. Видимо, сенат решил на деле продемонстрировать свою «независимость». Следующее событие уже сенат мог квалифицировать как проявление встречного — со стороны императора — неуважения к себе. Когда 15 июля состоялось знаменитое шествие римлян до Марсова поля, где приносились языческие жертвоприношения, император отказался возглавить его. Конечно, это случилось по иной причине: св. Константин уже не был язычником и, по понятным соображениям, отказался стать во главе процессии, наблюдая её со стороны. Но для сената и римлян важнее был сам факт игнорирования императором древних традиций. Постепенно василевс стал объектом жестоких нападок со стороны толпы черни, которая — величайшее оскорбление — разбила камнями статую императора. Удивительна его реакция: после минутной паузы царь произнёс: «Нельзя сказать, чтобы я это заметил»[131]. Доверчивость, незлобивость императора граничили с наивностью, которой гордый и прагматичный римский ум не прощал никому.

Но главная беда ждала св. Константина внутри семейства и была напрямую связана с его старшим сыном Криспом. Внешне это выглядело незамысловато и почти буднично. Летом Крисп был арестован без публичного объявления причин, допрошен и сослан в Полу, в Истрию. А через короткое время император подписал сыну смертный приговор, приведённый в исполнение непосредственно в месте его ссылки. Что же стояло за этой трагедией, жертвой которой стал находившийся на вершине славы первенец, боевой сподвижник и правая рука св. Константина?

Хотя первоисточники практически не упоминают об истинных обстоятельствах дела, некоторые исследователи приводят следующие соображения, которые выглядят убедительными. Как уже говорилось выше, приезд св. Константина в Рим состоялся как раз после пышного царствования 20-летия нахождения его на вершине государственной власти в составе царственной тетрархии. Создавая эту оригинальную систему, Диоклетиан определял для себя именно 20-летний срок, по окончании которого он и второй август должны были оставить свои посты для цезарей, обязанных подготовить, в свою очередь, преемников на свои должности. И хотя после того, как указанный срок наступил, Диоклетиан вдруг воспротивился собственному замыслу, Галерий всё же вынудил того выполнить ранее данное самому себе обещание до конца. Официально тетрархию никто не отменял, и теперь эта доктрина могла обернуться против св. Константина, вернее против его сыновей от Фаусты.

Здесь-то и возникала фигура незаконнорождённого Криспа, который имел — чисто теоретически — все мотивы для того, чтобы обойти законных сыновей своего отца от брака с Фаустой. Конечно, порфирородность — критерий, с которым нельзя не считаться. С другой стороны, Рим не знал закона о наследовании царского трона, а заслуги Криспа и его старшинство в годах перед младшими единокровными братьями, военный и политический опыт могли стать той причиной, по которой капризное римское общество, ценившее собственную безопасность и стабильность очень высоко, признало бы императором именно его, а не детей св. Константина от законного брака. Более того, умозрительно рассуждая, Крисп был заинтересован не только в устранении собственных малолетних братьев, но и отца, поскольку при его жизни у него было мало шансов стать императором.

Откровенно говоря, вряд ли сам Крисп загадывал так далеко, и едва ли его можно упрекнуть в подобных умыслах. По крайней мере, историки рисуют портрет царевича в благородных тонах, и черты его характера весьма сходны с обликом св. Константина: «Юный и одарённый от природы самым симпатичным характером,» — пишет о нём историк[132]. Он уже был крещён к тому времени и всячески помогал отцу в обеспечении свободной деятельности Церкви. Другое дело, что Фауста, полностью унаследовавшая от своего отца и брата коварство, цинизм и совершеннейшую неразборчивость в средствах, демонизировала ситуацию донельзя.

Трудно сказать, что ею двигало. Возможно, материнский инстинкт, методично и заблаговременно устраняющий любые препятствия на пути её детей к трону, либо старые счёты с Криспом, за которые она решила поквитаться.

Но именно она убедила св. Константина в тайных преступных замыслах Криспа, в качестве «доказательства» дав царю слово, что якобы царевич предложил ей супружество и трон императрицы после физического устранения отца. В принципе, в таком кровосмесительном браке не было ничего неожиданного и невиданного: и ранее, и гораздо позднее монархические семьи нередко нарушали закон о браках с близкими родственниками, если того требовали интересы государства и трона. Не составлял исключения и древний Рим, где очень многое отдавалось в жертву конкретного результата, в том числе политического. Поэтому слова Фаусты, подкреплённые указанными выше размышлениями, выглядели внешне убедительно и правдоподобно. Не исключено также, что Фауста была не одинока в этой интриге — даже из общих соображений легко представить, что при дворе нашлись люди, которым было что делить с Криспом. Ведь ещё до последней войны с Лицинием некоторые придворные круги усиленно пытались внушить императору недоверие к сыну, вследствие чего тот находился буквально под надзором[133]. Поэтому, по существу, в обвинениях, которые втайне предъявлялись Криспу, не было ничего нового.

Правда, никто не мог впоследствии доказательно подтвердить слова присяги Фаусты, в истинности которых она на время убедила св. Константина[134]. Но в тот момент, наверное, давление на него было слишком велико, и царь, наконец, принял то страшное решение, о котором раскаивался потом все оставшиеся годы.

Отсутствие какой-либо доказанной вины Криспа обнаружилось почти сразу. Мать св. Константина св. Елена укоряла сына в поспешности вынесенного приговора, не сомневаясь в его несостоятельности. Но вдова Криспа Елена была куда более успешной — при личной встрече с царём она, бросившись в ноги свекру, сумела опровергнуть домыслы Фаусты. По приказу царя состоялось следствие, закончившееся казнями всех заговорщиков. Отвергнутая императором Фауста вскоре (возможно, не без посторонней «помощи») утонула в ванне во время купания[135]. Но сына уже было не вернуть. Единственное, что отец мог сделать — поставить серебряную вызолоченную статую Криспа[136].

Находиться в опостылевшем Риме св. Константин уже не мог, и взор императора скользил по карте Империи в поисках подходящего места для выбора новой восточной резиденции и столицы. В качестве вариантов рассматривались и Антиохия, и Александрия, и даже легендарная Троя. Но, в конце концов, выбор императора пал на маленький греческий город Византий, расположенный чрезвычайно благоприятно и для торговли, и для обороны, и для размещения войск. Правда, таким признакам соответствовали и многие другие населённые пункты, в том числе на Западе; не удивительно ли, что св. Константин — как видно уже из географии возможных городов-кандидатов — решил перебраться именно на Восток? Конечно, спустя 1700 лет едва ли возможно проникнуть в душу и помыслы великих людей, но некоторые обоснованные соображения по поводу мотивов переезда императора всё же следует высказать.

Сложенный спустя короткое время в Риме анекдот о том, что император фактически сложил с себя полномочия правителя западной части Римской империи в пользу папы Сильвестра, более того, признал его власть над собой, и даже гордясь тем, что публично посчитал за честь быть его конюшенным, лишён какой-либо исторической правды. Конечно, царём двигали совсем не те чувства, которыми впоследствии «наделили» его изворотливый папский клир и западные канонисты. В данном случае мы не будем затрагивать вопроса о правовых основаниях (по «божественному праву») столь резкой замены носителя высшей политической власти с императора на папу. Безусловно хотя бы то, что и после переезда на Восток св. Константин назначил правителями западных провинций своих сыновей, нисколько не сомневаясь в том, что это его прерогатива, не должная согласовываться с Римским папой. Приведём лишь соображения, касающиеся общего исторического контекста оставления св. Константином Рима.

Помимо ясного ощущения о холодном отношении к нему Рима, императором двигали сугубо практические вопросы (в частности, безопасность восточных границ), требовавшие его непосредственного нахождения там. Нельзя сбрасывать со счетов и личностные нюансы. Если в Риме св. Константин был персоной далеко не самой желанной, то для Востока император до сих пор оставался блистательным победителем тирана и гонителя христиан Лициния. Рим в своей массе оставался всё ещё языческим городом и лишь терпел императора-христианина. Напротив, на Востоке христианство было распространено к тому времени гораздо шире. Римский сенат явно и тайно пытался заставить царя считаться с собой; на Востоке у св. Константина не было внутренних политических врагов, организованных в единую силу и питающих свою силу из давних политических традиций.

Запад едва к тому времени заметил Никейский Собор и явно не оценил ещё по достоинству величия царского замысла соборно, на вселенских совещаниях обсуждать затрагивающие всю Церковь вопросы. Наоборот, Восток словославил царя, положившего конец арианской ереси и обеспечившего единство Церкви. Согласимся, для немолодого уже василевса, находящегося под гнётом воспоминаний о семейной драме и тяготящегося неблагодарностью римлян, психологически комфортнее было избрать именно восточные провинции, чем Милан или другой итальянский город, где живы были римские представления о власти.

Так или иначе, но царь издал соответствующие распоряжения, и 4 ноября 326 г. состоялась закладка новой городской стены. Хотя официально вопрос о наименовании города решался долго, в народе он сразу же стал называться «городом Константина», Константинополем[137].

Константинополь стал первым христианским городом Империи. В его стенах не был построен ни один языческий храм, а уже имевшиеся были переоборудованы в христианские церкви. Правда, св. Константин не чурался лучших произведений языческого искусства, которые в изобилии стекались в новую столицу со всех концов Римского государства. Например, из Дельф привезли статую Аполлона Пифийского, её дополнила фигура Аполлона Сминфийского. Масштаб строительства и украшения столицы потрясают воображение даже в наши дни: как рассказывают, количество вывезенных из Рима и других городов Империи статуй было невероятно большим. Только на одном ипподроме Константинополя насчитывали более 60 статуй, перевезённых из Рима, в том числе статуя Августа. Святой Константин приказал также перевезти из Рима в Константинополь монолитную колонну из египетского порфира, имевшую в высоте более 30 метров.

На эту перевозку понадобилось 3 года, этот громадный колосс был с большими трудностями поставлен на форуме в «новом Риме», а в основании его был заделан Палладиум, также взятый св. Константином из Рима[138]. Для придворных и всех желающих царь выделил участки земли для застройки, а 11 мая 330 г. Константинополь был освящён. Фактически это стало датой появления на свет новой христианской Империи — Византийской, родившейся в недрах Священной Римской империи, но далеко не тождественной ей.

Но и этот, относительно мирный период в жизни христианского императора нередко озарялся всполохами войны. Как некогда ранее, возникла страшная готская угроза — они стали теснить сарматов, живших на берегах Тиссы и Дуная. Сарматы запросили помощи у римского правительства. Предвосхищая действия св. Константина, в 322 г. готы сами переправились через Дунай и вторглись на территорию Империи. Всю зиму они разоряли Иллирию, но тем временем император заключил соглашение с Херсоном о взаимных действиях против готов. Союз дал успешные результаты. В результате слаженных и хорошо организованных военных действий вождь готов Арарих был заперт в Иллирийских горах, где его воины во множестве погибали от голода и холода, а вскоре вообще сдались на милость победителя. Готы не ошиблись: св. Константин вновь явил своё благородство и милосердие, отпустив их вождей с богатыми подарками и взяв сына самого Арариха в качестве заложника[139]. По тем временам это был не только способ обеспечения должного исполнения договорных обязательств со стороны готов, но и, пожалуй, единственная возможность для юного варвара приобщиться к величайшей римской культуре. Ведь, как известно, обыкновенно заложники жили в императорском дворце на полном содержании василевсов. Это был последний военный поход св. Константина и последняя победа римского оружия за Дунаем.

Постаревший император был уже слаб, а дни его сочтены. К этому времени практически завершилась постройка храма Святых Апостолов в Константинополе, где св. Константин повелел похоронить себя после смерти. Этот храм надолго пережил своего создателя, и на долгие века церкви Святых Апостолов суждено было стать местом упокоения византийских самодержцев.

После празднования своего 30-летия у власти св. Константин прожил совсем немного, хотя до последних дней оставался грозой для врагов. В это время едва не начались военные действия с Персией, где правила великая династия Сасанидов. Но персы вовремя осознали грозившие им неприятности и направили посольство для заключения мирного договора. Царь принял посольство, передавшее ему богатые дары, и мог в очередной раз гордиться плодами своих рук. Но болезнь императора неумолимо приближала его конец. Почувствовав близкое дыхание смерти, св. Константин решил осуществить свою давнюю мечту — креститься в водах Иордана, но этому уже не суждено было сбыться.

В Еленополе (город, названный в честь его матери св. Елены), где царь принимал тёплые ванны, он исповедался в церкви Святых Мучеников, затем, переехав в Никомидию, обратился к епископам с просьбой крестить его. Следует попутно заметить, что позднейшая легенда, будто бы св. Константин крестился в Риме у папы Сильвестра, распространённая, в том числе, в византийской историографии, лишена каких-либо оснований и обусловлена некоторыми причинами. Во-первых, эта история была заимствована из подложного «Константинова дара», о котором у нас ниже не раз пойдёт разговор. Во-вторых, сама мысль о том, что св. Константин мог креститься от рук епископа-арианина, была несовместима с обликом этого светлого царя для православных писателей позднейших эпох. Кстати сказать, эта история лишний раз подчёркивает, насколько св. Константин был дорог Церкви, и как клир пытался устранить, пусть даже и искусственно, любые возможные нападки на его имя.

По завершении священного обряда император облёкся в торжественную одежду василевса и почил на ложе, покрытом белыми покровами. Затем, возвысив голос, св. Константин вознёс к Богу благодарственную молитву и в заключение сказал: «Теперь я сознаю себя истинно блаженным, теперь я достоин жизни бессмертной, теперь я верую, что приобщился Божественного света». Очень характерно, что даже на смертном одре св. Константин думал не о себе, а о тех, кто лишён великого блага быть членом Церкви. Таковых он называл «несчастными и жалкими»[140]. В день Святой Троицы, 22 мая 337 г., около полудня великого императора не стало.

Его смерть стала трагедией Римской империи. Дворцовая стража разодрала на себе одежды, дворец огласился плачем и воплями, таксиархи и лохаги называли его своим спасителем, хранителем и благодетелем; остальное войско вместе с простым народом было объято ужасом. Взяв тело, воины положили его в золотой гроб, а затем, накрыв его багряницей, водрузили гроб на саркофаг и поставили в лучшей из комнат царского дворца.

Тихо горели свечи в золотых подсвечниках, многочисленная стража день и ночь охраняла своего любимого императора, а комиты и остальные военачальники каждый день, словно для доклада, прибывали к телу св. Константина и преклоняли колено, приветствуя покойного. Это было настолько неожиданно, что всем казалось, будто, несмотря на смерть, царствие св. Константина Великого продолжалось. «Одному только ему сущий над всеми Бог даровал преимущество царствовать над людьми даже после смерти, и людям, не лишённым смысла, этим ясно указал на нестареющее и нескончаемое царствование души его», — писал современник[141].

Рим и Константинополь вступили в заочное состязание за право предоставить у себя последний приют покойному царю. В самом «Вечном городе» в знак траура были закрыты все бани и рынки, все жители Рима громогласно славословили своего царя. Ему посвящались картины, на которых св. Константин был изображён «покоящимся в горнем жилище, превыше всех небесных кругов». Все мечтали только об одном: чтобы честь принять в последний раз святого императора была предоставлена именно им.

Но сын императора, будущий Римский царь Констанций уже принял решение похоронить отца в Константинополе. Из Никомедии в окружении многочисленных отрядов римских воинов он сопровождал до самого Константинополя саркофаг с телом св. Константина, демонстрируя высочайшее уважение к нему и почтение. Наконец, процессия прибыла на место, и возле храма святых Апостолов солдаты отошли в сторону, предоставив место священникам. Прославляемый всеми, оплакиваемый василевс был погребён в том мавзолее, который соорудил при своей жизни, открыв счёт святым императорам Римской империи[142].

После смерти императора святого равноапостольного Константина I Великого к власти в Римском государстве пришли трое его сыновей — Константин, Констанций и Констант, родившиеся от брака с Фаустой в указанной последовательности. Впрочем, иногда утверждают, что Константин II родился у святого императора не от Фаусты, а от любовницы Минервины, которая перед тем подарила ему несчастного Криспа[143].

О первых годах жизни наследников известно немного. Ещё в раннем детстве они были возведены отцом в звание цезарей — в 315, 325 и 335 гг. соответственно; все царевичи получили глубокое и разностороннее образование. Их закаляли физически, учили правоведению, военному делу и решению государственных задач. Лучшие философы, педагоги и юристы того времени читали лекции трём принцам[144]. Конечно, они были христианами, но в соответствии с обычаями древней Церкви не принимали таинства крещения в юном возрасте.

Хотя римским законом вопрос о престолонаследии не был урегулирован, авторитет равноапостольного императора позволял ему надеяться, что его последняя воля будет исполнена. Поэтому, как свидетельствуют историки, св. Константин Великий оставил завещание, в котором распределил все провинции Римской империи между своими сыновьями. Старший сын Константин получил Британию, Галлию и Испанию, Констант — Италию и Африку, а Констанций — Малую Азию, Сирию, Фракию и Константинополь. Носителем единоличной власти, как и прежде — во времена Диоклетиана, являлись одновременно сразу трое царевичей, а не кто-то один из них.

Впрочем, история восшествия сыновей св. Константина на трон не лишена картин, обычных для современников событий. Наследники стали именоваться царями не по воле отца, при наличии завещания, — таковыми их провозгласило войско. Кроме того, некоторые обстоятельства дают повод полагать, что исполнение завещания св. Константина Великого находилось под угрозой, детали которой скрыло от нас время.

Общеизвестно, что непосредственно после провозглашения принцев августами солдаты умертвили почти всю многочисленную родню св. Константина Великого: его единокровного брата Юлия Констанция и семерых племянников. В живых остались только два двоюродных брата наследников — малолетние Галл и Юлиан. Вследствие гибели почти всех остальных претендентов, пусть даже и потенциальных, сыновья святого царя беспрепятственно взошли на трон. Но другие обстоятельства событий скрыты от нас веками истории и молчанием современников, остались только отдельные фрагменты, дающие пищу для многочисленных гипотез и предположений.

Наследники св. Константина не присутствовали ни при казнях своих родственников, ни при кончине отца — занятые государственными делами, они не смогли проводить царя в последний путь. Только через несколько месяцев, уже в сентябре 337 г., Констанций похоронил отца в Константинополе, в храме Святых Апостолов. Тогда же он и получил на руки упомянутое завещание[145].

Очевидно, оно имело для него и братьев очень большое значение. Не случайно источники утверждают, будто арианский священник, передавший ему завещание, стал «известным Констанцию, скоро сделался человеком к нему близким и получил приказание бывать у него как можно чаще»[146]. Более того, этот безвестный иерей вскоре имел уже серьёзное влияние на царя в делах веры, внушив самой царице арианский образ мыслей. Едва ли это можно объяснить особой просвещённостью и популярностью арианствующего пресвитера, имени которого история не сохранила[147]. Скорее всего, основания для такой странной привязанности лежали в другой области, и у императора имелись веские причины доверять человеку, в руках которого оказались судьба его братьев и собственная жизнь.

Не известно, что было дословно указано в завещании, но, видимо, оно касалось не только взаимоотношений между тремя братьями, мирно разошедшихся по своим владениям, но и прав вероятных претендентов на престол. Можно предположить, что отсутствие завещания св. Константина позволило бы выдвинуться на первые роли как раз его умерщвлённым солдатами брату и племянникам. А они, являясь членами царской семьи, играли далеко не последнюю роль в политической жизни Империи.

Не следует забывать, что, возможно, в силу обычной человеческой привязанности и привычке делать приятное близким, а, быть может, по иным причинам, св. Константин Великий обеспечил племянникам воспитание, равное тому, какое дал собственным детям. Более того, один из них — Далмаций даже получил наравне с детьми императора титул цезаря. Второму племяннику — Аннибалиану св. Константин пожаловал пусть ничего не значащий, но очень красивый титул «nobilissimus», позднее сделав его царём Понта[148]. Вполне вероятно, опасность молодым принцам грозила именно со стороны этих обласканных близких родственников, которые могли, воспользовавшись отсутствием завещания, заявить свои претензии на трон более категорично. Наивно надеяться, будто родные дети св. Константина прожили бы в таком случае длинную жизнь.

Как можно предположить, Констанций знал нечто большее, чем об этом говорит летописец, некоторые даже полагают, что и физическое устранение потенциальных конкурентов произошло не без его участия. Впрочем, существует и другая, не менее распространенная версия, будто вина Констанция заключалась в ином: он знал о готовящемся убийстве, но не воспрепятствовал ему[149].

Правда, при этом не уточняют, мог ли он физически не допустить кровавой расправы, либо такие пожелания историков носят исключительно умозрительный характер. В противоположность этим версиям святитель Григорий Богослов был убеждён в абсолютной невиновности Констанция и даже утверждал, что именно средний сын св. Константина спас Галла и Юлиана. «Спасённый великим Констанцием, — пишет он о Юлиане, — недавно от отца наследовавшим державу, когда при дворе стали править делами новые чиновники, и войско, опасаясь нововведений, само сделалось нововводителем, вооружилось против начальствующих, тогда, говорю, невероятным и необычайным образом спасённый вместе с братом.» и далее по тексту[150]. В любом случае, как отмечают историки, в последние дни своей жизни василевс очень сожалел о смерти близких ему людей[151].

Братья правили втроём, периодически собираясь для решения общих вопросов, как правило, в Паннонии, но главенствовал всё-таки старший брат. Последняя встреча августов состоялась в 338 г. в Виминации, где Константин решительно выступил в защиту св. Афанасия. Своим единоличным указом он повелел возвратить в Александрию ссыльного святителя, а в письме к Александрийскому клиру объяснил причины своего поступка. «Владыка наш, блаженной памяти Константин, благочестивейший родитель мой, — писал василевс, — вознамерился уже возвратить упомянутого епископа на собственное его место, но так как, не исполнив ещё сего желания, он предварён был человеческим жребием и почил, то, сделавшись наследником намерения блаженной памяти царя, я счёл долгом исполнить его. Увидевшись с Афанасием, вы сами узнаете от него, какое питал я к нему уважение»[152].

Константин был не одинок в своей ревности по обеспечению единства Церкви и благочестия. Так, в частности, Константу выпало на долю искоренить ересь донатистов, уже давно терзавших тело Церкви. Он попытался в мягких формах повернуть их к истине, но те устроили открытый мятеж. Состоялась настоящая битва донатистов с регулярными войсками, закончившаяся для них плачевно. Еретики были рассеяны, сосланы, а сам Донат умер в ссылке[153]. Кроме этого, Констант вместе с Констанцием приняли закон, запрещающий иудеям покупать рабов (по-видимому, всё же, рабов-христиан), виновный в этом правонарушитель подвергался казни мечом, а его имущество отбиралось в казну[154].

Не отставая от своих братьев, Констанций также был врагом язычества и идолопоклонства, хотя поддерживал не св. Афанасия, а антиникейцев, к которым относилось подавляющее большинство его восточных подданных. Так, в 341 и 353 гг. он издал два указа, в которых под угрозой смертной казни воспретил публичное идолослужение[155]. В 341 г. Констанций совместно с Константом подтвердили закон своего отца против гадателей и совершения ночных жертвоприношений. «Суеверие должно прекратиться, и безумие жертвоприношений должно быть уничтожено; а если кто, в противность повелению нашего божественного отца, осмелится приносить жертвы, тот понесёт за это накзание»[156]. А в 350 г., отправляясь в военный поход против узурпатора Магненция, царь убеждал своё войско (в массе своей ещё языческое) принять христианство[157]. «Нам неизвестен конец нашей жизни, — говорил он, — особенно же в сражении, когда со всех сторон летят тысячи стрел, дротиков и копий, когда грозят насильственною смертию удары мечей, сабель и другого оружия. Посему каждый необходимо должен облачиться в ту вожделенную одежду, в которой мы будем очень нуждаться на том свете. А кто не расположен теперь возложить на себя это одеяние, тот пусть оставит войско и возвратится домой; я не хочу сражаться вместе с неосвященными»[158].

Далекий от желания принудительно и стремительно христианизировать римское общество, Констанций запрещал лишь наиболее гадкие языческие обряды, в первую очередь, ворожбу. Но, с другой стороны, осторожно и бережно возвышал все лучшие стороны древнего отеческого культа. В 353 г. василевс издал новый закон, крайне неблагоприятный для язычников, которых даже назвал «погибшими». Почитатели идолов приговаривались к смертной казни, языческие храмы закрывались. Но этот акт был направлен только против представителей наиболее страшных культов, а в самом Риме императора по-прежнему продолжают величать старой титулатурой — понтифексом Солнца и Весты. Кроме того, сохранились все языческие праздники, равно как и игры, сопровождавшие их празднование[159].

В 357 г. василевс был вынужден ещё раз обуздать страсть отдельных своих подданных к суеверным гаданиям, а в 358 г. издал специальный указ «против врагов рода человеческого», к которым причисляет колдунов и чародеев[160]. Но, жестокий против колдунов, Констанций проявляет глубокое уважение к представителям древнего жреческого сословия. В том же 358 г. он адресовал наместнику Африки Марциану указ, в котором обязал того содействовать возвышению языческих жрецов данной провинции. В эдикте император выражал желание, чтобы жрецы избирались на свою должность собранием адвокатов и чтобы их выбор распространялся также и на судей. Таким образом, Констанций передал в руки очень влиятельной корпорации защиту жречества, в чем оно было, конечно, крайне заинтересовано[161]. В 340, 349 и 356 гг. Констанций издал указы, устанавливающие меры наказания для разрушителей и расхитителей языческих гробниц. Наказание разнилось — первоначально император определил в виде наказания смертную казнь, затем смягчил её штрафом, но впоследствии вновь ужесточил наказание[162].

Из трёх сыновей покойного императора самым любимым был Констанций, но среди трёх соимператоров Константин, как указывалось выше, имел безусловное первенство. Он был самый старший по возрасту, и именно ему достались в управление от отца те владения, где он совсем ещё юным цезарем правил вместе с доблестным Криспом. Впрочем, и Констант, несмотря на юность, снискал в Римской империи заслуженную славу и уважение своими трудами.

После раздела провинций согласно завещанию отца Констанцию, пожалуй, достались наиболее трудные восточные территории, неоднократно терпевшие урон от войн с персами. Военные действия велись с одинаковой энергией обеими сторонами, и между армиями Персии и Рима произошло девять сражений, в двух из которых Констанций принял личное участие. Правда, восточные легионы уже давно не были той грозной силой, какую привыкли видеть враги, и большая часть данных римлянами сражений закончилась их поражением. Особенно тяжелой была битва при Сингаре, где Персидский царь Шапур наголову разбил дезорганизованные и недисциплинированные римские войска. Попытки Констанция хоть как-то мобилизовать свои войска не дали успеха — это была не армия, а вооружённый сброд. Но даже при таких выгодных условиях победа далась персам нелегко: помимо обычных потерь, Шапур лишился своего наследника, взятого римлянами в плен и публично умерщвлённого[163].

Однако удача далеко не всегда квартировала в персидском лагере. Персы не смогли одолеть римских крепостей, в частности одной из наиболее сильных — Насибины. Под её стенами погибли лучшие части персов, и, в конце концов, Шапур, встревоженный сообщениями о нападении массагетов на Персию, свернул осаду[164]. Констанций воспользовался этим шансом и сумел организовать своё войско; вскоре он стал чрезвычайно популярен в армии как военачальник, сочетающий воинский опыт и чувство локтя по отношению к рядовому легионеру, с которым василевс делил лишения и трудности военной жизни.

Трудно согласиться с мнением, будто братьев разъединяли и в какой-то момент времени разделили религиозные разногласия, вылившиеся в военные столкновения[165]. Действительно, Константин и Констант придерживались ороса Вселенского Собора, а Констанций находился под влиянием своего воспитателя епископа Евсевия Кесарийского — первого врага Никейского Символа Веры. Но раздоры начались как раз между Константином и Константом, и они носили сугубо политический характер. Дело заключается в том, что в 338 г. царственные братья договорились между собой о разделе имущества, оставшегося после смерти цезаря Далмация. Большая часть провинций, принадлежавших покойному, отошла Константу, но, поскольку ему в то время едва исполнилось 14 лет, братья по согласию между собой учредили регентство над ним. Естественно, регентом был определён старший брат Константин[166].

По достижению 17 лет подросший Констант потребовал отмены регентства, чем вызвал серьёзный конфликт. Констанций едва ли имел основания возражать, но Константин и так уже изначально был недоволен тем, как распределились владения казнённых родственников. В 340 г. он предложил Константу уступить ему африканские провинции в обмен на Македонию и Грецию, но получил отказ. Началась война, продолжавшаяся, однако, совсем недолго. Во главе не очень боеспособной армии Константин легкомысленно вторгся на территорию Константа, но под городом Аквилея попал в засаду и погиб. Принадлежавшие ему провинции признали над собой власть победителя, и Констант получил в своё управление весь Запад[167]. В это же время Констанций, встав во главе своего войска, отогнал персов от берегов Евфрата и разбил их в сражении[168].

Из двух оставшихся соправителей Римской империи, по-видимому, первенствовал чуть более старший Констанций (в это время ему было 24 года) — вывод, к которому можно прийти, анализируя, в частности, переписку братьев по вопросам организации церковных соборов. Так, св. Афанасий обратился к Константу с просьбой оказать ему покровительство и помощь. Император Запада благосклонно отнёсся к св. Афанасию и, в свою очередь, ходатайствовал перед Констанцием о выполнении отеческой воли и прощении святителя. Получив письмо, пишет историк, император Востока дал в 343 г. распоряжение восточным и западным (!) епископам собраться на Собор в Сердике (ныне София)[169].

Данный Собор, претендующий на статус вселенского, но названный «западным» по территориальной принадлежности своих членов, фактически игнорировал восточный епископат, вследствие чего Констанций отказался подписать и утвердить его акты. Это и предопределило судьбу Собора, хотя, надо полагать, Константу едва ли мог понравиться такой результат. Очевидно, мнение старшего брата являлось для него преобладающим. Правда, нередко отмечают и обратную зависимость — угрозы Константа начать военные действия против Констанция не раз заставляли того идти на компромиссы по вопросам веры. Но, как представляется, эти разовые вспышки активности со стороны младшего брата не идут ни в какое сравнение с твёрдым и уверенным положением Констанция, умевшего подчинять себе людей.

Впрочем, соправление двух василевсов продолжалось недолго. В 350 г. на Западе взбунтовался воинский начальник Магненций, самопровозгласивший себя императором и поддержанный элитными военными отрядами. Застигнув врасплох Константа, когда тот отдыхал неподалеку от Пиренейских гор, слуги Магненция умертвили его. Поскольку во главе государственного переворота стояли представители знатных римских фамилий, мятежнику удалось утвердить свою власть в Италии и Галлии. В Риме законы Констанция против язычников возбуждали ненависть у части горожан, и многие сенаторы были заинтересованы в победе узурпатора, обещавшего восстановить поклонение старым римским богам. Помощь язычников-сенаторов в значительной степени решила финансовые проблемы Магненция, получившего средства для набора и содержания многочисленной армии[170]. Но, по-видимому, узурпатор понимал шаткость своего положения и не верил в возможность захвата единоличной власти. Удачливый солдат-авантюрист мог, конечно, как показывала история дохристианского Рима, претендовать на императорский титул, но его претензии становились реалиями почти исключительно в годы безнадёжной анархии, когда Империя принимала любую власть, лишь бы она несла некоторую надежду на политическую стабильность и порядок. Конечно, случай с Магненцием не вписывался в эту ситуацию.

Кроме того, даже при отсутствии закона о престолонаследии римское общество не могло так легко отвернуться от неписаных прав на престол сына св. Константина. И после смерти авторитет первого святого императора в государстве был невероятно высок, причём, не только у христиан, но и у язычников. Поэтому вскоре Магненций направил Констанцию послов, уговаривая того уладить дело миром и без долгих слов поделить Империю на две части. Уже состав посольства не мог не вызвать сомнений в собственных силах у Констанция — возглавлял посольство эпарх преториев, то есть начальник гвардии Руфин, в него входил полководец Марцеллин, начальник сената Нунехий и некто Максим. Послы сообщали государю, что Магненций предлагает Констанцию первое достоинство в Империи и желает выдать за него свою дочь, прося одновременно руку Констанции, сестры царя. Нунехий не без оснований напомнил Констанцию, что для того было бы крайне неосмотрительно начинать борьбу с Магненцием: утомлённый многими битвами, он едва ли в состоянии противостоять узурпатору. В любом случае, гражданская война — слишком рискованное предприятие, чтобы так легко соглашаться на него. По словам современников, император был очень встревожен этими словами[171].

В принципе, эти мирные условия объективно были небезвыгодны для василевса, над которым постоянно довлела угроза нападений Персии на восточные провинции. Но, по словам самого царя, ночью во сне ему явился покойный отец с трупом Константа на руках и потребовал отмщения невинно пролитой крови брата. Вопрос о войне для Констанция был решён[172].

Пока законный император собирал войско в поход и отыскивал возможных союзников, сенат Рима, уже обеспокоенный поведением Магненция, грабившего со своей армией всё, что можно и нельзя, назначил цезарем Запада некоего Непотиана — сына сестры св. Константина Великого Евтропии. Но, как выяснилось, одной принадлежности к славной семье оказалось явно недостаточным, если она не подкреплялась реальной силой. Участь Непотиана была печальна: всего через три месяца после своего назначения он потерпел поражение в битве с Магненцием и погиб.

Тогда уже сестра Констанция Елена выбрала нового кандидата на борьбу с узурпатором — «мужа почтенного» Бриталлиона, на соединение с которым спешил император Востока. Наверняка можно предположить, что выбор Бриталлиона свершился не без тайного участия царя, у которого явно было недостаточно войска для фронтального столкновения с тираном. Объединённые силы Констанция и Бриталлиона участвовали в сражении с Магненцием, и военное счастье улыбнулось законному наследнику св. Константина[173]. Узурпатор бежал в Италию, где собрал дополнительные войска и 28 сентября 352 г. дал генеральный бой Констанцию и Бриталлиону близ города Мурс, на реке Дунай, в Словении. Здесь с двух сторон бились и полегли лучшие силы Римской империи.

Битва была жестокой, военное счастье не раз меняло своего избранника, переходя от одной стороны к другой, наконец, войска Магненция дрогнули и побежали. Союзники одержали решительную победу.

В свете излагаемых событий нужно остановиться на одном эпизоде, ставшем причиной (хотя бы и субъективной) последующих гонений сторонников Никеи и лично св. Афанасия Великого. Непосредственно во время битвы василевс молился в расположенной неподалеку церкви Святых Мучеников. Напряжение царя было велико — эта битва должна была раз и навсегда поставить точку в вопросе о власти в Римском государстве. И в этот момент к нему явился с победным известием придворный арианский епископ Валент, радостно поздравивший императора со счастливым исходом сражения. На вопрос, откуда тот узнал о победе, епископ, не моргнув глазом, заявил, что лично Божий Ангел принёс ему эту весть. Это, конечно, была откровенная ложь, доверчиво принятая потрясённым царём и предопределившая серьёзные политические последствия. Убеждённый на этом примере в праведности Валента и его единомышленников, Констанций отныне будет долгое время находиться под их влиянием в вопросах вероисповедания[174].

Но вернёмся к политическим делам. Оставив свои разбитые войска, Магненций бежал в город Лугдун. Там, отдавая отчёт в безнадежности положения, он умертвил сначала брата и мать, а потом окончил жизнь самоубийством. Его брат — цезарь Децентий также покончил с собой, а правитель Галлии Сильван, поставленный на этот пост узурпатором, попал в руки солдат Констанция. Все враги были поражены, царь одержал полную победу. Триумфально вступив со своей супругой в Рим, император подтвердил собственные права на трон в речи перед сенаторами, а затем освободил от власти Бриталлиона, наградив его за труды и назначив правителем в Прусу Вифинскую[175]. С этого времени, как некогда и его отец, он принял бразды единоличного правления в свои руки.

Помимо военных действий с внутренними врагами, Констанцию пришлось решать проблему обороны восточных провинций от персов. Персидский царь Шапур (или Сапор) окружил сильную римскую крепость Нисибис, которую иные называют Антиохией Мингидонскою, лежащую на границе римских владений с персидскими. Епископом, блюстителем и комендантом этого города был Иаков, муж, «сиявший лучами апостольской благодати». Персидское войско осадило город, но без особого успеха. Простояв под ним семьдесят дней, построив множество осадных машин для обстрела стен, устроив валы и рвы, персы никак не могли взять город, хотя их армия была многочисленной, и в ней даже находились боевые слоны. Генеральный штурм не принёс захватчикам успеха, и персы решили затопить город водами реки Мингидон, протекающей через него. Гибель осаждённых казалась неминуемой, но каким-то образом они сумели предпринять встречные меры, и множество персидских воинов нашли свою смерть в водах той реки, на которую возлагали такие большие надежды. Правда, захватчикам удалось разрушить часть стены[176].

Шапур надеялся взять крепость без сражения и даже на один день отложил его занятие войсками, чтобы грязь высохла и река сделалась переходимою. Но на следующий день, приступив к городу со всем войском, он обнаружил, что стена с обеих сторон восстановлена. Выяснилось, что ночью, укреплённые молитвами своего епископа, организованные полководцем Иаковом, жители и легионеры восстановили стены. Персы вновь бросились на штурм, оказавшийся для них печальным — слонов римляне перебили, а ворвавшихся в крепость врагов поражали стрелами и мечами; погибло около 10 тыс. персов. В довершение всех бед начался страшный дождь с грозой, и персидские воины в страхе разбежались прочь. Взглянув на небо, Шапур вдруг увидел на крепостной стене блистающего Ангела, а рядом с ним св. Константина Великого. Потрясённый перс велел тут же снять осаду, сжёг все осадные орудия и удалился с войском, причём многие из его воинов погибли при отступлении от моровой язвы, так и не увидев своего отечества[177].

Следует сказать, что император недолго оставался единственным правителем Римской империи. Ещё ранее, в 349 г., он вызвал из Капподакии своего двоюродного брата Галла, а в 351 г. присвоил ему титул цезаря. Более того, как первый признак благосклонности к двоюродному брату, он присоединил к его имени собственное (и тот стал зваться Галл Констанций), после чего назначил своим соправителем и отправил в Антиохию, на которую в это время напали персы.

Какие мотивы двигали им? Трудно ответить однозначно. Царь был пока ещё бездетен (хотя в 352 г. он и женился на знатной македонянке Евсевии) и не мог не думать о продолжении династии, тем более, что пример Магненция ясно показал — претенденты на пустующий или ослабевший трон всегда найдутся в избытке. Вполне вероятно также, что Констанций хотел в такой форме загладить свою косвенную вину перед Галлом и Юлианом за смерть их отца и, пусть задним числом, вернуть братьям права на престол. Наконец, можно допустить и то, что определённый дефицит кадров, особенно на военной службе, после тяжёлых военных кампаний и гражданских войн вынудил Констанция довериться двоюродному брату. По-видимому, бездетный и уже сравнительно немолодой император предполагал со временем передать всю власть в руки Галла, если тому будет благоволить успех.

Очевидно, Констанций доверял своему молодому родственнику (кто бы при иных обстоятельствах сам передал войска в руки потенциального врага?) и дал ему большую свободу действий, полагая, что военные будни и участие в гражданском управлении Сирией помогут тому приобрести необходимый для правителя опыт. В этом отношении Констанций не ошибся, но разочарование ждало его в другом.

Характеристика нового соправителя Римской империи была далеко не блестящей. Взойдя на престол прямо из ссылки, Галл не демонстрировал ни ума, ни прилежания. От природы нелюдимый и угрюмый, он с возрастом ещё более ожесточил свои понятия, видимо, находясь под тягостным детским впечатлением казни отца и родственников (ему тогда было 12 лет), втайне желая восстановить то, что могло достаться ему в руки и без Констанция — единоличное царство. Жестокосердие Галла проявилось в казнях, которыми вскоре наполнилась жизнь Антиохии, и в употреблении во зло той власти, которая так неожиданно выпала ему. Город заполонили шпионы и доносчики, и сам правитель, переодевшись в простое платье, нередко с охотой играл эту не «царскую» роль. «Проявляя всё шире свой произвол, Галл стал невыносим для всех порядочных людей и, не зная удержу, терзал все области Востока, не давая пощады ни царским сановникам, ни городской знати, ни простым людям». Однажды он одним общим приговором отправил на казнь всех (!) членов Антиохийского сената, которые, как ему показалось, излишне резко отказали ему в удовлетворении требований об установлении фиксированных цен на продукты в преддверии голода. Они бы непременно погибли, если бы не Гонорат, комит Востока, запретивший казнь[178]. Вся Сирия пребывала в ужасе от действий молодого цезаря[179].

В это же время, в 354 г., император выступил из Арелата и направился в Валенцию, чтобы отразить алеманов, под руководством своих вождей Гундомара и Вадомария опустошавших Галлию. Врагов было множество, но Констанций предпринял удачный манёвр, приведший к тому, что вскоре оба варвара, практически окружённые, запросили мира. Император созвал войско на сходку и в присутствии высших сановников обратился к легионерам с речью, в которой предложил заключить мирный договор. Царь отмечал, что как полководец, он обязан думать о солдатском благополучии и благе государства, поэтому «его нравственный долг — неукоснительно пользоваться всем, что посылает благое Провидение». Говоря о себе, Констанций заметил, что как миролюбивый государь, он полагает неправильным превозноситься при удаче. «Не трусости, но умеренности и человечности будет приписано, верьте мне, это зрелое и обдуманное решение». Войско поддержало своего царя, мир был заключён без сражения, и император вернулся на зимние квартиры в Медиолан[180].

Но и Галл демонстрировал в военном деле неплохие способности. Молодой август удачно справился с поставленной задачей по обороне провинции от персов, но, желая использовать военный успех в личных целях, организовал заговор против царя. Амбициозный цезарь был озабочен только одной мыслью — как провозгласить себя императором. Констанций, до которого систематически доходили отрывочные сведения об этих намерениях, писал соправителю письма, убеждая его совместно действовать на благо государства. Но Галл вёл себя совершенно как единоличный властитель. Впрочем, польщённый письмами императора, он решил выехать к нему для оказания помощи от варварских набегов. Это был не единственный мотив действий — по дороге мятежник надеялся привлечь на свою сторону новые легионы[181]. К счастью для Констанция, наместник Востока, некий Дометиан, своевременно сообщил императору о готовящемся заговоре, хотя и был после этого убит сподвижниками Галла. Царь, делая вид, будто ни о чём не подозревает, в декабре 354 г. приказал доставить Галла Констанция к себе в ставку на остров Фаламон и после дознания, когда вина молодого соправителя полностью подтвердилась, велел его умертвить. Молодой цезарь окончил свою жизнь на 29-м году.

В таких ситуациях участь родного брата мятежника считалась автоматически предрешённой. Но юного Юлиана спасла любимая жена Констанция царица Евсевия. Она уговорила василевса пощадить молодого человека и отправила его в Афины подальше от мужниных глаз[182]. Впрочем, по мнению историков, отъезду Юлиана в столицу греческих философов в немалой степени способствовали придворные из язычников, втайне надеявшиеся на появление через короткое время на престоле нового императора, способного вернуть почитание старых римских культов.

Попутно в 354–355 гг. император удачно воевал с лентиензами — одним из германских племен, регулярно вторгавшимся в пограничные области Империи. Царь вместе с войском выступил в поход и на Канинских полях (территория нынешней Швейцарии) дал варварам сражение. Вначале удача была не на его стороне — конный авангард римлян попал в засаду и понёс тяжёлые потери, но затем подтянулись остальные части, и германцы были разбиты[183].

Между тем годы брали своё. Констанций был утомлён вечными военными походами и церковными настроениями. Едва перешагнув 40-летний рубеж, он уже считался правителем с большим стажем, и здоровье его, подорванное войной, было слабым: говорят, он болел редко, но всегда тяжело. Вопрос о наследнике престола вновь стал актуальным. Поскольку ни один из браков Констанция так и не принёс ему желанного ребенка, он, по просьбе жены, вернул Юлиана из ссылки. Евсевия сумела внушить мужу мысль о благородстве и других достоинствах младшего родственника. После официальной встречи, где Юлиан поклялся ничего не замышлять против старшего брата и императора, Констанций наделил его титулом цезаря и направил в Галлию, женив на своей сестре Елене[184].

По этому торжественному случаю в Милане, где находилась царская резиденция, состоялась торжественная церемония. Взяв 24-летнего Юлиана за руку, император поднялся с ним на высокий подиум, где, обращаясь к войскам, произнёс речь с просьбой поддержать молодого цезаря[185]. «Я хочу предоставить власть цезаря Юлиану, — говорил император солдатам, — моему, как вы знаете, двоюродному брату; его скромность, делающая его столь же дорогим мне, как и моё с ним родство, стяжали ему признание, и в нём виден молодой человек выдающейся энергии»[186].

Можно сколь угодно долго говорить о подозрительности Констанция и придворных хитростях, где за красивыми словами зачастую скрывались совсем иные намерения. Но кто скажет, что в данном случае царь был неискренним? Обратившись к Юлиану, он сказал: «Ты получил, мой возлюбленный брат, во цвете своей юности блистательнейшее отличие твоего рода. Я признаю в этом приумножение блеска моей собственной славы: то, что я справедливо предоставляю моему знатному родственнику верховную власть, более возвеличивает меня, нежели то, что я сам обладаю этой властью. Итак, раздели со мной опасности и труды, прими на себя управление и охрану Галлии и постарайся всяческими добрыми деяниями облегчить тяжёлое положение этих областей… Спеши, чтобы ревностной заботой отстоять доверенный тебе самим отечеством пост! (выделено мной. — А.В.)»[187]. Высокие и благородные слова! Казалось бы, о чём ещё Юлиан мог мечтать? Однако мысли молодого правителя уже были далеко впереди: как и его казнённый брат, он мечтал о царстве, не слишком задумываясь о признательности по отношению к Констанцию.

Впрочем, его назначение состоялось вовремя — сарматы уже давно забыли о существовании дунайской границы и свободно вторгались на римские земли; франки оккупировали галльские провинции. Дикие исавры многочисленными отрядами спускались с гор, опустошая всё вокруг Селевкии, а персы вновь напали на земли Азии. Молодой царь и соправитель Констанция удачно оборонялся от германцев и франков, попутно разгромив некоего Сильвана — одного из мятежных генералов, пытавшегося «по случаю» примерить на себя царскую диадему. Близ города Аргентората в 357 г. Юлиан разгромил заметно превосходящие его силы германцев, проявив храбрость и талант полководца[188]. А в 358 г. цезарь внезапно напал на франков и хамавов, разгромив их в кратких, но ожесточённых боях, и гарантировал мир, обязав варваров принять над собой его власть[189].

В это время Констанций пребывал в Риме, заботясь об охране рейнской границы и разрешая церковные вопросы. Наконец, известия о нападении варваров на Иллирию заставили его выступить с войском на Восток. Переправившись через Дунай, император наголову разбивал поочередно все неприятельские войска, встречавшиеся ему на пути. Затем он проник на земли сарматов и только тогда принял мир от варваров, когда они вернули из плена всех римских подданных и передали в руки царя заложников из своих знатных семей[190].

После этого император двинулся на земли квадов, которые также запросили мира[191]. Вслед за ними были покорены племена амицензов и лимигантов. По окончании войны царь с триумфом вернулся в Сирмий, а войска разошлись по местам своего расквартирования. Если до этого о Констанции говорили, будто ему везёт только в междоусобных войнах, а во внешних его преследовали поражения, то теперь никто не мог уже упрекнуть его в отсутствии полководческого таланта и воинской удачи.

Едва усмирив варваров, Констанций был вынужден вновь столкнуться с восточной угрозой. Персидский царь Шапур («царь царей, брат луны и солнца» по официальной титулатуре) потребовал от него возврата Армении и Месопотамии, полагая, будто Рим владеет ими незаконно. К сожалению, эти амбиции возникли не без помощи некоторых царских чиновников, переметнувшихся на сторону персов. Констанций отверг ультиматум, в ответном письме напомнив Шапуру тот общеизвестный факт, что «хотя римлянам и случалось иногда терпеть поражения, окончательный исход войн почти всегда для них успешен». Началась война, и многочисленная персидская армия во главе с самим Шапуром в 359 г. вторглась в истощённые и беззащитные восточные провинции.

На счастье Империи, проезжая мимо некогда не покорившейся ему крепости Амиды, Шапур решил испытать, не наведёт ли его личное присутствие такой страх на гарнизон, что тот сдастся без осады. Но в ответ легионеры из гарнизонного отряда открыли стрельбу из луков, и одна из стрел сбила корону с головы Шапура. Разгневанный Персидский царь уже не желал внимать советам перебежчиков и своих военачальников — он решил взять город штурмом. На беду царя, на следующий день его единственный сын и наследник был убит римским дротиком, когда он высказывал требования осаждённым о сдаче города. Обезумевший от горя отец поклялся на похоронах сына снести крепость с лица земли. Началась длительная осада.

Что бы ни писали о римской армии времён Констанция, она ещё сохранила в себе старый дух непобедимых легионов. Защитники Амиды выдержали все испытания, и крепость была взята исключительно вследствие предательства дезертира, показавшего Шапуру потайной ход. Город совершенно уничтожили, но и персы потеряли за 73 дня боев свыше 30 тыс. воинов — весь цвет персидской армии[192]. Шапуру пришлось сворачивать военные действия.

На Западе дела также шли успешно. Юлиан демонстрировал высокую силу духа и прирождённое умение командовать войсками. Вместе со своим близким другом офицером Саллюстием он успешно организовал оборону западных провинций от алеманов и под нынешним Страсбургом наголову разбил германцев при незначительных собственных потерях. Затем не менее эффектно армия Юлиана разгромила франков, экстренно запросивших после этого мира[193].

В этом же 359 г. внезапно взбунтовались усмиренные ранее сарматы-лимиганты. Находившийся в Сирмии Констанций вновь собрал войска и направился на войну. Обстоятельства допускали возможность заключить мир без сражений, поэтому царь велел организовать ему встречу с вождями варваров, во время которой подвёргся большой опасности. Прибывшие вместе с вождями варваров вражеские воины внезапно проявили недружеские намерения и набросились на телохранителей императора, которому удалось спастись лишь ценой гибели своих близких друзей. Узнав об опасности, которой подвёргся любимый полководец, находившиеся неподалеку легионеры набросились на сарматов и разгромили их. Удовлетворённый тем, что ему удалось усмирить бунтовщиков, Констанций вернулся в Сирмий, а оттуда отбыл в Константинополь. Он хотел восстановить силы после потерь при Амиде и усилить восточную границу[194].

Но в это время внезапно возник новый мятеж. Нуждающийся на Востоке в подкреплениях, Констанций приказал Юлиану прислать в качестве резерва четыре лучших легиона Западной армии: кельтский, петулянтский, батавский и герулльский, а также по 300 отборных воинов из остальных легионов, оставшихся в Галлии[195]. И тогда Юлиан, ссылаясь на опасности, якобы грозившие его жизни, аккуратно поднял мятеж. Возможно, его опасения были небезосновательны — при дворе царя его заглазно называли «козлом» за длинную бороду и осыпали насмешками. Кроме того, желая поддержать престиж власти, Констанций фактически присвоил себе некоторые победы своего молодого брата и вообще проявлял очевидную ревность к его воинской славе. Внешне Юлиан ничем не проявил своего недовольства, но втайне распространил среди своих солдат прокламацию, где Констанций изображался в самом ужасном свете. Легионеров побуждали восстать против жестокого и скупого императора (как им внушалось), и результат не замедлил сказаться. Собранные в Лютеции (нынешний Париж) для отправки на Восток легионы открыто отказались признавать Констанция своим императором и в 360 г. подняли по старому римскому обычаю Юлиана на щит[196]. В Империи возникло опасное и губительное двоевластие, грозящее гражданской войной.

В то время, когда происходили эти события, персы опять напали на восточные провинции. Шапур осадил сильную крепость Сингару, которую защищали два легиона. Римляне умело отражали многочисленные штурмы врага, но, в конце концов, город пал. Следом, также после очень ожесточённой битвы, пала не менее укреплённая и важная в стратегическом отношении крепость Безабду (ныне город Джезире-ибн-Умар). Бойня была ужасной — персы вырезали практически всех горожан. Обнадеженный успехами, Шапур решил, что теперь ему по плечу любая крепость римлян. А не получивший подкреплений Констанций находился этой зимой в Константинополе, где запасался оружием, набирал новых рекрутов и обучал их воинским навыкам[197].

В новой столице его застало письмо Юлиана, в котором тот предлагал императору мирно разойтись между собой. Узурпатор объяснял, при каких обстоятельствах произошло объявление его императором, ссылаясь на то, что войско не желало состоять под управлением второстепенного командира, каким считало его (очевидная ложь — Юлиан уже являлся кесарем и имел все прерогативы римского полководца), но желало подчиняться только августу. Затем он аргументировал свой отказ от посылки войск Констанцию тем, что войско устало и не способно воевать на Востоке, когда их собственным домам на Западе угрожает опасность, и в заключение предложил принять двоецарствие как факт. «Прими благожелательно справедливые условия, которые я предлагаю, и признай, что это будет на пользу как Римскому государству, так и нам самим, которые связаны между собой единством крови и высотой верховного сана (вот очевидное подтверждение того, что сам Юлиан не считал свой статус низким и чем-то отличным к худшему от статуса императора. — А.В.)»[198]. На самом деле, учитывая все нюансы статуса Констанция и Юлиана, молодой товарищ царя открыто заявлял претензии на единоличное правление, искусно обрамляя их в изысканные формы. Проще говоря, фактически он предлагал императору отказаться от царства. Говорят также, помимо этого открытого письма Юлиан передал ещё одно, тайное, тон которого и содержание разительно отличались к худшему.

Царь принял послов Юлиана, выслушал, но долго не мог решиться, что делать: идти с войсками на персов или на цезаря, самопровозгласившего себя августом. Наконец, общегосударственные интересы и чувство долга взяли верх, и император отдал приказ войскам двинуться на персов. Послов Юлиана он отправил обратно с письмом, в котором советовал (хотя довольно жёстко) самозванцу оставить высокомерные притязания и удовольствоваться званием цезаря. Констанций указал, что ни при каких обстоятельствах не согласится с фактом признания Юлиана царём, и предлагал ему задуматься о будущем своих родных, которым, по-видимому, могла угрожать опасность. Но Юлиан чувствовал себя довольно уверенно — за ним были проверенные легионеры, с которыми он неоднократно побеждал врагов. И, конечно же, легкомысленная молодость опьянялась блестящими перспективами, кружащими голову. Игнорируя угрозы Констанция, вернее, посчитав их неубедительными, он уже составил план военных действий. В первую очередь, цезарь обезопасил свой тыл, внезапно напав на франков и победив их без большого труда[199]. Затем Юлиан начал подготовку к походу против Констанция.

В это же время император спешно отправился в поход на персов. Призвав на помощь Армянского царя Арсака, Констанций двинулся с войском к захваченному противником городу Безабде, который Шапур своевременно укрепил и снабдил сильным гарнизоном. Несколько раз римляне штурмовали крепость, персы несли колоссальные потери, но, к несчастью, осень внесла свои коррективы. Ввиду наступающей непогоды Констанций был вынужден снять осаду и вернуться в Антиохию на зимовку[200]. Здесь он женился на Фаустине, поскольку его любимая жена Евсевия незадолго перед этим умерла.

Во время выпавшего перемирия обе стороны — Юлиан и Констанций — накапливали силы, увы, далеко не равные. Констанций не мог игнорировать персидскую угрозу, но одновременно с этим очень опасался Юлиана, мощь которого росла. Направив к персам посольство с предложением перемирия, заручившись помощью Армянских и Иверийских царей, император рассчитывал совершить поход через Иллирик в Италию и захватить там Юлиана. Но сообщение о концентрации персидской армии у берегов Тигра помешало реализовать эту смелую стратегию. Царь немедленно стянул все лучшие силы на Восток и направился к Эдессе. В результате все приграничные с западными провинциями территории оказались беззащитными перед Юлианом, и новоявленный август не замедлил воспользоваться выгодами своего положения. Он перешёл с войском Истру и начал быстро занимать города, ещё вчера находившиеся под властью Констанция. Нельзя, однако, сказать, что все крепости и воинские части легко соглашались принять власть молодого василевса. Например, два легиона из армии Констанция, которые Юлиан отправил на Запад для защиты от варваров, взбунтовались и уговаривали народ сохранять верность Констанцию[201].

Ещё ничего не было ясно окончательно: войска, расквартированные на Востоке, перед которыми в Эдессе выступил император, горячо поддержали Констанция и признали его исключительные права на трон. Св. Григорий Богослов напрямую утверждал, что если бы кончина царя не предшествовала нашествию Юлиана, он нашёл бы свою погибель, вторгшись в римские земли[202]. Многие города также подтвердили свою верность законному государю. Примечательное событие случилось в самом Риме. Когда Юлиан, рассчитывавший заручиться поддержкой сената, направил ему письмо, в котором всячески поносил Констанция, высшая знать Империи проявила своё благородство и верность клятве общим возгласом: «Auctori tuo reverentiam rogamus» («Предлагаем с уважением говорить о своём благодетеле!») [203].

Император начал спешно наступать на Антиохию навстречу Юлиану, но 13 ноября (по другим данным, 3 ноября или даже 5 октября) 361 г. скончался от внезапно настигшей его лихорадки на 45-м году жизни в Мопсункренах, в Килликии. По свидетельству историка Марцеллина (IV в.), находясь в твёрдой памяти, император перед тем, как испустить дух, назначил Юлиана своим преемником[204].

Конечно, много оснований для того, чтобы считать это известие явной выдумкой, — видимо, служивший непосредственно у Юлиана Марцеллин стал невольной жертвой уловки императора, имевшей целью облагородить и легализовать свой приход к власти. И, не желая критически оценить эти слухи, историк просто переписал их в своём труде. Впрочем, возможно и иное — всегда ставивший благо государство на первое место, Констанций действительно мог в последние часы земной жизни сделать последний подвиг для своего отечества — признать власть Юлиана и положить конец начинающейся гражданской войне. Незадолго перед смертью, по примеру своего великого отца, он был крещён епископом Антиохии, ставленником евсевиан[205].

Набальзамированный труп императора положили в гроб, и будущий василевс Иовиан сопровождал его до самого Константинополя, где Констанция похоронили в храме Святых Апостолов рядом с отцом и братьями. По словам современников, народ толпами приветствовал труп почившего царя, отдавая ему последние почести. А войско, уже признавшее власть нового царя, скорбя и сожалея о любимом императоре, потребовало от Юлиана отдать ему последние почести и оказать последнее поклонение. Сняв с главы диадему, василевс был вынужден при всей своей неохоте сопроводить тело в храм Святых Апостолов, где уже покоились благочестивые предшественники Констанция — по словам св. Григория Богослова, «священный род, удостоившийся почти равной чести с апостолами»[206].

Таковы краткие вехи жизненного пути детей св. Константина. Но их значение для судеб Римской империи и мира далеко не исчерпывается только государственными делами и военными подвигами. И Константин, и Констант, и особенно Констанций главным образом знамениты в связи с тринитарными спорами, захлестнувшими Церковь ещё во времена жизни их отца и особенно жаркими в годы единоличного правления императора Констанция.

Принятый в 325 г. в Никее термин «омоусиос» («Единосущный») вызвал настоящую бурю на Востоке, который в целом не понял его и не принял. Может показаться странным, но авторитет Никейского Собора на Востоке держался в то время почти исключительно за счёт личности равноапостольного императора, а его решения отнюдь не были реципированы всеми церквами. Сам св. Константин Великий был в большей степени озабочен внешним единством Церкви, чем богословским пониманием «Единосущия». Да и вряд ли он смог бы что-нибудь сделать большее — Церковь должна была сама выстрадать верное богословское понимание Личности Христа. А в те годы Восток начал погружаться во мрак расколов, вызванных богословскими поисками и нередко обрамлявшими их политическими интригами.

После своего поражения на Вселенском Соборе вожди умеренных ариан — епископы Евсевий Кесарийский и Феогност постарались восстановить своё положение при дворе равноапостольного царя. Видимая покорность, обнаруженная ими в ссылке, и раскаяние пред лицом василевса глубоко тронули св. Константина, по своему благородству нередко излишне доверчивого к людям. По словам древних историков, они имели величайшую силу и дерзновение перед императором, уважавшим их как людей, очень непростым путём обратившихся от неправославия к Православию[207]. Но в данном случае царь был обманут. Не покорность его державной воле, не послушание великому Собору и искреннее принятие Символа Веры, а месть за свои унижения и падения таили в своей душе придворные архипастыри.

По-своему Евсевий и Феогност действовали из самых лучших побуждений, глубоко уверенные в своей богословской правоте. Но для победы собственной партии они применили весь арсенал недостойных и даже мерзких способов, не гнушаясь ничем. Будучи епископами, они, не задумываясь, меняли политические пристрастия, если того, как они считали, требовали обстоятельства времени и благо Церкви. В нарушение традиций, Евсевий Кесарийский не раз к своей выгоде перемещался с кафедры на кафедру, максимально используя близость к царям и своё положение при дворе. Вначале из Кесарии он перебрался в Никомидию, затем, незадолго перед смертью, в Константинополь.

После возвращения былого влияния Евсевий сплотил вокруг себя крепкую группу последователей, «евсевиан». Они не были ортодоксальными арианами, и их объединяло не столько учение Ария, сколько неприятие Никейского Символа. Вскоре к евсевианам примкнула большая группа других восточных епископов, которые не понимали Символ, считали его подозрительным и вообще мало соответствующим тому учению, которое они получили от первых Отцов Церкви[208]. Для них наиболее приемлемым результатом догматических споров было восстановление доникейского богословия. На всех последующих соборах евсевиане будут играть первую роль, пользуясь поддержкой этой большой группы антиникейцев, в своём консерватизме не желавших менять что-либо из дошедших до них из древности богословских понятий.

Святой Константин считал Собор лучшим делом своей жизни, и поэтому открыто выступать при нём против Символа было совершенно невозможно. Не имея возможности разгромить своих оппонентов на богословском поприще, Евсевий и иже с ним исподволь поставили своей целью дискредитировать идеологов Никеи. Евсевиане активно подключили к нейтрализации никейцев дворцовые круги, где их возможности были очень широки, и тайно запустили двигатель гигантской политической интриги. Первым пал св. Евстафий, епископ Антиохийский, которого на Соборе в Антиохии ложно обвинили в ереси савеллианства. Поскольку же данное обвинение было совершенно нелепо и едва ли могло произвести должное впечатление на царя, евсевиане попутно выдумали, будто бы тот грубо оскорбил мать св. Константина, назвав её наложницей (конкубиной), а не женой Констанция Хлора. Это являлось прямым оскорблением царского достоинства, и василевс уже не мог пройти мимо данного эпизода. Святому Константину представили необходимые «доказательства», царь поверил клевете, и св. Евстафий был сослан в Иллирию[209].

Второй жертвой стал Маркелл, епископ Анкирский. Обладая недюжинным и самостоятельным умом, Маркелл взялся за решение всех современных ему богословских вопросов. Он искренне принял Никейский Символ, так как тот не противоречил его собственным убеждениям, но, отстаивая чистоту Православия, по горячности допускал такие догматические вольности, что на Востоке его открыто упрекали в савеллианстве[210]. Не особенно задумываясь над последствиями своих слов, Маркелл довёл дело до того, что, наконец, восточные архиереи признали его ересиархом и лишили епископской кафедры. Позднее, уже на Втором Вселенском Соборе, его учение было анафематствовано Церковью, что свидетельствует о наличии заблуждений и ошибок у всех сторон этого спора.

К сожалению, и никейцы не смогли объективно оценить создавшееся положение — враги Маркелла виделись им их собственными врагами, а он — невинным страдальцем за веру. Частично они были правы, но их требования вернуть Маркеллу кафедру оказались для консервативного Востока серьёзным соблазном. Отныне все, кто поддерживал Маркелла, стали для антиникейцев еретиками. Маркелл направился за правдой в Рим и был ласково встречен папой, который на своём Соборе оправдал его, потребовав от восточных архипастырей отменить неправомерные, по мнению понтифика, приговоры. Конечно, это ещё более раскалило страсти и разъединило стороны.

Наконец, третьим и наиболее серьёзным противником для евсевиан стал св. Афанасий Великий. Устранить св. Афанасия с Александрийской кафедры, лишить его поддержки египетских епископов, унизить в глазах царя было основной задачей Евсевия. Через некоторое время она оказалась выполненной — вследствие упорных наговоров царю св. Афанасий казался единственной персоной, из-за которой стал невозможным мир в Церкви. По приказу святого императора св. Афанасий был сослан, а его кафедру занял ставленник Евсевия.

С большим трудом, используя все допустимые и недопустимые в борьбе способы, Евсевий добился своей цели и, наконец, смог вздохнуть с облегчением — все наиболее последовательные и сознательные защитники Никеи были лишены своих кафедр, сосланы или анафематствованы. Политически он одержал полную победу. А после смерти св. Константина Евсевий предвкушал сладость победы уже и на богословском поприще. Заметим, что успехи евсевиан пришлись на время повсеместного возвращения ранее сосланных последователей Ария из ссылок, и новый епископ Константинополя мог с полным правом считать, что вскоре все епархии Востока будут заняты его ставленниками. В этом случае, по его мнению, никейские «новшества» будут окончательно забыты, и мир воцарится в Церкви. По-видимому, сам Евсевий очень хотел выступить в качестве того мессии, который останется в памяти всех как спаситель истинного Православия.

Но тут на его пути неожиданно встали августы Константин и Констант, искренние сторонники Никеи и покровители св. Афанасия. И уже вскоре диспозиция меняется кардинально: никейцев повсеместно амнистировали и возвращали на ранее занимаемые ими кафедры. Возможно, решаясь вернуть обе партии в первоначальное положение, императоры надеялись на их мирное сосуществование, но это была иллюзия. Возвращаясь на свои кафедры, некоторые ссыльные епископы — никейцы, непримиримые в своем ригоризме, ранее оболганные сторонниками Евсевия, разрушали алтари, освящённые арианами, и бросали собакам гостии (!). Смута, как это обыкновенно бывает, сопровождалась убийствами и пожарами со стороны рядовых верующих[211].

Кроме того, помимо догматических разногласий, остро встал вопрос о каноничности занятия кафедр теми и другими епископами. Лишившиеся кафедр архиереи (и ранее, и после восстановления в правах своих предшественников) требовали созыва Соборов для определения своей судьбы и защиты собственного доброго имени и епископского статуса. Те, кто занял после них вакантные кафедры, также не желали уступать их возвратившимся архипастырям. Один Поместный Собор сталкивался с другим, обиженные лица апеллировали к императорам, а в некоторых случаях и к папе, как главе одной из самых авторитетных кафедр. Это тем более казалось естественным, что среди этих беспорядков только Запад во главе с Римским епископом хранил спокойствие и твёрдо стоял на никейских позициях.

Так, изгнанный со своей кафедры после смерти равноапостольного Константина, св. Афанасий Великий прибыл в Рим к папе Юлию I (337–352), созвавшему Собор для рассмотрения апелляции Святителя. Апостолик хотел выглядеть истинным судьей, и потому на Собор были приглашены евсевиане, но те отказались от участия и, более того, даже задержали папских легатов. «Восточные» срочно составили собственный «соборик» в Антиохии, на котором подготовили ответ на папское послание. Сам факт того, что папа удовлетворил ходатайство св. Афанасия о пересмотре его дела, писали они, уже предвосхищал результат суда. Юлия обвиняли в том, что он вносит раскол в Церковь, и поставили его перед выбором: «Вступай в общение или с нами, или с Афанасием и Маркеллом»[212]. Папа мешкал, не спеша с ответными шагами, — в это время как раз решался вопрос о том, кому (Констанцию или Константу) отойдут итальянские владения. Уже тогда было понятно, что Констанций не осмелится идти против мнения покойного отца и вряд ли будет мирволить св. Афанасию. После того, как по смерти старшего брата Запад принял под свою власть Констант, папа, наконец, решился.

Поздней осенью или зимой 340 г. он открыл в Риме Собор из 50 епископов, включая св. Афанасия и других архипастырей, изгнанных из Фракии, Сирии, Малой Азии и Палестины. Святителю не составило большого труда оправдаться в возводимых на него обвинениях (хотя бы и заочных), поскольку никто из присутствовавших и не скрывал своего сочувствия ему. Всё на Соборе дышало духом Никеи, сами заседания происходили в храме, настоятелем которого являлся пресвитер Вит (Витон) — папский легат в Никее. Тут же присутствовал второй легат на Никейском Соборе пресвитер Викентий.

По окончании Собора папа Юлий направил евсевианам ответное письмо на их антиохийское послание. В нём понтифик не признавал никакой вины за собой по поводу самостоятельного созыва Собора, поскольку, во-первых, писал он, об этом его просили сами «восточные» делегаты; во-вторых, в связи с тем, что к нему поступили многочисленные жалобы от епископов, считавших себя незаконно отлученными от кафедр. На заявление евсевиан, будто пересмотр соборных решений других церквей Римом — дело неслыханное, Юлий напомнил, как Тирский собор 335 г. ввёл в церковное общение лишённого иерейского сана Ария. Почему Рим не вправе принять на себя аналогичные полномочия, если Восток считал такие апелляции возможными? Наконец, Юлий напрямую указал, что нападки «восточных» на св. Афанасия имеют, по его мнению, своей целью обелить ариан[213].

Это был неприятный и «зажигательный» ответ — едва ли на Востоке оставалось много епископов, открыто и сознательно разделявших учение Ария, и им было очень неприятно, что в Риме их отождествляют с уже проклятыми Церковью еретиками. Более того, жёсткая позиция Запада заставила евсевиан пойти на некоторые уступки и попытаться опять же соборно найти некоторое компромиссное решение по вопросам вероисповедания. Поскольку Антиохия уже давно считалась ставкой императора Констанция, сюда систематически, начиная с 339 г., съезжались группы архиереев со всего Востока для обсуждения злободневных тем. Евсевианам очень хотелось заполучить Констанция на свой Собор, наглядно продемонстрировав Риму, что на их стороне находится сын св. Константина, как и на стороне папы другой его сын — Констант. Очевидно, наличие в своих рядах такого союзника, как император, много добавляло уверенности сторонам. Поводом для приглашения Констанция в Антиохию было завершение постройки и освящение главного храма города, начатого ещё при жизни его отца.

Летом 341 г., когда сам царь пожаловал в Антиохию, Собор получился наиболее представительным — сюда съехалось 97 епископов. Восточный император так же, как и его младший брат Констант, царствующий на Западе, не хотел раскола и желал восстановить церковный мир. Поэтому Констанций и Евсевий договорились заранее, что целью заседаний является не фронда с «западными», а тщательное изложение своей догматической позиции. «Восточные» рассчитывали если и не переубедить Запад в «ошибочности» его оценки Никейского Символа, то, по крайней мере, прекратить обвинения в свой адрес в арианстве, для подавляющего большинства отцов Собора уже пережитом и невостребованном. С именем Антиохийского собора 341 г. связана серия из пяти догматических формул, противопоставленных Востоком Западу, и канонов, впоследствии реципированных Церковью. Ошибочно называть этот Собор арианским или схизматическим — напротив, некоторые Римские папы называли его «Собором святых», да и сам папа Юлий в своём письме к собравшимся епископам обращается к ним как сослуживцам, именует их «возлюбленными братьями», приглашает к себе на Собор в качестве равноправных членов. Отметим также, что среди участников Собора были такие столпы Православия, как св. Иаков Низибийский, Павел Неокесарийский, Дианий Кесарийский и другие[214]. В целом, Антиохийский собор многое сделал для того, чтобы выразить невнятное для Востока «омоусиос» в осторожных и менее категоричных терминах восточной традиции[215].

Основной из пяти формул являлась вторая, в которой Сын признаётся «неотличимым образом сущности Отца», то есть тем же «Единосущным», хотя и в других выражениях[216]. Эта формула была отправлена Констанцием Константу в Галлию, где тот в это время вёл войну с франками[217]. К сожалению, в отношении св. Афанасия Собор был непреклонен — его опять низложили (вернее, подтвердили прежние приговоры), а на Александрийскую кафедру поставили епископа Григория Капподакийца. Однако — важная деталь — св. Афанасий был осужден не за неправославие в евсевианском его понимании, а за нарушения канонической дисциплины, которые, по мнению отцов Собора, имели место при первоначальном поставлении его на Александрийскую кафедру.

Ситуация в церковном мире сложилась удивительная. Ортодоксальное арианство уже утратило свою актуальность, и в значительной степени страсти сторон разжигали некоторые не вполне удачные ригоризмы со стороны церковных партий как на Западе, так и на Востоке. Для Востока это был период «чревоношения православной троической доктрины», для Запада — увлечения и самолюбования своим твёрдым следованием Никеи[218].

В отличие от «западных», антиникейская партия была далеко не однородной — Символ Веры расколол Церковь на несколько партий, число которых варьировалось в разные периоды времени. Первой была партия никейцев во главе со св. Афанасием и Римским папой Юлием. Влиятельная на Западе, она имела некоторое число сторонников на Востоке, особенно в Египте, где у св. Афанасия были крепкие позиции и друзья. Вторая партия состояла из консервативных восточных епископов, коих смущал термин «Единосущный», употребления которого, по их мнению, следовало избегать. Таковых архиереев, не принявших Никеи, но и не желавших предлагать что-либо в качестве альтернативной замены Символа, на Востоке было большинство. Для соединения с ними и — одновременно — для того, чтобы откреститься от упрёков в арианстве, евсевиане прибегли к довольно удачной богословской уловке, заменив никейский термин «Единосущный» термином «подобносущий», за что получили название омиусиане. Они признавали практически все тезисы никейцев, единственно не соглашаясь с отождествлением сущности Отца и Сына. Среди них было много знаменитых богословов и столпов веры, о которых сам св. Афанасий говорил как о своих собратьях. К этой партии, которую вскоре возглавили епископы Василий Анкирский и Георгий Лаодикийский, вскоре принадлежало уже подавляющее большинство «восточных».

Наконец, третьей крупной партией были так называемые аномиане во главе с Аэцием, упорно и категорично отрицавшим какое-либо тождество Сына и Отца и утверждавшим, что Они во всем не подобны Друг Другу. Намного опережая своё время и задолго до некоторых вождей протестантизма, Аэций открыто отрицал церковные таинства и вообще высмеивал всё то, что хоть отдалённо походило на аскетизм[219]. Существовала еще одна «полупартия» во главе с епископами Акакием Кесарийским (вождём будущей партии омиев, или акакиан) и Валентом, склоняющимися к ортодоксальному арианству. Близкие по своим воззрениям к Аэцию, они легко отказывались от него, когда того требовали, по их мнению, обстоятельства времени и места, и вновь возвращались к своим союзникам, если ничто им не угрожало. К сожалению, личное влияние Валента и Акакия на императора Констанция имело тяжелые последствия для судьбы богословского спора[220].

Между тем, при всех внешних предпосылках для компромиссного церковного мира, его достижение казалось мало вероятным. Ожесточившись в долгих диспутах и взаимных проклятиях, главы противоборствующих партий искали непременно вселенского признания только своей формулировки в жёсткой авторской редакции, игнорируя любые попытки для примирения. Споры противников привели к тому, что многие миряне, по словам современников, удерживались от Святого Крещения, видя такие жестокие нестроения в Церкви[221].

В этом отношении св. Афанасий Великий являлся своеобразным заложником ситуации. Если «восточные» терялись в предположениях, каким образом обвинить «западных», не раздражая богословскими тонкостями и своей догматической категоричностью императора, то легко было указать на св. Афанасия как лицо, отверженное Востоком, но принятое Западом. Для них это был, так сказать, классический пример игнорирования Римом соборной формы, так любимой и равноапостольным Константином и Констанцием. Поэтому всё, что говорил о вере св. Афанасий, уже изначально не принималось при дворе и среди восточных архиереев, как слова еретика и даже ересиарха. Напротив, понтифик автоматически отрицал восточные решения и догматику, поскольку их авторы посягали на имя и статус св. Афанасия, правоту которого подтвердил сам понтифик и Римский собор.

Это была настоящая богословская «каша», где всё переплеталось в нюансах и взаимном подозрении, помноженном на искреннюю ревность за чистоту Православия. «Вся Церковь, — писал известный историк, — за исключением великих мужей в обществе православных и глав арианства, всё прочее представляло подвижный, текучий элемент. Партии сближались, разъединялись, опять образовывались новые. Всё представляло какой-то бурно стремящийся поток. Взгляды партий на своих друзей и недругов не были устойчивы. Кто считался другом своим для одних в известной партии, тот же считался недругом, волком, у других в той же партии»[222].

Положение обоих императоров в отношении к церковному спору глубоко различалось: если Констант на Западе имел стабильную поддержку Рима и практически всех «западных» епископов, то Констанций видел лишь множество активно и непримиримо борющихся между собой партий, нарушавших и церковный, и гражданский мир на Востоке. Над ними возвышалась фигура св. Афанасия — казалось, убери его, и партии непременно помирятся между собой и обретут столь желанное единоверие, но это было не так-то просто. Святитель скрывался от шпионов Констанция и Евсевия, а его имя гонителя за веру сохраняло за ним высочайший авторитет.

В условиях военного времени, когда войны с персами и варварами постоянно занимали царя, ситуация в Церкви оставляла мало шансов на оптимизм. Но и в таких нелёгких для себя условиях Констанций первоначально удерживался от административного вмешательства в богословский спор. Всё же в некоторый момент обстоятельства заставили действовать его гораздо жёстче и решительнее.

После смерти Евсевия Кесарийского, занимавшего Константинопольскую кафедру с 339 по 341 г., архиепископом новой столицы вновь стал твёрдый никеец св. Павел I (337–339, 341–342, 346–350), первый раз взошедший на кафедру в 337 г. и изгнанный в 339 г., так как на одном из Соборов каноничность его избрания на кафедру была поставлена под сомнение. Сторонники и противники нового патриарха устроили настоящее побоище, жертвами которого стали многие верующие. Узнав об этом, император Констанций, находившийся на тот момент в Антиохии, послал Гермогена, своего чиновника во Фракии, в Константинополь для умиротворения города и изгнания св. Павла. Но по прибытии царского вельможи в столицу там разразился настоящий мятеж, Гермоген погиб, а его труп толпа волокла по улицам. Это был прямой вызов василевсу, и он принял его.

Само известие о приближении Констанция к городу повергло население в ужас. Плача и стеная, жители города встретили своего царя, вымаливая прощение. Вопреки паническим предположениям, царь простил мятежников, назначив единственное наказание в виде уменьшения хлебного довольствия Константинополя; но ни один волос не упал с головы бунтовщиков. Впрочем, для разрешения сложившейся ситуации царь всё же велел вновь отстранить от кафедры св. Павла, направив его в Сингару Месопотамскую, оттуда в Емезу и, наконец, в Кукуз, то есть фактически сослав.

Водворив тишину в Константинополе, император вернулся в Антиохию для организации похода на персов. Там в марте 342 г. его застало прошение Константа о восстановлении на кафедрах св. Афанасия и св. Павла, но Констанций не осмелился отменить решения соборов, признавших неканоничным их назначение епископами Александрии и Константинополя. Тогда совместно с Римским папой Юлием и св. Осием Кордубским младший царственный брат просил Констанция созвать в Сердике (или Сардике, ныне Софии) новое вселенское собрание епископов. Там в 343 г. (по некоторым оценкам, в 342 г.) и произошёл этот знаменательный Собор, не только не обеспечивший церковный мир, но и положивший начало ещё более глубокого раскола[223].

После череды разрозненных, «односторонних» соборов Сардикский мог с полным правом претендовать на роль вселенского. По мнению царей, он должен был выступить арбитром над Тирским, Римским и Антиохийским соборами. Сюда съехалось более 170 епископов, 90 из которых были «западными» и твёрдо придерживались «Единосущия». Однако 80 архипастырей приехало с Востока, и они стояли на признании единственно верной второй антиохийской формулы. Объективно, догматические разногласия между епископами не являлись непреодолимыми, но, к сожалению, мирному разрешению ситуации очень помешали излишние амбиции Рима и некоторых «западных» епископов.

Поскольку отцы Антиохийского собора 341 г. прямо не нападали на Никейский Символ, перед началом Сардикского собора Запад наполнился слухами, будто «восточные меняют веру», то есть отказываются от своей проарианской, как казалось «западным», позиции. Но, как уже говорилось, антиохийские отцы не были арианами и демонстрировали лишь свою озабоченность (хотя и ошибочную) тем, что в Никее было введено новшество, по их мнению, в пику церковному Преданию, грубо нарушающее его цельность. Они не собирались оправдываться в собственной вере и ждали объективного и равного рассмотрения взволновавшего их «Единосущия»[224]. Сказать, что они меняют веру, значит — было глубоко оскорбить их, нанести незабываемую обиду.

Возможно, сам того не желая, Рим пошёл именно этим пагубным путём. Поскольку Римский собор 340 г. в глазах Запада и самого понтифика существенно возвысил Римского папу, у Юлия, видимо, сложилось превратное впечатление, будто организуемый Собор должен лишь констатировать факт соглашения с его определениями. Рим принимал «восточных» собратьев, но с ощущением судьи, вынесшего оправдательный приговор подсудимому, или амнистировавшего его. Ни о каком перерешении дел ранее сосланных св. Афанасия и остальных епископов Юлий не хотел и слышать. Он упорно воображал, будто все «восточные» архиереи, явившиеся на Собор, суть «Евсеевы приверженцы» (хотя самого Евсевия к тому времени уже не было в живых), и что они отданы на суд «западным»[225]. Некорректность была продемонстрирована уже на первых заседаниях. В частности, без всякого согласования с «восточными», «западные» включили в качестве равноправных участников св. Афанасия и Маркелла, «забыв», что для «восточных» св. Афанасий не являлся епископом, а Маркелл был анафематствован.

Конечно, это кардинально меняло идеологию Собора. Если «восточные» епископы были приглашены для того, чтобы выработать некую «соборную конституцию», то первейшей задачей являлась вселенская ревизия спорных дел, к которым относились дела св. Афанасия Великого и Маркелла. Поэтому, хотя бы ради проформы, оба упомянутых лица не должны были появляться на заседаниях вплоть до их оправдания. Не так считали «западные». Они полагали возможным (поскольку такой прецедент уже был создан в Никее) ревизовать решение любого частного собора — в принципе мысль верная, но «почему-то» направленная односторонне только против «восточных». Те были глубоко разочарованы тем, что уже изначально св. Осий Кордубский и Протоген Сардикский захватили ведение Собора в свои руки, считая себя совместно с «западными» епископами неким уполномоченным вселенским непогрешимым разумом[226].

Следовательно, делали вывод епископы с Востока, дело заключалось уже не в существе догматического спора, а в том, кто первым встанет у руля соборной власти. Почему её узурпировали «западные»? На этот естественный вопрос никакого ответа у Рима не нашлось. Но «восточные» в таком случае так же могли при желании сказать, что если бы Собор возглавил кто-то из их среды, то они были бы вправе переоценить результаты Римского собора. Если Восток беспрекословно принял решения «западных» Соборов об анафематствовании Новата, Савелия и Валентина, то почему решения «восточных» соборов отвергаются столь бесцеремонно? Таким образом, как они справедливо считали, грубо и цинично был нарушен принцип равенства епископов.

Ощутив на себе жёсткую римскую авторитарность, столь непривычную (пока ещё) для Востока, епископы из провинций, находившихся под властью Констанция, удалились в полном составе в расположенный неподалеку город Филиппополь, где организовали свой собственный Собор, на котором низложили девять лиц с римской стороны, включая папу Юлия, «родоначальника всякого зла». Они обратились с посланием ко всей Церкви, мотивируя своё решение тем, что папа Юлий «первый, вопреки церковным правилам, отверз двери общения осужденным и преступным и имел дерзость поддерживать Афанасия». Самого св. Афанасия «восточные» опять осудили, но и на этот раз не за веру, а за те жестокости, которые, по их мнению, якобы имели место при водворении им своей власти в Египте. Понятно, что теперь для Востока св. Афанасий стал настоящим камнем преткновения — любое его оправдание помимо них выглядело бы прямым умалением их епископского сана и статуса соборов, осудивших его.

Наконец, для доказательства своей православности «филиппопольцы» сочли нужным опубликовать 4-ю Антиохийскую формулу в пику тому оросу, который был принят «западными» в Сардике. К сожалению, обе богословские новации оказались по своему содержанию крайне неудачными. В частности, 4-я формула гораздо в меньшей степени соотносилась с Никейским Символом Веры, чем 2-я Антиохийская[227].

Оставшись одни, отцы Сардикского собора самостоятельно пересмотрели дела осужденных на Востоке епископов, всех оправдали и вдобавок осудили девять «восточных» архиереев, включая Стефана Антиохийского, Акакия Кесарийского, Георгия Лаодикийского, Валента Мурсийского и других вождей противных партий. Очевидно, что Георгий Лаодикийский объективно никак не мог быть отнесён к врагам никейцев и пал жертвой взаимных амбиций и недоразумений.

В ходе обсуждения вопроса о вере св. Афанасий Великий безрезультатно пытался убедить остальных участников Сардикского собора не делать никаких новых вероопределений. Но недалекие «западные» архиереи не послушались его. Им казалось, что Никейский символ потому не принимается повсеместно, что слишком краток, и что первым рецептом в этом отношении является новое, расширительное толкование Символа Веры. К сожалению, лекарство оказалось горше болезни. Новый орос, как отмечалось выше, составленный чуть ли не в пику «восточным», был столь нелеп и беспомощен с богословской точки зрения, что только подкреплял «восточных» в их самых худших подозрениях о маркеллианстве (и, следовательно, савеллианстве) Рима. Сардикское определение было столь же далеко от Никейской буквы и духа, как и 4-я Антиохийская формула[228]. Стороны вновь зашли в тупик, раскол принял уже зловещие, совершенно непримиримые черты.

В довершение всех бед «западные» инициировали принятие на Соборе нескольких канонов, начисто перечеркнувших надежды «восточных» на равное рассмотрение спорных вопросов в будущем. В частности, 3-й канон Сардикского собора гласит, что любой смещённый со своего престола епископ, считающий своё низвержение из сана несправедливым, вправе апеллировать из уважения к памяти апостола Петра к Римскому папе Юлию, а тот вправе либо ратифицировать приговор, либо собрать новый собор для решения этого вопроса. Конечно, это — прямое указание на опротестование св. Афанасием Великим у папы решений Тирского и Антиохийского соборов и попытка придать этому прецеденту значение вселенского и общеобязательного правила.

В 4-м каноне говорится: «Если какой-либо епископ будет низложен судом находящихся в соседстве епископов (вновь откровенный намёк на дело св. Афанасия. — А.В.) и объявит, что он предоставляет себе право оправдания, то на его кафедру не определять другого прежде, чем Римский епископ рассмотрит дело и произнесёт о нём своё определение». Очевидно, что это правило также целиком и полностью было обусловлено желанием обеспечить права св. Афанасия Великого на Александрийскую кафедру. Но и оно, возведённое из рядового прецедента в общую норму, перекраивало все представления современников о строении Церкви и равенстве епископов.

Помимо этого, согласно 5-му канону, вакантный епископский пост не мог быть занят без согласования с Римом, а папа в случае апелляции к нему вправе возобновить разбирательство с участием епископов ближайших провинций или прислать своих делегатов с полномочиями рассматривать этот вопрос с участием соседних архипастырей. Понятно, что столь новационные нормы совершенно исключали возможность для всех остальных архипастырей и даже поместных церквей вынести собственное суждение по каким-либо вопросам помимо Рима.

После окончания параллельных Соборов епископы разъехались по своим епархиям, и волна раскола залила провинции Империи. В Андрианополе, куда вернулся солидарный с Римом епископ Лукий, вспыхнул мятеж, и император, дабы прекратить его, казнил десять организаторов, а самого епископа направил в ссылку. Аналогичная картина развернулась и в Анкире. В Антиохию на Пасху прибыли два епископа — Винцент Капуанский и Евфрат Кельнский с просьбой к Констанцию и Антиохийскому архиерею Стефану (341–345) о реабилитации ранее изгнанных епископов. Но Стефан, ненавидевший «западных», решил устроить им коварную и совершенно возмутительную провокацию — скомпрометировать Винцента и Евфрата ссылкой на их постыдную связь с одной подговорённой куртизанкой. К счастью, интрига не удалась, и сам Стефан пал жертвой собственной низости. Поступок Стефана многое изменил в симпатиях Констанция. Возмущённый его действиями, он потребовал лишения интригана священнического сана и на его место назначил епископом Леонтия, который вплоть до своей смерти в 357 г. вёл примиряющую политику.

Констанций приказал прекратить гонения в Александрии на сторонников св. Афанасия Великого и сам обратился с письмом к святителю, приглашая его вернуться на кафедру. Вначале св. Афанасий несколько недоверчиво отнёсся к этому посланию, но, наконец, согласился и прибыл в свой город, где его радостно встретили 21 октября 346 г. верные поклонники. Почти все египетские епископы собрались, чтобы приветствовать его, а некоторые вышли встречать за 100 км от города. Был возвращён из ссылки также Павел Константинопольский и Маркелл Анкирский; правда, последнему не удалось вернуть кафедру из-за народных волнений. Вожди ариан Валент и Урсакий, чувствуя перемену в настроениях императора, поспешили принести раскаяние. На короткое время в Церкви настал «дивный и глубокий мир»[229].

Так, в целом, благодаря усилиям царственных братьев, церковные партии ещё удавалось сдерживать. Ни Констант, ни Констанций не желали гражданской войны, к которой всё шло как следствие положения дел в Церкви, и проявляли готовность идти на взаимный компромисс.

Вслед за этим восточный василевс назначил новый Собор в Антиохии, состоявшийся в 344 г. На нём была составлена очередная формула Символа веры, названная 5-й Антиохийской или «многостраничным изложением». Редакция этого Символа, направленного вроде бы против Сардикского собора, начинается евсевианским исповеданием веры, но выходит за его границы. На упрёки Запада, будто «восточные» учат о трёх отдельных богах, авторы формулы отвечают, что действительно признают Отца, Сына и Святого Духа как трёх самостоятельно существующих Лиц, но не отлучают Сына от Отца. Они исповедуют единое достоинство Бога и объявляют, согласно со св. Афанасием, Сына во всём подобным Отцу[230].

С этим исповеданием «восточные» направили на Запад своих епископов-послов, и те не были отвергнуты. Это было хорошим знаком для начала воссоединения церквей, но, к сожалению, ещё далеко не конечной точкой в затянувшейся вражде. Минуты церковного перемирия сменялись часами откровенного противостояния, на которые остро откликалась государственная политика. Когда в 345 г. Констант и Констанций традиционно «переизбрались» консулами, Констанций не был принят в этом статусе на Западе — очевидно, здесь не обошлось без влияния церковных кругов Рима[231]. Состояние едва удерживаемого мира между Востоком и Западом продолжалось до 350 г., когда Констант погиб вследствие заговора Магненция.

Став единодержавным императором, Констанций вновь попытался наладить отношения двух противоборствующих сторон, но над ним довлели многие обстоятельства. Объективно, он, находясь в состоянии войны с персами, крайне нуждался в мире именно на Востоке. А это было возможно только вследствие церковного мира — епископы к этому времени уже имели большую силу и влияние на гражданские круги в своих епархиях. Субъективно, для него крайне тягостны были воспоминания о том унижении, которое он пережил от «западных» епископов по делам св. Афанасия. Кроме того, императора настолько раздражали бесконечные церковные споры и нестроения, повсеместно сопровождавшиеся мятежами, что он окончательно решил взять ситуацию в свои руки. Конечно, хотелось применить испытанное средство — Вселенский Собор, но он был невозможен в силу крайнего упорства в своем «староникействе» Запада и тех самодарованных прерогатив, которыми папа так оскорбил «восточных» епископов.

Желая максимально быстро примирить противоборствующие партии, царь принял на себя всю полноту власти в части церковного администрирования и даже признал себя «episcopus episcoporum» («епископ епископов»), а свой закон — высшим каноном; другой действенной альтернативы просто не нашлось. Но для мира этого было мало: помимо обеспечения единства церковного управления, царю необходимо было опереться на такую богословскую позицию, которая могла бы максимально удовлетворить все стороны. Первоначально император возлагал надежды на яркое принятое Востоком Антиохийское исповедание, которое его уговорили чуть-чуть «подправить». К несчастью, авторами этих «поправок» стали старые ученики самого Ария — епископы Валент Мурзийский и Урзаций Сингидунский, хитростью снискавшие расположение царя. При их непосредственном участии в 351 г. была составлена 1-я Сирмийская формула, где верх взяли старые арианские воззрения[232]. Но, к сожалению, эти хитрые и опытные интриганы смогли убедить царя, будто именно это данное вероопределение способно снискать расположение всех здравомыслящих епископов. Введённый в заблуждение василевс решил собрать очередной собор, способный придать Сирмийской формуле вселенское значение.

Казалось бы, Валент и Урзаций без труда доведут дело до полной победы. В 352 г. скончался давний покровитель св. Афанасия Римский папа Юлий, а его преемник папа Либерий (352–366), более уступчивый и мягкий по натуре, пытался найти некий компромисс для примирения Востока и Запада. Однако на Соборе 353 г. в Арле попытки добиться повсеместного признания Сирмийской формулы не увенчались успехом. Да, папские легаты сдались под давлением «восточных» и заочно осудили св. Афанасия как политического преступника, якобы участвовавшего в заговоре Магненция (очевидная ложь), но папа Либерий принципиально отказался признать соборное определение.

Но и на этот раз царь остался верен собственным убеждениям. Даже в качестве единовластного главы Церкви Констанций не собирался игнорировать соборную форму обсуждения вероисповедальных вопросов, при условии, конечно, совпадения соборного мнения с его собственным. После получения протеста папы Либерия на решения Арльского собора Констанций предпринял ещё одну попытку примирить Запад и Восток. В 355 г. он назначил большой Собор в Медиолане (Милане), куда съехалось свыше 300 епископов[233]. Констанцию очень хотелось решить два принципиальных вопроса — установить единую формулу Символа и окончательно устранить св. Афанасия со своего пути. Святитель в глазах императора стал уже «притчей во языцех», и он искренне полагал, будто только личность и деятельность этого непримиримого никейца препятствует воссоединению противников. Конечно, уверенность василевса в негативной роли св. Афанасия усиленно поддерживала арианская партия, состоящая при дворе.

Увы, и Медиоланский собор не принёс утешения. Уже его начало сопровождалось скандалами и наглядно продемонстрировало стремление епископа Валента навязать всем присутствовавшим свою волю. Заседания пришлось переносить во дворец императора, где тот тайно присутствовал сам, скрываясь от глаз епископов за занавесом. Когда «западные» епископы в очередной раз попытались отстоять св. Афанасия, царь вышел из тайной комнаты и заявил: «Я сам обвиняю Афанасия. Ради меня вы должны верить Валенту». Собор покорился и подписал приговор св. Афанасию. Папе Либерию был направлен ультиматум и дано 3 дня на размышление; понтифик не выдержал и также подписал соборный орос. Этот период времени отличался от всех предыдущих особым накалом страстей и жестокостью по отношению ко всем, кто не был согласен с позицией императора и противился Валенту. Таким образом, благодаря принятым мерам внешне единство Церкви было восстановлено, Валент и Урзаций торжествовали, но это было ликование на час.

Как уже указывалось, «восточная» партия была далеко не однородна. Когда после 356 г. Валент попытался царским декретом установить новое вероопределение, его содержание испугало даже крайних «омиусиан» — настолько веяло от него духом Ария. В результате «восточная» партия стала быстро распадаться на различные группировки[234].

Последней каплей для наиболее упорствующих антиникейцев стало вероопределение откровенных ариан Евдоксия Германикийского и Аэция, поставленных в 357 г. в епископы усилиями арианской партии при дворе императора. Эти два мужа без всякого стеснения надсмехались над Сыном, кощунственно вышучивая Его божество. Совместно с крайними арианами они в 358 г. собрали очередной Собор в Антиохии, где провозгласили свою формулу вероисповедания, в которой Сыну вообще не оказалось места[235].

Немедленно епископ Лаодикийский Георгий обратился с окружным посланием ко всем церквам, призывая их спасти Православие от безбожников. Его горячо поддержал Василий, епископ Анкирский. Используя удачный повод — освящение нового храма в Анкире, Василий созвал 12 апреля 358 г. Собор из 12 епископов, где была предложена совершенно новая формула, в которой Сын признавался подобным Отцу по сущности — это был конец неопределённости и начало догматического уточнения «Единосущности»[236].

Анкирский собор представляет собой результат победы лучшей части епископата для признания Никейского Символа. Самим фактом своего появления новое определение «подобный Отцу» уничтожило целый ряд недоразумений, мешавших Востоку принять орос Никейского Вселенского Собора. Анкирские отцы напрочь уничтожили подозрения о введении в Никее термина, не содержащегося в Писании и незнакомого народу[237].

Собор направил своих посланцев к императору, который с радостью принял его орос. Желая завершить излишне затянувшийся спор, раздирающий Церковь, Констанций предложил новое вероопределение на «епископский плебисцит» и даже отозвал своё согласие на назначение Евдоксия на Антиохийскую кафедру. Составлена была новая формула, в основе которой лежало Антиохийское определение 341 г. с дополнением «подобный по сущности», и царь потребовал от епископата либо подписать данную редакцию, либо удалиться с кафедр. Папа Либерий и св. Осия Кордуский подписались под ним, а более 70 упорствующих арианских епископов император сослал. Начались жалобы другой стороны на самоуправство новых фаворитов, и императору ничего не оставалось делать, как созывать новый Вселенский Собор в 359 г. в Никомедии.

Только император издал указ на этот счёт, как в Никомедии произошло очень мощное землетрясение. По свидетельству современников, разрушение было страшным, погиб почти весь город. После ударов стихии некоторые граждане и дома ещё имели шанс уцелеть, но огонь, свирепствовавший повсюду в течение 5 дней, истребил всё, что могло гореть. Языческие жрецы тут же использовали этот повод для того, чтобы упрекнуть христиан в незаконном служении новому Богу взамен «старых», отеческих[238].

Начались поиски нового места для съезда епископов; предложили созвать Собор в Никее, но упорствующие ариане не желали даже слышать столь неприятное для них слово. И тут у кого-то возникла новая и совершенно безумная идея созвать «западных» и «восточных» епископов на один Собор, но так, чтобы они заседали раздельно. К несчастью, император поддержал её, теша себя надеждой на то, что таким способом легче будет достигнуть согласия. Восток направил своих представителей в Селевкию Исаврийскую, а Запад — в Ариминиум (современный город Римини в Италии).

Царю уже надоело ждать, когда два лагеря сформулируют что-либо приемлемое для Церкви, поэтому он согласился с предложением заранее подготовить им некое новое определение. Таковым стала разработанная Марком Аретузским так называемая 4-я Сирмийская формула (или «датированная вера»), утверждённая 22 мая 359 г. императором и отправленная в Ариминиум, где уже собралось около 400 епископов. Отдельные претензии «западных» по редакции определения ещё можно было бы смягчить, но в дело вновь вмешались епископы Урзаций и Валент, доведшие спор до очередной крайности. Насильно заставив часть «западных» епископов подписаться под некоторыми сомнительными терминами, а других — обманув, вожди ариан «свернули» Собор; архиереи разъехались по домам[239].

Интриганам очень способствовало то обстоятельство, что, во-первых, император уехал на Дунай для привлечения готов в качестве союзников для войны с персами; а, во-вторых, подавляющее большинство епископов, не желая зависеть от местных властей, отказались от казённого содержания. Время шло, находившийся за сотни вёрст от места проведения Собора и ничего не ведавший об условиях содержания его участников, царь не разрешал архипастырям покидать Аринимиум, а голод и отсутствие каких-либо средств делали своё дело. Вконец обессиленные епископы подписали подготовленный Урзацием и Валентом орос, представлявший собой лишь слегка улучшенную редакцию 4-й Сирмийской формулы. Префект гвардии Тавр — безучастный свидетель, имевший от императора указание поддерживать порядок и обеспечить единодушие всех участников Собора, не вторгался в содержательную часть диспутов[240]. Но, несмотря на голод и лишения, небольшая группа епископов стоически не желала подписываться под арианскими формулами. Тогда Валент пошёл на новую хитрость. Он категорически отказался от любых обвинений в свой адрес в арианстве и даже анафематствовал вождей старого арианства. После семимесячного заседания Собор, наконец, был закрыт, и Валент с Урсакием сообщили об этом императору[241].

Одновременно с этим в Селевкии состоялся Собор «восточных». Он начался 27 сентября 359 г. и продолжался, в отличие от своего западного собрата, всего несколько дней. Хотя большинство епископов (около 100 из 160 присутствовавших на Соборе) не являлись сторонниками ариан, главенствовал Акакий Кесарийский, на первом же заседании предложивший вообще отменить Никейский Символ. Но остальные отцы категорически возражали против этого. Полученная от императора «датированная вера» с осуждением взглядов Акакия была ушатом холодной воды для него и его сторонников. В результате Акакий покинул Собор. Оставшиеся участники выполнили повеление царя, но когда их посольство явилось во дворец, там уже пребывали посланники от Акакия с жалобами на противоправные якобы действия остальных епископов. Ситуацию окончательно запутали послы от Ариминийского собора, заявившие о своём неприятии определений Селевкийского собора; фактически, не желая того, они поддержали Акакия.

Вновь наступил черёд действовать императору Констанцию. Он самовластно собрал представителей от обоих Соборов (а что ему оставалось делать в этой ситуации?) и в ходе переговоров, длившихся до поздней ночи, добился от них принятия одобренной Ариминским Собором так называемой Никской формулы.

Никская формула должна считаться догматическим определением и историческим завершением обоих — Ариминского и Селевкийского соборов. При помощи беззастенчивых способов вся Церковь вновь была приведена к вероисповедальному согласию, но в результате победа не досталась никому из противников. Никская формула, признавшая Сына только подобным Отцу, но не детализировавшей, насколько и в чём, открыла двери новой партии омиев, состоявшая в большинстве своём из людей, не сведущих в богословии и попросту совершенно беспринципных. «Веруем в единого и одного истинного Бога Отца Вседержителя, из которого все, и в единородного Сына Божия, который родился от Бога прежде всех веков и прежде всякого начала, и через которого произошло все, видимое и невидимое — веруем, что единородный родился один от одного Отца, Бог от Бога, подобный родившему Его Отцу (выделено мной. — А.В.)…», — говорится в Никском Символе Веры[242]. Таким образом, вместо разрешения богословских проблем омии решили попросту их игнорировать. Но, как ни странно, такое положение дел устраивало многих, поскольку Никская редакция давала простор для творчества представителей самых разных группировок[243]. По крайне мере, её подписал отец св. Григория Богослова епископ Григорий Старший и Дианий Кесарийский — друг и покровитель св. Василия Великого[244].

Новая ситуация вновь требовала срочного созыва Собора епископов, который по указу Констанция и собрался в конце 360 — начале 361 г. в Константинополе. Первоначально приехало около 50 епископов, но потом их число увеличилось до 72. Отцам была предложена для утверждения Никская формула, хотя и в чуть изменённом виде, а также предлагалось запретить к употреблению слова «сущность» и «ипостась», как непонятные народу. Попутно был осужден (наконец-то!) давний придворный интриган епископ Аэций, которого обвинили во внесении смуты в Церковь, и император отправил его в ссылку. Помимо Аэция сосланы были также, хотя и по иным причинам, вожди омиусиан — Василий Анкирский, Евстафий Севастийский, Македоний Константинопольский, Кирилл Иерусалимский и другие[245]. Император разослал Никский символ всем епископам, угрожая отказникам низложением из сана и гневом царя[246]. Единство Церкви опять внешне было восстановлено, хотя и ненадолго.

Константинопольский собор завершил свою работу в феврале 361 г., а в ноябре, лёжа уже на смертном одре, царь с ощущением выполненного долга вспоминал о перипетиях многолетней церковной смуты, которую он, как ему казалось, наконец-то преодолел. Увы, Констанций ошибался. В ситуации, сложившейся вследствие тринитарных споров в Церкви, никакая сила и власть не смогли бы привести к разрешению всех догматических и богословских противоречий.

Но для того, чтобы сама Церковь «разрешилась от богословского бремени» своих искушений, нужно было сохранить её единство, что и было обеспечено последовательной церковной политикой Констанция. Не являясь богословом по призванию, он предпринимал всё для того, чтобы противники садились за стол переговоров и искали компромисса. Нет ничего невозможного в том, что без этого принуждения общение церквей вообще бы прекратилось — это не кажется невероятным, если вспомнить ригоризм противников. Бесконечные и безрезультативные Соборы заставляли Церковь искать свою веру, мужать разумом, преодолевать сомнения и богословски формулировать истину. В те же минуты, когда такое общение становилось совершенно невозможным, являлся император, который требовал во имя исполнения своей воли признания той компромиссной формулы, на основе которой, как казалось, можно было восстановить единство Церкви. В этом и заключается величайшая заслуга императора Констанция перед всем православным миром и Церковью.

Теперь самое время обратиться непосредственно к личности последнего сына св. Константина и тем оценкам, которые он снискал после смерти. Надо сказать, если судьба при жизни долго щадила последнего отпрыска великого императора Рима, то впоследствии его не пожалели историки. Констанция часто изображают недалёким, высокомерным человеком, страдающим манией величия, бесталанным правителем и неудачным полководцем, безнравственным женолюбом (!), неразборчивым в способах достижения своих целей, «зверем», гонителем православных и т.п. С «лёгкой» руки Э. Гиббона, полагают, будто правление его было возможным только путём создания целой армии шпионов и доносчиков. А главнейшим способом пополнения казны, как рассказывают, стало вымогательство средств у обеспеченных граждан[247]. Почему-то именно западные авторы считают, что царь являл собой образчик завистливой, слабой, тщеславной фигуры, полностью находившейся под контролем евнухов, женщин и близких епископов[248].

Но на самом деле пословица, будто «природа отдыхает на детях гениев», мало пригодна для характеристики Констанция. Наверное, он не был гением, но занимает далеко не последнюю строчку в череде византийских, а тем более, европейских самодержцев. Возможно, в воинских успехах Констанций действительно уступал своему отцу — человеку, выигравшему все сражения без исключения. Однако в то же время Констанций имел и свои военные удачи, которые обоснованно можно было бы привести в качестве положительного примера. В частности, он не без успеха противостоял персам — очень серьёзному противнику, побеждал варваров и умело, быстро подавлял внутренние бунты, например Магненция. В персидских походах он неоднократно подвергал себя лишениям и опасности, за что пользовался уважением у солдат. Введя строгую дисциплину, проявив недюжинные организаторские способности, царь из деморализованной и самовольной массы создал мобильную и хорошо обеспеченную армию, наводившую страх на врагов[249].

Допустим, он не обладал такой политической мудростью, как св. Константин, и не сумел вовремя ликвидировать следы своих ошибок, быстро становившихся известными. Но, в отличие от четырнадцати мирных последних лет правления равноапостольного императора, Констанций жил в бушующем мире варварских нашествий, вечных войн и внутренних заговоров. Оставшись один на один с многочисленными проблемами, не обладая авторитетом своего отца, имея вначале под рукой разлагающуюся армию, нередко стремящуюся дезертировать с поля боя, Констанций сделал всё, что было в его силах. При нём в тяжелейших условиях Римская империя сохранила свою территориальную целостность и политическую стабильность. Царь провёл административную реформу и привёл в порядок юстицию. Финансы были, конечно, в плохом состоянии, что обуславливалось частыми войнами и многочисленными соборами епископов, содержащихся на казенный счёт, — очень затратное мероприятие.

Обстоятельства последних месяцев жизни Констанция заставляют сомневаться в тех оценках, где он изображается слабым правителем и высокомерным себялюбом. Когда на чаше весов оказалась гибель восточных провинций и восстановление единовластия, царь без долгих сомнений отправился в поход на персов, тем самым фактически предопределив судьбу императорской короны и буквально отдав её в руки беззастенчивого конкурента. Не стесняемый ничем, не встречая на своём пути почти никаких воинских подразделений соперника, Юлиан беспрепятственно шёл к Константинополю. Именно он, а не Констанций, совершенно забыл о своей обязанности охранять западные границы Римской империи от варваров.

Тезис о «кровавом режиме» Констанция также весьма слабо сочетается с многочисленными проявлениями верности, которые демонстрировали войска императору даже в условиях, когда его участь уже была предрешена. Между тем прагматичный и привычный к своим «свободам» Рим никогда не ощущал пиетета к неудачным полководцам и слабым императорам. Считалось, что все они должны были быть достойными его славы и истории, и если даже в ходе нашествия Юлиана многие города не желали перейти под власть удачливого и молодого узурпатора, то, очевидно, ещё и потому, что искренне любили Констанция и, в отличие от поздних историков, не считали его тираном. Хрестоматийный пример этому — обстоятельства проводов тела покойного царя жителями тех населённых пунктов, каким его вёз Иовиан, и знаки почтения, какие они выказывали уже покойному Констанцию.

Да и о какой тирании и тотальном шпионаже может идти речь, если царь лишь в исключительных случаях прибегал к уголовному преследованию своих врагов и мятежников, что далеко не характерно для римских обычаев тех времен? Конечно, Констанций был последователен в своих решениях и не вполне толерантен к тем, кого относил к разряду нарушителей царских распоряжений. Но как настоящий христианин, пусть ещё и не крещёный, он был милостивым и терпеливым к недостаткам своих подданных.

Наверное, по сравнению со св. Константином линия поведения императора по отношению к инакомыслящим епископам могла казаться несколько более жёсткой или даже жестокой. Действительно, равноапостольный царь, как известно, очень скоро возвратил из ссылки практически всех сосланных им после Никеи арианствующих епископов и самого Ария. Он искренне полагал, будто священник, подписавшийся под Никейским оросом, тем самым окончательно принял ту сторону, какой симпатизировал сам василевс. Его сын в этом отношении был куда более осторожным и не склонным к лёгким выводам — он не ограничивался простыми письменными признаниями тех, кто придерживался иной точки зрения в вопросах веры. Хотя за преследования инакомыслящих василевса иногда называли «зверем», но, объективно, гонения на епископов, отвергавших царские указы (это по римскому закону являлось преступлением, равно как и во все другие времена), очень редко заканчивались смертной казнью, что, вообще-то говоря, было не вполне закономерным итогом для столь негативной характеристики, какую дают царю.

Личное участие императора в догматическом споре исходило из его глубокого религиозного чувства и понимания всей важности одного из кардинальных вопросов христианского вероучения. Как искренний христианин, хотя ещё и не крещёный, Констанций желал церковного мира, то есть проводил в полной мере политику своего отца. Уже св. Константин, убедившийся в том, что Восток не понял и не принял Никейского Символа, предпринимал меры по компромиссному разрешению тринитарного спора. Констанций также полагал единство Церкви альфой и омегой своей деятельности; это была для него самодостаточная цель. Но, находясь под влиянием Евсевия Кесарийского, воспитателя своего детства, Констанций понимал единство Церкви исключительно на основе антиникейского богословия. Кроме того, император не мог игнорировать тот факт, что подавляющее большинство епископата и мирян придерживаются антиникейских настроений[250].

Сын своего отца, Констанций также искренне полагал, что большинство епископов, соборно обсудивших догматические вопросы, ведомые Святым Духом, таинственно и промыслительно обладают свойством непогрешимости. Как и его великий отец, царственный сын искренне полагал, что истина открывается через соборы епископов. К сожалению, они оба ошибались: сама по себе соборная форма не обладает столь высокими достоинствами — истина вообще не склонна ограничивать себя внешними формами. Тем не менее, последовательно реализуя эту идею в жизни, Констанций полагал, что просто нужно собрать необходимое большинство архиереев и найти ту догматическую формулу, которая устроила бы их. Так, упрекая Римского папу Либерия за содействие св. Афанасию Великому, он, между прочим, сказал: «Приговор большинства епископов должен иметь свою силу. Ты один только стоишь за дружбу того нечестивца»[251]. По данной причине Констанций так «легко» метался от одного вероопределения к другому, не всегда отдавая отчёт в том, что становится игрушкой в руках некоторых недобросовестных «богословов».

Но мог ли он оценить все те догматические тонкости, которые ставили в тупик или заставляли ошибаться столпов Веры? Блестящий император, он был, как и подавляющее большинство верующих, посредственным богословом, обстоятельствами времени вынужденный скользить умом по поверхности Символа, не в силах совладать с теми задачами, которые оказались по плечу лишь таким отцам Церкви, как св. Афанасий, св. Григорий Богослов и св. Василий Великий.

Достаточно было Евдоксию, Аэцию, Валенту или Акакию убедить его в том, что большинство епископата придерживается какой-то конкретной редакции, как император, отчаявшийся обеспечить мир Церкви, шёл на всё, чтобы обязать остальных присоединиться к ней. В принципе, такая позиция не столь легкомысленна и неверна, как это иногда кажется: искренне веря, что «врата адовы не одолеют» Церкви, он чистосердечно полагал, будто при обеспечении единства Церкви истина сама пробьёт себе дорогу, а Господь даст епископам сил и разумения для словесного определения Своего Лица. В конце концов, именно так и произошло. В годы правления Юлиана, когда над Церковью нависли давно уже забытые угрозы гонения и физического уничтожения, архипастыри, словно прозрев, отставили взаимные упреки и покончили с расколом, 50 лет терзавшим тело Церкви. Чтобы приобрести новое качество, нужно было потерять и оценить всё то, что имела Церковь при православных императорах.

Помимо попыток решения главнейшей задачи своего царствования — преодоления раскола, Констанций очень многое сделал для Церкви в своей обычной деятельности. Став единоличным самодержцем, вторя отцу, он покровительствовал ей и значительно расширил иммунитет духовенства, причём установил exemption от светского суда. Продолжая теснить язычество, Констанций ввёл смертную казнь для похитителей женщин и дев, посвятивших себя Богу. Посетив Рим, император велел вынести из здания сената священный для язычников-римлян алтарь Победы[252].

Стало уже привычным приводить слова Констанция, сказанные им от отчаяния епископам: «Моё слово — для вас канон!», с чем традиционно связывают цезаропапистские настроения императора. Но как соотнести эту оценку с тем фактом, что лично царь инициировал Карфагенский Собор в 346 г., два Собора в Милане — в 347 и 355 гг., два Сирмийских и один Анкирский собор в 349 и 351 гг., Ариминский в 359 г., Селевкийский в 351 г. и Константинопольский в 360 г., а также многочисленные местные Соборы для восстановления единства Церкви и установления единой догматической формулы?

Лично безусловно скромный во внешних проявлениях своей власти, царь не из самолюбия принимал бразды церковного правления в свои руки. Помимо явственного раскола Церкви, когда не только Запад противостоял Востоку, но и в восточных провинциях епископы и соборы постоянно анафематствовали друг друга, только внешняя сила могла хоть как-то сохранить саму возможность общецерковного общения и обсуждения догматического вопроса о Лице Христа. Такой силой мог быть и стал только сам император, никаких общепризнанных авторитетов из числа клириков в то время просто не существовало.

Можно сказать, что нередко царь в буквальном смысле слова оказывался одиноким, а вокруг него роились заговорщики, интриганы, карьеристы от клира. Увы, нравственный уровень епископата к тому времени уже не был так высок, как в первые столетия существования Христовой Церкви, и сам император прекрасно отдавал себе в этом отчёт. Так, опровергая в 358 или 359 г. слухи о том, что недавно сосланный им епископ Евдоксий является его ставленником, император пишет: «Евдоксий пришёл не от нас, пусть так не думают, мы далеки от этого. А кто, кроме сего, вдаётся ещё в подобные софизмы, тот, очевидно глумится над Всевышним. Да и отчего по собственной воле удержатся те, которые, ища власти, проходят города, перебегают из одного в другой, как бродяги, и влекомые жаждой к большему, проникают во всякое убежище. Между ними, говорят, есть пройдохи и софисты, которых и наименовать неприлично: это племя злое и нечестивейшее (выделено мной. — А.В.). Скопище их вам и самим хорошо известно»[253]. Эти слова кажутся горьким преувеличением, но и св. Афанасий, и св. Григорий Богослов, и св. Василий Великий приводят на этот счёт эпитеты, куда более жёсткие, чем оценки царя. В таких условиях, действительно, только слово императора имело шанс стать каноном для всех; слова многочисленных соборов и епископов тонули во всеобщей сумятице, недоверии и недопонимании.

Полагают, и, видимо, небезосновательно, что его тайная служба функционировала очень эффективно; но, кстати сказать, эффективной она была уже при св. Константине Великом. А каким иным образом царь мог обеспечить собственную безопасность, если само царствование его уже изначально было под вопросом, а позднее в результате заговора погиб младший брат? Мог ли он легкомысленно отвергать традиционные средства сохранения власти, если приближённые им люди, включая близких родственников, не раз предавали своего благодетеля? Кстати сказать, едва ли всё же деятельность агентов Констанция заслуживает такой высокой оценки, и уж, во всяком случае, едва ли его тайная служба была столь разветвлённой и вездесущей. Достаточно вспомнить, что она «проморгала» два крупных заговора, один из которых (Галла) едва не стоил царю жизни, а второй (Юлиана) лишил его державы. Как известно, его чиновники годами находились рядом с Юлианом и даже приезжали с инспекциями, но не заметили наличия у молодого и дерзкого царевича столь дальних мыслей.

Действительно, Констанций был не единожды женат, но, конечно, не являлся сластолюбцем. Его первая жена приходилась родной дочерью дяди — казнённого вначале царствования цезаря Юлиана, в чём нет ничего удивительного. Родственные связи всегда являлись лучшей гарантией верности в межличностных отношениях внутри династических домов. Следующей женой вдовца Констанция стала знаменитая и очень любимая им Евсевия, так же, как и первая жена царя, оказавшаяся бесплодной. Наконец, в 360 г. Констанций заключил третий брак с Максимой Фаустиной, видимо, надеясь на появление мужского потомства. Однако его мечтам не суждено было сбыться. Объективно, эти примеры не дают оснований говорить о царе столь скабрезно, как это иногда позволяют себе делать публицисты.

Надо сказать, современники были куда более благосклонны к своему царю. Даже отличающийся ригоризмом в оценках отдельных персон историк Феофан Византиец очень сочувственно описывает личность и поступки Констанция, постоянно обращая внимание на его добрые дела. В частности, историк отмечал, что, находясь в Риме после победы над Магненцием, император подавал много милостыни бедным, и вообще уважал священников до самой смерти[254]. Следующая оценка Феофана ещё более интересна: «Следовало назвать благочестивейшим царя, который, не совсем ещё избавившись от языческих привычек, увлечён был, скорее по простоте, нежели с умыслом, в ересь происками ариан»[255].

Позицию Феофана вполне разделял и знаменитый епископ Феодорит Кирский. Он в очень мягких формах описывает поведение василевса, стараясь отметить его благородство и терпимость к мнению других людей. Особенно интересен в этом отношении приводимый им разговор августа со св. Афанасием, когда царь принял его сторону в вопросе о предоставлении отдельных храмов для православных в арианских епархиях, и наоборот[256]. Очень сдержанным изображается царь и в беседе с Римским папой Либерием, которого он уговаривал отречься от св. Афанасия Великого. Как и его святой отец, Констанций искренне полагал, что сила веры — в большинстве голосов, высказанных за то или иное определение. Вообще, Феодориту принадлежит очень точная и яркая характеристика религиозных воззрений Констанция: «Если Констанций, — писал он, — обманываемый управлявшими им людьми, и не принимал слова «Единосущный», то, по крайней мере, искренно исповедовал его значение (выделено мной. — А.В.), потому что Бога-Слово называл Сыном, истинным рождённым от Отца прежде веков, и явно отвергал дерзавших называть Его тварию, а идолопоклонство воспрещал решительно»[257].

Вообще, для Феодорита Кирского характерны такие фразы, в которых речь идёт о неприятных для православной партии действиях царя, как «поддавшись уговору ариан», «возбудив гнев царя» и т.п. Ссылаясь на административные действия царя против никейцев, историк неизменно приводит причины, вынуждающие василевса принять то или иное негативное для них решение. Он или обманут, или введён в заблуждение, но никак не ересиарх, сознательно борющийся с Церковью.

Пожалуй, если кто и имел моральное право упрекнуть императора Констанция, так это вечно гонимый им св. Афанасий Великий. Вот, в частности, как он оценивает роль императора в борьбе с православными епископами, которые подверглись гонениям: «Ибо написавшие с тем, чтобы концом их писания были изгнание и другие казни, могут ли быть не чужды христианам и не друзьями диаволу и его демонам, тем более, что богочестивейший Царь Констанций человеколюбив, а они против воли его разглашают (выделено мной. — А.В.), что хотят?»[258].

В известном послании самому императору Констанцию св. Афанасий Великий опять не желает верить в виновность царя: «Для чего же такие замыслы, или к чему предпринимали злоухищренно строить козни, когда можно было велеть и писать? Царское приказание даёт большую свободу, а желание действовать скрытно делало ясным подозрение, что не имеют они царского приказания»[259].

Император являлся блестящим воином и тайным аскетом, обладал большой физической силой и был обучен хорошим манерам[260]. Он мало спал и скромно ел, был трезвенник и целомудрен, терпелив к своим обидчикам. Например, он только посмеялся над жителями Эдессы, которые избили бичами его статую, приговаривая, что претерпевший такое наказание человек не способен к царствованию — то есть, хорошо, что избили не его лично, а только статую[261]. По натуре справедливый и щедрый, попечитель подданных, ценящий верную службу, он был недоверчив только в отношении посягательства на свою власть — более чем объяснимая линия поведения[262].

Не был он чужд и добрых человеческих чувств. Как указывалось выше, очевидно, василевсу было выгоднее принять предложенный Магненцием мирный договор, дававший ему без труда многое, чем рисковать — и очень серьёзно! — всем, чем он владел. Но долг отмщения смерти брата не позволил царю занять конъюнктурную позицию даже на время. Он победил тирана, хотя победа над Магненцием вовсе не была предопределена.

Истинная роль Констанция в деле восстановления единства Церкви открылась современникам несколько позднее. Когда после попытки реставрации язычества св. Григорий Богослов составил два обличительных слова на Юлиана, где противопоставляет царя-язычника царю-христианину, оставшемуся верным, несмотря на все колебания, Никейскому Символу Веры, он имеет в виду не св. Константина Великого, как можно было предполагать, а… Констанция. Святитель Григорий именует его «великим Констанцием», «благочестивым», «божественнейшим и христолюбивейшим из царей», которого «мышца Божия руководствовала во всяком намерении и действовании». Святитель Григорий пишет, что Констанций «сам возрастал с наследием Христовым и, постепенно утверждая оное, возрастил в такую силу, что стал через сие именитее всех прежних царей». Лишь один недостаток видит в нём обличитель Юлиана — то, что он «впал в грех неведения, весьма недостойный его благочестия; сам не зная, воспитал христианам врага Христа; из всех дел своего человеколюбия оказал одну худую услугу тем, что спас и воцарил ко вреду спасённого и царствовавшего (то есть Юлиана. — А.В.)».[263]. Правда, св. Григорий тут же оговаривается, что в его обвинении содержится уже и извинение Констанция: «Кто не надеялся, если не другого чего, по крайне мере того, что Констанций почестями сделает Юлиана более кротким? Кто не полагал, что после доверенности, какая ему сделана даже вопреки справедливости, и он будет праведнее?»[264]

По утверждению св. Григория, Констанций разумением и быстротой ума во многом превосходил не только современных, но и прежних царей. «Ты очистил, — заочно обращается он к нему, — пределы царства от варваров и усмирил внутренних мятежников; на одних действовал убеждениями, на других — оружием, а в том и другом случае распоряжался, как будто бы никто тебе не противодействовал. Важны твои победы, добытые оружием и бранями, но ещё важнее и знаменитее приобретённые без крови. К тебе отовсюду являлись посольства и просьбы: одни покорялись, другие готовы были к покорности. Мышца Божия руководствовала тебя во всяком намерении и действии. Благоразумие было в тебе удивительней благоразумия; самой же славы за благоразумие и могущество ещё удивительней благочестие»[265].

Без него «Церковь сиротствует и вдовствует», а сам он «вчинен Богом, наследовал небесную славу». «Голос сил Ангельских был слышен при погребении Констанция», и сам св. Григорий молился об усопшем: «Мы почтили должным образом земную храмину того, кто жил достойно царя, окончил жизнь смертью праведника».

Констанций действительно был царём-праведником, положившим всю свою не очень долгую, но содержательную жизнь на благо Кафолической Церкви и Римской империи.

Взошедшему на престол молодому царю было 30 лет от роду. Родившись в Константинополе в июне 331 г. в семье родного брата св. Константина Великого Юлия Констанция, Юлиан, как указывалось выше, рано остался без отца и родственников, казнённых солдатами. Из всех родных рядом с ним находился только старший брат Галл, и оба они оказались под опекой императора Констанция. По свидетельству историков, братьев охраняли очень строго, прервав все их возможные сношения с внешним миром.

Очень возможно, что эта превентивная мера была вызвана желанием трёх царственных братьев лишить некоторых своих недоброжелателей возможности использовать родственную близость Галла и Юлиана к семье равноапостольного императора в политических интригах — спустя тысячелетия мы часто оцениваем те или иные действия и поступки изолированно, вне контекста исторической картины ушедших времён. Зная «свободные» политические нравы тех времён, несложно предположить, что при желании Константин, Констанций и Констант без большого труда предали бы их смерти: что-что, а организовать «несчастный случай» умели и в IV в.

Сам Юлиан позднее, в 356 г., в своём сочинении напишет буквально следующее о Констанции: «Царь был добр ко мне почти с самого раннего детства, его щедрость не имела пределов, он спасал меня от опасностей столь великих, что даже «муж и летами цветущий» не мог бы легко избежать их..; и после того, как мой дом был захвачен неким человеком из тех, что имеют власть, как будто бы не было никого, чтобы отстоять его, Констанций вернул его мне, как и было справедливо, и еще раз восстановил моё богатство. Я мог бы рассказать вам и о других его благодеяниях, достойных всяческой благодарности»[269]. Конечно, можно допустить, что в этом публичном обращении Юлиан несколько преувеличил участие императора в своей судьбе, но всё же несложно сделать вывод о добром расположении Констанция к нему и его старшему брату Галлу.

В любом случае мальчики остались живы, и потому едва ли уместна версия, будто сыновья св. Константина вынашивали в отношении них какие-то преступные планы. Скорее, речь шла об их безопасности и, повторимся, о разумных мерах обеспечить политическую стабильность в государстве. Наверное, это были далеко не чрезмерные меры предосторожности — последующие события, во главе угла которых иногда в качестве активной стороны, а зачастую, в виде слепого орудия реализации замыслов языческой партии находился Юлиан, позволяют обоснованно предположить, что эти мероприятия были далеко не излишними.

Мальчики жили под опекой Констанция, и их окружение составляли в основном люди духовного звания, все или тайные сторонники Ария, или умеренные антиникейцы. Главным воспитателем Юлиана являлся знаменитый (и печально знаменитый) Евсевий Кесарийский, а после его смерти в 341 г. воспитателем будущего августа стал некий придворный евнух Мардоний. Едва ли тот был сведущ в науках, но зато сумел внушить своему воспитаннику твёрдое убеждение в том, что наибольшая добродетель человека — самообладание и скромность. Нет, конечно, родственникам царей не воспрещалось брать уроки и у других педагогов, но при непременном условии, чтобы те были христианами.

Эта важная деталь позволяет укрепиться во мнении, что уже тогда некоторые силы пытались манипулировать царственным статусом Галла и Юлиана. По-видимому, до Констанция доходили кое-какие слухи и донесения своих тайных агентов о происках язычников, поэтому он предпринял решительные меры для того, чтобы не допустить их влияния на Галла и Юлиана. Но его усилия оказались тщетны — учителем Юлиана по грамматике являлся некий лакедемонянин Никокл, внешне принявший христианство, но в душе сохранивший приверженность языческим культам. Очевидно, он был образованным человеком и сумел привить Юлиану любовь к античной литературе, в первую очередь к Гомеру. Вторым учителем, также не отличавшимся особой тягой к христианству, стал софист Экиволий, систематически переходивший из христианства в язычество и обратно. Неудивительно, что Юлиан в душе своей не стал христианином, всё более и более увлекаясь языческими культами. Последующие события только укрепили его религиозные воззрения.

В 343 г. Мардоний внезапно был отставлен от двора, а братьев перевели в уединённый капподакийский замок Макелл. Целых 6 лет, с 343 по 349 г., Юлиан пробыл в замке, не имея свободы перемещения. Там он продолжил изучение классической греческой литературы, познакомившись с сочинениями Аристотеля и Платона. Но это делалось тайно, так как окружавшие Юлиана евнухи и священники тщательно следили за внешними проявлениями его христианского благочестия. И повзрослевший царевич принял правила игры, противодействуя им, по-видимому, не без помощи своих взрослых воспитателей. Он постоянно присутствовал при богослужении, раздавал милостыню нищим и даже был зачислен в сонм чтецов, читая народу на службах священные книги[270]. Но это были только внешние поступки, ничуть не выражавшие ту революцию чувств, что бурлила в сознании Юлиана.

В маленьких братьях сыновья св. Константина едва ли видели потенциальных конкурентов или даже крупных государственных деятелей. Они сами были ещё очень молоды и вряд ли могли предположить, что их семейная ветвь так внезапно прервётся. Вообще, у некоторых писателей складывалось впечатление, будто Галла и Юлиана готовили к принятию духовного сана[271]. Возможно, так оно и было, но, к сожалению, духовники, воспитывавшие мальчиков, относились, во-первых, к не самым образованным кругам своего общества, и, во-вторых, понимали христианство очень ограниченно, в арианском смысле. Поэтому при всей внешней принадлежности к Церкви оба брата, особенно Юлиан, были весьма холодны к учению Христа. Впрочем, св. Григорий Богослов приводит другие данные о молодости и воспитании детей: по его словам, Констанций «удостоил их царского содержания и царской прислуги, сохраняя их, как последних в роде, для царского престола». Поэтому всё первоначальное обучение было дано им непосредственно царём Констанцием[272].

Несмотря на ухищрения и скрытность Юлиана, для окружающих всё же не укрылась перемена, произошедшая в нём после увлечения древней философией, литературой и языческими верованиями. Святитель Григорий Богослов приводит два эпизода, в которых наглядно проявилась богоотверженность подрастающего юноши. В Капподакии оба брата подвизались над постройкой храма в честь святого мученика Маманта, разделив между собой наблюдение за работами. Дело старшего брата Галла шло успешно, «Бог охотно принимал его дар, как Авелиеву жертву, и сам дар был как бы некоторым освящением первородного, — а дар другого отвергал Бог мучеников, как жертву Каинову»[273]. Как ни старался Юлиан, но его строительство шло очень плохо, казалось, сама земля не желала принять труды человека, в своей душе уже отвергшего Христа. Хуже того, построенный братьями храм ещё не успели освятить, а он уже рухнул к ужасу местных жителей[274]. Многие окружающие не без страха наблюдали за происходящим, делая для себя обоснованный вывод, что Юлиан в почитании Бога не искренен.

Кроме того, опять же по свидетельству св. Григория Богослова, Юлиан в разговоре с братом не раз в запале защищал язычников, ссылаясь потом для объяснений своей позиции на необходимость упражняться в красноречии. Едва ли старший брат верил ему, но и не доносил; скорее, эти факты стали известны ближнему окружению принцев, присутствовавшему при их ораторских диспутах, а через них доходили и до Констанция. И, откровенно говоря, мало верится, будто их религиозные убеждения кардинально разнились между собой — едва ли обоснован тезис о наличии христианских добродетелей у Галла, зная, как он вскоре поведёт себя в качестве цезаря Сирии. В этом отношении сравнение его трудов с «Авелиевой жертвой» могло являться со стороны св. Григория Богослова известным риторическим приёмом, позволяющим таким гротескным сравнением ещё более подчеркнуть антихристианские настроения Юлиана.

После того, как в 351 г. Галл стал цезарем, Юлиан начал думать о собственной карьере — мысль, появлению которой также наверняка помогли некоторые воспитатели из близкого круга молодого человека. К этому времени его уединение закончилось, Констанций разрешил ему свободно передвигаться по стране, видимо, уверенный в его благонадежности. Прибыв в Константинополь, царевич встретил самый ласковый приём со стороны местных жителей. Им импонировали его учёность и склонность к науке, все видели в нём образованного и ласкового в обращении юношу, даже стали поговаривать о том, что именно он должен стать преемником бездетного Констанция. Всё это не могло не возбудить недоверие к Юлиану со стороны императора, который уже получил известия о безобразном поведении Галла и его честолюбивых проектах.

Потому, от греха подальше, царь велел отправить Юлиана в Никомедию, что едва ли можно отнести к удачным решениям. Следует отметить, что этот славный город Малой Азии в то время был настоящим прибежищем для языческих ораторов, философов и софистов со всех границ Империи, так что Юлиан нашёл вполне подходящее для себя окружение; например, там жил и преподавал известный софист Ливаний, язычник по своим убеждениям, которого страстно желал услышать юноша. Правда, опасаясь негативных последствий, Констанций предусмотрительно взял с Юлиана клятву, что тот не будет слушать лекций Ливания, и тот охотно присягнул, даже и не думая, конечно, сдержать своего слова[275].

Итак, в Никомедии Юлиан попал в самое «пекло» язычества — здесь собрались самые разнообразные его элементы, изгнанные или не признанные в других провинциях Римской империи. В юном царевиче они с восторгом для себя обнаружили лучшее орудие против христианства. И вновь сформированное окружение Юлиана поставило перед собой задачу окончательно укрепить его в политеизме с тем, чтобы получить энергичного защитника древнего культа. Самое решительное влияние на Юлиана имел философ Максим, известный в своих кругах теург и маг, который очень быстро подчинил Юлиана своему влиянию и посвятил в теургические и магические обряды[276]. Их отношения были очень близкими и доверительными. Через много лет, уже став царём, Юлиан, узнав о прибытии в его ставку Максима, бросил все дела и выбежал навстречу своему старому другу и воспитателю[277].

Безусловно, мысль о скором поставлении Юлиана на царский престол уже давно витала в умах азиатских язычников. Дело в том, что в то время среди них были чрезвычайно популярны «пророчества», согласно которым христианство вскоре будет повержено. Понятно, что «ниспровергателем» мог стать только глава Римской империи, и таковым они видели Юлиана. Очевидно также, сам Юлиан не стремился их в этом разубеждать. Всё же можно констатировать: эта группа вела весьма скрытный образ жизни и не давала повода для преследований, поскольку ни при каких обстоятельствах подозрительный Констанций не стал бы доверять человеку, замыслившему против него столь честолюбивые планы.

Постепенно в душе Юлиана утратились последние следы заложенных в детстве первооснов христианства. Если первоначально его увлечение язычеством можно было отнести к детской любознательности и специфичной психике «переходного возраста», когда назойливые наставления взрослых переходят в зримые формы протеста детей, то теперь принц стал сознательным приверженцем языческих культов. Он думал уже не о сравнении их с христианством, а о том, какой из них наиболее близок его воззрениям и эстетическим чувствам. Юлиан искренне недоумевал, как люди могли воздавать поклонение Христу, и почему, по какой причине люди так быстро отпали от старых богов? Вместо сухих, по его мнению, обрядов христианства, Юлиана привлекала атмосфера античных образов, эстетика греческой литературы, её богатство и разнообразие, таинственность древних культов, их мистика. Отпадению молодого царевича от Церкви в немалой степени способствовали события церковного раскола. Он с едва скрываемой брезгливостью наблюдал за противостояниями и непристойными страстями, нередко демонстрируемыми главами отдельных партий, их интригами и попытками любой ценой получить вселенское первенство собственных редакций Символа Веры.

Всё же Юлиан был по-своему слишком образован, чтобы удовлетвориться только древними отеческими культами — сам политеизм уже мало удовлетворял его интеллект и честолюбие. К этому времени его очень увлекли неоплатоники, вдохнувшие свежий ветер в казалось бы угасающую страсть; аллегоризм неоплатоников оказался в состоянии удовлетворить возрастающие потребности интеллектуального роста. Новые учителя ещё более укрепили Юлиана в мысли о его первородном предназначении занять римский трон и повернуть вспять колесо истории. Известно, что в это время до Констанция и Галла стали доходить отдельные слухи о новых увлечениях Юлиана, вполне возможно также, что Галл, уже замысливший занять трон Констанция, испугался не столько религиозных перемен в брате, сколько сведений о его амбициозных планах. Ведь если бы Констанций получил об этом более точные известия, участь Галла и Юлина могла считаться предрешённой.

По счастью для обоих братьев, посланный императором для ревизии дел арианский священник Аэций не усмотрел в поведении Юлиана ничего предосудительного. Он даже доложил царю, что тот регулярно посещает богослужения и гробницы мучеников, и ревностно исполняет обязанности христианского благочестия[278]. Впрочем, через много лет сосланный Констанцием Аэций был возвращён Юлианом в епархию, и ему был сделан богатый подарок. Трудно уклониться от мысли, что таким образом Отступник отблагодарил того, в чьих руках в какой-то момент времени была его жизнь и карьера. Для Юлиана это был слишком очевидный сигнал, чтобы он им пренебрёг. С ещё большим внешним рвением он начинает внешне исполнять христианские обряды, ведёт аскетический образ жизни и даже сбрил бороду, которую ранее отпустил по примеру древних философов.

Но в 354 г. его положение становится критическим: неудачный заговор Галла едва не стоил жизни самому Юлиану. Помимо этого, Констанцию стали известны, хотя и в смутных деталях, замыслы языческой партии о возведении Юлиана на престол. Юношу срочно переводят в Милан, рядом со ставкой императора, где на царском совете решалась его судьба. Подавляющее большинство царского окружения безоговорочно высказалось за смерть царевича, но император не решался умертвить родственника, не видя за ним прямой вины. Целых шесть месяцев его жизнь висела буквально на волоске, он был окружён бдительной стражей и множеством шпионов, немедленно доносивших царю обо всех его телодвижениях. Наконец, в дело активно вмешалась царица Евсевия, убедившая царя в безосновательности возводимых на Юлиана обвинений. «Она настаивала на своих просьбах к императору, — писал сам Юлиан, — до тех пор, пока не привела меня пред царские очи и не устроила мне разговора с государем. Она радовалась, когда я оправдался от всех несправедливых обвинений и когда я пожелал вернуться домой, она первая стала убеждать царя удовлетворить эту просьбу»[279].

Полагают иногда, будто таким образом она хотела обеспечить своё вдовье будущее на случай преждевременной гибели императора — одна из догадок (правда, сомнительная), имеющих право на существование. Царю в то время не было ещё и 40 лет, болел он редко и едва ли имелись реальные основания предполагать, будто непременно он должен был отойти к Богу раньше своей жены.

Более правдоподобно предположение о том, что царицей двигали более высокие побуждения — забота о Римской империи, которая после смерти бездетного Констанция осталась бы без царя. Возможно также, что здесь довлело и нечто личное — не имея детей, она желала утолить материнские чувства на умном и образованном Юлиане. Вообще, как известно, впоследствии Евсевия довольно ревниво относилась к жене Юлиана — естественная реакция всякой матери на невестку. Так или иначе, но именно она сумела добиться личной встречи царевича с Констанцием, в ходе которой Юлиан с присущим ему ораторским искусством и лукавством разрушил все подозрения на свой счёт. Его освободили из-под стражи и даже разрешили выехать в Афины для продолжения образования, опять же по хлопотам Евсевии.

Афины того времени были не только центром античного просвещения, но и местом, которое регулярно посещали деятели языческой партии, наиболее известные прорицатели и теурги. Вместе с ними Юлиан стал регулярно посещать языческие капища, устраивал в них богослужения и предавался гаданиям о собственной судьбе[280]. Вместе с ними юноша искренне сожалел о «падении нравов» и обещал им немедленно восстановить древние культы после своего воцарения. Знакомство с теургами оказалось для Юлиана очень кстати. Да, неоплатоники дали ему необходимую рациональную основу для формирования собственного мировоззрения, но душа, оставившая Церковь, искала духовной пищи. Юлиан жаждал мистерии, чувств, способов познания духовного мира. И такой суррогат был ему в избытке предоставлен.

По свидетельству Феодорита Кирского, находясь в Элладе, он обходил гадателей и «провещателей», которые могли бы предсказать ему императорскую корону и удовлетворить духовный голод; подходящая кандидатура, конечно, вскоре нашлась. Вместе с этим безымянным для нас «предсказателем» Юлиан проник ночью в языческое капище, где ему явились демоны. Испугавшись их, юноша непроизвольно перекрестился, отчего те немедленно с испугом удалились вон. Но спутник Юлиана пристыдил его этим поступком, объяснив, что демоны якобы не боятся крестного знамения, а лишь презирают его, после чего ввёл Юлиана в «тайны беззакония»[281]. Хотя в это же время в Греции Юлиан встречался с будущими святителями Василием Великим и Григорием Низианзином, встречи с ними не оставили большого следа в его душе. Так, отправляясь после полугодичного пребывания в Афинах на западные границы государства для их защиты от варваров, он на виду всего народа горько стенал о предстоящем расставании и проливал горькие слезы, прося у богов смерти для себя.

6 января 361 г. на празднике Богоявления во Вьенском соборе Юлиан последний раз присутствовал на христианском богослужении. Спустя несколько месяцев он проходит несколько ступеней митраистских посвящений, заняв вторую ступень в митраистской иерархии и став Гелиодромом — Посланцем Солнца[282].

Посвященный в элевзинские мистерии, Юлиан настолько проникся уважением к ним, что, отправляясь в поход в Галлию в 361 г., даже пригласил элевзинского жреца для совершения над собой особого таинственного обряда, в ходе которого торжественно засвидетельствовал формальный акт своего отречения от христианства[283]. Почувствовав собственную силу, приняв от Констанция титул цезаря, Юлиан уже не скрывал своей расположенности к язычеству. Но эти события произойдут в скором будущем, а до этих пор царевич продолжал скрывать свои пристрастия.

Если у Юлиана ладились дела на публичном поприще, то семейная жизнь не принесла радости. Царица Евсевия, столь много сделавшая для молодого цезаря, невзлюбила его жену — сестру своего мужа Елену. Поговаривали даже, что она сделала всё, чтобы лишить Юлиана мужского потомства, в частности, при помощи повивальной бабки умертвила новорождённого младенца Елены, а потом тайно давала ей специальное снадобье, чтобы у царицы каждый раз случался выкидыш[284]. Впрочем, Юлиан не любил своей жены и через короткое время расстался с ней, попросту выгнав.

Надо сказать, прибыв в новом и лестном для себя качестве цезаря на Запад, Юлиан сумел быстро выправить положение. В течение времени своего правления Галлией, с 355 по 361 гг., он показал себя хорошим администратором, удачливым полководцем и государем, способным снискать к себе признательность подданных. Прибыв в Галлию в качестве номинального правителя, в реальном управлении которого находилась только его личная охрана (360 человек), Юлиан тщательно изучает военное дело и вскоре уже делает прекрасные успехи. Когда в июне 356 г. германцы захватили нижнюю Галлию и Кельн, попутно осадив город Отен, принц решительно взял командование войсками в свои руки отразил натиск варваров, сняв осаду и Отена, Страсбурга, Брумата, Цаберна, Зальца, Шпейера, Вормса и Манца, а затем даже отбил у германцев Кельн.

В 357 г., попав в опасное положение вследствие предательства некоторых римских военачальников, Юлиан с 13-тысячным отрядом оказался лицом к лицу с 60 тысячами Хнодомара, которого блестяще разбил в битве при Страсбурге. Говорят, потери варваров были гигантские, а у римлян — несколько сот человек. В октябре, когда кампании уже обыкновенно не велись, правитель Запада внезапно переходит Рейн, восстанавливая старые укрепления и захватывая пленных. В 358 г. Юлиан восстанавливает флот, после чего Рейн окончательно переходит под контроль римских войск. В результате этого в 359 г. варвары вообще не осмелились напасть на римские провинции[285].

Разбив франков и алеманов, он обеспечил правосудие на имперских территориях и облегчил нестерпимое бремя налогов, восстанавливал разрушенные селения и города, защищал население от произвола местных чиновников. Свои удачи молодой цезарь открыто относил к милости древних богов, сам исподволь потакая реставрации языческих культов в городах, находившихся под его властью, и принимая непосредственное участие в жертвоприношениях. К этому времени он стал суеверным до крайности, особенно, когда встал вопрос о войне с Констанцием. В Иллирике некий опытный оратор и тайный маг Апрункуллий, назначенный впоследствии Юлианом правителем Нарбоннской Галлии, устроил жертвоприношение, предсказав счастливое будущее для самопровозглашённого августа. Но Юлиан опасался, что таким образом друзья лишь желают поддержать его, потакая тайной слабости и честолюбию молодого правителя. В тот самый момент, когда Констанций умер, о чём узурпатор ещё не знал, он садился на коня, и солдат, придерживавший Юлиана рукой, упал на землю. Узурпатор тут же громко воскликнул, что тот, кто поднял его на высоту, то есть Констанций, упадет от него, и его настроение заметно улучшилось[286].

Что же представлял собой 30-летний претендент на трон, поднявший руку на собственного благодетеля? Современники отмечали скромность и умеренность молодого царя. Он очень мало спал, да и то использовал в качестве кровати войлок, а вместо одеяла — бараний тулуп, был чрезвычайно неприхотлив в еде, довольствуясь малой пищей. Юлиан был чрезвычайно религиозен, но к этому времени совершенно охладел к христианству и сделался его тайным недоброжелателем. Ночами он молился Меркурию (если находился на войне) и другим языческим богам (в мирные часы), а днём много времени уделял своему образованию и, в первую очередь, философии. Он хотел казаться милостивым императором, нередко значительно смягчая уже вынесенные судом приговоры. Однажды потерпевшие остались недовольны тем, что Юлиан сменил казнь ссылкой. На что царь ответил: «Пусть право сделает мне упрёк в мягкосердии, но законы милосердия императора должны стоять выше остальных»[287].

Юлиану хотелось продемонстрировать на собственном примере блистательного государя и полководца, наполненного всяческими доблестями и дарами, милостивого и снисходительного, благородного и твёрдого, такого философа на троне по примеру героев Гомера и мудрецов Платона. Когда его учитель Оривасий сказал Юлиану: «Не должно, быв в гневе, обнаруживать его голосом и взглядом», тот ответил: «Ты прав — увидишь, придётся ли тебе в другой раз обвинить меня в этом»[288]. Обременённый многими государственными делами, он не оставлял упражнений в словесности, очень заботясь о впечатлении, которое производил на окружающих[289].

Юлиан хотел всем показать, что добродетели не являются исключительной чертой христианина, но, напротив, приверженец отеческих богов должен снискать ещё большее одобрение людей своими поступками и делами. Нельзя сказать, что всё это было исключительно показными демонстрациями, но, надо признать, в основе всего этого лежали гордыня и самолюбование. Это был искренний в своём роде и честолюбивый молодой человек, носящий в себе печаль ранних утрат и недоверия к окружающим, скрытный и не без хитрости, в отдельные моменты циничный и дерзкий лицемер, решительный, сметающий все преграды со своего пути. Ему очень хотелось остаться в памяти потомков великим философом и бесстрашным государем, «Апология» Платона бередила ему душу и налагала некий высший образ мыслей и поступков, которым Юлиан желал следовать. Безусловно, он обладал твёрдым характером и незаурядной выдержкой. Так, уже на смертном ложе он беседовал со своим любимцем Максимом о высоте души, как будто тень смерти не стояла у изголовья его ложа.

Его философские настроения хорошо передаёт следующий случай. Задолго до своей смерти он получил предсказание собственной смерти: «Когда, потрясая мечами, ты покоришь скипетру своему персидское племя до Селевкии, тогда, освободясь от смертных, подверженных страданию членов, ты вознесёшься к Олимпу на лучезарной колеснице и, возвращаясь в вихрях бурных, достигнешь родной обители эфирного света, откуда, заблудившись, ты нисшел в человеческое тело». Восторгу Юлиана не было предела! Он радостно говорил, что с удовольствием оставит своё смертное бренное тело и воспарит в мир идей и духов — ясный и классический пример, позволяющий доказать, что «предсказатель» вполне владел философскими настроениями Юлиана (а, судя по отрывку, он полностью был погружен в философию Платона) и слабыми сторонами его души[290].

Эвнапий Сардиец (346 — после 404 г.), приверженец язычества и глубокий почитатель Юлиана, говорил, что тот имел любовь к воинам не потому, чтобы льстить им, но потому, что знал, что это полезно. Милосердный к преступникам, полагал историк, он всячески демонстрировал свою доступность и открытость людям, к которым выходил после языческих богослужений; «многие тяжебные дела доходили до Юлиана, все вполне удовлетворялись правосудием судящим их»[291]. Однако некоторый неизвестный христианский писатель того века более жёстко и — главное — объективно описывает василевса: «Он избрал царскую власть не для того, чтобы исправить жизнь человеческую, — да он ничего и не исправил, — но по необузданному славолюбию он оказался неблагодарным к благодетелю (Констанцию), и, предаваясь пагубному поклонению водящих его демонов (богам языческим), он не узнал, что получит от них и конец, достойный лжи и его неистовства»[292]. Если уж Феодорит Кирский в своей «Церковной истории» называет благочестивым Галла («который и в то время соблюдал благочестие, и после, до конца жизни был благочестив»), то можно представить, каков был в действительности Юлиан[293].

В своей краткой биографии новый царь дал немало примеров решительности и способности идти на риск, даже чрезвычайный. Но за этим фоном нередко скрывалась душа робкая и нерешительная. Это была гордыня, поставившая себя на невероятную высоту собственного тщеславия, не имевшая внутри себя никакого нравственного стержня и потому нередко срывавшаяся с вершин до уровня «твари дрожащей». Юлиан мечтал стать по славе выше Александра Македонского и Юлия Цезаря, считал себя избранником богов, нисколько не колеблясь, высмеивая всех предыдущих государей в своих памфлетах. Но, приняв решение, нередко впадал в некое подобие психологического ступора, из которого мог выйти только при помощи своих льстивых соратников и многочисленных жертвоприношений. В минуты мистерий он, в буквальном смысле этого слова, призывал к помощи демонов и только успокоенный ими, поддавшись внушениям, которые признавал за слова утешений богов, приходил в себя и вновь являл решимость и настойчивость в реализации самых дерзновенных планов.

Жизнь показала, насколько Юлиан был готов к выполнению начерченной им же себе задачи построения «просвещённого государства» и соответствовал высокой роли благодетеля Римской империи. Став императором, Юлиан всё же первое время опасался заявить о возврате языческих культов. Наконец, прибыв в Константинополь 11 декабря 361 г., он открыто заявил о своей принадлежности к язычеству, после чего стал именоваться Юлианом Отступником. Далее, пишет Феофан Византиец, «сделавшись самодержцем, Юлиан без стыда начал жить по-эллински, святое крещение смыл с себя кровью жертв и делал всё для служения демонам»[294]. Наивно полагать, будто Отступник, вкусивший прелести мистерий и получивший посвящения в самые тайные культы, без улыбки взирал на отеческие культы. Но, как человек «просвещённый», он отдавал себе отчёт в том, что положенное «избранникам богов и судьбы» не может быть преподано рядовому гражданину.

Казалось бы, склонность Юлиана к политеизму не предполагала введения какого-то нового персонифицированного культа. Но, как ни странно, в сочинении Отступника «Против христиан», письмах и философских отрывках, дошедших до нашего времени, он признавал существование «верховного разума» и «вечного отца, царя всего мира и всех людей», из которого рядом эманаций проистекает всё обновление мира[295]. Кажется удивительным, но при всей нелюбви Отступника к иудеям он искренне пытался включить иудаизм в свою философскую систему[296]. Но тонкость заключается в том, что к этому времени иудаизм делает решительный отход от древнееврейских благочестивых обычаев и формирует собственную интерпретацию Ветхого Завета, включая кабалистические учения, принадлежавшие кругу избранных. Несложно предположить, учитывая характер Юлиана и его страсть принадлежать к некоторым тайным группам особо посвящённых, что такого рода учения очень льстили его самолюбию, давали выход безудержному стремлению познать мистические тайны и встать в тесный круг лиц, где простым смертным нет места.

В целом, зная предысторию его духовного развития и круг учителей, трудно отделаться от мысли, что к тому времени Юлиан предался сатанистским культам. У современников складывалось небезосновательное ощущение, что на языческий алтарь укладывались не только жертвенные животные. Проходя с войском мимо города Карры во время похода на Персию, он велел закрыть на замок языческий храм, оставаясь там наедине со своими ближними духовными учителями. После ухода горожане открыли храм и обнаружили повешенную женщину с распоротым животом — Юлиан гадал о результатах похода на её печени. А в Антиохии после смерти Отступника были обнаружены многочисленные человеческие головы и мёртвые тела — также результат мистических опытов Юлиана[297].

Незадолго до войны он велел восстановить Иерусалимский храм, возведённый некогда Соломоном и разрушенный Веспасианом и Титом[298]. Безусловно, это предприятие было задумано василевсом не для того, чтобы подчеркнуть свой политеизм, с ним связывались и религиозные пристрастия Юлиана. Иногда предполагают, учитывая невероятную скаредность нового царя, что выделить громадные деньги для восстановления Иерусалимского храма его заставила тщеславная надежда опровергнуть пророчество Христа, согласно которому святой город и храм будут разрушены и пребывать в запустении[299].

Но и этот мотив слишком затратный, чтобы Юлиан только ради него решился на данный шаг. Представляется, что, как минимум, здесь были соединены несколько планов — и практический («унизить» Христа), и духовный, связанный с религиозными симпатиями Отступника. Во-первых, он искренне симпатизировал иудеям, верование которых полагал вполне уместным в своём государстве и с которыми его роднила ненависть к христианству. А, во-вторых, хорошо знакомый с Священным Писанием, Юлиан знал о пророчестве Христа на счёт Иерусалима и рама Соломона. И ему не терпелось показать христианам, что их Бог ничтожен перед его языческими богами[300].

Попутно заметим, что, несмотря на все старания, работы в Иерусалиме не увенчались успехом — бури разбрасывали вырытую землю, огненные языки выходили из земли и прогоняли рабочих, иных даже и умерщвляя, а потом землетрясение поглотило все возведённые постройки. А в небе воссияло знамение в форме креста, отражающееся на всех окружающих предметах и одеждах работников. Как и следовало ожидать, стать выше Христа Юлиану не удалось.

Первой заботой нового царя стало восстановление справедливости, в собственном понимании Отступника, в государстве и упразднение тех традиций, которые укоренились в бытность Констанция. Твёрдый аскет, новый царь немедленно освободил свой двор от многочисленной прислуги, которая тысячами промышляла при Констанции, и ввёл буквально спартанский образ жизни. Он также отменил некоторые, наиболее непосильные налоги и обратил самое пристальное внимание на судопроизводство. С полным беспристрастием пытался вникать царь в каждое дело, переданное на его рассмотрение, желая воздать каждому по закону и высшей справедливости. Особенную строгость он испытывал к клеветникам, поскольку, пребывая иногда ранее едва ли не в заточении, на себе испытал последствия их наветов. Юлиан проявлял ревностное стремление разобраться в существе каждого дела, порой нарушая для этого даже правила судопроизводства. Впрочем, высший судья не всегда был справедлив и объективен; например, он нередко в ходе процесса интересовался у сторон об их конфессиональной принадлежности и, надо полагать, ответ на этот важнейший для Юлиана вопрос нередко предвосхищал судебный приговор. Даже Марцеллин, чрезвычайно благоволивший к Юлиану, был вынужден отметить, что «кое в чём он руководствовался не законом, а своим произволом (выделено мной. — А. В.) и кое-какими погрешностями омрачил широкий и светлый ореол своей славы»[301]. Конечно, это было серьёзным отступлением от платоновских принципов, где закон являлся высшим мерилом справедливости вне зависимости от личных настроений.

И это было только начало. Спустя короткое время Юлиан устроил настоящий террор в отношении всех тех, кто служил Констанцию, стараясь стереть из памяти современников всё, что так или иначе относилось к его предшественнику. В первую очередь, он прогнал свою жену Елену — сестру Констанция[302]. Затем к изгнанию были приговорены Палладий, бывший магистр оффиций, бывший префект претория Тавр, о невиновности которого говорит даже Марцеллин. Столь же несправедливо был сослан Флоренций, сын магистра оффиций, а его тезка, другой Флоренций, приговорённый вместе с женой к смертной казни, едва успел бежать и до самой кончины Юлиана опасался заявлять о себе. Казнь Урсула, комита государственного казначейства, по словам Марцеллина, «оплакивала сама Справедливость, обличая императора в неблагодарности»[303]. Царю даже пришлось распространить слух, что сам он не причастен к гибели Урсула, которого якобы самовольно казнили ненавидевшие его военные. Надо сказать, казни также не отличались особым милосердием: некоторые осужденные, хотя бы и справедливо, по закону, были сожжены живыми на костре.

В первое время Юлиан открыто не преследовал христиан, видимо, пребывая в полной уверенности, что без поддержки царской власти это «новшество» безболезненно само по себе отойдёт в прошлое. По этой причине он не раз призывал языческих жрецов к милосердию по отношению к бедным и убогим, проявлял широту своего благородства тем, что не преследовал инакомыслящих, и даже повелел возвратить всех отправленных в ссылку Констанцием епископов и самого св. Афанасия[304].

Поскольку никаких противников у него больше в пределах римского государства уже не оставалось, Юлиан публично заявил об открытии старых языческих храмов и сам предался многочисленным жертвоприношениям, стараясь собственным примером подвигнуть народ к древним культам. Но, ясно отдавая себе отчёт в масштабах распространения христианства и желая сыграть свою роль мудрого и беспристрастного правителя, достойного диадемы св. Константина Великого, Юлиан сделал вид, будто не препятствует существованию Церкви. Собрав епископов, он даже потребовал от них прекратить раздоры, ссылаясь на свободу совести у каждого человека. На самом деле, Юлиан полагал, будто свобода слова для различных церковных партий, фактически ограниченная при Констанции, ещё более увеличит раскол и окончательно дискредитирует христианство в глазах римлян[305].

Вскоре после своего восшествия на престол царь издал эдикт, в котором объявил всем своим подданным свободу исповедания того культа, который им нравится. В силу этого закона и христиане, и язычники получили равные права и правовую защиту. Опыт предшествующих гонений на Церковь укрепил его в мысли о том, что кровавые казни, которым подверглись христиане при языческих императорах, ещё более способствуют укреплению Церкви. Внешне он хотел продемонстрировать всем, что снисходительно относится к чужим заблуждениям и готов даже принять их. Конечно, здесь присутствовали и прагматические мотивы — его очень пугала перспектива слыть в глазах римлян тираном, а довольно шаткие основания власти заставляли искать союзников даже среди тех, кто во времена Констанция подвергался ограничениям, то есть никейцев. Ему казалось, что, освободив из ссылок св. Афанасия и его единомышленников, он приобретёт благодарных почитателей его политического таланта.

Но не таким были цели Юлиана на самом деле. Как неоднократно отмечалось, в характере императора было одно преобладающее над всем свойство — искусство лицемерить и притворяться. Выдавая себя чуть ли не за друга христиан, кроткий и снисходительный к ним, он своей внешностью далеко не выражал то, что творилось в глубине души[306]. На самом деле его дальней мечтой было полностью стереть Церковь с земли. Примечательно, что даже на первых порах, когда маска ласковости не сходила с лица, Юлиан уже обнаружил известную избирательность по отношению к представителям различных церковных партий.

Исподволь попустительствуя насилию в отношении никейцев, он выказывает особую благосклонность к арианам, новацианам, донатистам, всем другим еретикам, а вождя ариан Аэция не просто возвратил из ссылки, но и пригласил к себе во дворец, наградив попутно еретика богатым имением на острове Лесбос[307]. Внешне беспристрастный, при возникновении диспутов православных с еретиками он всегда держал сторону последних. Когда в городе Кизик возник спор между новацианами и православными во главе с их епископом Элевзием, он не замедлил принять сторону еретиков и отправил епископа со всем клиром в ссылку, обосновывая своё решение тем, что якобы Элевзий подстрекал народ к бунту. Аналогичная судьба постигла и епископа города Бостры Тита, которого Юлиан велел отправить в ссылку[308]. Тайно поощряемые царём, донатисты вскоре устроили настоящую кровавую охоту на православных, изгоняя их священников из церквей и разрушая алтари. Донатистским же «епископам» Юлиан велел возвратить все отнятые у них во времена Констанция приходы и храмы. Возражая на жалобы православных епископов, он отвечал, будто его указ только позволяет им вернуться из мест ссылки, но не восстанавливает их в прежнем сане. Замечательный цинизм!

Очередные неприятности были уготованы замечательному борцу за Православие св. Афанасию Великому. Вернувшись в Александрию, он снова занял епископский престол и с большим усердием вёл миссионерскую деятельность среди язычников. Известие об этом вызвало бешеный гнев Юлиана. Губернатору Египта он пишет письмо, в котором клянется наложить на него штраф в размере 100 литр золота, если св. Афанасий не будет выслан из города. «Ничем не можешь доставить мне удовольствие, как изгнав из египетских пределов Афанасия, этого сквернавца, который в моё время смеет совершать крещение над знатными женщинами»[309]. Естественно, участь св. Афанасия была решена, и он отправился в очередное изгнание, в противном случае его ждала неминуемая смерть.

Очевидно, скрывая на время свою ненависть ко всему, связанному с именем Христа, Юлиан не предполагал, что эффект от его антицерковной деятельности будет столь мал. Среди его подданных численно христиан оказалось куда больше, чем он мог ожидать. Даже в глухих провинциях ему попадались сплошь христианские общины, не желавшие ни при каких обстоятельствах отказываться от своего Бога. Эти обстоятельства подвигли Юлиана на более решительные, кровавые меры против Церкви. Но, надо отдать должное, свои гонения на христиан царь сопровождал активной прозелитской деятельностью, сам неоднократно демонстрируя свою приверженность идолопоклонству и одновременно стараясь перенять от христиан наиболее популярные формы из социальной деятельности.

В частности, организуя скрытые (пока ещё) гонения на христиан, Юлиан был всерьёз озабочен тем, чтобы вырвать из их рук дела народного призрения. В письме к верховному жрецу Египта Арсакию он пишет: «В каждом городе устрой достаточное число странноприимных домов, чтобы чужеземцы воспользовались нашим гостеприимством, и не только те, которые принадлежат к нашей вере, но все, кто нуждается в помощи. Мной приняты меры относительно средств к содержанию». А в письме к верховному жрецу Азии он сетует на то, что «в то время, как приверженцы ложных учений (то есть, главным образом христиане. — А.В.) оказываются такими ревностными, что готовы пожертвовать за свою веру жизнью, выносить всякую нужду и голод, мы же оказываем такую холодность к богам, что совсем забыли отеческие законы»[310]. Но в отличие от христианских пресвитеров и епископов, языческие жрецы спешили наложить руки на те средства, какие Юлиан выделял им для благотворительной деятельности. Кроме того, не умея и не желая любить ближнего, они искренне недоумевали, почему столь большие деньги должны быть потрачены на нищих и бродяг. В общем, и эта затея Отступника в целом не удалась.

Помимо этого христиане лишались ставших уже привычными общественных прав и государственного довольствия. Клир был лишён хлебных даров, до сих пор регулярно выделяемых из казны, епископы потеряли судебную власть и право пользоваться общественными подводами, а Церкви запретили принимать имущество по духовным завещаниям, то есть фактически лишили материальной базы[311].

Более того, христианам практически было запрещено занимать государственные должности; преимущественное или даже исключительное право на эту привилегию приобрели только язычники. Поскольку за минувшие годы царствования дома св. Константина Великого среди государственных чиновников было подавляющее число христиан, Юлиан решился отстранить их всех от занимаемых должностей под благовидным предлогом. Объясняя свою волю, Отступник заявил, будто в связи с важностью государственной деятельности, он может предлагать эти должности только людям благочестивым, то есть язычникам. «Правда, я не хочу, чтобы галилеяне (так Юлиан называл христиан. — А.В.) были убиваемы, несправедливо обижаемы или терпели жестокое обращение без всякой причины, однако держусь того взгляда, чтобы почитателям богов было отдано преимущество. Безумие галилеян всё ниспровергло, и только через благодеяние богов все мы спасены». Единственное исключение составляли отступники от веры, отказавшиеся от Христа и начавшие служить идолам[312].

На христиан обрушились дополнительные подати и налоги, а судебные разбирательства их жалоб своим цинизмом просто поражают, особенно, если судьёй являлся сам император. Когда жители Эдессы пожаловались ему на несправедливое отобрание у них церковного имущества, Юлиан с присущим сарказмом ответил, что хотя ариане незаконно захватили имущество и последователей епископа Валентина и совершили такое, «чего не может быть в порядочном городе», но ведь христианским законом заповедано раздавать имущество ближним. Таким образом, подытоживает Юлиан, ариане просто облегчили им путь в Царство Небесное, освободив от богатства, которое обыкновенно мешает идти за Христом. В завершение своего письма он напомнил, что при любом волнении жителей города ждёт суровое наказание: «Жителей Эдессы мы убеждаем воздерживаться от всяких мятежей и раздоров. А то как бы вы, возбудив против себя наше человеколюбие, не потерпели за учиняемые вами общественные беспорядки наказание мечом, огнём и изгнанием»[313].

Мало того, стали привычными случаи отказов судов принимать жалобы (!) христиан на насильственные действия третирующих их язычников. Конечно, мотивация, используемая «благочестивыми» судьями, не могла родиться случайно, хотя бы просто в силу своего «богословского» толкования и повторяемости из суда в суд. Она гласила, что поскольку Спаситель предлагал подставить левую щеку, когда бьют по правой, то, следовательно, христианам не на что жаловаться, а предлагалось терпеть. Попутно Юлиан привлёк весь свой интеллект и знание Священного Писания, чтобы нравственно оскорбить Христа, называя Его последователей «безумцами» и «глупцами»[314].

Потакаемые властями проявления жестокости в отношении христиан вскоре привели к первым жертвам. В городе Гелиополисе, расположенном в Келесирии между Ливаном и Антиливаном издавна существовал храм Венеры с развратным культом. Во времена св. Константина Великого храм был закрыт, но среди черни культ этой богини ещё имел своих многочисленных сторонников. Как только вышло распоряжение Юлиана о возобновлении языческих культов, толпа приверженцев Венеры схватила диакона св. Кирилла, известного борца с идолопоклонством ещё во времена равноапостольного императора, пытала его и предала страшной казни. А христианских девушек, посвятивших себя Богу, выставляли обнажёнными на публичное обозрение, а потом с них живых снимали кожу. Не меньшие жестокости случались в городе Арефузы, в Сирии, где язычники жаждали отомстить другому борцу с идолами — епископу св. Марку[315].

В палестинских городах Аскалоне и Газе «они схватили удостоенных священства мужей и давших обет девственной жизни жён, разорвали им утробы и, наполнив их ячменем, бросили страдальцев в пищу свиньям. В Севастии, главном городе провинции того же имени, они открыли гробницу Иоанна Крестителя, предали огню кости его и развеяли прах их». А в знатном фракийском городе Доростоле начальник всей Фракии Капитолии сжёг на воина-христианина Эмилиана[316]. Словом, кровавый шабаш к безудержному восторгу Юлиана шёл по всей территории Империи.

Желая повсеместно истребить христиан, Отступник строго наказывал чиновников, пресекавших этот самосуд и открытые казни над невинными людьми. Он едва не казнил префекта города Газа за подобное «преступление», в последнюю минуту сменив смертную казнь тюрьмой. Очень смело и благородно действовал префект Саллюстий, неоднократно обращавшийся к императору, зная, конечно, ответную реакцию, с просьбами освободить арестованных христиан. Атмосфера была такова, что даже давний кумир Юлиана софист Ливаний требовал от него прекращения гонений: «Если христиане думают о богах иначе, нежели ты, в таком случае это заблуждение приносит вред им одним и не должно служить причиной к их преследованию». Но эти просьбы были тщетны, террор в отношении Церкви продолжался и принимал широкие масштабы[317].

В августе 362 г. Юлиан принимает закон, запрещающий христианам обучаться эллинским наукам, поскольку опасался аргументированной и обстоятельной критики, которую вожди христиан, воспитанные на греческой философии, высказывали против столь любимых им культов[318]. Мотив принятия такого закона ясен — для Отступника христиане всегда ассоциировались с чернью, которую он искренне не любил. Он считал, что если кто-то хочет оставаться христианином в ущерб разуму, то пусть питается той духовной пищей, какая и потребна для таких «неучей». Попутно другим эдиктом Юлиан запретил христианам преподавать в школах, вследствие чего все христианские школы были вскоре закрыты[319].

Как полководец, Юлиан волновался относительно настроений армии. После многих удачных походов солдаты любили его, но далеко не все горели желанием немедленно отказаться от Христа в угоду царю. Тогда Юлиан пошёл на нестандартный шаг — в день выдачи денежного довольствия легионерам он сам приходил к ним и требовал, чтобы, получив деньги из рук императора, солдат бросал щепотку фимиама на жертвенный алтарь. Многие, надо признать, без дальней мысли шли на это, не очень раздумывая над последствиями, другие сознательно отрекались от Спасителя, наконец, находились мученики, не пожелавшие пройти эту унизительную для христианина процедуру. Таких солдат Юлиан обыкновенно не щадил, предавая их казни за нарушение воинской дисциплины (!).

Для остальных в это время устраивались богатые пиршества, носившие часто религиозный характер[320]. Такими мерами Юлиану удалось склонить в язычество большую часть войска. Но многие военачальники продолжали сохранять верность своей вере, часть из них пошла на эшафот, других Юлиан сослал в дальние провинции. Среди пострадавших, к слову сказать, оказались три будущих императора Рима — Иовиан, Валентиан и Валент. Последних двоих Юлиан сослал, пощадив одного Иовиана, которого он взял с собой в Персидский поход[321]. Казням и издевательствам, казалось, не будет конца.

Пробыв более полугода в Константинополе, в 362 г. Юлиан переехал в Антиохию, которая, впервые увидав нового царя, радостно приветствовала его. Но, прячась за свою улыбку, василевс продолжал уничтожать всех, кто не переметнулся от Констанция к нему в недавние месяцы противостояния и сохранил хотя бы остатки честности и верности слову. Нотарий Гауденций и викарий Африки Юлиан были привезены в Антиохию в оковах и преданы казни. Вслед за ними был убит бывший дукс Египта Артемий, после был казнён сын магистра конницы и пехоты Марцелла. Подстрекаемые агентами царя, александрийцы убили своего епископа Георгия, а сам Юлиан отправил в ссылку трибунов Романа и Винценция. Вместе с другими были убиты начальник монетного двора Драконций и комит Диодор, которых толпа волокла по улицам, связав ноги жертвам верёвками. Юлиан сделал вид, что все эти события разгневали его, и даже издал указ о недопустимости подобных злодеяний. Но никто из самоуправцев не был привлечён к ответственности[322]. По свидетельству же св. Григория Богослова, помимо открытых процессов были и негласные, вследствие чего многие другие верные чиновники Констанция также были тайно казнены слугами Юлиана.

Надо сказать, тирану очень повезло с моментом получения державы. В народе он был любим, что связывалось с его мягкими манерами и показной справедливостью[323]. Популярные меры по снижению налогового бремени ещё более расположили к нему рядовых римлян. Посещая сенат, он восстанавливал старые административные порядки, устраняя излишнюю централизацию государственного управления. Сторонники из языческой партии также немало делали для повышения его авторитета. Но — главное — его воцарение произошло без тягот гражданской войны, а первые месяцы царствования пришлись на время мира, когда никакие враги не угрожали границам Империи.

Иногда утверждают, что все враги боялись Юлиана и не решались напасть на Римское государство: «Среди чужих племен пошла о нём молва как о государе, выделяющемся своей храбростью, умеренностью, знанием военного дела и всякими достоинствами; распространяясь мало-помалу, она наполнила весь мир. Страх перед его приходом широко распространился среди соседних и далеко живущих народов, и отовсюду скорее обычного съезжались посольства. Народы, жившие за Тигром, и армяне молили его о мире, индийские племена до дивов и серендивов друг перед другом поспешно слали к нему своих старейшин с дарами, на юге мавры сами предлагали себя на службу Римскому государству»[324].

Но, очевидно, это не его заслуга, а результат многолетней работы его предшественника, усмирившего варваров и нанёсшего персам немалый урон. Безусловно, такие оценки — добрая лесть по отношению к погибшему Отступнику со стороны его горячего почитателя. Особенно впечатляет тезисы Марцеллина о достоинствах царя, которые стали известны «всему миру». Заметим также, что, перечисляя склонившие свои головы народы, историк говорит не обо всей вселенной в римском её понимании, а исключительно о восточных народах, с которыми никогда ранее Юлиан ещё не воевал — до последнего дня это было постоянное и тяжкое бремя Констанция. Можно сравнить срок царствования Юлиана — неполных 3 года, расстояния и средства передвижения, чтобы прийти к несложному выводу о том, что кузнецом мирных и дипломатических побед нового василевса являлся Констанций. Помимо этого нельзя не добавить, что едва ли кажется вероятным то обстоятельство, что, укрепив пограничные крепости гарнизонами, Юлиан заставил врагов просить мира и отказаться от своих планов по нападению на Империю. Это далеко не те меры, которые могут привести к столь серьёзным последствиям.

Сколько бы ни были миролюбиво настроены соседи, Юлиан в скором времени задумал поход на персов. Конечно, этот враг постоянно донимал римские границы, но именно в эту зиму, с 361 на 362 г., серьёзных угроз не демонстрировал. Безусловно, императором двигало явно чрезмерное честолюбие. Ему было мало того, что персы остановлены на границе, царю хотелось наглядно продемонстрировать мощь своей веры и собственные исключительные дарования, приумноженные древними богами, победив персов на их собственной территории! И ранее него блистательные римские полководцы пытались сделать это, но неизменно терпели неудачи. Однако Юлиан, предавшись гаданиям и посоветовавшись с предсказателями, решился на этот опрометчивый и гибельный шаг[325].

Забегая вперёд, скажем, что этот злосчастный поход не только стоил ему жизни, привёл к едва ли не полной гибели самых боеспособных соединений римской армии и позорному мирному договору. Неудавшаяся авантюра Юлиана открыла западные границы (поскольку войска, защищавшие её, были отозваны на Восток) для толп варваров, вскоре соблазнившихся лёгкой добычей, и на несколько десятилетий поставила само существование Римской империи под сомнение.

Царь Шапур был искренне удивлен: узнав о смерти своего давнего врага Констанция, хитрый перс на всякий случай решил заключить с Юлианом мирный договор, направив к нему посольство. Каково же было его изумление, когда Римский август твёрдо заявил послам, что никогда не согласится вести переговоры о мире среди развалин городов Месопотамии, а после добавил не без презрения: «Нет надобности вести переговоры через послов, так как он я сам решился в скором времени посетить персидский двор»[326].

Задумав столь беспримерный поход вглубь Персии, Юлиан, конечно, пытался заручиться помощью высших сил. Надо сказать, что его первое серьёзное решение в качестве царя вызвало серьёзную оппозицию со стороны даже ближнего окружения. Сановники пытались вразумить василевса, объясняя ему, что положение императора на троне не столь надёжно, как ему кажется. Юлиан отверг эти своевременные предостережения, но, видимо, в душе своей испытывал неуверенность, граничащую со слабостью и трусостью. Поэтому, желая скрыть неуверенность и приободриться, Юлиан устраивал частые жертвоприношения, закалывая одновременно сотню быков, множество другого скота и бесчисленное количество птиц. Жертвенники дымились кровью животных, солдаты, пришедшие с Юлианом на Восток, бесчинствовали, пили и переедались жертвенными животными. Состояние царя живо иллюстрирует тот факт, что, по словам Марцеллина, каждый умелый пройдоха заявлял себя предсказателем пред лицом императора, и он верил им[327]. Не удовлетворяясь только местными прорицателями, Юлиан послал в Дельфы, Делос, Додону и к другим прорицателям вопросить оракулов, нужно ли ему воевать. Оракулы повелевали начинать войну и обещали победу: «Все мы, боги, готовы теперь нести победные трофеи к реке Зверю (то есть Тигр. — А.В.), а предводительствовать ими буду я, бурнояростный и могущественный в брани Арей»[328]. Увы, боги не помогли «победоносному» царю.

Между тем дела в государстве резко ухудшались. Военные приготовления требовали новых расходов, а царь, увлечённый языческими богослужениями, нередко самостоятельно исполняя роль жреца, совершенно не желал заняться общественными вопросами. Получив донесения, что в Антиохии народ недоволен ростом цен на хлеб, он по примеру брата Галла велел антиохийскому сенату «заморозить» их. Сенаторы возражали, указывая, что по объективным причинам это сделать моментально невозможно, на что царь раздражался и грозил карами. Видимо, желая потренировать на сенаторах свои литературные таланты, он сочинил памфлет «Антиохийская речь, или Враг бороды», где допустил выражения, едва ли совместимые с царским достоинством, и явные преувеличения. В ответ ему пришлось услышать множество неприличных шуток в свой адрес: его называли «обезьяной», «карликом», «прислужником для жертвоприношений». Наиболее обидным для Отступника было то обстоятельство, что софист Ливаний, уроженец Антиохии, лекции которого юношей он посещал в нарушение клятвы Констанцию, совершенно охладел («он — не философ!») к царю и обещал покинуть город, с которым василевс начал невидимую войну. Юлиан мог снести всё, что угодно, но только не холодность по отношению к себе со стороны признанных им интеллектуалов, поэтому он чувствовал себя глубоко обиженным.

Народные симпатии — дело переменчивое. Как только жители Антиохии сошлись во мнении, что новый царь едва ли соответствует их представлениям об императоре, так престиж Юлиана упал за опасную черту. Его имя в простонародье связывали со всевозможными бедами, накинувшимися на Империю. Вследствие неурожая голодал Запад и Константинополь. Антиохийцы открыто говорили, что голод идёт вслед за Юлианом. К тому же они не желали менять своё вероисповедание, по-прежнему называя себя христианами.

Живя в Антиохии, Юлиан с усердием, заслуживавшим лучшего применения, восстанавливал храм Аполлона Дафнийского, ожидая от него столь необходимых ему пророчеств. Оракул, однако, молчал, и находчивые жрецы объяснили это тем, что рядом-де находятся мощи священномученика Вавилы, помещённые, кстати сказать, его братом Галлом в этом христианском храме. Юлиан повелел отнести их на прежнее место в Антиохию, но жители города устроили форменный протест. В многотысячной процессии все христиане Антиохии, а также многие из соседних поселений, прошли с мощами мученика 40 стадий, оглашая во время всего пути воздух пением псалмов и чтением молитв. Юлиан в гневе приказал Антиохийскому префекту Саллюстию, уже не раз спасавшему христиан, найти зачинщиков этого мероприятия. Хотя Саллюстий и был язычником, но очень избирательно исполнил поручение Отступника. Никто не был казнён, хотя некоторые христиане были задержаны под арест. Попутно Саллюстий делал настойчивые представления Юлиану об освобождении задержанных лиц и требовал прекращения судебного процесса в отношении них. Каким-то образом ему удалось убедить Юлиана, и намечавшиеся казни были отменены[329]. Но для самого Отступника это было первое серьёзное и публичное поражение.

В довершение всех бед 22 октября 362 г. огромный храм Аполлона Дафнийского внезапно был уничтожен пожаром. Рассвирепевший Юлиан тут же велел закрыть самый большой христианский храм в Антиохии, полагая, конечно, ошибочно, будто этот пожар — их рук дело[330].

Не найдя утешения во внутренней политике, Отступник посчитал, что самое время поддержать свой стремительно таявший авторитет удачными военными действиями вовне Империи, совершив нечто, достойное пера великих летописцев. Фронда, устроенная ему антиохийцами, лишь подтолкнула его к решительным действиям. Стянув войска от западных границ к Антиохии, царь решил весной начать так тщательно задумываемую им войну с Персией.

Собираясь в поход на Шапура, Юлиан получил немало предложений от соседних варваров, всегда нацеленных на добычу, стать его союзниками, но всем им ответил отказом. Единственное исключение (и ошибочное) было сделано для армянского царя Арсака, которому Юлиан велел со своим войском выступить в тот пункт, который ему будет указан позднее. 5 марта 363 г. он, наконец, во главе своей армии двинулся в путь. Антиохийцы толпами провожали Юлиана в дорогу, а он, всё ещё гневаясь на них, раздражённо прокричал, что больше никогда не вернётся в столь нелюбимый им город — скоро всем предстоит убедиться в правдивости этих слов. Настроение его было плохим — повсеместно ему чудились знаки грядущей беды: из Рима пришло сообщение, будто жрецы, обратившиеся к Сивиллиным книгам, не рекомендовали пересекать границу с Персией. Вступив через несколько дней с войском в Гиерополь (нынешний Мембежд), Юлиан едва не погиб под обломками обрушившегося левого портика ворот, но оказались раздавленными балками и камнями 50 солдат.

Перейдя Евфрат, Отступник прибыл в город Батны, где по его приказу ещё ранее собрались фуражиры с припасами для легионеров. Внезапно одна из скирд пшеницы разорвалась и засыпала несколько десятков человек. В городе Карры Юлиан решил дать несколько дней отдыха солдатам, но и здесь ночами его тревожили недобрые сновидения. 19 марта, когда царь собирался выступать, было получено известие о пожаре, разрушившем храм Аполлона Палатинского в Риме[331]. Прискакавшие разведчики также доложили, что неприятельский авангард внезапно перешёл границу и угнал добычу римлян. В этой связи царю ничего не оставалось, как выделить часть армии на охрану границы по-над Тигром. Правда, военачальник Прокопий, командовавший этим соединением, получил приказ переправиться на другой берег великой реки и опустошать плодородные земли Мидии, выйдя впоследствии на соединение с царём к крепости Ктесифон. Ему в помощники василевс выделил армянскую армию во главе с Арсаком. В это же время сам Юлиан с оставшейся армией намеревался скрытно переправиться через Евфрат, обманув, таким образом, персов относительно маршрута своего передвижения.

Что и говорить, план был неплох, отличался тонким военным расчётом и дерзостью. Но его исполнение в немалой степени зависело от армянских отрядов, возглавляемых царём Арсаком, и Прокопия. К сожалению, скоро выяснилось, что выбор союзника был неудачен — армянин был христианином и не испытывал никаких симпатий к Юлиану. Кроме того, римлянин так унизительно обращался с армянским государем, что тот вскоре более думал о том, как бы быстрее избавиться от опасного соседа[332]. А доверенный военачальник Юлиана Прокопий постоянно сбивался с пути, не зная, идти ли ему самостоятельно на соединение с царём или попытаться повлиять на Арсака.

Несмотря на все препятствия, 27 марта 363 г. всё же Юлиан дошёл до переправы реки Евфрат близ города Каллиник (нынешний Ракка), где ему предложили свои услуги кочевники-сарацины, как и все варвары соблазнённые грядущей добычей. Зная высокую боеспособность этих воинов, Юлиан принял их отряды в состав римского войска. На реке его уже поджидал весьма многочисленный флот: более 1000 грузовых судов и 50 боевых кораблей. У крепости Керкузий (ныне город Киркисия) армия Юлиана, усиленная отрядами сарацин, переправилась, наконец, на вражеский берег и через месяц после выступления из Антиохии достигла самой дальней точки римских владений — крепости Цирцезии. Там царь устроил смотр своим войскам и произнёс горячую прочувственную речь, очень понравившуюся легионерам. Для поднятия их боевого настроения он повелел также выдать каждому солдату по 130 серебряных монет и осмотрел свои войска. Действительно, это была дисциплинированная и очень сильная армия — под рукой Юлиана находилось 65 тыс. закалённых бойцов, лучшие части римской армии, не считая вспомогательных подразделений из примкнувших варваров, включая элиту элит его войска — галлов, очень любивших Отступника[333].

После того, как римляне перешли на вражеский берег, их войско разделилось на три колонны: пехота — главная часть армии под начальством Виктора двигалась посередине, правая колонна шла параллельно реке Евфрат на виду флота, наконец, третья кавалерийская колонна шла левее под руководством Гормизда и Аринфея. Сам Юлиан во главе небольшого отряда личной стражи непрестанно носился между тремя колоннами своей армии. Надо сказать, что римское войско мужественно переносило и пустынные равнины Месопотамии с их бурями и ураганами, и нападения отрядов лёгкой кавалерии персов, систематически донимавших их. Наконец, пройдя за 2 недели почти 400 км, Юлиан с армией подошёл к первым городам Ассирии, которые взял после краткого штурма и предал почти полному разгрому. В жарком климате Ассирии Юлиан делал всё, чтобы сохранить боевой дух своих легионеров и наравне с ними делил все невзгоды военного пути. Нередко, замечали современники, его пурпурный плащ мелькал среди пеших легионеров и был так же мокр и грязен, как и плащ рядового воина[334].

Вскоре на пути римлян встала хорошо укреплённая крепость Перизабор, которую Юлиан не смог взять с ходу. Но после того, как осаждённые увидали приготовления римлян, они запросили мира и по взаимной договорённости покинули стены своего города; Юлиану достались очень большие запасы продовольствия. Однако армия уже начала уставать, и её дисциплина рушилась. На следующий день персы внезапно напали на отдыхавших римлян, убив несколько человек и захватив знамя. Юлиан устроил децимацию и выгнал из армии двух трибунов, а для поднятия духа войска выдал каждому солдату по 100 серебряных монет. Но войско глухо роптало, не удовлетворяясь уже такой малой наградой за свои труды и лишения. Вновь пришлось обращаться к солдатам с речью, в которой Юлиан обещал либо умереть в этой кампании, либо подчинить Персию Римскому государству[335]. Солдаты вновь поверили, ободрённые его словами.

Вскоре, во время осады сильного города Битра, Юлиану удалось продемонстрировать своим солдатам лучшие качества полководца. Битра имел двойные стены, подступы к городу были закрыты высокими скалами с крутыми обрывами, а гарнизон отклонил любые предложения о сдаче. Два дня шли ожесточенные бои, Юлиан сражался в первых рядах, ободряя бойцов, наконец, под ударами тарана рухнула самая высокая башня крепости и римляне ворвались вовнутрь. Никто из жителей и осаждённых персидских воинов не спасся от меча разъярённых римских легионеров. Только начальник гарнизона Надбата вместе со своими 80 телохранителями был взят в плен и милостиво отпущен на свободу царём. Примечательно, что Юлиан не прельстился ни одной из наложниц, взятых солдатами и предложенных ему в качестве подарка от армии, — желая во всём уподобиться Александру Великому, он не хотел ослаблять себя низкими страстями. Персы, пытавшиеся пробиться на помощь осаждённым и укрывшиеся в находившихся поблизости пещерах, были задушены дымом от костров, разожжённых легионерами, а попытка сына Персидского царя контратаковать римлян, не увенчалась успехом[336]. Город был уничтожен полностью, а римлянам досталась очень богатая добыча.

Продвигаясь с боями всё дальше и дальше, армия Юлиана достигла канала на реке Тигр, именуемого «Царской рекой». Правда, здесь его ждало новое разочарование — римские войска численностью 30 тыс. человек и армянские подразделения, обязанные подойти к Ктесифону своим маршрутом, не выполнили поставленной задачи. Армянский царь совершенно переругался с Прокопием, а тот, не имея достаточных сил, наступал довольно робко и не уложился во временной график. Всё же, ободрённый предыдущими победами, Юлиан решился штурмом захватить плацдарм на другом берегу «Царской реки». Хотя почти все командиры частей пытались удержать Юлиана, тот велел посадить по 80 солдат на 5 грузовых судов и направил их на прорыв обороны. Опять, как и прежде, Юлиан был впереди войска, сражаясь в передовых линиях. И хотя обороняли канал тяжеловооружённые персидские всадники, римляне, переплывая на судах и щитах реку, ворвались в расположение противника и одержали решительную победу. Персов погибло более 2,5 тыс. человек, потери римлян не превосходили 70 солдат — удивительная удача! Счастливый Юлиан тут же распорядился приготовить 10 быков для принесения в жертву Марсу Мстителю, но 9 быков почему-то пали, не дождавшись церемонии, а десятый оборвал цепь и убежал. Взбешенный Юлиан поклялся больше никогда не приносить Марсу жертв, он даже не представлял, насколько был близок к истине на этот раз[337].

Наконец-то перед римлянами был сам Ктесифон — цель всего похода, складывавшегося в целом удачно. Но здесь Отступник сделал роковой шаг, полностью изменивший стратегию похода. Обеспокоенный отсутствием подкреплений, но уверенный в собственном военном счастье, Юлиан повелел сжечь все корабли, которые до сих пор следовали с ним в походе, желая, по словам его соратника, показать всем, что обратного пути у римлян уже нет. Кроме того, он остро нуждался в 20 тыс. легионеров, охранявших суда на реке. Персидский царь Шапур, несколько удручённый ходом военных событий, решился на мирные переговоры, он был готов уступить почти все провинции, которыми во время этой кампании овладели римляне. Но тут в Юлиане взыграла гордыня: он вспомнил, с каким пренебрежением персидские войска отказывались сдать свои города, советуя вызвать на бой с ними настоящего полководца, и оборвал все надежды на мирный договор[338].

Конечно, это было очень несвоевременно — вместе с флотом были уничтожены запасы продовольствия, которых осталось не более чем на 20 дней, а богатая местность, которую римляне решили пограбить, внезапно сделалась пустынной: жители подожгли траву и посевы. В тщетных попытках найти хоть какое-то продовольствие и фураж, римские отряды лёгкой кавалерии рыскали по окрестностям, но там их поджидали персы, убивавшие отставших солдат. Созвали военный совет, на котором долго решали, каким путём римлянам следует уходить, и после долгих раздумий остановились на маршруте в направлении Хилиокомом — Кордуэн. Армия снялась со стоянки 16 июня, когда внезапно навстречу себе они увидали столп пыли — это оказались персы. В ближайшие два дня римлянам пришлось выдержать два чрезвычайно ожесточённых боя, и хотя они победили, а персы потеряли немало тяжеловооружённых воинов и военачальников, часть римских подразделений уже «праздновали труса», чего раньше не случалось. Разгневанный Юлиан разжаловал их командиров и приказал сломать копья всем, изобличённым в бегстве (крайнее унижение для римских солдат), но дисциплина в его армии стремительно падала[339].

Войска Юлиана прошли ещё 12 км, персы по-прежнему постоянно беспокоили римское войско, налетая отрядами конных лучников на отставшие группы легионеров. Последней победой Юлиана стала битва при Маронге. Персы в тесном строю чрезвычайно искусно нападали на римлян, но всюду терпели неудачу. После очень кровопролитного сражения враги, ведомые двумя сыновьями царя и множеством знати, отступили. Победа была полной, но тут в дело всё настойчивее стали вмешиваться два серьёзных фактора — время и территория. Персы имели возможность получать подкрепления, а силы римлян таяли. Кроме того, верные легионы с Запада не могли переносить восточной жары, которая в июне уже была ужасной.

После 3-дневного перемирия Юлиан продолжил отступление. Персы постоянно нападали на римлян, страдавших помимо жары ещё и от голода. Юлиан из последних сил пытался восстановить боевой дух солдат, он метался из арьергарда в авангард, попутно отбивая многочисленные атаки персов. На этот раз персы привлекли даже боевых слонов, которых римляне очень боялись, хотя и имели большой опыт противодействия им. Телохранители пытались удержать царя, но однажды он, позабыв даже надеть доспехи, ринулся на врага. И в эту минуту его настигло вражеское копье, пробившее ему ребро и застрявшее в печени. Пытаясь вытащить его, Юлиан порезал сухожилия на руках и весь в крови был отнесён своими воинами в лагерь. Но и теперь он проявил редкие качества духа — отталкивая телохранителей руками, Юлиан требовал коня, желая вновь вернуться в битву. Его поведение благоприятно повлияло на армию: римляне неустрашимо бросились на персов и заставили их отступить. Со стороны персов помимо рядовых воинов пало более 50 знатных вельмож и два главных военачальника — Мерена и Ногодар. Правда, победа досталась дорогой ценой — помимо Юлиана пало много римских военачальников, а часть армии оказалась отрезанной от остальных сил. Так, был убит магистр оффиций Анатолий, а известный своей защитой христиан Саллюстий едва спасся от смерти: его прикрыли собой советник Фосфорий и какой-то неизвестный по имени солдат. Лишь спустя несколько дней остатки рассеянных легионов сумели, наконец, соединиться с основными силами.

Лёжа в палатке, Юлиан беседовал со своими подчинёнными, пытаясь даже в последние минуты жизни донести им свои мечты и поднять угасающий дух армии. Но его рана стала обильно кровоточить, и он, испив холодной воды, испустил свой дух 26 июня 363 г. на 32-ом году жизни, не процарствовав и трёх лет[340]. Говорят, перед смертью Юлиан воскликнул: «Ты победил, Галилеянин!».

Вместе с ним прекратила своё существование и династия св. Константина. Одарённый военачальник и интеллектуал, впитавший в себя лучшие черты лиц из дома св. Константина, аскет и философ, доблестный солдат и администратор, Юлиан всё перечеркнул своим опасным увлечением в детстве языческими культами и способностью платить любую цену за славу и торжество собственного имени. Предав смерти многих праведников, разрушая повсеместно христианские церкви, накладывая руку на церковное имущество, дойдя в своём бессилии до крайней степени гнева, почти физически ощущая собственное бессилие перед Христом, Юлиан для всех потомков остался Отступником перед Богом, Которому некогда присягал и служил.

Набальзамированное тело Юлиана было переправлено для погребения в окрестности города Тарса, как распорядился сам василевс ещё при жизни. Примечательная аналогия — если чуть более двух лет назад тело благочестивого Констанция сопровождал к месту упокоения будущий православный император Иовиан, то труп Юлиана находился в пути под охраной узурпатора, каким он предстанет в самое ближайшее время, самозванца и хронического неудачника Прокопия, его любимца[341].

Конец царственной династии святого императора Константина ознаменовался возвратом от единоначалия к многовластию, когда вновь власть в Римском государстве оказалась разделённой между несколькими царями. Вообще, эта «эпоха четырёх императоров» чрезвычайно интересна. По одному справедливому замечанию, в некоторые времена история народов представляет удивительное зрелище. «Она или воспроизводит — то в ослабленном, то в преувеличенном виде — черты прежних событий или исчезнувших личностей. Или представляет как-бы неопределённые очертания новых обстоятельств и будущих героев. Кажется, что так именно было в те царствования, которые следовали за Юлиановым. Валентиниан имеет некоторое подобие Константина, Валент повторяет в преувеличенном виде промахи Констанция, Грациан предвещает Феодосия и подготавливает ту перемену, которая произойдёт при том последнем государе в отношениях государства к двум соперничавшим религиям»[375]. Впрочем, нам предоставляется возможность самим убедиться в справедливости этого тезиса…

После неожиданной смерти Иовиана Римская империя на 10 дней оставалась без императора. Армия и двор расположились в Никее, где на очередном военном совете вновь решался вопрос о преемнике. Малютку Варрона, сына Иовиана, никто, конечно, не рассматривал в этом качестве: Римской империи был нужен полководец и государственный муж, способный поставить её с коленей на ноги. Вначале предложили кандидатуру некоего Эквиция, трибуна первой схолы скутариев (первого взвода телохранителей), но она была отвергнута большинством собрания. Затем была отклонена фигура родственника покойного царя Януария, провиантмейстера, поскольку тот находился очень далеко от ставки и не мог прибыть на совет. Наконец, «по внушению Бога», как указывает современник тех событий, 22 февраля 364 г. императором был избран Валентиниан I, трибун второй схолы скутариев (второго взвода телохранителей), находившийся неподалеку в Анкире. Его избрание не вызвало ничьего возражения, более того, этот выбор был одобрен самим Саллюстием. Гонцы помчались к Валентиниану с общей просьбой принять в свои руки управление державой. Но тот, встревоженный неблагоприятными астрологическими приметами (это был високосный год), задержал свой ответ на сутки[376]. Через день Рим узнал имя своего нового владыки, когда он, в пурпурной мантии императора и с царской диадемой на голове в Вифинии вышел навстречу войску, радостно приветствовавшему его.

Новый император был уже не молод. Он родился 42 года назад в семье дукса Грациана, родом из Кибалиса, что в Паннонии, возвысившегося из простых солдат до командира воинских соединений в Африке и Британии, благодаря своей физической силе, ловкости, бесстрашию и некоторой неразборчивости в средствах, в первую очередь, когда имелась возможность хорошо поживиться. Как говорят, его отец в юности он имел прозвище «Funaris» («Верёвочник»), поскольку торговал верёвками. Однажды пятеро солдат набросились на него, желая отобрать товар, но Грациан в одиночку справился с ними. Ловкость, сила и смелость отца передалась и Валентиниану[377]. В своё время отец стал первым наставником Валентиниана и составил ему хорошую протекцию при дворе. Молодым человеком новый царь рано начал военную службу, и известно, что уже при Юлиане он служил начальником конного подразделения и многократно отличился во время войны с германцами[378].

Император был высок ростом, имел величественную осанку, мужественную, но вместе с тем приятную наружность. От отца он унаследовал крепкое, мускулистое телосложение и неустрашимый дух воина. Светловолосый гигант с голубыми глазами, жёстким и прямым взглядом был сдержан, целомудрен, умерен в плотских наслаждениях и еде, верен дружбе и данному слову, чем снискал уважение со стороны остальных товарищей. Хотя он не был знаком с греческим языком и литературой, не упражнялся в риторике и не являлся сведущим в законах, кроме законов войны, в случае необходимости Валентиниан умел кратко, уверенно и содержательно излагать свои мысли. Император был христианином и открыто презирал язычество, искусственно получившее преференции при Отступнике. Его открытость, прямолинейность и твёрдость в вере привели к тому, что, несмотря на отчаянную храбрость и полководческие таланты, Юлиан перед Персидским походом изгнал Валентиниана и его брата Валента в ссылку за отказ отречься от Христа, и он был возвращён ко двору только при Иовиане[379].

Рассказывают, что как-то Отступник вместе с телохранителями отправился в храм Фортуны, чтобы совершить жертвоприношения. Жрецы, стоявшие у входа, кропили входящих лустральной водой по языческому обряду. Валентиниан — тогда ещё трибун щитоносцев, шёл впереди Юлиана и, получив несколько капель воды на свой плащ, настолько разгневался, что ударил жреца, осквернившего его. Царь велел схватить виновника скандала и обязал его принести языческую жертву; конечно, Валентиниан отказался и был сослан с воинской службы. Это также подняло авторитет Валентиниана среди армии и христиан: солдатам нравятся такие бесстрашные натуры, а христиане не могли не уважать человека, способного отказаться от карьеры и расстаться со своей жизнью ради веры.

Царствование раскрыло во всём блеске и его добрые качества, и некоторые негативные черты характера. Современники были практически единодушны в том, что новый император являл собой тип очень твёрдого, порой жестокого человека. Например, он никогда не миловал преступников, приговорённых к смерти, и, глубоко озабоченный проблемой политической стабильности, без всякого снисхождения приказывал казнить тех, на кого указывали в качестве потенциального заговорщика. Соблюдая строгость во всём, царь очень не любил богатых и хорошо одетых людей, а также лиц, кичащихся своей образованностью. Будучи очень храбрым человеком, Валентиниан не благоволил к трусам, говоря, что они — позор человечества. Никогда намеренно не назначал жестоких правителей, но всегда требовал от них строгости ко всем правонарушителям. Замечая, что правители провинций проявляют жесткость, он радовался, что нашёл «Ликургов и Кассиев, древних столпов справедливости, и в своих рескриптах наставлял их строго карать за проступки, хотя бы незначительные»[380].

Однако жестокое отношение императора к потенциальной оппозиции вызывалось отнюдь не его патологической трусостью: Валентиниана нетрудно было увлечь в заблуждение сознательной ложью, если речь шла о безопасности Римского государства, но он никогда не принимал мер в отношении тех, на кого показывали как на его личных врагов; все намёки на заговоры против него он опровергал презрительной улыбкой храбреца. Государственник до мозга костей, блестящий образец уже вымирающего типа римлян, император радел не о личном авторитете, но о должном отношении к власти и её носителям. Поэтому оскорбление себе он воспринимал, в первую очередь, как оскорбление государства. «Валентиниан редко оставлял безнаказанной обиду, но никогда не оставлял безнаказанным оскорбления; его могли упрекать в неблагоразумии, но все отдавали справедливость его мужеству, и самые гордые и влиятельные военачальники боялись прогневать этого бесстрашного солдата»[381].

Аскет от рождения, Валентиниан всю жизнь был невероятно строг в вопросах нравственности, нисколько не соблазняясь на фоне распущенности царского двора, где вскоре после начала его правления кардинально изменились этические предпочтения. Сплетничали, что Валентиниан был многоженцем, что очевидная ложь. В своей жизни он имел двух жен (Северу и Юстину), использовав предоставленную ему римским законом возможность развода, и никогда не знал лёгких увлечений. Это был настоящий моралист своего времени, римский пуританин, не допускающий никаких поблажек для себя и своей совести. Имея возможность выдвинуть на первый план своих родственников, император тем не менее никогда не потворствовал родне: он или оставлял их безвестными, запрещая занимать публичные должности, или предоставлял им очень невысокие посты[382].

Валентиниан был довольно снисходителен к язычникам, которых откровенно презирал, но не препятствовал в свободе вероисповедания. Единственное исключение составляли колдуны и поклонники сатанистских культов, которых он ненавидел и безжалостно судил. Будучи весьма сдержанным по части женского пола, император предавал суровым наказаниям, вплоть до смертной казни, прелюбодеев и неверных жён. Избежать ссылки или усекновения головы не удалось и представителям старинных, знатных фамилий. Дело дошло до того, что в 368 г. сенат даже направил к Валентиниану посольство с просьбой смягчить наказания виновным, но это ходатайство не повлияло на общую политику царя: «Знатные по происхождению люди облекались в простые одежды, и каждый был в тревоге за себя»[383].

Как строгий, но справедливый император, он повсюду облегчал бремя податей, своевременно и умело воздвигал новые укрепления вдоль границы Империи, строго держал воинскую дисциплину, наказывая солдат даже за незначительные нарушения. На войне Валентиниан был умён, осторожен и очень предусмотрителен. Таков был новый правитель Рима, на плечи которого легла сложнейшая задача восстановления порядка, приведения армии к повиновению, отражение варварских набегов и прекращение брожения в Церкви.

И, надо сказать, в целом Валентиниан показал себя лицом, достойным выбора величайшей Империи. Правда, процедура восшествия Валентиниана на престол не обошлась без некоторых неожиданностей, существенно изменивших характер предстоящего царствования. Любой непредубеждённый ум легко приходил к вполне естественному выводу, что в условиях ослабевшей императорской власти и частой смены царей только единоличное правление Валентиниана могло спасти Римское государство. Очевидно, таково было настроение и самого вновь избранного василевса. Но уже вскоре действительность перечеркнула его планы.

Облачённый в императорские одежды, новый царь уже собирался обратиться к войскам с благодарственной речью, как внезапно поднялся страшный шум: это центурии и манипулы, когорты и схолы требовали, чтобы Валентиниан разделил своё царство с другим императором. Такое требование было совершенно неожиданным для самого Валентиниана и окружавших его соратников. Вначале всем пришла логичная мысль о происках конкурирующих партий, но она была опровергнута царём (по свидетельству современника), поскольку требование исходило не от отдельных подкупленных лиц, а от всей армии. Солдаты были страшно возбуждены; казалось, ещё немного — и они будут готовы пойти на непредвиденные поступки.

И тут Валентиниан показал, что умеет владеть ситуацией. Он обратился к войскам, но уже с другой речью, чем задумывалась ранее, и пообещал исполнить их волю при некоторых отлагательных условиях. «Как учат мудрецы, — сказал он, — не только в делах управления, где опасности столь велики и столь часты, но и в нашей частной обыденной жизни каждый должен делать другом чужого человека лишь после суждения о нём, а не судить его тогда, когда он им стал». Император пообещал в самое ближайшее время подыскать себе сотоварища по трону, после чего солдаты, получив обычные подарки по случаю воцарения, спокойно разошлись[384].

Чем были вызваны столь неожиданные экспромты со стороны легионов? Остаётся только гадать. Возможно, солдаты «вдруг» вспомнили (или им всё же напомнили), что ещё не так давно нормальным считалось управление, разделённое между несколькими царями. Не исключено, что таким образом войско, итак уже удручённое частой сменой императоров и вытекающими отсюда трудностями, хотело подстраховаться на случай внезапной смерти Валентиниана. А римская армия, как и сенат, в ту пору считала себя не только одной из авторитетнейших и могущественнейших политических сил Империи, но и ответственной за безопасность государства. В те древние времена право управления государством неизменно считалось производным от обязанности его защищать и класть свои жизни за отечество. Поэтому император не мог проигнорировать мнение тех, благодаря кому он получил трон.

Во всяком случае, сложно соединить вместе два взаимно исключающих факта — массовый характер солдатских требований и совершенная неосведомлённость об этом Валентиниана и его ближайшего окружения, в котором состояли командиры как раз этих же воинских частей. Как известно, общенародное требование никогда не возникает на пустом месте, и отзвуки грядущих настроений не могли не прорваться к императору, если бы всё дело заключалось в некой идее, постепенно овладевавшей массами. Скорее всего, как можно догадаться, имелась определённая группа лиц, пытавшаяся насадить Валентиниану своего представителя в соимператоры, и она-то и разожгла толпу. Причём, видимо, опасаясь быть опознанными заранее, распространители новых политических лозунгов отложили усилия на последний день, надеясь на успех своего начинания. В пользу этой версии говорит то, что уже в скором времени с Валентинианом и его братом Валентом случится беда — они внезапно и на длительный срок удивительно синхронно заболеют.

И хотя закалённые организмы, привычные к лишениям и невзгодам, выстоят в борьбе с болезнью, вольно-невольно навевается мысль о том, что им помогли заболеть.

Но это произойдет в ближайшем будущем, а сейчас то, каким образом император справился с очень непростой ситуацией, лучше всего свидетельствовало о его уме, сообразительности и твёрдости характера. Он принял удар и использовал ситуацию в свою пользу. Экстренно созвав совет для определения кандидатуры сотоварища, Валентиниан предложил своим командирам назвать достойные кандидатуры. Но все молчали, и лишь командир имперской кавалерии Дагалайф неожиданно посоветовал назначить соимператором Валентиниана его брата Валента; других предложений не поступило, из чего можно было сделать вывод о некоторой предварительной режиссуре совещания со стороны царя. Внешне он разгневался на автора предложения, но уже 1 марта 364 г., прибыв в Никомедию, назначил Валента трибуном, а спустя 28 дней в Константинополе Валентиниан объявил о назначении Валента августом. Так, 35-летний Валент стал соправителем Римской империи[385].

К сожалению, второй царь слишком отличался от своего брата, чтобы это не бросалось в глаза. Малоизвестный до своего назначения императором, он не имел ни энергии, ни мужества Валентиниана, ни его блестящих государственных дарований. Если заурядность следует считать дурным качеством, то тогда его нужно признать плохим правителем; но только в этом случае. Из черт характера в качестве положительных можно выделить, пожалуй, безусловную преданность брату и верность в дружбе, хотя Создатель не лишил его и некоторых иных добродетелей. Как и Валентиниан, Валент был сторонником строгой дисциплины, не лишён осторожности в выборе чиновников и правителей провинций, был очень добросовестен в охране границ государства. Как бережливый правитель, он снискал уважение своих подданных тем, что постоянно смягчал тяжесть налогового бремени, был снисходителен при взыскании недоимок, но жесток по отношению к ворам и казнокрадам. Был щедр, но в меру, и в то же время глубоко убеждён в необходимости обрамлять царский титул пышностью двора. При нём восточные провинции процветали, в связи с чем Марцеллин замечает: «Восток не помнит лучшего в этом отношении времени ни при каком другом императоре».

Когда ум Валента не волновался страхом, а Валентиниана — яростью, пишет один историк, цари вели себя так, что заслужили название отцов своего отечества. Во всяком случае, во время их царствования ни образ поведения царей, ни дворцовые нравы никогда не вызывали краски стыда на лицах римских граждан[386]. Историки не преувеличили их славы — в условиях не прекращавшихся войн, когда последние средства государства шли на содержание армии, Валентиниан прилагал много усилий для блага подданных. Например, он законом запретил подкидывать новорождённых детей (обычная практика для развращённого города) и назначил по одному искусному медику на каждые 14 кварталов Рима.

Не имея высокого образования, он тем не менее понимал все его выгоды и основал многие учебные заведения для юношества, содержащиеся за счёт казны. Интересны сведения об одной из таких школ, открытой в Константинополе, где преподавал 31 профессор по таким отраслям знания, как правоведение, риторика, грамматика, философия, а также готовились софисты и антикварии. Студенты набирались в эти учреждения всего лишь при наличии свидетельства о месте их рождения (по-видимому, для того, чтобы убедиться в их правоспособности как римских граждан), находились на государственном содержании и заканчивали обучение по достижении 20-летнего возраста. Примечательно, что во время учёбы им строго запрещалось посещать театры, увеселительные заведения и вообще тратить время впустую. Это — не университеты, где учились разбитные школяры Средневековья, это была школа воспитания государственной элиты и профессионального чиновничества.

Для обеспечения прав муниципалитетов Валентиниан ввёл должности защитников городских интересов, которых назначали по выбору сами граждане. В целях облегчения финансового бремени оба царя отменили многие налоги, чем снискали расположение населения. В целом, они очень внимательно следили за финансами, пресекая любые злоупотребления со стороны государственных чиновников[387].

В области свободы вероисповедания оба брата держались того же принципа по отношению к иноверцам, что и их царственные предшественники. Они оградили от произвола и мести толпы всех, кто готов был признать Христа, но отказывался поклоняться Ему. Из всех языческих вероисповеданий только колдуны и ворожеи были запрещены законом, а любители старинных обычаев беспрепятственно служили культы отеческим богам[388].

Оба христиане, братья тем не менее придерживались разных церковных партий, о чём дальше пойдет более подробное повествование. Но и твёрдый никеец Валентиниан ни в чём не мирволил слабостям и нарушениям со стороны христиан, периодически демонстрируемым отдельными епископами и клириками. Так, в своем эдикте к Римскому папе Дамасу (366–384) он отмечал многочисленные неблаговидные проступки со стороны верующих и священства и запретил иереям под страхом наказания посещать дома вдовиц и девиц. Вводился также запрет на личное получение священниками имущества по завещаниям; им предлагалось довольствоваться естественными правами наследования. Дело в том, что в то время было чрезвычайно модным со стороны богатых и ещё не старых женщин делать соответствующие завещания при своей жизни, вследствие чего их духовники фактически откалывались от христианской общины и жили жизнью обеспеченных людей, не снимая при этом с себя духовного звания. Как бы не был обиден этот эдикт, но его справедливость признавали и Римский папа, и св. Амвросий Медиоланский, и блаженный Иероним[389].

Царственные братья находились между собой в совершенном согласии, хотя младший, конечно, рассматривался Валентинианом только в качестве своего ближайшего помощника, а Валент и не претендовал на большее. Но обстоятельства внесли в эти планы кое-какие коррективы. После нескольких неудачных лет правления Юлиана и внезапной кончины Иовиана, когда западные границы остались почти без охраны, «словно по боевому сигналу труб», как пишет Марцеллин, «поднялись самые свирепые народы и стали переходить ближайшие к нам границы». Британия, Галлия, Африка, Фракия, обе Паннонии подверглись нападениям многочисленнейших орд варваров; в довершение всего персы совсем обнаглели и, не довольствуясь разгромом Армении, требовали себе все азиатские владения римлян, ссылаясь на смерть Иовиана, как очевидное основание для расторжения заключённого при нём мирного договора.

В таких условиях Валентиниан уже не мог справиться с врагами во всех провинциях: в условиях войны возникала настоятельная необходимость предоставить полководцу особые, царские полномочия. Братья собрались в Медиане, где разделили между собой территории и войско, последний раз обнялись и отправились: Валентиниан в Медиолан, Валент — в Константинополь. Так заканчивала своё существование старая Священная Римская империя, наступало новое время. Формально ещё цельная, единая в своих политических границах и областях влияния, Империя всё же фактически с этого дня всё более и более разделялась на две непохожие, различные по настроениям и традициям, нередко противоборствующие половины — Восток и Запад.

Как указывалось ранее, едва приняв власть в свои руки, Валентиниан внезапно и очень серьёзно заболел; настолько серьёзно, что две главные придворные партии старались оперативно подготовить почву для коронации своих ставленников. Галлы, состоявшие при особе императора, намечали в его преемники Рустика Юлиана — магистра императорской канцелярии рескриптов. Это был человек со звериными инстинктами жажды человеческой крови, как говорили о нём современники, старающийся скрыть своё естество мягкими манерами. Другая партия ратовала за Севера, магистра пехоты, который был более терпимым к чужим недостаткам.

К счастью, Валентиниан всё же выздоровел и, не решаясь более ставить благосостояние Рима в зависимость от тех или иных событий, желая укрепить положение своей фамилии и Валента, о государственных качествах которого был прекрасно осведомлён, объявил августом, то есть императором, Грациана, своего 8-летнего сына от первого брака с Северой. Это было неожиданное событие — и ранее цари, желая укрепить престол и фактически ввести наследуемый титул василевса, назначали своих сыновей кесарями, но в данном случае Грациан, пусть даже формально по своему малолетству, становился императором. В связи же с тем, что Империя представляла, хотя бы и на бумаге, единое государство, юный август признавался полноправным владыкой и Запада, и Востока. Конечно, при том условии, опять же нигде не оговорённом письменно, что его дядя Валент полновесно и самостоятельно правил восточными провинциями. Теперь на правительственных документах совокупно значились имена всех трёх царей.

Конечно, Валентиниан отдавал себе отчёт в том, что данное событие может вызвать известные волнения и вообще вовсе не обречено на успех. Он заранее подготовил почву, предпринял определённые меры предосторожности и, прибыв к войскам, обратился к солдатам с речью, в которой объяснил им своё решение необходимостью обеспечения общественного спокойствия. Последние слова долгой речи императора были поглощены шумом рукоплесканий и одобрительными криками легионеров. Счастливый отец тут же надел на сына знаки императорской власти[390].

Между тем в Константинополе происходили волнующие действия. Военноначальник Юлиана-Отступника Прокопий, проживавший до сих пор в Капподакии в своём частном владении, испугался перемен во власти и, не дожидаясь вызова к императорам, решил скрыться. Ещё Иовиан опасался попыток с его стороны захватить власть, а сейчас это опасение разделили уже Валентиниан и Валент, и неспроста. На Прокопия не раз указывали как на возможного преемника Юлиана, и даже распускали слух, будто бы незадолго перед смертью в городе Карры Отступник возложил на него императорскую порфиру. Другие доказывали его причастность к семье св. Константина Великого. Всего этого было достаточно, чтобы Валент принял решение пресечь опасность в зародыше. Но его враг оказался весьма расторопным.

Убежав от чиновников императоров, приехавших для его ареста и препровождения к Валентиниану, Прокопий тайно отправился в провинцию Босфор, где и провёл несколько месяцев, регулярно меняя своё местонахождение и одежду. Наконец, побродив по деревням Вифинии, он задумал пробраться в Константинополь. Обстоятельства благоприятствовали ему: Валент в это время был занят войной против готов в Сирии, и Прокопий в Константинополе попросту перекупил два легиона, шедших на помощь действующей армии. Обладая же военной силой, Прокопий наконец совершил то, что от него так долго ждали — объявил себя императором и единственным законным наследником Юлиана.

Как это нередко бывает, народ не проявил к новому царю никаких чувств, но постепенно ощущение новизны и удачно распространённый слух, будто Валентиниан погиб на Западе в битве с варварами, сделали своё дело — Прокопия стали признавать законным государем всей Римской империи. Отсюда, кстати сказать, легко сделать вывод, что Восток не признавал Валента самостоятельным, то есть без Валентиниана, царём. Если Валентиниан погиб, то и Валент утратил свои права на престол — таков, по-видимому, был вывод, сделанный на Востоке.

Прокопию также очень помогла женитьба на вдове Констанция Фаустине, которая опрометчиво связала свою судьбу, и жизнь маленькой дочери от их брака с благочестивым императором, с авантюристом. С ребёнком на руках Прокопий объезжал город, и солдаты, сохранившие самую добрую память о своём государе, вместе с горожанами приветствовали его. Но здесь важную роль играла не только память о Констанции, но и то, что для римского сознания, сочетавшись браком с женой покойного императора, Прокопий как бы ещё более приобщился к семейству св. Константина. Он стал законным (насколько римские неписаные традиции принимали такое содержание понятия «законности») преемником царского престола.

Образ законного царя и воинская сила, находившаяся в его руках, кардинально изменили ситуацию в пользу узурпатора. Буквально с каждым месяцем его влияние росло, равно как и перечень городов и территорий, признавших власть Прокопия. По счастью для Валента, военачальник Эквиций, не так давно рассматривавшийся в качестве кандидата в императоры, остался верен воинскому долгу и заблокировал узурпатору выходы на Иллирию, куда тот стремился. Но военное счастье пока ещё было на стороне самозванца — после нескольких удачных боёв вся Вифиния перешла под власть Прокопия. Валент окончательно пал духом и даже помышлял о том, чтобы снять с себя знаки императорского достоинства, но был остановлен своим ближним окружением. Всё же положение его было почти отчаянным[391].

Ситуацию усугубляли дошедшие до Валентиниана слухи, будто бы его брат погиб в одном из сражений и весь Восток уже признал Прокопия законным государем. Для него это означало бы полную катастрофу — справиться с алеманами на Западе и «новым Магненцием» на Востоке Валентиниан явно не мог. По счастью, вскоре пришли известия, из которых следовало, что Валент всё же жив, хотя угроза его царству чрезвычайно велика.

Но дни Прокопия были уже сочтены — как учит история, любой узурпатор только тогда имеет шансы на успех своего предприятия, когда его заговор быстр и скор; любые промежуточные ситуации, в конце концов, приводят к неизбежному провалу таких начинаний. И эта ситуация не стала исключением. Зимой с 364 на 365 г. Валент собрал все свои силы и вместе с магистром Востока Лупицином двинулся навстречу соединениям Прокопия. Ему в голову пришла удачная идея срочно вызвать в армию старых полководцев Констанция, память которого так много значила, и она принесла ему на этот раз победу. В двух сражениях при Фиатире и Накозии несчастный узурпатор был покинут своими солдатами, схвачен и казнён[392]. Узурпатор был жалок в последние дни своей жизни, но нельзя забывать, что почти 8 месяцев Прокопий гордо именовал себя августом, держа в страхе Валента, а Валентиниана в напряжении.

К сожалению, победитель не проявил великодушия; напротив, видимо, весь в неприятных воспоминаниях о своём трусливом поведении, он начал жестоко преследовать всех, кто хоть как-то был причастен к Прокопию. «Более склонный причинять вред и охотно внимавший всяким обвинениям, принимал преступные доносы, и различного вида казни доставляли ему дикую радость». Множество ни в чём невиновных людей погибло вследствие ложных обвинений, ссылалось и отстранялось от должностей. Наконец, «пресытившийся деньгами и кровью», Валент поставил предел этому террору[393].

К сожалению, узурпаторство Прокопия оставило глубокий и, увы, чёрный след в душе Валента, убив многие добрые черты его характера и раскрыв самые недостойные. Он стал ещё более мнителен и труслив и, как все трусы, старался прикрыть этот недостаток чрезмерной жестокостью. Помимо этого, Валент имел известную склонность к наживе и в своём стремлении к богатой жизни не знал меры. Нередко уголовные преследования богатых людей являлись следствием его интереса к их имуществу, и в таких случаях Валент был безжалостен.

Проявились и другие, далеко не самые лучшие стороны его натуры. Валент не был Голиафом, как его старший брат, не обладал обширными познаниями ни в военном деле, ни в политике. Раньше он спокойно воспринимал вторые роли, которые отводились ему на фоне Валентиниана. Но сейчас его тщеславие требовало удовлетворения, естественно, не за счёт брата, которого он по-прежнему очень любил и уважал, а за счёт третьих лиц. Валент стал ещё более груб в обращении, раздражителен, охотно слушал доносы и сплетни, не всегда желая отличать правду от преднамеренной лжи. Он стал ещё более ленив и нерешителен, а физические недостатки, присущие ему с детства (один глаз у него был от рождения слепой), неимоверно раздражали его[394].

Между тем и внешнее положение Империи было очень не простым. В январе 367 г. алеманы перешли границу Галлии и разбили римское войско под командованием Хариеттона, причём в сражении погибли и командующий армией, и его ближайший помощник Севериан. Только подошедшая вторая группа римских войск под командованием Иовина разгромила диких германцев, порадовав Валентиниана победой[395]. Почти в это же время (366 г.) Валент объявил войну готам, выступавшим ранее союзниками Прокопия в борьбе за римскую корону. Примечательно, но как следует из древних летописей, Валент настойчиво выискивал любой повод для этой войны и нашёл его. Когда Готский вождь попросил вернуть ему пленных соплеменников, захваченных Валентом во время войны с Прокопием, Валент неожиданно поставил ему в вину сотрудничество с узурпатором. Напрасно неискушённый в риторике гот пытался объяснить, что их обманули, выдав Прокопия за законного преемника императора Юлиана. Восточный император упорно стремился найти причину для военных действий и, наконец, получил это. Нельзя сказать, что этот поход имел успех — маневрируя, готы заманили римлян на свою территорию, не дав им ни одного сражения. Потеряв бесплодно лето, Валент вернулся обратно[396].

Вскоре произошло ещё одно событие, которое напрямую повлияет на вопрос о будущих преемниках императорской власти. В 367 г. Валентиниан в силу невыясненных причин оставил свою первую жену Северу и женился на красавице Юстине, арианке, от брака с которой у него родился сын Валентиниан Младший, будущий соправитель его старшего сына Грациана[397].

В 368 и 369 гг. восточный император повторил свои попытки покорить буйный готский народ, что, в конце концов, на время удалось, когда в ходе последней кампании император разбил войско Готского царя Атанариха. После победы Валент вернулся в Константинополь, который к тому времени действительно уже стал второй столицей Империи.

Но и Запад по-прежнему требовал к себе усиленного внимания: несмотря на все старания Валентиниана, западные провинции находились в анархичном состоянии и периодически разрождались бунтами и волнениями. Валентиниану приходилось предпринимать экстренные меры для подавления восстаний в Британии, с чем успешно справился будущий император Феодосий, и в Африке, где изнеженный военачальник Роман слал царю отчёты о вымышленных победах, полностью дезинформируя его. В Исаврии, где фактически правили разбойничьи шайки, викарий Азии Музоний попытался навести порядок, однако, преданный своими же солдатами, пал в бою. Но особенно досаждали алеманы, то грабившие окраинные территории, то просившие у Рима мира. И в эту минуту Валентиниан показал, что не зря носит титул императора. Он собрал армию, рассыпанную по гарнизонам и зимним квартирам, в единый мощный кулак, восстановил дисциплину, обезопасив себя — насколько это было возможным — от других внешних врагов.

Вместе с отцом в поход отправился и юный Грациан — так Валентиниан подтверждал свои обещания, ранее данные солдатам, что новый император будет во всём разделять тяготы их военной жизни. Варвары удачно отступали, избегая давать решительное сражение римлянам, но, наконец, у местечка Солициний (ныне — Швецингер, близ Гейдельберга), они выстроились в боевые порядки. Известный своей храбростью, Валентиниан едва не погиб при проведении рекогносцировки, но сумел спастись — ближние телохранители и друзья царя своими телами закрывали его от смерти. Ободрённые случившимся эпизодом, варвары бросились на римлян, но те отбили все атаки алеманов; наконец, враг побежал. Победа была полной, хотя со стороны римлян пало много известных командиров[398]. На короткое время враги были устрашены.

В это же время (367 г.) старый Персидский царь Шапур, переживший четырёх Римских императоров, посчитал себя свободным от каких-либо обязательств по договору с Иовианом и решил подчинить Армению Персии. Обманом захватив известного уже нам по недавнему походу Юлиана царя Арсака, он ослепил его и казнил, одновременно издав приказ о захвате сильной армянской крепости Артогерассы. Но осада оказалась безуспешной; более того, персы были разбиты армянами, а Валент принял у себя Пару — сына казнённого царя Арсака. Открыто война между персами и римлянами не была ещё объявлена, но фактически обе стороны находились в состоянии войны: персы нисколько не церемонились на чужих территориях, совершенно забыв о мирном договоре, а римляне тайно посылали армянам подкрепления. Печально, но удачно намечавшийся союз погубил безрассудный Пару, прельстившийся тайными предложениями Шапура и даже предавший своих ближних помощников в руки его палачей. Впрочем, это предательство ненадолго продлило его жизнь, и вскоре Пару также погиб. В конце концов, Артогерасса была взята персами после решительного штурма, а все её жители погибли.

Желая хоть как-то восстановить римское влияние в Армении, Валент разделил Иверию на две части, отдав их в правление армянским вождям, просившим его о помощи, чем вызвал страшный гнев Шапура. Перс немедленно отозвал своё посольство, направленное к Валенту для заключения нового договора, и при помощи соседей стал собирать армию для очередной войны[399]. Вскоре он реализовал свой план, но навстречу ему вышла римская армия в союзничестве с алеманскими отрядами. Некоторое время обе армии маневрировали, надеясь занять лучшие позиции, наконец, персы вернулись на свою родину, а Валент — в Антиохию.

Новый 368 г. не принёс особых утешений. Валентиниан задался целью укрепить западные границы Римской империи по всему течению Рейна, но германцы напали на сапёров и почти всех их уничтожили. В Галлии царили разбойники, однажды обнаглевшие до того, что убили трибуна царской конюшни Констанциана, брата второй жены императора Валентиниана. А в Сирии разбойники захватили целый город, переодевшись в чужие одежды и выдав себя за телохранителей чиновника казначейства. Пограбив дома горожан, они убили всех молодых людей, чтобы в последствии не опасаться мести с их стороны, и скрылись.

Но и Валентиниан не сидел без дела. Переправившиеся в 370 г. многочисленные отряды саксов были вначале остановлены полководцами Нанниеном и Севером, а затем, когда под предлогом мирных переговоров боевые действия как-бы прекратились, римляне из засады напали на них и всех перебили. Расправившись с попутными врагами, Валентиниан решил раз и навсегда избавиться от алеманов. Поскольку собственных сил у него было явно недостаточно, император решил пригласить на помощь давних врагов алеманов бургундов. Но римская армия не успела к месту сбора, и разобиженные бургунды, смертельно напугав алеманов, вернулись на свои территории.

Вслед за Галлией волнения перекинулись на Африку, где шайки бандитов терроризировали население, не находившее помощи у официальных правителей провинций. Валентиниан гневался, полагая, будто бы вся беда заключается в недостаточно чётком исполнении его приказов, вводил жестокие меры против нарушителей собственной воли, казнив даже тех, кому ещё вчера верил почти безоговорно. Палочкой-выручалочкой был вездесущий Феодосий, славно зарекомендовавший себя в Британии и Галлии, а теперь наносивший в Африке одно поражение варварам за другим. Но положение дел в Империи всё равно оставалось очень тяжёлым.

Помимо прочего, дела царей очень осложняли многочисленные заговоры, направленные против их жизни; особенно от них страдал Валент. Не раз он был на волосок от гибели, но судьба хранила его.

Как следствие, император восточных провинций, и раньше не отличавшийся особым мужеством, верил теперь в любое донесение, всякой сплетни и наговору, если речь шла о его личной безопасности — как резко в этом проявилось его отличие от старшего брата! Так, в частности, в один из дней Валенту донесли об очередном заговоре, очевидно, мнимом. Но, проведя длительное и тщательное расследование (конечно, тенденциозное), он установил, что будто бы заговорщики определили имя его преемника, начинающееся с букв «Ф», «Е», «О». Смерти был предан один из известнейших правителей Империи Феодор, а вместе с ним и множество частных лиц, по мнению следствия, так или иначе причастных к выдуманному покушению на жизнь царя[400].

Примечательно, что впоследствии современники были уверены в том, что предсказание это истинное и что гадатели предвосхитили скорое восшествие на престол св. Феодосия Великого — того самого полководца, который многократно выручал государство в трудные дни. По счастью для Империи, Валенту почему-то не пришло в голову назвать имя лучшего военачальника государства, в противном случае трудно представить себе, что случилось бы с римскими провинциями без такого надёжного защитника, каким был Феодосий.

Так, в вечных боях и походах год за годом проходила жизнь царей и Римской империи. С наступление весны 375 г. Валентиниан выступил в очередной поход на окружавшие границы Империи государства варваров. Прибыв в Паннонию, он в течение трёх месяцев был занят заготовкой оружия и провианта, собираясь разгромить племя квадов, уже давно досаждавших Риму. Как мудрый полководец, он отправил вперёд отряд пехоты, а сам с большой армией, наведя мосты через речные преграды, с другой стороны вторгся на территорию противника.

Что и говорить: поход был очень успешен. Если даже современники и преувеличили, говоря, будто бы Валентиниан не потерял ни одного солдата в боях, то всё равно очевидно, что соотношение потерь было очень благоприятным для римлян. К несчастью для императора, это был его последний успех. Вскоре после завершения войны к Валентиниану прибыли послы квадов просить мира. Царь принял их, но во время разговора с ними настолько разгневался на варваров за вероломство и постоянное нарушение ранее данных клятв, что внезапно потерял дыхание и побагровел лицом. Из горла его хлынула кровь, а на теле выступил смертный пот. Срочно требовался врач, но Валентиниан только недавно отослал всех медиков для лечения своих солдат (характерная и очень трогательная забота полководца о боевых товарищах!); всё же нашелся один, безуспешно старавшийся спасти императора. Увы, все усилия оказались тщетны, и 17 ноября 375 г. Валентиниана не стало[401].

Над телом почившего императора было совершено обычное оплакивание, и его труп отправили в Константинополь, чтобы предать земле в усыпальнице императоров в храме Святых Апостолов. Грациан, бывший в то время в городе Трире по распоряжению отца, немедленно предпринял меры предосторожности. Им вовремя были получены донесения о том, что галльские солдаты уже замышляют что-то против него как законного царя, желая поставить на царство собственного кандидата. Однако, несмотря на молодость, Грациан был уже довольно опытным и закалённым в военном деле и дворцовых интригах человеком, и он быстро справился с этой ситуацией. Но кое-чего 13-летний император всё же учесть не смог.

Неожиданно войско по инициативе вдовы царя Юстины провозгласило вторым западным императором 4-летнего Валентиниана II — сводного брата Грациана и сына Валентиниана I от второго брака. «Старый» царь вскоре покарал зачинщиков мероприятия, но их выбор в пользу брата, которого нежно любил, принял. По его рекомендации мачеха и единокровный брат поселились в мягком и спокойном Милане, и Грациан дал торжественное обещание рассматривать своего младшего соправителя не в качестве соперника, а исключительно как товарища по царству. Так на Западе вновь стали править два императора.

Для Востока смерть Валентиниана явилась тревожным предвестием грядущих трагичных событий. Валент слишком долго опирался на плечо брата, чтобы иметь силы и решимость самостоятельно взять на себя почти единоличную власть в Империи — очевидно, что при желании и наличии возможностей его мнение в государственных делах несомненно превалировало бы на фоне двух малолетних западных царей. Но в том-то и дело, что Валент не был рожден для выполнения таких задач, а после смерти брата ушла единственная психологическая опора его царствования в лице мудрого и одарённого Валентиниана. Беда не приходит одна, и вскоре после смерти любимого старшего брата Валента ждала новая утрата — смерть его единственного сына Галата и тяжёлая болезнь жены Домники; но горевать времени уже не было.

На Востоке возникла новая опасность: теснимые гуннами, часть готов, ранее населявших южные земли нынешней России, во главе своих вождей Алавифа и Фритигерна обратились к Валенту с просьбой поселиться на необитаемых землях Болгарии. И ранее готы беспокоили римские земли, но никогда до сих пор они не забирались так глубоко. Император благосклонно отнёсся к их просьбе и разрешил варварам перейти Дунай, поскольку, во-первых, это вообще был традиционный способ их ассимиляции, а, во-вторых, Валент сочувствовал в глубине души готам потому, что они являлись арианами. Наконец, царь надеялся пополнить за счёт готов свою ослабевшую армию и более удачно провести следующую войну с персами[402].

В качестве обязательных условий готы должны были оставить значительную часть своих детей в малоазиатских городах в качестве заложников, покупать провиант и сдать всё своё оружие. Но надо сказать, что не все эти условия были выполнены точно — подкупая римских чиновников, многие готы сохранили своё оружие, которое вскоре обратится против самих же римлян. Рассказывают, что число готов, перебравшихся в Империю, было чрезвычайно велико — более миллиона человек, включая около 200 тыс. боеспособных воинов, часть из которых, как мы знаем, уже имела оружие. Помимо этого, в скором времени их количество ещё более увеличилось за счёт последних отрядов, перебравшихся на болгарские берега уже без всякого разрешения.

Надо признать, что сами готы первоначально вели себя вполне мирно, и если бы не беспощадные поборы чиновников и неимоверные цены на продовольствие, когда доведённые до отчаяния пришельцы вынуждены были продавать своих детей в рабство, чтобы прокормить оставшихся членов семьи, всё могло бы пройти по уже известным сценариям времён Древнего Рима. Но оскорблённые готы решились самостоятельно взять то, что им не дали по совести и предварительным обещаниям. Они быстро наводнили земли Фракии и Македонии, разоряя всё вокруг и создав серьёзнейшую опасность внутренней безопасности восточной части Империи[403].

Волей-неволей Валент был вынужден отправиться войной на готов, тем более, что готы попутно разорили и подняли на бунт другие, ранее покорённые римлянами народы. Он срочно заключил мир с персами и, проклиная день и час, когда разрешил готам поселиться на римских землях, выступил против них. Грациан, у которого к тому времени едва пробился юношеский пушок, тем не менее унаследовал у своего отца не только западные провинции, но и талант полководца. Он успешно воевал с алеманами и даже вызвался идти на помощь своему дяде.

Тот в это время прибыл из Антиохии в Константинополь и, получив известия о том, что готы подошли к окрестностям Адрианополя, направил полководца Себастиана с сильным отрядом для того, чтобы нарушить их планы по соединению с остальными варварами. Себастиан удачно справился с поставленной задачей и на реке Гебра разбил передовые отряды готов. К несчастью, желая заслужить особую милость Валента, этот несколько хвастливый военачальник сильно приукрасил свою победу.

На свою беду, император поверил этой браваде и двинулся на оставшиеся части готов, даже не дожидаясь Грациана, двигавшегося к нему форсированным маршем после удачной войны с алеманами, не снижая скорости, даже несмотря на лёгкое нездоровье. Валент в первый раз отверг предложение подождать западные легионы, а в качестве обоснования своего решения привёл военачальникам тот довод, что армию 16-летнего соправителя сильно сдерживали аланы, систематически делавшие набеги на его лагерь. Следовательно, ждать бесконечно долго западную армию в то время, как горстка готов противостояла римлянам — совершенно бессмысленно. По его мнению, надо было как можно быстрее выступать, чтобы испуганные варвары не ушли от римской армии. Конечно, это были совершенно безосновательные мечты, последовательно, по мере их реализации, приводившие к трагическому финалу.

Передают, что современники предугадывали близкую смерть Валента и гибель его армии, полагая эту кару справедливым возмездием тому, кто боролся против никейцев. В частности, когда, отъезжая в поход из Константинополя, Валент садился на коня, святой монах Исаакий схватил его коня за узду и спросил: «Куда спешишь ты, царь, воюющий против Бога и в Нём имеющий противника?» — очевидный намёк на арианство Валента[404]. Передают также, что св. Исаакий предсказал императору гибель от готов, если тот не прекратит преследование православных; в свою очередь Валент пообещал Исаакию казнить его по возвращении в Константинополь после победы. Вскоре жизнь покажет, кто был прав.

Столкнувшись с врагами под стенами Адрианополя, Валент совершил ещё одну ошибку — он не смог правильно определить численность готов, у которых насчитали почему-то всего 10 тыс. воинов; конечно, варваров было несравнимо больше. Некоторые командиры вновь советовали ему подождать прихода армии Грациана, но Валент, ревновавший к воинской славе западного царя, решился на битву, не дожидаясь племянника. Утром 9 августа (по другим данным, 9 июля) 378 г. римские войска вышли на позиции, не подозревая, что для их армии и императора это будет последний бой. Готы были поражены и устрашены видом римского воинства, они даже направили к царю послов с предложением мира и дружбы, но тот словно был поражён в своем сознании и отклонил мирные инициативы. Впрочем, не исключено, что готы просто тянули время, необходимое для подхода дополнительных частей.

Но часы шли, битва не начиналась, и римское войско, столь спешно поднятое рано утром, начинало испытывать голод и жажду. Кроме того, легионеров донимала жара и усталость, поскольку войско должно было перестраиваться в боевой порядок на марше. Наконец, битва началась, и складывалась она очень неудачно для армии Валента. Римская кавалерия была обращена готами в бегство, а пехота окружена и разбита наголову. Враги проявляли чудеса храбрости и выносливости, казалось, их ярость не знает границ — даже на пороге смерти они норовили ударить римских солдат мечом или копьём. Не выдержав удара готов, римская армия побежала; сам Валент нашёл свою смерть в этой великой битве. О его кончине рассказывают по-разному. Кто-то полагает, что он пал, пораженный стрелой, хотя его тело и не было найдено. Другие утверждают, будто спасаясь от готов, он с горсткой телохранителей и оставшихся в живых командоров спрятался в небольшом доме, но варвары подожгли его, и огонь пожрал останки императора Востока[405].

В битве погибло две трети войска, и поражение под Адрианополем современники сравнивали с разгромом римлян под Каннами во времена Ганнибала. По своим же политическим последствиям это сражение оказалось ещё гибельнее, чем Канны — вскоре готы укоренились в восточных провинциях и составили очень серьёзную угрозу римской государственности. Только ночь спасла остатки римской армии, которые тайком разбредались по стране. Правда, последующая осада самого города оказалась для готов неудачной — они не умели штурмовать большие крепости, а защитники Адрианополя прекрасно отдавали себе отчёт в том, какая участь ждёт их в случае взятия города. Помогла и союзническая конница сарацин, предусмотрительно нанятая Валентом перед походом. Лёгкие и подвижные сарацины легко побеждали варваров в ближнем бою, а их вид и манеры устрашали даже неукротимых готов.

Последующие события показали, что Империя всё ещё богата людьми, способными в критическую минуту взять на себя смелость принятия очень рискованных решений. Поскольку Восток остался без императора, некий Юлий, занимавший пост главного начальника войск, получил от сената по своему запросу временное право на неограниченные полномочия и поставил готам, жившим в Азии, коварную западню. Он приказал готской молодёжи, жившей в азиатских городах, собраться на площадях якобы для получения подарков и денег; те охотно откликнулись на этот зов. Но одновременно во всех населённых пунктах (представим себе организацию и масштаб операции!) готы были окружены войсками и расстреляны лучниками и пращниками. Очевидно, только эта мера на время предотвратила готское нашествие от берегов Геллеспонта до вод Евфрата[406].

Почти добравшийся до места печальной гибели армии Валента юный Грациан оказался перед печальной необходимостью одновременно оборонять Восток и западные провинции, которым всерьёз угрожали германцы. Конечно, такая задача была не по плечу и более опытному правителю, поэтому, после 5-месячного колебания, 19-летний монарх решил назначить императором Востока замечательного военачальника, бывшего в те дни в изгнании, Феодосия, о котором речь пойдёт в другой главе.

Таким образом, новое разделение власти между двумя императорами, внешне привычное для римского сознания, на этот раз имело гораздо более глубокие последствия: государством начала править уже не одна царственная семья, а две. На Востоке царствовал св. Феодосий Великий — родоначальник собственной династии, на Западе — Грациан и Валентиниан II, последние отпрыски династии Валентиниана. При этом не оставалось никаких сомнений, что, в отличие от относительно слабого Валента, на этот раз восточные провинции попали в руки замечательного государя и полководца, по своему возрасту и опыту не нуждавшегося в подсказках со стороны «главного» василевса страны Грациана, из рук которого получил власть над Востоком.

Что же представлял собой старший сын Валентиниана? Безусловно, это был замечательный человек — Грациан не достиг ещё 20-летнего возраста, но слава его не уступала популярности самых известных монархов Римской империи. Он был кроток и добр, приветлив и изящен. Не очень образованный Валентиниан сделал всё, чтобы его сын получил лучших учителей и разностороннее образование, и действительно император Запада был учён, имел прекрасный вкус и обладал редким красноречием. Помимо этого, Грациана отличала храбрость и ловкость в военных упражнениях, и не раз римские легионы под его командованием громили варваров, чем обуславливалась любовь войска к своему юному полководцу. Между различными искусствами, которым Грациан упражнялся сызмальства, он высказал особую склонность к верховой езде, стрельбе из лука и метанию дротиков. Это был учёный и солдат в одном лице, а своим благочестием юноша заслужил славу самых известных подвижников христианства[407]. В целом, это был неординарный молодой человек, к несчастью, не доживший до той поры, когда в опыте и мудрости перегорают некоторые слабые черты характера, а доблести отсвечивают золотым отблеском.

Как уже указывалось выше, при всех физических данных и военных способностях Грациана, по мнению историков, в его образовании всё же обнаруживался явный перекос в сторону искусства и поэзии. Конечно, молодому человеку не могли не льстить слова его ближнего окружения и наставников, в угоду отцу прославлявших его ум и способности к высоким наукам. А военные победы, которыми была обезопашена римская земля, привели Грациана к ошибочной мысли о том, что главные проблемы уже окончательно преодолены. Поэтому, помимо юношеских увлечений охотой и философией, молодой царь значительное время тратил на пропедевтические занятия с собственными легионерами, богословские диспуты и иные «гуманитарные» цели, к несчастью, нередко в ущерб государственным делам.

Конечно, забота императора о солдатах, включая его внимание к их здоровью и подвигам, которые Грациан щедро поощрял наградами, способствовали его авторитету среди легионов. Но в то самое время, когда царь по-отечески беседовал с легионерами и охотился в своих обширных парках, куда свозились самые диковинные животные, во дворце и в провинциях его близкими помощниками фактически была введена публичная продажа должностей и правосудия. Как это нередко и бывает, пользовались благами такого положения дел только самые отъявленные подлецы. И, что ещё хуже, всякое сомнение в заслугах наглецов, обиравших при посредстве придворных сановников население, толковалось окружением царя как святотатство. Император был слишком добр и доверчив, чтобы отклонять советы и оценки своих воспитателей, а те сполна использовали его наивность в собственных целях. Конечно, в таких условиях авторитет императора быстро начинал падать, о чём он сам не догадывался, а его помощники не удосужились обратить внимание на очевидное недовольство народа царём.

Более того, несколько неоправданно отдавая дань эстетике, молодой император, слишком любящий эксцентричные выходки, нередко появлялся при народе в одеянии аланов, что было крайне унизительно для римлян, видевших в этих неудачных шутках попрание отеческой гордости и распущенность (конечно, мнимую) юного царя. Армия понемногу начинала роптать, но Грациан не замечал её неудовольствия и излишне беспечно и неосмотрительно проводил время в пустых увлечениях[408].

В результате, римляне посчитали себя совершенно униженными Грацианом. Представим себе ситуацию сами: язычество решительно запрещалось императором, хотя значительная часть римлян сохраняла привязанность к отеческим культам. Желая сделать ставку на инородный, германо-тюркский элемент, Грациан совершенно упустил из вида, что римляне едва ли готовы принять такое положение. Войско бурлило и было крайне ненадёжно.

Между тем беда была уже близка. В 383 г. в Британии, которая не раз уже до этого усмирялась твёрдой рукой св. Феодосия, вновь вспыхнули волнения, а своевольные легионы самонадеянного острова поспешили назвать новым императором единственного военачальника, волей случая коротавшего дни в этой глубокой периферии. Это был Максим, сотоварищ св. Феодосия, командующий британскими войсками, личность интересная и в буквальном смысле слова историческая. Опытный полководец, имевший (хотя и гораздо более скромные, чем у того же Грациана) свои военные удачи; этнический испанец по происхождению, соперник и конкурент на ниве воинской славы св. Феодосия, он не без зависти относился к его карьерному росту и открыто выражал недовольство решениями императора Валентиниана I. В то же время полководец был до удивления честен, умён и практичен: как говорили, Максим некогда сумел удачно жениться на дочери богатого правителя Корнавоншира. Всё же, вероятно, потому, что его резкость и недовольство раздражали слух царя, он оказался в Богом забытой и вечной мятущейся Британии, где пребывал номинальным правителем, фактически не имея ни военных, ни гражданских полномочий.

Надо полагать, его отношение к императорам династии Валентиниана было хорошо известно и в войсках, не исключено также, что, тонко чувствуя ситуацию, сам Максим некоторое недовольство в легионах подогрел через своих людей. В любом случае, взбунтовавшиеся войска именно на нём остановили свой выбор, что, впрочем, было предопределено — никакого другого полководца в Британии просто было не найти. Наверное, сам Максим несколько робел перед тем, как сделать решительный и уже бесповоротный шаг, поэтому, как ни покажется странным, первоначально он отклонил решение британских легионов. Но положение дел было совсем не таким, чтобы долго раздумывать — в противном случае Максим сам легко мог бы стать жертвой разъярённой толпы; в конце концов, к чему тогда вообще было затевать этот переворот? Уж не для того ли, чтобы дрогнуть в решающий момент и навсегда остаться в памяти потомков безвестным рядовым командиром, когда сама судьба даёт ему в руки такой блестящий шанс?

Так или иначе, но спустя небольшое время Максим принял из рук британцев знаки императорской власти. Несмотря на то, что островная молодежь толпами записывалась в его армию, узурпатор прекрасно отдавал себе отчёт в том, насколько шатко его положение. Британия — далеко не самая влиятельная провинция Империи, и расчёт сохранить свою власть только в рамках острова мог прийти только в голову безумца. Опытный боец, Максим решил действовать наступательно и вскоре высадился в Галлии, где не встретил никаких преград. Более того, его восторженно приветствовали имперские войска, направленные Грацианом на усмирение бунта.

Сам юный император в это время находился в Париже, но лёгкая тревога сменилась тревожным отчаянием, когда даже когорты телохранителей оставили своего царя. С 300 всадниками, единственно оставшимися верными ему, Грациан бежал в Лион, надеясь добраться до Италии и, вернувшись с легионами брата, поразить мятежников. Но, к сожалению, правитель Лиона предал его, а прибывший во главе конного отряда командующий кавалерией Максима Андрагафий убил Грациана и его лучшего военачальника франка Меробавда. Бедняге Грациану даже не довелось воспользоваться последним правом царей лежать в храме Святых Апостолов — убийцы отказались выдать труп императора его брату Валентиниану II[409].

Одержавший победу узурпатор немедля направил своего посла к Феодосию, который уже правил на Востоке, с предложением мира — совсем юного Валентиниана II и его мать Юстину Максим, конечно, в расчёт не брал. Здесь легко можно было бы вспомнить то недавнее время, когда Констанций в аналогичной ситуации благородно выбрал войну, поставив всё на кон и категорично пренебрегая возможностями союза с убийцами своего брата. Конечно, св. Феодосий был очень привязан к Грациану и не забывал, из чьих рук он принял императорскую диадему. Но, объективно, его возможности были очень ограниченны — восточные провинции буквально стонали под грабежами бесконечных готских отрядов, а армия была ещё очень немногочисленна. Поэтому, что называется, наступив на горло собственной песне, св. Феодосий принял предложенный Максимом союз при условии неприкосновенности Валентиниана II и его матери, а также того, что власть юного царя сохранится над Италией, Африкой и западной Иллирией. После заключения этого мирного договора на государственных актах вновь, как и прежде, стали писать имена трех властителей.

Хотя св. Феодосий заключил мирное соглашение, скрипя сердцем, едва ли могут быть подозрения, будто в ту минуту он вынашивал коварные замыслы — его первой и главной целью была защита восточных рубежей Империи и восстановление Православия. Любое отвлечение на Запад могло стать губительным для него лично и всего Римского государства[410]. Кроме того, он представлял собой тот редкий характер, для которого раз данное слово являлось нерушимым. Нельзя сбрасывать со счетов и проявления обычной человеческой разумности и опыта восточного царя — не исключено, что св. Феодосий, близко зная узурпатора и объективно оценивая его положение, мудро рассудил, что у Максима немного шансов сохранить свой статус в течение долгого времени. Как вскоре выяснилось, император оказался прав.

На некоторое время ситуация на Западе стабилизировалась. Управление Италией сосредоточилось в руках матери царя Юстины, отличавшейся красотой и умом, но, к сожалению, исповеднице арианского Символа, что очень ослабляло её власть на фоне в целом православного населения западных территорий. Слабость царственного семейства красноречиво показывает история столкновения Юстины со св. Амвросием, архиепископом Медиоланским.

Святитель Амвросий происходил из древнего и благочестивого христианского рода — его родственницей была св. мученица Сотерия. В Милане он служил государственным чиновником, не будучи ещё даже крещённым. В это время в городе разразился мятеж: дело заключается в том, что в 355 г., после Медиоланского собора, был освобождён от кафедры и сослан местный епископ Дионисий, сторонник Никеи. На его место был назначен арианин Авксентий, но когда он скончался, горожане шумно обсуждали кандидатуры его преемника; споры легко могли перейти в городские волнения. Святитель Амвросий по долгу службы поспешил в храм, чтобы успокоить население, и тут какой-то мальчик неожиданно громогласно назвал его епископом. Толпа, как это нередко бывает, тут же подхватила эту идею, и таким образом св. Амвросий получил епископский статус. Правда, иногда утверждают, будто эта легенда лишена исторической правды, и что решение о поставлении св. Амвросия в епископы принадлежит императору Валентиниану I[411].

После смерти старших императоров св. Амвросий становится правой рукой императора Грациана в делах веры, и не без его участия в 376 г. выходит знаменитый указ против еретиков. В свою очередь, Юстина никак не желала смириться с тем, что на территории, где правит её сын, торжествует ненавистный ей Никейский Символ. Когда в 380 г. осиротела Сирмийская кафедра, оба лица — святитель и императрица — одновременно отправились туда, чтобы не выпустить инициативы из своих рук и провести ставленника своей партии. Дело доходило до того, что арианствующие знатные дамы пытались стащить его за одежду с кафедры. Но в целом население Сирмии не хотело следовать за обезумевшими женщинами и избрало епископом никейца. Но Юстина не думала сдаваться. Она уговаривала Грациана созвать Вселенский Собор, против чего активно выступал св. Амвросий, понимавший, что на Востоке ариане занимают большинство кафедр. Поэтому, в качестве альтернативы, св. Амвросий предложил созвать западный Поместный Собор из одних только западных архиереев. Такой и был собран в Аквилее в 380 г., номинальным руководителем которого был местный епископ Валериан, но фактическим вождём являлся св. Амвросий, в очередной раз проведший антиарианскую формулу и отправив соответствующие послания в провинции Галлии[412].

После смерти Грациана мать юного царя, желая получить помощь от готов, попыталась придать арианским тезисам публичные формы, подкрепив авторитетом императорской власти, но встретила упорное сопротивление св. Амвросия. Дабы уронить статус святителя, ему было предложено принять участие в диспуте с его противниками. Но когда св. Амвросий явился утром к месту спора, то не нашёл там оппонентов, видимо, разубедившихся в возможности своей победы и вообще покинувших город. Примечательно, что св. Амвросий использовал ситуацию для того, чтобы произнести одну из самых известных проповедей, затронув в ней самые важные вопросы христианской догматики[413].

В феврале 386 г. Юстиной был издан эдикт, предоставлявший свободу собраний только тем, кто верил, как «во времена священной памяти Констанция»; остальным это право было запрещено под угрозой смертной казни. Но св. Амвросий выступил с речью, в которой доказывал безосновательность такого вмешательства императора в дела Церкви — ему дано распоряжаться местами общественными, но не церквами, заявил св. Амвросий. В ответ ариане рассчитывали захватить теперь главную базилику, но святитель заперся в храме вместе со своими верными прихожанами. Поскольку никаких шансов на то, что св. Амвросий добровольно покинет храм, не было, Юстина дала приказ отряду готов осадить базилику. Несколько дней длилась эта осада, закончившаяся позором для царственной семьи[414].

Разъярённая царица Юстина повелела явиться ему в государственный совет, где св. Амвросию должны были объявить о ссылке, и тот прибыл, но в сопровождении возбуждённой толпы народа, которая едва не снесла царских министров. Пытаясь найти хоть какой-то компромисс между настроениями римлян и царским указом, а также не без заднего умысла, Юстина провела от имени сына эдикт о веротерпимости, в котором арианская ересь осуждалась, и каждому разрешалось исповедовать ту религию, которую тот считал наилучшей.

Надо сказать, этот закон содержал в себе известную хитрость: зная принципиальность св. Амвросия, можно было с полной уверенностью предположить, что он когда-нибудь позволит себе действия, направленные против ариан, а следовательно, нарушит принцип веротерпимости, объявленный царём; так вскоре и случилось. Но и в этот момент времени Юстина и министры её юного сына не решились на решительные меры — св. Амвросию объявили о его ссылке, которая по тем условиям, что ему указали, была очень мягкой. Однако и это наказание не состоялось — за св. Амвросия заступился св. Феодосий, чрезвычайно благоволивший Медиоланскому архиепископу, и даже узурпатор Максим, правитель Галлии, по-видимому, искавший предлога для нарушения мирного договора с законным преемником Грациана[415]. Но в тот момент времени мир удалось сохранить.

Правда, в 387 г. политическая ситуация кардинально меняется, и, как предполагал св. Феодосий, нарушителем спокойствия явился сам узурпатор. Честолюбивый Максим, которому ничего не угрожало, решился претендовать на столь желанную для него Италию. Видимо, он отдавал себе отчёт в том, что правитель Галлии, Британии и Германии едва ли мог в сознании Рима претендовать на полноценный статус императора, а останавливаться на полпути он явно не собирался. Для реализации своих планов он прибёг к коварному ходу, увенчавшемуся успехом. В это время Валентиниан II и Юстина были встревожены военными приготовлениями готов в Паннонии, и направили своего посла Домнина Сирийского к Максиму с просьбой о помощи. Можно с большой долей уверенности предположить, что посол вскоре был подкуплен Максимом: ведь именно он убедил царя и его мать открыть Альпийские перевалы для прохода выделенного им Максимом военного отряда. Царственная семья легкомысленно приняла «троянскую» помощь, не подозревая, что за передовым подразделением движется всё войско Максима. Прозорливый св. Амвросий пытался убедить их в коварности предложенного Максимом плана, но его советы были отвергнуты.

Западня обнаружилась уже тогда, когда жители Милана, где располагался царский двор, увидали пыль из-под ног легионеров армии Максима. Валентиниану и Юстине ничего не оставалось делать, как бегством спасти свою свободу и жизнь. Они сели на корабль и вскоре достигли берегов Фессалоники, где их взял под свою защиту св. Феодосий. В это время тиран уже вошёл в Милан, пребывая в абсолютной уверенности в близком и окончательном успехе своего похода.

Всё же, возможно, и на этот раз дело не дошло бы до войны между св. Феодосием и Максимом, если бы не некоторые субъективные обстоятельства. С одной стороны, восточному императору не хотелось начинать военные действия из опасения, что начавшаяся гражданская война ослабит Римское государство. С другой стороны, было много причин обнажить меч на узурпатора. Св. Феодосий понимал, что честолюбие Максима невозможно остановить никакими соглашениями и договорами, и после западных провинций он наверняка начнёт посматривать на Восток. Кроме того, армия, которую привёл Максим, состояла из вооружённых и слабоорганизованных варваров, разрушавших всё на своём пути. Поражение Максима почти наверняка означало ослабление этих извечных врагов Рима. Над совестью св. Феодосия довлело также и то, что он не сумел защитить достоинство и сохранить статус близких лиц того человека, который его самого привёл к царству. С другой стороны, Максим совсем не был мальчиком для битья, и война с ним могла привести Феодосия к печальному финалу.

Чаша весов ещё колебалась, когда всё решила любовь св. Феодосия к юной сестре Валентиниана II принцессе Галле. К этому времени он уже потерял свою жену св. Элию Плакиллу (в 385 или 386 г.) и, увидев принцессу два года тому назад в Константинополе, который она кратко посетила, проникся к ней высоким чувством. Узнав, что царственная семья находится в Фессалониках, он немедленно выехал туда и сделал предложение Галле, благосклонно принятое ею. Война тем самым была предрешена, тем более, что военный совет, срочно созванный св. Феодосием, также решительно высказался за войну с Максимом[416].

И здесь св. Феодосий показал, насколько он превосходит Максима и как стратег, и как тактик. Он решил проблемы восточной границы, заключив союз с царём Персии, и персы согласились служить под его знамёнами, зная св. Феодосия как щедрого и удачливого полководца. Восточный император привлёк и другие силы, вследствие чего его армия стала превосходить по численности воинство узурпатора, был подготовлен и многочисленный флот. Кроме прочих преимуществ, св. Феодосий располагал хорошо организованной кавалерией, набранной из гуннов и аланов, способной приводить в трепет закалённые галльские и германские легионы Максима. Наконец, что входило в заранее выработанную стратегию, св. Феодосий умело распределил собственные силы, распылив войска Максима. Тиран небезосновательно опасался, что отряд франка Арбогаста проникнет в центр Галлии, а Валентиниан и его мать после потенциальной морской победы высадятся в Риме и вступят в обладание этим крупнейшим городом Империи.

Как и во всём остальном, св. Феодосий превосходил Максима и в разведке, одной из задач которой являлось распространение ложных слухов. В результате узурпатор оказался в полном неведении относительно планов императора, и единственное, что мог противопоставить ему, — окружить город Эмоны в Паннонии. Но в это время уже сам св. Феодосий энергично выступил ему навстречу.

Все закончилось в 2 месяца. В 388 г. возле осаждённого Максимом города, на виду неприятеля, армия св. Феодосия начала переправу, которой не смогли помешать отряды узурпатора, защищавшие противоположный берег. Брат Максима Марцеллин пытался с отборными западными когортами сбросить войска св. Феодосия в реку, но их атаки не увенчались успехом, и к темноте они сложили свои знамёна под ноги императора. Не дожидаясь благодарностей от жителей Эмоны, св. Феодосий форсированным маршем вёл свои легионы вперёд, желая захватить врага врасплох. Тот в панике пересёк Юлийские Альпы и скрылся за стенами Аквилеи, едва успев закрыть городские ворота перед разведчиками св. Феодосия. Но ничто уже не могло спасти тирана. Разъярённые солдаты и жители города сорвали с него знаки царского достоинства и в жалком виде выдали св. Феодосию. Тот в очередной раз пытался проявить своё врождённое благородство и не хотел предать врага смерти, тем более, что формально тот никогда не покушался на его власть. Но воспоминания о Грациане и прочих злодеяниях Максима всколыхнули его душу, и он передал узурпатора в руки солдатам, которые немедленно отрубили ему голову. Вскоре был убит и сын Максима Виктор, получивший от отца титул августа — очевидно, узурпатор хотел основать свою собственную династию. Говорят, к гибели Виктора был причастен военачальник Арбогаст, которого так боялся тиран и с которым мы ещё столкнемся ниже. Блистательно завершив компанию, св. Феодосий перезимовал в Милане, а затем совершил в 389 г. вместе со своим маленьким сыном Гонорием триумфальное шествие в Рим[417]. Там св. Феодосий в очередной раз поразил римлян своим благородством. Он не только вернул жителям Запада, поддержавшим узурпатора, конфискованные земли, но и покрыл их убытки; кроме того, царь позаботился о средствах к существованию престарелой матери Максима и его дочерей[418].

Вся Римская империя теперь находилась в руках св. Феодосия, и никто не смог бы его упрекнуть, если бы он объявил о своём единоличном правлении. Но и сейчас он совершил то, чего от него не ожидали. Святой Феодосий вернул престол Валентиниану и его матери, которая под влиянием св. Амвросия Медиоланского уже стала тяготеть к Никейскому Символу Веры. Однако ни св. Феодосий, ни Юстина, ни Валентиниан не предполагали, что развязка уже близка. Надорванная предыдущими неудачами, царица почти совершенно удалилась от дел, и теперь юный Валентиниан II, которому ещё не исполнилось и 20 лет, пытался входить в практический курс науки управления государством. Римляне восхищались его целомудрием и воздержанностью от мирских наслаждений, способностью входить в существо вопроса, нежной привязанностью к сёстрам, с которыми он вместе рассматривал судебные дела и неоднократно выносил мягкие приговоры взамен ранее определённых[419]. Без всяких сомнений, из мальчика мог вырасти блестящий правитель Империи и примерный христианин.

Его беда, однако, заключалась в том, что рядом не нашлось хороших советников и друга, способного твёрдой рукой поддержать в трудную минуту. Франкский вождь Арбогаст, ранее служивший Грациану, затем св. Феодосию, столь много сделавший для победы над Максимом, вдруг проникся более честолюбивыми замыслами, решив примерить на себя царскую корону западных провинций. Оставшись при дворе Валентиниана II Младшего, он действовал очень умело — щедрыми дарами расположил к себе войска, находившиеся в Риме, а на руководящие придворные должности расставил своих земляков франков. Арбогаст позволял себе очень грубый тон по отношению к императору, не исполнял его распоряжений и, напротив, издавал от его имени свои собственные приказы, о которых даже не всегда ставил в известность царя[420].

Мальчик-царь далеко не сразу смог понять, что происходит у него за спиной, и почему его ближайший товарищ и советник, как тот сам себя называл, действует совершенно самостоятельно и в собственном интересе. В какой-то момент времени Валентиниан II вдруг обнаружил, что всё его окружение состоит исключительно из сторонников Арбогаста, который, по существу, лишил его всякой информации о состоянии дел в Империи и фактически отстранил от управления государством. Царь стал почти пленником, но, не желая унижать своего царского титула, решил дать бой своему противнику.

Впрочем, первоначально благоразумие не оставляло его, и он попытался решить вопрос без публичной огласки. Втайне написав письмо св. Амвросию Медиоланскому, Валентиниан II попросил того выступить посредником между собой и франком, попутно он направил письмо св. Феодосию с просьбой вступиться за него. Кроме того, император очень просил крестить его, словно предчувствуя неминуемую гибель. К сожалению, сам св. Амвросий не имел возможности в тот момент совершить таинство крещения над ним.

Впрочем, возможно, терпение привело бы Валентиниана II к успеху, но, как нередко бывает, юный царь не смог сдержать благородные порывы гнева и тем самым невольно спровоцировал близкую развязку. Император вызвал франка к себе и, сидя на троне, потребовал от него отчёта обо всех уволенных из царского двора и назначенных чиновниках, а потом вручил ему бумагу, в которой говорилось об отставке самого Арбогаста. На это дерзкий франк заметил, что не нуждается в одобрении своих поступков, и его власть зависит не от Валентиниана, а от остроты меча, что висит у него сбоку.

Рассерженный царь едва не прикончил франка клинком, выхваченным из ножен стоявшего рядом телохранителя, но по мягкости характера не смог опустить меч на его шею. Внешне все постарались прикрыть благопристойными картинками, однако уже через несколько дней Валентиниана нашли задушенным в собственной спальне, и Арбогаст распространил слух, будто бы отчаявшийся царь сам себя лишил жизни. Тело императора было перевезено в склеп, где над ним св. Амвросий произнёс пышную речь, в которой даже уверял плачущих сестёр Валентиниана II, что, несмотря на отсутствие таинства Крещения, их царственный брат своими делами и самой смертью заслужил себе вечный покой.

Святитель Амвросий Медиоланский дал замечательные характеристики юноши-царя, искренне горюя о том, что в его лице Рим лишился замечательного властителя. «Оплакивают Валентиниана все, плачут неизвестные и боящиеся, плачут принужденные и варвары, плачут и те, которые казались неприятелями. К скольким стонам побудил он народы от Галлии и до наших мест? Ибо все оплакивают его не как императора, но как общего отца, сожалея о смерти его, как своей собственной. Лишились мы императора, о котором соболезнование наше умножается тем более, что был он не зрел летами, но мудр советом»[421]. В своей эпитафии на смерть василевса св. Амвросий, между прочим, едва ли не впервые в церковных памятниках уподобляет царя священнику. Так, обращаясь к сёстрам убитого, он восклицает: «Позабудьте его несчастье, помните его добродетель. С упованием ожидайте от него помощи, ночью да престанет он вам как архиерей (выделено мной. — А.В.), и пусть не разделяет вас от него и самый сон»[422].

Так прекратила своё существование династия Валентиниана, с которой связаны серьёзнейшие кризисы Империи, отпадение территорий, занятых варварами, и проблески тех бед, которые ещё столетиями будут преследовать вечный Рим. Вместе с Валентинианом II заканчивала свою историю эпоха западных императоров. Теперь уже не Рим, а восточная столица, Константинополь, всё более будет определять характер отношений между двумя частями Империи и имя будущего властителя Вселенной.

Краткое царствование Юлиана Отступника и Иовиана заметно изменило положение дел в Церкви. Старое поколение богословов постепенно уходило со сцены, уступая место новым исследователям истины, не принимавшим участие в прежних диспутах и потому более сдержанным и склонным к выслушиванию мнения своих оппонентов. Изменяются и предметы спора: самый важный вопрос, рождённый арианством, о Божестве Сына постепенно теряет свою остроту и уступает место другим догматическим темам, в том числе о Божестве Святого Духа. Соборная активность не ослабла, но заседания, организованные после смерти Констанция и вплоть до Второго Вселенского Собора, носят, скорее, примирительный характер. Ни одна из сторон более не требует обязательного вселенского признания своей вероисповедальной формулы.

Церковному миру, как это ни покажется странным, в большой степени способствовала религиозная политика Юлиана, закончившаяся сценами времён Диоклетиана. На время все, кроме одиозных вождей ариан, снискавших расположение Отступника, отложили обиды и сплотились, чтобы дать отпор надвигающейся опасности. Старый никеец Аполлинарий Лаодикийский в блестящем сочинении доказал несостоятельность язычества, а слепой старик арианин Марий Халкидонский публично проклял Юлиана в его собственном присутствии. Оставленные политической властью, не желавшей видеть при своём дворе никого из галилеян, церковные партии волей-неволей вынуждены были сблизиться, оценить достоинства противников и собственные ошибки[423].

В 60-х и 70-х гг. IV в. уже не наблюдается крупных арианских Соборов, как это было ранее в Тире и Селевкии. Вообще не видно соборов, которые взяли бы на себя смелость по-новому изложить исповедание веры. Уже сами ариане с подозрением стали относиться к своим бесконечным по числу вариаций Символам — ведь ни один из них не приобрёл ни авторитета, ни популярности в Церкви. Сами ариане начинают вслух припоминать пророческие слова св. Афанасия, что, оспаривая Никею, они составят множество иных Соборов, на каждом из которых будут излагать веру, но ни одно их вероизложение не устоит[424].

«Во всём, что ни делают теперь ариане, слышится лишь один и тот же зов: «Пойдём к отцам своим и скажем им: анафематствуем арианскую ересь и признаём собор Никейский», как это требовал от них св. Афанасий». Страх перед «Единосущием» прошёл, а о составлении новых Символов уже нет и речи. Со своей стороны православные также становятся всё более снисходительными к своим противникам; при самых лёгких условиях кающиеся ариане принимаются в Церковь. Даже в таких гнёздах арианства, как Константинополь и Антиохия, постепенно начинают преобладать никейцы. К 70-м гг. IV в. стало очевидным, что Никейская вера получает повсеместное признание и первенствует[425].

Уже осенью 363 г., сразу после смерти Отступника, в Антиохии состоялся Собор из 27 епископов под руководством Мелетия Антиохийского. Отцы собора заявили, что они держатся веры Никейского Собора, но готовы понимать её следующим образом: Сын рождён из существа Отца и подобен Отцу по существу. В любом случае, они внесли в соборные акты текст «Никейской веры», подписали его и отправили императору Иовиану на утверждение. Мало-помалу значительная часть восточного епископата начинает отходить от жёсткого неприятия «Единосущности», а арианство испытывает на себе новые разделения на различные партии.

Другая часть епископов, принадлежащих к «срединной» партии, увлеклась македонианством, отвергая и Никейский Собор, и Константинопольский собор 360 г. Они вообще перенесли акцент догматического спора на изучение Святого Духа, Которого не признали третьей ипостасью Святой Троицы, а всего лишь одним из служебных духов, подобных ангелам. Возглавил это движение епископ Македоний. Но когда македониане в 364 г. обратились к императору Валентиниану I с просьбой разрешить им провести свой Собор в Лампсаке, тот ответил, что догматические вопросы — не его дела, а епископов. Не найдя поддержки и у Валента, они обратились на Запад к Римскому папе Либерию (352–366), который, приняв от них подписание Никейского Символа (без этого, как правильно понимали македониане, никакой диалог с Римом был бы вообще невозможен), принял их в общение[426].

В свою очередь, получившие возможность вернуться из ссылки, а некоторые — и счастливую возможность занять свои вдовствующие кафедры, епископы-никейцы широко использовали свободу изложения собственных догматических воззрений, почти исчезнувшую во времена императора Констанция. И здесь вновь, как и раньше, ведущую роль играл св. Афанасий Великий. Прибыв в Александрию, он, не мешкая, созвал 12 февраля 362 г. Собор из своих единомышленников, и хотя собралось всего 22 человека, это были старые, испытанные вожди Никеи. В первую очередь Собор признал непоколебимым Символ Веры, утверждённый на Вселенском Соборе 325 г., «достаточным и самодовлеющим». Затем Собор рассмотрел несколько вопросов о процедуре возвращения еретиков и всех, имевших с ними дела, в Православие. Наконец, был затронут по инициативе самого св. Афанасия вопрос о Святом Духе, Который был признан единой ипостасью Божества. И хотя вскоре св. Афанасия вновь сослали (уже при Юлиане Отступнике), Александрийскую формулу повторили Македонские, Ахайские, Испанские, Галльские соборы и папа Либерий[427].

Занявший место Отступника Иовиан, как указывалось выше, был твёрдым христианином, причём испытывал устойчивые симпатии к Никее и лично св. Афанасию. Известно, что они неоднократно встречались, и император даже просил св. Афанасия изложить в письме к нему «вселенскую веру». Вместе с тем, Иовиан был далёк от того, чтобы навязывать своё мнение той или иной церковной партии, тем более, Вселенской Церкви. Когда возвратившиеся из ссылки никейцы просили его в своих ходатайствах освободить занятые их врагами кафедры, император посоветовал им сохранять мир, единомыслие и избегать вражды[428]. Возможно, в то время это действительно был лучший выход из создавшейся ситуации. Церковь естественно и спокойно перерабатывала в своём сознании догматические тонкости и выбирала тот путь, который приводил её к Истине.

Но воцарение двух братьев — Валентиниана и Валента вновь резко изменило картину церковной жизни. Валентиниан — безусловный христианин по своим религиозным убеждениям, обладал в отличие от своего брата, ещё одним завидным качеством — безупречной толерантностью. Он не только разрешил старые, относительно безобидные отеческие культы, но и отказался высказывать предпочтение какой-либо церковной партии. Хотя Запад и сохранял верность Никее, однако и при таких условиях Валентиниан отказался удалить несочувствующих Никее епископов, о чём его просили никейцы. Его мудрость обнаружилась в самое ближайшее время — немного спустя весь Запад вновь стал никейским: так Православие само собой, при мудрой политике правителя, завоевало римские провинции.

Относясь довольно терпимо к язычеству (даже иудейские синагоги император освободил от квартирной повинности), Валентиниан I всё же не раз демонстрировал, что является христианским государем. Он восстановил привилегии клирикам, данные ещё св. Константином Великим и освободил монахов от lustralis collation, под угрозой штрафов приказал праздновать воскресенье и Пасху, запретил в воскресенье принудительные работы для христиан и отправку христиан-солдат для охраны языческих храмов. Правда, в делах церковного управления активность Валентиниана была невысока — он совершенно не вмешивался в назначения лиц на епископские кафедры и отказывался рассматривать взаимные жалобы епископов друг на друга[429].

Несколько иначе сложилась ситуация на Востоке, куда прибыл Валент. Для уяснения его церковной политики нужно понимать, что Никейский Символ безраздельно господствовал к тому времени среди восточных провинций только в Египте, но, как справедливо отмечают, править Империей из Александрии было невозможно. Новоникейская партия была ещё слаба и малочисленна; аномеи составляли замкнутую в себе общину, а омиусиане, дискредитировавшие себя собственной податливостью в краткое царствование Иовиана, значительно сократились в численности, причём лучшие примкнули к новоникейцам. Таким образом, из наиболее влиятельных церковных фигур на Востоке оставались одни омии, которые ещё во времена Констанция заняли наиболее видные кафедры и сохранили за собой господствующее положение. В самом Константинополе властвовал епископ Евдоксий, опытный в дворцовых интригах человек, вскоре заслуживший почти безусловное доверие нового царя.

Возвращаясь осенью 364 г. из Наиса, где он простился с отправившимся в Италию Валентинианом I, Валент в Ираклии встретился с представителями Лампсакского собора (364 г.), обвинившими омиев во главе с Евдоксием в ереси. Но уже на этой встрече Валент, до сих пор не примыкавший ни к какой церковной партии, не скрывал своих симпатий к противникам жалобщиков, а, приехав в Константинополь, ещё более укрепился в своих предпочтениях.

Для Валента, не стремящегося к активной церковной политике в духе св. Константина или Констанция, омии казались настоящим подарком судьбы. Он не был строгим никейцем (хотя, конечно, не по религиозным убеждениям, а потому, что вообще слабо понимал существо спора, и потому стремился к компромиссу), и современники поговаривали, что серьёзное влияние на его религиозные предпочтения оказала жена Домника, явная арианка.

Омии, дорожившие церковным миром, хотя бы только и внешним, всегда способные примириться с чужой точкой зрения, если только она не подрывала их гегемонию, сформулировали такую редакцию Символа, которая допускала самые различные его толкования, наилучшим образом подходили к личности императора. Вскоре, в 367 г., епископ Евдоксий Константинопольский (360–370), умевший сказать в нужное время нужное слово, совершил таинство крещения над Валентом перед его отправлением на войну с готами. Это было не рядовое событие: как известно, во времена древней Церкви было принято принимать крещение непосредственно перед смертью, потому факт крещения Валента свидетельствует о его настроениях (панических) и о религиозных пристрастиях, которые уверенной рукой формировал Евдоксий[430].

Успех, сопутствующий царю в Готской войне, окончательно предопределил покровительство Валента омиям. Нельзя сбрасывать со счетов и субъективные стороны натуры восточного императора — не любивший категоричных решений, он вполне удовлетворялся расплывчатыми формулировками Евдоксия, всегда оставлявшими возможность для богословского манёвра, и к тому же, желая сделать приятное своей жене, Валент выбрал своими стратегическими союзниками омиев.

Возможно, в отличие от своего старшего брата, Валент хотел продемонстрировать более деятельное участие в делах церковного управления и особенно в формулировании Символа Веры. Не исключено, что, как это нередко бывает у робких натур, в глубине души им двигали примеры св. Константина и Констанция, которым втайне ему хотелось бы подражать. Но, в отличие от этих славных царей, Валент допустил одну существенную ошибку — св. Константин и Констанций хотя и проводили определённую линию в пользу конкретной церковной партии, но сами стояли вне внутрицерковной борьбы, то есть занимали положение над партиями. Валентиниан же в порыве усердия бросился в руки омиев и сделался вскоре их орудием, чем во многом дискредитировал себя в глазах остальных деятелей Церкви. Не обладая ни твёрдостью равноапостольного императора, ни образованностью Констанция, Валент зачастую лишь слепо исполнял волю Евдоксия и его сторонников, устраняя административным путём его противников с епископских кафедр.

Поскольку натура у Валента была противоречивая, приверженность омиям основывалась на второстепенных базисах, это были несистемные и не содержательные гонения. Примечательно, что сам он максимально уходил от вмешательства в богословские споры, выступая лишь в качестве своеобразного судебного пристава, принудительно исполнявшего приговоры в отношении лиц, недружественных омиям, но особенно не интересующегося содержательной частью судебного решения.

Вместе с тем объективность требует уточнить некоторые кажущиеся общепринятыми оценки церковной политики Валента.

Время его правления нередко характеризуется как сплошная череда гонений на никейцев, вплоть до жестоких казней и изгнаний. На самом деле более последовательным кажется тот вывод, что и Валентиниан, и Валент, при известных различиях их религиозных мировоззрений, в силу обстоятельств времени и места оказались заложниками предпочтений своих подданных, в первую очередь епископата. Едва ли можно предположить, что сыновья простого солдата, не получившие серьёзного образования, тем более религиозного, могли с твёрдой убеждённостью навязывать населению своё мнение, когда границы Империи трещали по швам, армия и конкуренты могли в любой момент выставить альтернативные кандидатуры на трон, а церковный мир казался едва ли достижимым. Это мог позволить себе Констанций — урождённый аристократ царских кровей, единоличный правитель Империи и талантливый полководец, но не два в известной степени случайно удачливых соискателя на царство, какими были Валентиниан и Валент.

Поскольку на Западе преобладали никейцы, Валентиниан в поисках церковного единомыслия сделал ставку на них, не стараясь тем не менее какими-либо искусственными мерами обеспечить их доминирование. В связи с тем, что омии преобладали на Востоке, Валент также вполне благоразумно посчитал, что при фанатичном настроении тамошнего городского населения они являются именно той партией, которая способна сплотить вокруг себя остальных. Но для сознания тех древних лет даже открыто выраженное предпочтение императора той или иной догматической формуле рассматривалось как факт гонений всех её противников. Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов и того обстоятельства, что очень часто омии (епископы и рядовые миряне), а также представители чиновничества, желая заслужить таким способом расположение царя, самоуправно применяли насильственные меры к своим противникам.

Напротив, когда в дело вмешивался непосредственно Валент, его толерантность, кротость и незлобивость удивляла всех присутствующих. Например, во время войны с готами, то есть уже после своего крещения и установления негласного союза с Евдоксием, царь остановился в главном городе Малой Скифии Томисе и отправился со своей свитой на богослужение в ближайший храм. Но местный епископ Ветранион подвёрг его суровому обличению в своей речи и демонстративно удалился в другую церковь, вызвав тем самым всенародное осмеяние императорского величества. И что же? В виде наказания, которому император подверг епископа, ему назначили непродолжительную ссылку в неподалеку расположенный город.

В Кесарии Капподакийской, где уже блистал знаменитейший Отец Церкви св. Василий Великий, известный своей верностью Никейскому Символу, и вождь организованной им «новоникейской партии», Валент смиренно прошёл в храм, где простоял всю службу, а затем подарил св. Василию богатые земли для организации попечения для стариков и больных, которых окормлял св. Василий.

Находясь в Эдессе, он пожелал приобрести для омиев знаменитую и дорогую для горожан церковь Св. Фомы, но неожиданно столкнулся с массовым протестом. Множество народу, даже женщины с грудными детьми, пришли к храму, не боясь принять мученический венец от подошедших войск. И, чуждый насилия, Валент отказался от своей затеи. Святитель Афанасий Великий, пользуясь рескриптом императора, спокойно оставался на своей кафедре до самой смерти в 373 г., а противостоящие омиям епископы отделывались, как правило, либо лёгким штрафом, либо необременительной ссылкой с весьма снисходительными условиями[431].

Однако не всегда отношение Валента ко всем, кто не принимал формулу омиев, было столь терпимым. В частности, в 365 или 367 гг. он запретил епископам, изгнанным Констанцием, возвращаться на свои кафедры. Под этот указ недоброжелатели пытались подвести и св. Афанасия Великого, но александрийцы настолько горячо защищали своего архипастыря, так страстно доказывали, что именно этот закон не подходит под данную ситуацию, что Валент смилостивился и оставил св. Афанасия на прежней кафедре[432].

Вообще, как замечают историки, гонения никейцев и антиариан в правление Валента во многом зависело от наклонностей правителя конкретной провинции — настолько условна была в некоторых местах власть Валента. Наибольшие гонения произошли в Антиохии, где Валент воевал с персами и где он непосредственно имел возможность проследить за точным исполнением собственных приказов. Все главнейшие епископы — антиариане, включая Мелетия Антиохийского, Пелагия Лаодикийского, Евсевия Самосатского и Варса Эдесского, были сосланы в отдалённые провинции Империи[433].

Но иногда встречались поистине чудовищные события, как, например, история с 80 иноками, направленными в 370 г. в Константинополь православными общинами с жалобами на притеснявших их ариан. «Житие» гласит, что разгневанный император велел префекту Модесту казнить жалобщиков, и тот будто бы посадил клириков на корабль, который по его приказу подожгли и отправили в море. Часть монахов сгорела, другая — утонула; память их отмечается Церковью 5 сентября[434]. Правда, до сих пор достоверно неизвестно, имел ли всё-таки сам император Валент отношение к данному преступлению или нет — «Жития» не являются безусловным историческим источником в буквальном смысле этого слова. Кроме того, данное событие настолько выглядит одиозно на фоне обычной практики Валента, что очень сложно предположить, будто император в действительности мог пойти на такое преступление. По крайней мере, многие достопочтимые историки Церкви весьма скептически относятся к попыткам связать это событие с именем императора Валента.

Гонения на православных особенно ощущались в Египте после смерти св. Афанасия Великого, когда за вдовствующую кафедру началась борьба между православным епископом Петром и аринским архиереем Лукием. Последний не преминул воспользоваться помощью царя — он выпросил 3-тысячный отряд, которым, руководили арианские пресвитеры, принуждал монахов подчиниться арианскому архиерею, а молодых и здоровых иноков забрал на воинскую службу[435].

Но это были уже последние вздохи арианства. После смерти Валентиниана I на престоле укрепился Грациан, твёрдый приверженец Никейского Символа. По совету папы св. Дамаса I (366–384) Грациан от общего имени обоих императоров (своего и Валентиниана II) приказал возвратить всех никейцев из ссылки, а ариан удалил с епископских кафедр. Когда в Антиохии произошло очередное волнение из-за преемника вдовствующей кафедры, цари направили туда войско во главе с полководцем Сапором, который и восстановил епископом города никейца Мелетия[436].

Вообще, в лице Грациана и Валентиниана II Римский мир увидел фигуры времён св. Константина Великого и Констанция, не допускавших индифферентизма в делах веры. Грациан первым делом приказал лишить жрецов государственного содержания, а храмы — доходов, выделявшихся из государственной казны, а затем вообще отписал эти храмы в государственную казну. Вслед за этим были отозваны и оставшиеся от древних времён привилегии, которыми владели жрецы. Вводился запрет на переход из христианства в язычество или иудаизм — таковые могли лишиться даже жизни за свой поступок.

Наравне с язычеством император борется с остатками арианства и донатизма. В 376 г. Грациан издал закон о кафолической святости, которым запрещались всякие еретические собрания как в городах, так и в целом по стране. Все места, где под вымышленными предлогами алтари были поставлены и освящены еретиками, или помещения, где они собираются, подлежали конфискации. Аналогичный закон последовал и в 378 г., главная цель которого заключалась в ужесточении наказаний за неисполнение более раннего по времени правового акта. Третий закон, подписанный императором в Милане в 379 г., характерен словами царя, в которых он выражает своё отвращение к еретикам. Хотя таковых, в понимании «ереси» императором, было немало и при его дворе, и даже в свите, он не остановился перед тем, чтобы запретить всякое некафолическое богослужение под угрозой смертной казни. Особенное неудовольствие Грациана вызывали донатисты, против которых он издал два специальных закона. Наказание донатистам — то же, что и прочим еретикам: их церкви подлежали конфискации в пользу казны. В качестве «крайнего судии», определявшего кафоличность или еретичество той или иной церковной группы, Грациан назвал Римского епископа.

Параллельно этому Грациан издал несколько законов, цель которых заключалась в улучшении положения клира. Так, в 376 г. был отменён старый закон, охранявший права государства от церковной подсудности. Все церковные споры и небольшие деликты, относящиеся к соблюдению религии, были признаны подсудными местным епископам и соборам соответствующих диоцезов, за исключением уголовных дел, рассматриваемых светской властью. В 377 г. император издал знаменитый закон, по которому не только епископат, но и низшее духовенство было освобождено от принудительных должностей и личных повинностей. В 379 г. был подписан эдикт, который освобождал от налогов мелкую торговлю клириков в Италии, Галлии и Иллирике. Наконец, под влиянием св. Амвросия был принят закон, который освобождал дочерей актёров в случае их перехода в христианство от принадлежности к этому позорному сословию и соответствующих обязанностей[437].

В 382 г., то есть незадолго до своей гибели, Грациан подписал эдикт против еретиков, первой жертвой которого пал Присциллиан — церковный реформатор и гностик. По инициативе Идация, епископа Эмеритского, Грациан назначил собор в Сарагосе, который заочно осудил не явившихся на него епископов Инстанция и Сальвиана, мирян Елпидия и Присциллиана — родоначальника ереси. Примечательно, насколько религиозная политика Грациана отличалась от взглядов Максима — Узурпатора. Желая найти твёрдую поддержку у населения, последний постоянно варьировал, то обращая свои взгляды к кафоликам, то к язычникам. Единственные, кем Максим не интересовался, являлись ариане по причине их крайней малочисленности на Западе. Когда после смерти Грациана Присциллиан и его сторонники захватили ряд кафедр, Максим по просьбе епископов велел созвать ещё один собор — в Бордо, вновь осудивший заочно Присциллиана, а император приказал даже казнить его и некоторых его сторонников, когда те решились апеллировать к узурпатору. Правда, симпатий к Максиму этот эпизод не добавил, и св. Амвросий в первую очередь открыто демонстрировал своё пренебрежение этому баловню судьбы[438]. Как можно понять, такие строгие меры против еретиков и иноверцев были ещё крайне редки и вызывали, скорее, недовольство у населения.

Казни еретиков тем более выглядели нелепо, что Арбогаст и Евгений, желающие опереться на старую римскую партию, постоянно балансировали на грани кафолической веры и язычества, то принимая делегации от язычников и давая приказы внести в сенат алтарь Победы, то затевая переписку со св. Амвросием Медиоланским. Словно желая отказать узурпаторам в молитвенной поддержке, св. Амвросий уехал из Медиолана (Милана) в Италию, а оттуда — во Флоренцию[439]. Вообще же, как можно понять, те ригоризмы в религиозной политике, которую позволяли себе узурпаторы, не снискали им уважения среди римлян. Те не очень любили казнь как меру религиозного убеждения и, кроме того, решительно встали на защиту христианства.

Мало того, что Грациан решительно вмешался в тринитарный спор, своим личным примером он стяжал славу сподвижника и ревнителя Православия. О духовных подвигах Грациана известно мало, но по страницам истории его младшего брата можно сделать вывод и о характере поведения старшего императора. В частности, благочестие Валентиниана Младшего было столь велико, что, узнав, будто его упрекают в чревоугодии, он принял строгий пост, одновременно с этим устраивая своим вельможам пышные пиры, где сам вообще ничего не ел. Когда некие лица были уличены в злоумышлении против него и ему предложили их казнить, он отвечал, что в святые дни (видимо, речь шла о днях празднования Пасхи) нельзя допускать кровопролития.

Когда язычники потребовали восстановления своих прав, отнятых при жизни Грациана, с чем, кстати сказать, были согласны и многие христиане, Валентиниан II ответил: «Что благочестивый брат мой у вас отнял, то как я могу возвратить вам? Ибо этим обижена была бы вера и брат, ниже кого в благочестии не хочу быть»[440].

Именно Грациан в 375 г. публично сложил с себя звание pontifex maximus — неизменный атрибут императорской титулатуры, и в 382 г. приказал вынести алтарь Победы (ранее удалённый по распоряжению Констанция и возвращённый на место Отступником) из стен сената. Его приверженность никейству тем более удивительна, что среди своих наставников он не имел хорошего богослова, место которого занимал язычник Авзоний. Между тем, возможно, желая продолжить традицию своего отца, Грациан решительно встал на сторону Никейского Символа. А на Востоке «великие капподакийцы» (св. Василий Великий, св. Григорий Богослов, св. Григорий Нисский) и император св. Феодосий Великий окончательно ниспровергли ересь арианства, подготовив Второй Вселенский Собор, который вскоре состоится в Константинополе.

Взошедший через 5 месяцев после гибели Валента на престол по воле Грациана, 33-летний св. Феодосий представлял собой удивительный и редкий образец сочетания лучших римских традиций и христианского благочестия. Даже такой автор, как Э. Гиббон, не находит слов, чтобы выразить своё восхищение этой благородной натурой: «Благоразумие изданных им законов и его военные успехи внушали уважение к его управлению и его подданным и его врагам». Он отличался семейными добродетелями и целомудрием, был верным супругом и снисходительным отцом, искренне и горячо любил своего дядю, который приобрёл при нём положение покойного отца, и его заботливое внимание распространялось даже на самых дальних и незнатных родственников. При этом св. Феодосий проявлял большое благоразумие в выборе друзей и приближал к себе лишь тех, с кем близко сошелся, будучи ещё мало известным человеком.

Честность и благородство св. Феодосия были выше всяких границ, достаточно привести лишь один пример, демонстрирующий, каких характеристик он удостоился к моменту прихода к власти. После страшного поражения под Адрианополем Грациан долго размышлял над тем, кому можно было бы доверить управление восточными провинциями. При всех сомнениях его выбор пал на св. Феодосия, отца которого за 3 года до этого сам же Грациан приказал казнить по ложному обвинению. И вот теперь юный вождь передавал власть в руки сына казнённого полководца, не опасаясь с его стороны никаких неожиданностей. И многократно прав Э. Гиббон, восклицая: «Какое доверие должен был питать Грациан к его честности, чтобы положиться на то, что этот преданный сын простит, ради интересов государства, умерщвление своего отца! Какое он должен был иметь высокое понятие о дарованиях сына, если надеялся, что один этот человек способен спасти и восстановить восточную империю»[441].

Он легко забывал старые обиды, но всегда помнил об оказанных ему ранее услугах, находя возможность отблагодарить своих прежних покровителей. Его приветливость в обхождении компенсировала серьёзность тона, приобретённого им в военных походах и на царском троне. Святой Феодосий уважал простоту хороших и добродетельных людей, щедро вознаграждая таланты, если они были полезны Римскому государству, и сам неоднократно демонстрировал прекрасные познания в области философии, риторики, богословия и права. Он был смирным и добросердечным человеком, а если иногда и возгорался гневом, то быстро отходил, неизменно прощая виновных[442].

Горячность и — в то же время — быстрая отходчивость св. Феодосия хорошо иллюстрирует один эпизод, случившийся с ним уже во времена единодержавного правления. При царском дворе проживала одна красивая девушка по имени Олимпиада, отец которой, уже погибший к тому времени, получил должности и состояние от императора за верную службу. Когда девушка достигла зрелого возраста, св. Феодосий решил устроить её судьбу, тем более, что за ней ухаживал испанец Елпидий — богатый и мужественный молодой человек. Но девушка, желавшая посвятить себя Церкви, отказала ему, хотя сам царь принял активное участие в сватовстве. Оскорбленный её отказом, св. Феодосий приказал конфисковать имущество девушки и вернуть ей его после достижения 30-летнего возраста, когда она «поумнеет».

В ответ он получил такое письмо от Олимпиады: «Благодарю тебя, августейший монарх, за то, что с мудростью и благоволением, достойным не только государя, но и епископа, ты соизволил возложить на себя управление моим имением и тем облегчить мне тяжесть земных забот. Соблаговоли увенчать своё дело, раздав это богатство бедным и церквам, как я то намеревалась сделать. Твои уполномоченные исполнят это с большим знанием дела, а сверх того ты избавляешь меня от уколов преступного тщеславия, которые очень часто сопровождают благотворение». После этого император горько раскаялся в своём необдуманном поступке, вернул Олимпиаде имение и разрешил самостоятельно определить свою судьбу. Вскоре девушка стала диаконисой и помощником св. Иоанна Златоуста[443].

По искреннему выражению одного автора, если бы старший Брут мог внезапно ожить и взглянуть на нового императора, то этот суровый республиканец, враг любой единоличной власти, отрёкся бы у ног св. Феодосия от своей ненависти к монархии и искренне бы признался, что такой василевс — лучший блюститель благосостояния и достоинства римского народа[444].

Оглядываясь на его беспримерные труды, оценивая личность замечательного царя, можно с уверенностью сказать, что именно св. Феодосий был даром Божьим Империи, пожалуй, в самую критическую минуту её истории, начиная со времён II Пунической войны. Исходя из его заслуг перед Римом и Церковью, имя св. Феодосия внесли в ряд самых выдающихся правителей всех времён и народов, и оно почитаемо не менее, чем имена св. Константина Великого, св. Юстиниана Великого, Ираклия I Великого, Алексея I Комнина и других избранников Христа. Скажем больше — по равенству талантов св. Феодосий превосходил некоторых из блистательнейших царей их многообразием, а своими заслугами перед Церковью обоснованно заслужил имя «святого императора».

Откуда же появился в тот момент, когда, казалось, спасения искать неоткуда, этот благородный муж? К сожалению, история оставила нам немного сведений о его детстве и юности. Род св. Феодосия происходил из Испании, из города Italica, близ современной Севильи, основанного ещё Сципионом Старшим для италийских солдат-ветеранов. Говорили даже, что семья Феодосиев имела родство с императором Траяном, во что слабо верится, поскольку ближайшие предки святого императора были всего лишь скромными муниципальными служащими. Только при отце св. Феодосия, носившего такое же имя, известного своей храбростью на поле боя и ставшего одним из самых удачливых и опытных полководцев Империи, благосостояние семьи начинает расти. Именно старший Феодосий не раз выручал императора Валентиниана I, нанося жестокие поражения варварам в Британии и в Африке, а в это время его сын находился рядом с отцом и перенимал его бесценный опыт военачальника.

Известно, что св. Феодосий получил в детстве прекрасное образование, и наставником его юности был замечательный воспитатель Антоний, сумевший соединить в душе мальчика высокие знания, понятие о чести, справедливости и храбрости и дать ему спартанское воспитание будущего воина. Кстати сказать, отмечают, что сам отец будущего императора не оставался равнодушным к его судьбе и окружал юношу нежной заботой, обрамленной строгой дисциплиной[445].

Как только сын подрос, Феодосий Старший немедленно взял его к себе, и оба потомка этого старинного рода не раз прославили своё имя на полях многочисленных сражений. Когда в 367 г. варвары вторглись на территорию Британии, Валентиниан направил молодого полководца для восстановления порядка. Феодосий укрепил дисциплину в западных легионах, вернув значительное число дезертиров в их ряды, чем резко повысил боеспособность армии[446]. Начав в 368 г. поход на Британию, молодой военачальник побеждал всех попадавшихся на его пути варваров и оказал британцам большую помощь в организации обороны. Он восстановил крепости и города, вернул порядок и стабильность в римских землях, расположенных на острове, и попутно в корне пресек заговор некоего Максимина, проявившего себя ранее в Риме в качестве безжалостного правителя — убийцы.

«Счастье не изменяло никаким его предприятиям», — говорил о нём современник. Положение дел в Британии настолько изменилось при талантливом управлении Феодосия, что в знак признательности Валентиниан отозвал его ко дворцу и назначил на высокую должность магистра конницы[447]. И в новом качестве св. Феодосий не знал поражений. В 370 г. он разбил алеманов, сделав на них внезапное нападение через Рецию. Примечательно, что часть пленных алеманов он, по согласованию с Валентинианом, поселил в Италии[448].

Звезда молодого полководца только восходила — после всех побед, где храбрость св. Феодосия постоянно состязалась с великодушием к побеждённым врагам, император Валентиниан I назначил его правителем Мизии и поручил усмирить пограничные народы, досаждавшие Риму. Это было сложное поручение, выполнив которое св. Феодосий мог с полным правом рассчитывать на ещё большие милости, но тут случилась беда. Умер старый император, а юный Грациан на основании сфальсифицированного обвинения приказал казнить старшего Феодосия. В 376 г. в Карфагене приговор был приведён в исполнение. В эту минуту и сам св. Феодосий оказался на краю гибели, но, по счастью, имя и репутация сына казнённого были настолько безупречны, что даже враги не сумели представить доказательства вины св. Феодосия. Его лишь освободили от всех государственных должностей и разрешили удалиться в Испанию, где в своём поместье Каухе он несколько лет вёл жизнь частного человека. Убеждённый христианин, будущий царь безропотно принял удар судьбы и всё своё старание, весь жизненный опыт направил на мирные цели.

Будучи дисциплинированным и организованным человеком, привыкшим всё делать добросовестно, прекрасно исполняя до сих пор все общественные обязанности и обладая способностью адаптироваться к любой обстановке, непритязательный и скромный, он направил свои усилия на улучшение большого наследственного имения семьи. Помимо этого св. Феодосий занялся широкой благотворительной деятельностью, помогая всем страждущим, и, имея среди местных жителей авторитет высоконравственного человека, разрешал споры между соседями[449]. Он вёл настолько уединенный образ жизни, что его имя и таланты совершенно забылись при дворе императора. И только в минуту опасности память о его воинских подвигах побудила царя вновь призвать для спасения отечества этого великого полководца.

Когда Валент погиб и внезапно единоличным правителем стал Грациан, хорошо знавший св. Феодосия, он, как уже говорилось, после некоторого размышления вызвал его к себе и возложил на голову императорский венец. Так, всего за 5 месяцев кардинально изменилась судьба св. Феодосия: из частного человека он сделался повелителем половины Вселенной — все восточные провинции (Фракийская, Азиатская, Египетская провинции, половина Иллирийской префектуры и два больших диоцеза — Македонский и Дакийский) перешли под его управление[450].

Первое время после Адрианопольской битвы оба императора совместно вели небольшие военные действия против готов и даже имели частичный успех. Но в начале лета 379 г. Грациан отбыл на Запад, а на св. Феодосия свалились едва ли разрешимые проблемы. По сути, ему ставилась задача даже не восстановить порядок в восточных провинциях, а отвоевать их обратно у готов, чувствовавших себя полными хозяевами положения. Дело заключалось даже не в том, что под Адрианополем вместе с Валентом погибло более 40 тыс. римлян — цвет восточных легионов. В конце концов, как справедливо отмечают историки, какую-то часть рекрутов можно было набрать среди местного населения, хотя обучение их и требовало времени. Но главная опасность заключалась в том, что римское войско разуверилось в себе. Напротив, ещё вчера унижаемые и обманываемые римскими чиновниками готы ощутили свою силу, громадными массами распространяясь по землям восточных провинций.

В эту минуту новый император продемонстрировал блестящие стратегические и тактические способности. Он прекрасно понимал, что немедленный реванш готам практически неизбежно приведёт к новому, ещё более тяжёлому поражению. Поэтому, организовав свою ставку в Фессалониках, царь оттуда следил за перемещениями готов, часто организуя успешные вылазки на врага. Побеждая готов в небольших стычках, римляне вскоре на деле убедились в возможности бороться с врагами, ещё вчера казавшимися непобедимыми. А укреплённые св. Феодосием крепости и гарнизоны сковывали готам силы, которые всё более и более дробились на небольшие отряды бандитов и мародеров. В свою очередь, уцелевшие подразделения римских войск стали собираться в довольно многочисленные группы, позволившие царю захватывать стратегическую инициативу[451].

Приняв делегацию Константинопольского сената, приветствовавшего его назначение на престол, св. Феодосий летом 379 г. вышел с остатками войск на Север и 6 июля остановился в городе Скупах, в провинции Дардании. По дороге император уничтожал небольшие шайки готских разбойников и предпринимал титанические шаги по формированию новой армии. Зиму с 379 на 380 г. царь провёл в Фессалониках, занимая обучение рекрутов. Тем временем готы разделились, и часть их направилась на Запад, где оккупировала Паннонию, разорив попутно несколько городов. Император Грациан попытался в 382 г. очистить провинцию от захватчиков, но успеха не имел[452].

Хотя св. Феодосий сумел несколько стабилизировать ситуацию, но всё же положение его оставалось очень тревожным. Восточные провинции едва ли могли полностью удовлетворить его запросы по рекрутскому набору, и пришлось срочно перестраивать саму схему организации армии. В качестве потенциальных солдат император широко вербовал варваров, включая самих готов и аланов, что делало его легионы ненадёжными. Были известны случаи, когда готские вожди, поступившие со своими дружинами на римскую службу, по-прежнему занимались разбоем и, более того, нередко выступали добровольными осведомителями, донося своим сородичам о планах римлян. Положение усугублялось тем, что и гражданская администрация восточных провинций была полностью разрушена, а оставшиеся очаги власти кишели злоупотреблениями. Дело доходило до того, что нередко население радовалось захвату своего населённого пункта готами, освобождавшими их от власти корыстных чиновников, практически находившихся вне контроля царя[453].

Но, можно сказать, в известной степени императору повезло: вождь готов Фритигерн, до сих пор державший в одной руке бесчисленные шайки соплеменников, вскоре умер, и, оставшись без руководства, готы окончательно утратили стратегическую инициативу, перестав быть единой силой. Они были всё ещё очень сильны, но император благоразумно и очень удачно использовал те раздоры, которые издавна существовали между остготами и вестготами, а также между ними и гуннами. Пока варвары выясняли между собой отношения, св. Феодосий переманил на свою сторону принца царской крови из рода Амалов Модара, получившего высокий титул римского полководца. Собрав значительное войско из своих соотечественников, Модар внезапно напал на остальных остготов и разгромил их. Император с триумфом вошёл в Константинополь как победитель готов.

Только теперь готы заметили ту перемену, которая произошла с ними за столь короткое время; пришло понимание того, что без единой, централизованной власти им нечего делать в римских провинциях, где они обречены на гибель. Оставшиеся вожди готского народа срочно призвали Атанариха, старого и опытного полководца уважаемого рода, который, перейдя Дунай, решил вновь попытать счастья. Но преклонные годы и мудрость старого гота сделали своё дело: Атанарих вскоре убедился в бесперспективности новой войны с Римом и охотно принял предложение о мире, сделанное императором.

Понимая, какое положение занимал Атанарих у врагов, 11 января 381 г. царь не поленился встретить того за несколько километров от стен Константинополя и устроить пышный приём. Надо сказать, что император был прекрасным психологом и сумел продемонстрировать варвару все лучшие стороны римской жизни, которые свидетельствовали о мощи и силе государства. И действительно, это произвело должный эффект — рассматривая стены города и его бесчисленные здания, любуясь вооружением и дисциплиной римского войска, вождь готов сказал: «Действительно, Римский император — земной бог, и тот самонадеянный человек, который осмеливается поднять против него свою руку, поднимает руку на самого себя».

Правда, готский вождь недолго наслаждался жизнью: его преклонные годы и безудержное пьянство, которому он предавался на многочисленных пирах у императора, сделали своё дело, и вскоре Атанарих умер. Надо отдать должное царю, он и в этом случае продемонстрировал гибкую и разумную тактику. Атанариха похоронили с большим почётом в Константинополе, в честь его был воздвигнут великолепный памятник, а готской армии поступило предложение перейти на римскую службу. Оставшись без вождя, видя, с какой охотой их соплеменники принимают предложение царя, каждый из командиров готских отрядов стремился не быть последним в этой очереди, опасаясь остаться в одиночестве.

Удивительно, но факт — в октябре 382 г., менее чем через 4 года с начала правления св. Феодосия, римский мир наблюдал картину добровольной капитуляции захватчиков[454]. Очень большую помощь царю оказал полководец Сатурнин, награждённый за свои успехи консульством на 383 г. В целом, можно сказать, император приручил зверя, вчера ещё готового поглотить последние островки римского мира среди океана варваров. И теперь этот зверь — готы — признавали над собой только его руку, послушно повинуясь царским приказам, но совершенно игнорируя остальные органы власти; даже Церковь была над ними бессильна по той причине, что готы являлись арианами.

Желая сохранить стабильность положения, император приближал к себе готских вождей, наделяя их пышными титулами и одаривая подарками. Это была обязательная мера для укрепления авторитета императора среди варваров, и она оказалась довольно эффективной. Когда однажды некий Эриульф попытался склонить своих соплеменников на измену, другой готский вождь Фравита заколол его мечом прямо во время царского пира[455].

В это же время св. Феодосий понёс тяжёлые утраты. В 385 г. умерла его малолетняя дочь Пульхерия, а осенью 386 г. — жена императора св. Элия Плакилла, чудесная сподвижница Православия, многократно наглядно демонстрировавшая любовь к ближнему, ухаживая за тяжело больными людьми. Церковь не случайно прославила эту благочестивейшую христианку и императрицу. Её главным занятием была молитва к Богу и забота о страждущих: многократно она бывала в тюрьмах и больницах, поддерживая несчастных, и нередко сама, своими руками омывала раны больным. Её ревность по Богу была такова, что она не допускала самой мысли о возможности ослушаться Его воли или впасть в случайный соблазн. Когда однажды св. Феодосий хотел встретиться с Евномием, арианским богословом, императрица уговорила его отклонить встречу, чтобы ариане не употребили этот прецедент в свою пользу. Император послушался царицу и даже приказал выгнать Евномия из дворца[456].

Вообще, личность св. Феодосия в известной степени символична для Церкви. Вместе с домочадцами он являл образец подлинно христианской семьи и истинного благочестия. Император — и замечательный отец семейства, и верный сын Церкви. Его жена, по словам св. Григория Нисского, была «столпом Церкви, сокровищем бедных, покровом несчастных».

Впрочем, вскоре царь начинает понижать плоды своей стратегии. В 386 г. римскому полководцу Промоту удалось разбить на Дунае остатки тех остготов, которые, некогда отделившись от основной массы своих соплеменников, пограбили на Западе, а затем, усилившись германцами и аланами, попытались вторгнуться в восточные провинции. Вождь остготов Одофей погиб, а остальные сдались на милость победителей. По условиям мирного договора, который был тут же заключён, готам разрешили компактно расселиться на территории Империи, во Фригии. Они сохранили свой язык, уклад жизни, общественный строй и религию — при всей нетерпимости к еретикам, император был вынужден разрешить готам строительство своих храмов и открытое исповедание арианства. Готы стали называть себя «federati» («федераты») и с этих пор вошли в состав Римского государства в качестве его практически полноправных граждан.

Всё же и теперь картина была не столь идеалистична, как этого хотелось бы св. Феодосию. Готы получили земли на Дунае и во Фракии с обязательством нести службу в римской армии. Но — существенный момент — уже не в составе римских легионов, а в виде национальных ополчений во главе со своими вождями. Их земли не облагались налогами, а римская администрация не имела права вмешиваться в их общественный быт[457]. Зачисляя готов в армию, св. Феодосий был вынужден разрешить им отлучаться временно на родину и присылать оттуда заместителей на своё место. Дух и дисциплина таких подразделений были крайне слабыми, что немедленно сказалось на боеспособности всей римской армии в целом. Вскоре уже не только готы, но и остальные варвары, пленённые выгодами воинской службе в Империи, формируют личные дружины, совершенно игнорируя старые римские формы организации армии.

С этого момента начинается новая страница жизни Римской империи. Галлы, испанцы, германцы уже давно состояли на римской службе, и именно они представляли собой большинство в составах легионов. Но никогда ранее вожди варварских племён не получали довлеющего положения в управлении Империей. Это стало естественным следствием решения св. Феодосия сделать вчерашних врагов своими союзниками. Поскольку же управление военными силами сохранялось за племенными вождями, а армия традиционно считалась в Империи силой, способной произвольно устанавливать и снимать царей, то теперь эта прерогатива римских полководцев едва ли не автоматически перешла к готам. Получая воинские титулы, готы становились сенаторами и постепенно сливались с высшим сословием Империи. Единственное, что останавливало их в окончательном доминировании среди политической элиты, — то, что они являлись арианами. Кроме того, встревоженный ростом могущества готов, желая обезопаситься от них, император принял закон, действовавший еще до середины VI в., согласно которому римлянам запрещается вступать в брак с готами[458].

Конечно, это было тяжёлое и обоюдоострое решение: впервые в истории Римской империи варвары стали преобладать в политической элите государства, но в противном случае они могли вообще его похоронить. В целом, хрупкая внутренняя стабильность держалась на тонкой нити личнъх отношений между императором и готскими вождями, постепенно наполнившими дворец царя, и требовалась политическая тонкость и точность расчёта, чтобы держать готов в рамках интересов Римского государства.

В скором времени, уже после восстановления единоначалия в обеих частях Римской империи, св. Феодосий столкнулся с первыми тяжёлыми последствиями своего решения по готскому вопросу. Поскольку местные, традиционные общественные элементы повсюду вытеснялись готскими ставленниками, в государстве зрело едва скрываемое недовольство таким положением дел. Опасаясь, что готские отряды, расположенные по Дунаю, могут легко изменить ему, царь велел перевести их для несения службы в Египет, отозвав, соответственно, местные войска для охраны западной границы. Готы подчинились, но по дороге устраивали настоящий разбой, забирая бесплатно всё, в чём испытывали нужду. В Сирии, в городе Филадельфия, египетские и готские легионы встретились, «египтяне» заступились за местных жителей, произошла стычка, вследствие которой более 200 готов погибло[459].

Другой эпизод произошёл в Малой Скифии, где одна группа готов получила землю для расселения. Командир гарнизона города Томы (ныне — Кюстендже) Геронтий всерьёз опасался, что, пренебрегая договорённостями, варвары захватят город, тем более, что своим дерзким поведением готы способствовали появлению соответствующего настроя мыслей у римлян. Предупреждая возможную атаку, Геронтий напал на них и разбил, отправив золотые украшения убитых врагов в подарок императору. Но св. Феодосий иначе расценил поступок своего командира, отдав того под суд за ослушание приказа. Только благодаря многим просьбам, обильно поддержанным золотом подсудимого, Геронтию удалось избежать казни[460].

В 387 г. в Антиохии местное население, раздражённое готами и новыми налоговыми повинностями, которыми власть, остро нуждающаяся в деньгах, обложила их, даже свергло на землю статую императора, его отца, сыновей и умершей императрицы св. Плакиллы, и таскало её с позором по улицам. Остановить императора, вспылившего по поводу этого инцидента, оскорблявшего его величество, смог только местный епископ Флавиан, с трудом уговоривший царя простить горожан[461]. Первоначально царь повелел лишить город всех привилегий, сравняв его по правилам судопроизводства с деревней и поставив в зависимость от Лаодикии. Кроме того, было назначено следствие для отыскания виновных. Но когда эмиссары императора прибыли в город, святой монах Македоний встал на их пути и умолял простить город.

В это время прибывший в ставку царя епископ Флавиан, молча стоявший перед императором, выслушивал его упрёки в адрес Антиохии. Царь напомнил ему все милости, оказанные городу, и вслух задавался горестным вопросом: «За что, за какое зло они так сильно мстили мне и надругались над моим именем?». Однако у епископа хватило и ума, и такта, чтобы дать возможность императору успокоиться. «Подумай, — заметил епископ Флавиан, — что теперь тебе надлежит позаботиться не только об этом городе, но и о твоей славе, даже обо всём христианстве. Теперь и иудеи, и язычники, и вся Вселенная, и варвары, — ведь и они услышали об этом, — обратили взоры на тебя и ждут, какой произнесёшь приговор по этому делу. И если произнесёшь приговор человеколюбивый и кроткий, все похвалят такое решение, прославят Бога и скажут друг другу: «Вот каково могущество христианства! Человека, которому нет равного на земле, который властен всё погубить и разрушить, оно удержало и обуздало, и научило терпению, какого и простой человек не показывал»»[462].

Наконец, в завершение беседы царь подвёл итог: «Если Господь Вселенной, Который для нас сошёл на землю, для нас принял зрак раба и от облагодетельствованных был распят, молился за распявших Его Отцу Небесному… то как не простить ругавшихся надо мной мне, подобному им человеку?». В результате св. Феодосий отменил все ранее данные приказы по Антиохии[463].

Впрочем, с этими и иными проявлениями недовольства римлян пока ещё император в целом мирился. Но в 390 г. в Фессалониках разыгралась трагедия, стоившая горожанам многих тысяч жизней и открывшая новую страницу во взаимоотношениях Церкви и верховной власти. Местное население возмутилось поведением готов, расквартированных в городе и ведущих себя предерзостно. Как следствие, горожане перебили готский гарнизон, что, в свою очередь, вызвало безудержную ярость со стороны царя, находившегося в тот момент в Италии. Его наказание было быстрым и жестоким — многие жители города (говорят, число жертв колебалось от 7 до 15 тыс. человек) были перебиты вошедшими в Фессалоники имперскими войсками без различия пола и возраста.

Епископ Милана св. Амвросий Медиоланский (333–397), имевший большое влияние на императора, тут же на время отлучил его от Церкви, наложив тяжёлую епитимию[464]. Рассказывают, св. Амвросий сказал императору: «Ты подражал Давиду в преступлении, подражай же ему в покаянии»[465].

Правда, история по обыкновению не раскрыла нам всех тайн этого события: в последствии св. Амвросий сам свидетельствовал, что император был обманут, и его гнев излился на фессалоникийцев под влиянием чужих слов, сильно исказивших действительность[466]. По крайне мере, сохранились свидетельства того, что инцидент был инспирирован неким Руфином — придворным советником царя, имевшим свои виды на Фессалоники; с ним мы столкнёмся при жизнеописании детей святого императора. Как говорят, Руфин заметно преувеличил вину жителей города, зная, что император по характеру очень вспыльчив, и сделал всё, чтобы отмщение было действительно жестоким.

Как можно понять, св. Феодосий едва ли мог знать, какое наказание Руфин готовит городу; очевидно, он надеялся, что по обыкновению произведут дознание, обнаружат организаторов волнений и определят меру наказания. Собственно говоря, царь вдруг оказался перед фактом случившегося, не имея возможности что-либо исправить. Тем более, заслуживает внимания его поведение в этой ситуации, когда его, практически невиновного в избиении фессалоникийцев, властелина мира, спасителя отечества, всемогущего императора, ждало позорное и публичное церковное наказание. Наказание, наложенное не Вселенским Собором, которому уже приписывали прерогативы рассматривать церковные дела в отношении самых высоких лиц, не группой архиереев, а всего-навсего архиепископом одного из городов Империи.

Примечательно, что св. Феодосий не пытался уйти в сторону и указать св. Амвросию истинного виновника трагедии. Он благородно и смиренно принял наказание, искренне раскаиваясь в избиении жителей города и негодуя на себя за собственную нераспорядительность и вспыльчивость — черты характера царя, менее всего виновные в происшедших событиях. По обыкновению, будучи истинным христианином, св. Феодосий принял всю вину за случившееся на себя, нисколько не сомневаясь в том, что эта жестокая история не случилась бы, если бы он не был грешен и не предотвратил её. Прямым свидетельством этого является то, что ни в данный момент времени, ни позднее святой царь не отмстил Руфину, хотя и ясно отдавал себе отчёт в его роли в данных событиях, и даже назначил его советником и опекуном старшего сына Аркадия.

Это — удивительная история, совершенно несвойственная истории взаимоотношения Церкви и власти в прежние года, далеко не обычная реакция епископата на те или иные действия императора. Впервые на царя была наложена епитимия (отлучение от принятия Святых Даров), и, что ещё более удивительно, самодержец послушно склонил свою главу перед словом клирика, исполняя наложенное на него наказание. До св. Константина такое, конечно, представить себе было невозможно, да и при нём едва ли кто посмел бы высказать императору столь резкий протест, отказав ему как члену Церкви в высшем таинстве. При предыдущих царях, когда полыхали церковные споры, такой приговор епископа мог окончательно определить симпатии царя в пользу конкретной партии. Впрочем, и сейчас, ввиду необычности ситуации, едва ли вся Церковь одобряла поступок св. Амвросия; можно лишь в очередной раз удивиться твёрдости характера и сугубой принципиальности Святителя. Но и поведение святого императора заслуживает уважения: приняв епитимию от архиепископа Медиоланского, он на деле показал, что для него и в его понимании Церковь и Империя существуют органично, слитно, и сам император обязан подчиняться церковной дисциплине, хотя бы и наперекор собственной выгоде. Сложив с себя знаки царской власти, св. Феодосий публично в храме оплакивал свой грех, и со слезами просил прощения[467]. Вскоре царь был прощён.

Впрочем, этот эпизод имеет второстепенное отношение к готскому вопросу. Главное заключается в том, что, по мнению св. Феодосия, с которым сложно не согласиться, любой инцидент с готами мог сиюминутно прервать сложившееся хрупкое равновесие. Жители Фессалоник, ослушавшиеся царского приказа, фактически могли развязать новую Готскую войну, и ещё вопрос, кто вышел бы из неё победителем. Поэтому, надо полагать, и последовала столь жестокая реакция императора.

Негативно оценивая решение императора в отношении готов, обращая внимание на готское засилье, с которым преемникам св. Феодосия пришлось бороться почти целое столетие, забывают, что, возможно, иной альтернативы у императора просто не было. Он не был причастен к ситуации начала своего царствования, не он довёл Империю до состояния коллапса, но, столкнувшись с этими проблемами, должен был решать вопрос с практической точки зрения, не особенно задумываясь над тем, сколько хлопот доставят его действия будущим царям, и как оценят их историки. Просто этого будущего вполне могло бы и не быть, какой уж тут выбор! Святой император точно рассчитал, что при всех преференциях, которые получили по праву силы готы, всё равно они оставались для Империи чужеродным элементом — сама принадлежность их к арианскому вероисповеданию, помноженная на запрет браков с римскими гражданами, неизбежно со временем приведёт или к их ассимиляции имперским телом, или к полному отторжению. И тот факт, что Империя после относительно короткого готского засилья будет существовать ещё добрую тысячу лет, свидетельствует о верности стратегического выбора св. Феодосия.

Но это будет ещё не скоро. А сейчас, едва успокоив готов, император столкнулся с новыми проблемами уже на Западе: в 383 г. погиб император Грациан. Как уже рассказывалось выше, царь не сразу решился на войну с узурпатором, но, вынуждаемый обстоятельствами, вскоре блистательно победил Максима. 13 июня 389 г. царь триумфально вступил в Рим вместе с юным Валентинианом II. Он надеялся, что царствование западного царя отныне будет спокойным, но, к сожалению, этим надеждам не суждено было сбыться, и Валентиниан погиб в 392 г. вследствие измены франкского вождя Арбогаста, состоявшего на римской службе.

Задушив царя в его же спальне, Арбогаст всё же не решился объявить себя императором. Вместо этого он инициировал восшествие на престол своего бывшего секретаря ритора Евгения, прошедшего стремительную карьеру вплоть до министра двора и претендента на трон. Надо отдать должное узурпатору — в любом статусе (и на частной службе, в качестве секретаря Арбогаста, и на государственной, уже при Валентиниане II), он проявил себя умелым и преданным человеком, а его учёность и красноречие в соединении с чистотой нрава способствовали повышению авторитета Евгения среди народа. Даже то обстоятельство, что Евгений с большой неохотой принял участие в спектакле по провозглашению себя царём, сыграло ему на руку — толпе нравится зримо видеть, как якобы их безудержная воля творит нового царя.

В любом случае, послы нового правителя Запада направились к св. Феодосию с большими дарами, желая получить его согласие на передачу власти над западными провинциями Евгению. Видимо, они рассчитывали, что император был не в курсе всех нюансов воцарения Евгения, и с притворной скорбью рассказали ему о неожиданной гибели Валентиниана.

Но, надо полагать, император, состоявший в близких отношениях со св. Амвросием Медиоланским, был осведомлён обо всех деталях и реальной роли Арбогаста и Евгения в цареубийстве. Однако внешне не подал вида и отпустил послов с двусмысленным ответом. На самом деле император был глубоко возмущён убийством Валентиниана II, к которому питал тёплые чувства. Не меньше его поразило предательство Арбогаста — своего старого товарища по многим военным походам. С одной стороны, ему не терпелось наказать узурпатора и предателя, с другой — довлело понимание опасности, которой подвергнется Империя в случае очередной гражданской войны. Проявив свои таланты уже на дипломатическом поприще, св. Феодосий по существу выиграл время для подготовки к новой войне, решив в первую очередь выяснить, насколько его решение будет находиться в согласии с волей Бога.

Сказать откровенно, положение дел св. Феодосия было далеко не столь блестящим и однозначным, как это может показаться. Едва собранная из лоскутов Империя возглавлялась не столько императором, сколь пёстрой смесью различных правителей и военачальников, в воле которых было либо принять власть царя, либо отклонить её. Трудно даже в общих чертах представить себе, какую титаническую работу проделал святой император, собирая объединённые войска для войны с узурпаторами, и заручаясь поддержкой или мирным нейтралитетом лиц, формально состоящих его же подданными или подчинёнными. Хрестоматийный пример демонстрирует правитель Африки, некий мавр Гильдон, потомок древних Нумидийских королей. За свою поддержку св. Феодосия он получил в управление Африку, став комитом Империи, и вскоре, пользуясь полной безнаказанностью и неограниченностью власти, сколотил себе громадное состояние.

Целых 12 (!) лет североафриканские провинции стонали под игом этого сладострастного корыстолюбца, и царь не имел возможности сместить этого варвара без опасения новой гражданской войны. Более того, когда началась война с Евгением, и св. Феодосий, естественно, обратился к Гильдону с просьбой предоставить африканские отряды для пополнения римской армии, мавр ответил странным нейтралитетом. Правда, чаша терпения святого царя была переполнена, и едва ли он смирился со столь дерзким поведением правителя части своих владений. Но война и последующая смерть св. Феодосия отсрочили гибель тирана[468].

Пока что царь удовлетворился тем, что взял дочь Гильдона, малолетнюю Сальвину, в качестве заложницы в Константинополь. Он воспитал девочку настоящей римлянкой и христианской, а затем выдал её замуж за племянника своей благочестивой супруги Небридия. Когда вскоре муж умер, Сальвина приняла обет безбрачия и всё последующее время посвятила служению Церкви, став диаконисой[469].

Таким образом, война с Арбогастом и Евгением носила многогранный характер: помимо усмирения очередного узурпатора, она требовала восстановления той единой централизованной власти, к которой так привык Рим. Кроме того, начинающаяся гражданская война имела и религиозный оттенок. Дело заключалось в том, что в очередной раз узурпация престола была связана с попытками языческой партии вернуть почитание уходящей религии. Хотя сам Евгений был христианином, главой придворной партии в Риме стал всеми уважаемый сенатор Никомах Флавиан, редкий по своим убеждениям язычник.

Войдя во власть, он немедленно дал указание восстановить древний культ; некогда снятые статуи были возвращены на место, и алтарь Победы вновь возвращён в здание сената. В 394 г. Флавиан, избранный консулом, совершал празднества в честь Изиды и приносил очистительные жертвы, а сам «август» Евгений находился рядом и не пытался ему препятствовать. Правда, правители (Арбогаст, Флавиан и Евгений) всё же не решились вернуть конфискованные Грацианом и Валентинианом Младшим языческие храмы, но надежды языческой партии были, конечно, связаны исключительно с ними. Поэтому противостояние св. Феодосия «тройке» узурпаторов было связано не только с политическими мотивами, но и религиозными. По сути, это была последняя попытка язычества побороть христианство[470].

Тайным велением царя его доверенный евнух Евномий скрытно отправился в Египет, где близ города Ликополя подвязался святой отшельник старец Иоанн. Очень редко этот святой старец появлялся на людях из своей уединённой кельи, чтобы ответить на вопросы многочисленных посетителей, жаждавших получить от него совета; к нему и направился посланник императора. Выслушав Евномия, старец ответил, что война будет кровопролитной, но удачной для св. Феодосия. Вдохновлённый царь начал усиленную подготовку к войне[471]. Отправляясь в поход, весной 394 г. он объявил своего старшего сына Аркадия соимператором Востока, очевидно, опасаясь за исход кампании и желая обеспечить преемственность царской власти.

Два ближайших соратника св. Феодосия — Стилихон и Тимазий пополняли легионы новыми рекрутами и укрепляли воинскую дисциплину. Помимо этого, вскоре под римские знамёна встали союзники, так что под рукой царя одновременно находились вечно враждовавшие между собой арабы, иберы и готы. Подошли варварские отряды во главе со своими вождями, также вызвавшимися воевать на стороне законного царя[472]. Но и Арбогаст не терял времени даром. Он умело воспользовался рельефом местности и не допустил ошибок Максима, растянувшего линию обороны. Примечательно, что в Юлианских проходах Арбогаст приказал поставить золотую статую Зевса, искренне надеясь на его заступничество. Но «старый» бог в итоге ему не помог.

Позволив войскам св. Феодосия захватить Паннонские провинции, Арбогаст дал ему возможность спуститься с Альпийских перевалов, где и встретил императора в укреплённом лагере. Царь был искренне удивлён численностью и организованностью армии узурпатора, где преобладали галлы и германцы. Желая сходу разгромить врага, император дал приказ начать атаку, но иберийские отряды во главе со своим вождём Бакурием почти все пали на поле битвы, потери достигали 10 тыс. воинов. Так началась знаменитая битва на Холодной реке (Frigidus), первая часть которой была так неудачна для императора.

Обескураженный царь удалился на соседние горы, где провёл ночь без сна и еды. Положение его стало очень тревожным, но оно могло стать критическим: св. Феодосий не подозревал, что Арбогаст, уже шумно отмечавший в своём лагере победу над императором, осмотрительно велел нескольким своим отрядам занять горные проходы за спиной римской армии. Можно догадаться, чем бы закончилась эта кампания, если бы начальники отрядов, должных напасть на св. Феодосия с тыла, внезапно не изменили бы своего решения. Ночью они явились в ставку императора и заявили, что не желают больше служить узурпатору. Конечно, не последнюю роль здесь сыграли обычные для всех варваров мотивы лёгкой наживы и желание служить сильнейшему. Вместе с тем трудно отказаться от мысли, что слава св. Феодосия, его умение располагать к себе людей сыграли и здесь решающую роль, подвигнув вождей вражеских отрядов к измене своему господину.

Впрочем, как утверждают современники, ещё одно обстоятельство укрепило уверенность св. Феодосия в своих силах. Ненамного забывшись под утро, он увидел во сне двух всадников в светлой, блестящей одежде на белых конях. Они сказали ему, что один из них послан апостолом Филиппом, а второй — апостолом и евангелистом Иоанном и что они покажут ему безопасные пути нападения на Арбогаста. Аналогичный сон привиделся ещё одному солдату его войска, пришедшему утром в палатку императора рассказать об этом чуде[473].

Получив свидетельства Божественной воли и пообещав перебежчикам пышные титулы и богатые награды, св. Феодосий, ободрённый ночным происшествием, на рассвете вновь напал на лагерь врага. Битва была ещё в самом разгаре, когда внезапно налетела сильнейшая буря, одна из тех, что часто встречаются в горах, и коренным образом изменила ход сражения. Ветер дул в спину солдатам св. Феодосия и в лицо врагам, он вырывал дротики из рук легионеров Арбогаста, расстраивал их ряды, вносил суеверный ужас в галлов. Посчитав, что Сам Бог помогает святому императору, галлы и германцы быстро ретировались, оставив в руках св. Феодосия пленённого Евгения. Ритору солдаты отрубили голову, а Арбогаст, проблуждав несколько дней по горам, понимая всю бесперспективность своего положения, не надеясь на пощаду, на пример римских героев прежних эпох сам пронзил свою грудь мечом. Пожалуй, единственный, кому св. Феодосий хотел сохранить жизнь из уважения, питаемого к его личности, был сенатор Флавиан, но и тот погиб в сражении. Победа была полной и убедительной. Св. Феодосий триумфально вошёл в Милан, где его ласково встретил св. Амвросий, открыто отвергавший все эти годы власть Евгения и Арбогаста.

Всем казалось, что теперь, после того, как вся Римская империя вновь обрела одного главу, ещё не перешедшего даже 50-летний рубеж, начнётся настоящая жизнь, полная политической стабильности и достатка; государство впервые за много лет вздохнуло облегчённо. Но, к сожалению, император, вынужденный сменить удобства двора и семейной жизни на палатку военачальника, тяжело перенёс последнюю войну. Здоровье его было подорвано, и симптомы болезни предвещали скорую смерть, наступившую всего через 4 месяца после победы.

Перед смертью св. Феодосий желал причаститься Святых Даров, от принятия которых сознательно отказывался на всё время войны с Евгением и Арбогастом, так как считал себя не достойным принять их за пролитие человеческой крови на поле брани. Наконец, его желание было удовлетворено, и он причастился из рук своего друга и наставника св. Амвросия[474].

Кроме того, святой император повелел срочно вызвать второго, младшего сына от своего брака с первой женой (от второго брака с молодой царицей Галлой он не имел наследников) малолетнего Гонория, и провозгласил его императором Запада[475]. Рядом с братом находился и Аркадий.

Покидая грешный мир, император дал сыновьям последние наставления: «Вы должны от своих подданных отличаться более мудростью и добродетелью, нежели величием и властью. Тот находится в великом ослеплении, кто, давая законы всему миру, не умеет давать их самому себе. Тот не достоин повелевать народом, кто не умеет повиноваться Богу. Вы должны упрочить своё царство не собственным благоразумием, не силой оружия, но своей верностью Богу; в этом собственно заключается источник побед, покоя и всякого счастья для правителей»[476].

Вечером и ночью продолжалось веселье по поводу воцарения нового западного императора, а утром 17 января 395 г. святого царя не стало[477].

Конец IV в. открывает удивительную перемену, произошедшую при последних царях пока ещё единой Римской империи. После Иовиана, Валентиниана I, в известной степени Валента, Грациан, Валентиниан Младший и св. Феодосий Великий явили пример самодержцев, открыто и масштабно вмешивающихся в дела церковного управления. Разумеется, одними характерами царей этой перемены не объяснить. Самое разумное предположить, что обстоятельства времени, общественные нестроения, вызванные церковными кризисами, потребовали от них самых решительных шагов. Самодержцы как бы вдруг внезапно поняли, что принцип неучастия царя в вопросах благочестия и церковного управления ни к чему хорошему не приведёт. Перед их глазами встал образ св. Константина Великого, исповедовавшего совсем иную практику. Особенно это сходство заметно на примере св. Феодосия.

Как и св. Константина Великого, св. Феодосия отличала замечательная черта характера, проявлявшаяся в том, что вся его личность, все помыслы и поступки были проникнуты верой в Бога, Которого он искренне и непосредственно видел своим покровителем и заступником. Святой Феодосий видел в Спасителе свою волю и желал «ходить Ему вслед»; никаких компромиссов на этот счёт он не принимал. Достаточно лишь напомнить его первые шаги, как императора Востока. Полагая, что спасти государство может только Христос, св. Феодосий определил для себя приоритеты во внутренней политике. Едва вступив во власть, святой царь наряду с первыми неотложными делами решается раз и навсегда положить конец церковному расколу и утвердить истинное благочестие и веру.

Надо сказать, что, как житель Запада, новый император искренне не любил ариан, с которыми в этих провинциях связывали церковную смуту. Ободряемый своей женой, св. Плакиллой, св. Феодосий по-солдатски без обиняков решается восстановить церковный мир вполне в римских традициях — остановив свой выбор на той церковной партии, которая казалась ему истинно православной, и запретив остальные.

Судьба благоволила его начинаниям: по дороге в Константинополь св. Феодосий внезапно и тяжело заболел в Фессалониках и принял таинство крещения от епископа Ахолия, известного никейца[478]. Это был необычный случай — ведь обычно крещение принималось в те времена уже перед смертью. Вскоре царь выздоровел, и его симпатии окончательно перешли к никейцам. Таким образом, участь ариан на Востоке была предрешена. К этому времени арианство уже внутренне изжило себя на Западе, а на Востоке держалось лишь внешней силой власти императора Валента. Теперь же, когда царём стал св. Феодосий, всё свершилось очень быстро.

В многолетнем противостоянии ариан и никейцев была поставлена точка, когда в Константинополе 27 февраля 380 г. император произнёс слова, имеющие силу закона: «Нам угодно, чтобы все народы, управляемые нашим милосердием и умеренностью, твёрдо держались той религии, которой поучал римлян св. Петр, которая верно сохранялась Преданием и которую в настоящее время исповедует первосвященник Дамас и Александрийский епископ Петр — человек апостольской святости. Согласно с учением апостолов и правилами Евангелия, будем верить в единое Божество Отца, Сына и Святого Духа, соединяющихся с равным величием в благочестивой Троице. Последователям этого учения мы дозволяем принять название христиан кафолических (выделено мной. — А.В.), а так как всех остальных мы считаем за сумасбродных безумцев, то мы клеймим их позорным названием еретиков и объявляем, что их сборища впредь не должны присваивать себе почётное наименование церквей. Кроме приговора божественного правосудия, они должны будут понести строгие наказания, каким заблагорассудится подвергнуть их наша власть, руководимая небесной мудростью»[479].

Как правильно отмечают, здесь нет никакого религиозного фанатизма — император реализовал свой идеал, скопированный с римских устоев: единое государство, единая власть и единая вера. Эту работу начинал ещё св. Константин Великий, а св. Феодосий доводил её до своего логического завершения. Надо сказать, что деятельность императора не сопровождалась каким-либо сопротивлением со стороны высших клириков и рядовых мирян. За десятилетия церковных нестроений у всех сформировалось практически единодушное мнение о том, что только император в состоянии восстановить мир в Церкви и положить конец богословским прениям. Всем надоели бесконечные соборы и споры, когда пыл сторон легко переходил границы дозволенного и материализовался в самых настоящих преступных деяниях. Один характерный пример тому, что творилось в Церкви, оставил нам Феофан Византиец, по свидетельству которого епископа Евсевия Самосатского, недавно возвратившегося из заточения, убила одна женщина арианка, попав в его голову черепком с кровли[480].

И если внутренне Никейский Символ уже доказал свою жизнеспособность и истинность, то внешне ещё требовались немалые усилия для того, чтобы сделать его единственным для всех церковных общин Римской империи. Это было возможно только путём закрепления его в качестве обязательного для всех государственного закона, что, собственно говоря, и сделал св. Феодосий Великий. Других форм древний мир не знал, как, впрочем, и его преемники.

По приезде в столицу, в духе своего эдикта, император вызвал к себе Константинопольского епископа Димофила (370–379), преемника Евдоксия, главу омийской партии, и потребовал либо принять Никейский Символ, либо оставить кафедру. Епископ попытался было возразить, что царь не волен вторгаться во внутренние вопросы Церкви (как будто до этого Евдоксий не использовал всю мощь власти Валента для пользы своей партии!), и был изгнан с престола. Историческая правда была не на его стороне. Со своими сторонниками он отправился за город, где ещё какое-то время совершал богослужения, как епископ, но это уже ничего не определяло. А на его место император сам выбрал св. Григория Богослова (379–381).

Новый Константинопольский епископ относился к знаменитой «Капподакийской группе» (или «новоникейцам»), куда входили св. Василий Великий (330–379), св. Григорий Нисский и другие выдающиеся представители православной партии. В отличие от св. Афанасия Великого, харизматичной натуры вечного борца, претерпевшего многие испытания за свою веру, св. Василий Великий в большей степени стремился к объединению всех небольших по численности никейских групп вокруг себя. Он не был ригористом, как его кумир, и довольно легко в целях икономии опускал вопросы, которые вызывали отторжение у других оппонентов; если, конечно, это не касалось главных вопросов вероисповедания. Рассказывают, что однажды, ещё в 371 г., на обеде в честь памяти мученика Евпсихия зашла речь о св. Василии. Блестящие и восторженные оценки присутствующих резко прервал возглас одного монаха, также присутствовавшего здесь. Он заявил, что св. Василий — еретик, поскольку в ходе одного диспута он не решался говорить ясно и категорично о Божестве Святого Духа. Напрасно присутствовавший на обеде св. Григорий Богослов настаивал, что такое поведение было вызвано нежеланием св. Василия отторгнуть паству, не вполне ещё разбиравшуюся в столь сложном вопросе, — монах был неумолим[481].

Заслуга «капподакийцев» перед Церковью настолько велика, что невозможно хотя бы вкратце не остановиться на личностях их вождей и особенностей их богословия. В их лице блестяще осуществилось давнее желание Оригена о призвании средств античной культуры для служения христианству. Обладая великолепным образованием, Отцы-капподакийцы в своём учении о Троице окончательно установили такую терминологию, которая одинаково отличает и момент единства Божества, и момент троичности. Всё, что свойственно Божественной природе, существует в трёх Субъектах и принадлежит всем трём Ипостасям. Ипостаси не являются простыми свойствами единого Существа, но представляют собой самостоятельных, хотя и не мыслимых в отдельности друг от друга носителей единой природы. Их отличие друг от друга касается образа их бытия в связи с взаимными отношениями. Отцу принадлежит, как характерный признак, нерождённость, Сыну — рождённость, Святому Духу — исхождение. Отец есть производящая причина Сына и Духа; Дух Святой исходит от Отца, но познаётся только через Сына. «Так устанавливается правильная середина между савеллианством и арианством, между иудейством и языческим многобожием». «Три — суть едино по Божеству, и Единое тройственно по свойствам»[482].

Капподакийцы не только выполнили сложнейшую задачу своего времени — научного разъяснения Никейского Символа, но и принимали деятельное участие в церковной жизни. Примечательно, и это обстоятельство будет играть очень важную роль в последующей жизни Империи и Церкви, что капподакийцы были горячими поклонниками аскетизма и монашества в целом, например сам св. Василий Великий был одним из организаторов монашества в Малой Азии. Но при всех аскетических настроениях они не были отрешёнными от жизни отшельниками, активно выступая на сцену истории, как пастыри и церковно-политические деятели[483]. Сам св. Василий Великий был сыном аристократа и держался с таким достоинством и честью, настолько владел мыслью и словом, что невольно вызывал уважение. Он с полным правом мог считаться главой «новоникейцев», хотя, к сожалению, и не увидел своими глазами торжества своего богословия, скончавшись ещё совсем не старым человеком.

Необходимо обратить внимание на одно обстоятельство, последствия которого вскоре не заставят себя ждать. Начав в середине 70-х гг. IV в. активную борьбу с арианами, св. Василий Великий вполне естественно обратился за помощью в Рим, надеясь, что западная столица по достоинству оценит богословие «новоникейцев». В частности, св. Василий очень надеялся, что мнение Запада окончательно положит конец Антиохийской схизме — расколу между «новоникейцеами»-мелетианами и «строникейцами».

«Пока ещё некоторые продолжают стоять, — пока ещё сохраняется лёд прежнего благосостояния, поспешите к нам, прежде чем наступит окончательное крушение Церкви, поспешите, умоляем вас, дайте руку помощи коленопреклоненным. Да подвигнутся к нам ваши братские сердца, и да прольются слёзы сострадания. Не оставьте без внимания половину Вселенной, объятую заблуждением, не попустите угаснуть вере у тех, где она впервые воссияла». Но Рим остался холоден к его письмам: из 4-х посланий (в 371, 372, 376 и 377 гг.) только последние два удостоились ответа папы Дамаса, который ждал не диакона с письмом, а пышного посольства, просящего мира у понтифика. Более того, некоторые «западные» епископы вообще вернули послания св. Василия, найдя их малоубедительными.

Только в 376 г. под влиянием св. Амвросия Медиоланского, симпатизировавшего св. Василию Великому, папа удостоил Святителя благосклонным ответом. Но в завязавшейся переписке Рим мало интересовался богословием капподакийцев, повторяя своё учение, сформулированное ещё в начальной стадии тринитарных споров. Стоит ли говорить, что вся эта аргументация была безнадёжно устаревшей? Кроме того, некоторые лица, которых Восток в лице «новоникейцев» желал обличить, нашли свою защиту на Западе, и, наоборот, епископа Евсевия Самосатского — верного никейца, Петр Александрийский на Римском соборе 377 г. вместе с другими западными предстоятелями назвал еретиком.

Но в целом, не столько из-за помощи Рима, сколько благодаря нескончаемой энергии и терпению св. Василия Великого, осенью 379 г. в Антиохии состоялся Собор под председательством Мелетия, где собравшиеся 153 епископа подтвердили решения Римских соборов 369, 376 и 377 гг. Таким образом, наглядно и зримо все «восточные» епископы объединились под знаменем Православия[484].

Большого внимания заслуживает и другой яркий представитель «капподакийцев», св. Григорий Богослов — первый помощник св. Василия Великого. Будучи сыном епископа Назианзинского, св. Григорий Богослов, тоскуя в провинции, тем не менее до смерти отца помогал тому в управлении епископией, а затем, в 370 г., удалился в Селевкию Исаврийскую. Там он тяжело заболел, и в довершение всех бед до него дошла весть о смерти горячо любимого им св. Василия Великого (379 г.). В том же 379 г. друзья св. Василия — влиятельные Мелетианские епископы уговорили св. Григория отправиться в Константинополь, где никейцы находились под спудом омиев, и их голос вообще был едва слышен[485].

Прибыв в восточную столицу, св. Григорий начал проповедовать в доме одного своего родственника, впоследствии переделанном в храм св. Анастасии. Его проповеди имели очень большой успех среди изысканной и утончённой столичной публики, и ариане даже наняли убийц для устранения такого неудобного конкурента. К счастью, покушение не удалось. Но это было только началом в цепи неприятностей. Вскоре личность св. Григория насторожила епископа Александрийского Петра — твёрдого в своём никействе, но человека с узким кругозором. Для Александрийского архиерея всё, что относилось к Константинополю, неизменно являлось «арианским». Поэтому он быстро организовал отправку в Константинополь некоего Максима Киника, которого надеялся «перерукоположить» в епископы «нового Рима».

Однажды, когда св. Григорий лежал больным дома, разнёсся слух, будто Максима хиротонисают египетские епископы. Толпа возмущённых православных константинопольцев вторглась в частный дом, где, действительно, совершалась хиротония. Киник и остальные епископы убежали прочь от разгневанной толпы, но впоследствии неудавшийся епископ отправился к Петру и требовал отдать ему кафедру, а затем просил помощи у папы Дамаса, но также безуспешно. Когда в Константинополь приехал император, вопрос о епископе столицы практически уже не стоял: царь самолично ввёл св. Григория в храм Св. Апостолов, хотя цепь солдат сдерживала толпу ариан, окруживших церковь.

Ситуация получилась парадоксальная — на один и тот же престол одновременно претендовало сразу три лица, и св. Григорий попросил императора собрать Вселенский Собор для решения вопроса о том, кому же принадлежит Константинопольская кафедра. Неожиданно выяснилось, что вопрос о лице Константинопольского епископа способен вызвать новый кризис в Церкви, только что счастливо дождавшейся своего спасителя и покровителя в лице царя. Дело заключается в том, что «староникейская» партия естественным образом была сильна в Египте, где сохранились поклонники таланта и ученики св. Афанасия Великого. Ярким её представителем, хотя и, повторимся, недалёкого ума, являлся епископ Пётр. В своё время, спасаясь от императора Валента, он покинул кафедру и нашёл убежище у папы Дамаса, с которым у него возникли тесные отношения.

К тому же Рим и Александрия в те времена активно развивали идею об апостольстве своих кафедр и вытекающих отсюда преференциях. То обстоятельство, что император отвёрг их мнение при решении вопроса о выборе Константинопольского архиерея, вызвало у них чувство сильного недовольства. И хотя личность Максима не вызывала сочувствия у Дамаса, но для него был важен принципиальный вопрос о том, чьё мнение должно довлеть при принятии такого рода решений. Как видно, те полномочия, которые не так давно закрепил за Римским епископом император Грациан, уже дали глубокие ростки в их сознании. Поэтому св. Григорий Богослов был совершенно прав, попросив императора созвать Собор; это и явилось единственной причиной его созыва[486].

Конечно, царь придерживался обратного мнения, чем папа Дамас, естественно недоумевая, почему он, взявший на себя ответственность за состояние церковного благочестия, обязан консультироваться по данному вопросу с одним из епископов Церкви, пусть даже и весьма авторитетным. Зимой 380 г. св. Феодосий созвал Собор в Константинополе, куда пригласил исключительно восточных епископов, которых собралось около 150 человек. Там блистали такие знаменитые имена, как Мелетий Антиохийский, св. Григорий Нисский — брат св. Василия Великого, Тимофей Александрийский (епископ Петр к тому времени уже умер), Элладий Кессарийский — преемник св. Василия Великого, Петр Севастийский — брат св. Василия Великого. Интересно одно предание, связанное с именем Мелетия Антиохийского. Рассказывают, что когда император был ещё частным человеком, ему явился во сне Мелетий Антиохийский и пророчествовал о его грядущем царствовании. И хотя до этого дня царь и епископ не были знакомы друг с другом, св. Феодосий тут же узнал его и облобызал.

Поскольку, как представлялось императору, вопрос о Константинопольской кафедре не касался Запада, никто из западных епископов приглашён не был. Можно предположить и ещё некоторые мотивы, которыми руководствовался император, решая отказать Западу в участии в Соборе. Деятельность св. Василия Великого, о которой он не мог не знать, равно как и св. Григория Богослова, привела его к убеждению, что Рим не только не помог Востоку в преодолении арианства, но невольно способствовал тому, чтобы «духоборцы», в лице Константинопольского епископа Македония, какое-то время пользовались серьёзным влиянием. Кроме того, «непогрешимости» Римского понтифика — титул, который он так упорно желал, сильно нанёс урон факт общения с Маркеллом, учение коего Восток дружно анафематствовал. Так или иначе, но в мае 381 г. Собор открыл свои заседания.

Нам не известно ни количество заседаний, ни их детали — практически все документы Собора исчезли в веках. Но, как можно предположить из отдельных эпизодов, император наверняка присутствовал на его первом заседании, когда решался вопрос о св. Григории Богослове, и на некоторых других. По-видимому, в последующем он не принимал участия в его деяниях, как это видно из содержания самого послания Собора св. Феодосию. Но, пожалуй, в этом и не было необходимости. Собор дышал духом св. Василия Великого, всё напоминало о нём — остаётся только удивляться, почему столь редкий по своему единомыслию Собор не состоялся ранее? У Отцов практически не возникало вопроса об истинности Никейского Символа Веры, и вопрос об обсуждении «Единосущия» вообще не стоял.

В первую очередь Отцы Собора решили рассмотреть дело св. Григория Богослова, из-за чего, собственно, формально выражаясь, они и были созваны императором. Епископы были единодушны в том, что св. Григорий по праву и должным образом введён на Константинопольскую кафедру. Но, очевидно, внешнее единодушие было не совсем искренним — египетские епископы даже не скрывали своего недовольства по тому, как решилась судьба Максима Киника, и раздражения. По крайне мере, выступление св. Григория (один из немногих документов Собора, дошедших до нас) производит впечатление защитительной речи, в заключение которой он просил Отцов разрешить ему оставить престол и удалиться в пустыню[487].

В конце концов, епископы согласились с его просьбой и поставили Константинопольским епископом Нектария Тарского (381–397) — знатного сенатора из известной семьи, добродетельного и благочестивого старца. Как следует из документов, Отцы после этого утвердили давнее назначение на Иерусалимскую кафедру епископа Кирилла (350–386) и избрали Антиохийским епископом Флавиана (381–404), поскольку старец Мелетий (360–381) умер перед самым окончанием Собора. Отцы недвусмысленно говорят в своём послании Римскому папе, что все эти избрания были сделаны «под наблюдением благочестивейшего императора Феодосия», из чего становится ясной роль царя в управлении Собором[488].

Вслед за этим по инициативе св. Феодосия на Собор были приглашены 36 македонианских епископов, перед которыми напрямую поставлен был вопрос о признании Никейского Символа. Этот эпизод также вполне понятен: во времена правления Валента Македоний и его преследователи, отрицавшие Божество Святого Духа, но отклонявшиеся от «официальной» арианской версии Символа, были вынуждены согласиться с «Единосущием», чтобы сохранить поддержку Римской кафедры. Но когда Валент погиб и опасность миновала, они вновь вернулись к своим взглядам. Пользуясь случаем, кратко коснёмся портрета вождей македониан и самого Македония, некогда (в 341–360 гг.) Константинопольского епископа.

Ранее он состоял в клире Константинопольской церкви при епископе Александре (314–337), а затем долго пытался занять епископский престол, где в это время восседал никеец св. Павел (337–339, 341–342, 346–351). Его нетерпимость доходила до фанатизма, и он разошёлся и с ортодоксальными арианами, и с омиями. Интересны фигуры его ближайших сподвижников — Марафония Никомидийского и Елевсия Кизикского. Оба они ранее состояли на военной службе, затем, под влиянием Македония, рукоположились в священников. Позднее Марафоний сделался монахом и был хиротонисан в епископа, употребляя значительные личные средства на благотворительность и устройство монастырей. Затем вождём партии стал Елевсий, наиболее близко сошедшийся с православной партией, человек высокого характера и строгой жизни. Наконец, главой македониан волею судьбы был призван знаменитый Евстафий Севастийский — невероятный аскет, которого сам св. Василий Великий рисует в качестве идеала[489]. Примечательно, что вожди македониан и сами «духоборцы» периодически то принимали учение о Святом Духе, хотя и уклончиво, то категорично его отрицали.

Нетрудно догадаться, что император желал поставить точку в этой истории, что и сделал по-солдатски просто и незамысловато. Надо сказать, что этот шаг имел свой успех: македониане решительно отказались признать Никейский Символ и были удалены с Собора. Этого было достаточно, чтобы Отцы объявили их в 7 правиле Собора еретиками и определили им чин принятия в Церковь (через миропомазание).

Наконец, последним обсуждался вопрос о новой редакции самого Символа. Нет, он не был изменён в своём существе, но Отцы верно рассудили, что в 325 г. тема Святого Духа ещё не была актуальна, и потому решили расширить определение о Нём. Новый Символ, который отныне и навечно будет называться «Никео-Цареградским», был утверждён Отцами и направлен для ознакомления всем церквам. После этого император утвердил новый Символ своим законом и строжайше постановил, чтобы все епископы, отступающие от него, были лишены епископства, удалены из церквей и вообще от сообщества христиан[490]. Из этого эпизода ясно следует, что догматическая сторона не была безразлична св. Феодосию. Он имел способности и образование для того, чтобы выбрать лучшую формулу Символа и вдохнуть её в жизнь, придав общенародные, обязательные черты.

Нетрудно догадаться, что почти все каноны, принятые Собором, также были известны св. Феодосию Великому ещё в проекте — настолько они солидаризируются с его представлениями о церковном устройстве и оценками текущей ситуации. В 1 каноне Собор подтвердил неизменность Никейского Символа Веры — очевидное свидетельство того, что арианство уже закончилось окончательно и публично признано ересью. Но 2, 3, и 4 правила Собора касались уже сугубо вопросов церковных полномочий епископов и определяли судьбу злосчастного Максима Киника. Вторым каноном областным епископам запрещено вторгаться в дела других епархий — прозрачный намёк на вмешательство Александрийского архиерея в дело поставления св. Григория Богослова на Константинопольскую кафедру. И 4 канон тут же подтверждает это правило, хотя бы и «задним числом» — Максим Киник не признаётся епископом, и «все, для него сделанное, и им сделанное, уничтожено, как недействительное». Это был сильнейший удар по амбициям Александрийского клира, публичное и тяжелое (первое) поражение зарождавшегося «восточного папизма». А 3 канон довершает победу Константинополя, определив, что «Константинопольский епископ да имеет преимущество чести после Римского епископа, так как Константинополь есть новый Рим».

Мотив принятия Собором и этого канона также понятен: с одной стороны, император лишил Римского папу возможности влиять на судьбу выборов Константинопольского архиерея, поскольку по статусу они отныне являлись равными фигурами. С другой стороны, св. Феодосию едва ли мог понравиться вариант, при котором он вынуждался постоянно сноситься по догматическим и каноническим вопросам с Римским папой. Являясь равноправным императором, он хотел полной симметрии полномочий: если у Грациана есть Римский епископ, главенствующий в западных провинциях, то у восточного императора должен быть свой Константинопольский архиерей с аналогичными правами на восточных территориях.

Не очень явно, но 3 и 4 правила приоткрывают сферу церковных полномочий самого императора. Собор признал «настоящим» епископом того, на кого указал св. Феодосий — св. Григория Богослова, и отказал в этом чине тому, кого пытались навязать царю. То обстоятельство, что данные попытки получили категоричную негативную оценку Собора, должно было надолго успокоить амбициозные умы на Западе и Востоке — цель, которая в действительности в целом была достигнута.

Помимо этого акты Второго Собора интересны теми славословиями, которые его Отцы высказывали в адрес императора («Благочестивейшему императору Феодосию»), подчёркивая роль царя в преодолении смуты и установления истинной веры. «В начале нашего послания к твоему благочестию, — писали епископы, — благодарим Бога, который ознаменовал твоё благочестивое царствование общим миром Церквей и утверждением истинной веры; и, воздавая Богу должное благодарение, нужным считаем довести твоему благочестию о том, что происходило на Святом Соборе. Собравшись по твоему распоряжению в Константинополе, мы, во-первых, возобновили взаимное согласие между собой; потом изрекли краткие определения, в которых утвердили веру отцов, собиравшихся в Никее, и осудили возникшие против них ереси; кроме того, постановили точные правила о благоустройстве Церкви.

Всё это мы прилагаем к настоящему посланию. Итак, просим твоё благочестие — утвердить постановления Собора, дабы, как ты почтил Церковь своим посланием, которым созывал нас, так ты же, своим утверждением, положил и конец нашим совещаниям»[491].

Эти фразы не нуждаются в комментариях — очевидно, что Отцы Собора все заслуги по возобновлению церковного мира и восстановления общения связывают исключительно с именем св. Феодосия. Мало того, они надеются, что и в дальнейшем он своим утверждением постановлений Собора, то есть приданием ему силы государственного закона, не позволит разрушить церковное единство Империи. Если кто-то из исследователей ищет время возникновения так называемого «византийского цезаропапизма», то далеко ходить не надо — перед нами хрестоматийный и блестящий пример того, как Церковь без обиняков признаёт императора своим главой.

Понятно, что Римский папа и св. Амвросий были крайне недовольны тем, что Вселенский Собор прошёл без участия западных епископов и легатов понтифика. Святитель даже направил императору письмо с протестом, но оно осталось без ответа. Тогда, в пику Второму Вселенскому Собору, в 382 г. в Аквилее собирается собор из одних западных епископов, где обсуждались вопросы Восточной Церкви. Но и он не изменил мнения царя о месте Римского епископа в управлении Церковью — очевидно, при всём уважении к священству для царя вопрос о главе церковного управления не стоял: им мог быть и есть только сам император.

Тогда западные епископы написали императору письмо, в котором резко выговаривали ему за те «ошибки», которые он допустил. Римский папа уже не вспоминает, что ещё недавно он отверг Максима Киника, и теперь откровенно заявляет, что тот принят в общение Римской церковью. Они требуют освободить Нектария (381–397) от Константинопольской кафедры и весьма сомневаются в православии Тимофея Александрийского. Относительно канонов и Символа западные епископы не склонны высказывать догматические возражения, но тут же заявляют, что рассмотрение их без участия Западной церкви совершенно невозможно, что это — прямой путь к разрыву отношений с Востоком. Они в принципе готовы даже принять их, но при одном условии — чтобы был созван новый собор, «настоящий вселенский», и не где-нибудь, а обязательно в Риме: «Наша просьба о созвании собора в Риме для обсуждения восточных дел не есть что-то новое и неожиданное для Востока», — обосновывают они свои требования. Для примера они вспоминают соборы, где рассматривались дела св. Афанасия Великого[492].

Конечно, св. Феодосия не могло удовлетворить такое письмо, но ввиду того, что на Западе царствовал Грациан, именем которого наверняка прикрывались авторы этого послания, и который мог бы обидеться на резкий ответ, он решил поступить иначе. Его приказом в 382 г. все восточные епископы, за исключением египетских, были вновь собраны в Константинополе, вследствие чего Второй Вселенский Собор получал как-бы некоторое продолжение. В первую очередь император повелел всем арианам, македонианам и евномианам, которые также были приглашены на Собор, дать обоснование своей вере на основе учения Святых Отцов. Когда еретики передали ему свои списки, он легко и наглядно продемонстрировал им их разночтения и вольности в толковании Св. Писания, после чего разорвал приготовленные ими бумаги и выгнал из зала заседаний[493]. Правда, иногда полагают, будто эта история имела место на Соборе 383 г., также собранном св. Феодосием Великим в Константинополе, но «Деяния» относят этот эпизод всё же к 382 г.

Этим нехитрым ходом император решил одновременно две задачи: ещё раз дал наглядное доказательство Западу и Риму, в частности, в православии Востока, открыто порвавшему с арианами и македонианами, и, во-вторых, окончательно поставил арианство вне закона. После этого по инициативе императора восточные епископы подготовили пространное письмо Римскому папе, в котором много благодарили его за теплоту и участие в деле утверждения истинной веры. Но они решительно отказывались выехать к нему на собор в Рим, поскольку, как писали они, такое путешествие должно быть согласовано с их епархиями, да и вообще чрезвычайно трудно из-за дальности дороги. Вместо этого они предлагали принять послов «восточных» архиереев — епископов Кириака, Евсевия и Прискиона, которые могли бы засвидетельствовать папе их братскую любовь и единоверие. Восточные епископы также изъявили готовность передать папе документы Константинопольского Собора, чтобы он мог ознакомиться с ними. Этот момент также весьма важен: в будущем папы не раз будут заявлять, что соборные постановления имеют силу исключительно после их утверждения понтификом, но, как видим, Второй Вселенский Собор, равно как и Первый, такой практики не знает.

Впрочем, на этом мнимая теплота и некоторая угодливость в адрес папы заканчивается: восточные епископы совершенно искренне недоумевают, почему Рим так беспокоят каноны, принятые в Константинополе в 381 г.? На основании чего папа так легковесно утверждает о неканоничности поставления Нектария на епископскую кафедру? Куда же каноничнее: он был избран в присутствии императора, на Соборе, по одобрению всего народа? О Максиме «восточные» вообще не упоминают, отчётливо давая понять «западным» собратьям, что не намерены терпеть их вмешательства во внутренние дела восточных кафедр. Как бы в пику Риму новый Собор принимает ещё два канона, которые обыкновенно, спустя многие годы, приписывают Собору 381 г. (5-е и 6-е правила)[494]. Это была решительная победа св. Феодосия «по всем фронтам». Не удивительно, что его авторитет в Церкви после этого вырос чрезвычайно.

Завершая повествование о деятельности святого царя против еретиков, следует сделать оговорку о том, что весь комплекс его государственных мероприятий, за которыми следовала уголовная ответственность в случае отступления от истинной веры, вовсе не были так «кровожадны», как это могло бы показаться. Да, еретиков изгоняли с кафедр и запрещали миссионерство, но у них никто не отнимал неприкосновенность личного убеждения — за это никого не наказывали. Все строгости имели своей целью, главным образом, не допустить еретиков к общественным постам, где они могли бы нанести большой вред, и это едва ли может быть квалифицировано, как «гонения». Кроме того, строгости римского закона нередко таяли перед не очень тщательным исполнением на местах распоряжений императора. Римская администрация уже была далеко не той, что раньше, и контроль над ней был заметно ослаблен. Император же, постоянно воюющий то на Востоке, то на Западе, был не в состоянии добиться адекватного исполнения государственных законов[495].

Параллельно борьбе за чистоту Веры св. Феодосий начал решительную борьбу с язычеством, солидаризируясь с политикой Грациана на этот счёт в западных провинциях.

Как уже указывалось выше, предыдущие правители Рима и Вселенной не желали, как правило, существенно ограничивать права язычников; исключение составляли лишь наиболее одиозные культы, приверженцев которых ждали суровые наказания. Еще во времена Валентиниана II в Риме, например, было 152 языческих храма и 183 молельни, посвящённые различным «богам». В самой армии были почти сплошь язычники, как и в государственном управлении, и в сенате. Конечно, на Востоке также было много приверженцев древних культов, но, по-видимому, Запад даже преобладал по численности язычников на душу населения. Как и Грациан, св. Феодосий коренным образом меняет государственную политику в религиозной области. Он предпринимает решительные действия для искоренения язычества.

Надо полагать, шаги св. Феодосия против язычества были вызваны не только его личными религиозными пристрастиями. В условиях политической и военной нестабильности Империи любая религиозная группа, если, конечно, она имела многочисленных представителей, в целях защиты своей веры систематически активно включалась в дворцовые интриги, надеясь поставить на императорский престол своего питомца и защитника. Уже, как мы видели, Юлиан-Отступник мог считаться в известной степени жертвой языческой партии, на короткое время праздновавшей победу. Позднее почти любой узурпатор надеялся на поддержку язычников, например Магненций и Максим. Уже в ходе своего царствования св. Феодосий был вынужден считаться с тем, что за спинами Арбогаста и Евгения стояли язычники Запада. Рим всегда жил в условиях относительной веротерпимости и «длинной скамейки» пантеона, но единоверие, следование неким государственным канонам считалось обязательным. Поэтому Грациан и св. Феодосий лишь восстанавливали ту практику, которая не казалась Риму чужой.

Впрочем, первые указы императора были направлены не против язычников, а против христиан, принимавших участие в языческих культах. «Не прилично, — говорилось в эдикте императора от 381 г., — чтобы забота о храмах и религиозных торжествах (языческих) была предоставлена тем людям, которые исповедуют истинную и божественную религию; не должно возлагать на себя таких дел, хотя бы они не были запрещены законом». Вслед за этим (в том же 381 г.) были изданы указы против отступников от христианской веры, а таких насчитывалось довольно много. В частности, история сохранила нам имя некоего Феста, правителя Сирии, проконсула Азии, который оставил христианство и вернулся к языческому культу. Теперь же законом было постановлено, что отступники не могут распоряжаться своим имуществом по духовным завещаниям. В 383 г. этого же права лишились и оглашенные, вновь обратившиеся в язычество, с той разницей, что они могли завещать имущество братьям и детям. И, в соответствии с этим же законом, отступники лишились права даже получать имущество по наследству[496].

Только в 391 г. император обращает силу закона непосредственно против язычников, издав указ, по которому всем подданным Империи запрещалось входить в храмы и приносить жертвы идолам: «Никто да не осквернится жертвоприношением, не умерщвляет невинных животных, не входит в капища, не защищает кумиров, создаваемых рукой человека, под страхом быть виновным пред законом Божеским и человеческим».

Другими законами, принятыми вскоре после этого, подвергались строгим наказаниям лица, гадавшие о будущем на внутренностях животных, и маги. В соответствии с эдиктами императора правители провинций, посещавшие капища, подвергались денежному штрафу в размере 15 фунтов золота, и даже чиновники подлежали наказанию, если они не пытались препятствовать предосудительным действиям своим начальников. Наконец, в 392 г. святой император издал закон, которым категорически запрещал приносить языческие жертвы под угрозой смертной казни, а любое иное совершение обряда — под угрозой конфискации дома и земли. Правоведы и историки много спорят, предписывал ли св. Феодосий повсеместно разрушать языческие храмы? Скорее всего, такого закона издано не было, но, очевидно, император не запрещал эту инициативу, если она имела место со стороны епископата и начальников провинций. Кстати сказать, эта мера носила не только религиозный мотив, но и военный: нередко язычники, застигнутые во время отправления культа, устраивали настоящие бои с имперскими войсками, используя свои храмы, как крепости[497].

Один такой эпизод был связан с разрушением храма Бахуса и Сераписа в Египте. Епископ Александрийский Феофил, с которым мы вскоре столкнёмся ещё не раз, попросил разрешения императора снести первый из двух названных храмов по причине его крайней ветхости. После этого язычники закрылись во втором храме, периодически делая из него вылазки и предавая попавших в их руки христиан страшным мучениям: им ломали руки, распинали, бросали в выгребную яму. Но св. Феодосий не разрешил казнить убийц, ограничившись только разборкой храма Сераписа. Языческие идолы были вынесены прочь, а из разбитой головы Сераписа, к ужасу язычников, выбежала стайка крыс. После этого язычники массами стали переходить в христианство, включая самих жрецов, среди которых держалось древнее предание, будто их вера закончится, как только восторжествует религия Креста[498].

После того, как св. Феодосий стал практически единовластным владыкой Римской империи, его взор устремился на Запад, где, несмотря на все старания Грациана и Валентиниана Младшего, язычество до сих пор имело крепкие позиции. Император приказал изменить календарь, приказав считать все дни года обыкновенными. Исключение составили 125 дней, которые могли отмечаться и язычниками и христианами, в частности, дни рождения императоров и основание столиц государства. Но самый сильный удар был нанесён по язычеству, когда император повелел вынести из курии алтарь и статую Победы. Эти символы старой веры уже испытали на себе все превратности судьбы: они были вынесены при св. Константине Великом, возвращены при Отступнике, вновь удалены из сената при Грациане, и опять восстановлены на старом месте при узурпаторе Максиме. Когда сенат обратился к Валентиниану Младшему с просьбой вернуть статую на место, тот по совету св. Амвросия обратился за советом к своему старшему сотоварищу, который, конечно, не поддержал язычников. Теперь же св. Феодосий поставил вопрос ребром, письменно задав вопрос сенаторам: «С кем вы? Почтение Юпитеру или почтение Христу должно быть государственной религией?». И хотя среди членов сената было много язычников, большинством голосов старая вера была отвергнута во имя веры во Христа.

А после победы над Евгением, который в короткое своё царствование опирался на язычников, св. Феодосий вообще запретил отпускать из государственной казны деньги на публичные жертвоприношения. Сенаторы тут же напомнили ему, что в этом случае исчезает сам смысл жертвоприношения, поскольку оно не будет совершаться от имени всего народа, но император был неумолим. Царь был уверен, что одной этой меры вполне достаточно для того, чтобы через одно-два десятилетия от язычества на Западе ничего не останется. Так оно и получилось: ещё воскурялся фимиам над языческими храмами, но само язычество перестало быть народной религией, и его век вскоре заканчивается[499].

В 391 г. издаётся знаменитый Миланский эдикт, в соответствии с которым все языческие жертвоприношения объявлены преступлениями против императора, за которое полагались конфискация имущества и крупные денежные штрафы. В 392 г. были усилены меры наказания для гадателей; помимо прочего, закон предусматривал крупные штрафы для нерадивых чиновников, плохо исполнявших веление царя по борьбе с остатками язычества. В 393 г. были окончательно отменены Олимпийские игры, а статуя Зевса Олимпийского — знаменитое творение Фидия, перевезена в Константинополь[500].

Но подорванное в корне язычество, лишённое государственной поддержки и последних сторонников, ещё долго тенью старой славы напоминало о себе. Направляясь к могилам мучеников и чудесным базиликам, христиане были вынуждены проходить мимо старых храмов, где ещё в V в. служили специально назначенные жрецы (sacerdotes). В городских кварталах Рима ещё стояли капеллы Лар (Lares compitales), а христианский поэт Пруденций печалился о том, что «вечный город» знает не одного Бога, а тысячи. Блаженный Иероним так же негодовал на римлян, ставивших свечи и фонари перед древними богами-покровителями, утверждая, что это делается только для охранения их домов. Тот факт, что раз за разом император повторял свои эдикты об уничтожении язычества — лучшее свидетельство того, что на самом деле никакого нетерпения к ним со стороны верховной власти не было. При всей строгости римского закона практика отношения к язычникам была сверхтолерантна[501]. По крайней мере, эдикты против язычников появляются ещё в середине V в., что показывает ещё и то, что никакой необходимости в острых административных мерах по отношению к язычникам со стороны власти уже не требовалось. Язычество медленно, но верно умирало.

Веротерпимость св. Феодосия вполне характеризует и история с синагогами на Востоке. В 388 г. начальник одной из отдалённых провинций Востока доложил императору, что христиане, возмущённые иудеями и гностиками, чинившими им препятствия в отправлении богослужений, разрушили одну иудейскую синагогу. Докладывалось также, что, вроде бы, к этому преступлению были причастны местный епископ и монахи. Вспыльчивый император тут же приказал наказать монахов, а епископа обязал восстановить синагогу на средства Церкви. Лишь благодаря вмешательству св. Амвросия Медиоланского, в очередной раз продемонстрировавшего своё влияние на царя, приказ был отменён[502].

Напротив, духовенство во время правления святого царя достигло невиданного ранее положения и общественного уважения. Он запретил рассматривать в гражданских судах дела с участием клириков, опасаясь унизить их статус, и постоянно испрашивал советов от св. Амвросия Медиоланского и других епископов, наглядно демонстрируя, кому он доверяет судьбу государства. Христианские начала при нём постепенно проникают в содержание римского законодательства, которое становится естественной базой для становления и развития церковного, канонического права. Например, император запретил браки между двоюродньми братьями и сёстрами, племянницами и дядями, предавал казням любителей противоестественных пороков и, во избежание соблазнов, не разрешал рукополагать женщину в диаконисы до достижения возраста 60 лет[503].

Святой Феодосий, справедливо названный «Великим», не прожил и 50 лет и умер в пике своей славы, едва вступив в наиболее плодотворный для мужчины и государя возраст. Он расставался с жизнью с чувством выполненного долга, сделав всё, зависящее от него, и как император, и как глава Вселенской Церкви. Вместо развалин римской государственности, которые достались ему в начале царствования, он оставил после себя восстановленную Империю; преодолев раскол, воссоздал единство Церкви, а вместо разномыслия помог сотворить и дал силу государственного закона истинному чуду — Символу Веры, до сих пор являющемуся главным критерием для определения православия любого христианина.

Далеко не все самодержцы Европы и Византии могли бы похвастаться такими успехами, и ещё меньшее число из них сохранили необыкновенный запас любви, веры, честности и преданности Богу и отечеству, какие демонстрировал святой император во все дни своей жизни. И не будет преувеличением, если, подытоживая, заметим, что о личности святого Феодосия Великого все можно сказать одним словом, некогда действительно произнесённым св. Амвросием Медиоланским: «Любил я этого мужа…».

Спасши Римскую империю от развала, фактически заново отвоевав её у готов, св. Феодосий Великий всё же не смог решить главную задачу — восстановления того привычного портрета Империи, который она имела в последние века. Да, внешне Империя являлась всё ещё единым государством, но лишь потому, что никто из врагов и не пытался создать на захваченных или фактически оккупированных территориях свой политический союз. Она не распалась, поскольку это было тогда ещё физически невозможно, исходя из специфики политических понятий того времени и уровня сознания варваров. Для римских граждан Империя представляла собой всю Вселенную, окруженную редкими по численности государствами, цивилизованными варварами, к которым римский надменный ум без сомнения относил даже могучую Персию с её древней историей. К IV в. все известные современные государства были захвачены Римом или находились под римским протекторатом; вокруг его границ оставались лишь кочующие племена и орды варваров, не обладающих никакой государственностью.

Поэтому провинции, захваченные готами, продолжали оставаться под властью римской администрации, хотя бы сам император и не имел никакой практической возможности управлять ими. Их вожди, хотя и присягали василевсу и даже нередко получали высокие и почётные римские титулы, составлявшие ранее исключительную прерогативу римской аристократии, но в действительности действовали, руководствуясь своими довольно обыденными желаниями пограбить и явить примеры воинской доблести. Они могли в некоторых случаях защитить захваченную территорию от других варваров, в других — соединиться с ними и заселить без всяких разрешений другие римские земли, а когда и просто возвратиться к родным землям, откуда ранее пришли. Власть императора носила для них характер личной договоренности и основывалась на его личном авторитете, если, конечно, тот не имел возможности наказать их за нарушение прежде заключённых соглашений.

Но это было характерно только до тех пор, пока не появился народ, у которого постепенно проснулся политический инстинкт — готы. В отличие от прочих захватчиков, готы были очень многочисленны и активны: со времени начала правления св. Феодосия они захватили важнейшие посты в армии и уже не удовлетворялись обычной судьбой варварских племён. При Аларихе произошло невиданное ранее событие — готы захватили Рим, а затем они свершили невозможное вдвойне — создали свою государственность на территории Империи. Причём этот процесс происходил постепенно — готы перманентно передвигались по землям Римской империи, объявляя об образовании королевств то там, то здесь, пока, наконец, это им не удалось. Вслед за ними аналогичную попытку предприняли вандалы, захватившие Северную Африку и подчинившие её народы своему царю.

В провинциях, где римская культура и её носители находились в явном меньшинстве, сепаратистские попытки обосновать собственное государство также могли на время увенчаться успехом. Характерный пример в этом отношении представляет Британия, которая при Грациане выдвинула фигуру узурпатора Максима, а при св. Гонории, как мы увидим вскоре, — Константина. Правда, сами узурпаторы, плоть от плоти римского политического сознания, всё же думали не об отдельном государстве — они пытались использовать взбунтовавшуюся территорию как плацдарм для завоевания власти во всей Империи. Но, как представляется, британцы не вполне разделяли их намерения, по крайней мере, при Константине. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что, в случае выделения территорий из Империи в качестве самостоятельных государств, последнее автоматически оказывалось в культурной, правовой, политической и — главное — экономической изоляции, что неизбежно (это был лишь вопрос времени) предрекало бы его крах. Тем не менее процессы выделения из целостного тела Римской империи никогда не затухали и были особенно активны в период политической анархии.

Не лучше обстояли дела и с правителями «проримских» провинций — римскими чиновниками. Конечно, они назначались императором (хотя бы и формально им, а на самом деле, по деятельной протекции ближнего окружения), но при желании могли полностью игнорировать его власть. Отдельные фавориты и всесильные провинциальные префекты произвольно выбирали, какие приказы верховной власти являются значимыми для них, а какие нет, явно не считая их обязательными для себя. Да, их можно было отставить от должности и даже судить за самоволие, но на практике это было сделать довольно трудно в связи с удалённостью некоторых территорий, шаткостью властных институтов, недостатком воинских сил у царя, и — главное — печальным осознанием того факта, что следующий за ним правитель может действовать ещё более решительно.

Можно смело сказать, что причина сохранения целостности имперского тела заключалась в том простом объяснении, что правители провинций или считали нецелесообразным выделяться в качестве самостоятельных государств, или не представляли для себя такой возможности. В силу однородности римской культуры, носителями которой, помимо римлян, являлись представители многих других этнических групп, сепаратистские настроения того или иного чиновника едва ли имели шансы найти нужный отклик у жителей этой территории.

И вот в этом коловороте событий, где центростремительные силы ежеминутно схлестывались с центробежными, где-то на недосягаемой высоте возвышалась фигура царя, служащая зримым проявлением политического единства Римской империи, но вынужденного бессильно взирать на этот мелькающий калейдоскоп перемен и зачастую не имеющего никакой возможности предотвратить их. Это была картина со столькими противоречиями и противоположностями, рождёнными римскими традициями и политическими представлениями, помноженными на негативные внешние факторы, что представить её в полном виде сегодняшнему уму едва ли возможно.

Что сумел св. Феодосий в политическом плане — так это удержать в своих руках личную власть над готскими вождями, чем обеспечил хотя бы относительную внутреннюю безопасность Империи и возможность пусть слабого, но управления государством. В силу объективных причин он даже не пытался выселить готов с захваченных ими территорий, тем более, что на их смену (и эту перспективу реально продемонстрируют скорейшие события) пришли бы иные, возможно, более могучие и дерзкие варвары. Как личность сильная и самостоятельная, он сумел приблизить к себе не менее сильные фигуры соратников и союзников, не опасаясь измены с их стороны, что всё же иногда случалось (вспомним хотя бы случай с Арбогастом).

Но с его смертью ситуация кардинально изменилась. В последующем изложении царствования императоров Аркадия и св. Гонория мы редко будем сталкиваться с упоминанием их имён в активном наклонении, выступающих, как может показаться, скорее, в роли пассивных наблюдателей за тем, что творится вокруг. Однако это обманчивое впечатление. Ни один самый гениальный, мужественный и волевой император Рима не смог бы в те годы противиться промыслительному движению Истории, поставившей перед собой задачу познакомить варваров с политической, правовой и цивилизационной культурой Рима. И, надо отдать должное царям: при всех политических метаморфозах, в ситуации, когда только ленивый не претендовал на престолы западного или восточного императоров, они сумели удержать управление в своих руках, обеспечив преемственность власти и целостность Империи (за небольшими исключениями, где они оказались бессильными как-либо помешать сепаратистскому процессу).

А сделать это было совсем непросто, учитывая разницу интересов обоих дворов — прямое следствие становящейся всё более очевидной разности судеб Запада и Востока, и едва ли не полную зависимость воли молодых императоров от всесильных фаворитов. Две части одной Империи всё более изолировались друг от друга, так что в условиях больших расстояний, отсутствия коммуникаций и постоянного ведения военных действий даже узнать о том, что в действительности творится в провинциях, было крайне сложно. Цари и двор получали информацию либо от случайных лиц[504], побывавших на другом конце Империи, либо от купцов, которые, как всегда, привирали для своей пользы.

Крайне важно, что оба царя сохранили в неприкосновенности неприкосновенной церковную политику своего отца — фактор, безусловно способствующий сохранению единства государства: едва ли Империя перенесла новый церковный раскол в тех условиях, в которых ей предстояло начинать жить в IV в. Напротив, твёрдое следование царей Никейскому и Константинопольскому Соборам позволило сохранить единство Церкви. В свою очередь, Церковь выступила якорем спасения для гибнущей римской государственности и её величайшей культуры, а также обеспечила возможность межкультурного и политического общения между Западом и Востоком ещё на многие столетия. В последующих событиях уже практически не встречаются активные попытки восстановить арианство, хотя, безусловно, ариане ещё во множестве проживали в Империи — достаточно напомнить, хотя бы, о готах. Арианство местами и для отдельных лиц всё ещё разрешено, но медленно и верно сходит со сцены истории. Уже этот результат позволяет говорить о том, что св. Гонорий и Аркадий оказались царями, достойными своего времени, с честью выполнившими свой долг государей и христиан.

Впрочем, даже, если бы царствующие мальчики обладали всеми достоинствами своего отца, их юный возраст не уберёг бы их от необходимости предаваться в руки сильных советчиков, главным образом, из числа ближайших соратников св. Феодосия. Но, конечно, и Аркадий, и св. Гонорий заметно уступали своему царственному отцу в характере и политических дарованиях. Можно ли считать это виной самих царей? — вопрос, конечно, риторический. Они не стали новыми «феодосиями» и «константинами», но по-своему делали всё для того, чтобы бурлящая, атакуемая со всех сторон варварами римская государственность не распалась окончательно и восстановилась при их ближайших преемниках.

«Гений Рима, — писал Э. Гиббон, — умер вместе с Феодосием, который был последним из преемников Августа и Константина, появлявшихся на полях брани во главе своих армий, и власть которого была всеми признана на всём пространстве Империи»[505]. Действительно, старая эпоха безвозвратно уходила, унося с собой незабываемый аромат древней римской культуры. Наступало время новой цивилизации, утреннюю зарю которой провозгласили события времён детей св. Феодосия.

Внешне приход сыновей святого императора к власти не отличался от уже знакомых сценариев: их с жаром признало войско и весь народ; были принесены соответствующие клятвы верности сенаторами и лицами остальных сословий, духовенством и судьями. Но имелась и существенная разница между Римской империей времён Диоклетиана и государством, современным детям св. Феодосия Великого. Вплоть до 395 г. разделение верховной власти никак не связывалось с делением Империи на две или более частей. Напротив, она всегда понималась как единое и неделимое государство. Внешним выражением этого единства служило обозначение летоисчисления именами двух консулов, один из которых назначался в Риме, а второй — в Константинополе. Выражением внутреннего политического единства государства являлись правовые акты императоров, которые публиковались о двух и более именах независимо от того, исходили они от западного государя или от восточного. Кроме того, фигура св. Феодосия Великого была столь монументальна, что западный двор и состояние провинций, находившихся под властью Валентиана II, почти полностью зависели от него.

Теперь же интересы обоих дворов постепенно начинают расходиться, чему были объективные причины. Святой император по-своему решил готский вопрос на Востоке, сделав варваров союзниками и открыв им самый широкий доступ к государственным должностям. Но на относительно спокойном от варварских набегов Западе эта проблема была менее актуальна; там по-прежнему довлела прирождённая римская аристократия, крайне обеспокоенная тем, что после победы над Евгением готам была открыта дорога в их ряды. Даже в тех случаях, когда варвары оказывались полезными, их судьба была предрешена, как покажет история Стилихона при императоре св. Гонории. Кроме того, военные силы Империи были явно истощены и не имели возможности равномерно обеспечить безопасность римских границ, а кочующие то там, то здесь варвары мало задавались вопросом об интересах Рима, решая, какая очередная провинция (западная или восточная) станет очередным объектом их алчного поиска добычи. Поэтому уже через короткое время оба двора начинают заботиться о своих провинциях, исподволь подстраивая свою местную политику под вполне понятный и объяснимый принцип «сегодня умри ты, а завтра — я».

Зависеть от настроений другого двора на противоположном конце Вселенной не хотелось ни прирождённой римской аристократии на Западе, ни новым фаворитам на Востоке. Каждый из них по-своему оценивал степень опасности готского вторжения и, естественно, предлагал качественно разные, порой противоположные методы решения «готского вопроса». Принимать консолидированное решение, как это было раньше, стало уже едва ли возможно. После смерти св. Феодосия это обстоятельство открылось во всей полноте, и начиная с 395 г. оба августа становятся почти совершенно независимыми друг от друга в пределах своих территорий, а единство в политике начинает всецело зависеть от доброго согласия (или несогласия) обоих дворов[506].

Аркадий, унаследовавший от отца восточные провинции, почти достиг к тому времени 18-летнего возраста. Он родился в Испании ещё в ту пору, когда его отец был частным человеком, но получил очень хорошее образование уже в Константинополе. Аркадий мало напоминал св. Феодосия: он был небольшого роста, сухощавый и слабо развитый физически. Императора упрекали в вялости души и находили в нём слабый характер, что, пожалуй, является явным преувеличением. Аркадий был чрезвычайно благочестив и много времени уделял Церкви, многократно отправляясь на поклонение мощам святых. С ним связывают перенесение мощей св. Самуила в Константинопольскую церковь св. Фомы. Больше всего на свете он боялся оскорбить Церковь или вступить с ней в раскол, проявляя завидную щепетильность в церковных делах[507]. Его учителями были известный ритор Фемистий и диакон Арсений, позднее удалившийся в пустынь и прославленный Церковью[508].

Как и его отец, Аркадий был ортодоксальным христианином и ненавистником язычества. Уже в 394 г. от его имени был издан указ о запрещение языческих богослужений. В 397 г. по его повелению материал разрушенных языческих храмов Сирии направили на строительство мостов, дорог, водопровода и городских стен. А в 399 г. последовал указ о том, чтобы разрушить все языческие капища[509].

Из наследства отца Аркадию достались Фракия, Малая Азия, Сирия, Египет, Нижний Дунай. Иллирийская префектура была разделена между братьями; провинции Норик, Паннония и Далмация по-прежнему входили в состав Западной империи, но Дакийский и Македонский округа были присоединены к Восточной империи.

Заботясь о будущем старшего сына, св. Феодосий заранее поставил опекуном Аркадия Руфина, префекта претории, уроженца города Элузы в провинции Новемпопулана, что в южной Галлии. Как говорят, это был чрезвычайно деятельный человек с большим самосознанием, представительной наружности и с громадным состоянием. Не раз выручая св. Феодосия Старшего, оказывая ему бесценные услуги, он тем не менее никогда не забывал ни о личном интересе, ни об обидах, нанесённых ему. Всякий человек, хоть раз перешедший ему дорогу, был обречён. Правда, сильная фигура святого императора не позволяла раскрыться худшим качествам души Руфина, но при совсем ещё юном Аркадии последние преграды на пути замыслов опекуна пали. Двор содрогнулся под его неограниченной властью: открытая продажа должностей, взятки, вымогательство и т.п. стали преобладающим явлением в годы его опекунства. При этом Руфин оставался искренне верующим христианином и нежно любящим отцом. Неподалеку от Халкидона, в местечке «Дуб», он построил великолепную виллу и рядом величественную церковь во имя св. апостолов Петра и Павла, где множество монахов ежедневно совершали службы. При освящении храма присутствовали едва ли не все восточные епископы, и сам Руфин принял таинство крещения. Уже давно являясь обеспеченным человеком, опекун Аркадия продолжал приумножать своё богатство, втайне надеясь выдать свою единственную дочь за Аркадия, и потому готовил ей приданное[510].

Он был столь же корыстолюбив, как и властен, что создавало ему массу врагов в придворных кругах. Первым из них после Стилихона (опекуна западного императора св. Гонория, о котором речь пойдет ниже) являлся некто евнух Евтропий, ещё в детстве проданный в рабство на Востоке, но попавший в Константинополь и сумевший при св. Феодосии добиться высокой должности препозита царской опочивальни.

Второй фаворит ничем не отличался к лучшему от Руфина, когда речь шла о применении власти и способах обогащения. «Они оба грабили всё, полагая могущество в богатстве. Ни у кого не было ничего собственного, если это не было им угодно. Все дела судебные вершили они. Многочисленная толпа людей бегала и узнавала, нет ли у кого поместья плодоносного и богатого», — характеризовал их современник[511].

Руфин, Стилихон и Евтропий замечательно характеризовали собой состояние имперской элиты. Надо сказать, к тому времени римская аристократия уже не была столь монолитна, как прежде. После первого отражения готской угрозы, ещё при св. Феодосии, в Империи возникло три политических партии, качественно разнящихся между собой. Первая партия («германская»), во главе которой стоял известный военачальник Гайна, сгруппировала вокруг себя готов и тех римлян, которые разделяли политические взгляды св. Феодосия. Сильной стороной этой партии являлись её многочисленность и наличие сильных лидеров (Гайна и Стилихон); слабой — то, что в массе своей готы были арианами, что отторгало их от остального населения Империи.

Вторая партия, сформированная евнухом Евтропием, состояла из пришлых малородовитых, но удачливых сановников, волей судьбы вознёсшихся над всеми. Готы им были так же малопривлекательны, как и прирождённые аристократы, брезгливо сторонившиеся евнухов и вчерашних слуг. Они искренне считали себя достойными своих высоких должностей, презирая потомков Сципионов и Туллиев, не сумевших сохранить свои богатство и влияние. Как им казалось, расцвет Империи возможен только при условии, что их, как «деловых людей», пустят во власть и позволят по-своему управлять государством на «новый» манер. Очевидно, эта партия была относительно немногочисленная, к тому же её раздирали внутренние разногласия и обычная неразборчивость в средствах достижения собственных целей, когда во имя личного блага легко отдавались на заклание вчерашние сторонники и союзники. Всё же, с учётом статуса членов этой партии и их могущества, она имела серьёзное влияние на дела в Империи.

Наконец, третья партия включала в себя традиционную римскую аристократию, крайне недовольную тем, что почти все важнейшие должности заняты бывшими варварами и евнухами. В этой партии не было ярких представителей власти, но, как ни странно, она будет иметь большое влияние при дворе обоих императоров, умело используя вражду своих врагов друг с другом[512].

Общеизвестно, что во все времена политические партии особенно не церемонятся в выборе способов, в случае необходимости легко меняя союзников. Но едва ли римляне прежних веков могли предположить, что теперь дело дойдёт до того, чтобы новые партии не гнушались привлекать на свою сторону и использовать в собственных целях варваров — главным образом, гуннов и готов, создавая нужный для себя портрет внутреннего положения дел в государстве. Тот же самый Руфин небезосновательно был подозреваем в тайных сношениях с готами, которых периодически подкупал для нападения на отдельные провинции. Неурядицы, вызванные этими событиями, он умело использовал для борьбы с политическими врагами и укрепления собственного авторитета.

В день смерти святого императора гонг прозвучал для всех заинтересованных лиц. Поскольку понятия о преемственности власти были своеобразными и неустойчивыми, особенно у язычников по происхождению, то все партии начали строить самостоятельные комбинации по приходу к власти. Казалось, наибольшие шансы уже изначально имел Руфин, находившийся неотлучно рядом с императором и полностью контролировавший его волю и поступки. Имея взрослую дочь, он решил женить Аркадия на ней, после чего, понятно, его статус поднялся бы на невероятную высоту. Но на пути честолюбца встал Евтропий: воспользовавшись временным отсутствием Руфина (тот на время выехал в Антиохию), евнух показал царю портрет некой девицы Евдоксии, дочери франкского военачальника Баутона, который когда-то вместе со св. Феодосием воевал с готами[513]. Отец девушки к тому времени уже давно умер, а она проживала в Константинополе в довольно стеснённых условиях. Евдоксия так понравилась Аркадию, что он немедленно решил жениться на ней, и когда Руфин вернулся в столицу (27 апреля 395 г.), ему пришлось только присутствовать на торжественном бракосочетании Аркадия и Евдоксии.

Императорам не довелось насладиться первыми мирными годами. Дворец кишел придворной челядью, откровенно сводящей счёты друг с другом и стремящейся к власти; а к внешним границам Империи непрерывными колоннами надвигались многочисленные враги. Пользуясь тем, что св. Феодосий увёл значительное количество войск для войны с Арбогастом и Евгением, уже в 395 г. гунны проникли в Сирию и осадили Антиохию. Конечно, Аркадий мог попросить войска у св. Гонория, но, во-первых, готы во главе с Аларихом, которого прозвали «Балтом» («смелым»), воевавшие с узурпаторами, потребовали жалованья за свои услуги и под этим предлогом грабили Мезию, Македонию и Фракию. Таким образом, для самого св. Гонория возникли серьёзные проблемы, которые он мог решить только путём применения военной силы. Во-вторых, между братьями (вернее, их окружением) возникли серьёзные противоречия из-за восточной Иллирии. При разделе Империи между сыновьями св. Феодосий выделил восточную Иллирию из-под юрисдикции Западной империи и подчинил её Аркадию. Святой Гонорий (вернее, его опекуны и советники) увидел в этом умаление чести западного императора и предпринял встречные меры. Когда из Константинополя было отправлено довольно резкое требование о возврате с Запада отрядов, направленных св. Феодосием для военных действий на Дунае, Стилихон от имени западного императора ответил, что сам приедет в Константинополь, когда это позволят ему обстоятельства, и даст отчёт Аркадию в военных и денежных делах. Дошло до того, что законом Восточной империи была ограничена торговля (!) между двумя половинами одного государства. Кажется, такого Рим ещё не знал.

Тогда Руфин поехал в ставку Алариха и договорился с ним, чтобы готы, имевшие желание пограбить восточные провинции, поискали более удобные места для стоянок на Западе. Представить себе такое ещё недавно было совершенно невозможно: высший римский сановник договаривался с варварами, чтобы те грабили другие римские территории! Это было наглядным проявлением нового, уже разделённого римского сознания, где имперская идея явно уступила пальму первенства желанию сохранить «своё». Более того, когда в 395–396 гг. Аларих направился в Грецию и в районе Пелопонесса Стилихон сумел окружить его армию, Аркадий потребовал от римского полководца оставить в покое (!) друга Восточной империи[514]. Стилихону пришлось отступить, а Аларих получил в 397 г. статус правителя восточной Иллирии.

В ответ Стилихон отправил в Константинополь (как бы выполняя ранее направленное ему требование Руфина вернуть восточные легионы обратно) испытанного полководца, гота Гайна, с которым связывал собственные планы. Нет ничего невероятного также в том, что представители «германской» партии на Западе и Евтропий договорились между собой под конкретный случай. По крайней мере, к такому выводу приводит анализ событий. 27 ноября 395 г. легионы Гайна вошли в Константинополь, население во главе с императором Аркадием радостно приветствовало по старой традиции пришедших воинов. И тут готские солдаты окружили Руфина и зарубили его мечами. Как бы в насмешку над его алчностью они носили по городу отрубленную руку Руфина, прося ею милостыню. Часть имущества убитого конфисковали, а другая досталась Евтропию, из чего можно сделать вывод о его главенствующей роли в этом заговоре. Жена и дочь бывшего всесильного опекуна — несостоявшаяся императрица — добровольно уехали в Иерусалим, где и прожили до конца своей жизни[515].

После смерти Руфина новым, фактически единоличным фаворитом, имевшим неограниченное влияние на Аркадия, становится Евтропий. То, что смерть конкурента осталась неотомщённой и он не подвергся наказанию, наглядно показывает степень его влияния в государстве и на императора. Как видно, сам Аркадий в это время совершенно не контролировал ситуацию, которой управляло его многочисленное окружение.

Конечно, Евтропий был далеко не ординарным человеком. Но всю мощь своего положения он, человек удивительно честолюбивый и властолюбивый, использовал для уничтожения последних военачальников, ещё способных оборонять Восточную империю, Абунданция и Тимасия. Первый был старым товарищем св. Феодосия, родился в Скифии и даже в 393 г. за воинские успехи удостоился консульства. Но сейчас его осудили за мнимое оскорбление императорского величества и сослали куда-то в отдалённую область, после чего след Абунданция теряется.

Сложнее было справиться с Тимасием — для достижения поставленной цели Евтропий договорился с неким воинским начальником с тёмным прошлым по имени Барг, некогда пригретым Тимасием, который и обвинил старого полководца и друга св. Феодосия в организации государственного переворота. Такие обвинения были часты в то смутное время (и почти всегда обоснованны), и император Аркадий тут же приказал создать комиссию во главе с собой для исследования всех обстоятельств дела. Но возникли осложнения — поскольку Тимасий пользовался среди жителей Константинополя безусловным авторитетом и любовью, император поручил разбирательство дела Сатурнину, видному сановнику, и Прокопию, зятю императора Валента. Оба известные полководцы, они не питали симпатий к Евтропию, тень которого очевидно стояла за обвинением, но и они оказались бессильны против евнуха, который умел убеждать августа. Тимасий был сослан, а Барг получил повышение, но вскоре казнён по обвинению в совершении какого-то незначительного преступления. Как можно понять, Евтропий освобождался от ненужных свидетелей[516].

Но — надо отдать ему должное — Евтропий умел быть полезным не только при дворе. Когда в 398 г. гунны в очередной раз вторглись в Империю через кавказский проход, Евтропий, получив невиданный для евнухов титул патриция, сам стал во главе имперских войск и изгнал захватчиков из Армении, оттеснив их за Кавказ. С триумфом Евтропий вернулся в столицу и был удостоен титула консула на ближайший год. Правда, это был последний успех интригана. В 399 г. Гайна, обеспокоенный успехами Евтропия, низверг могущественного временщика[517].

Причиной очередной смены фаворита явилась зависть, возбуждаемая у многих аристократов и варваров, в том числе у Гайна, богатствами Евтропия, многократно умножаемыми им вследствие абсолютной неразборчивости в способах обогащения. В силу невыясненных обстоятельств (которые, правда, играли техническую роль) Евтропий вступил в жесткую конфронтацию с соплеменником Гайна Трибигильдом — командиром готского соединения, расквартированного во Фригии. В ответ, вернувшийся из Константинополя во Фригию, Трибигильд устроил настоящий грабёж территорий, уничтожая поголовно население в Сирии и римских граждан из состава расквартированных здесь легионов. Евтропий направил на усмирение мятежника своего верного человека Льва, которому удалось в Азии потеснить и разбить варваров. Но в решительную минуту вмешался Гайна, организовав спасение своего младшего товарища и добившись возвращения готов во Фригию. Лев погиб, а Гайна отправил императору ложное донесение, в котором обвинил Евтропия во всех бедах и изменах. По его словам, именно евнух был виновен в мятеже готов, которые, как он уверял императора, не сложат оружия до тех пор, пока Евтропий будет жив.

В это же время внезапно распространился слух, будто бы в Персии сменилась династия, и новый царь собирается идти войной на Константинополь. Аркадий срочно запросил помощи у Рима, где всё решал могущественный Стилихон. Тот также согласился направить подкрепления, но при условии отставки Евтропия. Неясно, смогли бы Гайна и Стилихон совместными усилиями устранить ненавистного им конкурента, но в ситуацию решительно вмешалась императрица Евдоксия. Властная и решительная, она незадолго перед этим получила от евнуха хороший урок — по какому-то поводу тот пригрозил ей удалением из дворца, и царица помнила об этом. Кстати сказать, нет ничего невероятного в том, что такая угроза могла бы осуществиться — всесилие фаворитов и полная зависимость императора от их мнения были совершенно очевидны для всех. А Евтропий, фактически сделав Евдоксию императрицей, решил, что вправе командовать ею и в дальнейшем. Как видно, он явно недооценил способностей царицы и её умения находить друзей для дворцовых комбинаций. Императрица, имевшая большую личную власть над царём, искренне и горячо любившего её, при помощи новых друзей переломила ситуацию и сделала всё для отторжения евнуха от Аркадия. В конце концов, Евтропия сослали в ссылку на Кипр, а имущество его конфисковали[518].

В это время на авансцену попыталась выйти национальная партия, втайне лелеявшая надежду устранить ненавидимых ими германцев и восстановить исконные римские порядки. Вождём этой группы являлся префект претория Востока Аврелиан; знаменательно для этого времени, что родной брат Аврелиана, Кесарий, занимавший пост префекта Константинополя, придерживался прогерманской партии. Но сила у партии Аврелиана была весьма незначительная; готы первенствовали повсюду — и в армии, и после отставки Евтропия в политике.

Вскоре германская партия наглядно продемонстрирует своё могущество. В первую очередь, неудовлетворённые отставкой Евтропия, Гайна и стоявший за ним Стилихон потребовали суда над ним в Константинополе, и, как легко можно догадаться, его приговорили к смертной казни. Затем готы поставили на место и римскую партию.

После смерти Евтропия Гайна двинулся на соединение с Трибигильдом, и в городе Фиатире они встретились. Младший гот очень жалел, что по дороге не удалось пограбить такой богатый город, как Сарды, и подбивал Гайна совместно овладеть им. Пока они раздумывали над будущими планами, Гайна получил сообщение от Кесария, что при дворе Аркадия организуется процесс по обвинению старого гота в измене. Конечно, Гайна догадался, что здесь не обошлось без Аврелиана, и потребовал от Аркадия выдачи (!) ему своих недругов. Страх перед готами был так велик, что император подчинился требованию Гайна и выдал своих ближайших друзей и товарищей, хотя в последний момент варвар, находясь в благодушном настроении, пощадил Аврелиана, магистра армии Сатурнина и комита Иоанна, переданных ему императором. Их лишь сместили с занимаемых должностей, и пост Аврелиана теперь получил его брат Кесарий. Это был акт величайшего унижения римской аристократии — они полностью находились в руках варвара[519].

Дальше — больше. Гайна перешёл через Босфор и вступил в Константинополь. Аркадий, не ожидавший ничего хорошего от этого события, даже согласился на то, чтобы предоставить готам-арианам один из самых больших храмов столицы, и лишь твёрдая позиция св. Иоанна Златоуста, архиепископа Константинополя, имевшего непререкаемый авторитет в народе, помешала этому.

Никто достоверно не знает, как далеко заходили тайные планы Гайна и Трибигильда, но трудно отклонить ту версию, что самоуверенные готы подумывали уже о том, чтобы открыто захватить власть в свои руки. В пользу этой версии свидетельствует то, что Гайна, занимая пост магистра армии, систематически высылал из столицы верные императору войска, сведя их в конечном итоге к минимуму; а Трибигильд параллельно с этим концентрировал готские отряды рядом с городом. Рассказывают, что два раза вожди готов пытались даже захватить столицу, но им мешали неведомо откуда взявшиеся защитники, которых все принимали за Ангелов-покровителей Константинополя. Сам Гайна видел это небесное воинство, вследствие чего оставил свои предварительные планы, и, сказавшись нездоровым, решил покинуть город[520].

Ночь с 11 на 12 июля 400 г. была очень тревожная. Гот хотел вывести свои войска организованно, но часть готов решила выйти из столицы самостоятельно. Стража у ворот заметила под их одеждой оружие, подняла тревогу, и сбежавшее население стало теснить варваров. Готы скрылись в своём храме, но и эта мера не спасла их: константинопольцы закидали храм горящими головнями и под языками пламени нашли свою погибель около 7 тыс. варваров. Сам Гайна, выбравшийся из города, молча взирал на гибель соплеменников. Это уже была открытая война, и напрасно префект Кесарий пытался убедить св. Иоанна Златоуста начать переговоры с Гайна — Святитель отклонил попытку навязать ему функции посредника.

Поняв, что одним махом Константинополем уже не овладеть, Гайна решил переправиться через Дарданеллы в Вифинию, чтобы собрать дополнительные силы. Но — и это тоже знамение времени — на другом берегу его поджидал другой гот, Фравита, уже известный нам своей преданностью св. Феодосию и нерушимостью раз данного им слова. Под его рукой был небольшой, но дисциплинированный и хорошо обученный отряд, который он муштровал длительное время. В результате его умелых действий все попытки готов Гайна переправиться на другой берег закончились неудачей: Фравита топил их суда и уничтожал воинов в большом количестве. Гайна, от которого отвернулась удача, попытался уйти во Фракию, но затем перешёл Дунай и решил вернуться к местам прежнего обитания готов. Однако за Дунаем его ждала смерть — проживавшие там гунны практически полностью уничтожили его армию, и сам Гайна храбро погиб, дорого отдав свою жизнь в бою. А 3 января 401 г. вождь гуннов Ульдин привёз голову Гайна в Константинополь, взамен получив «подарки» и заключив с Восточной империей мирный договор, предусматривавший выплату варварам ежегодной дани в обмен за безопасность границ[521].

Восхищённый Аркадий пропускал мимо уха все наговоры придворных о том, что якобы Фравита имел возможность полностью разгромить Гайна ещё раньше, и в знак благодарности наградил его консульством на следующий, 401 г. На вопрос, какую дополнительную награду Фравита хотел бы получить из рук царя, старый воин ответил, что ему хотелось бы поклоняться своим богам по примеру предков[522].

Впрочем, эта история не имеет счастливого конца. Как только Гайна погиб, и готский элемент резко ослабел в Империи, все ранее сосланные патриоты были возвращены на свои должности. Аврелиану вернули прежний пост, и он стал фактическим идеологом внутренней политики вместе с императрицей Евдоксией, которой по его инициативе ещё раньше, в январе 400 г., царём был дарован титул августы. Для своего времени это было революционное событие, имевшее целью уравнять императора с его супругой в правах по управлению государством. Не исключено, впрочем, что такая новационная мера являлась также особым способом обеспечения безопасности императрицы против возможных происков её врагов.

Брат Аврелиана Кесарий был заточён в тюрьму (всё же Аврелиан сумел спасти его от смерти), но излишне резкие патриоты во главе с комитом Иоанном сумели посеять недоверие императора к Фравите, и мужественный спаситель Империи закончил жизнь на эшафоте, ложно обвиненный в государственном преступлении.

Удивительно, но вскоре после описываемых событий «готский вопрос» почти перестал волновать Восточную империю. Нет, готы ещё продолжали занимать многие ведущие должности в армии, их подразделения по-прежнему играли заметную роль в защите государства и даже император Аркадий, строго и последовательно сохранивший жёсткую линию поведения ко всем еретикам и благоволивший исключительно к православным, был вынужден считаться с арианством готов. Но подъём национального самосознания, особенно в Малой Азии, был чрезвычайно велик. В считанные десятилетия Империя, как «плавильный котел», смогла «переварить» в своей культуре готскую массу. После этого становится понятной гениальная стратегия св. Феодосия Великого, призвавшего готов на римскую службу и за счёт этого сохранившего государственность в безопасности. На время варвары стали самыми надёжными защитниками восточных провинций ото всех иных захватчиков. А по прошествии лет римское общество смогло найти иные резервы для обеспечения безопасности своего государства.

К сожалению, замечательная политическая победа над готской партией ещё более разделила Западную и Восточную империи. Стилихон, едва ли не открыто управлявший западными провинциями, был, конечно, недоволен патриотической политикой Востока. Но события, развернувшиеся там, не позволили ему предпринять ответные шаги.

Оставшиеся немногие годы царствования Аркадия и Евдоксии интересны, главным образом, событиями, связанными со ссылкой св. Иоанна Златоуста, его противостоянием с Александрийским архиепископом Феофилом (384–412) и исаврийским мятежом.

Всемирно известный на сегодняшний день св. Иоанн Златоуст происходил из знатной семьи и родился в Антиохии. В 20-летнем возрасте его мать Анфиса осталась вдовой, но сумела дать сыну блестящее образование — она готовила его к профессии юриста. Но у юного Златоуста были совсем иные мысли: он увлёкся чтением Священного Писания, принял крещение и, после смерти матери, удалился в пустынь, где усиленно подвизался на монашеской ниве. Через четыре года он вернулся в Антиохию, поскольку его здоровье было изрядно подорвано, и в 381 г. был посвящен в диаконы, а в 386 — в пресвитеры. Он был настолько популярен в Антиохии и за её пределами, что получил прозвище «Златоуст», а когда в 396 г. скончался Константинопольский патриарх Нектарий, Евтропий — тогда ещё могущественный фаворит, обратил внимание императора на Святителя и добился его назначения на вдовствующую кафедру.

26 февраля 398 г. состоялась хиротония св. Иоанна (398–404), которому уже исполнилось 53 года, вследствие чего он немедленно получил первого могущественного врага в лице епископа Александрии Феофила, вынашивавшего план поставления на эту кафедру «своего» человека. Когда александриец попытался противоречить Евтропию, тот показал ему список проступков архиепископа, за которые его могли привлечь к ответственности, и тот молча проглотил обиду, но не забыл. Несмотря на деятельное участие в гонениях на св. Иоанна Златоуста, Феофил был далеко не однозначной фигурой: его не любили впоследствии в Константинополе, но в Александрии почитание Феофила началось сразу после смерти епископа. Пятый Вселенский Собор назвал Феофила одним из 12 самых почитаемых отцов Востока и Запада, а его каноны включены в Книгу Правил Православной Церкви[523]. Вместе с тем, по отзывам современников, он обладал не только обширными полномочиями над многими территориями, но и жестоким характером. Со своими подчинёнными он обращался как с рабами, при малейшем неповиновении подвергая их наказаниям и сажая в тюрьму. Будучи расчётливым и прагматичным человеком, он быстро понял, что золото может открыть любые двери, и потому часто покупал поддержку при дворе. Если верить современникам, Феофил не брезговал конфискованными языческими идолами, если те представляли собой некоторую ценность, и скрывал их в своих подвалах[524]. Помимо этого, он содержал в Константинополе многочисленных осведомителей, регулярно информировавших его о всех событиях.

Обладая неограниченной властью в пределах Египта, он страстно желал расширить её и сравниться в положении с Римским понтификом. Его первая попытка увенчалась успехом, и ещё в годы жизни св. Феодосия Великого епископы Палестины и Кипра признали его власть над собой. Но затем царь открыто поставил его на место, вследствие чего Феофил взял паузу, надеясь со временем наверстать упущенные возможности[525]. И, казалось, всё складывалось удачно, когда на пути Феофила возникла великая личность св. Иоанна Златоуста.

Надо сказать, что выбор Евтропия был очень удачен: едва ли до сих пор Константинополь знал такого ревностного, доброго, отзывчивого и вместе с тем толерантного архипастыря. Святитель поднял на должную высоту церковную дисциплину, запретив так называемые «духовные браки» клириков с девственницами; упорядочил общежитие вдов и пресёк практику отдельных монахов проживать в частных домах. Скромный от рождения, он резко сократил расходы на содержание двора епископа, отдав эти деньги на благотворительные цели, и вообще в своих проповедях твёрдо обличал роскошь и распущенность «сего века». Сама императрица Евдоксия, потрясённая его словами, пожертвовала крест для проведения ночных бдений с процессиями, которые организовал архиепископ Константинополя, и повелела своему евнуху обеспечить их безопасность. Мера не случайная, поскольку как-то во время Крёстного хода православные столкнулись с арианами, и в завязавшейся драке пострадали люди[526].

Хотя св. Иоанн Златоуст демонстрировал крайнюю ревность по Православию, он не оставлял своим внимание готов-ариан, которым выделил отдельную церковь в столице и часто бывал в ней на службах. Вместе с тем он решительно препятствовал служению в этих храмах по арианскому обряду, оставаясь ревностным хранителем Православия.

Всё же его архипасторство было далеко не безоблачным. Главным образом, его подводило ближайшее окружение, среди которого выделялись две фигуры аскетов и записных ригористов — диаконов Тигрия и Серапиона. Серапион, этнический египтянин, вскоре ставший епископом, высокомерный и грубый, нередко подталкивал св. Иоанна к необдуманным поступкам. Как рассказывают, однажды, когда на собрании клира Константинопольской церкви возникла заминка, и не все присутствующие поддержали св. Иоанна Златоуста, Серапион воскликнул: «Что медлишь, епископ? Вооружись духовным жезлом и сокруши этот люд одним ударом!». Не лучше был и Тигрий, доставивший Златоусту массу хлопот[527].

Борясь с нарушениями канонической дисциплины, св. Иоанн Златоуст иногда допускал излишний ригоризм, в частности, переходя границы своей епархии и наказывая тех епископов, которые не подчинялись ему: Фракии, Востока и Понта. Опережая время, поступая так, как это мог с более серьёзными основаниями позволить себе Константинопольский патриарх через 500 лет, он организовал в сентябре 399 г. Собор в Константинополе, где рассматривался вопрос об Эфесском епископе Антонине.

Надо сказать, ситуация в этой церкви царила страшная — всё продавалось и покупалось: епископство, священство, диаконство, дары Святого Духа. Необходимость каждого нового епископа покупать голоса для своего избрания выливалась в обратную необходимость вернуть затраченные средства. Когда епископ Евсевий Валентинопольский подал Златоусту жалобу на Эфесского епископа Антонина, св. Иоанн потребовал от обвиняемого объяснений.

Но нельзя забывать, что издавна Эфес являл собой более авторитетную, уважаемую кафедру, поскольку она имела апостольское происхождение. И никогда ещё Константинопольский епископ не смел посягать на её главу. Очевидно, что такие новации в части управления епархиями не могли не вызвать известных волнений, щедро подогреваемые Антонином. Впрочем, вскоре он умер, и в епархии наступила настоящая церковная гражданская война, вызванная происками новых претендентов на место епископа[528]. Для их устранения 9 января 401 г. св. Иоанн Златоуст выехал в Эфес, где на очередном Соборе обвинил в симонии и низложил 15 восточных епископов, поставив на их кафедры других архипастырей. Конечно, так широко понимаемые Златоустом полномочия епископа столицы создали ему множество врагов среди восточного клира, которые лишь ждали момента, чтобы посчитаться со св. Иоанном.

Повод быстро нашёлся: во время отсутствия св. Иоанна у царской четы произошло радостное событие — 23 марта 401 г. родился сын Феодосий, будущий святой император. Хотя св. Иоанн получил приглашение крестить ребенка (на этом примере мы можем увидеть, как быстро прекратилась древняя практика христиан креститься только перед смертью), но не успел прибыть, и таинство совершил епископ Келесирии Севериан, коего Златоуст оставил вместо себя на время отъезда. Ситуация с крещением царственного младенца была не столь проста, как могло бы показаться. По неписаной традиции того времени лицо, совершившее крещение, становилось духовным отцом мальчика, и эта связь продолжалась всю жизнь. Крестив младенца, Севериан превращался из штатного, рядового епископа в дворцового архиерея и теперь мог с полным правом претендовать на титул епископа столицы, постепенно отодвигая в сторону Златоуста[529].

Этот инцидент очень огорчил святителя, который после возвращения в Константинополь велел Севериану немедленно покинуть город. Царскому двору и лично императорской чете пришлось приложить немало усилий, чтобы смягчить сердце архиепископа. Сама царица принесла в церковь младенца и положила ему на колени, прося простить Севериана. Златоуст простил собрата, но двор запомнил то унижение, которое они, как им казалось, испытали, в этой истории, выступая просителями перед клириком[530].

Через некоторое время Златоуст выступил ходатаем за четырёх (иногда говорят, что речь идёт о трёх) египетских монахов, «долгих братьев» — они действительно отличались высоким ростом и были родными братьями, обвинённых Феофилом в оригенизме, которые искали защиты в Константинополе, и нашли её в лице царицы Евдоксии. Святителю Иоанну было поручено организовать собор для оценки действий Александрийского епископа, а точнее — для суда над ним. Но обстоятельства дела вскоре настолько изменились, что Феофил, используя недовольство Златоустом среди клириков и царицы, оскорблённой недавней проповедью св. Иоанна, якобы направленной против неё, что суд над александрийцем превратился в суд над Златоустом.

Древние свидетельствуют, что св. Иоанн Златоуст не имел никакого намерения оскорбить царицу и направлял свои обличения против людских пороков, носителями которых, увы, часто являлись представители женского пола[531]. Собственно говоря, из текста проповеди св. Иоанна едва ли следует, что она обращена против царицы или что эти пороки присущи ей одной. Обличая женщин, чрезмерно занятых своей внешностью и любящих украшения, святитель сказал: «Сатанинскими киваниями они поражают взоры невоздержанных, грудь их украшена золотом, им же унизаны пальцы на руках их, а уши обременены жемчугами и гиацинтами. Да и природную красоту они заставляют лгать, натирая себе щеки белилами и другими красками, выпрямляя шею, как у бездушной статуи, ежедневно переплетая волосы и раскладывая их по лбу, как это и прилично их злонравным делам»[532]. Конечно, эти слова вряд ли можно отнести к царице, молодость которой не нуждалась в сильных косметических средствах для поддержания красоты, но дело было сделано.

Феофил привёз с собой 29 египетских епископов (всего судей было 36 — свидетельство явного перевеса александрийца) и громадные средства для подкупа придворных, денно и нощно работавших среди царской семьи против св. Иоанна Златоуста. К этому времени из двух египетских монахов, обвинявших Феофила в неправедном суде, один отказался от обвинения, и как-то само собой получилось, что на Соборе в качестве обвиняемого в нарушении церковной дисциплины был привлечён сам св. Иоанн. Ему вменялось рассмотрение судебных дел о нарушении принципов церковного управления и вмешательство в компетенцию Александрийского епископа. Феофил как организатор Собора сделал всё, чтобы там не было ни одного епископа, благоволившего Златоусту. Как видим, при всём старании враги св. Иоанна так и не смогли найти обвинения против него в сфере государственных преступлений и сделать «потерпевшей» царскую чету; это был суд священников над священником. Не случайно впоследствии св. Иоанн напишет, что никого так не боится на свете, как епископов. Заседания Собора проходили в Халкидоне, в бывшем имении Руфина «Дуб», вследствие чего сам Собор стал называться «Собором у Дуба».

Собор имел тринадцать заседаний, из которых двенадцать были посвящены «делу» св. Иоанна Златоуста, против которого составили обвинение из 29 пунктов. Зачитывал обвинение Константинопольский архимандрит Иоанн — личность злобная, с худым нравом; другим обвинителем выступил сирийский монах Исаак, получивший на этом соборе статус епископа. Златоуста обвиняли в том, что он много ест, не умерен в питье вина, чуждался гостеприимства, в отсутствии целомудрия, что он, выходя из дома, не молится, нарушает церковные правила и правила христианского благочестия, снисходителен к язычникам. Особое внимание уделили превышению св. Иоанном своих полномочий по управлению посторонними епархиями, передаче двух священников в руки светского суда и нарушению правил посвящения в священство и хиротонии епископов[533]. Далее св. Иоанна Златоуста обвинили в неправильном управлении церковным имуществом и оскорблениях клириков[534]. В связи с отсутствием каких-либо оснований для признания Златоуста государственным преступником, судьи обвинили его в подстрекательстве народных волнений — максимум, что удалось выжать.

Феофил трижды, как это повелось с древних времен, приглашал св. Иоанна на суд, но Златоуст игнорировал приглашение, справедливо ссылаясь на заранее очевидную необъективность судей. «Доныне, — писал Златоуст своим судьям, — не знаю я никого, кто мог бы с каким-нибудь видом законности жаловаться на меня. Тем не менее, если вы хотите, чтобы я предстал перед вашим собранием, прежде исключите из него моих явных врагов, тех, кто не скрывал своей ненависти ко мне и умыслов против меня. Исполните это, и я не буду оспаривать место суда надо мной, хотя этим местом, по всем правилам, должен был бы быть Константинополь. Первый из вас, отводимый мной, как лицо подозрительное — Феофил»[535].

Его осудили заочно, а император Аркадий утвердил приговор. Можно внести предположение, не лишенное оснований, что согласие императора на привлечение св. Иоанна Златоуста к ответственности имело свою объективную подоплёку. Во-первых, ещё со времён св. Константина Великого и Констанция в общественном сознании закрепилось сомнительное мнение, будто любой церковный собор выражает собой истину. Чем же «Собор у Дуба» был хуже? Во-вторых, Златоуст действительно нарушал принципы церковной юрисдикции, то есть канонические правила, как они содержательно понимались в то время. Другое дело, что собор изначально не желал рассмотреть эту ситуацию объективно, заранее настраиваясь на виновность Константинопольского архиепископа. Наконец, против св. Иоанна ополчились такие могущественные силы из числа епископата, как св. Епифаний Кипрский.

Небезосновательно полагают, что судьи во главе с Феофилом подготовили — пусть и с использованием подлогов — основания для утверждения императором смертного приговора в отношении него. В своём послании к Аркадию они отдельно, хотя и бездоказательно, отмечают якобы имевшие место преступления Златоуста против императорского достоинства. Не имея возможности идти против мнения многочисленного клира, царь утвердил приговор, но в виде наказания предусмотрел не казнь, а всего лишь ссылку св. Иоанна, чем немало огорчил судей[536].

Решение царя по утверждению приговора никак нельзя классифицировать как сведение счетов императоров со св. Иоанном. По свидетельству самого св. Иоанна Златоуста, царь и царица имели самое отдалённое отношение к тем бесчинствам, которые творились Феофилом и его сторонниками. В своём письме к Римскому папе Иннокентию (401–417) он детально описывает ход событий, последовавших до и после Собора. «В наше отсутствие, — говорит Златоуст, — они (то есть сторонники Феофила. — А.В.) ворвались в церковь, и потом благочестивейший император с позором изгнал наших врагов, а мы снова были призваны в церковь; более тридцати епископов вводили нас, и боголюбезнейший император со своей стороны прислал для этого нотария»[537]. Огромная толпа горожан, возмущённая неправедным судом, пыталась спасти своего архипастыря, но его силой вывезли кораблём в ссылку в поселок Пренет в Вифинии[538].

Рассказывая далее папе о своих мытарствах, Златоуст напрямую обвиняет Феофила в невыполнении царских приказов (!), во что легко верится, зная характер александрийца и состояние государственного управления в то время. Очевидно, Феофил и остальные клирики, недовольные святителем, заметно превысили полномочия, данные им императором. «Это было сделано без ведома благочестивейшего императора (выделено мной. — А.В.), под покровом ночи, по распоряжению, а во многих случаях и под предводительством епископов, которые не постыдились идти, имея впереди себя отрядных командиров вместо диаконов»[539]. То обстоятельство, что Александрийский епископ использовал мощь государственного аппарата и армии для высылки св. Иоанна, также легко объяснимо. На деньги, заблаговременно привезённые им из Египта, он легко подкупил командиров воинских соединений и сановников, которым эти части подчинялись. Александриец прекрасно понимал, что главное — сделать дело, а объясниться у императора ему помогут друзья из клира и придворные: царь не пошёл бы на конфронтацию со своим ближайшим окружением.

Как только о высылке святителя стало известно, в городе наступили настоящие волнения. Сама императрица ночью видела страшное знамение и немедленно написала письмо Златоусту, в котором оправдывалась в совершенном преступлении и доказывала свою непричастность к его осуждению. Она немедленно бросилась к царю и убедила его принять решительные меры по восстановлению справедливости. Приказом императора Златоуст был возвращён, и огромная толпа горожан ликующе встречала его на берегах Босфора.

Златоуст был введён в храм, где выступил с очередной проповедью, в которой, между прочим, сказал в адрес Евдоксии такие слова: «Матерь церквей, питательница монахов, покровительница святых, опора бедных». Видимо, понимая, что народная молва, усиленно формируемая Феофилом в собственных целях, приписывает царице неправедный суд над ним, св. Иоанн отмечает её невиновность и высокий нравственный облик Евдоксии: «Не из лести царице говорю это, но из уважения к её благочестию»[540]. Желая полностью оправдаться в возводимых на него обвинениях, понимая, что Феофил всё ещё очень силён, Златоуст просил собрать новый собор для изучения его дела. Но царь воспротивился этому (видимо, опять же не без советов «со стороны»), сославшись на явную фальсификацию предыдущего приговора[541].

К сожалению, мир недолго царил в столице. Вскоре в городе поставили серебряную статую Евдоксии, и по старому римскому обычаю такое мероприятие должно было сопровождаться весельем с участием мимов и пантомимов; организатором этих языческих безобразий выступил префект Константинополя, приверженец манихейской веры. Против него и разразился св. Иоанн, ещё раньше открыто выступавший против таких ристалищ, гневной проповедью, обличающей подобные забавы. Но и префект нашёл «достойный» способ отомстить Златоусту: он уверил императрицу, будто бы св. Иоанн проявил неуважение к её величеству, высмеивая желание императрицы иметь свою статую в городе. Конечно, ничего необычного в устроении статуи государыни не было — и раньше, и позже такие события будут неоднократно встречаться нами по ходу изложения, причём как в Восточной империи, так и на Западе. «У римлян, — писал без какой-либо критической нотки св. Григорий Богослов, — строго соблюдается одно царское постановление: в честь царствующих ставить всенародно их изображения. К утверждению их царской власти недостаточно венцов, диадем, багряницы, многочисленных законов, податей и множества подданных; чтобы внушить более уважения к своей власти, они требуют ещё поклонения, и поклонения не только своей особе, но и своим изваяниям и живописным изображениям… Цари услаждаются не только самыми делами, в которых поставляют свою славу, но и их изображениями»[542]. Поэтому Евдоксия пребывала в полном недоумении, почему она могла стать объектом критики со стороны Златоуста.

Можно легко понять императрицу: она искренне считала (и совершенно обоснованно), что только что спасла св. Иоанна от унижения и ссылки — и вот она благодарность! Возмущённая Евдоксия, не желая входить в детали, тут же удовлетворила желание старых врагов Златоуста из числа клириков и придворных. Она присоединилась к их просьбе императору назначить новый суд над Златоустом, уже по обвинению в неуважении императорского величества, что, вообще-то говоря, в то время являлось уголовным преступлением[543]. Двор немедленно прекратил сношения с архиепископом, и в Рождество император потребовал от св. Иоанна оправдаться на соборе в возводимых на него обвинениях. Правда, при всём старании клириков, сделать из Златоуста государственного преступника опять не получилось: основания для подобного обвинения были слишком шатки, и спор вновь перешёл в область церковной каноники. Максимум, что врагам удалось сделать, так это манипулировать императорами и использовать их власть для удаления с кафедры Златоуста.

Готовясь к собору, епископы — враги св. Иоанна Златоуста, очень хотели, чтобы на его заседаниях присутствовал Феофил, которого небезосновательно считали главным и наиболее опытным оппонентом св. Иоанна. «Феофил, — писали они ему, — приезжай, чтобы быть вождём нашим. И если ты никоим образом не можешь приехать, укажи нам, что нам нужно делать»[544]. Этот краткий эпизод со всей очевидностью показывает, что никаких заранее составленных обвинений в отношении Златоуста не имелось. Его обвинители действовали по принципу: главное — начать дело, а там посмотрим.

Собор был созван, и хотя Феофил отсутствовал на нём, но его рекомендации епископам и деньги вновь сделали своё дело: те заявили, что в силу 4 и 12 канонов Антиохийского собора 341 г. Златоуст не имеет права занимать кафедру, поскольку уже осужден «Собором у Дуба». Поскольку же обвинение и приговор формально не были отменены, они считаются действительными — как всё же был прав Златоуст, желая своей полной реабилитации по суду после возвращения из первой ссылки! Святитель Иоанн возразил (правда, неудачно, поскольку правила этого Собора признаны Православной Церковью), что каноны арианского Собора для него — не указ, и отказался добровольно исполнить приговор об оставлении кафедры.

Но, наученный горьким опытом, царь не спешил с исполнением приговора, возможно, внутренне понимая, что св. Иоанн невиновен; вместе с тем, какие у него были основания для отказа в признании нового соборного решения? Кроме того, он не мог не предполагать, что такая правительственная мера вызовет народные волнения среди православных, а вина целиком и полностью ляжет на него лично. Как покажет история, он окажется прав: кто сейчас вспоминает тех «судей», которые сослали Златоуста? В памяти потомков виновным будет не вполне объективно признан император и Евдоксия.

Шли дни, но приговора не было. Желая подтолкнуть императора к осуждению святителя, его противники предложили Аркадию провести «малый собор» в его дворце, собрав 10 епископов — по 5 архиереев с каждой стороны, чтобы в присутствии царя разрешить дело. Царь согласился и даже предоставил право первого слова стороннику Златоуста Елпидию, епископу Лаодикеи Сирийской. Не сдерживаясь, вторая сторона в присутствии царя перебивала старца, но ничего не смогла противопоставить его аргументации. И этот «собор» ничем не закончился.

В течение всего Великого Поста длилось это противостояние: император не решался применить силу, св. Иоанн не желал уступать собору своих врагов. Накануне Троицы Антиох и Акакий явились к царю и от имени собора, постановление которого так и не было ещё вынесено, потребовали, чтобы император изгнал святителя с кафедры и прекратил с ним общение, как лицом, осужденным (!) епископским судом[545]. Но Аркадий и на этот раз отказал в просьбе, указав св. Иоанну Златоусту, что до вынесения окончательного решения он определяет ему домашний арест в епископском дворце. Поскольку никаких запретов на богослужение не было, Златоуст направился в день Святой Троицы в храм, чтобы начать службу. Внезапно в храм ворвались солдаты, которые по приказу епископов начали вытаскивать святителя из алтаря. Начальник стражи попытался протестовать, но архиереи закричали ему, что если он не разгонит толпу, защищавшую Златоуста, и не арестует его, то они будут выглядеть лжецами перед императором, поскольку убеждали его в ненависти простых мирян к св. Иоанну. «Поступайте, как знаете», — подытожил воин, и предложил им самим обратиться к одному из офицеров для ареста архиепископа, добавив, что даёт согласие на привлечение его солдат при обязательном условии, чтобы не было насилия. Но и офицер Люций, которому поручался арест, отказался идти впереди отряда солдат, потребовав, чтобы впереди шли клирики, — епископы его требование исполнили[546].

Итак, по требования клириков архиепископа арестовали, но Аркадий вновь отказался отправить Златоуста в ссылку. Тогда, зная щепетильность царя, очень боявшегося идти наперекор Церкви, Севериан, Акакий и Антиох 10 июня поставили императору ультиматум. Можно только догадываться, как описывалась и интерпретировалась ими эта история, чтобы подтолкнуть царя к данному решению. Возможно, апеллируя к царю, они говорили о неизбежном подрыве авторитета императора, о расколе, который ждёт Церковь, и т.п.

Историки донесли до нас один только фрагмент их речи, впрочем, довольно красноречивый, чтобы сделать общие выводы. «Государь, сам Бог поставил тебя императором, чтобы ты никому не покорялся, а чтобы, напротив, все покорялись тебе. Тебе всё дозволено, всё, чего бы ты ни пожелал. Не будь же милостивее священников и святее епископов (выделено мной. — А.В.). Мы сказали тебе перед лицом всех: «Да будет низложение Иоанна на главах наших!». Подумай об этом, августейший государь, и не погуби нас всех, избавляя одного человека!»[547]. Иными словами, всю ответственность за осуждение и ссылку св. Иоанна Златоуста епископы взяли на себя, открыто отмечая императору, что его отказ будет означать прямой разрыв с Церковью. Они добились своего: св. Иоанн был перевезён кораблём на азиатский берег Босфора, а затем сослан в город Кукуз, в Армении.

После высылки Златоуста множество его поклонников предстали перед судом, но это только подлило масла в огонь: вскоре в столице образовалась очень многочисленная группа «иоаннитов», требовавших оправдания и возвращения Златоуста. Если Акакий и Антиох в чём-то и были правы, так это в том, что раскол в Церкви действительно возник; вопрос только в том, кто его породил? Дошло до того, что «иоанниты» прекратили общение с преемником Златоуста патриархом Арзакием (404–405), поставленным 26 июня 404 г. на Константинопольскую кафедру, а также с Александрийским и Антиохийским епископами[548]. В Церкви возник раскол, но уже не на догматической, а на канонической почве, тем более, что Римский понтифик Иннокентий горячо заступился за Златоуста, пытаясь спасти его, и тоже прервал евхаристическое общение с тремя патриаршими кафедрами на Востоке. Более того, раскол вышел за границы Церкви и принял уже политические черты: император св. Гонорий был недоволен отказом своего брата Римскому папе по поводу судьбы св. Иоанна и направил ему письмо, в котором упрекал Аркадия за преследования Златоуста и «иоаннитов».

«Что теперь остается иного, — справедливо вопрошал император св. Гонорий, — как не то, чтобы кафолическую веру раздирали схизмы, чтобы на почве такого разномыслия возникали ереси, всегда враждебные единению, чтобы народу уже не вменялось в вину его разделение на несогласные секты, если сама государственная власть даёт материал для несогласий и если ею раздувается горящий трут раздоров»[549]. Пожалуй, если бы не последующие готские события на Западе, отношения между двумя частями Империи могли перерасти в откровенно враждебные.

Видимо, сам император Аркадий понял свою ошибку, но, поскольку дело обернулось таким образом, будто клирики желали защитить честь императрицы, и потому организовали судилище и ссылку, досталось той, кто едва ли имел к приговору хоть какое-то отношение. Невольно потакая тем, кто желал сделать царицу крайней, император резко выговорил Евдоксии по этому поводу. Императрица тяжело переживала разрыв с мужем и ссылку Златоуста и даже заболела. А 6 октября 404 г. она скончалась и была погребена в храме Святых Апостолов. Но это событие ничуть не изменило расстановку сил: «иоанниты» по-прежнему жестоко преследовались и подвергались суду. Ввиду церковных волнений, император дал указание отправить св. Иоанна в ещё более отдалённые районы, и в 407 г. Златоуст был сослан в крепость Питиунт (нынешняя Пицунда), по пути в которую он скончался в городе Комнах 14 октября 407 г.[550] Кстати сказать, данный эпизод лучше всего доказывает, что в основе гонений на св. Иоанна Златоуста лежал вовсе не конфликт с царской семьёй — в противном случае он уже должен был выйти на свободу, так как главная «обвинительница» умерла раньше него[551].

Замечательно, что пока шли церковные споры, св. Иоанн Златоуст пытался даже в ссылке до конца исполнить свой архипастырский долг, надеясь при помощи местных епископов утвердить христианство в Персии, но получил жёсткий отказ со стороны местного епископа.

В это время в Исаврии вновь зашевелились давние недруги Империи. Уже в 403 г. шайки исавров появились в Киликии, затем они двинулись в Сирию и начали активно разорять пограничные с Персией районы. Это бедствие был очень болезненным, поскольку не так давно эти провинции подверглись нападению Трибигильда и его дружин, и вот уже вновь огонь войны пожирал жилища людей, а сами они уводились в рабство или умерщвлялись. Борьба с исаврами продолжалась довольно долго: армянский полководец, состоявший на римской службе, Арбазакий нанёс им несколько чувствительных поражений, но не смог окончательно уничтожить разбойников. Скоро исавры вновь выступят на сцену истории, но уже в новом качестве. Помимо Сирии от разбойников сильно страдали африканские провинции, которые терроризировались племенами мазиков и авзуриан.

Но это уже мало интересовало Аркадия. Хотя ему шёл только 31-й год, здоровье его было подорвано, а смерть любимой жены ускорила окончание земной жизни императора. Рассказывают, что на краю могилы он очень беспокоился о последующей судьбе своих детей и особенно наследника — маленького Феодосия. Понимая, что сразу же после смерти тот станет заложником и игрушкой в руках придворных партий, Аркадий решился на беспрецедентный шаг: в письме к Персидскому царю Йезидегерду он просил того принять кураторство над сыном (!) и обеспечить восшествие его на престол по достижению совершеннолетия. В качестве награды он обещал обеспечить мир с Персией и сохранить границы между государствами, как они сложились к тому времени. Надо отметить, что благородный перс согласился на просьбу Аркадия и даже направил в сенат письмо, в котором обещал немедленно начать военные действия против Империи, если вдруг обнаружатся посягательства на трон Феодосия[552].

Это событие наглядно демонстрирует обстановку, в которой приходилось жить и править Римскому царю, а также крайнюю слабость политических институтов в Империи. Наконец, выполнив свой последний долг, император начал готовиться к встрече с Создателем. 1 мая 408 г. Аркадия не стало. Благочестивый царь, так мало проживший на этом свете и отдавший всю свою жизнь на благо Отечества, был погребён рядом с женой в храме Святых Апостолов в Константинополе. Пусть его жизнь была лишена громких подвигов и выигранных сражений, но никто и никогда не мог упрекнуть его в нечистоте и компромиссах в деле становления Церкви, ревностным и верным членом которой он являлся до последней минуты. Замечательно, что его благочестию нередко приписывали спасение от бед и иные чудеса. Например, когда в 407 г. Аркадий отправился в город Карию, где пострадал св. мученик Акакий, и молился в церкви, внезапно обрушился самый большой в городе дом, но никто не пострадал; народ сразу же приписал сохранение своё молитвам царя[553].

Аркадий не был героем, но человек — средний по своему развитию, ежесекундно находившийся в опасности быть свергнутым или убитым, обременённый многочисленными проблемами своих подданных, подталкиваемый к неясным по последствиям или напрямую ошибочным поступкам со стороны своего коварного и зачастую враждебного двора, раздираемого распрями и борьбой за власть, он сумел при Божьем содействии сохранить Восточную империю и передать в руки сына всё то, что некогда получил от отца.

Святому Гонорию едва исполнилось 11 лет, когда императорский пурпур украсил его плечи. Он принял управление над Италией, Африкой, Галлией, Испанией и Британией. Воспитателем и опекуном Гонория по воле св. Феодосия сделался Стилихон — его верный боевой товарищ, магистр армии, вандал по происхождению. Личность Стилихона заслуживает того, чтобы сказать о нём несколько слов. С детства посвятив себя военному делу, он уже скоро отличился на полях сражений благоразумием и мужеством. Прекрасный наездник и стрелок из лука, Стилихон снискал уважение даже у восточных всадников. Готовясь к войне с Арбогастом и Евгением, св. Феодосий Старший поручил ему заключить мирный договор с персами, и Стилихон блестяще справился с ним. В то время чрезвычайное значение придавалось умению «сохранить лицо» при дипломатических отношениях, и римский военачальник сумел поддержать достоинство имперского двора. По возвращении в Константинополь Стилихон был награждён по-царски: св. Феодосий выдал за Стилихона свою племянницу Серену, красота которой была всем известна.

Уверенный, что муж Серены будет вдвойне верен ему, святой император возвысил его до звания главного начальника всей кавалерии и пехоты Запада. И не ошибся: Стилихон никогда не опускался до продажи званий и наград, неоднократно демонстрируя свои выдающиеся таланты полководца и отца солдат[554]. В частности, в 396 г. Стилихон удачно нейтрализовал готов Алариха, попытавшихся после смерти св. Феодосия Великого силой получить путём грабежа то, что им должны были заплатить за военную кампанию против Евгения и Арбогаста.

Руфин правил от имени Аркадия на Востоке, Стилихон — на Западе от имени Гонория, и конфликт между ними был неизбежен: восточный опекун не мог терпеть кого-либо, кто хотя бы косвенно мог ограничить его власть, а опекун западного императора едва ли испытывал к Руфину какие-то иные чувства, кроме презрения. Кроме того, ввиду начавшегося разлада интересов между западным и восточным двором, вопрос о том, кто в действительности управляет Империей, носил далеко не теоретический характер. Для укрепления своей позиции при дворе и в целом в Империи обе стороны прилагали всевозможные усилия и использовали самые различные средства. Влияние Стилихона дошло до того, что в 398 г. Стилихон выдал свою дочь Марию за императора св. Гонория, которому едва исполнилось 14 лет.

Первое время после смерти отца св. Гонорий проживал вместе со своим воспитателем Стилихоном в Милане, вдалеке от мест брожения варваров. Опасаясь германцев и сарматов, римляне неоднократно просили императора вернуться в «вечный город», которому грозило банальное запустение. Святой Гонорий не решился исполнить их просьбу, но римская армия под руководством Стилихона вновь предприняла ряд удачных походов. В 400 и 402 гг. Стилихон освободил Верхнюю Италию от готов, проникших сюда из Иллирии под предводительством того же Алариха, нанеся им два тяжёлых поражения при Вероне и под Поленцией.

В ходе военных действий Стилихон продемонстрировал все свои лучшие качества. Малолетний св. Гонорий не мог, конечно, быть его опорой; более того, штат придворных изо всех сил уговаривал императора оставить опасную Италию и перебраться в одну из галльских провинций. Не теряя ни минуты, полководец направил приказ всем боеспособным подразделениям выступить в Италию на защиту царя, и галльские границы, по сути, держались в безопасности только благодаря честному слову союзников-германцев. Даже британские гарнизоны, оставленные для отражения атак племени северных каледонцев, спешили по зову Стилихона ему на помощь. В очередной раз сильно выручили германцы, согласившиеся поставить своих молодых воинов в легионы Стилихона, и аланы, кавалерия которых пришлась очень кстати.

Тем временем, в 402 г., готы осадили город Асты, где скрывался св. Гонорий, и диктовали ему условия капитуляции. Император находился в отчаянном положении, когда, наконец, пришла радостная весть о приближении римских отрядов во главе со Стилихоном. Уже готы оказались в затрудненном положении: со всех сторон их окружили римские подразделения, непрерывно подходившие к месту грядущей битвы. Примечательна сцена, описанная историками, происшедшая в готском лагере накануне сражения. Поздно вечером Аларих собрал совет старейшин и на нём заявил, что-либо создаст в Италии своё собственное царство, либо погибнет. Это был решительный перелом в сознании варвара — никогда до этих пор никто из них не поднимался до такого уровня политического мышления.

В день Пасхи, 6 апреля 402 г., римляне бросились на варваров, которые оказали им упорное сопротивление, но, в конце концов, были разбиты. Войска Стилихона захватили богатейшую добычу и даже жену самого Алариха. Так завершилась битва при Поленции. Под давлением обстоятельств Аларих согласился заключить мирный договор с римлянами, но, отступая, решил завершить свою не вполне удачную операцию захватом Вероны. К его несчастью, Стилихон имел лазутчиков в лагере готов и полностью находился в курсе его планов. Римляне вновь выстроились в боевые порядки и разгромили готов; сам Аларих едва не погиб в сражении, сохранив жизнь благодаря быстроте своего коня[555].

Победа была полной и блестящей, но только в 403 г. император св. Гонорий, перебравшийся из Асты в любимую резиденцию, решился оставить Равенну и вернуться в Рим. Никогда со времени Диоклетиана Рим не видел ничего подобного, это было едва ли не последнее зрелище императорского триумфа — город, по словам очевидцев, был украшен, как невеста. Святой Гонорий проследовал через знаменитый Мальдивский мост на колеснице вместе со Стилихоном, сопровождаемый приветственными криками римлян. Сам Римский папа вышел навстречу царю, окружённый многочисленным священством. Правда, столичные жители недоуменно взирали на германских воинов, заполнивших место старых римских легионеров, а сенаторы скорбели по тем временам, когда не Римский епископ вместе со священниками, а они шли навстречу императору.

Святой Гонорий поселился во дворце цезарей, и пёстрые толпы императорского придворного штата наполнили Палатин. Он часто посещал храмовые службы и раки святых, чем вызвал доброжелательное отношение к себе со стороны священников. Но император не чувствовал себя в Риме уютно. В городе ещё оставалось много язычников, жаждавших от августа красочных зрелищ, включая гладиаторские бои, а св. Гонорий приказал прекратить их, как противоречащие христианским началам. Ясно, что такие меры не могли расположить горожан к царю. Кроме язычников в столице проживали и ариане, едва ли расположенные к сыну св. Феодосия. Римская аристократия не могла не оценить полководческих талантов Стилихона, но очень опасалась возвышения германской партии, как это случилось на Востоке. В общем, вскоре, уже буквально через год, св. Гонорий посчитал за лучшее вернуться в укреплённую и расположенную вокруг болот Равенну, где в безопасности, среди знакомого и близкого окружения со стороны наблюдал за тем, как Стилихон в очередной раз громит варваров.

На этот раз ими оказались кельты, гунны и германцы, числом около 200 тыс. человек, под руководством вождя объединённого варварского воинства Радагаста в 404 и 405 гг. перешедшие Альпы и опустошившие Верхнюю Италию. Мощь нового врага Рима была невероятно велика, в его войска во множестве влились готы Алариха, так что Радагаста даже называли царём готов. В противовес им Стилихон, в очередной раз принявший на себя трудную роль спасителя отечества, мог выставить не более 30–40 тыс. легионеров и вспомогательные войска из варваров-союзников. Вновь Стилихон продемонстрировал, насколько он превосходит всех других в стратегическом мышлении и как успешно владеет методами ведения войны.

К этому времени варвары уже осадили Флоренцию, державшуюся едва ли не только помощью св. Амвросия Медиоланского, которому было откровение о том, что город спасётся. Подойдя к варварам, Стилихон здраво отказался от прямого фронтального столкновения с ними, но, используя старые римские способы войны, окружил врага окопами, так что вскоре варвары стали голодать. В битве (405 или 406 гг.), сложившейся в пользу римлян, враги были разбиты, а сам Радагаст попал в плен и был тут же казнён. Очень серьёзную помощь Стилихону оказали франки, мужественно сражавшиеся бок о бок с римлянами против войск Радагаста. Победа была полной и убедительной, а добыча — колоссальной. Достаточно сказать, что около 12 тыс. пленных варваров римский полководец поселил в Малой Азии, составив из них особую колонию оптиматов. Кроме того, огромная масса пленных была продана в качестве рабов на рынках Империи.

Остатки армии варваров, числом около 100 тыс. человек, уже не могли наступать на Италию, и направились в беззащитные галльские провинции. Берега Рейна сделались местом многочисленных убийств множества мирных жителей, а их земли оказались захваченными бургундами, свевами, вандалами и примкнувшими к ним аланами — вечными искателями денег и приключений, легко переходившими из лагеря в лагерь. Через короткое время эти варварские отряды опять напомнят о себе и вызовут ужас у Рима[556].

Так Стилихон вторично заслужил титул спасителя Рима, и благодарное отечество вновь отметило своего полководца, поставив ему великолепный памятник и соорудив в его честь триумфальную арку. Но это чествование Стилихона было только внешним, а внутренне придворные св. Гонория негодовали на то, что римляне чествуют этнического германца. Фактически участь героя была предрешена: гордый Рим искал только повода для того, чтобы устранить варвара из среды аристократии, который не только уравнялся с ними в публичных правах, но и зачастую единолично управлял Западной империей. Их союзниками стали тайные и явные язычники, мечтавшие отомстить тому, кто велел сжечь святые для них Сивиллины книги. Повод вскоре нашёлся.

Разбитый, но не уничтоженный Аларих, благодаря врагам Стилихона на Востоке ещё в 398 г. получил должность наместника провинции восточной Иллирии и был признан союзником Восточной империи. Вопрос об Иллирии уже давно возбуждал умы обоих дворов, формировавших негативное отношение обоих императоров друг по отношению к другу. Единственно Северина — жена Стилихона желала сделать всё для примирения её братьев Аркадия и св. Гонория, сыновей её приёмного отца. Понимая, что её миротворческая миссия вряд ли встретит понимание при дворе, она решила действовать в одиночку и втайне, подключив к реализации собственного плана только мужа. По её просьбе Стилихон вступил в тайные переговоры с Аларихом, но имел в виду и собственные цели. Полководец прекрасно видел слабость обеих частей Империи и не желал гражданской войны, зарево которой иногда пробивалось вследствие неуступчивости обоих дворов. Однако ему очень не хотелось уступать Востоку Иллирию, и он решил сыграть на демонстрации силы, подключив для этого Алариха, впрочем, не раскрывая варвару полностью свой план.

Но, видимо, Стилихон был не вполне удачливым комбинатором и не контролировал полностью ход событий в завязанной им же самим интриге. Он распустил слух о том, что вместе с Аларихом собирается двинуться к Константинополю и восстановить нарушенные права св. Гонория. На самом деле, он считал, что таким образом сможет, во-первых, напугать двор восточного императора и принудить его к принятию своих предложений; во-вторых, отодвинуть опасного гота подальше от границ Италии. Наконец, в-третьих, приглашая Алариха вступить с ним в союз, он хотел в итоге переподчинить Риму Иллирию, правителем которой Аларих уже являлся по договору с Восточной империей: поскольку варвар перейдёт под юрисдикцию Гонория, то, соответственно, и данная провинция вместе с ним подпадёт под власть западного императора.

Возможно, план был и не плох, но требовал филигранного исполнения, которого Стилихон — солдат, а не дипломат, не смог обеспечить. Сопоставив грядущие события и предлагаемые ему условия игры, Аларих без труда раскусил замысел Стилихона. Хитрый варвар задумал и провёл качественно иной план: он двинул свою армию, но не к Константинополю, а к… границам Италии и в мягкой форме попросил (или потребовал?) от императора св. Гонория вознаграждения за свои мнимые труды в деле обеспечения безопасности Рима. Но этого мало: поняв из поведения Стилихона, что военные ресурсы Западной империи истощены, и ей неоткуда ждать помощи, он потребовал одну из галльских провинций для образования самостоятельного Готского государства на территории Империи. Конечно, двор св. Гонория был потрясён условиями гота и попытался смягчить его требования. Переговоры было поручено провести Стилихону. Когда тот вернулся в западную столицу из ставки Алариха и озвучил условия гота — 4 тыс. фунтов золота за отказ от территориальных претензий, сенаторы тут же обвинили его перед императором в измене, заявив, что это — договор не о мире, а о рабстве.

Прецедент запомнился св. Гонорию, которому и без этого эпизода усиленно внушали, будто бы Стилихон желает свергнуть императора с трона. Конечно, обвинения были ложными, но император не смог найти слов оправдания для бывшего опекуна: измена была повсюду, и кто мог гарантировать, что Стилихон не вынашивал в голове столь дерзкие планы? К тому же полководец действительно невольно подыграл своим обвинителям.

Когда в 408 г. император Аркадий скончался и св. Гонорий изъявил желание прибыть в Константинополь, дабы принять опекунство над малолетними детьми покойного, Стилихон решил, опять же к несчастью для себя, восстановить подмоченную репутацию. Он организовал заговор среди телохранителей царя и сам же успешно его ликвидировал. С его стороны это был верный, как казалось, способ вернуть утрачиваемое влияние на царя, важно было лишь сохранить втайне данное начинание. Однако тайна стала известна ближайшему окружению царя, и они вновь принялись убеждать императора, что будто бы таким способом Стилихон желает приобрести корону для своего сына, как отпрыска царского рода, имеющего все шансы принять бразды верховного правления в свои руки после смерти св. Гонория. Время настало такое, что достаточно было лишь бросить более или менее правдоподобную тень сомнения на чьё-то имя, чтобы участь сановника была предрешена. Не стал исключением и бывший опекун св. Гонория, сам создавший основу для признания себя в глазах царя не вполне благонадёжным человеком. В результате в 408 г. Стилихон сложил свою голову на плахе[557].

Пока дворцовые интриги устраняли одного за другим лучших полководцев Рима, некоторые провинции, окончательно разуверившиеся в способности императорского двора хоть как-то обеспечить их безопасность, пришли в волнение. Наиболее значительные из них вспыхнули в 407 г. в Британии, брошенной вследствие войны с готами на произвол судьбы. Немногие оставшиеся на острове войска признали одного из своих командиров — некоего Марка — императором и присягнули ему на верность. Однако вскоре они разочаровались в нём и убили, но и провозглашённый после него императором военачальник разделил участь своего предшественника. Воспоминания о славном равноапостольном царе подтолкнули солдатскую массу найти хотя бы слабый его аналог, и они без долгого размышления выбрали императором Британии и Запада простого воина по имени Константин.

Удивительно, но его власть оказалась довольно прочной. У узурпатора Константина хватило соображения понять, что на одном острове он не удержится, и он начал действовать решительно. В 409 г. мятежник высадился с небольшим отрядом в Булони и обратился к населению галльских провинций с воззванием, обещая им безопасность. Отчаявшееся население радостно приветствовало своего избавителя и быстро пополнило его армию. Несколько удачных стычек с варварами придали ему дополнительный авторитет, и вот уже узурпатор переправился в Испанию, покорно принявшую его власть. Единственное сопротивление попытались оказать четыре брата, состоявшие в отдалённом родстве со св. Феодосием Великим: Верениан, Дидим, Феодосий и Лагодий.

Замечательно то, что эти «принцы крови», выражаясь языком более поздних столетий, жили как частные лица, ничем не выделяясь из общей массы сограждан. Они собрали за счёт своих средств небольшой отряд из рабов и простых крестьян и оказали деятельное сопротивление. Смущённый этим неожиданным препятствием своим замыслам, узурпатор привлёк мавров и маркоманнов, вождям которых пообещал значительные должности в Испании, и те разбили слабое воинство четырёх братьев. Двое из них были казнены, а остальным удалось спастись бегством в Италию[558]. Набравшись смелости, Константин направил посольство к св. Гонорию, предлагая тому признать себя соимператором; поскольку же у царя не было никаких сил для борьбы с узурпатором, он скрипя зубами принял его предложение[559].

Между тем варварские воинства, кишевшие на просторах Запада, вновь напомнили о себе. Хотя франки, на которых по договору была возложена обязанность по защите границы, храбро сражались, варвары прорвали укрепления. В течение трёх лет они разоряли Галлию; даже отдалённая Аквитания подверглась разгрому. Среди этого развала остальные орды варваров беспрепятственно перешли Рейн: алеманы, бургунды и присоединившиеся к ним франки окончательно укрепились на левом берегу этой реки[560]. От окончательного разорения эти земли спасло только то, что в 409 г. вандалы, аланы и свевы перешли Пиренеи и тоже вторглись в Испанию. Портрет Западной империи изменился до неузнаваемости: германцы (готы, франки, алеманы, бургунды) были повсюду — удивительно, но только Италия ещё держалась силой других германцев, пока ещё сохранявших верность союзническому договору с Гонорием[561].

Западные провинции разорялись, от границ остались одни названия, но двор императора св. Гонория был занят другим: природные аристократы выискивали соратников казнённого Стилихона и убивали их. Всем действом руководил некто Олимпий, происками которого погиб верный опекун царя, занявший место Стилихона. Кроме того, множество опытных командиров из язычников или этнических варваров, уже многократно доказавших свою преданность Риму, вышвыривалось со службы. Даже рядовые солдаты, старые товарищи Стилихона, в том числе многие верные трону готы, были казнены по суду или убиты в городах и селениях Италии разнузданной солдатской массой из числа имперских войск.

Понятно, что эти гонения не прошли бесследно — более 30 тыс. вооружённых воинов из легионов Стилихона перешли на сторону Алариха. Мудрый вождь готов не заставил ждать ответных действий — он немедленно назвал себя мстителем за Стилихона и, призвав своего родственника Атаульфа с готами из Верхней Паннонии, пошёл походом на Италию; он точно знал, что путь на Рим открыт[562].

В 408 г. Аларих уже стоял перед стенами Рима, где предъявил императору св. Гонорию новый ультиматум: 7 млн золотом и серебром, 4 тыс. шелковых и 3 тыс. пурпуровых кожаных одежд, 3 тыс. фунтов перца в обмен на мир и личную безопасность. Как кажется, в эту критическую минуту разум совершенно оставил римлян: сестра св. Гонория Галла Плацидия вместе с сенатом предала казни жену Стилихона Северину, опасаясь измены с её стороны в пользу Алариха; были уничтожены и последние сторонники славного полководца, проживавшие в столице. Единственным светлым пятном была вдовствующая императрица Лета, жена императора Грациана, за свой счёт кормившая большое количество людей в осаждённом городе. Когда выяснилось, что все способы защиты не принесли желанного успеха и голод всё сильнее сжимает римлян в своих тисках, осаждённые решили обратиться к старым богам, но потом это предложение было отозвано из-за боязни вызвать народные волнения. В городе открылись случаи людоедства[563], и тогда римляне сдались. Они не имели достаточного количества средств, требуемых готом, и потому были вынуждены переплавить в золотые слитки древние памятники, в том числе злосчастную статую богини Победы.

В это время западный император оставался в Равенне, не имея никаких возможностей как-либо помешать готам в осаде собственной столицы. Единственным добрым делом его многочисленных советников было то, что они убедили императора утвердить договор с Аларихом о снятии осады за отступное, предоставленное Римом, но мирный договор царь категорически отказался подписывать. Получив добычу, Аларих снял осаду и отправился с войском к Тусции (нынешней Тоскане), где его армию усилили сбегавшиеся отовсюду рабы.

Пока готы собирались с новыми силами, правительство в Равенне словно специально делало всё для гибели собственного государства. Олимпий продолжал сыск тех, кто, по его мнению, был недостаточно суров в преследовании товарищей Стилихона. Наконец, судьба вернула гордому аристократу всё, что он так обильно сеял в последние годы: недовольные Олимпием придворные организовали заговор против него, и тот погиб от удара меча. Новый фаворит Иовин попытался занять мирную позицию и убедил императора направить посольство к Алариху. Но мудрый гот уже не удовлетворялся прежними требованиями — он пожелал от Рима в обмен на мир провинции Далмацию, Венецию и Норик для образования собственного государства. Это было невозможное, невыполнимое требование для св. Гонория, и, получив отказ, в 409 г. Аларих вновь осадил Рим.

Надо отдать ему должное — варвар был чрезвычайно последователен в своих поступках. Ему была нужна не сама столица, а одобрение своих действий по созданию готского государства. Если это не получалось при Гонории, то, следовательно, нужно было сменить императора. И вот в ходе осады он провозгласил императором Западной империи Аттала, префекта Рима. Но римлянин только с виду был послушной игрушкой в руках варвара; вместо того, чтобы выполнить волю Алариха и захватить Северную Африку для организации снабжения столицы продовольствием, он направился к Равенне, дабы разгромить св. Гонория и править самостоятельно. Однако законный император дал ожесточённый отпор узурпатору, и Аларих понял, что его идея не имеет перспектив. Тогда готский вождь решил удовольствоваться грабежом[564].

24 августа 410 г. варвары без труда овладели Римом, полностью ограбив столицу Западной империи. Как ни странно, но готы вели себя вполне цивилизованно, не тронув христианских храмов. Безусловно, добыча была сказочная: достаточно сказать, что в качестве трофея Аларих вёз с собой сестру императора св. Гонория, Галлу Плацидию. Окрылённый победой, гот решил попутно захватить Сицилию, а затем обрушиться на Северную Африку. По счастью для римлян, в том же 410 г. он скоропостижно скончался, дав римлянам некоторую передышку[565].

Правда, они использовали её для продолжения необъявленной гражданской войны друг с другом и организации новых заговоров против императора. Иовин, неоднократно ездивший в составе посольства к Атталу, изменил св. Гонорию и принял от узурпатора пост магистра оффиций. Вновь при дворе произошла перемена лиц: самыми влиятельными стали препозит Евсевий и магистр армии Аллобих, каждый из которых полагал, что другой конкурент на властном поприще совсем не обязателен. Дело дошло до того, что в 410 г. Евсевий был убит Аллобихом на глазах императора, но и тот недолго хранил верность своему благодетелю, вступив в тайный альянс с узурпатором Константином. Желая мирным путём передать власть Константину, он старался склонить св. Гонория к подписанию нового соглашения с ним. Как следствие, в том же 410 г. был казнён и Аллобих[566].

Но и узурпатор Аттал не нашёл утешения в захвате Рима и в царском пурпуре, которым так скороспешно накрыли его плечи готы. Ещё при жизни Аларих понял бесполезность для него этой фигуры, а Иовин, для которого возвращение ко двору св. Гонория означало непременную смерть, затеял интригу с Аларихом против Аттала, увенчавшуюся успехом. Уведомив св. Гонория о своих планах и получив его формальное согласие, гот снял с Аттала знаки императорского достоинства и оставил его в своём лагере вместе с сыном Алипием в качестве забавной игрушки. Можно смело предположить, что сам Иовин вполне допускал мысль о занятии через некоторое время императорского престола при помощи Алариха, потому и устранял потенциальных конкурентов.

Разлад управления и слабость власти были настолько очевидны, что уже в 410 г. (по другим сведениям, в 413 г.) комит Африки Гераклиан, ранее верно служивший св. Гонорию во все годы войны, вовлёкся в мятеж и провозгласил себя императором. Он переправился с войском в Италию и направился в Рим, но по дороге был разбит имперской армией под командованием Констанция, некогда служившего у Алариха, но перешедшего на службу к св. Гонорию. Говорят, гот был пленён красотой Плацидии и давно хотел получить её себе в жены[567].

В это же время св. Гонорий пытался как-то решить вопрос с другим узурпатором — Константином, полностью оккупировавшим Галлию, Британию и Испанию и грабившим вместе с варварами последние остатки римских поселений. Ранее император заключил с ним договор, по которому признал власть Константина на эти территории в обмен за помощь против готов, но тут счастье отвернулось от британского тирана. По неведомой уже нам причине, один из лучших военачальников Константина — Геронтий, правивший в Испании на время отсутствия узурпатора и его сына Констанса (поспешно возведённого им в сан императора), поднял мятеж и возложил императорскую корону на голову своего друга Максима. Констанс был схвачен и казнён солдатами, а Константин осаждён в своей резиденции в Арле. Смешение интересов и отсутствие какой-либо политики у императорского двора хорошо демонстрирует тот факт, что армия св. Гонория под руководством неутомимого Констанция двинулась к Арле, но для помощи осаждённому Константину (!). Геронтий был покинут войсками и бежал в Испанию, где и погиб, а Максим сложил свою голову на эшафоте.

Впрочем, вслед за этим Констанций обратил своё оружие уже против узурпатора, который попытался дать сражение при помощи срочно набранных среди варваров солдат, но потерпел поражение. Под гарантии римского полководца в 411 г. он сдался и был отправлен в Равенну к императору св. Гонорию, однако по дороге его и сына убили слуги царя[568].

Едва было покончено с этими претендентами на трон, как возник новый. В 412 г. в Верхней Германии, в Менце, уже знакомый нам Иовин по настоянию царя аланов Гоара и короля бургундов Гундахара объявил о своём императорском достоинстве. Армия Констанция была слишком малочисленна, чтобы сражаться с сонмищем варваров Иовина, она отступила, и узурпатор без труда овладел всей Галлией. В этот момент времени Атаульф, вопреки ранее данному св. Гонорию слову, направил в лагерь Иовина уже известного нам узурпатора Аттала, жившего в лагере готов на правах то ли непризнанного императора римлян, то ли шута. Неожиданно новый узурпатор резко и решительно отклонил любые переговоры с готами, союз с которыми сулил ему столь много шансов на успех, и назвал соимператором своего брата Себастиана. Конечно, настроения Атаульфа также резко изменились, он вновь пообещал своей жене Плацидии хранить верность союзному договору с Римом и привезти головы узурпаторов, что ему и удалось. Удивительно, но схваченный и привезённый пленным в Рим, Аттал не был казнён; его водили в качестве посмешища по улицам, а затем, отрубив два пальца на руке, сослали в ссылку на остров Липари, снабдив всем необходимым[569].

Хотя Аларих погиб, его мечта всё же через некоторое время сбылась. Преемник готского вождя Атаульф (муж его сестры) в 412 г. заключил мирный договор с Римом, подтвердивший права варваров на завоёванные территории, и с согласия императора св. Гонория получил в 414 г. Плацидию себе в жёны. Знаменательно, но долгое пребывание готов на римской земле раскрыло в них политический инстинкт и привило первые, пусть ещё грубые, понятия о государстве, власти и праве. Сам Атаульф так объяснял свою политику: «Первым стремлением моим было стереть Римскую империю и сделать так, чтобы вместо Romania говорили Gothia; но я скоро убедился, что с варварами этого сделать нельзя, так как они слишком грубы и не цивилизованны; они не способны повиноваться закону, а государство не есть государство, если нет законов; тогда я, Атаульф, поставил себе цель служить Риму, соединился с ним посредством крепкого союза». Правда, как мы увидим ниже, гот был не вполне искренен и вполне был способен разорвать мирный договор с Гонорием при первом серьёзном испытании на верность своему слову.

Через некоторое время Атаульф пообещал императору св. Гонорию выбить варваров из Испании и в ходе боевых действий даже овладел Барселоной. Здесь Галла Плацидия родила ему сына Феодосия, к сожалению, прожившего очень немного[570]. Однако вследствие заговора, организованного верхушкой готов, вскоре был умерщвлен и сам Атаульф, а на готский престол был возведён узурпатор (уже и готы познали сладость верховной власти) Сингерих. Царица Плацидия была вынуждена идти вместе с толпой пленных впереди лошади варвара, захватившего её в плен. Но через семь дней Сингерих был убит своими же готами, а преемник династии Атаульфа Валлия подтвердил мир с Римом в обмен на дань и продовольствие[571]. Поскольку римляне вновь к тому времени овладели Галлией, готам была предоставлена территория близ современной Тулузы, где они и основали в 418 г. свое государство — Толозанское. Второе государство они основали в Испании — Толедское[572]. Удивительно, но, создав свои политические союзы, готы вовсе не собирались выделять данные территории из состава Римской империи; эти государства считались федеративными, то есть, в конечном итоге имперскими.

Наконец-то Западная империя смогла вздохнуть относительно свободно. Император св. Гонорий и его заметно поредевший числом, но возмужавший умом двор сделали на 5 лет облегчение от налогов для провинций, наиболее пострадавших в войне; свободные земли передавались всем желающим, включая чужеземцев, под условие гарантий неприкосновенности их права собственности. Была объявлена всеобщая амнистия и приумножены усилия по восстановлению Рима. Менее чем через 7 лет столица приняла свой неизменный величественный облик.

Но и относительно мирное время таило в себе множество чрезвычайных событий, к которым, безусловно, следует отнести потерю Британии. Когда св. Гонорий, а затем узурпатор Константин отозвали последние войска с острова, жители в отчаянии решили самостоятельно защищать себя от саксов и других варваров, периодически нападавших на них. Опытно познав, что их сил вполне достаточно для этого, они, не мешкая, выгнали римских чиновников и признали себя свободными от власти Рима. Святому Гонорию ничего не оставалось делать, как благоразумно признать их «право на самоопределение» и заключить с британцами мирный договор[573]. Это был звучный сигнал развала Западной империи, но далеко не первый. В 413 г. бургунды, самовольно захватившие юго-восточную Галлию, заключили аналогичный договор со св. Гонорием.

Войны были закончены, измены истреблены, однако положение императора св. Гонория не казалось ему — и обоснованно — очень уж прочным. Он не имел детей и, похоронив в 407 г. жену Марию, женился на второй дочери Стилихона Фермации. Но и этот брак, закончившийся в 415 г. вследствие смерти супруги, не дал наследника. Думая о престиже власти, он в 417 г. провозгласил себя в очередной раз (одиннадцатый по счёту) консулом, а полководца Констанция, не раз громившего врагов, консулом во второй раз, пожаловал варвару титул патриция и женил на своей сестре Галле Плацидии, совсем недавно возвращённой готами в Равенну. Рассказывают, Плацидия категорично не желала идти замуж за Констанция — видимо, в память о любви к Атаульфу, но брат настоял, и она дала готу столь желанное им согласие[574]. В 418 г. у Констанция и Плацидии родилась дочь, получившая имя Гонория, а в следующем, 419 г., мальчик Валентиан, которому император в качестве подарка присвоил почётный титул нобилиссима.

В это же время (418 г.) св. Гонорий, активно борющийся за чистоту Православия с еретиками и язычниками, был вынужден решать вопрос о том, какой из двух выбранных пап — Евлалий или Бонифаций I (418–422) вправе занять вдовствующую кафедру Римского понтифика; выбор императора пал на Бонифация.

Отношения между Западом и Востоком к этому времени настолько улучшились, что всякая добрая весть о победах св. Гонория вызывала сочувственный отклик при дворе восточного императора.

25 сентября 415 г. в Константинополе были организованы иллюминации и конские ристания по случаю смерти Атаульфа, не менее пышно отметили и победу над узурпатором Атталом[575].

Видимо, сестра играла значительную роль при дворе своего брата, поскольку в 421 г. св. Гонорий решил объявить августом и своим соправителем Констанция, а Плацидию — августой. Можно предположить, что св. Гонорий, не имевший наследника, желал передать царский престол своему племяннику Валентиану. В этой связи он и уравнял Плацидию в статусе с собой. Правда, Константинополь отказался признать сразу трёх августов (восточного императора, св. Гонория и Констанция), справедливо решив, что такое положение дел совершенно противоречит древней традиции и государственному устройству Римской империи. Впрочем, вскоре, буквально через семь месяцев, Констанций умер, а отношения между сестрой и братом из дружественных превратились в откровенно враждебные.

Доведённая до крайнего положения, Галла Плацидия в июле 423 г. отплыла в Константинополь, где была с почётом принята св. Феодосией и св. Пульхерией. А 15 августа 423 г. в Равенне скончался сам св. Гонорий. Так закончилось царствование этого императора, внешне слабосильного, но хранимого Богом царя Западной империи, пережившего семерых (!) узурпаторов и сохранившего в едва ли не самые тяжёлые годы существования Западную империю римлян. Характерно, что благочестие императора св. Гонория не осталось незамеченным Церковью, и до сих пор в некоторых западных месяцесловах он фигурирует, как местночтимый святой. По случаю кончины государя в Константинополе объявили семидневный траур, по окончании которого императором Запада признали пятилетнего сына Галлы Плацидии Валентиниана III[576].

Переходя к описанию правления императора св. Феодосия II Младшего, следует сделать одно общее замечание, касающееся нашего традиционного понимания образа монарха, оценки его личности и деятельности. Так повелось по стандартному восприятию, что правитель только тогда заслуживает высокой оценки как государственный деятель, когда его деятельность внешне носит активный характер; героическое мы понимаем, обыкновенно, как силу характера, явленную вовне. Безусловно, такие масштабные фигуры, как св. Константин Равноапостольный или св. Феодосий Великий, не могут не пленять взор читателя. Но при этом мы забываем, что есть ещё и героика внутренняя, смиренная, тихая, без внешней экзальтации, без выигранных сражений и побеждённых врагов, героика христианского благочестия. Но разве она менее заслуживает внимания и поощрения? Всякое время ищет свой подвиг и своего хранителя истины.

Тихий подвиг монарха, совершаемый на фоне внешних страстей, умиротворяющий стороны и приводящий всех к единопочитанию Божества и любви, не менее угоден Богу: «Царь разумный — благосостояние народа» (Прем. 6, 26). А разумный, по Священному Писанию — тот, кто «хранит закон» (Притч. 28, 7). «Предай Господу дела твои, и предприятия твои совершатся» (Притч. 16, 3). «Вспыльчивый человек возбуждает раздор, а терпеливый утишает распрю» (Притч. 15, 18). Именно такие характеры демонстрируют уже император Аркадий и императрица Евдоксия, своим благочестием заслужившие у Бога один из высших даров — святых детей Феодосия и Пульхерию. Такую же силу христианской любви явил нам и св. Феодосий II Младший, далеко не случайно прославленный Церковью за свои духовные подвиги, которые благотворно сказались на состоянии Римской империи и самой земной Церкви в годы его почти полувекового правления. «Предай Господу дела твои, и предприятия твои совершатся» (Притч. 16, 3).

И не случайны слова, обращённые Римским папой Целестином (422–432) к св. Феодосию в одном из писем, написанном под конец его царствования: «Поистине, к вашей славе относится пророческий голос, и царство ваше может назваться царством всех веков (Псал. 144, 73), которое распространяется по заслугам хранимой веры»[577].

Уже первые страницы жизни св. Феодосия Младшего не лишены интереса. Как свидетельствует история, ещё в 400 г. св. Порфирий, епископ Газы Палестинской, испытывающий крайний недостаток в средствах для строительства христианских храмов и миссионерства (его епархия отличалась наличием множества языческих общин), отправился в Константинополь за поддержкой. По дороге один святой отшельник посоветовал ему искать аудиенции у императрицы Евдоксии, что благодаря посредничеству евнуха Амация удалось.

При встрече с царицей св. Порфирий предсказал ей скорое рождение сына, сказав следующие слова: «Потрудись о нашем деле, владычица, ради Христа, а Он за труд твой даст тебе сына, который и воцарится пред твоими очами». И хотя Аркадий, опасающийся раздражать газских язычников, не решался выделить просимые средства, императрица, в конце концов, добилась своего. 10 апреля 401 г. у царей родился долгожданный наследник — будущий император св. Феодосий, а спустя 10 дней Евдоксия предложила св. Порфирию изложить своё ходатайство письменно на имя новорожденного августа. Крещение младенца праздновали настолько пышно, что св. Порфирий воскликнул: «Если такова слава царя земного, — то какова же слава Царя Небесного!». После крещения он по совету Евдоксии передал прошение императору, которого царица убедила удовлетворить первую просьбу на имя их сына, поскольку царям подобает начинать свою жизнь актом милости.

Конечно, Аркадий не стал противиться, и св. Порфирий получил громадные средства, использованные им для христианизации своей епархии[578]. Этот эпизод очень точно обозначил будущий характер святого императора; но вернёмся к текущему повествованию.

Итак, в 408 г. Восточная империя оказалась в управлении двух малолетних детей императора Аркадия — св. Пульхерии и св. Феодосия II, прозванного «Младшим». По счастью для всех, два обстоятельства сыграли на руку римлянам: верность слову и благородство Персидского царя, принявшего кураторство над царём-мальчиком, и удачно выбранный опекун св. Феодосия Младшего — префект претория Востока Анфимий. Последний принадлежал к той национальной партии, которая после гибели Гайна получила доступ к высшим должностям государства. Патриот и умелый администратор (ранее он был магистром армии и консулом, а затем получил статус патриция), Анфимий в первый же год выполнения своих обязанностей использовал добрые отношения с Йезидегердом для заключения выгодного торгового договора с Персией.

Посредником между Империей и Персией выступил епископ Месопотамии Маруфа, несколько раз являвшийся к Йезидегерду с поручениями от Анфимия. В договоре были чётко обозначены пограничные территории обоих государств и пути доставки товаров обеими сторонами. Это было тем более актуально, что в 408 г., вследствие недобросовестности перевозчиков из Александрии, в Константинополе не осталось никаких хлебных запасов, и возникла угроза голода. Анфимий ликвидировал главные очаги волнений и возложил обязанности по доставке хлеба на всю корпорацию перевозчиков в целом, в корне решив вопрос на следующие времена[579].

В этом же году опекуну св. Феодосия пришлось заняться и сугубо политическими вопросами: гунны, пополнившие свои ряды скирами, под руководством царя Ульдиса вторглись в Дакию и оттуда начали набеги на Фракию. Магистр римской армии попытался организовать переговоры, но гуннский вождь высокомерно отверг его предложения, явно недооценив противостоящего ему полководца. В ответ римлянин исподволь начал тайные переговоры с вождями отдельных гуннских отрядов и добился того, что множество варваров перекочевало из лагеря Ульдиса в палатки римских войск. Гунн вовремя сообразил, чем для него может закончиться такой поход, и поспешил вернуться обратно, по дороге понеся тяжёлые потери. Особенно досталось скирам, во множестве попавшим в плен. Пленных было так много, что римляне даже опасались оставить их в городах, предоставив им для расселения малоазиатские провинции[580].

Как опытный военачальник, Анфимий предпринял дополнительные меры по усилению дунайской границы: он организовал постройку речных судов, должных обеспечивать безопасность границ. Поскольку Иллирия освободилась от готов, ушедших под знамёнами Алариха на Запад, выдалась возможность восстановить эти земли и укрепления. Для этого Анфимий использовал в полной мере административный ресурс, обязав все сословия участвовать в строительстве новых стен и крепостей, и воззвав к чувству патриотизма местных жителей, которые отдавали свои деньги и сбережения для защиты государства. Работы длились несколько лет и к 412 г. были почти завершены.

Аналогичные меры безопасности были предприняты Анфимием и в Константинополе: по его приказу возвели новые стены на суше. Анфимий расширил территорию города и уже к 413 г. его план был почти полностью реализован. Теперь город имел стены, протяженностью более 5 км, на которых возвышалось 92 башни. Были восстановлены мосты, а в стенах устроены боковые выходы, позволяющие обстреливать врагов во время осады[581]. В завершение своих реформ Анфимий провёл указ императора (датированный 415 г.) о сложении с населения всех недоимок за последние 40 лет. Таким путём правительство Римской империи быстро восстановило экономику страны и облегчило жизнь провинций.

Наконец, к чести Анфимия, ему удалось прекратить раскол «иоаннитов». Поставленный после Арзакия на патриаршую кафедру Аттик (406–425) слыл мягким человеком, близко стоящим ко двору и пользовавшимся большим авторитетом. Когда умер Александрийский патриарх Феофил (412 г.), а затем и Порфирий, епископ Антиохийский, Аттик прекратил преследование «иоаннитов», включив имя св. Иоанна Златоуста в диптихи Константинопольской церкви. Преемник Порфирия по Антиохийскому престолу, епископ Александр (408–418), направил письмо Римскому понтифику, в котором предложил восстановить общение церквей. Новый епископ Александрии св. Кирилл (412–444) также получил приказ Анфимия включить имя св. Иоанна Златоуста в диптихи. Правда, приказ был выполнен далеко не сразу, но всё же и в Александрии через некоторое время память св. Иоанна Златоуста была восстановлена. Удивительно, но раскол закончился в считанные месяцы[582]. Естественно, такая мера ещё более упрочила отношения между кафедрами, до этого весьма и весьма натянутые.

Так, год за годом Восточная империя восстанавливала свои силы, в то время как Запад находился на краю гибели. Царевич и царевна повзрослели, и в 414 г. произошла перемена носителей власти: сестра св. Феодосия св. Пульхерия, достигшая 16-летнего возраста, 4 июля приняла по совету предшественника Анфимия Аврелиана титул августы и отставку опекуна. А 30 октября 414 г. в помещение сената были водворены бюсты Гонория, св. Феодосия и св. Пульхерии, что наглядно демонстрировало единство Римской империи[583].

Теперь самое время немного раскрыть личность св. Пульхерии. Старшая из детей Аркадия и Евдоксии, она обладала умом, характером, тактом и упорством в достижении цели. Искренняя христианка (результат благочестия её родителей), она ещё в юности приняла вместе со своими младшими сёстрами Аркадией и Мариной, позднее ушедшими в монахини, обет девства. Золотую дощечку, на которой были записаны священные для девушек слова обета, они пожертвовали Константинопольскому собору. У неё возникли добрые отношения с патриархом Аттиком, имевшим на неё благотворное влияние, и вскоре сам двор, до сих пор видевший далеко не идиллические сцены из жизни прежних фаворитов, стал походить на монастырь. День во дворце начинался с пения псалмов и чтения Евангелия, среди придворных неукоснительно соблюдались все посты и выработанные церковным уставом правила[584]. Это не мешало царствующей девушке в совершенстве изучить латынь и греческий язык, получить замечательное образование и вплотную, активно заняться государственными делами. Она всё делала обдуманно и после зрелого размышления, без излишней спешки, и решительно приводила в движение весь государственный механизм для достижения поставленных целей, неизменно приписывая успехи управления не себе, а младшему брату.

Как добрая сестра, она окружила юного св. Феодосия лаской, вниманием и заботой, практически заменив ему и рано скончавшуюся мать, и отца. Мальчик начал учиться ещё при жизни Аркадия и рано обнаружил в себе прилежание, терпение и склонность к естествознанию, астрономии и живописи. Мягкий и ласковый в обращении, св. Феодосий всем сердцем усвоил идеал благочестия, заботливо прививаемый ему сестрой. Он тщательно изучил Священное Писание и собрал при дворе богатую богословскую библиотеку.

Как правило, каждое утро св. Феодосий начинал с пения совместно с сестрами антифонов; часто постился, особенно по средам и пятницам, и старался жить совершенно по-христиански. Незлобием и человеколюбием он превосходил всех окружающих его людей, никому не мстил, кто оскорблял его, и своей молитвой укрощал бури. Встречаясь с епископами, рассуждал настолько глубоко, что те говорили о нём, будто и он епископ[585].

Святой Феодосий легко подчинялся сестре и вообще любил находиться рядом с сильными характерами, которым по юности легко уступал право принятия решений по государственным вопросам. Из всех остальных собеседников он предпочитал общество духовных лиц, с которыми часто встречался. При всех достоинствах юного императора современники были убеждены в полном отсутствии у него самостоятельного ума, что, однако, компенсировалось сильным и самостоятельным характером св. Пульхерии. Впрочем, такая оценка представляется излишне строгой и односторонней.

Поскольку официально царём являлся один св. Феодосий (статус августы хотя и предполагал соправительство св. Пульхерии, но также неявно означал её вторичную роль в иерархии высших государственных должностей; всё же императором мог быть только один из августов, каково бы ни было их число), царевна обзавелась собственным двором и штатом прислуги. Хотя в исторических хрониках сохранились сведения о продаже государственных должностей и во времена св. Пульхерии, но следует помнить, что эта практика существовала издавна и позднее даже была закреплена в законодательстве св. Юстиниана Великого. Но «продавцами» традиционно выступали придворные евнухи; сама же св. Пульхерия была вне подозрений[586].

Можно смело сказать, что в церковной политике св. Пульхерия продолжила курс св. Феодосия Старшего и своего отца императора Аркадия. Она активно преследовала еретиков и обеспечивала преференции православной партии. В 415 г. вышло два указа против монтанистов и евномиан с запрещением их собраний под угрозой уголовного преследования. В 416 г. ею был издан указ о язычниках, которым теперь запрещалось поступать на государственную службу и замещать должности правителей провинций. В 418 г. государственная служба закрылась и для иудеев, представители которых подлежали увольнению из армии. Взамен евреям предоставлялось право занимать должности адвокатов, а также участвовать в деятельности городских сенатов, если, конечно, они принадлежали к классу сенаторов[587].

Мероприятия по восстановлению былой мощи Восточной империи были нарушены в 420 г. смертью покровителя и куратора св. Феодосия Персидского царя Йездигерда. Это был поистине благословенный период: Йездигерд очень благосклонно относился к христианам и сам едва не принял таинство крещения. В последнюю минуту его остановил массовый протест со стороны ближнего окружения, которое убедило его в неизбежных волнениях среди населения в этом случае[588]. Но когда на Персидский престол вступил сын Йездигерда Бахрам по прозвищу «Гор», то есть дикий осёл, мир был нарушен. Повод для обострения отношений дал христианский епископ, в порыве неудержимого стремления христианизировать персов поджегший один из самых почитаемых языческих храмов. Бахрам тут же начал гонения на христиан и закрыл церкви, создав верный повод для войны. 5 мая 420 г. св. Феодосий приказал населению приграничных территорий привести в порядок укрепления, а персидские христиане массами убегали в Империю, спасаясь от гибели. Помимо прочего, римские купцы постоянно жаловались на грабежи и притеснения, которым подвергались в Персии; в общем, война началась.

Император решил действовать активно, перенеся тяжесть военных действий на территорию противника. В 420 г. римский полководец Ардабурий вторгся через Армению в персидскую область Арзанену и произвёл там страшные опустошения — обычное следствие войны. Персидский полководец Нарсей с войском попытался преградить ему дорогу, но потерпел поражение и удалился в Месопотамию, преследуемый римлянами. Скрывшись за стенами сильной крепости Нисибин, ранее принадлежавшей римлянам, он достаточно успешно отражал атаки имперских войск, которые уже изготовили осадные орудия и приготовились к решительному штурму. Узнав о положении своей армии, Бахрам срочно завербовал арабов и с многочисленным войском, в составе которого были даже боевые слоны, двинулся на помощь Нарсею. Римляне избежали столкновения и, возвратившись на свою территорию, близ берегов Евфрата дали персам сражение.

Это была одна из немногих битв в мировой истории, в которой пало едва ли не все неприятельское войско (!). Отступая под атаками римлян, персы во множестве бросались вплавь через реку и тонули, влекомые ко дну тяжёлым вооружением, а оставшиеся части были окружены и почти полностью перебиты. В этом сражении погиб до последнего человека и весь отборный отряд Персидского царя «бессмертные», около 10 тыс. воинов[589]. Поскольку в это же время персы были вынуждены вести войну с гуннами и ефталитами, Бахрам срочно запросил у св. Феодосия мира, который был заключён в 422 г. Помимо других условий, мирный договор содержал обязательное требование к персам не чинить препятствий христианам[590].

Вступая в зрелый возраст, св. Феодосий Младший выразил желание жениться, о чём и сообщил сестре, уточнив только, что его супруга обязательно должна быть красавицей. Святая Пульхерия и друг детства императора Павлин усердно принялись за поиски, но случай сам привёл избранницу к своему мужу. Это была 28-летняя гречанка Афинаида из Афин, дочь философа Леонтия, приехавшая в Константинополь жаловаться на своих братьев, отказавших ей в дележе наследственного имущества, оставшегося от отца. Как говорят, умирающий философ, давший своей дочери блестящее образование, распорядился выделить ей ничтожную сумму, видимо, отдавая себе отчёт в её неординарных дарованиях. Напрасно она молила братьев выделить ей чуть большую долю — они неукоснительно точно исполнили отцовскую волю; тогда она решила ехать в столицу и припасть к ногам царя в надежде на высшую справедливость.

Судьба привела её к св. Пульхерии, которая сразу же оценила красоту и образованность девушки, навела о ней подробные справки и оставила жить во дворце. Брату она осторожно показала её через занавеску, и тот в восторге немедленно решил жениться. Поскольку Афинаида была язычницей, её первоначально крестили, дав после совершения таинства имя Евдокии, и 7 июня 421 г. было совершено праздничное бракосочетание. Святой император даже не предполагал, что после их смерти Церковь прославит не только его и сестру, но и урожденную язычницей Евдокию.

Через год у юной четы родилась дочь, названная в честь бабушки Евдоксией, а в 423 г., в качестве благодарности и в знак доверия, св. Пульхерия предложила брату назначить св. Евдокию августой, что и состоялось к вящему удовольствию всей царской семьи[591].

Относительно мирные годы были озарены всполохами междоусобиц и политических заговоров, полыхавших на Западе, но доходивших и до Востока. Разругавшись с Гонорием, августа Плацидия вместе с юным сыном Валентинианом прибыла (или, возможно, была отослана императором Запада) в Константинополь. А вскоре, пользуясь смертью царя Западной империи, права на власть заявил некий сановник Иоанн, собравший вокруг себя значительные силы и даже привлекший к себе будущего героя и спасителя Рима военачальника Аэция. Рассказывают, что он был благочестив, разумен, бесстрашен в бою и пользовался уважением солдат. За годы своего правления он никого не умертвил по произволу, не положил руки ни на чьё имущество и не слушал доносчиков — действительно, достойные качества[592].

Но восточный двор твёрдо стоял на том, что единственным законным наследником Гонория может быть только Валентиниан, которого св. Феодосий, едва достигший 22-летнего возраста, объявил императором Западной империи под именем Валентиниана III. Оскорблённый поведением узурпатора, св. Феодосий Младший повелел заключить в тюрьму послов Иоанна, прибывших к нему оговаривать условия воцарения своего господина.

Конечно, средства для войны и её ведение были взвалены на плечи восточного двора ввиду малолетства императора Запада и бедственного положения его и матери. Армию Восточной империи возглавили Ардабударий и его сын Аспар, уже прославившиеся на полях сражения с персами. Было решено, что Ардабударий отправится с пехотой по морю, а Аспар будет сопровождать царицу Плацидию и Валентиниана III с кавалерией по дороге вдоль берегов Адриатики. Кавалеристы двигались с поразительной быстротой и легко завладели городом Аквилеей, но с флотом всё вышло гораздо сложнее — налетевшая буря раскидала суда и пехота оказалась на грани разгрома. Но Ардабударий не утратил оптимизма и, быстро восстановив потрёпанное войско, известил сына о необходимости срочно идти в Равенну, где и пребывал узурпатор. Местность вокруг Равенны была болотистой, Аспар не имел проводников, но тут его выручил случай — один пастух, в котором солдатская молва впоследствии признала Ангела Божьего, провёл римлян по тайной тропе, и они без труда захватили столицу Италии[593]. Иоанн был схвачен и доставлен Валентиниану Младшему.

Откровенно говоря, юный принц не проявил большой снисходительности. Узурпатору отрубили одну руку, провезли посаженным на осла перед множеством народа, затем долго пытали и предавали мучениям и, наконец, казнили. Это случилось в 425 г. в Аквилеи[594]. Узнав о победе, император св. Феодосий, находившийся в ту минуту на ипподроме, прервал скачки и под пение псалмов повёл своих подданных по улицам города с Крестным ходом[595]. Прибывший в Италию Валентиниан III был торжественно встречен сенаторами, один из которых возложил на него диадему и императорскую порфиру.

Конечно, св. Феодосий имел все права на то, чтобы вновь соединить две половины одной Римской империи в своих руках. Но, во-первых, тем самым нарушались права на трон его приемной сестры Плацидии и её сына, а святой император был чрезвычайно порядочен и благочестив. Во-вторых, на Востоке, конечно, было гораздо более мирно, чем на Западе, но это всё же был относительный мир; а воевать сразу на два фронта мог решиться только такой великий полководец, как его дед — св. Феодосий Старший. Правда, то ли по подсказке близких придворных, то ли, напротив, внимая просьбе Плацидии, желавшей ввиду слабости власти её сына укрепить его положение, но св. Феодосий обручил свою ещё совсем юную дочь Евдоксию с Валентинианом III. Единственное, что позволил себе св. Феодосий в качестве вознаграждения за свои труды, так это присоединить Иллирию к своим владениям, навсегда закрыв вопрос о политической принадлежности данной территории[596].

Однако, как ни старались оба императора восстановить привычное политическое единство Римской империи, жизнь неизменно брала своё. Уезжая из Константинополя, Валентиниан и Плацидия договорились со св. Феодосием о том, что отныне каждый из государей будет принимать свои законы самостоятельно, и эти акты будут ограничиваться территорией их владений. Правда, за каждым из них сохранялось право направить свой закон другому монарху на утверждение, но это было право, а не обязанность; равно как и второй государь мог подписать направленный ему закон, а мог и отклонить его[597]. Оба монарха понимали, что поскольку единство Римской империи сохранилось только по названию, различие территорий, внешние опасности и трудности перемещения не позволят строить государственное управление так же, как раньше.

Надо сказать, что первое время св. Феодосий Младший был несколько небрежен в государственных делах. Может быть, вследствие женитьбы, а может, просто в силу естественного взросления, но вскоре св. Феодосий Младший начал проявлять большее усердие. Кроме того, он закалился физически, легко переносил холод и зной, овладел верховой ездой и искусством стрельбы из лука. Общаясь с подданными, он никогда не сердился, стараясь быть со всеми ласковым и обходительным. Царь совершенно воздерживался от пыток и казней, ответив как-то по этому поводу вопросом на вопрос: «Почему он не казнит преступников?» — «А можно ли воротить к жизни умерших людей?». Когда по закону преступнику полагалась смертная казнь, он неизменно щадил жизнь виновного. Даже в тех случаях, когда осужденного уже подводили к лобному месту, его всегда встречал вестник царя с сообщением о помиловании преступника. Услышав однажды: «Милость и истина охраняют царя, и милостью он поддерживает престол свой» (Притч. 20, 28), св. Феодосий положил это правило для себя и исполнял практически без исключений.

Его вера в Бога и следование Его воле выделялись даже в ту историческую эпоху, когда человек жил религией. Как рассказывают, однажды он находился в амфитеатре на ристаниях, когда разразилась страшная гроза. Народ взволновался, но тут святой император встал и запел псалом! И все присутствующие поддержали его — весь народ, собравшийся на увеселение, пел вместе с императором псалмы и молился[598]. Удивительное зрелище: вечер, гроза, дождь, амфитеатр заполнен многими тысячами стоящих людей, поющих во главе с царём на фоне молний псалмы — это не может не потрясти воображение!

И нет ничего удивительно в том, что в царствование Феодосия — святого и благочестивого царя, Господь явил миру удивительное чудо, известное в истории Церкви, как «Память семи Эфесских отроков». Известно, что при императоре Декии (249–251), известном гонителе христиан, семь знатных отроков — святые Максимилиан, Иамвлих, Мартиниан, Иоанн, Дионисий, Ексакустодиан и Антонин отказались принести жертву языческим богам и укрылись в пещере. Когда за ними пришли гонители, чтобы доставить к царю и казнить, юноши внезапно уснули необычным сном — для всех они казались умершими. Два царских чиновника, тайные христиане, обнаружили их в пещере, написали на табличках историю их подвига за Христа, и завалили вход в неё камнями. Почти через 200 лет, уже в годы правления св. Феодосия Младшего, святые внезапно пробудились ото сна и вышли в Эфес — конечно, они не узнали города. Но и горожане не могли понять, кто находится перед ними. Наконец, прошли в пещеру и обнаружили в ней таблички с описанием давно минувших событий. Немедленно оповестили царя — и тот срочно отправился в Эфес, чтобы повстречаться со святыми юношами. В это время набирала силу одна из ранних ересей, которая отрицала воскресение человека из мертвых. Император горячо и подолгу молился Богу, чтобы эта ересь была побеждена, и вот — явление Эфесских отроков, как дар Христа царю по его молитвам!

Приехав в город, царь отправился к пещере, где по-прежнему проживали святые юноши, пал перед ними ниц и промолвил: «Господа мои! В лице вашем я вижу Самого Царя и Владыку моего Христа, некогда воздвигшего Лазаря из гроба. Ныне Он и вас воздвиг Своим всесильным словом, чтобы явно возвестить нам о грядущем воскресении мертвых, когда находящиеся в гробах, услышав глас Сына Божия, оживут и изыдут из них нетленными». Император часто целыми днями беседовал с воскресшими ото сна отроками и служил им за трапезой. Один из отроков, св. Максимилиан, сказал императору: «Отныне царство твоё за твёрдость веры твоей будет несокрушимо, и Иисус Христос, Сын Бога Живаго, сохранит его во имя Святое Свое от всякого зла. Верь, что ради тебя Господь воскресил нас прежде дня всеобщего воскресения». Через неделю на глазах у всех святые юноши опять уснули и почили в Бозе[599].

Щепетильность императора в религиозных вопросах была просто невероятной: однажды на улице какой-то монах пристал к нему с просьбой, но получил отказ; тогда тот набросился с бранью на царя и даже произнёс над ним отлучение. Вернувшийся домой царь не сел обедать, как обычно, а послал за патриархом просить, чтобы тот, кто наложил отлучение, снял его. Напрасно патриарх убеждал его, что отлучение от рядового монаха не имеет никакой силы, и даже своей властью освободил от него императора — тот был непреклонен. Слуги срочно разыскали монаха, царь перед ним извинился, и тот снял отлучение; тогда только и наступило время обеда[600].

Под стать царю и св. Пульхерии была и св. Евдокия. По её инициативе в 425 г. в Константинополе была основана высшая школа, ставшая лучшим образовательным учреждением Империи, центром просвещения всего христианского мира. В высшей школе были открыты 31 кафедра (!), в том числе по грамматике, философии, правоведению, латинскому и греческому языку. Назначение на кафедры специалистов было поручено сенату, а заведовал школой сам префект города. Преподавателям школы было строжайше запрещено давать частные уроки, чтобы все свои силы и знания они несли на государственное поприще[601].

Это событие естественным образом увеличило в обществе интерес к праву, вследствие чего во дворце возникла идея составить для административных органов и судов сборник законодательных актов от св. Константина Великого до настоящего времени. Ранее уже готовились аналогичные кодексы, например, Codex Gregorianus, соединивший в себе акты от императора Адриана до Диоклетиана, и Codex Hermogenianus, вобравший вышедшие в IV в. дополнительные акты, но, конечно, они были далеко не полными. Помимо кодексов, согласно закону императора Адриана, мнение некоторых юристов имело также силу закона. Если по конкретному прецеденту их оценки совпадали, то судья был обязан принять их мнение. К таким общепринятым юристам относили: Юлиана, Помпония, Гая, Сцеволу, Папиниана, Ульпиана, Павла и Модестиана. Сочинения таких юристов получили наименование «jus», но упадок научной деятельности, многочисленность и дороговизна рукописей привели к настоящему произволу в судах. Поэтому необходимо было срочно систематизировать имеющиеся материалы и источники.

Первая попытка принадлежала св. Константину Равноапостольному, его труды продолжил император св. Феодосий Младший, признавший своим законом от 426 г. формально обязательную силу за сочинениями Папиниана, Павла, Гая, Ульпиана и Модеста. Судьям предоставлялось также право принять мнение одного из авторов, если дело не может быть решено на основании сочинений главного юриста — Папиниана. Но и в таком случае участь судьи была нелегкой — помимо сочинений юристов, действовали многочисленные императорские конституции, а также рескрипты, ответы отдельным лицам по конкретным прецедентам[602].

Эдиктом императора от 29 марта 429 г. была назначена комиссия из опытных правоведов и администраторов, которым давалось поручение подготовить соответствующий сборник. Работа шла относительно медленно, и потому в 435 г. эдиктом от 20 декабря комиссия была переформирована, а её компетенция значительно расширена; теперь темпы законотворчества резко увеличились. Уже в 437 г. комиссия представила императору плоды своего труда, и, пользуясь присутствием в Константинополе Валентиниана III и его двора, царь предложил его обсудить и сделать общим для всей Римской империи. 15 февраля 438 г. он был опубликован на Востоке и получил название Codex Theodosianus.

Кодекс стал главным сводом законов, на которые ссылались в судах и имевших хождение по провинциям. А 23 декабря того же года римский сенат рассмотрел его на своём заседании и сделал обязательным для западных провинций. Примечательно, что в последней, шестнадцатой книге Кодекса Феодосия, были собраны указы, касающиеся религиозной жизни Римской империи. Тем самым император ещё раз подтвердил (но уже не на словах, а законом) тот факт, что Империя является христианским государством. Как известно, Кодекс был написан и цитировался по-латыни, вне зависимости от территории его хождения, что уже тогда вызвало некоторые трудности на Востоке, давно тяготевшему к греческому языку[603]. К тому времени греческий этнос уже доминировал в Малой Азии, Иллирии, Паннонии и в столице, как культурный монополист.

Хотя это был, безусловно, эпохальный юридический документ, восточное правительство заранее предвидело необходимость прибавления к нему множества других законов. По договорённости с западным правительством было решено добавлять к Кодексу novellae («новеллы») и направлять их друг другу для всеобщего опубликования. И, как показывает история, это условие строго соблюдалось. Хотя в силу естественных причин западные новеллы имели малую силу на Востоке — примечательно, что в более позднем документе, «Кодексе Юстиниана», мы не встретим ни одной западной новеллы[604].

Как можно понять по анализу законодательных актов, император всё ещё сталкивался с остатними проявлениями старых еретических сект, видимо, довольно многочисленных. Сохранился один указ от 428 г., подписанный обоими царями (св. Феодосием Младшим и Валентинианом Младшим) и направленный против них. «Неразумию еретиков, — гласит закон, — должны быть поставлены ограничения. Прежде всего, они должны возвратить отнятые у православных и находящихся в их владении храмы, ибо нельзя допустить, что те, которым запрещено иметь свои церкви, дерзали удерживать в своей власти православными построенные и насилием у них захваченные храмы. Если кто из еретиков изобличён будет в принятии к себе клирика или пресвитера, то подвергается пене в 10 фунтов золота. Арианам, приверженцам Македония и Аполинария, воспрещается иметь в городах свои церкви, другим еретикам воспрещается делать собрания для общественной молитвы, а манихеи лишаются права жить в городах. Еретики исключаются из военной службы, за исключением службы в провинциальных когортах и гарнизонах. Точно так же они лишаются права делать дарственные записи на своё имущество, составлять завещания и вообще делать перед смертью какие-либо распоряжения остающимся после них имением. Воспрещается еретикам совращать своим учением тех, кто исповедует христианскую веру»[605].

Но в эти годы политические успехи затемнились вероисповедальными спорами, возникшими после поставления на патриарший престол в Константинополе антиохийского монаха Нестория (428–431). Довольно ловкий в общении с двором, Несторий сумел завоевать доверие императора и царицы, в то же время напрочь испортив отношения со св. Пульхерией. Вскоре его новшества, связанные со специфическим почитанием Несторием Пресвятой Богородицы, вылились в страшный церковный раскол и потребовали созыва Вселенского Собора в Эфесе, который состоялся в 431 г. В связи с особым значением этого события для последующей церковной жизни и политики Империи на ближайшие столетия, мы посвятим ему отдельную главу. Сейчас лишь отметим, что отношение к патриарху и оценка его деятельности стали, пожалуй, первым камнем преткновения между царствующими особами.

После замужества дочери царь отдал долг памяти св. Иоанна Златоуста, в печальной судьбе которого косвенно были виновны и его родители. В 438 г., спустя тридцать лет после смерти, честные останки св. Иоанна Златоуста были перенесены в Константинополь и погребены в храме Святых Апостолов. Это был невероятный прецедент: в данной церкви ранее погребали лишь царей, теперь же такой чести удостоился епископ. Есть все основания предположить, что причиной такого невероятного события явились не только святость жизни этого замечательного подвижника Православия и его невероятная популярность среди жителей столицы. Очевидно, здесь присутствовало также желание императора косвенно подчеркнуть особый статус Константинопольского патриарха, авторитет которого несколько упал после Вселенского Собора в Эфесе. И сделано это было в пику стремлениям Александрийских епископов, один из которых немало сделал для ниспровержения Златоуста, чтобы приобрести высшие административно-церковные полномочия на Востоке. После обретения святых мощей царь вместе со всем народом молился у раки св. Иоанна Златоуста о прощении своей матери, у которой не хватило сил и решимости отстоять Святителя от врагов.

Трудности и проблемы в церковной и политической жизни обрамлялись некоторыми новыми разочарованиями, которые ждали императора уже в семейных отношениях. Конечно, св. Феодосий, как любой император и почти любой мужчина, жаждал наследника, но Бог не даровал его. Царь даже направил послание в Египет, в пустыню Скета, чтобы выспросить у святых отшельников, почему он до сих пор не имеет наследника своего царствования. Ответ удручил его: «Бог не дал тебе мужского потомства, чтобы оно не стало дурным». Привыкнув полагаться во всём на Божью волю, император и императрица с тех пор отказались от супружеских отношений и жили в приличествующем целомудрии[606].

Но это был не единственный неприятный эпизод из семейной жизни: рано или поздно должен был встать вопрос о том, кто является полноправным правителем Восточной империи. Надо сказать, что св. Евдокия тоже была деятельной женщиной, как и св. Пульхерия, и наличие двух центров власти в столице мало удовлетворяло её, тем более, что по активности муж заметно уступал сестре, а св. Пульхерия вовсе не собиралась уступать своих позиций по управлению государством.

Впрочем, несмотря на все старания придворных партий посильнее столкнуть двух август, св. Евдокия продемонстрировала блестящие нравственные качества своей души. Она осталась не замешанной ни в одну политическую или придворную интригу и ни разу не позволила себе резких мер и высказываний в адрес св. Пульхерии. Весь свободный досуг она посвятила Богу и созданию замечательных литературных произведений, переложив в стихи героического размера избранные места из Восьмикнижия Моисея. В том же духе она переложила пророческие книги Захария и Даниила, а в стихах гомерического размера изобразила некоторые эпизоды из жизни Иисуса Христа. Особенно ей удалась поэма о св. Киприане Антиохийском, в которой изображалась борьба христианства с язычеством[607]. Со временем при ней образовалась группа интеллектуалов, среди которых выделялись Павлин и Кир. Видимо, это обстоятельство несколько взволновало св. Пульхерию, посчитавшую вновь образованную придворную партию вполне способной оттеснить её. Конечно, она не стремилась к власти и не собиралась воевать за неё — напомним, что помыслы старшей сестры св. Феодосия были обращены к Богу, и обет девства был дан ею далеко не случайно. Но в её сознании утвердилась мысль о её долге перед Империей, как Богопоставленной августе, и св. Пульхерия всерьёз опасалась, зная слабости своего брата, что перемена фаворитов у трона, устранение от участия в управлении неизбежно негативно скажутся на делах государства.

Первое время царица отдалась воспитанию дочери, но после её замужества и отъезда в Равенну жизнь св. Евдокии утратила привычный смысл и ритм. Беспокоясь о Евдоксии, она упросила мужа разрешить ей отправиться в Иерусалим, чтобы у Гроба Господня помолиться о благополучии молодой четы; и муж, конечно, удовлетворил её просьбу. Окружённая подобающей свитой, она отправилась в Антиохию, где произвела настоящий фурор своей образованностью, благочестием и обаянием. Восхищённые антиохийцы воздвигли в её честь на площади города бронзовую статую, а в сенате — золотую. В ответ св. Евдокия выделила значительные личные средства на укрепление стен города, строительство нового храма и сооружение общественных бань. После Антиохии св. Евдокия отправилась в Иерусалим, где и провела восемь месяцев, живо интересовалась бытом тамошнего монашества, занималась благотворительной деятельностью, строила монашеские общежития и лавры, часто общалась с подвижниками Православия. В 439 г. она вернулась из Иерусалима и привезла в Константинополь множество реликвий, в том числе мощи святых[608].

К несчастью, по приезде её отношения со св. Пульхерией резко ухудшились. Как обыкновенно бывает, истинных причин ссоры между членами святой семьи не знает никто; можно догадаться, что как любая жена, она хотела видеть мужа настоящим правителем государства, и ей казалось, что наличие св. Пульхерии у кормила власти рядом и даже впереди брата искусственно принижает его способности и таланты. Это настолько стандартный мотив поведения для любящей женщины, что трудно отказаться от мысли, что он не был чужд и св. Евдокии. По-видимому, ей казалось, что царь, ставший зрелым мужем, способен самостоятельно управлять государством и, более того, сможет избежать некоторых крайностей и ошибок, которые она находила в деятельности золовки. Зная отношение царя к Несторию, принимая в расчёт его горячее желание сохранить единство и мир в Церкви, можно сделать вывод о том, что некоторые церковные нестроения после Эфесского Собора 431 г. царица связывала с позицией св. Пульхерии, находя её излишне ригористичной.

Надо полагать, аналогичные мысли посещали и самого императора, которому внушали, будто высокое уважение, демонстрируемое окружающими его сестре, автоматически предполагает некоторое принижение его статуса. Очевидно, что, как всегда чуткое, придворное окружение умело читать мысли царя и давало им нужный ход. По крайне мере, евнух Хрисафий, состоящий при императоре и, как все фавориты, желающий приумножить своё влияние, деятельно соучаствовал в этой интриге, целью которой стало полное отстранение св. Пульхерии от власти.

Как полагают, в очередной раз его величество случай помог ему в этом. Как-то раз св. Пульхерия попросила брата подарить ей сад, очевидно, очень красивый, прилегающий к одному дворцу. Святой Феодосий ничего не имел против этого и, не глядя, подписал эдикт, поднесённый ему сестрой. В этом, конечно, нет ничего удивительного — кто стал бы вычитывать документ, поднесённый родным человеком, делившим с тобой все тяготы управления государством, и обратившимся с просьбой о помощи?

Каково же было его удивление, когда на заседании сената, на котором присутствовал и сам государь, св. Пульхерия вслух прочла этот документ, где, между прочим, значилось: «Весь дворец, дворы и сады императрицы дарованы мне императором. Императрица Евдокия становится моей рабыней». Конечно, император был в гневе и немедленно отстранил сестру от всех дел; более того, он приказал патриарху св. Флавиану (447–449) рукоположить её в диаконисы, чего всё же не случилось[609]. Гордая дочь императора Аркадия, узнавшая о замыслах брата, не стала воевать с самым близким для себя человеком. Она решительно заявила ему о том, что отказывается от соправительства, отослала ему своего препозита, распустила двор и в 443 г. вообще удалилась от дел, переехав в Едом, где с тех пор стала жить в своём дворце по монашескому уставу[610].

Ничего удивительного или неожиданного эта история не имеет и вполне правдоподобна. Насколько можно судить, инцидент произошёл вскоре после Третьего Вселенского Собора, где позиции брата и сестры резко разошлись. Святая Евдокия и св. Феодосий Младший были на стороне Нестория, напротив, св. Пульхерия была недовольна тем, как император оценил для себя существо вероисповедального спора и как он разбирался с противоборствующими сторонами. Кроме того, втайне она не желала примириться с тем небрежением, которое ранее публично выказывал ей Константинопольский патриарх Несторий. Видимо, св. Пульхерия в запальчивости решила напомнить брату некоторые его недостатки, в частности, известную небрежность при изучении отдельных документов. Конечно, для этого совсем не обязательно было выносить ошибку императора на публичное осмеяние — видимо, сестра действительно забыла, что перед ней не мальчик, которого она растила, а уже взрослый муж и император.

В известной степени такая опала была несправедлива по отношению к св. Пульхерии, но так получилось, что едва ли не одномоментно её соперница также оказалась отставленной от дел и от дворца. История эта выглядит следующим образом. В 440 г., в день Богоявления, император отправился из дворца в храм и по дороге встретил простого человека, поднёсшего ему в подарок яблоко необыкновенных размеров. Святой император по-царски вознаградил дарителя и отослал яблоко жене. Но, получив яблоко, св. Евдокия решила по-своему сделать приятное мужу и передарила его другу детства царя Павлину, который, пользуясь дружбой с царём, имел свободный доступ к обоим членам императорской семьи. В этот день сановник заболел и находился дома. На беду, она не уведомила верного придворного, откуда яблоко попало к ней самой. Получив подарок, Павлин, в свою очередь, решил отдать его, как редкостный плод, царю. Круг замкнулся, и св. Феодосий к величайшему удивлению получил от друга детства то самое яблоко, которое часом ранее отослал жене. Взволнованный царь решил узнать у царицы, где находится его подарок. Ничего не подозревающая св. Евдокия, чувствуя неладное, испугалась и солгала, что съела его. Святой Феодосий был, конечно, добрым человеком, но здесь ревность взяла над ним верх. Он посчитал, что жена изменила ему с Павлином.

Обычно утверждают, что последовавшие вскоре за этим опала, суд и казнь Павлина произошли вследствие данного инцидента. Однако нельзя скидывать со счетов и то свидетельство современников, согласно которому Павлин замыслил мятеж, ещё ранее роптал на императора и уготовил ему смерть. «Лживые историки, еретики, которые нетвёрдо держатся истины, рассказали и заявили, что Павлин был послан на смерть из-за императрицы Евдокии. Однако императрица Евдокия была благоразумной и целомудренной, незапятнанной и безупречной в своём поведении»[611].

В принципе, ничего невероятного в таком предположении нет: в те времена слабость власти смущала и соблазняла многие умы, вчера ещё клявшиеся в верности царям. И нет ничего удивительного в том, что Павлин, почувствовавший угрозу своей жизни или даже карьеры, мог попытаться организовать быстрый заговор, закончившийся его окончательной дискредитацией в глазах царя.

В пользу этой версии говорит простое умозаключение о том, что если бы император действительно подозревал свою жену в измене, то на эшафот взошёл бы не один Павлин, но и св. Евдокия, так как прелюбодеяние царской особы было государственным преступлением. Поскольку же данная история получила публичную огласку, св. Феодосий никогда не решился бы скрыть измену жены. Как минимум, царица была бы немедленно отставлена от дворца и отправлена в ссылку. Но, как мы знаем, этого не произошло, и отношения между супругами постепенно охлаждались.

В любом случае, это был едва ли не первый прецедент в царствовании св. Феодосия Младшего: он сам, по своей воле, осудил человека на смерть. Потеря была тем горше, что осужденный являлся другом детства, с которым царь в течение многих лет делил самые заветные личные тайны.

Ревность ли и недоверие, тяжесть потери близкого человека или что иное, но отношения между супругами распались почти окончательно. Можно предположить, что в глубине души император очень жалел Павлина и, в известной степени оправдывая себя, думал, что если бы супруга ему не солгала, ничего бы не случилось. А Евдокия искренне не могла понять своей вины в этой трагедии, снося все беды на ревность мужа и его нетерпимость к своим любимцам. Ей было искренне неприятно оправдываться (пусть даже и заочно) об их отношениях с Павлином, в которых на самом деле не было ничего неприличного. Ссора продолжалась, и отчуждение супругов друг от друга становилось всё заметнее.

В течение нескольких лет, примерно до 442 г., св. Евдокия ещё находилась во дворце, хотя полностью утратила какое-либо влияние на царя и дела государства. Наконец, она упросила царя разрешить ей уехать для постоянного жительства в Иерусалим, и царь дал согласие. Примечательно, что формально семья не распалась, и св. Евдокия продолжала сохранять статус царицы. Её сопровождала уже не столь пышная свита, как несколько лет назад: при особе царицы было всего два близких ей клирика — пресвитер Север и диакон Иоанн. Неизвестно, в силу каких причин царь прогневался на Севера и Иоанна (утверждают, что их оговорили в организации очередного заговора против царя), но в 444 г. он послал в Иерусалим комита доместиков Сатурнина, который и казнил священников. Но и царица не замедлила с ответом — Сатурнин был немедленно казнён в Иерусалиме по её приказу. Царь тут же наказал её, лишив содержания, которое ей полагалось как императрице, но св. Евдокия была довольно обеспеченной женщиной и, проживая в Иерусалиме в качестве уже частного человека, продолжала активно заниматься благотворительностью. Например, её усердию историки приписывают постройку в городе «матери церквей» великолепного храма св. Стефана[612].

Как ни странно, но после отставки царицы их отношения со св. Пульхерией улучшились. Обе женщины обменивались письмами и подарками, св. Евдокия послала бывшей августе образ Божьей Матери, писанный св. евангелистом Лукой, который св. Пульхерия поместила в соименном образу храме в Константинополе[613].

Крах семейной идиллии тяжело сказался на св. Феодосии Младшем; оставленный сестрой и женой, он всё более подпадал под влияние евнуха Хрисафия, по наущению которого дал разрешение на казнь военачальника Иоанна Вандала, командовавшего войсками во Фракии. Внешнее положение Восточной империи в это время было особенно опасным: угроза войны с персами, нашествие арабов и цаннов, попытка военных действий против вандалов, неудавшаяся вследствие нашествия гуннов Алариха, — всё это тяжким бременем давило на императора. Он стал более строгим и недоверчивым в общении с двором и фаворитами, подвергая опале даже старых товарищей. Одним из них стал евнух Антиох, поставленный воспитателем юного царевича ещё императором Аркадием. Не отдавая отчёта в переменах, свершившихся с царём, Антиох, ранее возведённый в сан патриция, позволил себе прежние вольности в общении со св. Феодосием Младшим, после чего был лишён всех титулов и званий, пострижен в духовное звание, а его состояние конфисковано. Сразу же после этого император издал закон, которым запретил впредь возводить евнухов в члены сената[614].

Вторым пал префект претория Кир, пользовавшийся ранее особым расположением императрицы св. Евдокии. В период с 439 по 442 г. он занимал пост префекта Константинополя и очень многое сделал для его украшения. Кир был обвинён в эллинизме (то есть язычестве), его имущество конфисковали, а самого сановника посвятили в духовное звание и назначили епископом города Коттиеи, где тот вскоре снискал уважение и любовь прихожан[615].

Это, кстати сказать, показательный момент: во-первых, наказание могло быть гораздо суровее, зная нравы той эпохи, и его мягкость следует отнести только к характеру царя. А, во-вторых, само обвинение было очевидно ложным — никогда и никто не стал бы хиротонисать человека в архиереи, будь он язычником. Не исключено, что под влиянием «доброжелателей», а также в силу субъективных мотивов, царь поверил обвинителям, но потом, соотнеся обстоятельства дела, просто велел положить Кира в епископы — почётную и уважаемую должность, чем, по сути, отозвал обвинение и дезавуировал свою подпись на приговоре. Нельзя забывать о том, что в то время епископы осуществляли не только архипастырские полномочия, но и многие государственные, нередко являясь настоящими царскими наместниками в провинциях.

В этот период времени (в 440 г.) внезапно, хотя и закономерно — данное событие рано или поздно должно было произойти — обострились отношения с гуннами, вернее, с их ханом Роилом. До сих пор варвары ежегодно получали дань от Восточной империи в размере 350 фунтов золота, но со временем отдельные группы гуннов начали переходить на службу к римскому императору, видимо, неудовлетворённые перераспределением дани, а может быть, просто в силу слабости варварских представлений о том, насколько они обязаны быть верными своему вождю. Озабоченный укреплением власти над своими соотечественниками, гуннский хан обратился с требованием к св. Феодосию выдать ему всех перебежчиков. Начались переговоры, однако их ход был прерван смертью самого Роила.

Его преемниками стали племянники Блед и впоследствии знаменитый Аттила, с которыми римляне заключили мирный договор на условиях выплаты прежней ежегодной дани и выдачи всех гуннов, ранее покинувших родовые стойбища. Мир был восстановлен, но в 441 г. гунны внезапно расторгли соглашение, напав на пограничные территории. Римляне попытались восстановить договор, но условия, предлагаемые двором св. Феодосия, не удовлетворили Аттилу. Он сделал набег на римские земли, захватил укрепления и овладел городом Рацией, главенствовавшим в Побережной Дакии.

Когда вандалы Гейнзериха напали на Северную Африку, Валентиниан срочно запросил помощи у св. Феодосия, и тот отрядил 1200 кораблей и огромную армию под командованием полководцев Ареобинда, Апсила, Индобинда и Германа. Но римская армия смогла только пресечь попытку вандалов овладеть Сицилией, не более того, а затем началось страшное вторжение гуннов Алариха в придунайские области. Святой Феодосий Младший срочно отозвал свои войска обратно и заключил мирный договор с Гейнзерихом. Не исключено, что вандалы и гунны действовали сообща, чем и была обусловлена высокая эффективность их действий[616]. Гунны к тому времени уже захватили Фракию, а их отдельные отряды тревожили и другие прилегающие области. Достоверно неизвестно, как далеко простерлось гуннское нашествие, но угроза его была чрезвычайно опасна. До наших дней сохранился указ императора от 12 сентября 443 г., в котором он предписывает пограничным дуксам довести состав вверенных им войск до нормального состояния и обеспечить выполнение условий службы солдат, включая федератов[617].

По счастью для римлян, Аттила, устранивший своего брата от власти и ставший единоличным вождём гуннов, удовлетворился обещаниями восточного двора и в 443 г. заключил мир со св. Феодосием. Очевидно, это было сделано отнюдь не из-за филантропических настроений воинственного варвара — он прекрасно отдавал себе отчёт в мощи восточной римской армии и не желал рисковать понапрасну. Надо сказать, что новый государь гуннов явно опередил своё время и уж, во всяком случае, превосходил соплеменников политическим талантом. Его двор стал центром международного общения с далёкими народами, ему служили и гунны, и готы, и римляне. Он принял от западного двора титул магистра армии и получал на себя отдельное содержание.

Однако это была не единственная война, в которой Константинополю пришлось участвовать в указанное смутное время. После смерти Персидского царя Бахрама, последовавшей в 438 или 439 гг., в Персии воцарился Йездигерд II, жаждавший реванша с римлянами. Как и следовало ожидать, он вскоре нашёл повод для новой войны, которая протекала в очень трудных для Восточной империи условиях. Римские территории подвергались постоянному грабежу со стороны арабов, гунны прорвались через кавказские хребты в восточные провинции, а исавры продолжали свои обычные разбои; а тут ещё и персы выступили к границам Империи. В 440 г. римское войско под командованием Анатолия и Аспара выступило навстречу персам, но решительных сражений не произошло. Вскоре, в связи с нашествием гуннов, римское войско было отозвано на Запад, и в 441 г. стороны заключили долгосрочный мирный договор; как можно догадаться, военный успех не сопутствовал ни персам, ни их противникам. Главным предметом мирного договора явился раздел Армении, где к этому времени пресеклась царствующая династия Арсакидов. К Восточной империи отошла западная часть армянской территории, северная область которой носила название Великой Армении, управлявшаяся римским комитом. Южная часть римской Армении была разделена на пять провинций, состоявших под главенством местных родовитых вождей, власть которых носила пожизненный характер и имела своим источником волю императора[618].

Мирные отношения с гуннами продержались лишь до 447 г., когда Аттила посчитал, будто условия мирного договора не в полной мере выполняются римлянами. Он опять наводнил своими войсками Фракию, а имперская армия под руководством Арнегискла потерпела от гуннов сокрушительное поражение в битве при реке Ута. Среди всеобщей сумятицы только граждане города Асимунт прославили своё имя: будучи осаждёнными гуннами, они вначале успешно отразили все их атаки, а затем, когда варвары сняли осаду, последовали за ними и отбили в коротких стычках множество пленных и добычу.

Всё же это был пусть и героический, но штрих, не изменивший общей картины боевых действий. В скором времени гунны дошли до города Анфира близ Босфора, который располагался всего в 22 км от Константинополя. Другая часть гуннов устремилась в Македонию и Фессалию, и вскоре они овладели Фермопилами[619]. В эту трудную минуту на помощь столице неожиданно пришли исавры, которые во главе с Зеноном предложили свои услуги Империи. Состоявшаяся через некоторое время битва при Фракийском Херсонесе, хотя и закончилась поражением римлян, но сыграла свою роль: обессиленные гунны согласились заключить мир с Восточной империей. От имени римлян переговоры вёл магистр армии Антоний, которому с большим трудом удалось убедить Аттилу согласиться на мир при условии выплаты дани в размере 2100 фунтов золота ежегодно и выдаче гуннов-перебежчиков. В 447 г. договор, наконец, был заключён[620]. Пусть и не без трудностей, но восточный двор смог в состоянии нескольких критических лет сохранить мирные отношения с Аттилой, сдерживая его наступательные порывы, пока мысли вождя гуннов не обратились на Запад.

Видя, насколько непрочно состояние Империи, ясно отдавая себе отчёт в том, что её западные провинции вот-вот попадут под власть варваров, св. Феодосий Младший щедро оплачивал мир с Аттилой. Он совершенно правильно полагал, что война гораздо разорительнее любой (или почти любой) дани, поэтому исполнял практически любой каприз гунна, который быстро понял свою выгоду и использовал выпавшее ему счастье максимально эффективно. Однако это не было признаком слабости — так же и по тем же мотивам римляне оплачивали мир с персами, исаврами и сарацинами, постепенно набирая новое войско и приготавливаясь к грядущим войнам[621].

И хотя некоторые современники ошибочно полагали, будто такие способы сохранения мира претят древней чести римлян, история подтвердила правильность стратегии св. Феодосия Младшего, сумевшего интуитивно-верно выбрать именно тот характер отношений с варварами, который являлся наиболее эффективным и оптимальным. При «воинственном» сценарии развития событий римская армия наверняка была бы уничтожена гуннами, а после этого персы и вандалы могли бы беспрепятственно проникнуть далеко вглубь имперских территорий. К тому же указанная сумма в 2100 фунтов золота хотя и выглядит фантастичной (по подсчётам, она равна 25 млн долларов США в современном исчислении), но деньги использовалось этими же гуннами, чтобы приобрести предметы роскоши в Римской империи. Иными словами, деньги все равно возвращались, стимулируя византийскую промышленность и оживляя торговлю[622].

С 447 г. связано другое, не менее яркое событие, но относящееся к церковной сфере. Константинополь и раньше страдал от землетрясений, но в этом году оно было наиболее разрушительным. Когда ночью начались мощные толчки, горожане в панике убежали на безопасное расстояние, а вернувшись, обнаружили мальчика, который, поднятый силой ветра в воздух, услыхал славословия Ангелов Богу: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!». Чуть позднее он безболезненно опустился на землю, оберегаемый Ангелами. Благочестивый император немедленно отдал приказ распространить это песнопение («Трисвятое») по всему царству, после чего оно попало в состав богослужения[623].

К этому времени мир, хотя и непрочный, вернулся в святую семью. После разрыва с женой св. Феодосий через некоторое время вернул во дворец свою сестру. А вскоре, под влиянием евнуха Хрисафия, всерьёз опасавшегося, что св. Пульхерия быстро восстановит своё положение при дворе и оттеснит его от императора, царь, простив, вернул во дворец и свою жену, которую хитрый евнух решил использовать в качестве противовеса старшей августе (правда, по другой версии, супруга всё же оставалась в Иерусалиме; возможно, что лишь их отношения с императором стали теплее). Но, очевидно, обе они уже не имели возможности влиять на св. Феодосия Младшего так же, как раньше. К тому же, благодаря проискам вездесущего Хрисафия, отношения между невесткой и золовкой вновь стали натянутыми, чему очень поспешествовали события конца 448 г., когда в Церкви разразился новый раскол, связанный с появлением учения монофизитов[624].

Рассказывают, что под конец жизни, ещё относительно молодой, но уже изрядно обессиленный государственными заботами, находясь под сильнейшим влиянием евнуха Хрисафия, св. Феодосий Младший обнаружил в себе подозрительность и большую, чем ранее, жесткость при наказании виновных. Впрочем, не исключено, что заговоры и измены, кажущиеся нам сегодня фикцией, на самом деле существовали — св. Феодосий не имел наследника и тем самым дал повод заинтересованным лицам задуматься о грядущих перспективах. Например, был обвинён в измене и казнён родственник царя Руфин, префект Константинополя. Двух других потенциальных заговорщиков — Бандона и Даниила император велел удалить от себя, хотя и не предал казни. Он также сомневался в преданности исавра Зенона, который помог ему против Аттилы со своими соплеменниками, и задумывал план отправить засидевшихся в столице исавров обратно на родину.

Но едва ли указанные события можно отнести к примерам существенного изменения характера императора. При всех его многотрудных подвигах на благо отечества, внешнее положение в Империи оставалось ещё очень тревожным. А изнутри государство разрушали церковные споры, ставшие особенно активными после «Разбойного собора» 449 г. Мало того, что целые патриархии прекратили между собой евхаристическое общение, но и Запад, едва ли не единственной связью с которым являлся Римский понтифик, гневно протестовал против решений «Разбойного собора». Империя вновь была на грани жесточайшего кризиса. Апостолика поддержал и двор императора Валентиниана III, упрашивая св. Феодосия II отвергнуть решения Собора 449 г. Пусть Валентиниан и Галла Плацидия, будучи во всём зависимыми от Константинополя, не имели возможности политически противостоять св. Феодосию Младшему, но в любом случае противоречия могли привести к тяжёлым последствиям для всей Империи в целом.

В это время неожиданно св. Феодосия настигла смерть. Говорят, что, проявив в зрелые годы увлечение физическими упражнениями, он однажды верхом на коне ехал вдоль берегов реки Лика, но упал с лошади и повредил себе позвоночник. Как свидетельствуют древние хроники, обеспокоенный вопросом преемственности власти, св. Феодосий Младший нашёл в себе силы собрать в предсмертный час придворных и св. Пульхерию и объявить им о выборе своего преемника, вымоленном у образа св. Иоанна Богослова ещё во время поездки императора в Эфес. Им стал воинский командир, сенатор св. Маркиан, которого он просил сестру взять себе в мужья[625]. На следующий день, 28 июля 450 г., св. Феодосий Младший скончался[626].

Обычно повелось описывать этого императора стандартными формулировками, где не последнее место занимают упрёки в слабоволии монарха, его небрежности по отношению к государственным делам, и т.п. Но послушаем, что о нём писал такой замечательный византинист, как Ю.А. Кулаковский (1855–1919): «Глубоко и искренне благочестивый, неукоснительно твёрдый в своей вере, мягкий и кроткий по характеру, Феодосий был преисполнен сознания высоты своего служения и своего сана и неукоснительно нёс свой жребий как долг перед Богом и своим народом… Несмотря на свой мягкий и слабый характер и не отличаясь бойкостью ума, Феодосий был всегда прекрасно окружён и имел вокруг себя верных, честных и талантливых слуг. Его правительство ясно осознавало свои задачи и обязанности и было способно вести государство к силе, чести и славе. Эта сила поддерживалась религиозным настроением государя, и оно прежде всего обуславливало твёрдый тон государственной политики за это время. Государство окрепло в царствование Феодосия, и тот мир, в котором пребывали его восточные области, шёл на пользу финансовой силы государства и его культурного развития. В то время, как на Западе варварский элемент и всемогущество военных людей подрывали самые основы государственной власти, Восток Империи остался свободен от этих бедствий. Варвары верно служили императорскому престолу и проливали свою кровь во славу римской идеи единого мира под скипетром одного Богом поставленного государя. Феодосий сердцем чувствовал свой долг государя и скрепил своим жизненным подвигом Империю, которая сознавала себя единой христианской державой. Этот простой и кроткий образ царя, неизменно твёрдого в своей сердечной вере, имеет право на высокое место в ряду византийских государей и является по-своему великим»[627].

Супруга святого императора пережила его почти на 9 лет. После его смерти она не вернулась в столицу и проживала до конца дней в столь любимом ею Иерусалиме, что было связано с резким расхождением её оценки последних церковных соборов с мнением св. Пульхерии и св. Маркиана. После Халкидонского Вселенского Собора (451 г.) св. Евдокия поддерживала монофизитов и отказалась вступать в общение с Иерусалимским патриархом Ювеналием. Римский папа св. Лев Великий (440–461), Валентиниан III, внучка, брат Валерий и муж внучки Олибий многократно упрашивали её изменить позицию, и лишь смерть и плен близких (смерть зятя, плен дочери и внучек) сломили её упорство. Она обратилась за советом к знаменитому святому подвижнику Симеону Столпнику, который, в свою очередь, направил её к пустынножителю и отшельнику св. Евфимию; тот и посоветовал императрице восстановить церковное общение с Ювеналием. Она покорилась, и многие иерусалимцы последовали её примеру. Чтобы увековечить память того дня, когда мир возвратился в её душу, она велела построить неподалеку от лавры св. Евфимия церковь св. Петра. Императрица часто ходила туда помолиться и, поражённая царившим там спокойствием и монашескими подвигами, восклицала: «Как хороши твои дома, о Иаков! И твои шатры, о Израиль!». Среди этих благочестивых занятий царица достигла возраста 67 лет и, чувствуя упадок сил, захотела завещать св. Евфимию крупную сумму денег. Старец, однако, отказался, предупредил св. Евдокию о близкой смерти и попросил её помянуть его, когда она предстанет перед Господом. Последние дни святой царицы были посвящены широчайшей благотворительной деятельности — количество денег, пожертвованных ею церквам, монастырям, больницам, старым, нищим и убогим, превосходит всякое воображение[628].

Построенный ею храм св. Стефана был освящён незадолго до её смерти, которая последовала 20 октября 460 г., и в этом же храме она была похоронена. Перед смертью царица дала клятву, что никакой измены с её стороны с Павлином не было[629]. И нет ничего удивительного в том, что «новая Елена», как её называли монахи и иерусалимцы, была по достоинству вознаграждена Церковью за свои подвиги во славу Христа и причислена к лику святых.

Когда Валентиниану III был присвоен титул августа, ему едва исполнилось 6 лет. Естественно, опекуном царя стала его мать Плацидия, сама имевшая некоторые права на трон и в силу характера испытывавшая ревность к славе св. Пульхерии и св. Евдокии. Видимо, жизненные перипетии сделали своё дело, источив из души Плацидии немало добрых черт; можно предположить также, что сын от нелюбимого Констанция занимал мало места в сердце матери. Так или иначе, но Плацидия редко интересовалась его судьбой, когда царь был ещё мальчиком, и, как следствие, Валентиниан III не развил в себе государственных талантов, занимаясь в основном астрологией и тайными науками. К тому же он снискал дурную славу ловеласа и любителя роскоши, не думая о том, какое впечатление на общество производят его похождения, особенно с чужими жёнами[630].

Почти 25 лет Плацидия правила от имени своего сына, не прилагая серьёзных усилия для того, чтобы вырастить из него государственного мужа или, в крайнем случае, самостоятельного человека. Безусловно, сама Плацидия обладала и силой воли, и жизненным опытом (порой чрезвычайно горьким), но она не могла водить армии и обеспечивать безопасность государства. К тому же римское общество, воспитанное на уже сформировавшейся к тому времени политической традиции, если и не исключало совершенно женщину-императора, то, по крайней мере, едва ли благосклонно отнеслось бы к такому факту.

По счастью, Империя ещё была способна рождать истинных полководцев, словно в последний раз сошедших со страниц древней истории Рима, — речь идёт об Аэции и Бонифации. Бонифаций не случайно снискал славу отчаянного воина и способнейшего полководца, записав на свой счёт освобождение от варваров Африки и защиту Марселя. Римляне уважали Бонифация за незапятнанную честность, а солдаты, среди которых было множество готов и других германцев, — за исключительную справедливость, которую он вершил вне зависимости от внешних обстоятельств. Его глубоко почитал как христианина блаженный Августин, другом которого он был, и остались сведения о том, что одно время Бонифаций даже думал о монашеском постриге. К чести римского полководца, даже в труднейшие для Плацидии дни восстания узурпатора Иоанна, он не оставил царицу и в доказательство своей верности привёл африканский корпус для нейтрализации изменника, а также помогал ей деньгами[631].

Напротив, Аэций изначально поддержал узурпатора и даже пришёл к нему в 423 г. на помощь во главе корпуса конных гуннов в количестве 60 тыс. воинов, которых ему предоставил гуннский хан Роил. Но когда его армия подошла от берегов Дуная к Италии, участь Иоанна уже была решена. Трезво оценив создавшееся положение, Аэций, в детстве долго живший в качестве заложника у варваров (готов, а затем гуннов) и усвоивший некоторые не самые лучшие черты их души, цинично предложил свои услуги императрице, думая, конечно, о своей выгоде. Впрочем, опасаясь мести Плацидии, он вначале скрылся у того же хана Роила, но при посредстве гунна восстановил своё положение при царском дворе. Сила гуннов была так велика, что не нашлось охотников отказать их хану в этой просьбе, а возможности Аэция поддерживать мирные отношения с варварами сыграли свою решающую роль в помиловании изменника.

С Бонифацием их связывала искренняя вражда и ревность друг о друге, и Аэций закрутил сложнейшую комбинацию дворцовой интриги: в Плацидии он заронил зерно сомнений в верности полководца, а самого соперника настроил против императрицы, сумев доказать, что её приказы Бонифацию вернуться из армии ко двору несут ему верную смерть. Дело закончилось тем, что единственным спасением Бонифаций стал считать вандалов, с королём которых Гундерихом он в 427 г. заключил тайный союз. Тем самым Бонифаций фактически отдал ему на разграбление вверенную ему Африку[632]. Быстрая смерть короля, на смену которому пришёл честолюбивый и воинственный Гейнзерих, лишь способствовала скорейшей реализации плана Бонифация по передаче Африки вандалам.

Последующая часть этой запутанной истории просто поражает воображение своим нестандартным исходом. Узнав о союзе Бонифация и вандалов, его верные друзья, недоумевающие по поводу мотивов поступков римского воина, выпросили разрешение у Плацидии провести с ним переговоры. При встрече быстро выяснился подлог Аэция и его интрига, но время было уже упущено. Плацидия и Бонифаций могли сколь угодно долго оплакивать своё положение, и старый солдат с чистым сердцем вверил себя приговору императорского суда, ожидая любое наказание вплоть до смертной казни, но вандалов всё равно уже было не остановить. Впрочем, Плацидия простила своего полководца и поручила ему вернуть утраченные территории. Но напрасно Бонифаций с последними отрядами старых боевых товарищей в 430 г. пытался преградить им путь: небольшие римские гарнизоны были сметены ураганом вандалов, и все семь африканских провинций попали под власть варваров.

Терзаемый невыразимой скорбью, Бонифаций в этом же году удалился в Иппон Царский (некогда это была резиденция нуминдийских королей, из-за чего город и получил такое название), где более 14 месяцев успешно отражал попытки вандалов взять город. Опустошив всё вокруг, вандалы, сами уже испытывавшие недостаток в пище, решили отступить. Осада интересна ещё и тем, что в этом городе скончался его епископ, знаменитый Отец Церкви блаженный Августин, постоянным собеседником которого в течение последних 3-х месяцев жизни был Бонифаций. Удача вселила в полководца оптимизм, и он убедил Плацидию дать ему второй шанс отвоевать Африку. Вместе с августой он добился подкреплений от св. Феодосия Младшего, который прислал целую армию во главе с военачальником Аспаром, готом по рождению. Но и второе сражение, данное в 431 г., было для него крайне неудачным — союзническая армия была разбита, а сам Бонифаций вернулся в Равенну, где получил статус патриция и должность главного начальника римской армии.

Узнав о том, что произошло, Аэций, до сих пор находившийся со своей армией в Галлии, неподалеку от верных своих друзей-гуннов, решил вернуть упущенные возможности. В 432 г. он дал бой римской армии под руководством Бонифация и даже сразил его в личном поединке, но само его войско потерпело сокрушительное поражение. Аэций был объявлен врагом Рима, который в одночасье лишился сразу двух лучших полководцев, ещё способных хоть в какой-то степени гарантировать безопасность границ[633]. Без Бонифация и Аэция окончательное завоевание Африки было всего лишь делом времени — действительно, не прошло и 8 лет, как вандалы завершили свой поход и образовали Вандальское королевство.

Опасаясь за свою жизнь, — и вполне обоснованно, добавим мы, — Аэций спрятался у своих друзей гуннов, которых упросил выделить ему войска для демонстрации своей незаменимости и силы перед императором. Ловкий, красивый, богатый, легко переносивший зной и холод, мужественный и бесстрастный, он хотел одновременно напоминать собой старых римских героев, св. Константина Великого и св. Феодосия Великого, которому удалось держать варваров в личной власти. Видимо, в конечном счёте, Аэций переоценил свои возможности. Но в ту минуту Валентиниан III и Плацидия ничего не могли противопоставить мятежному полководцу, которого, разумеется, простили, наградили титулом патриция и трижды удостаивали консульского звания.

Более того, в 433 г. его назначили военачальником всех западных римских войск, и почти 20 лет Аэций обеспечивал безопасность Западной империи, пока Валентиниан Младший наслаждался покоем и удовлетворял свои не всегда целомудренные желания. В принципе, Аэций мог сам стать императором Рима. И если не делал этого, то вовсе не из страха, а из благоразумия. Восток едва ли простил бы ему такие выходки, а воевать сразу со всеми у Аэция не хватало сил[634]. В конце концов, как мы увидим ниже, через некоторое время римский полководец предпримет шаги для овладения царской порфирой, но не для себя, а для своего сына Карпилиона.

Объективно говоря, Аэций пришёлся очень кстати. В короткое время он заключил мирный договор с Гейнзерихом и тем обезопасил Италию от вандальского вторжения. Затем он победил свевов и франков, сделав их союзниками Западной империи, а потом пришёл на помощь уже независимой Британии, которой едва не овладели германцы. Наконец, Аэций восстановил императорскую власть в Галлии и Испании и с чувством выполненного долга мог считать себя полноправным, хотя и тайным, правителем Рима[635].

Осенью 437 г. Валентиниан III прибыл в Константинополь, чтобы сочетаться браком с юной Евдоксией, с которой ранее был обручён. И 29 октября этого же года их бракосочетание было торжественно и пышно отмечено[636]. Но юные супруги ещё не знали, что их счастье уже давно находится под угрозой.

В скором времени произошло одно из тех внешне рядовых событий, которые тем не менее изменяют ход истории. Как указывалось выше, у императрицы Плацидии имелась дочь Гонория, которая, надо откровенно сказать, не обладала достоинствами представителей династии Феодосия. Живя в Равенне, она имела несчастье сойтись с неким римским командиром по имени Евгений. Когда любовная связь открылась, Евгения, конечно, казнили, а 17-летнюю Гонорию отослали в Константинополь под надзор св. Пульхерии. Томясь в тоске, в обстановке, близкой к монашеской, отверженная царевна придумала свой план освобождения из плена и восстановления статуса. В 447 г. тайком, через верного человека, она отправила свое кольцо Аттиле с предложением взять её в жены. Мудрому гунну не составило большого труда просчитать те выгоды, которые он получал от женитьбы на родственнице св. Феодосия, и он тотчас направил к императору Валентиниану Младшему послов с требованием выдать Гонорию замуж за него. От греха подальше царь немедленно отправил Гонорию обратно в Равенну, где её выдали замуж за престарелого сенатора Геркулана. Затем она была препровождена в особую тюрьму, где ей пришлось прожить до самой смерти.

Аттила был взбешен и потребовал от Валентиниана III вернуть свою «невесту». Заодно он заявил претензии выделить ему в виде приданого владения св. Феодосия: к этому времени восточный император уже перешёл в лучший мир. Гунну ответили, что интересующая его женщина замужем, выдаче не подлежит, и, кроме того, женщины царского рода у римлян не наследуют Империю[637]. Но, как можно с уверенностью утверждать, сама легкомысленная Гонория мало интересовала Аттилу: на самом деле гунн пытался за счёт наглости и демонстрации силы на «авось» приобрести то, что обычно получал путём войны. Поскольку же этот ход не удался, он, на всякий случай, объявил себя обманутым и, сконцентрировав своё внимание исключительно на Западной империи, начал готовиться к войне[638].

В этом же году возникло ещё одно событие, ускорившее начало военных действий. У рипуарских франков, граничащих с римлянами, умер король, и между сыновьями покойного возникли разногласия из-за наследства. Старший брат обратился за помощью к Аттиле, а младший — в Рим, к Аэцию, который при всей близости к гуннам не забывал о том, что он римлянин[639]. Недолго думая, Аэций объявил франка своим приемным сыном и отправил его обратно на родину с богатыми подарками и с заверениями о вечной дружбе[640].

Аттила воспринял это как личное оскорбление, но западные римляне просто искали новых союзников, прекрасно понимая, что договор с гуннами чрезвычайно недолговечен. Теперь вождь гуннов решил воевать одновременно с Римом и франками, верно отметив, что младший сын бывшего короля не имеет сторонников среди своих соплеменников. Таким образом, Аттила одновременно мог сразить двух врагов и получить двойную выгоду[641].

В 451 г. Аттила, собравший вокруг себя помимо гуннов множество иных народов (франков, остготов, часть бургундов, скиров, тюрингов, ругов, гепидов и др.) двинулся из Паннонии на Запад. Получив сообщение о вторжении, Валентиан Младший и Аэций попытались организовать оборону в Галлии, куда устремились захватчики, и для этого заключить договор с готами Теодориха. Задача была успешно разрешена, хотя переговоры от лица Рима вёл Авит. В результате образовался союз, представленный удивительной комбинацией лиц: Теодорих, всю свою жизнь враждовавший с Аэцием, стоял теперь рядом с ним плечом к плечу, а Аттила, испокон века друживший с римским полководцем, теперь являлся его противником. К сожалению, время римлянами было несколько упущено, и гунны широким фронтом растеклись по равнинам Бельгии. Испытывая недостаток в воинах, Аэций принялся вербовать в свои ряды отдельные колена саксов и аланов.

Переправившись через Рейн, Аттила захватил множество городов и, после того как 7 апреля пал Мец, направился к Орлеану, который ему обещал сдать вождь аланов Сангибан — аланы всегда были сомнительными союзниками, неизменно торгуя своей верностью со всеми желающими. Но Аэций и Теодорих вовремя узнали о планах гуннов и поспешили на помощь осаждённому городу. Они едва не опоздали — гунны уже почти ворвались в Орлеан, когда подошли римские и союзнические войска. Задумав обходной маневр, Аттила отошёл от Орлеана на Каталаунские поля, где 20 июня 451 г. состоялась гигантская «битва народов».

Сражение началось около 9 часов утра, и вначале гунны потеснили центр римского войска, где расположились ненадёжные аланы во главе с Сангибаном. Но готы Теодориха и войска Аэция смели расположенных против них гепидов и гуннов и опрокинули врага. Битва была жесточайшая: погиб сам Теодорих, тела которого так и не нашли, множество вождей и 165 тыс. воинов с обеих сторон.

На следующий день случился интересный эпизод, имеющий серьёзные исторические последствия. Готы Теодориха, жаждавшие отомстить гуннам за смерть своего вождя, решили продолжить бой и штурмом овладеть лагерем Аттилы. Но Аэций, всерьёз опасавшийся, что после истребления гуннской армии готская угроза вновь примет угрожающий характер, посоветовал сыну покойного вождя готов Торисмунду отложить бой и срочно вернуться в Тулузу, чтобы не дать братьям захватить трон, пользуясь его отсутствием. Аналогичное предложение он сделал и молодому вождю франков Меровею — основателю Меровингской династии, своему приёмному сыну, отметив, что его брат, находящийся у гуннов, может легко обеспечить себе получение королевского достоинства, пока Меровей сражается здесь. Как и следовало ожидать, вожди варваров поверили и оставили поле битвы, фактически подарив столь любимым Аэцием гуннам жизнь[642].

Нет спору — на Каталаунских полях Аэций продемонстрировал свои лучшие качества полководца и отсрочил падение «вечного города». Но именно благодаря ему эта угроза очень скоро возобновится, и бороться с ней будет уже невозможно.

27 ноября 451 г. в Риме скончалась императрица Плацидия, тело которой перевезли в Равенну, в резиденцию царственного сына, где её погребли на троне из кипарисового дерева[643]. Валентиниан остался в одиночестве, полностью подчинённый воле Аэция.

Кое-как выбравшись из Галлии к дунайской границе, Аттила оказался перед необходимостью выбора противника: император св. Маркиан, пришедший на смену св. Феодосию, был настроен очень воинственно и решительно отказался выплачивать гуннам дань. В ответ в сентябре 451 г. гунны направили небольшой конный отряд в восточную Иллирию для устрашающего набега. Но в силу невыясненных обстоятельств, дальше этого дело не пошло. В 452 г. Аттила опять отказался от немедленной войны на Востоке и стал готовиться к походу на Италию. Справедливо полагают, что, несмотря на тяжёлое поражение, Аттила сохранил большие силы и, главное, своих непобедимых гуннов, легко ушедших от преследований тяжёлой римской кавалерии в ходе «битвы народов»[644].

В том же году Гуннский вождь пересёк Юлийские Альпы, не встретив нигде ни одного римского гарнизона, — Аэций был настолько уверен в правильности своей стратегии в прошлой кампании, что легкомысленно не допускал возможности новой войны с гуннами. Когда открылось, что варвары перешли Альпы, спустились на равнину и заняли город Аквилею, он не нашёл ничего лучшего, как срочно готовить отъезд императорского двора и Валентиниана III из Италии[645]. Сам полководец метался по Галлии, тщетно пытаясь набрать войско. А Валентиниан Младший остался в Риме, даже не пытаясь, по примеру императора св. Гонория, укрепиться в Равенне и создать опорные пункты обороны.

Тем временем гунны неслись по направлению к Риму, и города один за другим открывали им ворота, страшась штурма, в надежде получить шанс на спасение. В этих трудных обстоятельствах сенат Рима решил отправить к Аттиле посольство, в состав которого были включены бывший консул Геннадий Авиен, глава сената Тригеций и Римский папа св. Лев I Великий (440–461). Главным образом, под влиянием папы св. Льва, рядом с фигурой которого во время переговоров вождь варваров видел образ старца в священническом одеянии, Аттила заключил мирный договор с Римом и даровал ему спасение от разграбления. 6 июля 452 г. он объявил послам размер дани, подлежащей ежегодной выплате гуннам, и отбыл к местам обычных стоянок, где в 453 г. внезапно скончался, деля ночью брачное ложе с юной германкой Ильдикой[646]. На время Западная Римская империя была опять спасена.

Но скоро произошли события, ускорившие её падение. Аэций вполне определённо имел право считать себя спасителем отечества и после ухода Аттилы от Рима напомнил императору Валентиниану III те обещания, которые тот давал ранее в минуту страшной опасности. А суть их заключалась в том, что римский царь обещал выдать одну из своих дочерей — Евдокию или Плацидию за сыновей Аэция — Карпилиона или Гауденция. Несложно предположить, что вследствие женитьбы Аэций получал шансы положить начало новой царской династии на Западе, против чего, как это обыкновенно случается, очень возражали некоторые придворные круги и, в частности, евнух Гераклий — особа, очень близко стоявшая к императору. Он вовремя напомнил Валентиниану III измены римского полководца и посоветовал не спешить с выполнением клятвенных обещаний. В 454 г. Аэций прибыл во дворец царя и довольно настойчиво потребовал от Валентиниана исполнения ранее данного слова; в ответ император выхватил меч и пронзил им собеседника. Слуги быстро добили ножами упавшего полководца, пока изнеженный Валентиниан лежал в обмороке. Когда пришедший в сознание василевс спросил стоящего рядом римского патриция, хорошо ли он поступил, убив Аэция, тот произнёс в ответ фразу, ставшую исторически знаменитой. Патриций ответил, что не знает, насколько хорошо или плохо поступил император, но уверен, что только что он левой рукой отрубил свою правую руку[647].

Примечательно и показательно, насколько Валентиниан Младший не отдавал отчёта в собственных поступках. После убийства Аэция он оставил многих его верных товарищей на своей службе и даже приблизил к себе, не допуская и мысли о возможной жажде мести с их стороны; вскоре он об этом горько пожалеет.

Сам царь ненадолго пережил свою жертву. Будучи записным донжуаном, он принялся ухаживать за женой некоего богатого римлянина Максима. Прямые знаки внимания не принесли успеха, и тогда угодливые евнухи быстро придумали новый план, потрясающий своим цинизмом. Играя как-то раз с царём на деньги в одну из азартных игр, по-видимому в шахматы, Максим проиграл довольно значительную сумму и оставил Валентиниану в качестве залога своё кольцо. Один из евнухов императора быстро доставил кольцо жене Максима, сказав, что её по неотложному делу требует императрица. Ничего не подозревающая женщина отправилась во дворец, где её провели в покои Валентиниана, со всеми вытекающими последствиями. Вернувшийся домой Максим застал свою изнасилованную жену плачущей и оскорблённой — она была уверена, что муж проиграл её честь[648]. Потрясённый Максим придумал план мести, и 16 марта 455 г. при осмотре войск, выполнявших военные упражнения, он и два гота, Оптила и Траустила, пронзили тело императора мечами. Никто из присутствовавших рядом сановников даже не попытался помочь Валентиниану III.

С его смертью пресеклась династия св. Феодосия Великого в Западной империи, а новым царём Рима был избран убийца Валентиана Максим, до этого дважды избиравшийся консулом, четырежды служивший префектом «вечного города», удостоенный чести быть прославленным поставлением ему памятника при жизни. В виде мести Максим совершил крайне безобразный поступок, принудив вдову Валентиниана III Евдоксию, дочь св. Феодосия Младшего, к сожительству с собой. Отчаявшаяся женщина, для которой отмщение Максиму отныне стало целью жизни, тайно призвала вандалов Гейнзериха из Африки овладеть Римом[649].

Едва на горизонте показался флот варваров, как римляне пришли в страшное смятение и 12 июня 455 г. камнями убили Максима, царствовавшего всего 77 дней, а тело его бросили в Тибр. Власть в Риме отсутствовала; папа св. Лев в очередной раз попытался спасти город, выйдя навстречу вандалам, но на этот раз из миссии ничего не получилось. Никем не охраняемый город пал под натиском вандалов, грабивших его в течение 14 дней; разорение Рима было ужасающим. Покидая опустошённый город, Гейнзерих уводил с собой в Ливию тысячи пленных римлян, среди которых была сама императрица Евдоксия и обе её дочери. Одну из них взял в жёны сын Гейнзериха Гуннерих, а вторая, Плацидия, лишь через несколько лет смогла сбежать вместе с мужем Олибием (вскоре, благодаря связи с царствующей семьёй, на короткий срок ставшим императором Рима) из плена и достичь Константинополя[650].

Древние историки свидетельствуют, что царствующая на Востоке династия римских императоров разгневалась на Евдоксию за то, что она ради утоления собственной жажды мщения поставила под удар Империю, и отказалась выкупать её из плена у вандалов[651].

Последующие императоры Рима уже не имели никакой власти и являлись абсолютными марионетками в руках варваров, систематически менявших их на престоле. Наконец, 23 августа 476 г. последний царь Западной империи Ромул Август (475–476) под давлением скира Одоакра, отец которого служил ещё у Аттилы, отказался от своего титула перед сенатом; императорское правление стало совершенно невозможным[652]. Одоакр собрал знаки императорского достоинства и отослал в Константинополь. Через посланника он заявил, что в Империи хватит одного императора, и второй ей не нужен. Взамен лояльности Одоакр попросил титул патриция, и в этом не услыхал отказа от единоличного — теперь уже — императора Римской империи, только восточная часть которой имела ещё возможность жить и развиваться по законам своей цивилизации. Весь Запад оказался захваченным варварами, хотя формально ни Италия, ни Галлия, ни Испания не подпали под чей-то политический суверенитет и продолжали считаться пусть и захваченными, федеративными, но землями Священной Римской империи.

Переходя к описанию Третьего Вселенского Собора, следует обратить внимание не только на то, что он стал предвестником последующих многочисленных церковных расколов и неурядиц, связанных с попытками объяснить природу Спасителя. Этот Собор стал поистине беспрецедентным среди всех Вселенских собраний по степени творящегося на нём произвола, больно обернувшимся для православной партии «Разбойным собором» 449 г., а также по безнадёжной попытке императора уклониться от участия в богословском споре и отдать решение данного вопроса исключительно на усмотрение епископов. Что из этого получилось, мы скоро увидим. В общественно-политическом контексте Эфесский Собор 431 г. станет также настоящем полем битвы между различными патриархами за обладание высшими церковно-административными полномочиями.

Когда Константинопольская кафедра оказалась вдовствующей, по инициативе императора св. Феодосия на вакантное место был определён антиохийский монах, родом сириец, Несторий (428–431). Выбор нового патриарха, как стали уже к тому времени называть архиепископа Константинополя, не случайно пал на выходца из Антиохии, известной своей блестящей богословской школой и замечательными проповедниками. Столичный клир ещё не снискал славы, и его представители едва ли могли рассчитывать на безусловный авторитет среди первых церковных кафедр Империи. Римский престол занимал довольно самостоятельную позицию по отношению к императорам, и его клирики вряд ли могли быть заявлены в качестве кандидатов на Константинопольский престол. Александрия являлась главным городом Египта как в церковном, так и в административном отношении, к тому же история с Феофилом также не могла не запомниться царям Восточной империи. Иерусалим хотя и назывался «матерью Церкви», но, очевидно, имел второстепенное значение на фоне Рима, Александрии и Антиохии. Поэтому выбор царя пал на сирийскую кафедру, откуда был родом знаменитый св. Иоанн Златоуст. Тем самым, пусть косвенно и «задним числом», но св. Феодосий подтверждал невиновность и признание его личности со стороны императорского двора.

Объективно говоря, Несторий действительно был видным проповедником в своём родном городе и отличался строгой подвижнической жизнью. Ещё совсем юношей приняв святое крещение, он посещал знаменитые школы, которые обычно заканчивали языческие риторы и христианские ораторы. Он считался одним из лучших выпускников школы, основателем которой являлся Ливаний, и где получал образование сам Златоуст. По окончании образования Несторий удалился в монастырь Евпрепия, расположенный неподалёку, и в тишине уединения принялся изучать Святых Отцов. Но всё же Несторий не любил серьёзного чтения, его гением было ораторское искусство, и вообще склад ума избранника на Константинопольскую кафедру требовал более живой работы, чем богословских рассуждений. Тем не менее после вступления в клир по поручению Антиохийского епископа он исполнял обязанности катехизатора; примечательно, что эту должность ранее занимал св. Иоанн Златоуст. Его красноречие было столь отточенным, что толпы народа собирались на проповеди Нестория, что породило в нём трудно скрываемое высокомерие. Он обладал величавой осанкой, полным и звучным голосом, природным даром слова и обаянием.

Когда к нему поступило обращение императоров прибыть в столицу для хиротонии, пресвитер охотно его принял, но, желая соблюсти важность и подчеркнуть свою значимость, не спешил с отъездом. Более 3-х месяцев добирался он до Константинополя, не торопя свой эскорт. Наконец, 10 апреля 428 г. состоялось его рукоположение в большой Константинопольской базилике в присутствии императора св. Феодосия, императрицы св. Евдокии, сената, клира и многочисленного народа[653].

Заступая в должность, Несторий решил продемонстрировать свою нетерпимость к еретикам и прочим инакомыслящим, сделав эту черту своей политики своеобразной «визитной карточкой». На процессе хиротонии Несторий, обращаясь к царю, воскликнул: «Император, дай мне землю, очищенную от еретиков, — и я воздам тебе за это Небо!». На самом деле, став архиепископом столицы, он, кроме того, проявил себя как очень деятельный администратор. Несторий весьма активно боролся с различными ересями и в скором времени организовал настоящие гонения на ариан, монтанистов, валентиан, маркионитов и другие церковные партии, добившись издания (или реанимации) целого ряда государственных законов, подвергавших еретиков ссылкам, конфискации имущества, лишению гражданских прав, заключению в тюрьму.

Первоначально всем казалось, что патриарх постарается показать свою независимость по отношению к царскому двору — его солидность и важный вид предрасполагали к такому умозаключению. Но уже на другой день после своего посвящения он явился во дворец, а затем положил в постоянную практику общение с придворными и с самими императорами. Несторий сделался записным царедворцем, обзавёлся обширными связями и, выдавая себя за знаменитого богослова, часто беседовал со св. Феодосием Младшим, который проникся к нему, как богослову, искренним уважением. Со св. Евдокией Несторий также сумел наладить добрые отношения: он напоминал ей софистов Афин и знаменитых ораторов, в среде которых она провела своё детство и юность, но св. Пульхерия весьма настороженно следила за патриархом, не очень доверяя ему.

Желая завоевать единоличное доверие царя и царицы, заметив некоторую намечавшуюся холодность в отношениях между ними и св. Пульхерией, Несторий решил сыграть на опережение, окончательно рассорив св. Феодосия с сестрой. Как ему показалось, св. Пульхерия слишком благосклонна к уже упоминавшемуся другу детства императора Павлину; до самой августы и ранее доносились злоречивые сплетни, однако она мало обращала внимания на скрытые насмешки придворных евнухов. Но теперь упрёки о необходимости соблюдать обет девства, ранее данный ею Богу, о целомудрии и воздержании от пылких чувств были ей публично высказаны патриархом Несторием. Конечно, внучка великого св. Феодосия I сумела поставить на место зарвавшегося клирика, но с тех пор возненавидела его всей душой[654].

Чувствуя — конечно, излишне самоуверенно и явно ошибочно — в своей душе талант богослова, Несторий в скором времени попытался закрепить в общецерковном сознании и практике богослужения те идеи, которые вынашивал уже давно, ещё в Антиохии. Надо сказать, что Несторий был далеко не одинок в своём богословии. Ему лишь принадлежит дерзость первому публично объявить их и заставить признать общепризнанными изложениями истины Боговоплощения. Например, его духовный отец и учитель Феодор Мопсуэстийский со свойственной ему прямотой так и отвечал на вопрос: «Кем был Христос?» следующим образом: «Человек был во чреве Девы Марии, человек и вышел из неё. Человек этот, Иисус, ничем не отличался от людей одной с ним природы, кроме того, что Бог даровал Ему благодать»[655].

Как-то раз синкелл Нестория, пресвитер Анастасий, проповедовал народу в присутствии самого патриарха; остановившись на минуту, как будто желая раскрыть перед пришедшими удивительную тайну, он заявил, что не следует называть Деву Марию Богородицей, Матерью Божьей, поскольку она была человеком, а от человека Бог родиться не может. Поднялся страшный шум, народ возмущённо роптал, и тогда встал сам Несторий и, защищая своего синкелла, подтвердил сказанное: «Мария — не Богородица, а Христородица!».

Эта явно заранее организованная сцена имела широчайший резонанс в Константинополе и вообще на Востоке. Друзья при дворе, взволнованные народными нестроениями, предложили Несторию более категорично и ясно заявить свою позицию, должную отныне считаться официальной точкой зрения Константинопольской церкви. Нашёлся и удачный повод — канун Рождества Христова, 25 декабря 428 г. В этот день, взойдя на амвон для проповеди, Несторий долго и обстоятельно объяснял, почему, на его взгляд, Богородица должна именоваться исключительно «Христородицей». Раскол среди присутствовавших сенаторов, клириков и прихожан образовался страшный: одни защищали Нестория, другие гневно протестовали против его слов. Раздосадованный тем, что его слова не восприняты всеми, как «руководство к действию», Несторий внезапно обернул свои выпады на представителей самого Константинопольского клира, опять публично заявив, будто отдельные иереи, слабо разбиравшиеся в вопросах веры, смущают христиан и не удосуживаются поучиться у более мудрых богословов. Этот несправедливый упрёк в невежестве задел за живое пресвитеров, некоторые из которых являлись питомцами ещё св. Иоанна Златоуста. Из своей среды они срочно вызвали человека, способного отстоять традиционную точку зрения о Богородице, — титулярного епископа Прокла[656].

Для публичной защиты своего мнения Прокл выбрал один из праздников в честь Богородицы и в блистательных выражениях обосновал, почему Она должна величаться именно таким образом: «Не считай, человек, этого рождения (то есть рождения Христа. — А.В.) унизительным, когда оно для нас сделалось источником спасения. Если бы Он не родился от жены, то не умер бы; если бы не умер, то не упразднил бы Своей смертью имущего державу смерти, сиречь, диавола (Евр. 2, 14)»[657]. Его успех был полным; слыша овации мирян, собравшихся в храме, Несторий опасался дать немедленный отпор, сказав лишь, что не желает стеснять свободу других, но вскоре объявил сторонников Прокла еретиками. Началась открытая война в церковном алтаре между патриархом и его же священниками[658].

Однажды во время службы, когда Несторий по обыкновению проповедовал, встал Евсевий — будущий епископ Дорилейский, в те дни ещё адвокат, и громким голосом объявил, что патриарх еретичествует. А спустя некоторое время на стенах храма появилось объявление, гласившее, что Несторий — не кто иной, как еретик, исповедующий учение Павла Самосатского. Взбешенный Несторий тут же собрал нечто вроде собора из присутствующих в Константинополе проезжих епископов и отрешил от Церкви тех пресвитеров, которые выступали против него. Но, будучи осторожным, он опять не посмел коснуться личности народного любимца Прокла. Правда, в виде ответной меры, узнав об одном собрании христиан, где проповедовали его противники, он приказал солдатам разогнать его.

Это очень не понравилось столичным жителям, которые кричали: «У нас есть император, но епископа нет!»[659].

Между тем волнения в Константинополе стали известны всему православному миру: будучи довольно тщеславным, Несторий рассылал свои поучения во все края света, желая тем самым продемонстрировать свою учёность и приобрести новых поклонников собственного таланта. Но тут ему пришлось столкнуться уже не с подчинёнными клириками Константинопольской церкви, а с самим св. Кириллом Александрийским — племянником Феофила, давнего врага св. Иоанна Златоуста. Это был великий богослов, организатор и администратор, сумевший в годы своего патриаршества чрезвычайно высоко поднять авторитет Александрийской церкви. Как и его дядя, св. Кирилл был убеждён в превосходстве Александрийской кафедры, присутствовал в составе александрийской делегации в позорном «Соборе у Дуба», и даже отказался включать имя Златоуста в диптихи, когда это сделали все остальные Поместные церкви. Он ознакомился с сочинениями Нестория и понял, что настал удачный час рассчитаться с Константинополем. В день Пасхи 429 г., когда Александрийские патриархи имели обыкновение рассылать пасхальные окружные послания, он подготовил послание под заголовком «Письмо к пустынникам Египта». В нём он раскрывал тайну Воплощения и предостерегал христиан следовать сомнительным учениям, к которым следовало отнести и те, где встречается отрицание Богородицы — явный намёк на Нестория, хотя тот и не был назван по имени.

Конечно, получив список с послания, Несторий оскорбился, о чём доброхоты немедленно оповестили св. Кирилла. Тогда Святитель направил Несторию открытое письмо, в котором предлагал ему отказаться от своих слов и признать Святую Деву Богородицей. «Если же этого не будет сделано, — добавил св. Кирилл в письме, — то знай, что за веру во Христа мы готовы всё претерпеть, подвергнуться узам и самой смерти»[660]. Таким образом, Александрийский патриарх прямо указывал, что, во-первых, хотя ему известно о расположении императорского двора к его Константинопольскому собрату, но, во-вторых, он готов к войне. Несторий посчитал ниже своего достоинства отвечать ему, и ограничился тем, что св. Кириллу дал ответ некий пресвитер Фотий — ответ получился колкий и маловразумительный. Но обстоятельства вынудили его всё же отвечать: настойчивый Александрийский архиепископ не давал ему покоя, наступая по всем фронтам; впрочем, ответы Нестория были малообоснованными. Он в основном «прощал» александрийца за дерзость, много говорил о братской любви и христианском смирении.

Всё же, поняв, что боя не избежать, Несторий, как опытный царедворец и администратор, понимающий силу связей и союзнических отношений, озаботился получением одобрения своим словам со стороны Римского папы Целестина — (422–432), к которому и направил личное послание, где объяснилась его богословская позиция. В этом письме заблуждения Нестория совершенно очевидны: рационалистически пытаясь объяснить природу Христа, он отказывался признать Его Богом, но лишь человеком, соединённым с Богом и потому названным Богом. Поэтому в принципе Несторий был готов признать и Пресвятую Деву Марию Богородицей, но в собственном понимании этого термина. Он искренне недоумевал в своих довольно многочисленных посланиях, как можно говорить о том, что Бог мог быть двух- или трёхмесячным, что Он может страдать, умирать, переносить нужду и голод. Как следствие, Иисус Христос перестал быть Богом в понимании Его природы Несторием, а Святая Мария — Богородицей, но только «Христородицей»[661].

Надо сказать, что первоначально папа Целестин не вмешивался в разгорающийся вселенский спор. Но, получив письма от св. Кирилла и Нестория, выслушав сообщения о нестроениях, которыми была полна Константинопольская церковь, он велел перевести их послания на латинский язык, собрать собор из итальянских епископов и обсудить это дело. Не исключено, что, помимо богословской аргументации св. Кирилла понтифик обратил внимание на его слова, в которых тот в своём письме объясняет причину обращения к папе, и, конечно, наименование понтифика «отцом отцов» вместо традиционного «брат» не было неприятным апостолику. «Так как зло достигло уже крайней степени, то я почёл за непременную обязанность не молчать больше и, следуя давнему обычаю церквей входить в общение с твоим благочестием, написать тебе обстоятельно о произошедших смутах в Церкви», — писал ему св. Кирилл, и это сыграло свою роль[662].

Святитель Кирилл рассчитал правильно: Рим и ранее имел с Александрийской церковью особые доверительные отношения, обусловленные как апостольским происхождением обеих кафедр, так и многими общими интересами: отрицание второго места Константинопольской церкви среди патриархий, защита св. Афанасия Великого во времена гонений и т.д. И теперь лишь одно обстоятельство мешало Риму полностью взять под свою защиту св. Кирилла — разница позиций обоих престолов в отношении к св. Иоанну Златоусту. И тогда Александрийский патриарх, понимая, что изолированно он обречён на провал, внёс-таки имя Златоуста в диптихи, просил Римского понтифика принять его в общение с собой и послал ему поцелуй мира, возвращённый обрадованным папой обратно. Святителя приняли в Риме самым сочувственным образом, и папа заявил ему, что отныне он может действовать не только от имени Александрийской церкви, но и Римской, как её местоблюститель.

Собранный папой летом 430 г. Собор из западных епископов решил считать два послания св. Кирилла Несторию вразумлениями, и потому ограничился всего лишь одним посланием ему уже от имени папы Целестина, в котором Константинопольскому архиерею предлагалось в 10-дневный срок публично отречься от своих слов и принять учение, исповедуемое Римской церковью. Эту миссию папа торжественно возложил на св. Кирилла[663]. В случае упорства, говорилось в решении Собора, Несторий считается лишённым епископского сана и отлучается от Церкви. Это письмо, датированное 11 августа 430 г., было направлено не только в Константинополь, но и остальным первоиерархам, а также важнейшим епископам Востока[664]. Вслед за этим, преисполненный значения своего долга, св. Кирилл принял новое величание Александрийского патриарха, которого велел признавать отныне «Вселенским судьей». Полный титул Александрийского патриарха, дошедший до нас из Древних веков, звучит следующим образом: «Блаженнейший, Божественнейший и Святейший Отец и Пастыреначальник, папа и Патриарх Великого Града Александрии, Ливии, Пентаполя, Эфиопии, всего Египта и всей Африки, Отец Отцов, Пастырь Пастырей, Архиерей Архиереев, Судия Вселенной»[665]. Помимо этого, он возложил на свою голову митру, наподобие той, которую носили понтифики, и во всём подражал им.

Получив мощную поддержку со стороны Рима, Александрийский архиепископ вновь вернулся к богословскому опровержению доводов противника. Святитель Кирилл решил соединить воедино все свои доводы против Нестория, которые получили название «12 анафематизмов» и, одобрив их на Соборе египетских епископов в том же 430 г., направил Несторию вместе с предупреждением папы Целестина. Вместе с посланием представители Александрийской церкви везли в столицу письма своего архипастыря к Константинопольскому клиру, монахам и мирянам; казалось, победа уже не за горами.

Но до этого было ещё далеко. Уже сам по себе Собор 430 г. и его решения вызывали справедливые нарекания по каноничности принятых на нём решений. Во-первых, этот Собор едва ли обладал полномочиями судить второго в церковной иерархии епископа Вселенской Церкви, только поставив в известность остальных патриархов о собственном решении. Во-вторых, исходя из сложившейся практики, решение такого вопроса могло иметь место исключительно после рецепирования его решения императорами, чего сделано не было. Наконец, если это был суд, то, согласно канонам, судьи обязаны были пригласить Нестория на свои заседания — как видим, его право было грубейшим образом игнорировано. Лишить епископа сана можно было только в судебном порядке — даже императоры, когда возникала необходимость лишить архиерея кафедры, хотя бы для проформы созывали соборы епископов, исходя из принципа подсудности им той или иной категории дел. Здесь же даже не были приглашены в качестве судей представители Антиохийской, Иерусалимской и Константинопольской церквей. Кроме того, папа был непоследователен: если Иннокентий признавал каноничными действия св. Иоанна Златоуста по суду над епископами, подчинёнными другим митрополитам, то почему теперь статус столичного архиерея был так бесцеремонно нарушен? Разве он не имел первенства по чести после Рима? И неужели сам понтифик согласился бы, пусть даже гипотетически, спроецировать такую же ситуацию, но уже в отношении самого себя?

Очевидно, такое могло иметь место только при наличии двух условий: абсолютной внутренней уверенности Римского папы и Александрийского патриарха в том, что они вправе (или даже обязаны) руководить Вселенской Церковью как её главы, и такой же уверенности в безнаказанности такого поведения, когда императоры ничего не могут ему противопоставить. Действительно, император св. Феодосий Младший старательно пытался уйти в сторону от конфликта, по скромности полагая, что богословские вопросы должны рассматриваться только епископами. А на Западе Галле Плацидии было явно не до далёкого Константинопольского епископа, поскольку вандалы захватывали одну за другой провинции Африки. Ну и, конечно, не малолетний Валентиниан III мог стать на пути замыслам Римского папы. Как кажется, это был удачный момент для того, чтобы и рассчитаться с Константинополем за все обиды, и иначе организовать церковную иерархию, исправив «неточности», рождённые в 381 г. при императоре св. Феодосии Великом, и до сих пор не признанные Римом.

Но тут папе и св. Кириллу пришлось несколько охладить свой пыл, с ходу натолкнувшись на мощную, как оказалось, и полновластную фигуру св. Феодосия II. Конечно, царь был крайне удивлён тем, что его статус грубым образом нарушался. Кроме того, он прекрасно был уведомлён не только о богословской стороне спора, но и политической, и его не могли не взволновать попытки двух пап перевернуть уже сложившуюся систему власти в Церкви. Святитель Кирилл только подлил масла в огонь, направив одно письмо императорам — св. Феодосию и св. Евдокии, а другое, совсем с иным содержанием и тональностью, — св. Пульхерии. Если он хотел рассорить между собой членов царской семьи или, по крайне мере, заручиться поддержкой святой сестры царя, то ему пришлось удовольствоваться диаметрально противоположным результатом: император в довольно резкой форме высказал ему свои претензии и признал его виновником церковной смуты[666].

Проявил известную гибкость ума и Несторий, не упустивший шанс провести аналогию своей истории с св. Иоанном Златоустом. В самом деле, и там, и здесь в дело вмешался Александрийский патриарх, имело место неправедное судилище, и потому Несторий без всяких сомнений заявил однажды в храме, что св. Кирилл организовал против него «египетские гонения»[667].

Вскоре случай представил императору дополнительный шанс наказать заносчивого, как ему казалось, александрийца. Как-то в Константинополь прибыла толпа египтян, из которых выделялись три лица: Херемон, Виктор и Софроний, — с жалобами на св. Кирилла. Они упрекали св. Кирилла в вымогательстве денег, жаловались на его притеснения и т.п. Хотя апокрисиарий (поверенный) св. Кирилла в Константинополе предупредил царя и Нестория, что это за люди, Константинопольский патриарх не преминул дать им своё покровительство. Предубеждённый против св. Кирилла, император пожелал вызывать его на свой суд, но Несторий настаивал исключительно на церковном суде под собственным председательством, абсолютно уверенный в победе. Но это играло на руку и его противнику — св. Кирилл изъявил полную готовность явиться на суд епископов, собранных со всего Востока, но при условии, что председательствовать будет кто-то иной, но только не Несторий. В принципе, это было справедливое требование, поскольку сам Несторий являлся заинтересованной стороной по делу. В контексте минувших и происходящих событий царь оказался в тупике, не вполне понимая, как следует поступить[668].

Ситуацию, и без того острую, обострила позиция Антиохийской церкви, предстоятель которой епископ Иоанн (427–433) питал привязанность к Несторию, как одному из питомцев своей кафедры. Он и остальные сирийские епископы искренне подозревали, что «Египтянин» желает скомпрометировать всю Антиохийскую церковь, и решительно заняли сторону Константинопольского архипастыря. Они, конечно, понимали всю слабость и порочность богословской позиции Нестория и всячески уговаривали его, хотя бы ради чести сирийского патриархата, уступить предъявляемым ему требованиям. «Наименование Девы Марии Богородицей отнюдь не новое; от него не отказывался ни один из церковных учителей; употреблявших его было много и притом знаменитых», — объяснял Иоанн Антиохийский Несторию. Тот попытался найти уловку, без труда обнаруженную антиохийцем, и нет ничего невероятного в том, что вскоре примирение было бы достигнуто[669]. Но тут подоспели посланники св. Кирилла, и огонь войны запылал с новой силой.

6 декабря 430 г. представители Александрийской церкви вошли в храм св. Софии, где служил Несторий, и вручили ему послания, но ответа не получили. Через неделю, 13 декабря 430 г., они услышали ответ, публично данный им Несторием с кафедры после Литургии. Надо сказать, Константинопольский патриарх правильно оценил ситуацию и настрой слушателей: он напомнил им о постоянных происках Александрийских пап против Константинополя («это болезнь египтян — всюду вносить смуту») и даже согласился признать Святую Деву Марию Богородицей. Зал одобрительно слушал его и аплодировал — всё, конфликт казался исчерпанным, и сами египетские посланники молча стояли, не зная, что им делать дальше.

Но тут же Несторий сам всё и испортил: для окончательной победы он решил на месте разобрать «12 анафематизмов» св. Кирилла, и сделал это так нелепо и беспомощно, что обвинения его в ереси вновь зазвучали со всех сторон. Императору ничего не оставалось, как назначить Вселенский Собор[670].

Императорская sacra (грамота), подписанная по обыкновению от имени обоих царей, созывала всех епископов на Собор, который намечено было провести в Эфесе в день Святой Пятидесятницы 431 г.[671] Следует отметить, что император св. Феодосий постарался сохранить нейтралитет. При всём внутреннем благоволении к Несторию, он фактически подвёл их вместе со св. Кириллом под статус обвиняемых в разжигании церковной смуты и расколе[672]. По крайней мере, в своей грамоте император нигде не оговорился о председательстве Нестория на Соборе, чего тот так страстно желал. Более того, желая максимально объективно разобрать дело, он велел пригласить на Собор блаженного Августина, епископа Ипоннского, чей авторитет был непререкаем. К сожалению, святой епископ скончался 30 апреля 430 г. Конечно, будь он на Соборе, ни о каком преимуществе Нестория не могло идти и речи, но и сам факт приглашения его на Собор совершенно ясно раскрывает беспристрастность царя[673].

Император не пожелал присутствовать на соборных заседаниях, вновь подчеркнув, что разбор этого спора — дело епископов. Своему представителю комиту Кандидиану он дал строгие поручения не вторгаться в богословский диспут, обязав его обеспечить внешний порядок и безопасность участников Собора. «Придворному сановнику нашему Кандидиану повелено прибыть к вашему святейшему собору с тем однако же, чтобы он нисколько не вмешивался в происходящее исследование о догматах, ибо не принадлежащему к числу святейших епископов несправедливо вмешиваться в дела церковные»[674].

Пока шла подготовка к Собору, и гонцы императора по всем провинциям государства рассылали копии его сакры, стороны пытались просчитать, каков расклад сил. Решительного перевеса не было ни у кого, и, кроме того, отдельные участники будущего Собора попытались примирить двух врагов: даже папа Целестин ответил на одно из обращений св. Кирилла, что «Бог всегда принимает раскаяние грешников, какое бы оно ни было позднее». Но сам св. Кирилл стоял на своём, и желал только одного — полного уничтожения Нестория, хотя даже близкие друзья уговаривали его занять мирную позицию. Несторий также был уверен в своей победе, опасаясь лишь того, что его противник не явится на Собор.

Иоанн Антиохийский, смирившийся с необходимостью прибыть в Эфес, исследовал сочинения св. Кирилла и нашёл их еретическими. Конечно, это было не так, но Александрийский епископ изложил свои сочинения в соответствии с традицией родной ему церкви, где со времён борьбы с арианами уделяли слишком большое внимание божественной природе Христа иногда даже в ущерб человеческому естеству; и отдельные его выражения смутили антиохийцев. Безусловно, они не разделяли богословия Нестория, но полагали его менее опасным, чем новая «ересь» св. Кирилла. Поэтому изначально стало ясно, что Иоанн и «восточные» епископы, если и не будут поддерживать Нестория, то наверняка станут обвинять св. Кирилла. В таком случае положение представителей Александрийской и Римской кафедр было далеко не надёжным. И вот тут-то св. Кирилл решительно взял дело организации Собора в свои руки, чтобы путём разного рода интриг и грубых нарушений принципа справедливости во имя «высшей правды» добиться положительного для себя результата. Однако такой ригористический и внешне малопривлекательный способ обеспечения единства с его стороны Вероисповедания не был чем-то из ряда вон выходящим — многие Отцы и Учители Церкви, проявляя ревность по Христу, позволяли себе то, что могло бы вызвать нарекания со стороны светского наблюдателя.

В первую очередь, он решил обеспечить себе численное большинство, привезя с собой 50 египетских епископов. Неожиданно его союзником стал Эфесский митрополит Мемнон, экзарх церковной области в Азии, собравший максимально возможное число подчинённых ему архиереев — 35 человек. Дело заключается в том, что по воле Провидения место проведения Собора было наиболее благоприятным для партии св. Кирилла. Издавна этот город почитался как место смерти Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии, где Она прожила последние годы своей земной жизни вместе со св. Иоанном Богословом. Естественно, Богородица особо почиталась жителями Эфеса, видевшими в учении Нестория попрание славы своего родного города. Вместе св. Кирилл и епископ Мемнон собрали довольно внушительную партию епископов. Кроме того, Эфес не забыл «обиду», нанесённую им св. Иоанном Златоустом, самостоятельно рассматривавшим дела епископов данного диоцеза через голову их архиепископа. Ранее эфесские епископы солидаризировались с Александрийским патриархом в гонениях на Златоуста, теперь этот город встал под знамёна племянника Феофила.

Напротив, определяя, кто из сирийских епископов поедет с ним в Эфес, Иоанн Антиохийский действовал в полном соответствии с буквой царской сакры, хотя даже и теперь испытал немалые трудности. Ему нужно было дождаться, пока представители его патриархата соберутся в Антиохии, а это занимало до 10–12 дней пути. Затем он решил собрать свой Поместный Собор для формирования общего мнения; и лишь после этого, по его плану, «восточные» отправились в путь. Буквально восприняв слова императора о необходимости обеспечения нормальной деятельности епархий на время проведения Собора, он вызвал только митрополитов и по два подчинённых им епископов, чем поставил себя в явное меньшинство. Кое-как собравшись, не рассчитав всех превратностей пути, сирийцы начали своё многотрудное путешествие к месту Собора, не удосужившись к тому же посчитать, какое количество дней на дорогу им понадобится[675].

Первым в Эфес прибыл Несторий в окружении небольшого числа своих сторонников (15–20 епископов), но с пышной, поистине царской свитой, куда входил его друг комит Ириней — замечательный и искренний подвижник Православия. К удивлению Нестория, город встретил их очень холодно: магистрат Эфеса не оказал им никаких почестей, местный епископ запер для них все церкви, а жители всячески старались их оскорбить. Вскоре прибыл и св. Кирилл со своими «египтянами», которого встретили с восторгом; казалось, его признают вторым покровителем города. Начали подтягиваться монахи, пресвитеры, христиане и просто любопытствующие миряне, которых набралось великое множество; не было лишь «восточных». Святой Кирилл и Мемнон активно формировали «партию большинства», но это им до конца так и не удалось сделать. Несмотря ни на какие ухищрения, значительная часть епископов, собравшаяся в Эфесе, не желала принадлежать ни к какой партии и ждала сирийцев, чтобы вместе с ними обсудить существо спора. Часть «нейтральных» архипастырей не выдержала напора Александрийского патриарха, но около 60 епископов остались непреклонными и желали объективного рассмотрения дела на Соборе[676].

Между тем время шло, а Иоанн Антиохийский не появлялся. Выдавшееся свободное время члены Собора занимали диспутами и чтением творений Святых Отцов; и эта вынужденная задержка сильно повредила Несторию. Желая продемонстрировать собственные «глубокие» богословские познания, он дошёл до того, что своими речами оттолкнул от себя даже близких друзей — епископов Акакия Мелитинского и Феодота Анкирского. Потрясённые его откровениями, они вскоре станут первыми обвинителями Нестория на Соборе. Сейчас же их смятение дошло до сведения св. Кирилла, который решил действовать, не мешкая. И раньше его особенно волновал вопрос о председателе Собора — таковым мог стать только Иоанн Антиохийский, поскольку он и Несторий являлись гипотетическими обвиняемыми, Римского папы не было, а Кандидиан выполнял лишь организационные функции. Теперь же, когда у него оказались столь авторитетные обвинители Нестория, он не стал терять времени.

Первая группа «восточных» уже находилась в нескольких днях пути от Эфеса, и сам Иоанн просил подождать его[677], хотя кто-то пустил слух, что антиохиец не противится против открытия Собора в своё отсутствие, видимо, надеясь успеть к началу диспута. Сославшись на то, что епископы и так провели много дней в Эфесе без толку, и даже формально нарушая императорский указ о дате открытия заседаний, что многие из них болеют и даже некоторые умерли, св. Кирилл решил действовать.

22 июня 431 г., на пятнадцатый день после дня Святой Троицы — дня, определённого императором для начала работы Собора, св. Кирилл, Мемнон и сопредседатель Собора Иерусалимский патриарх св. Ювеналий (422–458) открыли Собор. Первым делом они направили приглашение Несторию явиться на его заседание, чем недвусмысленно определили только его подсудимым, а не его вместе со св. Кириллом, на вселенском совещании. Конечно, Несторий ответил отказом, ссылаясь на незаконность собрания. Когда св. Кирилл и 198 епископов, принадлежавших к его партии, собрались в храме Святой Марии, туда явился комит Кандидиан и потребовал от них прекратить самочинное собрание, напоминая им, что Собор должен открыть он, прочитав сакру императора, а это невозможно, поскольку «восточные» ещё не прибыли. Но присутствующие епископы обманули старого солдата, совсем не искушённого в тонкостях языка. Ему предложили прочитать грамоту императора, дабы выяснить его волю, а когда Кандидиан простодушно исполнил данную просьбу, все присутствующие стали кричать, что Собор уже считается открытым, поскольку необходимая форма начала его работы соблюдена. Комит был вынужден удалиться прочь, остальная группа из 60 «непокорных» архиереев также не была допущена к заседаниям, и Собор начал свою работу[678].

К Несторию тут же отправили представителей Собора. Однако дом, где он остановился, был окружён солдатами Кандидиана, и пройти к Несторию не удалось. Вторично четыре епископа попытались передать патриарху приглашение, но их избили солдаты и прогнали прочь. Поскольку посчитали, что Константинопольского патриарха уже четырежды пригласили на Собор (сюда зачли общее приглашение на Собор от 20 июня), а он не явился, все решили, что каноническая процедура суда соблюдена[679].

Был прочитан Символ Веры, как его сложили в Никее и в Константинополе, а затем Отцы Собора по очереди начали высказывать своё мнение о сочинениях Нестория. Со слезами на глазах выступили Акакий Мелетинский и Феодот Анкирский, подтвердившие еретические высказывания патриарха к вящей радости св. Кирилла. Почитали избранные места из Святых Отцов, подтвердившие ошибочность его богословия, и лишили Нестория епископского сана, предав анафеме. Вместе с епископами, бывшими на Соборе, приговор подписали ещё несколько архипастырей, постепенно подходивших в зал заседаний, так что общее число подписавшихся составило более 200 человек. На этом Собор и завершил своё заседание; жители Эфеса радостно встречали епископов у выхода, несли перед ними факелы, освещая дорогу, курили благовония. А на следующий день, 23 июня 431 г., приговор Собора был объявлен Несторию в самых оскорбительных выражениях; соборный орос был направлен и в Константинополь[680].

Радость была полная: два дня епископы проповедовали, раскрывая перед слушателями тайну Воплощения и изучая иные богословские вопросы, но уже 25 июня 431 г. в Эфес пришли «восточные» во главе с епископом Иоанном Антиохийским[681].

Покрытые пылью, измождённые дорогой, «восточные» епископы вошли в город, где их встретил комит Ириней, рассказавший о том, что произошло буквально пару дней назад. По мере его рассказа гнев овладевал сирийцами, и они, не стряхнув даже дорожной пыли, собрались, дабы оценить ситуацию и принять решение. К ним подошли те нейтральные епископы, которые были отвергнуты сторонниками св. Кирилла и Мемнона, а с ними комит Кандидиан. Он дословно передал им содержание императорской сакры, рассказал о событиях на Соборе, и «восточные» согласились, что имело место грубое неповиновение воле царя. Исследовав события, сирийские епископы довольно быстро пришли к принципиально верному умозаключению, что все манёвры св. Кирилла заключались в том, чтобы обвинить и осудить Нестория, после чего сам он оказывался уже неподсудным. Свою оценку, как прямого пособника воли Александрийского патриарха, заслужил в их устах и епископ Мемнон. Подытожив, сирийцы вынесли свой приговор: низложить св. Кирилла и Мемнона, а остальных епископов из их партии исключить от церковного общения с Антиохийской церковью, пока они не раскаются в своём дурном поступке. Соответственно, осуждение Нестория объявлялось ничтожным[682]. Посланники св. Кирилла и Мемнона также попытались встретиться с сирийцами и склонить их на свою сторону, но те, конечно, отвергли их.

Между тем и св. Кирилл не сидел, сложа руки: отвергнутые Иоанном Антиохийским епископы под присягой показали, что им не дали слова, били и даже угрожали лишить жизни, вследствие чего Собор вновь собрался для того, чтобы отлучить уже сирийцев; о чём Александрийский архипастырь и уведомил «восточных». По большому счёту, против Иоанна было только то обстоятельство, что число «его» епископов явно уступало партии св. Кирилла — всего 37 человек; поэтому он спешно направил своё решение в Антиохию, чтобы его подписали все оставшиеся там архиереи, подписей которых надеялись добрать до 200. Но сделать это оказалось очень непросто, поскольку сирийцы жили буквально в условиях осады: перед ними также закрывались храмы, и никто не дал Иоанну хиротонисать нового кандидата в епископы Эфеса взамен Мемнона.

Пока собирались подписи, жалобы сторон друг на друга лились рекой; императорский двор, комит Кандидиан и советники царя не знали, на что решиться. Одни склонялись к тому, что Несторий правильно осужден Собором, другие уверяли императора, будто св. Кирилл — ересиарх и смутьян. Обе партии прилагали все силы для того, чтобы непосредственно предстать перед св. Феодосием Младшим и изложить ему свои аргументы, но царь пока ещё хранил нейтралитет, уже довольно опасный для создавшегося положения. Император встречался и с теми, и с другими, проявляя некое сознательное слабоволие и не зная, на что решиться. И дело не в том, что он не был привычен к принятию государственных решений. Даже теперь царь не оставлял надежд на то, что епископы в состоянии сами, по свободному волеизъявлению, найти примиряющую формулу. К сожалению, этим надеждам не суждено было сбыться.

Постепенно двор и советники царя пришли к мысли, что всему виной наличие двух соборов и, в первую очередь, Эфесского. Поэтому св. Феодосий по рекомендации Кандидиана кассировал (то есть отменил) решения Собора от 22 июня, но потребовал, чтобы все епископы остались в Эфесе и ждали приезда его нового уполномоченного. Тем временем, наконец, в Эфес прибыли римские легаты: пресвитер Филипп и два епископа — Аркадий и Проект, согласно инструкции понтифика поддержавшие св. Кирилла. Уже 10 и 11 июля были открыты новые заседания Собора, опять без «восточных», где представители Римского папы поддержали ранее принятые решения и подписали их. Желая уладить конфликт и упразднить маломальскую основу для отмены соборных решений императором, они созвали 4-е и 5-е заседания 16 и 17 июля, куда вновь пригласили сирийцев, но те игнорировали приглашение[683]. Надо сказать, что информация о том, что в действительности произошло на Соборе, поступила в Рим в очень интерпретированном виде. Говорили, будто антиохийцы заодно с пелагинцами, что у епископа Иоанна не более 30 человек, хотя его партия увеличилась за эти дни до 43–50 епископов, что примкнувшие к ним союзники, в массе своей низложенные или изгнанные из своих епархий, — очевидная ложь. О протесте 68 епископов перед началом Собора вообще не упомянули; поэтому папа пребывал в таком же неведении, как и царь.

Время шло, император опять не принимал никакого решения и не присылал своего представителя, и, пользуясь этим, Отцы Собора решали на заседаниях текущие вопросы из церковной жизни. Так, 31 июля 431 г. неожиданно всплыл «кипрский» вопрос — ходатайство епископа острова о своей автокефалии от Антиохии[684].

Епископы подумали и удовлетворили просьбу, очевидно, не без чувства тайной мести сирийцам, присоединив этот канон к другим, ранее принятым по иным вопросам семи правилам Вселенского Собора. В этот же день прибыл императорский уполномоченный Иоанн с приказом арестовать св. Кирилла, Нестория и Иоанна Антиохийского. Это решение было обусловлено тем, что вокруг императора сформировалось мнение, будто нужно сделать вид о том, что в Эфесе собирались не два собора, а один, который и низложил всех главных лидеров спорящих партий. Поэтому остальным епископам было велено возвращаться домой. Конечно, такое механическое объединение низложений ничего не дало, все архиереи остались в Эфесе до окончательно решения вопроса[685].

Нейтрализовав вождей противоборствующих партий, представитель царя надеялся, собрав сообща всех епископов, покончить дело миром. Но он с удивлением обнаружил, что степень ненависти архиереев разных партий друг к другу не позволяет им даже находиться вместе в одном помещении — пришлось поставить солдат, чтобы участники не подрались. Тогда арестовали св. Кирилла, Мемнона и Нестория, а остальным вновь предложили воссоединиться, а затем разъехаться, чего, конечно, не случилось.

Пока вожди раскола сидели под арестом, шла деятельная работа по формированию мнения императора. За Нестория хлопотал его друг комит Ириней, за св. Кирилла — придворный врач Иоанн и Собор[686]; кроме того, Александрийский патриарх выдал вексель на имя императора о выплате им 2 тыс. фунтов золота из казны своей церкви на государственные нужды, надеясь таким способом хотя бы частично улучшить его мнение о себе. Были подключены монахи, «патриарх» которых, Константинопольский отшельник Далмат — бывший офицер и ныне почитаемый святой старец, 46 лет не выходивший из монастырского уединения, выхлопотал у императора аудиенцию для св. Кирилла.

Царь принял обе стороны, и антиохийцы с Несторием проявили максимум уступчивости. Несторий даже заявил, что готов оставить кафедру, если того требуют интересы Церкви. Этим тут же воспользовались, он тут же получил отставку, после чего покорно вернулся в свой монастырь в сентябре 431 г. В ответ «восточные» потребовали встречных шагов от св. Кирилла, но не дождались: Святитель и его друзья были непреклонны в «12 анафематизмах». Поскольку Константинопольская кафедра оказалась вакантной, срочно принялись искать преемника Несторию, и им стал (вероятно, по подсказке римских легатов, которым очень благоволил император) апокрисиарий Максимилиан (431–434), посредник между царским двором и папой.

Это была уже явная и очередная уступка в адрес св. Кирилла — император тонко понял, что есть только один шанс преодолеть раскол: низложить Нестория, и он им воспользовался, отдав своего бывшего любимца в жертву церковного мира. Волей-неволей, царь закрыл глаза на бесчинства александрийца, и вопрос о привлечении его к ответственности как-то сам собой отпал. Оставалось каким-то образом решить вопрос с арестованными св. Кириллом и Мемноном и склонить их к компромиссной позиции. Но здесь царя ждало разочарование — лидеры «оппозиции» оставались непреложны.

Когда царским указом Отцам Собора в очередной раз было предложено разъехаться и мирным поведением хоть как-то загладить вред, причинённый Церкви, Александрийский патриарх также покинул город (пусть и без царского разрешения) и вернулся в свою патриархию, а Мемнон вышел из-под ареста и продолжал архиерействовать. Хотя св. Кирилл и добился нового осуждения Константинопольского архиерея и вновь продемонстрировал высоту положения своей кафедры, дома его встречали отнюдь не с восторгами. Даже друзья делали ему вполне обоснованные упрёки, что ради удовлетворения своей страсти он отодвигает на второй план интересы Церкви[687].

Возможно, раскол мог бы прекратиться, но внезапно Максимилиан и его советники допустили грубую ошибку, низвергнув из сана нескольких сирийский епископов, не принявших изгнания Нестория: епископа Дорофея Маркианопольского, митрополита Евферия Тианского, митрополита Имерия Никомидийского, митрополита Элладия Тарсского. Судилище было явно неправомерным, но, поскольку за утверждение данного решения просили римские легаты, св. Феодосий II согласился с его решением. В ответ возвращающиеся антиохийские епископы срочно организовали в Тарсе свой Собор и вновь низложили св. Кирилла и Мемнона, но пощадили римских легатов и папу. Более того, прибыв в Антиохию, они вновь организовали Собор, где присутствовало уже около 200 епископов Востока, который подтвердил все их решения в Эфесе и Тарсе. Таким способом разрыв с «официальной» церковной стороной — св. Кириллом — оформился документально[688].

На этом, собственно говоря, формально и закончил свою работу Третий Вселенский Собор — самый скандальный из всех, бывших до него и после великих общецерковных собраний. Он представляет несомненный интерес не только с богословской точки зрения, но и контекстом происшедших на нём и близ него событий. Создавшиеся нестроения в значительной степени были обусловлены пассивной позицией императора и его двора, покоящейся на ложной идее, будто данные вопросы должны решаться епископами без участия царя. Но действительность опровергла столь оптимистические ожидания, и никогда после этого императоры не позволят себе игнорировать свои обязанности, уже глубоко осознанные ими и проверенные практикой, по управлению Вселенской Церковью.

Фактически разогнанный императором Эфесский Собор разорвал Церковь на жёстко противостоящие друг другу партии, не сумевшие самостоятельно изжить зародившийся вселенский соблазн. Только теперь св. Феодосий Младший понял, какую ошибку он совершил, самоустранившись от ведения дел Церкви, а поняв, предпринял решительные меры по её исправлению, организовав внешнее спасительное для Церкви давление на вождей обеих партий. Вначале императорский двор направил приглашения Антиохийскому епископу Иоанну и св. Кириллу в Александрию приехать для примирения в Никомедию, где располагалась царская резиденция, но те отказались.

Тогда император направил письма к вождям противоборствующих партий, предлагая смирить свою непреклонность. Иоанну Антиохийскому царь писал, что раскол прекратится, как только сирийский патриарх подпишет осуждение Нестория[689]. Смягчить свою позицию предлагалось и св. Кириллу.

Исполнителем воли монарха по примирению двух церквей являлся нотарий и трибун (государственный секретарь) Аристолай. Пока шла оживлённая переписка между дворами, и Аристолай лично убеждал св. Кирилла отказаться от своих «12 анафематизмов» — непременное условие примирения, высказанное Антиохийской церковью, но тот пока ещё действовал по своему плану. Александрийский патриарх прилагал немалые усилия для подкупа царского окружения и нейтрализации тех придворных, которые сочувствовали низвергнутому Несторию или просто недолюбливали самого св. Кирилла. Деньги, драгоценности и ценные вещи рекой лились из казны Александрийской церкви, но изначально не могли дать большого эффекта — императорская миссия Аристолая имела в резерве такое сильнодействующее оружие, как смещение св. Кирилла и Иоанна с кафедр в случае их упорства.

На помощь св. Феодосию пришёл даже Константинопольский патриарх Максимилиан, заявивший, что если Несторий осужден, то к чему теперь «анафематизмы» св. Кирилла? Иоанн Антиохийский направил в Александрию епископа Павла Эмесского, под влиянием слов которого св. Кирилл решил не навязывать всему православному миру свои «12 анафематизмов» и подписал примирительное Антиохийское вероопределение, в сущности, не противоречащее его богословской позиции; то самое, что сирийцы изначально привезли с собой в Эфес. Наконец, в 433 г. было подписано «Согласительное исповедание»[690].

И хотя Третий Собор был закрыт ещё 2 года назад, только теперь можно было сказать, что он наконец-то завершился в действительности. Взаимные анафемы были по молчаливому согласию сторон упразднены, и «Согласительное исповедание» стало настоящим оросом Вселенского Собора. Подписав «Исповедание», св. Кирилл вместе с Павлом Эмесским отслужил службу, а Иоанн Антиохийский с частью епископов подписал акт примирения и направил св. Кириллу письмо, в котором соглашался ради церковного мира считать Нестория низложенным, а его учение еретическим.

Счастливый св. Кирилл ответил знаменитым письмом «Да возвеселятся небеса, да возрадуется земля!», где отверг мысли, приписываемые ему, и признал антиохийское вероисповедание тождественным своим чувствам[691]. Это письмо было разослано в Рим, Константинополь и самому императору, который ради церковного мира вновь принёс в жертву Нестория, порывавшегося отозвать своё заявление об отставке и вернуться на патриаршую кафедру. Более того, в 432 г. по требованию папы Целестина I, Несторий был сослан в отдалённую пустыню — папа опасался его сторонников, которых, действительно, было ещё довольно много, в том числе в Константинополе. Теперь всем стало очевидно, какую важнейшую роль сыграл св. Феодосий Младший в преодолении раскола, и насколько виноват его двор в отсутствии должной организации Собора 431 г.[692]

С церковной точки зрения, Эфесский Собор являет блестящий пример человеческих слабостей и всесилия Святого Духа, Который «где хочет, там и дышит». Мы привыкли слепо связывать внешние события причинно-следственной связью с теми или иными именами, как-то «забывая», что Божество слабыми руками людей творит величайшие подвиги; и далеко не всегда личные усилия соответствуют тем дарам, которые Господь посылает нам. Или, говоря точнее, всегда не соответствуют. Святость не означает непогрешимости, «всяк человек ложь», и поэтому нет ничего удивительно в том, что не все, мягко говоря, действия участников Собора, позднее прослывших великими светочами Православия, вызывают положительную оценку. Великий Дух, оживляющее всё земное, парил над ними, Своей благодатью исправляя их человеческие ошибки и претворяя злое в добро.

«Из всех Вселенских Соборов, — справедливо писал А.В. Карташев (1875–1960), — нет более соблазнительного, чем Третий, и из всех еретиков нет более симпатичного и здравого, чем Несторий». Далее, он раскрывает богословское значение Собора: «Итак, «икона» III Вселенского Собора, его идеальное достижение, запечатленное в оросе, — это та же формула идеального равновесия природы в Богочеловеке, какой вскоре дал высшее выражение IV Вселенский Халкидонский Собор. III Собор был только этапом, черновым наброском. Но прежде чем дойти до Халкидонского равновесия, нужно было диалектически пройти сквозь специфический уклон Кириллова богословия и им защититься от угрозы полярного заблуждения, символически представлявшегося Несторием. Самой драгоценной, «иконной» чертой этого достижения является освящение имени и осознанного культа Богородицы, как воплощённой вершины догмата об обожении человека. Под этим знаком Собора Пресвятой Богородицы Ефесский Собор и прошёл в сознании церковных масс»[693].

Но, к сожалению, эта радость воссоединения враждебных друг другу партий была омрачена тем, что некоторые ригористичные сторонники св. Кирилла, Нестория и Иоанна Антиохийского не согласились с «Исповеданием». Группа консервативных сирийцев ушла в Персию, где создала так называемую Несторианскую церковь.

А Александрия окончательно уверовала в достоинства своего архиерея, как «вселенского богослова», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вскоре это приведёт к образованию нового раскола и породит печально знаменитый «Разбойный собор» 449 г.

Сам виновник (или невольный инициатор?) нового раскола Несторий между тем по инициативе Александрийского патриарха Диоскора и Хрисафия был сослан ещё дальше в пустыню (6-е место ссылки) близ Панополиса, где занялся писательской деятельностью. Умрёт он в 451 г. незадолго до созыва Халкидонского Собора. Уверенный в том, что из ссылки ему не вернуться, от чистого сердца и в глубоком раскаянии Несторий пишет: «Мое горячее желание — да будет благословен Господь небесе и земли! А Несторий пусть останется анафемой. Господу угодно, чтобы люди примирились с Ним, проклиная меня. Я не отказался бы зачеркнуть то, что я говорил, если бы я был уверен, что это нужно и что люди через это обратятся к Богу». Когда к нему неожиданно пришёл указ императора св. Маркиана об освобождении из ссылки, Несторий заторопился домой, но по дороге упал с лошади (это на седьмом десятке лет!) и вскоре умер, приветствуя папу св. Льва Великого и св. Флавиана Константинопольского[694].

Прошло почти семнадцать лет после Эфесского Собора; умерли Иоанн Антиохийский и св. Кирилл Александрийский, Несторий искупал свою вину вместе с другом Иринеем, некоторое время бывшим епископом Тира, в ссылке. Но вдруг в 448 г. вновь возбудился пожар богословского спора о природе Богочеловека, на этот раз в одном из монастырей близ Константинополя, где среди трёх сотен монахов жил уже немолодой архимандрит Евтихий. Когда император созвал Вселенский Собор, он, влекомый горячим желанием отстоять истину от несторианцев, отправился в Эфес и вместе с Евсевием Дорилейским, с которым подружился в ходе Собора, активно боролся против учения Нестория. На него обратил своё благосклонное внимание сам св. Кирилл и даже подарил ему список (копию) «12 анафематизмов». Всё это вскружило голову Евтихию, посчитавшему себя великим богословом. Увы, самооценка оказалась явно завышенной: хотя он действительно хорошо знал Священное Писание, но весьма скептически относился к не менее важному источнику христианского вероучения — Преданию, в частности к творениям Святых Отцов Церкви.

Пребывая в своём уединении, вспоминания события Эфесского Собора, он постепенно пришёл к мысли о том, что Собор не до конца выполнил своё высокое предназначение, отвергнув еретический образ мыслей Нестория. Евтихий уверовал, будто именно ему надлежит восполнить пробел, связанный с недооценкой Божественной природы во Христе. Здесь он впал в противоположную крайность. Несторий настаивал на истинно человеческом естестве Богочеловека и преувеличивал в своём понимании лица Богочеловека значение и силу Его человечества, представляя Его существующим в себе самом, отдельно от Божественного естества, в виде человеческой особи. Напротив, Евтихий, ревнуя о славе Божественного естества Иисуса Христа, преувеличил Его Божественность. Он представлял всё существо Его наполненным одной Божественностью, а самое человеческое считая принадлежностью, свойством, формой Божественного естества Спасителя[695]. Таким образом, по Евтихию, во Христе есть только одно истинное существо — Божественное.

Как ни спорны были мысли архимандрита, но они пользовались успехом в его монастыре и получили довольно широкое распространение в других обителях. О новаторе заговорили и в столице, тем более, что, имея мечту сделаться Константинопольским архиепископом, Евтихий довольно щедро раздавал подарки, надеясь сместить с кафедры правящего архиерея «Нового Рима» св. Флавиана. Вскоре монастырь Евтихия сделался местом паломничества придворных особ, первым из которых был евнух Хрисафий. А затем слух о благочестии архимандрита достиг и слуха императора св. Феодосия Младшего, сделавшегося его горячим поклонником.

Надо сказать, св. Флавиан отнюдь не был всеобщим любимцем в кругу столичной знати и среди клира: его примирительный образ мыслей не удовлетворял монахов, пылавших ненавистью к Несторию, а при дворе он приобрёл противника в лице евнуха Хрисафия, желавшего поставить на эту кафедру своего друга Евтихия. Кроме того, в нарушение некой сомнительной, мягко говоря, традиции, св. Флавиан отказался после своей хиротонии отправить во дворец, придворным, евлогии — дар в виде денег, который обычно архиепископы столицы выкладывали за своё назначение. Кроме того, патриарх ослушался императора, когда тот попросил рукоположить св. Пульхерию в диаконисы, и даже предупредил её о такой инициативе. Конечно же, св. Феодосий под нашептывание Хрисафия пришёл к мысли, будто патриарх употребил во зло его доверчивость, и охладел к нему[696].

В начале 448 г. в монастырь Евтихия заглянул Евсевий Дорилейский, и между старыми друзьями завязался непринуждённый разговор о таинстве Боговоплощения. Евсевию не понадобилось много времени для того, чтобы убедиться в ущербности богословской позиции своего собеседника, и они расстались, крайне недовольные друг другом. Как можно понять из протоколов прошедшего вскоре Собора, уже бывшие друзья ещё не раз общались между собой, пытаясь переубедить друг друга, но чем больше они дискутировали, тем холоднее становились их чувства, вскоре отношения превратились в откровенно враждебные.

Осенью этого же года Константинопольский патриарх св. Флавиан назначил Поместный Собор в столице, чтобы обсудить спор лидийских епископов, и по обыкновению пригласил на него епископов своего церковного округа, в том числе Евсевия Дорилейского[697]. В понедельник, 8 ноября 448 г., собравшиеся епископы Константинопольского округа быстро разобрали спор между Флоренцием, митрополитом Сард Ликийских и подчинёнными ему архипастырями Иоанном и Коссинием. Они уже потянулись к выходу, когда неожиданно встал Евсевий Дорилейский и потребовал выслушать его записку. К удивлению неподготовленных к данному событию епископов и самого св. Флавиана, это было обвинение Евтихия в ереси. Патриарх попытался в мягкой форме отклонить это требование и посоветовал Евсевию повторно побеседовать с архимандритом Евтихием, но тот ответил, что его беседы не дали никакого результата, поэтому Евтихия надлежит пригласить на соборный суд и заслушать. Делать нечего — Собор был обязан принять это новое дело к своему рассмотрению, и уже через 4 дня, 12 ноября, епископы вновь собрались на свои заседания, чтобы рассудить Евтихия[698].

Собравшись на заседание, епископы выслушали обвинения Евсевия и его исповедание веры, которое оказалось тождественным тому исповеданию, которое св. Флавиан произнёс в этом же зале и которое одобрили присутствовавшие здесь епископы. Направили посланников к Евтихию с вызовом на суд, которых заслушали на очередном заседании 15 ноября 448 г. Те поведали, что в ответ архимандрит категорично отказался явиться на Собор, поскольку якобы связан обетом никогда не покидать стены монастыря. Они также огласили его исповедание, переданное Собору: «Я исповедую, что родившийся от Девы Марии есть совершенный Бог и совершенный человек; но не признаю, чтобы тело Его было единосущным нашему».

Смущённые отцы ещё дважды направляли к нему своих посланцев, коротая время за чтением Святых Отцов, когда, наконец, 16 ноября Евтихий заявил, что явится на суд, но не готов точно обозначить это время. Наивные архипастыри не догадывались, что открывшееся ему время передышки Евтихий использует для созыва всех своих союзников. Так что, когда 22 ноября Собор открылся вновь, вокруг здания волновались толпы народа, а от императора прибыл его представитель патриций Флоренций.

Несмотря на все старания присутствовавших епископов, св. Флавиана и патриция Флоренция, который весьма активно участвовал в богословском изучении предмета спора и показал глубокие познания, Евтихий отказался признать то исповедание веры, которое было у всех на слуху. Последовали многочисленные увещевания от присутствовавших лиц, в том числе со стороны Флоренция, явно стоявшего на стороне патриарха, но не желавшего осуждения архимандрита. Но они не привели ни к какому положительному результату, и тогда Собор лишил его священнического сана. В свою очередь, Евтихий в этот же день направил кассацию императору и написал письмо Римскому папе, прося его поддержки[699].

Окаменевший в своём заблуждении, Евтихий вернулся в стены монастыря и буквально поднял бунт против патриарха; в ответ св. Флавиан приказал прочитать приговор Собора и анафемы Евтихию, как еретику. Но и противоположная партия предприняла свои действия: архимандрит отписал жалобы Равеннскому епископу Хрисологу, в Александрию и многим другим архипастырям, а Хрисафий настойчиво уговаривал императора св. Феодосия срочно созвать Вселенский Собор, против чего, однако, твёрдо возражал Римский папа св. Лев Великий. Верно оценив Евтихия как человека невежественного и упрямого, понтифик советовал императору и св. Флавиану действовать без шума, отеческими наставлениями и увещаниями, и был, конечно, прав[700].

К сожалению, уладить дело без созыва Собора оказалось вскоре невозможным, вследствие чрезвычайной агрессивности обеих сторон и тех мер, которые каждая из партий предпринимала для собственной победы. У Хрисафия были свои мотивы: он понимал, что кулуарно св. Флавиана не сместить с кафедры, поэтому для победы своего друга и низвержения врага он жаждал сакры императора о созыве Вселенского Собора. Ситуацию подогревал сам Евтихий, по-прежнему упорный в своём ложном исповедании Богочеловека и рассылавший письмо во все концы света, призывая клир поддержать его, как несправедливо оболганного и анафематствованного; суда над собой он, конечно, не признавал. Более того, он сам решил обвинить архиепископа в нарушении правил судопроизводства в отношении себя, заявив, что протоколы Собора поддельны и содержат тезисы, которые он не произносил.

Надо сказать, что и св. Флавиан в некотором роде потерял контроль над собой — ему, первому архиепископу Востока, казалось невероятным, что его обвинял — и притом ложно — всего лишь архимандрит. Безусловно, канонически он был прав, отлучая Евтихия от церковного общения, но в данном случае это лишь подливало масло в огонь. Кроме того, св. Флавиан направил сирийцам письмо, в котором недвусмысленно намекал на то, что некоторые пассажи Евтихия тесно связаны с учением еретика Аполлинария. Конечно, «восточные» поддержали его и немедленно подписались под актами Константинопольского собора 448 г. Напротив, «крайние» александрийцы, обернувшие отдельные неточные выражения св. Кирилла, к тому же явно вырванные из контекста его посланий, в пользу Евтихия, выказывали ему своё сочувствие и обещали поддержку[701].

Святой Феодосий Младший, как уже указывалось, сам не питал нежности к патриарху, но первое время остерегался принять просимое решение, видимо, помня, чем обернулся для него Эфесский Собор. Император в очередной раз попытался примирить стороны, но из этого ничего не вышло. Рядом спорили св. Пульхерия и св. Евдокия, причём каждая симпатизировала противоположной стороне и довлела над царём. Поскольку Антиохийская церковь реципировала акты Константинопольского собора, и Западная церковь находила исповедание св. Флавиана православным, а Евтихия — нет, выходило, что спор вышел за пределы одного церковного округа и требует вселенского обсуждения.

Вопрос был решён, и император св. Феодосий Младший указом от 30 марта 449 г. назначил Вселенский Собор на 1 августа того же года в Эфесе; председателем Собора особой грамотой царя был определён Александрийский патриарх Диоскор, племянник св. Кирилла Александрийского[702]. Без всякого сомнения, выбор города был подсказан Евтихием и Хрисафием, полагавшими, что здесь, на месте недавней победы александрийцев над Несторием, им так же улыбнётся удача. Что же касается Диоскора, то Хрисафию не составило большого труда провести перед императором аналогию между нынешним архиепископом Александрии и его великим дядей — если св. Кирилл боролся в Эфесе против одной ереси, то пусть племянник покончит с другой! Оставалось непонятным, пожалуй, только одно — что считать ересью.

Едва ли, однако, это было удачное решение царя, нашептанное ему Хрисафием. Дело заключалось в том, что новый архиепископ Египта отличался от св. Кирилла далеко не в лучшую сторону. Вопросы богословия имели для него второстепенное значение, а сам он, если чем и был озадачен, так это восстановлением первенства своей кафедры. Вообще, надо признать, это был политик и администратор, но только не архипастырь. Ввиду слабости государственной власти в Египте император наделил архиерея данного округа широкими публичными полномочиями, и Диоскор, не скрывая, полагал, что является полновластным правителем этих провинций. Когда однажды обиженные граждане пообещали подать на него жалобу императору, он небрежно ответил: «Здесь нет другого императора, кроме меня»[703]. Он безжалостно грабил и свои епархии, всегда находя предлоги присвоить то, что ему нравится.

Современников коробили не только способы Диоскора по управлению епархиями, но и личные качества архиерея. Взойдя на кафедру после смерти дяди, Диоскор совершенно проигнорировал его завещание, попросту ограбив родственников. Те направились в Константинополь за защитой, где их уже ждал подкупленный александрийцем всё тот же Хрисафий, решивший вопрос в его пользу; в результате почти все обвинители погибли или спрятались, чтобы избежать верной казни. Личная жизнь Диоскора внушала не меньшее отвращение, чем публичная деятельность, — ходили упорные и небезосновательные слухи о систематическом посещении продажными женщинами его покоев[704].

Нет сомнений, что для Диоскора председательство на столь авторитетном церковном собрании было не только весьма лестным, но и давало хорошую возможность окончательно, как полагал Александрийский архиепископ, закрепить главенство своей церкви, как минимум, на Востоке; вообще-то в глубине души Диоскор мечтал о вселенском главенстве своей патриархии.

По согласованию с ним был подготовлен и регламент собрания, который позволял сформировать удобный для Александрийского патриарха кворум. Так, в частности, каждому патриарху разрешалось взять с собой на Собор не более десяти митрополитов своего округа, а им, соответственно, по одну епископу. Как результат, Восток, где было много митрополитов, оказывался уже в неравном положении с Александрийской церковью, в подчинении которой было незначительное число митрополий. Кроме того, епископам, участвовавшим в Константинопольском соборе 448 г., было запрещено подавать свои голоса и даже участвовать в прениях, включая самого Константинопольского архиепископа св. Флавиана и Евсевия Дорилейского. Императора убедили, будто только таким способом можно объективно рассмотреть дело, и он подписал следующее указание: «Судившие ранее богобоязнейшего архимандрита Евтихия пусть присутствуют и хранят молчание, не имея ранга судей, но, ожидая общего решения святейших отцов, так как ныне расследуется произведённый ими суд.»[705].

Это очень важный момент, существенно повлиявший на ход соборного суда и его решение. Безусловно, император искренне надеялся (и его убедили, что это единственно верный способ) посредством проверки правильности судебных процедур погасить основу церковного конфликта. Но, по существу, такое умаление прав многих архиереев могло иметь место при молчаливом и осознанном нарушении сподвижниками Диоскора целого ряда ранее сформировавшихся в виде традиций правил ведения вселенских собраний. Определение Константинопольского собора 448 г. о низложении Евтихия могло рассматриваться Вселенским Собором в качестве кассационной инстанции при условии того, что сами обвинители архимандрита были обвинены в ереси. Но в этом случае св. Флавиан должен был занять место не среди участников Собора, а в качестве обвиняемого, то есть посередине зала, чего на самом деле не было. Кроме того, в этом же неприглядном качестве должны были предстать перед Вселенской Церковью и остальные судьи Евтихия — очевидный абсурд, на который не решились отважиться даже Диоскор и Хрисафий. Как следствие, более трети епископов изначально выводились из состава равноправных участников совещания. И, конечно, Диоскор решил использовать эти преференции своей партии для собственных целей.

Заместителями Диоскора на Соборе были назначены все его соратники и союзники, в число которых вошёл и св. Ювеналий Иерусалимский, с чьей вариативной позицией нам ещё придётся столкнуться. В довершение всех бед, по инициативе императора на Собор был приглашён и включён в число его участников (!) сирийский монах Варсума, настоящий разбойник, которого тем не менее Хрисафий умудрился позиционировать как великого сподвижника и борца с несторианством на Востоке[706].

Единственным, кто из клириков активно возражал против Собора, был папа св. Лев Великий. Но, став перед фактом его созыва, он подготовил соборное послание, в котором изложил своё исповедание, и направил четырёх легатов (один из них, пресвитер Ренат, умер по дороге). Папа надеялся переломить почти очевидно неблагоприятный ход событий для православной партии, но обстоятельства оказались сильнее его.

В понедельник 8 августа 449 г. Собор начал своё заседание в той же церкви св. Марии, где проходил и Третий Вселенский Собор. Полный чувства собственного достоинства, Диоскор воссел на «горнее место», второе определил для римского легата, третье — св. Ювеналию Иерусалимскому, четвёртое — Антиохийскому патриарху Домну (443–450), а св. Флавиану предоставил лишь пятое место, таким способом чётко и наглядно для всех показав иерархию церквей в своём понимании.

Сразу после открытия Собора и оглашения грамоты императора римские легаты попросили прочитать послание Римского папы, но Диоскор и его сподвижники путём словесных комбинаций уклонились от этого. В принципе, в связи с полной неразберихой по поводу предмета соборного обсуждения, и отказ, и согласие на зачтение послания Римского папы могли найти своё процессуальное обоснование. Если речь шла об изучении правомерности решений Константинопольского собора, то, очевидно, спора о вере вроде бы и не было. Но в данном случае оспариваемый судебный акт (низложение архимандрита) покоился на обвинении Евтихия в ереси, и, следовательно, нужно было определиться, как сами участники Собора формулируют для себя дискуссионный вопрос. Однако Диоскора, очевидно, волновали не эти рассуждения, он хотел наглядно продемонстрировать, что во всей Вселенской Церкви только одна Александрия может и должна давать единый вероисповедальный закон.

Как-то само собой получилось, что предметом обсуждения стало не определение о вере, с которым якобы все были согласны (не уточнив, какое оно, и не выяснив мнения Римского епископа), а рассмотрение жалобы Евтихия на решение Константинопольского собора.

Когда папские легаты попытались вновь вернуться к вопросу о вероучении, архимандрит внезапно заявил об их отводе по тому поводу, что они, дескать, часто бывали у Константипольского патриарха в гостях и предрасположены к нему[707]. Он нисколько не сомневался, что его протест будет принят председателем собрания. Диоскор тут же дал команду зачитать акты Константинопольского собора, и когда дело дошло до исповедания Евсевия Дорилейского, записанного в них, в зале поднялся большой шум. Египетские епископы потребовали анафематствовать его якобы за разделение двух естеств Богочеловека — очевидное непонимание его позиции или нежелание понять. Заслушали и бывшего обвиняемого, ныне уже почти обвинителя, и тот повторил Никейскую формулу, признал Эфесский Собор, из хитрости и предосторожности даже не упомянув о собственной редакции его исповедания.

Идущий во всём на поводу у Диоскора, св. Ювеналий Иерусалимский заявил, что признаёт Евтихия православным, поскольку тот исповедует Никейский Символ и согласен с оросом Эфесского Собора 431 г., а потому ему надлежит вернуть сан и монастырь. К сожалению, и Антиохийский патриарх Домн отозвал свою подпись под актами Константинопольского собора, сказав, что заявления Евтихия убеждают в православности архимандрита. Это мнение восточного архиерея полностью расстроило ряды сирийцев, и они замешкались. Как результат, решение Константинопольского собора было отменено как неправомерное.

Не теряя ни минуты, Диоскор велел ввести в зал заседаний монахов из монастыря Евтихия, которых св. Флавиан своей властью патриарха отлучил от причастия Святых Даров за поддержку мятежного архимандрита. Их прошение было написано в тонах, в высшей степени оскорбительных для Константинопольского архиепископа, содержало обвинения в многочисленных злоупотреблениях власти, клевете, преследовании истинных подвижников Православия и т.п. Конечно, обвинения были безосновательны, и в любой другой ситуации собрание епископов незамедлительно обуздало бы клеветников, имевших к тому же дерзость столь бесцеремонно обращаться к епископу; но только не теперь. Диоскор не удосужился даже выяснить, имели ли данные факты место, он также не предоставил слово обвиняемому, сославшись на запрет императора говорить своему противнику без необходимости, посчитав, что её в данном случае нет. Тонко чувствуя настроение председателя Собора, Ювеналий Иерусалимский в очередной раз взял инициативу в свои руки и предложил освободить монахов от запретов, наложенных на них Константинопольским патриархом[708].

Одержав очередную победу над св. Флавианом, Диоскор предложил зачитать постановление о вере, изложенное Эфесским Собором — обычно это являлось прелюдией перед принятием дисциплинарных взысканий. Епископы ещё терялись в догадках о причинах этого, осторожно предполагая при обмене краткими репликами между собой и не смея в это верить, что речь пойдёт о низложении св. Флавиана. Чтение началось, и, воспользовавшись актами шестого заседания Собора 431 г., где содержалось запрещение составлять или обнародовать символы, хоть в чём-то покушавшиеся на Никейский Символ под угрозой отлучения от Церкви и низложения, Диоскор пригласил одного из нотариев, и тот прочитал приговор о низложении епископа Евсевия Дорилейского и св. Флавиана Константинопольского[709]. Как видно, сценарий заседания был спланирован заранее, и Диоскор Александрийский твёрдо вёл Собор к намеченной цели.

Это был уже настоящее бесчинство. В нарушение процессуального законодательства, канонов и традиций, Диоскор не дал слова обвиняемому, не удосужился установить, насколько его исповедание противоречит кафолической вере, и каково мнение других церквей по данному поводу. Столь грубый приём, между прочим, со всей ясностью свидетельствует о ложности возведённых на св. Флавиана обвинений в части превышения им своей власти. Ведь для его низложения вполне было достаточно подтверждения факта канонических преступлений против монахов из обители Евтихия. Но александриец побоялся основывать на этом судебное решение полностью находящегося в его воле Собора, поскольку имелась опасность того, что император просто не утвердит такого приговора в виду его явной сомнительности. С другой стороны, очевидно, Диоскору очень хотелось всё-таки убедить всех в еретичестве патриарха Константинополя с тем, чтобы на его фоне выглядеть непогрешимым богословом.

Когда приговор был прочитан, Александрийский архиепископ с недвусмысленной угрозой предложил присутствовавшим епископам высказать своё мнение, заметив, что обо всём случившемся он немедленно донесёт царю. Очевидно, что при том расположении, какое двор от имени императора высказывал Диоскору, любое противостояние с ним грозило неприятностями для ослушавшегося воли александрийца. Тем не менее некоторые епископы — Онисифор Иконийский, Мариниан Синадский и Нунехий Фригий Лаодикийский бросились в ноги Диоскору и умоляли его отменить своё решение.

Святитель Флавиан также поднялся со своего места, крикнул: «Протестую!» и передал римским легатам кратко набросанный им тут же перевод осуждения, переведённый с греческого языка на латынь — легаты не владели греческим языком и попросту не поняли, что произошло. Одни участники Собора шумели, другие, недоумевая о том, что случилось, и, желая поближе разглядеть сцену близ председательствующего, столпились близ него, римские легаты требовали слово, чтобы высказать свой протест происходящему — шум стоял невероятный. Опасаясь, что ситуация выйдет из-под контроля, Александрийский патриарх велел стоящим у дверей храма солдатам вывести склонившихся у его ног просителей вон.

Солдаты бегали по церкви, епископы пытались спрятаться или вырваться наружу, монахи Варсумы и он сам бегали вокруг и грозились убить любого, кто противится Диоскору. Александриец приказал запереть двери, чтобы епископы не разбежались, и епископ Стефан Эфесский запер их, спрятав ключи, в свою ризницу. Участников Собора вытаскивали из углов храма, из-под лавок, заставляя подписывать приговор. Всё же постепенно шум утих, и тогда Диоскор, уже совершенно никого не стесняясь, напрямую потребовал от присутствовавших подписать приговор, сказав, что любой не согласный будет иметь дело лично с ним. Евсевий Анкирский попытался робко воззвать к милости, но сам едва не был низложен по требованию египетских епископов. Тогда Ювеналий Иерусалимский первым высказался за осуждение св. Флавиана, потом свой голос подал Домн Антиохийский, поднялись и другие руки[710].

Оставалось подписать акты Собора, которые, вследствие шума и беспорядка не были ещё составлены нотариями. И тогда один из членов этого позорного совещания предложил подписать чистые листы (!), сославшись на то, что в свободное время Диоскор и нотарии заполнят их правильно. Это было уже совершенно неслыханно, но, видимо, епископам нужно было пережить и такое унижение, чтобы запомнить этот злосчастный день. Диоскор и Ювеналий пошли по рядам, собирая подписи, а отказывавшихся подписывать листы называли еретиками. Беспорядок был таков, что два епископа подписались дважды[711].

Между тем настала ночь, и на фоне этого постыдного зрелища у входа в храм кротко стоял св. Флавиан, ожидая, когда его выведут. Видимо, это окончательно взбесило Диоскора, и он, подбежав к архиепископу, кулаком ударил его в лицо. Подоспевшие дьяки александрийца повалили Константинопольского патриарха на пол; Диоскор продолжал топтать тело, а монахи Варсумы избивали несчастного осужденного палками под крики своего вождя: «Убей его!»[712]. В ужасе от этой сцены епископы бросились вон из храма, который наконец-то был открыт, а солдаты вытащили тело св. Флавиана из церкви и бросили умирать на солому. На следующий день его отправили в ссылку, но по дороге святой мученик умер в местечке Ипеп. Евсевию Дорилейскому повезло гораздо больше — он сумел сбежать из-под стражи и, переправившись через море, нашёл убежище у папы св. Льва Великого[713].

Епископы надеялись уехать на следующий день, но участникам Собора, справедливо названного за происшедшие на нём события «Разбойным», не дали такой милости. Желая во всём закрепить своё главенство, 22 августа Диоскор созвал их вновь и потребовал осудить Феодорита Киррского — мужественного противника «12 анафематизмам» св. Кирилла Александрийского. Жертвой его гнева стал и Антиохийский патриарх Домн, обвинённый в несторианстве (на самом деле, он подал рапорт императору о случившемся, и Диоскор тут же расправился с ним), Ива Эдесский и ещё три епископа. Наконец, увидев вокруг себя только соучастников и уголовников из числа монахов Варсумы, Диоскор решил закрыть Собор. Венцом победы стало поставление Диоскором нового Константинопольского патриарха после прибытия в столицу государства — выбор его пал на дьякона своей церкви Анатолия (449–458). По прибытии в Александрию Диоскор имел торжественный въезд, неся перед собой, как великий трофей, акты своего Собора о низложении двух патриархов. Теперь весь Восток был под его ногами, и он даже осмелился присвоить себе титул вселенского патриарха, который ему предложил один азиатский епископ.

Обманутый Хрисафием, не устававшим убеждать императора в его богословской прозорливости и мудрости, не зная подробностей событий «Разбойного собора», св. Феодосий утвердил его акты законом[714]. Первым доказательством того, что царь находился в полном неведении, служат его слова в ответном послании к Валентиниану III: «В присутствии досточтимейших епископов, с полной свободой и совершенною истиной, отлучены недостойные священства и восприняты те, которые признаны достойными. И мы знаем, что ими ничего не было сделано противного правилу веры и справедливости»[715].

Но торжество и всевластие Диоскора оказались скоротечны. Вернувшиеся в Рим легаты передали св. Льву подробности позорного собрания, а вскоре сюда же дошли апелляции Евсевия Дорилейского, св. Флавиана и Феодорита Киррского. Папа 14 октября 449 г. созвал Собор в Риме и отверг решения «Разбойного собора». Затем он адресовал письма императору, св. Пульхерии, духовенству и монашеству Константинополя, в которых, опираясь на доклад своих легатов, возлагал всю вину за случившееся на Диоскора. В ответ Диоскор, испытывая искреннее сожаление в том, что не удалось задержать легатов папы, созвал синод из окружавших его епископов и произнёс анафему папе и отлучил его от Церкви.

Потерпев крушение на публичном поприще, папа св. Лев Великий решил использовать ещё один шанс, даруемый ему судьбой. 22 февраля 450 г., в праздник Кафедры святого апостола Петра, в Рим съехались во множестве итальянские епископы, а также император Валентиниан III, Галла Плацидия и Евдоксия. Во время всенощного богослужения понтифик подошёл к императору и заклинал его со слезами на глазах памятью апостола Петра написать св. Феодосию Младшему и упросить его отменить акты «Разбойного собора»[716].

Западные императоры обратились с письмами к св. Феодосию и св. Пульхерии в поддержку понтифика о срочном созыве нового Вселенского Собора в Италии. Безусловно, августа была согласна во всём со своими родственниками. Но официальный Константинополь ответил, что оснований для тревог нет — еретики повержены, а вера восстановлена[717]. Впрочем, по другим данным, св. Феодосий всё же дознался перед самой смертью о том, что происходило в Эфесе, очень горевал о смерти св. Флавиана, сослал Хрисафия и готов был предпринять восстановительные меры[718].

Переписка продолжалась вплоть до смерти императора св. Феодосия Младшего, после чего Правда, наконец, восторжествовала. Впереди Диоскора ждал великий Халкидонский Собор и его знаменитые организаторы — императоры св. Маркиан и св. Пульхерия.

Некогда фракийский юноша по имени Маркиан, решивший пойти по стопам своего отца — военного командира невысокого чина, отправился в Филиппополь (ныне — Пловдив), чтобы там записаться в легион и начать воинскую службу солдатом. По пути он наткнулся на тело убитого человека и, будучи сострадателен и добр, остановился возле него, желая отдать убиенному последний долг памяти. Здесь его и схватили агенты местного префекта, заподозрив в совершении этого преступления. Святого Маркиана допросили, его показаниям не поверили, и наверняка признали бы преступником, если бы по Божьей милости в этот день не был бы схвачен истинный убийца.

Придя в один из легионов, св. Маркиан записался простым воином, причём с ним произошёл один интересный эпизод, многократно впоследствии повторенный историками и современниками. По уставу Маркиана следовало поместить на последнем месте в списке легиона, как новобранца. Но его воинский начальник, которому понравились стать, сила юноши и его характер, решил записать его на место недавно умершего легионера, которого звали Август. В результате получилась следующая запись: «Маркиан, который также и Август». Для всех это являлось Божественным знаком его избранности (ведь и императоров звали августами), впрочем, далеко не единичным.

В 430 г. по просьбе Валентиниана III св. Феодосий II отправил на помощь ему свою армию во главе с Аспаром в Африку. В неудачной для римлян битве с вандалами св. Маркиан был взят в плен. Его, как и остальных пленных, привели на равнину, чтобы вождь вандалов Гейнзерих мог полюбоваться живой добычей. День стоял жаркий, воины занимались своими мелкими делами, а св. Маркиан лёг спать. Каково же было удивление короля вандалов, когда он увидел, что орел спустился с высоты и, паря вблизи кругами, создал над спящим св. Маркианом нечто вроде тени. Он немедленно приказал освободить фракийца, лично взяв с него клятву в том, что тот никогда не поднимет оружия против вандалов, когда достигнет царской власти[777]. Всё же нельзя недооценивать прагматизма Гейнзериха. От остальных пленных он узнал, что св. Маркиан пользуется расположением гота Аспара, фаворита двора, и варвар разумно решил, что никакого проку от убиения римлянина ему не будет, а оставив его в живых, он может впоследствии получить прекрасные дивиденды от своей расторопности[778]. В общем, в дальнейшем так всё и вышло.

Как свидетельствует Феофан Византиец, аналогичный эпизод ещё раз произошёл в жизни св. Маркиана. Во время войны с персами св. Маркиан вместе с войском отправился в поход, но по дороге занемог. Он остановился в городе Сидиме, что находился в провинции Ликия, на постой у двоих братьев Юлия и Татиана. Спустя некоторое время, когда здоровье его пошло на поправку, св. Маркиан вместе с ними отправился на охоту, а в полдень они легли уснуть. Проснувшись, братья обнаружили орла, парящего над их попутчиком. Орёл с древних времён символизировал царскую власть, и братьям не составило труда прийти к выводу, что перед ними — Божий избранник. Разбудив св. Маркиана, они спросили, что он сделает им, когда станет царём? Удивлённый юноша недоумевал, почему это должно произойти («что я за человек, чтобы это со мной могло случиться?»), но пообещал Татиану и Юлию, что назовёт их в таком случае «отцами». Братья дали солдату 200 монет и отправили в Константинополь, где он догнал свою армию[779]. Замечательно, что впоследствии, когда св. Маркиан станет царём, он действительно пригласит этих братьев в столицу и пожалует высокими назначениями. Татиан станет префектом Константинополя, а Юлий — префектом Ливии, и в своих посланиях император будет именовать их «отцами»[780].

Почти 15 лет служил св. Маркиан у Аспара, став его доверенным другом, и получив титул трибуна — не слишком высокий, чтобы задумываться о высоких перспективах. Рядом находились могущественные фигуры, и едва ли можно понять, почему выбор св. Феодосия Младшего и св. Пульхерии пал именно на него. Да, св. Маркиан был благочестив, православен, надёжен и весьма скромен в быту, но объективно ни при каких обстоятельствах он не мог рассматриваться в качестве нового самодержца. Он был вдовцом, и от первого брака имел дочь, которую выдал замуж за Анфимия, внука опекуна св. Феодосия Младшего, правившего в первый период его царствования. Надо сказать, что, опровергая рассказы о солдатских нравах времён Римской империи, св. Маркиан был предельно целомудрен и никогда не давал повода для скабрезных историй в отношении себя.

Поговаривали, что за него высказался и могущественный готский военачальник Аспар, в личной дружине которого служил св. Маркиан. Но в то время он был далеко не единственным фаворитом — нельзя забывать и о грозной фигуре Хрисафия, как минимум, уравновешивающего гота по силе своего влияния на царя. И едва ли можно предположить, будто св. Пульхерия при её решительном и властном характере согласилась бы привести к императорскому престолу ставленника придворных фаворитов. Самое вероятное (и это единственное удобоваримое объяснение), что его имя было названо свыше императору св. Феодосию во время молитвы, когда он просил Бога указать ему преемника, способного обеспечить безопасность государства и продолжить его деятельность на пользу Церкви. Можно достоверно предположить, что своим открытием царь поделился с сестрой, и та, как женщина благочестивая, не стала препятствием на пути Провидения.

Воля умирающего царя была известна, и св. Пульхерия лишь обеспечила избрание св. Маркиана сенатом и армией, что не составило особого труда. Правда, император Валентиниан III попытался воспрепятствовать его царствованию: на короткое время он стал единоличным самодержцем обеих частей Римской империи, и традиционно ему принадлежало неписаное право назвать своего соправителя. Но, во-первых, его авторитет в Константинополе был совершенно несопоставим с авторитетом св. Пульхерии и покойного государя. Во-вторых, назвав св. Маркиана своим царём, святая августа и все остальные, видимо, наверняка опирались на некоторые безусловные для себя признаки избранности св. Маркиана Богом. Наконец, поняв всю бесполезность затягивания вопроса об утверждении св. Маркиана царём, Валентиниан Младший прислал своё согласие[781].

Что можно сказать о новом царе? Он был безупречно честен, прямодушен, последователен в решениях, суров, немного грубоват и бескорыстен, физически силён и, несмотря на возраст, всё ещё по-мужски красив. Его отличала прямота характера и любовь к справедливости, что выглядело чем-то необычным на фоне распущенных нравов аристократов и столичных городов, но напоминало старые римские порядки, которые ещё поддерживались в армии. Как христианин, св. Маркиан был благочестив по отношению к Богу и к людям. Он «считал богатством не то, что сберегается, и не то, что собирается от налогов в одно место, но единственно лишь то, что может помочь нуждающимся и обеспечит большую безопасность владеющих». Пронизанный духом римской военной дисциплины, понимая действенность наказания в деле поддержания общественного порядка, он тем не менее старался не столько карать, сколько угрожать карой. Новый император был мало образован, но люди уважали в нём здравый смысл, а его храбрость вошла в пословицу. Святому Маркиану шёл 58-й год, и он собирался посвятить последние годы своей жизни на благо отечества и служению Церкви[782]. Это был именно тот товарищ по трону, в котором остро нуждалась св. Пульхерия.

Поскольку святая императрица уже давно носила титул августы, ей принадлежала решающая роль в исполнении последней воли царственного брата по поставлению св. Маркиана на престол. Тонкость ситуации заключалась в том, что при сложившихся обстоятельствах он мог стать императором только путём женитьбы на августейшей деве. Ведь в Иерусалиме проживала императрица св. Евдокия (хотя бы уже и номинальная), и при наличии трёх августов (Валентиниана, св. Пульхерии и св. Евдокии) признавать царём постороннего человека было совершенно невозможно. Церемония воцарения случилась в Евдоме, 24 августа 450 г., в присутствии армии, по обыкновению приветствовавшей избранника, после чего св. Пульхерия и св. Маркиан тут же обвенчались. Для этого императрица получила разрешение патриарха от обета девства, данного в юности, но и теперь уже далеко не молодые супруги жили целомудренно. Вне всякого сомнения, их брак был всего лишь фикцией. Гораздо важнее то, что супругов связывали чистота нравов, добрые духовные отношения и единомыслие в вере. Для большей легитимности прав св. Маркиана царица добилась того, что ставленник Диоскора патриарх Анатолий Константинопольский (449–458) в 450 г. короновал нового императора — событие, до сих пор невиданное.

Первым делом императрица св. Пульхерия решила восстановить единоличное правление царей, избавившись от многочисленных фаворитов и временщиков. Она выдала на суд и казнь ранее могущественного евнуха Хрисафия — ясное свидетельство полной перестройки отношений в высшем свете. Затем она вернула в Константинополь мощи св. Флавиана, выбрав местом их погребения фамильный для царей храм Святых Апостолов, где уже покоился св. Иоанн Златоуст. А император св. Маркиан ознаменовал начало своего царствования эдиктом о сложении недоимок с населения за последние 9 лет. Вскоре это станет обычной практикой при воцарении нового монарха. Помимо этого он воспретил всякие поборы, ранее взимавшиеся при вступлении в должности (главная предпосылка коррупции среди чиновничества), и отменил огромные затраты, производимые лицами, вступавшими в консульство. Как рачительный хозяин, император велел обратить эти средства на городские и общенародные нужды, в частности на восстановление городского водопровода Константинополя.

Святой Маркиан был предельно благочестив, и в этом отношении они очень походили со св. Пульхерией друг на друга. Известно, что супруги вместе неукоснительно соблюдали все религиозные церемонии и моления, какие совершались ранее при св. Феодосии Младшем. Стараниями супругов вскоре был построен монастырь св. Зои и св. Ирины[783]. В день очередной годовщины сильнейшего землетрясения 447 г. (когда открылось «Трисвятое»), 26 января, император пешком отправился из дворца на Военное поле с крёстным ходом. Поскольку было очень холодно, патриарх не одобрил предложение императора пройти пешком вместе с ним, и решил следовать за ним на носилках. Но, вдохновлённый примером царя, пошёл за ним следом. Даже в последний год своей жизни, будучи тяжело больным, св. Маркиан продолжал посещать все богослужения и принимал участие в крёстных ходах[784].

Хотя оба императора являлись полновластными правителями Империи, всё же по молчаливому и любовному согласию, они фактически поделили полномочия. Святой Маркиан взял на себя внешнюю защиту государства, которому угрожали враги, а его венценосная супруга приняла внутреннее управление и руководство Церковью. Энергичная женщина, она немедленно продолжила традицию своего великого деда, во главе угла которой лежала идея об императоре — главе Церкви. Императрица считала, что только царю принадлежит верховная правительственная власть в Церкви, и данное правило не могло иметь отступления. Возвышение александрийца являлось нарушением традиции и таило серьёзную угрозу государственной власти, с чем, конечно, св. Пульхерия не собиралась мириться. Александрийский папа должен был быть низвержен, и для этого царственные супруги пригласили в союзники св. Льва Великого с тем, чтобы опровергнуть догматические позиции Диоскора и вслед за этим ликвидировать его почти безграничную церковную власть. Поразительно, но и теперь Диоскор не утратил своей решимости удержать главенство в своих провинциях и даже попытался выступить против императоров (!), задержав в Египте провозглашение св. Маркиана царём[785]. Конечно, этот демарш только укрепил царей в мысли решить дело по-своему.

Две задачи стояли перед монархами — восстановление единства Церкви и истинного вероучения и отражение внешних угроз со стороны варваров. Здесь-то и сказались плоды политики св. Феодосия Младшего, которыми вовремя и к месту воспользовался его преемник. В наследство св. Маркиан получил многочисленную и хорошо организованную армию, познавшую вкус победы над персами и горящую желанием сразиться с гуннами. Хотя он стал императором «из солдат» и не получил блестящего образования, но, как отмечалось, был умён особой народной мудростью, а потому умел сочетать свои желания и общие интересы. Святой Маркиан практически всегда предпочитал мир войне, если такая возможность открывалась хотя бы и за деньги, и в этом отношении продолжил очень верную и прагматично-выверенную линию поведения прежних царей, умевших быть и воинственными, и мирными в зависимости от внешних обстоятельств. Но когда Аттила прислал к нему посольство с требованием дани, св. Маркиан ответил, что не обязан давать ему столько, сколько ранее по щедрости давал св. Феодосий II. «Возвратитесь к вашему государю и скажите ему, что если он обращается ко мне как к другу, то я пришлю ему подарки, а если как к даннику, то я имею для него оружие и войско, не слабее его». Это уже был ультиматум с позиции силы. Император отправил к вождю гуннов своих послов, обещавших выплачивать дань, но на обычных для всех федератов условиях — охрана границы Римской империи и признание власти императора над собой.

Конечно, Аттила не принял послов и, оскорблённый, начал подумывать о полномасштабной войне с Константинополем, но так на неё и не решился[786]. В сентябре 451 г. он направил небольшой конный отряд в восточную Иллирию для проведения устрашающего набега, но дальше этого дело не пошло. При всех угрозах в адрес св. Маркиана, в 452 г. Аттила опять отказался от немедленных боевых действиях на Востоке, хотя заочно и объявил Константинополю войну, поскольку св. Маркиан дани так ему и не выплатил[787]. Вместо этого он стал готовиться к походу на Италию. Но, как надо полагать, в тот момент не просто слепой случай спас Восточную империю от гуннов, но сказалась та мощь, которую она уже накопила за последние 50 лет. Аттила был слишком умён и расчётлив, чтобы рисковать в борьбе с таким опытным и бесстрашным соперником (особенно, если его храбрость была подкреплена реальной силой), как св. Маркиан. Поэтому он выбрал жертву слабее — Рим, и расправился с ней, что, в общем-то, тоже далось ему не без труда, если вспомнить страшное поражение гуннов на Каталаунских полях.

Но и в Италии дела гунна шли не так успешно, как ему хотелось. На Западе ему противостоял Аэций, а с Востока, в полной согласованности действий с римским полководцем, давили на гуннов войска св. Маркиана. Варвар оказался зажатым как бы между двух огней, к тому же в 452 г. в Италии был неурожай, и гуннам вскоре очень трудно стало добывать припасы и пищу. Поэтому они оставили Италию, спасённую гением двух великих римских военачальников. Аттила отступил, надеясь в следующем году взять реванш, но, как известно, вскоре скоропостижно умер.

Смерть Аттилы послужила сигналом к распаду его державы. Первыми отпали гепиды, страдавшие под не очень ласковой рукой великого гунна — они захватили территории, где ранее любил останавливаться сам Аттила. Остготы заняли Паннонию, эрулы поселились на левом берегу среднего Дуная. Аланы перешли через Дунай в пределы Империи и осели в Добрудже. Основная масса гуннов вернулась на Восток, но некоторые отдельные отряды перебрались в Прибрежную Дакию и поселились вдоль рек, впадающих в Дунай с юга, — Ут, Эск, Альм. Теперь картина на северных границах Империи кардинально поменялась. Исчезли страшные гунны, и остались разрозненные племена варваров, не желавшие объединяться под чьей бы то ни было единой властью. Фактически, этим Римская империя и была спасена, получив время для передышки и восстановления своих сил[788].

Как ни тяжело было внешнее положение Римского государства, внутренние неурядицы, вызванные двумя последними соборами и расколом Кафолической Церкви, казались ещё тяжелее для разрешения. После 449 г. могущественный Хрисафий фактически передал Диоскору все церкви Востока, и те склонили свои головы перед «фараоновой шапкой». А монастыри сделались притонами самых фанатичных евтихианцев. Городские судьи, префекты провинций и другие высшие должностные лица государства приняли постановления «Разбойного собора» как официальную религию и требовали от населения их неукоснительно точного соблюдения. Но сам Восток не был единомышленным: если Александрия склонялась к евтихианству, то Антиохия, естественно, к несторианству. Остальные епископы едва терпели тиранию Диоскора, мечтая поскорее избавиться от неё.

Но на другом конце Империи папа св. Лев Великий не уставал бороться за истину. Конечно, ранее Рим всегда более благосклонно относился к Александрии, чем к Константинополю или Антиохии. Но в данном случае Александрийский архиепископ первым начал военные действия, совершенно проигнорировав былую дружбу и добрые традиции взаимоотношений двух апостольских церквей. Мало того, что Диоскор не принял веры Римского папы и даже воспрепятствовал огласить на своём соборе его «Томос», он позволил себе оскорбить личность Римского понтифика. Епископ древнего Рима, преемник первого апостола Церкви, был отлучен горстью египетских епископов во главе с ересиархом, позволившим себе неслыханные ранее преступления! И это всё шло из Александрии, епископов которой — св. Афанасия Великого и св. Кирилла так упорно и настойчиво поддерживала Римская церковь. Негодование это тем более возрастало, что столь бесцеремонно оскорблённый папа являлся в действительности одним из самых великих понтификов, каких видел на своей кафедре Рим. И перу этого епископа, как указывалось выше, принадлежало первое системное учение о прерогативах Римского архиепископа. Конечно, при таких, исключающих любой компромисс, условиях папа был готов биться до конца. Откровенно сказать, союзников у него было не так много. Император Валентиниан III полностью дискредитировал себя в глазах общества и вообще мало интересовался делами Церкви. Он мог подписывать письма своему восточному собрату под диктовку понтифика, но не мог настоять на своей позиции, даже если бы она и была. Лишь св. Пульхерия горячо, и открыто поддерживала Римского папу. Это, конечно, было немало, но и не так много, как могло показаться.

Впрочем, вскоре всё изменилось. Если во времена Хрисафия голос апостолика был едва слышим, то сейчас, после воцарения нового императора, он вещал в полную силу, и он пробудил всю Кафолическую Церковь. Теперь рядом с понтификом, как Ангелы Хранители, стояли св. Маркиан и св. Пульхерия. Они немедленно кассировали решения «Разбойного собора», вернув из ссылки всех сосланных Диоскором епископов. Напротив, мятежный Евтихий был удалён царским распоряжением из города без какого-либо судебного разбирательства. Почувствовав опасность, Диоскор попытался восстановить отношения с Римом, но св. Лев потребовал, чтобы он и остальные архиепископы Поместных Церквей признали его «Томос», так и не прочтённый в 449 г. на «Разбойном соборе». Понятно, что вслед за этим на повестку дня встал бы вопрос о вере самого Александрийского епископа и его протеже Евтихии.

Мог ли «Фараон» согласиться с тем, что его признают еретиком или покровителем ересиархов? — риторический вопрос. Но и делать вид, что ничего не произошло, становилось всё труднее: пока Диоскор молчал, вчерашние ставленники и союзники, чувствуя новые веяния, предавали его один за другим. Вначале «Томос» подписал Анатолий Константинопольский, его недавний апокрисиарий, затем Максим, епископ Антиохийский[789]. Вслед за этим архиереи, участвовавшие в заседаниях 449 г., массово начали писать покаянные заявления св. Льву Великому, и всем «вдруг» стало ясно, что 2 года назад в Эфесе произошло настоящее преступление. Конечно, никто не хотел признавать своей личной вины, и «козлом отпущения» объявили Диоскора, которого оставалось снять с кафедры — вполне разрешимая задача для решительного императора и его мудрой супруги. Но оставалась ещё ересь Евтихия, свившая себе многие гнезда на Востоке. И опровергнуть её только административными способами было совершенно невозможно.

Поэтому, едва взойдя на престол, св. Маркиан отписал совместно со св. Пульхерией письмо папе, в котором, между прочим, супруги заявили, что очень надеются на «святость, содержащую начальство в епископстве Божественной веры». Они напрямую признались, что во всём полагаются на авторитет апостолика, который поможет на предстоящем Вселенском Соборе, что задумали созвать цари, восстановить мир в Церкви[790].

Но тут возникла первая неувязка. Если раньше папе казалось, что только новый Вселенский Собор (и обязательно в Италии) может спасти Церковь от ереси Евтихия, то теперь апостолик резко охладел к этой идее. Во-первых, перед воротами Рима стоял Аттила, и, кроме папы, некому было усмирять грозного варвара. Да и едва ли остальным архиереям улыбалась перспектива проводить Собор в условиях военного времени. Во-вторых, ему казалось, что вопрос и так уже догматически решён — ведь цари согласились с его вероучением, чего желать ещё? Поэтому, исходя из своего понимания роли папства, св. Лев Великий предлагал императорам, чтобы остальные Церкви и епископы «всего лишь» подписали его «Томос», признав, соответственно, содержащееся в нём исповедание единственно кафоличным. Кроме того, совсем не исключено, что в глубине души понтифик опасался всякого рода неожиданностей на предстоящем Соборе — как вскоре покажет время, интуиция его не подвела. Да и вообще ему мало нравилась перспектива доказывать всему миру правоту своего вероучения, поскольку минувшие десятилетия много усилили веру Римских епископов в исключительность своей кафедры, её абсолютный авторитет и непогрешимость.

Поэтому в ответ императоры неожиданно получили письмо (эта переписка, кстати, отсутствует в русском переводе «Деяний Вселенских Соборов») от св. Льва Великого, в котором он приводит свои доводы против нового Вселенского Собора. «Нам довольно вашей ревности о вере, — писал папа, — мир возвращается в Церковь, а через Церковь в государство. Удовольствуемся же тем, что внушает вам Бог, и не будем производить больше прискорбных споров, одно бесстыдство которых есть позор для Церкви. Будем стараться по возможности избегать поднимать нечестивые и безрассудные вопросы, которые Св. Дух учит нас заглушать при первом их появлении; нехорошо постоянно исследовать то, во что мы должны верить, как будто тут может быть место сомнению; и теперь должно быть известно, что мнения Евтихия нечестивы, и что Диоскор, обвинивши Флавиана, погрешил против веры».

Но папа слишком долго требовал обратного, чтобы в одну минуту смог повернуть вспять запущенный им же самим маховик созыва Собора. Императоры без труда доказали папе, что такие вопросы традиционно рассматривались соборно, и сейчас нет никаких оснований для исключений из этого правила. Тогда понтифик потребовал, чтобы Собор был созван в Италии, но императоры и на этот раз воспротивились ему: «Позор произошёл на Востоке, на Востоке же он будет и изглажен». Конечно, императоры не оставались столь наивными, чтобы не понимать, насколько собор в Италии, который контролировать было бы очень трудно, мог окончательно развалить Церковь, если невозможно будет обеспечить единомыслие епископов. Они хотели руководить Собором — желание тем более обоснованное, что повсеместно мир в Церкви в ту минуту связывали всё же не с именем папы св. Льва, а с императорами. Авторитет понтифика был, безусловно, высок. Но на Востоке многие полагали, что его «Томос» противоречит учению св. Кирилла Александрийского и Примирительному исповеданию 433 г., и потому желали обсудить обе богословских позиции. Как следствие, невольно папа оказался заинтересованной стороной, а императоры, напротив, нейтральной, и не давали повода упрекнуть себя в неправославии.

Делать нечего — папа согласился и с этим условием, взамен потребовав личного присутствия императора на Соборе, председательского места для своих легатов (сам понтифик уже традиционно не собирался посещать соборных заседаний), оглашения своего «Томоса», как образца веры, и, наконец, исключения Диоскора из состава участников вселенского собрания. Это была открытая месть за унижения папы, но императоры сепаратно договорились с понтификом и в принципе выполнили, хотя и не так, как в деталях хотелось Римскому епископу, данное ему обещание[791].

В переписке сторон и размышлениях правителей мира и Церкви прошло время, и вот, наконец, согласовав с папой все детали, 17 мая 451 г. император своей грамотой повелел созвать Вселенский Собор на 1 сентября того же года. Выбор места проведения пал на Никею, с которой у православных были связаны воспоминания о вселенской богословской победе Церкви над страшной ересью Ария. За быстрыми летними месяцами прошло время приготовлений, и с приближением сентября дороги, ведущие в Никею, покрылись множеством народа и повозок. Император, желая услышать всю Вселенскую Церковь, распорядился митрополитам взять с собой столько епископов, сколько им понадобится, и сотни архиереев вместе со свитой, с любопытствующими мирянами и монахами, горячими приверженцами Диоскора и Евтихия, заполнили собой тот город, где некогда впервые состоялся Вселенский Собор.

Но в назначенное время царь не смог открыть Собор, как того желал он сам и папа св. Лев Великий. Солдат, прежде всего, он во главе римской армии в это время был вынужден находиться у берегов Дуная, чтобы отбить возможные атаки гуннов на Фракию и на сам Константинополь — разбитые Аэцием на Каталаунских полях, они всё ещё были очень опасны. На жалобы прибывших участников о задержке заседаний, император приказал всем епископам и приглашённым гостям Собора переехать в Халкидон, отделённый от Константинополя только Босфором[792]. Здесь ему было гораздо легче руководить работой Собора, не отдаляясь от армии, чем в том случае, когда заседания начались бы в Никее. В Халкидоне, в первых числах октября 451 г., в просторном зале храма святой Евфимии и начал свою работу самый великий из всех Вселенских Соборов.

Уже количество приглашённых епископов поражает воображение — всего по ходу Собора в его заседаниях принимало участие более 600 епископов; в письме Собора к папе св. Льву насчитывается 520 подписей, но, очевидно, это далеко не все участники. Примечательно, что, как и раньше, из всех Отцов Халкидона всего 7 епископов представляли Запад, остальные были с Востока. Не желая продолжать дурные традиции прежних собраний 431 и 449 гг., св. Маркиан проигнорировал мнение папы предоставить римским легатам место председателей, и на время своего вынужденного отсутствия поставил Собор под контроль 17 высших сановников Империи. В их обязанности входило обеспечение порядка заседаний и объективное рассмотрение догматических разногласий. Общее руководство заседаниями было возложено, к вящему неудовольствию Рима, на архиепископа Константинопольского Анатолия. Обеспечить работу и верность записи происходящих на нём событий должны были нотарии, которых привлекли в большом количестве.

Заметим, что Халкидонский Собор интересен не только своими богословскими прениями и великолепным оросом. Он богат и многими «подводными» событиями, на которые необходимо обратить внимание. Здесь впервые со всей очевидностью столкнулись два видения Вселенской Церкви и два понимания статуса и роли Вселенского Собора.

В частности, как только 8 октября открылось первое заседание, епископ Пасхазин — легат Римского папы недвусмысленно заявил: «Блаженнейший и апостольский епископ города Рима, главы всех Церквей, (выделено мной. — А.В.) дал нам повеление.»[793]. Едва ли греческие епископы не заметили этого словесного оборота, и маловероятно, что они не приняли его к решительному сведению, приведшего на последнем заседании к открытому и затяжному скандалу. Но в этот момент они никак внешне не отреагировали на эти слова — были более важные дела, с которыми предстояло разобраться. Конечно, авторитет папы св. Льва Великого был чрезвычайно высок, и его легаты, включая пресвитера Бонифация, заняли почётное место над остальными епископами Собора. Но этот авторитет всё же был далеко не безальтернативен и не безусловен.

Епископ Пасхазин первым делом, исходя из договорённости с императором, потребовал изгнать Диоскора из членов Собора. Наверное, он действовал в полном убеждении, что сказанное папой имеет силу закона, тем более, что легат наверняка был предупрежден о наличии договорённости на этот счёт св. Льва и императора св. Маркиана. Но одно дело — договорённости по существу вопроса, и другое — техническое оформление вопроса. Сановники попросили легатов сформулировать причину и обоснование их просьбы — те несколько замешкались, не понимая, что происходит. Наконец, сошлись на том, что в отношении Диоскора имеет место обвинение, и поэтому он, как подсудимый, не может быть членом Собора.

Сановники св. Маркиана усадили Диоскора посредине зала, как обвиняемого, и предоставили слово Евсевию Дорилейскому, старому оппоненту Евтихия, который сейчас обвинил Александрийского папу в оскорблении веры, убийстве св. Флавиана и неправедном суде[794]. Зачитали акты «Разбойного собора», затем исследовали и акты Константинопольского собора 448 г. Надо сказать, Диоскор держался твёрдо и мужественно. Когда его стали упрекать в произведённых на «Разбойном соборе» насилиях, что он силой заставлял епископов (многие из которых присутствовали и на том соборе, и здесь) подписываться на чистых листах, он, усмехаясь, сказал: «Ах, бедненькие, они боялись! Это христиане-то боялись! О, святые мученики, так ли вы поступали?». На упрёки о потворстве Евтихию Диоскор твёрдо ответил, что он печётся не о человеке, а о вере кафолической. В чём же его вина?

Под восторжённые крики присутствующих объявили «Разбойный собор» преступным, а его вождей — подлежащими суду. Зачитали Антиохийской примирительное исповедание, подписанное св. Кириллом Александрийским в 433 г. Поняв, что партия Диоскора проиграна, Ювеналий Иерусалимский, а вслед за ним все палестинские епископы и даже четыре египетских архиерея, проголосовали за него, как истинно православное. Вслед за ними проголосовали и иллирийцы. Замечательно, что первое заседание Халкидона закончилось пением «Трисвятого», введённого в обиход св. Феодосием Младшим в 447 г. и с тех пор ставшего неизменным атрибутом православного богослужения.

Второе заседание открылось 10 октября, и государственные председатели предложили перейти к обсуждению спорных богословских вопросов, чем не на шутку встревожили римских легатов. Хотя все епископы и вскрикнули дружно, что исповедуют ту веру, какую изложил св. Лев Великий, но по инициативе епископа Аттика Никопольского было решено сверить его текст с посланиями св. Кирилла Александрийского к Несторию, где излагаются его «12 анафематизмов». Взяли перерыв и дали «рабочей группе» под председательством Анатолия Константинопольского 5 дней, чтобы «сообща рассудить о вере». Римские легаты не могли понять, о чём идёт речь. Как им представлялось, сам факт прочтения «Томоса» должен был всё поставить на место, но вместо этого им предлагают «согласительное определение»? И если епископы справедливо опасаются, что очень трудно привести 500 или даже 600 участников Собора к одной согласительной формуле, то к чему создавать опасные прецеденты и «выдумывать» новые вероопределения, когда существует прекрасное послание св. Льва Великого к св. Флавиану, «Томос», в котором прекрасно изложено учение о тайне Воплощения? Но после некоторых сомнений они решили уступить, видимо, надеясь, что за несколько дней остальные архипастыри вникнут в суть римской формулы и восторженно примут её в качестве единственно возможной и кафоличной.

Легаты волновались не напрасно — истинное достоинство и значение «Томоса» заключалось в личности самого св. Льва Великого. Совершенно точно отмечают, что то же послание, но направленное иным лицом, никогда не имело бы такого успеха. А богословская проблема возникла вовсе не по личной прихоти восточного епископата, и, конечно, не из желания унизить достоинство св. Льва Великого. Не имея основательного знакомства с греческим языком, папа затруднялся совмещать римские и греческие термины, и потому его послание каждая из партий легко могла толковать по-своему: монофизиты — так, православные — иначе.

В этом отношении, как замечают богословы, «Томос» похож на матовое стекло, принимающее окраску от того предмета, на который положено. Когда его читал православный, оно принимает православный вид, а предубеждённый монофизит видел в нём несторианство, поскольку св. Лев решил обойтись без спорных терминов. «Вышло нечто похожее на математика, который вздумал бы решать и объяснять сложную теорему, не употребляя специальных терминов — вычитания и деления, извлечения корня и т.п. Понятно, что у него трудно было бы отличить деление от вычитания и т.п. и открывался бы простор для перетолковывания». То же получилось и в послании св. Льва. В то же время св. Лев, стоя на строго православных позициях, мужественно исповедовал, что нельзя исповедовать во Христе ни человеческого без истинного Божества, ни Божества без истинного человечества[795].

Пока шла работа комиссии, 13 октября вновь перешли к вопросу об осуждении Диоскора и его помощников за проступки, бывшие в 449 г. В соответствии с каноническими правилами обвинённого Диоскора трижды приглашали на заседания Собора, но тот не явился, до конца продемонстрировав свой фанатичный характер и удивительную решительность характера. Поэтому заочно признали вину александрийца и пятерых его наиболее близких союзников: Ювеналия Иерусалимского, епископа Кесарии Капподакийской Талассия, Евсевия Анкирского, епископа Евстафии и Селевкии Берита и епископа Василия Исаврийского. Примечательно, что осудили Диоскора не за веру (его догматические взгляды никто не изучал), а за то, что он не доложил «своему» собору послание папы св. Льва Великого и анафематствовал его[796].

Представляют интерес детали осуждения Александрийского папы. Пасхазин и два его сотоварища перечислили все вины Диоскора, напомнили присутствующим о том, что тот трижды не явился на вызов Собора, и, следовательно, сам себя присудил к наказаниям, предусмотренным канонами. «Вследствие чего, — закончили они свою речь, — святейший архиепископ Лев, вместе с преблаженным апостолом Петром, который есть камень Кафолической Церкви и основание православной веры, через нас, легатов Апостольского престола, и присутствующего святого Собора, лишает его епископского достоинства и всякого священнического сана». Следовательно, получается, что не Собор, а папа осудил ересиарха, хотя бы и через Собор, который при буквальном чтении текста отождествлён с легатами, то есть с самим понтификом. С папы всё началось, им всё и закончилось; Собор стал орудием папского правосудия, а не самостоятельным лицом, отражением вселенского разума Церкви. Остальные присутствующие оказались гораздо более выдержанными в словах: Анатолий Константинопольский согласился с присуждением Диоскора к низложению, Максим Антиохийский высказал такую же формулировку. Уже на этом небольшом примере видно, насколько по-разному понимали статус Вселенского Собора в Риме и на Востоке.

Приговор объявили публично, и царь поспешил, во избежание беспорядков, отправить Диоскора в ссылку в Гангр, находящийся в Пафлогонии.

17 октября состоялось четвёртое заседание, на котором вновь перешли к вопросу о вере. Но никакого конкретного ответа сановники, руководящие Собором, от согласительной комиссии не получили. Встал вопрос о голосовании по вопросу: все ли признают, что воля св. Кирилла и св. Льва одна и та же? Поскольку речь пошла о поимённом голосовании, дело дошло и до сторонников осужденного Диоскора, которым повезло гораздо больше, чем их патрону. Когда очередь дошла до обвиняемых епископов, они закричали: «Все мы погрешили, всех помилуйте!», и их просьбу поддержали остальные епископы. Государственные сановники попытались возражать, взывая к разуму, но под давлением окружающих всё же направили гонца к императору с просьбой высказать свою волю. Обдумав ситуацию, не желая новых жертв, царь отдал на суд остальных участников Собора вопрос о наказании отступников, и вовремя опомнившиеся сообщники «Фараона» были прощены и остались на своих кафедрах. Сановники подвели итог простым словом: «Сказанное пусть будет передано к исполнению»[797]. Под ликующие крики Отцы простили прегрешивших собратьев и посадили их рядом с собой[798].

Затем возникла упоминавшаяся ранее сцена с 13-ю египетскими епископами, которые, плача, умоляли Отцов Собора не заставлять их голосовать о «Томосе» папы св. Льва, ссылаясь на отсутствие у них архиепископа. Потрясённые их слезами и сединами, епископы разрешили им высказать своё мнение после избрания архиепископа Александрии, при условии, что всё это время они будут безвыездно жить в Константинополе. Допросили и сирийских монахов — убийц св. Флавиана, которых передали суду Константинопольского архиерея.

Когда на пятом заседании, 22 октября 451 г., дело дошло, наконец, до определения, подготовленного согласительной комиссией во главе с Анатолием Константинопольским, легатов ожидала очередная неожиданность. Патриарх прочитал определение, видимо, им самим же и составленное, где содержались отличительные новации по сравнению с «Томосом». К тому же оно было несколько двусмысленным по формулировкам и совершенно не давало возможность поразить ересь Евтихия по существу. Среди восточных епископов послышались роптания: «Определение составлено нехорошо и должно быть исправлено»; папские легаты раздражённо молчали, не понимая, что происходит. Когда Анатолий поставил определение на голосование, Пасхазин поступил просто: «Если «Томос» св. Льва не нравится Собору, то, — сказал он, — дайте нам грамоты на возвращение, и этим Собор закончится». Собрание зашло в тупик — восточные епископы «Томос» св. Льва полностью не признавали, видя в нём известные отклонения от св. Кирилла, но и не опровергали, отдавая дань мужеству и личной преданности Православию со стороны папы.

Вновь ситуацию спасли царские сановники, предложившие собрать группу из различных епископов (6 — «восточных», 3 — азийских, 3 — понтийских, 3 — иллирийских, 3 — фракийских, с участием Анатолия Константинопольского и всех трёх римских легатов), чтобы дать Собору окончательный текст кафоличного исповедания[799]. Римские легаты и некоторые епископы вновь воспротивились этому предложению, и тогда сановники направились к царю, чтобы получить нужные инструкции.

Вернувшись, они доложили, что император св. Маркиан велел либо созвать согласительную комиссию, как это предлагали сделать его сановники, либо предоставить каждому епископу через своего митрополита возможность по очереди свободно высказать своё вероопределение. Наконец, сказал царь, «если же и этого не захочет ваша святость, чтобы вы знали, что в западных странах имеет быть собор, так как ваше благочестие не хотело здесь сделать безсомнительного постановления об истинной и православной вере»[800]. То есть император угрожал в случае неповиновения его требованиям созвать новый Вселенский Собор на Западе, в Италии.

Это был уже пиковый момент — оставалось либо разрывать с императором, и открыто идти против его воли, либо соглашаться на предложенные его представителями условия. Восточным епископам этого, конечно, очень не хотелось, как, впрочем, и римским легатам. Для первых это означало полную дискредитацию их как архипастырей, не сумевших сформулировать православное вероисповедание, а для легатов — поражение (пусть и косвенное) «Томоса» понтифика, который должен был стать образцом веры. Делать нечего — все согласились с первоначальным предложением. Позиция царя победила — ведь, как правитель государства, хранитель Церкви и её глава, император требовал чётко указать не только то, что является ересью и во что верить нельзя (это, как раз, сделать было нетрудно), но и то, во что нужно верить. Или, иными словами, какая есть вера кафолическая. Объективно, это было совершенно обоснованное и оправданное требование; не этим ли и занимались в течение всех предыдущих лет Вселенские Соборы, как не истинным формулированием вероисповедания?

Верно называют эту согласительную комиссию «комиссией отчаяния», и — вот чудо: всего за несколько часов она «составила, написала и вынесла мудрейшее тактически, при данных обстоятельствах совершеннейшее, философски-богословски знаменитейшее на все века Халкидонское вероопределение»[801]. В его основу положили Антиохийское исповедание 433 г., «Томос» св. Льва и послание св. Кирилла Александрийского Несторию. По существу, это была всё же полнокровная богословская победа св. Льва Великого, хотя не без помощи св. Кирилла.

Соборный орос звучал следующим образом:

В зале на несколько минут наступила абсолютная тишина. Все были поражены случившимся и осмысливали сделанное согласительной комиссией. Возражений не нашлось — возражать было трудно, если вообще возможно без обвинений в ереси. И тогда Отцы Собора восторженно вскричали: «Это вера отцов! Мы все так мудрствуем! Пусть митрополиты сейчас же подпишут её и — конец!».

Это была величайшая победа соборного разума Церкви, водимого Святым Духом. Ведь всего ещё несколько часов назад казалось невероятным преодолеть те разногласия и опасения, которыми были полны Отцы Собора, а сейчас эта цель оказалась достигнутой! И нет ничего удивительного в том, что уже вскоре это событие обросло массой легенд и преданий, объединённых одной целью — подчеркнуть и обосновать истинно Божественный характер того откровения, которое состоялось 22 октября 451 г. Например, в наиболее распространённом сказании повествуется, что, не сумев договориться, противоборствующие партии решились положиться на суд св. Евфимии. Они изложили свои редакции вероопределения на бумаге и положили в гробницу к святым мощам мученицы. После этого собрание стало молиться святой, чтобы она просветила их откровением истины, и эта общая молитва продолжалась всю ночь. На следующее утро Отцы Халкидона сняли печати с гробницы и отворили раку, — странное зрелище поразило их. Святая держала один свиток в своей руке (конечно, православный), а второй лежал у её ног, как будто св. Евфимия с презрением отвергла его.

Другой вариант предания гласил о том, что когда император св. Маркиан и Константинопольский патриарх Анатолий подошли к раке, святая сама передала им в руки список с истинным исповеданием. В любом случае, если это была и легенда, то очень красивая. И с тех пор св. Евфимию, как покровительницу Халкидонского Собора, начали иконописно изображать исключительно со списком вероопределения в руке[802].

В принципе, это исповедание можно было подписать немедленно. Но председательствующие сенаторы, понимая, что главная цель достигнута, пожелали обставить счастливый финал максимально торжественно, перенеся подписание соборного ороса на три дня, чтобы на Собор могли прибыть императоры.

Наконец, в желанный день 25 октября 451 г. состоялось императорское заседание, когда на Соборе первый и последний раз присутствовали св. Маркиан и св. Пульхерия. Они вошли в залу рука об руку, и их сопровождала пышная свита придворных и самых высших чинов Империи. Они заняли председательское место, а епископы расположились с двух сторон от них. Это заседание Собора было не самым многочисленным (350 епископов из числа всех присутствовавших в Халкидоне, остальные боялись подписывать орос из-за непонимания его), но по пышности и великолепию, окружавшим царскую чету, превосходило все предыдущие.

Святой Маркиан открыл заседание (шестое по счёту) речью на латинском языке, который по-прежнему считался официальным языком Римской империи, повторенной им же самим по-гречески. «Когда божественным определением мы избраны были на царство, — сказал император, — то между столькими нуждами государства не занимало нас так никакое дело, как то, чтобы православная и истинная вера христианская, которая свята и чиста, пребывала бессомнительною в душах всех. Поэтому мы позаботились созвать с этим именно намерением святой Собор и, кажется, показали вам своё старание, чтобы очищенная от всякого заблуждения и мрака, как благоволило Божество открыть себя людям и показало учение отцов, вера наша, которая чиста и свята, внедрённая в ум всех, сияла блеском своей силы; чтобы и после никто не смел о рождении Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа думать иначе, нежели, как известно, предали потомству апостольская проповедь и согласные с ней определения 318-ти Святых Отцов, а также, как свидетельствует послание святого Льва, папы города Рима, который управляет апостольским престолом, к святой памяти Флавиану, епископу города Константинополя»[803].

После окончания речи Святые Отцы воскликнули: «Многая лета императору, многая лета августе; православным многие лета! Один сын Константин. Маркиану новому Константину! Да продолжается во веки царствование Маркиана Христолюбца, достойного любителя православной веры! Прочь от них зависть! Маркиану новому Константину многая лета! Императору многая лета! Да продолжается ваше царствование, достойное Православия! Христолюбцы, благополучие вам!»[804]. Это был триумф императора св. Маркиана и святой августы Пульхерии.

С разрешения императора нотарий, он же архидиакон Константинопольской церкви, Аэций прочитал соборное определение, под которым, вслед за Пасхазином, подписались присутствовавшие на торжестве Отцы. Затем св. Маркиан спросил: по согласию ли всех провозглашено прочитанное определение? И Отцы ответили: «Все так веруем; одна вера, одно мнение!».

И далее вновь потекли реки славословия в адрес царей — нескончаемые, искренние и многоголосые. «Маркиану, новому Константину, новому Павлу, новому Давиду, многая лета! Давиду — императору! Господи, жизнь ему благочестивую продли, новому Константину, новому Маркиану! Вы — мир Вселенной! Господи, жизнь ему благочестивую сохрани! Да сохранит вас вера ваша! Ты почитаешь Христа: сам Он да сохранит тебя! Ты укрепил Православие! Вы веруете так, как апостолы! Многая лета августе! Вы — светила Православия; от этого везде — мир. Господи, сохрани светила мира! Господи, сохрани светила Вселенной!»

Со всех концов просторного храма св. Евфимии неслось громогласное победоносное пение: «Вечная память новому Константину! Да сохранит Бог ту, которая от роду православна! Да сохранит Бог хранительницу веры! Да сохранит Бог постоянно благочестивую, православную, противницу еретиков! Бог да сохранит вашу державу! Бог да умирит ваше царство! Маркиан — новый Константин! Пульхерия — новая Елена; ты показал веру, а ты явила ревность Елены! Ваша жизнь — охрана всех! Ваша вера — слава церквей! Ты восстановил церкви, ты утвердил Православие! Царство ваше да будет во век! Победитель врагов, учитель веры! (выделено мной. — А.В.)»[805].

Постепенно крики стихли. Император велел зачитать подготовленные им правовые нормы вопросам церковной жизни — ответы на запросы, по ходу Собора направленные на его рассмотрение. Но, как св. Маркиан заявил тут же на заседании, сам он не пожелал утверждать их своим законом (то есть государственным), а посчитал приличным, чтобы они были утверждены Собором. Отцы постановили так, как посчитал нужным сделать царь, даже не вдаваясь в существо вопросов и полностью доверяя его суду.

В честь Халкидона святой император тут же предоставил городу статус митрополии, сохранив при этом его подчинённость Никомедии, чем вновь вызвал бурные восторги епископов. Наконец, утомившись, Отцы попросили царя дать им отдых. Император согласился, но предупредил, что Собор не будет закрыт, пока не решатся все остальные накопившиеся дела.

На заседаниях 26, 27 и 28 октября решались вопросы административные, канонические, дисциплинарные и личные. Так, 26 октября 451 г. был решён вопрос о границах Антиохийского и Иерусалимского патриархатов. Иерусалимский архипастырь получил три митрополичьих центра — Кесарию, Скифополис и Петра, а к Антиохии отошли нынешние Ливан, Сирия («Две Финикии») и Аравия. После этого Иерусалимский архиерей вошёл в ряд «вселенских» патриархов — Римского, Александрийского и Антиохийского. Безусловно, это была цена за оппортунистическую позицию Ювеналия Иерусалимского, оговоренная с императорами[806].

Затем были оправданы Феодорит Киррский и Ива Эдесский, которых обвиняли в несторианстве. Эти обвинения, по сути, имели под собой некоторую основу вследствие не вполне точных и не всегда корректных выражений, присутствовавших в их сочинениях. К сожалению, упоенные победой, Отцы Собора не захотели вникать в богословские тонкости, и потребовали от них формального анафематствования Нестория и признания Пресвятой Девы Марии Богородицей. Напрасно Феодорит пытался возражать, что и Несторий был готов признать Деву Марию Богородицей, и хотел изложить своё богословское видение Тайны Искупления — его не желали слушать, требуя только открытого разрыва с Несторием. Наконец, утомлённый Феодорит, которого самого со всех сторон начали обвинять в ереси, махнул рукой и прочитал требуемое.

Конечно, участников Халкидонского Собора можно было понять: только-только, ценой невиданных усилий, путём жёсткого давления со стороны императорской власти, они пришли к истинной формуле веры. Феодорит был анафематствован Евтихием, и формально после низвержения архимандрита эта анафема, произнесённая еретиком, не имела силы. Но в богословии, в отличие от правоведения, такие прямые причинно-следственные связи не возникают сами собой. Они боялись, заслушав объяснения Феодорита, появления нового прецедента и новых богословских разбирательств, результат которых был заранее неизвестен. Однако вскоре эта догматическая слепота и нежелание вникнуть в тонкости антиохийского богословия приведёт к тяжёлым последствиям и даст почву для длительного раскола Церкви, истощившего и обессилившего её. Потребуется 100 лет борьбы и созыв Пятого Вселенского Собора, чтобы залечить хотя бы самые кровоточащие раны.

Дошло дело и до бывшего Антиохийского патриарха Домна, который, скорбя по поводу собственных деяний на «Разбойном соборе», снял с себя епископский сан и проживал в то время в монастыре. Теперь, ввиду крайней нужды, он просил выделить ему некоторые средства на пропитание. Смягченные ходом последних заседаний, Отцы не стали вспоминать старые обиды и дали удовлетворение просьбе.

Правда, здесь епископам пришлось вновь услышать напоминание о папе, не вполне толерантное в отношении других патриархий. Так, подавая свой голос, епископ Пасхазин сказал буквально следующее: «Святой и блаженный папа, который утвердил епископство (выделено мной. — А.В.) святого и почтенного Максима, епископа Антиохийской церкви», и далее по тексту[807]. Нельзя сказать, что легат понтифика вновь и вновь пытался силой навязать Отцам мнение об особом статусе Рима. Просто он давно уже мыслил так, сообразно этому излагал свои мысли, и полагал, будто остальные не могут не думать так же, как он сам и весь Запад.

В последующие дни, когда разбирались различные жалобы и прошения, восторженные эпитеты в адрес императоров не прекращались. Например, обращаясь к царю, Отцы вновь пишут: «Господь всяческих, видя, что апостольская православная вера обуревается нечестивыми и весь мир волнуется в беспорядке, поставил ваше благочестие блюсти Вселенную и управлять ею, и искоренять смуты, возбужденные непотребными людьми против учения святых, и утверждать свет и силу Православия»[808].

Наконец, уже в завершение работы Халкидонского Собора, в будничной атмосфере, были приняты 30 правил (канонов), одно из которых вызвало многовековые и нескончаемые споры. В отсутствие римских легатов и даже императорских сановников, хотя, как будет видно из последующего изложения, данные события, отнюдь, не являлись самовольным экспромтом со стороны Отцов Собора, был принят 28-й канон о правах Константинопольского архиерея.

Что же произошло? То, что участники заседания решили канонизировать устоявшуюся практику, когда епископы соседних с Константинополем диоцезов — Фракии, Понта и Асии предпочитали прибегать к суду императора, а тот, соблюдая канонические приличия, передавал церковные тяжбы на суд архиерея столицы. Этот порядок вещей был узаконен 9-м («Аще же на митрополита области епископ, или клирик, имеет неудовольствие: да обращается или к экзарху великой области, или к престолу царствующего Константинополя, и пред ним да судится») и 17-м («Аще же кто будет обижен от своего митрополита: да судится пред экзархом великия области, или пред Константинопольским престолом, якоже речено выше») канонами Халкидона без каких-либо возражений со стороны греческих епископов.

Однако этого казалось недостаточным. Хотя, как верно говорят, Эфесский и Халкидонский Вселенские Соборы были самые «проримские» и подняли личный авторитет св. Льва Великого и самой Римской кафедры на невероятную высоту, но Халкидонский Собор был и самый «проимператорский». Греческий епископат, часто расходившийся между собой в догматических вопросах, был единодушен «в признании национально-религиозной ценности авторитета христианской, миропомазанной Церковью императорской власти и её исключительной, мировой, экуменистической единственности». Только император смог преодолеть раскол Церкви, благодаря его заслугам и благочестию миру было дано универсальное, православное исповедание Веры, христианство очищено от скверны ереси и преступлений «Разбойного собора». И в лучах его вселенской славы быстро вырос и стал неразлучным авторитет Константинопольского патриарха.

Греческие епископы не были антипапистами и, тем более, антиримлянами. Они по достоинству оценили православие св. Льва и силу его «Томоса». Но они обижались, когда замечали со стороны Римской кафедры умаление или неуважение к чести Константинопольского епископа, поскольку в этом случае оскорблялось достоинство самого василевса[809]. Ранее цари Восточной империи, стараясь уйти от вмешательства в дела Церкви (св. Феодосий Младший) или простодушно взирая на противостояния кафедр (Аркадий), позволяли Александрии уничижать престиж Константинопольского архиерея. Но в критическую минуту, когда потребовались вся сила власти и решимость её верховного обладателя, они без сомнения перешли к политике св. Феодосия Великого, полновластного главы Вселенской Церкви, всемерно способствовавшего первенству архипастыря своей столицы.

Тайная инициатива св. Маркиана и св. Пульхерии, наверняка доведённая до Отцов Собора, не вызвала возражений со стороны епископов Востока. Для ограждения достоинства своего царя и патриарха они задумали канонически закрепить его преимущества, руководствуясь не только ранее изложенными мотивами, но и тем простым соображением, что в силу падения авторитета Александрийского архиепископа, первенство на Востоке должно было перейти к той кафедре, которая объективно заслужила этой чести. Поскольку Рим победил дипломатически и отчасти богословски, греческие епископы считали вполне благоприятным моментом закрепить в бессмертных канонах первенство чести Константинопольского патриарха, надеясь, что римляне на радостях без сомнений подпишутся под общепризнанными уже фактически на Востоке привилегиями столичного архиепископа.

В результате родился известный 28-й канон Халкидона: «Во всем следуя определениям Святых Отец, и признавая читанное ныне правило ста пятидесяти боголюбезнейших епископов, бывших на Соборе во дни благочестивой памяти Феодосия, в царствующем граде Константинополе, новом Риме, тожде самое и мы определяем и постановляем о преимуществах святейшия церкви тогожде Константинополя, нового Рима. Ибо престолу ветхого Рима Отцы прилично дали преимущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению, и сто пятьдесят боголюбезнейших епископов предоставили равные преимущества святейшему престолу нового Рима, праведно рассудив, да град, получивший честь быти градом царя и синклита и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому, и будет вторый по нём».

Узнав об этой новации, из которой, впрочем, не делалось тайны, римские легаты немедленно потребовали созыва общего заседания, которое состоялось 1 ноября 451 г., — это было последнее заседание Вселенского Собора. Выступили все три представителя папы. Пасхазин тут же заявил, что им известно о некоторых тайных — якобы — актах, которые неканоничны. Уже известный нам нотарий Аэций возразил, сказав, что никакой тайны нет, поскольку легатам предлагалось присутствовать на минувшем заседании, но те сами отказались, ссылаясь на занятость; а затем прочитал 28-е правило. На самом деле, нотарий, конечно, слегка лукавил — ни при каких обстоятельствах легаты не отказались бы прийти на заседание, если б знали заранее, о чём пойдёт речь. Очевидно, приглашение носило общий характер без уточнения предмета обсуждения, и легаты попались на собственном небрежении своими обязанностями. С другой стороны, возражать было нечего, поскольку их действительно приглашали на заседание.

Первоначально, обозрев многочисленные подписи епископов под каноном, римские легаты решили, что тех заставили подчиниться чужой воле, и открыто высказали это обвинение в адрес Константинополя. Но к их удивлению, присутствовавшие здесь же Отцы ответили, что никто из них принужден не был. Тогда второй легат, епископ Луценций, начал рассуждать по существу. Для начала он высказал недоумение: если вчера провозглашено то, что ранее канонически не было утверждено, и при этом говорят, что эта практика и ранее существовала, то почему пытаются узаконить то, чем ранее пользовались не по праву? Конечно, это удивление нельзя назвать искренним. Общеизвестно, что церковные каноны, в том числе в части преимуществ той или иной кафедры, возникали спонтанно, по сумме прецедентов, а не по заранее составленному плану. Каноны почти всегда не столько предопределяли новый порядок, сколько закрепляли уже сложившийся.

Затем в дело вступил третий легат, пресвитер Бонифаций, попытавшийся доказать, что вследствие принятия 28-го канона умаляется честь и достоинство Римского епископа. Он зачитал данное им перед началом Собора поручение понтифика — ни в коем случае не допускать уничижения Римской кафедры: «Если некоторые, по убеждению в значении своих городов, покусились поколебать оное, таких опровергнуть, как требует право». Наверное, едва ли обосновано предположение, будто апостолик заранее знал о готовящемся 28-м правиле, скорее, как можно предположить, он опасался рецидива «Разбойного собора» со стороны того же Диоскора. Это был сильнейший противник, и вряд ли кто-нибудь мог с абсолютной уверенностью сказать заранее, удастся ли свергнуть его с престола, и чем закончится Халкидон. Поэтому-то папа и дал поручение, страхующее его от всяких неожиданностей, — в случае чего, всегда можно было бы признать неканоническими любые определения, инициированные Александрией, если они шли вразрез с позицией Рима. Но в данном случае строгая директива папы против Александрии пригодилась против Константинополя.

Началось обсуждение. Вначале, во избежание канонических ошибок, прочитали правила Первого и Второго Вселенских Соборов, но к общему знаменателю не пришли, поскольку римские легаты сделали вид, что «не знают» о существовании Вселенского Собора 381 г. Или, вернее сказать, они просто проигнорировали ссылку на его акты. Наступило общее смятение, и тогда сановники императора вновь приступили к опросу подписантов, насколько свободно те приняли спорное правило. К неудовольствию легатов, все опрошенные высказались категорично. Более того, выяснилось, что епископов Мирских, Амасийских, Гангрских, Синнадских и других Константинопольский архиерей уже не раз рукополагал своей властью ещё до Халкидона. А епископ Лаодикийский Нунехий прямо заявил: «Слава Константинопольского престола есть наша слава: в его чести участвуем и мы, потому что он принимает на себя и заботы наши; и нам приятно, что в каждую область митрополит рукополагается от этого престола».

Пергамий, епископ Антиохийский, высказался ещё категоричнее: «Во всем нам следует оказывать честь и послушание святейшему архиепископу царствующего нового Рима, как главному отцу. Об одном только прошу, чтобы, если окажутся какие-либо дела, совершающиеся или по неведению его святости, или по подлогу, то, ради его чести, для мира святейших церквей и ради благоугодности Богу пред всеми, эти дела исследовались бы и охранялись так, как пред отцом»[810].

Усугубил положение Евсевий Дорилейский, заявивший, что сам читал это правило ещё раньше Халкидона папе св. Льву Великому, когда апеллировал на решения «Разбойного собора», в присутствии Константинопольских клириков, и, по его словам, тот принял его. И в этой истории ничего удивительно нет — говорили как бы об одном и том же, но в разное время и ином контексте, преследуя различные цели. Когда Евсевий жаловался папе на самочинства Диоскора, опровергнуть определения «Разбойного собора» можно было ссылкой на их неканоничность. Здесь-то и припомнили, что Константинопольского архиерея унизили, предоставив ему пятое место вместо второго, а также вспомнили о его прерогативах в отношении самого Евсевия, суд над которым не имел никаких правовых оснований. Поэтому папа так благосклонно и выслушал в тот момент жалобу епископа, что его ссылка на канонические прерогативы Константинополя и практику окормления окружающих церковных областей была ему объективно выгодна. Другое дело — нынешняя ситуация, когда, устранив конкурента в лице Александрийского архиепископа, Рим и Константинополь столкнулись друг с другом.

Выслушав всех, сановники постановили: «Из всего дела и из заявления каждого мы усматриваем, что, хотя преимущества пред всеми и особая честь по канонам остаётся за боголюбезнейшим архиепископом древнего Рима, однако и святейшему архиепископу царствующего Константинополя, нового Рима, должно пользоваться теми же преимуществами чести; и что он имеет самостоятельную власть хиротонисать митрополитов в округах Азийском, Понтийском и Фракийском. Это усмотрено нами. А святой и Вселенский Собор благоволит сообщить, что представляется ему». Тогда все греческие епископы воскликнули, что это — справедливый и правильный суд.

Легаты попытались вновь вернуться к старой теме, будто 28-е правило принято тайно, в их отсутствие, совершенно неканонично и оскорбляет Апостольский престол, но сановники ответили: «Всё, что мы высказали, Собор утвердил»[811]. Собственно говоря, на этом великий Халкидонский Собор и завершил свою работу.

Собор, конечно, закончился, но что из того? Император требовал от епископов точного и единодушного исповедания веры, и вот, когда этот счастливый момент наступил, возникла опасность того, что папа не подпишет соборные определения из-за 28-е правила. Очевидно, в этом случае орос Халкидона не имел бы вселенской силы, да и богословский авторитет соборных определений упал бы, откажись понтифик скрепить их своей подписью.

Нередко высказывают мысль о том, что принятие 28-е канона обуславливалось желанием императоров и Святых Отцов окончательно завершить расстановку кафедр по иерархии. Они желали раз и навсегда прекратить попытки Александрийского патриарха главенствовать на Востоке, установив в качестве преграды особые преимущества Константинополя[812]. Безусловно, такой мотив нельзя сбрасывать со счетов, но всё же желание урезонить Александрию едва ли являлось определяющим и, в любом случае, было далеко не единственным. Конечно, папе были неприятны славословия в адрес Константинопольского епископа и признание Константинополя «новым Римом», но с юридической точки зрения это едва ли имело какие-то серьёзные последствия. Само понятие «преимущество чести», упомянутое в каноне, едва ли имеет чёткое и строгое правовое содержание.

Гораздо хуже для папы было то, что 28-й канон передал Константинопольскому патриарху право утверждать митрополитов, то есть фактически передал церковную власть в Ассийском, Фракийском и Понтийском округах. Надо сказать, что Малая Азия (Ассийский округ) имел в ту пору громадное историческое, государственное и церковное значение. Она была посредницей между народами Средней Азии и Европой, отличалась густой заселённостью, прекрасным климатом, богатыми залежами мрамора и металла, высоким уровнем сельского хозяйства. Соответственно населению, было очень велико число епархий, которых насчитывают до 450[813].

Никакого отношения к Александрии эти территории не имели, но серьёзно затрагивали интересы Римской кафедры. Ведь вследствие этого Константинопольский архиерей резко расширял число подчинённых ему митрополичьих и епископских кафедр, а второе место в иерархии предопределяло невозможность осуждения его патриарха даже Римским папой, а только собором или императором. А апостолик едва ли желал отказаться от практики по существу единоличного суда над другими патриархами, что иногда уже имело место, например, Несторий, осужденный папой на Римском соборе ещё до открытия Третьего Вселенского Собора.

Кроме того, при уравнивании преимуществ обеих кафедр, как очевидное следствие, мог встать и более серьёзный вопрос. До Халкидона понтифики ссылались на апостольское происхождение своей кафедры, как безусловную предпосылку закрепления за ними первенства чести во Вселенской Церкви. Но, если это обстоятельство на самом деле так важно, почему Константинополь, не имеющий столь славной страницы в биографии своего престола, получил аналогичные права? Отсюда был уже только шаг до того, чтобы принципиально поставить — пусть даже только теоретически — вопрос о том, насколько и чем обосновано первенство Рима? Безусловно, с практической точки зрения эта затея была бы обречена на провал: для обоснования своих преимуществ Рим мог без труда напомнить о многих других заслугах перед христианством. Но всё же представлялось очень обидным, что непогрешимая (как считали сами папы) кафедра Апостола Петра уравнена с «новобранцем», который то и дело впадал в ересь или прибегал к помощи того же Рима для защиты прав своих архиереев.

Но и греки совершенно ясно представляли, какие последствия повлечёт дальнейшее расширение церковной власти Рима. Эта неприятная перспектива была особенно наглядна на фоне тех полномочий папы, о которых, как о сложившемся факте, римские легаты постоянно говорили в Халкидоне. Ради церковного мира Собор признал догматическую победу св. Льва Великого, пусть даже и в ущерб авторитету св. Кирилла Александрийского. Но одно дело — признать правоту понтифика в отдельно взятом догматическом споре, а другое — признать, что только он непогрешим и его суждения обязательны для всех Поместных Церквей.

Поэтому, хотя бы для косвенного ограничения папских амбиций, возникла объективная необходимость положить предел его власти путём создания ему противовеса в лице другой вселенской кафедры. Принятые до Халкидона каноны не позволяли приблизиться к желанной цели. Никейский 6-й канон от 325 г. принимался в те времена, когда Константинополя ещё вообще не существовало, и потому не мог служить основанием для закрепления преимущества чести столичного архиерея. Кроме того, как показали соборные заседания, этот канон претерпел уже на Западе существенные редакционные изменения, категорически не признаваемые на Востоке, должные играть на пользу Римского епископа. Принятые в Халкидоне 9-й и 17-й каноны едва ли могли заключать в себе гарантии против папских притязаний. Конечно, они закрепляли правила о подсудности отдельных категорий дел Константинопольского патриарха, но не затрагивали вопрос о церковной иерархии Поместных Церквей. Поэтому, само собой напрашивалось новое правило, канонически закрепляющее властные полномочия епископа «Нового Рима», должного располагаться рядом с папой «ветхого Рима».

Собственно, для этого требовалось лишь реципировать правила Второго Вселенского Собора и более чётко обозначить границы церковного округа Константинопольского патриархата, что и было сделано 28-м каноном. Примечательно, что Константинополь поддержали другие великие церкви — наверное, их представители помнили, как начинался в Халкидоне суд над Диоскором, и никому не хотелось оказаться в ситуации, когда папа единолично будет определять виновность или невиновность канонически равных ему епископов.

Полагают также, что, возможно, желание греческих епископов простиралось ещё дальше, и они раздумывали над тем, чтобы вообще поставить Константинополь с Римом на одну ступень, окончательно решив вопрос об уравнивании их власти. Но двух первых мест, как известно, быть не может, поэтому удовольствовались вторым местом Константинополя по чести после Рима[814].

Первоначально, дабы не уронить престиж Халкидона и смягчить св. Льва, Отцы использовали все возможные способы выражения понтифику своего уважения и подчёркивания его роли в преодолении ереси. Они пытались устранить главное обвинение в том, что 28-е правило ведёт к умалению чести Римского епископа. Например, в речи Собора к императору бросается в глаза славословие: «Бог назначил вам неуязвимого от заблуждений поборника и приготовил к победе Римского предстоятеля, препоясавши его отовсюду учениями истины, дабы он, ратуя подобно пламенного ревностью Петру, привлёк к Христу всякий ум. Воздайте Благодетелю верою и докажите благодарность за честь попечением об исповедании, стремления злых обуздывая, а всех подвижников благочестивого исповедания вознаграждая согласием, подтвердив при собранном вами Соборе учение кафедры Петровой (выделено мной. — А.В.), как бы печать благочестивых догматов. Ваше благочестие должно быть уверено, что боголюбивый предстоятель Римский ничего не изменил из древле возвещенной святыми Отцами веры. И чтобы не осталось никакого повода для силящихся из зависти клеветать на апостольского мужа, мы, для точного ознакомления вашего владычества, прилагаем из многих немногие свидетельства Святых Отцов»[815].

Но уже здесь выходило так, будто Отцы говорят о «Томосе» св. Льва Великого не как основании Халкидонского исповедания, а оправдываются, что на самом деле «Томос» не противоречит св. Кириллу и Святым Отцам, и потому православен.

Затем соборное письмо ушло непосредственно св. Льву, и оно также было наполнено всяческих, самых пафосных, выражений и заверений в уважении авторитета Рима. В заключение письма Отцы просили папу утвердить правила о преимуществах Константинополя, поскольку они были приняты для благочиния и укрепления церковных постановлений, а не для умаления его чести. Озабоченные тем, насколько ревниво апостолик относился к первенству чести своей кафедры, Отцы тут же добавили фразу, максимально возможно демонстрирующую различие между Константинополем и «Древним Римом», конечно, не в пользу первого. «Мы были убеждены, — пишут они, — что, обладая апостольским лучом, вы по обычной попечительности часто простирали его и на церковь Константинопольскую, потому что преподание собственных благ ближним происходит без зависти»[816].

Выражаясь современным языком, Отцы разъясняли, что Константинополь наделен преимуществом чести не для конкуренции с Римом, которому принадлежит безусловное первенство в Кафолической Церкви. Более того, соглашаясь на второе место Константинополя в Кафолической Церкви, Рим, по их мнению, тем самым ещё более возвеличивается. Далее Отцы напрямую отмечают, что отказ от 28-го канона нарушает определение Второго Вселенского Собора и отменяет старую практику столичного епископа хиротонисать архипастырей Ассии, Понта и Фракии. Увы, папа был холоден. Время шло, ответа от папы не поступало. Не получив папского утверждения, 7 февраля 452 г. св. Маркиан утвердил постановления Халкидонского Собора своим законом без каких-либо изъятий.

Настало время что-то делать и папе. В своём послании 453 г. к епископам, бывшим на Соборе, св. Лев Великий отметил, что всем сердцем принял утверждение веры в Халкидоне, за исключением нововведений, прямо не назвав их. «Я напомню вашей святости о наблюдении, чтобы права церквей пребывали так, как они определены теми богодухновенными 318-ю Отцами (то есть Никейским Собором. — А.В.). Пусть бесчестное домогательство не желает ничего чужого, и пусть никто не ищет себе прибытка через лишение другого. Ибо, сколько бы суетное возвышение ни устраивало себя на вынужденном согласии и не считало нужным укреплять свои желания именем Соборов, — всё будет слабо и ничтожно, что несогласно с канонами упомянутых Отцов. Апостольский престол благоговейно пользуется их правилами, и я, при помощи Господа нашего, пребываю стражем как кафолической веры, так и отеческих преданий»[817].

Как видно, понтифик не только сослался на неверные события — якобы имевшее место принуждение епископов признать 28-й канон Собора, но вообще «забыл» о Втором Вселенском Соборе с его 3-м правилом и об императоре, назвав себя стражем веры и Предания. Более того, в своём послании к Максиму Антиохийскому св. Лев делает вид, что та иерархия церквей, которая сложилась во времена Никеи (Рим, Александрия, Антиохия), действенна и до настоящего времени. Поэтому он обращается к Максиму с напоминанием о том, что тот главенствует на 3-м престоле, и потому обязан остерегаться еретических заблуждений и сопротивляться своей властью всем новшествам. Правда, здесь нужно было как-то оправдать Александрию, что не составило труда для мощного интеллекта папы: «Хотя заслуги предстоятелей иногда бывают различны, — замечает он, — однако права престолов остаются; хотя завистники при случае могут производить в них некоторое замешательство, однако они не могут уменьшить достоинство их»[818]. То есть папа решил вновь заговорить об Александрийской кафедре как второй в Кафолической Церкви, протянув руку помощи её новому предстоятелю. Однако это было совсем неверно тактически и не учитывало хотя бы то простое обстоятельство, что новый архиерей Египта, принявший Халкидон и хиротонисанный после Диоскора, мог держаться на своём престоле, только опираясь на силу и власть царя. А тот, конечно, не собирался денонсировать свою подпись под канонами Четвёртого Вселенского Собора, включая 28-е правило.

В послании к императору св. Маркиану папа, конечно, сбавил тональность, но также совершенно обошёл вопрос о 28-м правиле, как будто его не было совершенно, утвердив все остальные правила и новое исповедание веры.

Был ли прав св. Лев Великий в своём жёстком противостоянии всему Востоку и Константинополю, в частности, когда категорически отказался признать его преимущества? Конечно, нет. Не прихоть и не только личные амбиции, но сама логика церковной и имперской жизни вела к образованию патриархатов и появлению единого, всевластного, но в то же время подчинённого царю и опекаемому им центру церковной власти.

Папа сделал вид, что ему ничего не известно о Втором Вселенском Соборе, хотя на самом деле Запад был прекрасно осведомлён о том, что произошло в 381 г. Но если Рим знал о его канонах по поводу Константинополя, то почему 70 лет молчал, не оспаривая эти акты у следующих после св. Феодосия Великого императоров? О каких Никейских правилах могла идти речь применительно к новой столице, если они возникли в 325 г., а Константинополь в 330 г.? Ссылка на них выглядела неприкрытой насмешкой над Востоком[819]. Если понтифик не признавал второе место Константинополя в церковной иерархии, то почему же тогда, спрашивается, в Эфесе в 449 г. папские легаты были возмущены тем, что Диоскор посадил св. Флавиана на пятое место, указав ему, что тот должен сидеть на втором? Тем более, не понятно, почему римские легаты на самом Халкидонском Соборе не протестовали, когда Анатолий Константинопольский занял второе место рядом с ними? Следовательно, ссылка апостолика на неканоничность 28-го правила была совершенно не обоснована.

Из иных доказательств папы следует ссылка на обман остальных епископов, но из списка «Деяний» и последующей практики совершенно ясно следует, что никакого насилия над совестью епископов произведено не было. Они действительно канонизировали ту практику, которая уже сложилась к середине V в. Не случайно, Анатолий, епископ Константинопольский, писал папе, что с принятием 28-го правила он даже потерял часть компетенции, поскольку в предыдущие 60 лет архиерей столицы хиротонисал с ещё большим размахом епископов приграничных с ним территорий. И принятие этого канона, заметил он, было связано, главным образом, с желанием подчеркнуть честь Римского епископа. Правда, на этот пассаж понтифик остроумно заметил, что если раньше его Константинопольский брат имел больше прав, чем сейчас, то зачем сейчас он борется за это правило? Пусть оно исчезнет, и все проблемы сами собой разрешатся.

Ну, и последний аргумент, — апостольское происхождение ведущих кафедр Вселенской Церкви, и отсутствие оного у Константинополя. Но и здесь Рим лукавил. В мире было множество кафедр, имевших апостольское происхождение, но это не мешало подчинить их другим митрополиям и патриархиям, совершенно умолчав о каких-то преимуществах их чести. Конечно, как отмечалось выше, апостольское происхождение имело серьёзное значение для признания авторитета той или иной кафедры. И даже не в силу особой её сакральности, а просто потому, что именно здесь жили ученики святых апостолов, хранители истинной веры, здесь же издревле сохранялись обряды и обычаи, усвоенные непосредственно от учеников Христа. Не случайно, по истечении некоторого времени Константинополь начнёт бороться за признание апостольского происхождения и своей кафедры, понимая, что древность обычаев и их происхождение из незапятнанного источника служит первым подтверждением истинности веры и непогрешимости их архиерея. Родилась легенда о том, что Константинопольская кафедра была основана апостолом Андреем. Но это было гораздо позже.

Папа ошибся не только на тот момент — спустя столетия его преемники на Римском престоле вынуждены будут признать права Константинополя, согласившись с тем, что он занимает второе место в Кафолической Церкви: «Собор в храме Святой Софии» при патриархе св. Фотии и папе Николае I, Латеранский собор («XII Вселенский»), Флорентийский собор и т.д.

Но всё же, как бы странно ни звучали наши слова, в данном случае нельзя назвать кого-то безусловно правым и совершенно неправым. Встретились две различные психологии, два уже существенно разнящихся между собой понимания Церкви и Империи. Для греков и вообще всех восточных «симфония» отношений двух союзов неизбежно приводила к преобладающей роли второго епископа в мире, находящегося при императоре. Одно не мыслилось без другого, и разорвать этот органический союз было совершенно невозможно.

Восток не отказывался от Западной империи, напротив, Италия, Галлия, Испания и Африка для римского сознания по-прежнему являлись территориями единой вселенской Империи. Но признать папу первым помощником императора — в условиях громадного расстояния между местами их нахождения и фактически сложившихся отношений — было совершенно нелогично. Поэтому, признавая за понтификом и вообще за Римом роль величайшей кафедры Кафолической Церкви, отдавая должное её заслугам, соглашаясь на её власть над западными епархиями, Восток ни в коем случае не думал распространять эти полномочия Древней столицы государства на себя. Для них центр власти — и императорской и церковной — виделся уже только и исключительно в Константинополе.

И для Рима идея имперского всеединства оставалась безусловной, почему понтифики без всякой лести обращались с величайшим пиететом к императорам Востока, как реально единственным властителям Вселенной и хранителям благочестия. Особенно после того, как на Западе императорская власть постепенно чахнет и, наконец, совсем прекращается, раздавленная варварами. Но привычка римского централизма требовала совершенно исключить какую-либо властную конкуренцию, пусть даже и на поле церковной власти. Да, император был далеко, но какое это имеет значение, если Церковь по природе своей является вселенской организацией? К тому же, на стороне Рима была его древняя христианская история, авторитет апостолов Петра и Павла, многотрудная и беспримерная деятельность на благо Церкви. Что мог противопоставить этому Константинопольский «выскочка»? Только административное положение новой столицы.

Позднее, опровергая сам принцип, на котором основан 28-й канон, — политическое значение Константинополя, папа Геласий (492–496) писал на этот счёт: «Разве император не останавливался множество раз в Равенне, Милане, Сирмии и Треве? И разве священники этих городов приобрели что-либо дополнительно, кроме тех почестей, которые передавались им с древних времён? Если вопрос о положении городов и имеет место, то положение второго и третьего престолов (Александрии и Антиохии) выше, чем у этого города (Константинополя), который не только не числится среди (главных) престолов, но даже не входит в число городов с правами митрополии».

В другом послании он ещё дальше развивает эту тему: «Разве следовало апостольскому престолу предпочесть решение округа Гераклеи, — я имею в виду понтифика Константинопольского, — или решение каких-либо иных епископов, которых необходимо созвать к нему, либо из-за него, когда епископ Константинопольский отказывается предстать перед апостольским престолом, являющимся первым престолом? Этот епископ, даже если бы обладал прерогативой митрополии или числился среди (главных) престолов, всё равно не имел права игнорировать решение первого престола»[820].

Кроме того, нельзя забывать о том, что исторические обстоятельства много способствовали тому, что Римский апостолик перестал считать себя фигурой, в чём-то уступающей императору. Рим уже вкусил вкус самостоятельной власти, и даже привык поправлять и поддерживать собой западного государя. Западные территории Империи и сама древняя столица могли существовать во многом благодаря их деятельной защите со стороны Апостольского престола. И поэтому папы позволяли себе временами разговаривать с царями на равных, как св. Лев Великий с императором св. Маркианом.

Однако вернёмся к нашим событиям. Итак, Собор завершился, истинное вероопределение было сформулировано, но настал ли в Церкви мир? Как уже было принято к тому времени, утвердив постановления Собора, император св. Маркиан запретил какие-либо публичные рассуждения по вопросам веры: «Известно, что безумие еретиков отсюда получает начало и исход, когда некоторые рассуждают и спорят всенародно. Итак, пусть прекратится невежественная распря, ибо поистине нечестив и святотатец тот, кто после решения стольких епископов представляет что-нибудь собственному мнению для исследования»[821]. Но на проверку оказалось, что легальное единство епископов не привело к согласию всю остальную церковную народную массу.

Для всех остальных «Томос» св. Льва Великого являлся плохо скрытым несторианством, помимо которого существовало ещё и «истинное» православное учение св. Кирилла Александрийского. Полагали и распространяли сплетни, что в Халкидоне св. Кирилла специально замалчивали, и это в известной степени соответствовало правде, так как Святителя принесли в жертву св. Льву во имя мира. Вот сопротивление крайних последователей св. Кирилла и создало монофизитский раскол, бушевавший более столетия и до конца не преодоленный ещё и в наши дни[822].

Утвердившись в собственном заблуждении, они считали ересью всё, что идёт с «востока», то есть из Сирии, не признавали человеческую природу в Спасителе, ошибочно полагая, что в Нём присутствует только Божественное начало. «Томос» папы св. Льва они восприняли, в лучшем случае, как попытку механически соединить несторианство и отдельные тезисы св. Кирилла. Конечно, данные подозрения были поверхностны и безосновательны, но, как и любая болезнь, они нуждались во врачевании. Однако опасность распространения этого заблуждения не до конца поняли и прочувствовали Отцы Собора — очередной пример слабости человеческой природы и всесилия Духа, Своей Благодатью творящий нашими руками чудеса. Её совсем не осознали римские легаты, твёрдо стоявшие на своей позиции, что в Церкви есть только один учитель Православия, и это — папа.

Допустила ошибки и императорская власть, совершенно упустившая из вида, что Империя включает в себя не только граждан, римлян. В этническом плане они представляют собой бесчисленное множество народов, уже осознающих или начавших осознавать свое собственное лицо. Когда на это «национальное лицо» наложилась вера в определённое исповедание, ставшее немедленно своим, национальным вероисповеданием, общие, ранее привычные требования подчинения Церкви и царю оказывались безуспешными. Уже несториане считали себя «халдейскими христианами», то есть христианами восточносирского языка. А монофизитство затронет широкие слои коптов, сирийцев, армян и отторгнет от Империи целые области.

Первоначально всколыхнулась Палестина, где некий монах Феодосий восстал против Ювеналия Иерусалимского, как предателя веры. Его поддержало десятитысячное монашество Палестинских пустынь, которым оказывала помощь вдова императора св. Феодосия Младшего св. Евдокия и настоятель Латинского женского монастыря Геронтий. Когда в начале 452 г. Ювеналий Иерусалимский прибыл в свой город, он ничего не смог противопоставить открытому неповиновению собственной паствы. Тогда, опасаясь разделить участь убитого бунтовщиками Севериана Скифипольского, патриарх бежал в столицу, а на Иерусалимский престол в этом же году горожанами был посажен монах Феодосий. Новый «архиерей» правил почти два года (или даже 20 месяцев), открыто преследовал и изгонял с кафедр сторонников Халкидона и хиротонисал своих выдвиженцев. Наконец, императору св. Маркиану надоело мириться с этим, и его войско, двинувшееся на освобождение Иерусалима, встретилось с армией монахов близ Неаполиса-Наблуса, которую без труда разбило. Схватили Феодосия, доставив его в царскую ставку, а потом отправили в монастырь в Константинопольском предместье Сики, где тот и умер 30 декабря 457 г.[823]

Ювеналий был восстановлен в правах, через некоторое время смирилась с Халкидоном и св. Евдокия. Но целые массы монашествующих и простого народа совершенно отвернулись от «мелхитов», «царских», то есть сторонников Четвёртого Вселенского Собора. Дошло до того, что сам св. Маркиан вынужден был давать разъяснения бунтующим монахам о выражении «два естества» Иисуса Христа, как его просил об этом Ювеналий Иерусалимский[824]. Это письмо, как верно замечено одним историком, лучше всего демонстрирует, насколько религиозные требования довлели над самодержцами Римской империи. «Кто не подивится, видя этого старого солдата, перед которым отступал Аттила, дающим богословские объяснения невежественным монахам, рассеивающим ложные слухи и с заботливой ревностью защищающим своё православие против другого монаха, который осмелился оспаривать его?»[825]. Аналогичное письмо, но уже настоятельнице женского монастыря в Иерусалиме, направила св. Пульхерия.

Не лучше обстояли дела и в Александрии. «Фараона», конечно, здесь не любили, но боялись. И александрийцы осознавали, насколько высоко поднялся престиж их города за последние 3 года. Когда Диоскор был отправлен в ссылку, а на его место хиротонисали протопресвитера св. Протерия (451–457), доверенное лицо бывшего патриарха, народ взбунтовался. Дело заключается в том, что Диоскор был коптом, а св. Протерий греком, аналогично национальному признаку разделились и обе партии. Дошло до того, что, по свидетельству современников, в Страстную неделю 457 г. только 5 человек желали принять таинство Крещения от св. Протерия, остальные ушли к монофизитскому епископу[826].

Итак, одни стояли за св. Протерия, другие требовали вернуть Диоскора, говоря, что при живом патриархе нельзя выбирать нового. Как обычно бывает, начались грабежи, убийства, пожары. Царь направил 2 тыс. новобранцев из варваров усмирить бунт (ну, не ветеранов же ему было посылать на мирный город, когда гунны, арабы и персы стояли у ворот Империи?), и те, напившись, устроили настоящий дебош, разбойничали, насиловали женщин. Население собралось, перебило солдат, и вообще отказало в повиновении власти царя. Тогда правительство срочно направило в Египет уже настоящие легионы, которые и восстановили порядок[827]. Новый губернатор Александрии по имени Флор обещал жителям снять с города наложенные царём наказания и тем установил мир. Всё же ввиду угроз, которые присылались архиерею Александрии, губернатор вынужден был дать патриарху стражу, так что отныне некогда второй священник Кафолической Церкви священнодействовал под охраной солдат, многие из которых были арианами и язычниками[828].

Но к этому времени уже организовалась настоящая национальная оппозиция, главным образом из коптов — местного населения, не понимавших по-гречески и не признававших Халкидона[829]. Её глава диакон Пётр Монг направил апелляцию св. Маркиану, но император отклонил её. А св. Протерий, защищая себя, низложил Монга. Повсеместно нарастал мощнейший кризис, и император уже не имел возможности преодолеть его. Старый и уставший, он бросил все свои последние силы на защиту внешних рубежей, которым угрожала серьёзная опасность.

Как в Александрии копты стали повсеместно принимать монофизитство, так и в Антиохии сирийцы стали несторианами, так что только одни греки сохранили Православие в этой древней Церкви. Впоследствии, как результат постоянных войн с Персией, мощь и значение Антиохии, почти утратившей связь со столицей, резко угасают[830].

В отношениях с вандалами император соблюдал клятву, данную некогда Гейнзериху, и именно этому современники приписывали его нежелание воевать с ними, когда варварский король отказался вернуть из плена царственных родственников, захваченных вандалами в Риме. Но и сам Гейнзерих не демонстрировал желания приобщить к своим новым владениям те провинции Африки, которые ещё оставались во власти Константинополя.

Однако с другими врагами св. Маркиан действовал твёрдо и решительно. «Мы поставляем себе долгом заботиться о благе жизни человеческого рода; мы посвящаем наши дни и ночи попечению о том, чтобы народы, живущие под нашим управлением, защищены были от вторжения варваров оружием наших солдат и жили в мире и безопасности». Это была одновременно доктрина нового царствования и клятва императора на верность родине. И слова царя не расходились с делом. Когда в 453 г. арабы нарушили мирный договор и вторглись в Сирию, император направил против них Ардабудария, сына Аспара, уже знакомого нам по военным действиям на Западе, и тот разбил захватчиков близ Дамаска. Арабы не на шутку испугались, и тут же с ними был заключён мирный договор, подтвердивший нерушимость римских границ[831]. В этом же победоносном году полководцы св. Маркиана (Ардабударий и Максимин) разгромили племена влемииев и нувадов, жившие на южной границе Египта. С ними был заключён договор на 100 лет, по условиям которого они обязались бесплатно выдать всех пленных римлян, вернуть ранее награбленное имущество, включая домашний скот, а также уплатить имперским войскам издержки на войну. Договор был уже подписан, но, к сожалению, Максимин умер, и ободрённые варвары отбили своих заложников и опять принялись за грабительские набеги[832]. Впрочем, их действия утратили былой пыл и стали гораздо менее агрессивными.

В 453 г. смерть св. Пульхерии, нёсшей крест своего подвига во имя Христа до самого конца, оставила св. Маркиана одного. Святая императрица спокойно скончалась, достигнув возраста 55 лет, и была похоронена в церкви Святых Апостолов рядом с братом и отцом. Ей выпала тяжёлая и удивительная судьба поразить две самые страшные ереси, когда-либо волновавшие Вселенскую Церковь после Ария, укрепить Империю и мудро ей управлять, сохранив до старости благочестие и целомудрие. Она бывала жестка и даже иногда жестока, но всегда оставалась на высоте своего положения порфирородной царицы, сестры и жены людей, являющихся главами Кафолической Церкви. Незадолго перед смертью она отписала всё своё личное имущество бедным, и св. Маркиан исполнил последнюю волю супруги, раздав всё нищим.

Обременённая государственными делами, она находила время для широкой благотворительности, построив много домов для убогих, странников, а также храм в Константинополе в честь святого мученика Лаврентия[833]. Ещё ранее стараниями св. Пульхерии в Константинополе был возведён храм и монастырь в честь Божьей Матери Одигитрии. Там хранилась всемирно известная икона Пресвятой Богородицы, написанной по Преданию самим евангелистом Марком[834]. Святая Пульхерия оставила по себе продолжительное сожаление и была прославлена как Западной, так и Восточной церквами, которые навсегда вписали её имя в книгу христианских святых.

К тому времени уже стало ясно, что династия св. Феодосия Великого доживает последние дни — у императора не было детей по мужеской линии. Святая Евдокия, хотя отдалённо и имела права на престол, но, очевидно, никогда не стала бы заявлять их, всецело отдавшись благотворительности и благочестию. По-видимому, в таких условиях св. Маркиан желал лишь одного — до конца исполнить свой долг перед Богом и государством, чтобы передать Империю в следующие руки в цветущем состоянии. Рядом уже не оставалось мудрого советника, каким была императрица, и тяжесть проблем, свалившихся на плечи царя, можно только представить умозрительно, но едва ли можно передать словами.

Военные успехи и в дальнейшем сопутствовали императору и его армии. После смерти Аттилы гунны перестали беспокоить Империю, а в годы правления св. Феодосия Младшего и св. Маркиана вернулась её былая римская мощь, да и вандалы, несмотря на свою силу, не решались рисковать. В 456 г. римское войско вступило в Иверию, и царь лазов Говаз пытался получить поддержку в Персии. Однако там шла война с гуннами — кидаритами, и Персидский царь отказался вступать с ним в союзнические отношения, также опасаясь римлян. В следующем году Говаз, по рекомендации римских послов, снял с себя знаки царской власти, отдав их своему сыну, и признал власть римского императора над собой[835].

Умер св. Маркиан в январе 457 г. от гангрены ноги, будучи перед этим 5 месяцев прикованным к постели. Рассказывают, что причиной его болезни стали уличные беспорядки между ипподромными партиями праксинов и венетов, возникшие в Константинополе в 456 г. Разгневанный царь даже отозвал у зачинщиков беспорядков, которыми были праксины, право занимать сроком до 3 лет административные и военные должности[836].

С его смертью уже окончательно иссякла великая династия св. Феодосия, давшая Римской империи ревнителей Православия, благочестивых царей, талантливых политиков, бесстрашных полководцев и опытных богословов.

После смерти св. Маркиана в Империи вновь возникла проблема выбора императора. Поскольку римское общество было уже давно не столь монолитно и этнически единым, как в старые времена, фактически выбор предопределил не сенат, не армия и даже не патриарх, только-только начинавший ощущать плоды 28-го канона, а наиболее влиятельные фавориты. Самым сильным из них был Аспар, полуалан — полугот по происхождению, первый член сената, уже довольно давно прижившийся при царском троне. Три члена этой семьи — Ардабударий, отец Аспара, сам Аспар и его сын Ардабударий, один за другим начальствовали над войсками Востока[837].

Отец Аспара был женат на дочери знатного гота Плинты, который стал консулом ещё в 419 г., а в 427 г. за воинские заслуги вторично удостоился консульства. Аспар унаследовал полководческий талант Ардабудария и сам отличился в военных походах, также став консулом в 434 г. Ардабударий, старший из трёх сыновей сановника, выделялся отчаянной храбростью, и ему явно симпатизировала военная удача. Он выдвинулся на первые роли в армии ещё при св. Феодосии Младшем и стал консулом, как его отец и дед, в 447 г. Это была поистине боевая семья, пользующаяся заслуженным авторитетом. Однако, как и многие варвары, гот сохранил специфическое отношение к Римской империи. Служба у императора была для него способом обогащения и личного утверждения, и германец был верен царю и государству до тех пор, пока эта верность соответствовала его интересам.

Поскольку значительная и наиболее боеспособная часть войска состояла из готов, Аспар не боялся превратностей судьбы. Но, будучи человеком опытным и основательным, заботился о своей репутации, щедрыми подачками покупая расположение средних и низших слоев Константинополя. Ему столица обязана замечательными водохранилищами, выстроенными варваром за собственный счёт в 50-х гг. V столетия. Без сомнения, германец чувствовал себя вполне уверенно, и при определённых обстоятельствах имел шансы претендовать на высшую честь. Однако у Аспара был один существенный недостаток, напрочь перечеркивающий все его амбициозные планы — он был арианином, и он прекрасно понимал, что никогда Церковь и народ не признают его своим царём.

Не имея шансов украсить свой лоб императорской диадемой, готский вождь вовсе не собирался самоустраняться от выбора нового царя. Мысль его была проста, но логична: если нельзя самому стать царём, нужно поставить своего царя. Конечно, в предстоящем выборе императора его голос имел далеко не последнее значение. Как и многие полководцы Империи, разбогатевшие во время войн, он содержал собственную дружину, начальник которой, доместик, играл роль его доверенного товарища. В 430 г. это место при Аспаре занимал св. Маркиан, теперь — хилиарх (тысячник) св. Лев. Он и стал кандидатом в императоры от Аспара.

Очевидно, выбор Аспара пал на св. Льва в силу доверительных отношений, сложившихся между ними. Не исключено также, что будущий царь был знаком и со св. Маркианом, едва ли забывшего тот полк, где когда-то и сам был начальником, а потому знавшего его нового командира. Возможно, что за счёт сходства жизненных путей св. Маркиана и св. Льва Аспару было проще убедить солдат, чтобы они высказались за его выдвиженца[838].

Биография нового царя не лишена интереса. Как и его великий предшественник, св. Лев родился во Фракии, в местности, расположенной между Балканами и Родопой. Как и св. Маркиан, он в молодости покинул родину, но какое-то время проживал в Константинополе. Там он работал вместе с женой Вериной в мясной лавке, за что он получил прозвище Макелл, («Мясник»), после чего избрал карьеру военного[839]. Святой Лев неоднократно принимал участие в походах и боях и был отличен званиями и наградами за храбрость и солдатскую сметливость. Новый император имел от брака двух дочерей — св. Ариадну и Леонтию. На момент воцарения ему исполнилось 55 лет, это был человек сложившихся убеждений и на редкость благочестивый.

Мнение Аспара без труда возобладало над остальными, св. Лев был признан императором Римского государства и венчан на царство. Впервые в истории Римской империи современникам открылось удивительное зрелище. Ранее, облекая избранника Бога в порфиру, солдаты имели обыкновение поднимать его на щит. Теперь же им предстояло увидеть совершенно новую церемонию, ставшую отныне визитной карточкой византийского монархизма, непременным атрибутом поставления лица на царство, без которого ни один выбор, ни одно избрание не имело легитимной силы.

Венчание произошло 7 февраля 457 г. на Военном поле, куда прибыл патриарх Константинополя Анатолий, и где собрались все высшие чины, придворные схолы и солдаты гвардейских частей. Очевидно, людей собралось великое множество, поскольку император обращался к присутствующим через глашатая. Войска опустили знамёна, а из толпы послышались возгласы: «Услыши, Господи, Тебя молим! Услыши, о Боже! Жизнь Льва, слыши, о Боже! Лев будет царствовать! О Боже милостивый, государство требует Льва царем! Льва ждут законы! Льва ожидает дворец! Те самые мольбы двора! Те самые желания войска! Те самые желания синклита! Те самые мольбы народа! Льва ожидает мир! Льва принимает войско! Пусть придёт Лев, общая краса! Пусть царствует Лев, общее благо! Услыши, Боже, Тебя молим!».

Под эти крики св. Лев был выведен на трибуну, и кампидуктор (офицер, занимавшийся муштровкой солдат) Бусальг положил на его голову свою золотую шейную цепь (старый германский обычай, восходящий ещё к временам Юлиана Отступника), а второй кампидуктор, Олимпий, дал такую же цепь ему в руки. Тогда поднялись с земли все знамёна, и раздались крики: «Лев август, ты побеждаешь, ты благочестивый, ты севаст! Бог тебя сохранит! Почитая Христа, ты всегда побеждаешь! Да царствует Лев много лет! Христианскую державу да хранит Господь!». Тотчас солдаты окружили св. Льва «черепахой» (вид воинского построения), а император надел на голову диадему, облачился в царскую одежду и показался всему собранию. Ему дали в руки копьё и щит, и все сановники по очереди приветствовали его земными поклонами. Отовсюду неслись крики: «Могущественный, победитель, август! В добрый час! Царствуй много лет! Да хранит Бог это царство! Христианское царство да сохранит Господь!».

Затем св. Лев обратился к присутствующим через глашатая с такими словами: «Император кесарь Лев, победитель, всего август. Всемогущий Бог и ваше суждение, храбрые боевые товарищи, избрали меня в добрый час императором Римского государства». Его перебили крики: «Лев август, да будет твоя победа! Избравший тебя сохранит! Своего избранника Бог охраняет! Благочестивое царство Бог сохранит!». Император продолжал: «Вы будете иметь во мне владыку — начальника, сослуживца — воина в ваших трудах, которые я научился выносить, отправляя службу вместе с вами». Вновь раздались крики: «В добрый час! Войско хочет тебя царём, победитель!». Когда они чуть стихли, император сказал: «Я знаю, какие дары я должен войскам. За достижение моего святого и благополучного царства я вам дам по 5 номизм и по фунту серебра на человека». Все закричали: «Благочестивый, мощный, мудрейший! Благочестивый и щедрый! От тебя исходят почести, от тебя имущества! Да пребудет твоё счастливое царство золотые века!». Император ответил: «Да будет с вами Бог»[840].

После этого патриарх поспешил в храм св. Софии. А император в сопровождении патрициев, обоих префектов, и магистра оффиций направился к походной церкви, вошёл в комнату для переодеваний и оставил там свою диадему. Пройдя в походную церковь вместе с тремя священниками, св. Лев помолился и, выйдя из неё, возложил на свою голову царский венец, сел на белого коня и отправился в храм св. Иоанна Крестителя, располагавшийся рядом. Войдя также в помещение для переодевания, он вновь снял венец и передал его депозиту. Подойдя к алтарю, он положил на него корону, помолился, а затем надел на голову и на коне последовал в храм св. Софии.

По дороге его пышную процессию сопровождали сенаторы, военные чины, префекты. В храме, переодевшись и опять сняв корону, царь прошёл в алтарь, где возложил её на престол, помолился, выслушал Евангелие, сделал благотворительный взнос на церковь, а затем в сопровождении сенаторов удалился во дворец. Перед выходом патриарх возложил царский венец на голову св. Льва, а сенаторы и префекты преподнесли ему дар в виде 3 тыс. литров золота, тотчас возвращённый государем назад. Затем император удалился в свой дворец к торжественному обеду в честь восшествия на царство[841].

Внешне совершенно обычный, св. Лев был настоящим даром Бога Римской империи, разрываемой монофизитским кризисом, теснимой варварами, и почти полностью передавшей верховную власть в руки германцев. И в фигуре рядового офицера, но твёрдого православного царя, она получила очередного спасителя государства и Церкви после св. Феодосия Старшего, св. Феодосия Младшего, св. Маркиана и св. Пульхерии.

По обыкновению, в Византии сложилась негласная традиция обрамлять образ внединастического императора легендами, свидетельствующими об его богоизбранности. Наверняка часть их представляет собой народные апокрифы, но тем не менее они очень точно отображают отношение римлян к императорской власти в целом и к царям, что называется «из простых», в частности. Не стал исключением и св. Лев. О нём рассказывали, что, будучи ещё частным человеком (видимо, совсем юным, поскольку затем будущий царь всё время подвизался на военной службе, и уже не мог быть частным лицом), он гулял в окрестностях Константинополя. Около кипариса св. Лев заметил слепого странника, томимого жаждой. Желая напоить слепца, юноша искал воды, но напрасно. И вдруг он услышал голос с неба: «Император Лев! Войди в эту тенистую рощу и, почерпнув воды, напои слепца, а илом помажь ему глаза. Кто Я здесь живущая — скоро узнаешь. Устрой Мне здесь храм, в нём Я буду внимать молитвам верующих». Молодой человек исполнил всё, что ему было велено, и слепец прозрел. В честь данного события он, сделавшись императором, построил в этом месте великолепный храм в честь Богородицы, известный в народе, как «Живоносный Источник»[842].

Первым делом царь попытался урегулировать церковные дела. Он был горячим сторонником Халкидонского Собора и не собирался ставить его определения под сомнения. Но одно дело — религиозные убеждения императора, другое — тактические трудности, которые ему необходимо было преодолеть для закрепления в Империи единого православного исповедания. Последняя цель была тем более трудна по своему достижению, что повсеместно Халкидон отвергался и сторонниками Нестория, и последователями Диоскора и Евтихия. Они не бездействовали, и в первую очередь силой смещали с престолов епископов, принявших Четвёртый Вселенский Собор, насадив на их кафедры своих единоверцев. Особенно драматические события разыгрались в Египте, где местное население не собиралось мириться с засильем «несторианцев», к которым они относили всех этнических греков и сторонников Халкидона.

Так, узнав о смерти св. Маркиана, александрийские монофизиты, воспользовавшиеся отсутствием в столице Египта губернатора Дионисия, решили возвести на патриарший престол Тимофея Элура (457–460 и 475–477). Примечательно, что прозвище «Элур» или «Кот» узурпатору патриаршего престола дали местные православные жители за ловкость в интригах, плетущихся им против патриарха св. Протерия (451–457). Прежде Тимофей ревностно предавался монашеской жизни, потом был причислен к пресвитерам Александрийской церкви, а теперь покусился на архиепископство при живом св. Протерии. Особенностью богословия нового «патриарха» являлось полное отрицание воззрений как Нестория, так и Евтихия, которых он искренне считал еретиками.

Когда Дионисий узнал о бунте, он тотчас поспешил в Александрию, однако не успел спасти св. Протерия. По подстрекательству Тимофея толпа монофизитов-александрийцев в Пасхальное Воскресенье, 31 марта 457 г., ворвалась в церковь св. Квирина и убила своего архипастыря. Мёртвое тело выставили напоказ в центре города, вздёрнув на верёвке, а после протащили по улицам и предали огню[843]. Получив известие о происшедшем, император направил в Александрию сановника Стилу, который усмирил восставших, наказав всего двух человек (им обрезали языки).

Заслуживает внимания, насколько бережно св. Лев относился к церковным канонам, и как он желал максимально мирным путём разрешить любые спорные ситуации, не снимая вместе с тем с себя ответственности за состояние дел в Церкви. Почти одновременно он получил послание от православных клириков Александрийской церкви, возмущённых убийством своего предстоятеля, и от самого Тимофея, требовавшего отменить постановления Халкидонского Собора[844]. Заметим, что сторонники Тимофея не только отвергли последний Вселенский Собор, но и не признали Второго Вселенского Собора 381 г. — видимо, не без тайного умысла вернуть былую честь второй церковной кафедры столице Египта[845].

Им оппонировали сторонники Халкидона. «Одарённый от Бога высшей милостью, ты по справедливости не перестаешь помышлять об общей пользе, после Бога всяческих досточтимый император, — писали ему православные александрийцы. — Недавно избранный Богом и украшенный порфирою, ты, которого избрал сам Творец всего, прекрасно рассудил показать твоё великое назначение, воздавая благими начатками Подателю благ, когда немедленно, в самом начале, своим благочестивым голосом, выходящим из письма к святейшим епископам-митрополитам, укрепил неразрушимую скалу Кафолической Церкви и утвердил постановления в пользу православной веры всех прежних благочестивейших государей»[846].

Затем они поведали, при каких обстоятельствах пал св. Протерий, и отвергли епископство Тимофея Элура, как неканонически возведённого на кафедру. «Пусть постановит ваше величество, — заканчивали они письмо, — чтобы так разоривший церковные постановления удалится от святой церкви Александрийской, в которой предстоятельствовал тираническим образом, предпринял и совершал незаконные распоряжения, и чтобы он подвергся наказанию за столько преступлений. Потом пусть повелит, чтобы, как заповедуют святые правила отцов и предаёт древний обычай, весь собор Египетского округа, православный и имеющий общений с епископами всей Вселенной, избрал какого-нибудь мужа святой жизни, достойного священства и имеющего общение с Вселенским Собором, равно как и с вашим благочестием».

Попутно эти же епископы попытались найти защиту и у Анатолия Константинопольского, причём в их послании столичному патриарху слышны совсем иные нотки, чем у монофизитов, принципиально не приемлющих 28-й канон Халкидона. «Как ты держишь кормило первосвященства, — писали они ему, — и преемства отцов, так и подражаешь их ревности о неповреждённости веры». Фактически, это было признание высших прерогатив Константинополя. Правда, далее панегирик несколько уходит в сторону, и египетские отцы говорят о Константинопольском архиерее, как об одном из святейших архиепископов, занимающих равночестный престол[847]. Но всё-таки это был большой прогресс по сравнению с дохалкидонскими временами. По существу, впервые Александрийская церковь обращалась к Константинопольскому патриарху с просьбой о защите Православия и принятии мер к самозванцам.

Встревоженный происшедшим, император направил письмо архиепископу Анатолию Константинопольскому, в котором поручал тому организовать очередной Вселенский Собор. На нём он предлагал официально реципировать Халкидонский орос и, кроме того, исследовать дело Тимофея Элура[848]. Правда, в качестве возможной альтернативы Собору, царь решил письменно опросить архипастырей об их отношении к данным вопросам — замечательное свидетельство предусмотрительности и мудрости императора. Он справедливо рассудил, что если все выскажутся единообразно, надобность во вселенском собрании отпадёт. Послания св. Льва ушли почти ко всем митрополитам и епископам главных церковных округов Римской империи, включая папу св. Льва Великого.

Последний, разумеется, категорически выступил против нового Собора. Объективно, он был совершенно прав. Достаточно вспомнить, с какой неохотой и опасениями епископы — участники Четвёртого Вселенского Собора признавали необходимость дать Церкви истинное исповедание веры, желая ограничиться анафематствованием Нестория и Евтихия и указать только то, как верить нельзя. Невозможно было также не заметить, что почти третья часть участников «благоразумно» уклонилась от подписания ороса, когда на Собор прибыл император св. Маркиан. И казалось совершенно невероятным, что в новых условиях, когда Халкидон вызвал столь широкие волнения, удастся обеспечить единомыслие. Впрочем, по мнению папы св. Льва Великого, как он изложил его в ответе царю, никаких проблемных догматических вопросов после Халкидона уже не оставалось. Кроме, конечно, 28-го канона, которому апостолик уделил особое внимание.

Понтифик обеспокоился также тем, что возвращение к богословским дискуссиям прямо или косвенно поставит под сомнение авторитет Римского епископа: «Они (сторонники Тимофея. — А.В.) дерзают искать себе права на похищенное достоинство и вызывать на соборы неповреждённую веру Апостольского учения», — замечал он царю[849]. Поэтому, зачем новый Вселенский Собор? Достаточно принять адекватные меры к еретикам и бунтовщикам, что, собственно, и делает император. Далее следует тонкий пассаж, из которого мы неожиданно узнаём, что сомнения в истинности Халкидонского исповедания — суть прямое следствие 28-го канона. Настраивая императора против Константинопольского архиерея, св. Лев Великий недвусмысленно обвиняет архиепископа Анатолия в плохом исполнении собственных обязанностей.

Он пренебрежительно называет его недеятельным в ниспровержении возникших ересей, тем самым вновь исподволь подталкивая царя отказаться от опасных нововведений. Получается так, что при старой, Никейской иерархии церковных кафедр никаких бед никогда бы не случилось. Как ни в чём не бывало, он просит императора восстановить честь Александрийской кафедры, ссылаясь на её прежние заслуги перед Церковью. Как будто всё дело заключается лишь в фигуре Диоскора, из-за которого страдает великая апостольская кафедра Египта[850]. В целом, в период с 457 по 460 г. папа написал императору 10 посланий, в которых настойчиво отстаивал свою позицию.

Но эти нападки не возымели успеха. Император прекрасно понимал, к чему клонит папа, и не собирался менять устойчивую тенденцию «симфонических» отношений своих великих предшественников с Константинопольской кафедрой. Он просто проигнорировал слова апостолика, не удостоив их ответа. Что же касается основного вопроса, то после того, как все опрошенные епископы вновь подтвердили, что для них Халкидон — «безопасный и прочный якорь, который стал неприступным щитом и непреодолимым оружием против всякой еретической тирании», он отказался от мысли созвать новый Вселенский Собор[851].

Получив общее мнение о неканоничности Тимофея, император св. Лев Великий велел отправить его в ссылку вначале в Гангр, а затем, по просьбе местного епископа, ещё дальше — в Херсон, что располагался в Таврии. По его поручению на место Элура был рукоположен Тимофей Салофакиал (460–475) (что переводится «Белый»), всеми любимый православный муж[852]. Но однажды, явившись в Константинополь, он в присутствии царя вступил в спор с Константинопольским патриархом Геннадием (458–471), доказывая тому, что он не принимает его второе место в Кафолической Церкви, и требовал от императора восстановить ранее бывшую иерархию. Его уклончиво поддержал и Римский епископ, подтвердивший св. Льву Великому, что привилегии каждой епархии должны быть восстановлены в первоначальном положении. Однако царь не принял таких советов[853].

Время было очень непростое. Бурлила Церковь, за внешним спокойствием на политическом Олимпе скрывалась борьба за первенство в Империи между императором и Аспаром. Казалось, сама природа пробудила мощные, разрушительные силы и заставляла сердца сжиматься в тревоге. На второй год царствования императора, в 458 г., страшнейшее землетрясение потрясло Антиохию, в Константинополе случился пожар, пожравший значительную часть города, во Фракии и на побережье Малой Азии прошли землетрясения, так что часть острова Книда ушла под воду, а посёлки оказались смыты селевыми потоками[854].

Внешние опасности также не оставляли собой Римскую империю. В 463 г. к св. Льву прибыло посольство от новых варваров — сарагуров, урогов, оногуров, которые, теснимые савирами и аварами, просили помощи у римлян. Они были благосклонно приняты царём, но после, следуя своим традициям, вскоре забыли о договоре и доставляли массу хлопот набегами и грабежами.

В 464 г. перед императором встали новые проблемы: прибыли послы из Рима и умоляли защитить их от вандалов, разорявших Италию. Для переговоров с варварами в Италию был отправлен Татиан, незадолго перед этим получивший высокое звание патриция, но его посольство не имело успеха. Гейнзерих отказался даже принять римского посла. А спустя некоторое время с посольством прибыли посланники Персидского царя, который потребовал от Константинополя выставить гарнизоны в окраинных крепостях или уплатить деньги за их охрану, а также помощи римлян в борьбе с гуннами-кидаритами. Царь вполне обоснованно решил потянуть время, выдвинув встречные условия взаимодействия обоих государств на границах. Для их обсуждения царь направил в Персию сановника Констанция, для солидности возведённого в звание эпарха и получившего титул патриция[855].

Его посольство сопровождалось многими приключениями, в том числе римляне стали свидетелями одной жестокой «шутки», авторство которой принадлежало Персидскому царю Пирозу. Устав от войны с гуннами, он предложил их молодому и ещё не женатому предводителю Кунху в жёны свою дочь в знак мира и добрососедства. Конечно, гунн согласился — но откуда было ему знать, что коварный перс выдал за него не дочь, а служанку, которую соответственно обстоятельствам переодели в царские наряды? Всё было бы ничего, но вскоре новобрачная раскрыла своему мужу хитрость Персидского царя, и гунн в ответ заманил к себе 300 знатных персов и всех изуродовал. Как и можно было предположить, война между персами и гуннами вспыхнула с новой силой. Когда Констанций прибыл к Пирозу, тот не смог дать ему никакого удовлетворительного ответа на римские предложения в связи с резким изменением ситуации и вернул его обратно в Константинополь[856].

Растущую мощь воинской силы Римской империи и уверенность её повелителя вскоре почувствовали на себе и гунны. Сыновья Аттилы Денгизих и Ирнах предложили императору заключить мир на прежних условиях: фиксированные границы и доступ гуннов к внутренней торговле, но св. Лев отказал им в этом, нимало не опасаясь варваров. Разгневанный Денгизих предложил брату тотчас пойти войной на римлян, но тот отказался, опасаясь внутренних неурядиц и силы Константинополя.

События в те годы менялись как в калейдоскопе. Не найдя победы в боях с гуннами-кидаритами, персы вновь отправились в столицу Империи, чтобы выпросить деньги и солдат для войны с ними, но получили отказ императора, который вполне резонно ответил, что всякий должен, защищая свою страну, заботиться и о содержании собственного войска[857].

В это же время воинственный Денгизих, не послушав брата, решился всё-таки объявить св. Льву войну, если римляне не будут выплачивать ему дани и не предоставят земли для расселения. Но когда его посланники прибыли во дворец, сановники царя передали им, что император охотно поможет гуннам в случае признания ими его власти, однако в противном случае им нечего ждать подарков от Константинополя.

В 467 г. началась война, удачная для Римской империи. Византийские полководцы Анагаст, Василиск и Острий заперли объединённые войска готов и гуннов в лощине. Поскольку численность врагов была довольно велика, а их бесстрашие — общеизвестно, полководцы решили действовать хитростью. Они затеяли сепаратные переговоры с готами, посеяв в их сердцах недоверие к союзникам. В результате готы напали на гуннов и многих перебили, чем и воспользовалось римское войско, одержав решительную победу[858].

В этом же году вновь осложнились отношения с вандалами, не желавшими оставлять свои разорительные набеги на Италию. Представления св. Льва они не удовлетворили, ссылаясь на нарушения условий мирного договора со стороны Римской империи. И хотя на Востоке вновь замаячила персидская угроза — те, наконец, победили гуннов — император всё своё внимание обратил на Запад, поскольку вандалы почти полностью оккупировали многие римские территории. Так, в частности, Сицилия уже почти полностью была захвачена ими, на очереди была Сардиния.

Их король Гейнзерих являл собой тип деятельного и энергичного человека. Он никогда не становился федератом Империи, как Аттила и готские вожди, и чувствовал себя совершенно свободным от любых обязательств по отношению к Риму и Константинополю. Вандалы и присоединившиеся к ним аланы были разделены на 80 отрядов по 1 тыс. человек каждый и распределены по захваченным провинциям. Поскольку с давних пор в Африке находились крупные императорские владения с отработанной системой податей и налогов, Гейнзерих проявил благоразумие и не стал её ломать. Он также сохранил старую администрацию, язык и делопроизводство, и большие доходы, ранее отправляемые в Рим, теперь перешли в собственность Гейнзериха.

Вандалы забрали себе третью часть всех захваченных земель, беспощадно сгоняя с ним прежних собственников и земледельцев и обирая до нитки принадлежащие их города. Часть населения Африки успела убежать в Сицилию и в Италию, а остальные влачили крайне жалкое существование. За время своего господства в Африке вандалы сильно преуспели в военном деле и стали отличными мореплавателями. А слабость царской власти на Западе и необходимость для Константинополя отражать военные угрозы на Востоке сделали их хозяевами положения в Италии, прибрежные территории которой очень страдали от пиратства варваров.

Однако разбой был не единственной причиной резко осложнившихся отношений Византии с вандалами. Поскольку варвары являлись арианами, они особенно не церемонились с православным клиром и мирянами. Положение их стало очень тяжёлым и опасным — вандалы системно искореняли Православие на захваченных территориях и выселяли епископов из своих провинций[859]. Ощущая себя в равной степени хранителями государства и Церкви, императоры не собирались мириться с засильем арианской ереси на ещё недавно православных территориях.

В конце концов, западные римляне решили положить предел вандальскому владычеству. В 460 г. Майориан (457–461), император Западной империи, деятельный и энергичный человек, заключил союз с готами, проживавшими в Галатии, против Гейнзериха. Вместе с ними против вандалов поднялись окрестные народы; вместе союзники подготовили около 300 судов, чтобы переправиться в Ливию. Встревоженный Гейнзерих пытался через своё посольство заключить мирный договор, но не преуспел в этом начинании. Тогда он опустошил территории, где надлежало высадиться римлянам и готам, и отравил все источники воды. После этого договор был заключён, но сам же король вандалов и нарушил его, отправив многочисленное войско в Сицилию и Италию. Последовал целый ряд посольств, в том числе и от императора св. Льва I Великого с требованием не нарушать мира и возвратить пленённых представителей царского рода, включая дочь св. Феодосия Младшего Евдоксию. Гейнзерих отпустил их, но перед этим принудительно обручил своего сына Онориха с Евдокией, старшей дочерью Валентиниана III[860]. А другая дочь западного императора — Плацидия вышла замуж в Константинополе за сенатора Олибрия, с которым была обручена ещё при жизни отца.

К сожалению, воинственно настроенный Майориан был убит варварами 7 августа 461 г., и по воле гота Рехимера на царский престол 17 ноября 461 г. был посажен сенатор Ливий Север (461–465). Майориан был последним стержнем, скрепляющим собой расшатанные римские устои. Теперь же Западная империя буквально трещала по швам, теряя одни земли за другими. Далмация отсоединилась от Империи и находилась под властью магистра армии Марцеллина, друга Майориана, в Галлии хозяйничал Эгидием. Пользуясь слабостью имперской власти, Гейнзерих потребовал выдачи ему всех владений Валентиниана III на Востоке, поскольку дочь покойного императора теперь являлась его невесткой. Свои грабежи побережья Италии он оправдывал невниманием царственных родственников в Константинополе к своему сыну. Кроме того, он сумел перекупить Олибрия и имел в его лице своего кандидата на Римский престол.

Так продолжалось до 464 г., когда скончался император Север, и находящийся на грани отчаяния римский сенат попросил у св. Льва Великого немедленной помощи против Марцеллина и вандалов. Первый вопрос не потребовал больших усилий — бывший римский командующий оказался покладистым человеком и не отказался признать захваченную им Далмацию имперской территорией. Но с вандалами дела обстояли гораздо хуже — посла св. Льва, Филарха, даже не допустили до Гейнзериха: вандалы действовали всё увереннее и наглее.

Рехимер, хотя и являлся фактическим правителем Италии, уже не решался вступать с ними в единоборство. Он тайно инициировал посольство римского сената в Константинополь с просьбой дать Италии нового царя. Надо сказать, и Восток совсем не собирался замыкаться в границах своих провинций. Как только Константинополь почувствовал силу, св. Лев Великий удовлетворил просьбу итальянцев и назначил им в 467 г. императором Анфимия (467–472), мужа дочери св. Маркиана. 12 апреля 467 г. новый царь торжественно вступил в Рим, где был радостно встречен местным населением. Правда, Гейнзерих не признал Анфимия в данном качестве и сетовал на нарушение святым императором каких-то неведомых соглашений, но это, скорее, свидетельствовало о слабости варвара, чем о силе[861].

Анфимий, отличавшийся громадным богатством и твёрдостью характера истинного воина, сумел быстро поднять авторитет царской власти в Италии. Он сошёлся с галльской знатью, тоскующей по старым римским временам, и сумел добиться симпатий со стороны германских вождей Испании и Галлии. Он же выступил инициатором грандиозной военной экспедиции против вандалов, аналога которой в истории Рима, по-видимому, ещё не было. Объединение усилий двух частей единой Империи, как в прежние времена, позволило римлянам создать серьёзную угрозу владычеству варваров.

За счёт личных средств Анфимия и невероятных усилий государственной казны был снаряжён огромный флот в размере 1113 судов и собрана многочисленная армия. Достаточно сказать, что общая сумма расходов на эту экспедицию исчислялась в размере 65 тыс. фунтов золота и 700 тыс. фунтов серебра. Главнокомандующим объединёнными армиями был назначен Василиск, брат царицы Верины, имевший огромный боевой опыт военных действий в битвах с готами и гуннами, командующий имперскими войсками во Фракии. План кампании предполагал, что флот Василиска отрежет все морские коммуникации Гейнзериха и обеспечит римское господство на побережье. В это время сухопутная армия во главе с Ираклием, уроженцем Эдессы, высадится в Триполисе и создаст условия для наступления основной массы войск под командованием Василиска. Одновременно с этим Марцеллин обязался овладеть Сардинией, после чего его войска должны были отправиться на юг, чтобы окончательно сломить сопротивление вандалов.

Что и говорить — с военной точки зрения замысел был великолепен. К несчастью, действительность оказалась гораздо прозаичнее этих грандиозных планов. Как утверждают многие летописи, и у нас нет оснований для опровержения этого мнения, Аспар совсем не желал этой войны по многим причинам. Он понимал, что победа в ней поднимет престиж императора св. Льва, которого он до сих пор считал своим ставленником, то есть не самостоятельной фигурой; и, конечно, не собирался усиливать его политический статус. Кроме того, как и Гейнзерих, Аспар был арианином и в глубине души сочувствовал вандалам. Не имея шансов предотвратить экспедицию — его жаркие дебаты с царём, в ходе которых он пытался отговорить государя от этой войны, — не дали положительного результата. Поэтому гот задумал свой план, в конечном итоге увенчавшийся успехом. Пока Ираклий громил варваров на пути своего следования, Аспар подкупил Василиска, пообещав ему императорскую диадему, и тот, прельщённый такой перспективой, предал царя и всех римлян[862].

Вместо того, чтобы с налёту взять Карфаген и другие, практически незащищённые города (вандалы срыли все крепостные укрепления, опасаясь восстания местных жителей), Василиск дал Гейнзериху 5 дней перемирия, якобы для подготовки проекта мирного договора. Уже этот шаг являлся прямым отступлением от заранее разработанного плана: разве император начинал эту войну только для того, чтобы вынудить у вандала мирный договор, который мог быть нарушен варваром в любой момент? Но в тот момент времени никто из римлян ещё не почувствовал грозившей им опасности.

Конечно, хитрый вандал использовал эти дни для других целей. Получив в руки тактическую инициативу, так благосклонно подаренную ему Василиском, он блестяще использовал все выпавшие на его долю шансы для спасения. Поняв, что в сухопутном бою римлян не одолеть, он наполнил несколько кораблей горючими веществами и, когда подул благоприятный ветер, неожиданно для противника пустил их на вражеский флот.

В стане римлян началась страшная паника, моряки пытались отвести суда на глубину, но их скопилось множество, и они мешали друг другу. А тем временем вандалы напали на остальные суда и отряды римских войск. Солдаты десанта храбро отбивались в своём лагере, но и там Гейнзерих умудрился произвести пожар, смешавший римские ряды. Ситуация усугубилась тем, что в самом начале сражения Василиск предательски покинул войска и уплыл в Сицилию на быстроходном судне. В результате войска остались без единого руководства, что ещё более усилило панику. Но в римлянах ещё обитал воинский дух и высокое чувство чести и достоинства. Их военачальники, храбрецы из храбрецов, отбивались и гибли от огня или меча, но не сдавались врагу. Сохранился рассказ об одном из них — ипостратигоне Иоанне, которому давал гарантии сохранить жизнь сын Гейнзериха Генцон. Однако Иоанн сражался до конца, а затем бросился в море, крикнув в лицо врагу: «Никогда Иоанн не будет в руках псов!»[863]. К несчастью, погибли и остальные талантливые командиры.

Тем временем, узнав о катастрофе армии св. Льва, Рехимер на Сардинике предательски умертвил Марцеллина, посчитав, что в новых условиях ему выгоднее добрые отношения с вандалами, чем с римлянами[864]. В общем, римляне потерпели сокрушительное поражение, подорвавшее и международный престиж государства и истощившее казну. Практически, после гибели многих солдат и командиров наступательные действия на Западе уже оказались невозможными.

Измена Василиска ни у кого не вызывала сомнений. Достаточно сказать, что после возвращения в Константинополь Василиск был вынужден искать спасения в храме, прячась в алтаре, и только заступничество царицы Верины избавило его от неминуемой смерти. Прощённый царём, он удалился в город Гераклею на Пропонтиде, где проживал частным человеком, лишённым всех должностей и общественных обязанностей[865].

В довершение всех бед Италия лишилась своей последней надежды: 11 июля 472 г. Анфимий был убит варварами при очередном взятии ими Рима. Его преемником стал Олибрий (472), посланный императором св. Львом для урегулирования отношений с Рехимером, но сыгравший собственную партию. Он вступил в тайные переговоры с германцем и без разрешения св. Льва занял трон Италии 11 июля 472 г.

Но спустя три месяца, 23 октября 472 г., Олибрий скончался от чумы. Новым царём Запада стал новый ставленник готов Гликерий, правивший с 5 марта 473 г. по 24 июля 474 г.[866] Это был уже совершенный марионетка, не имеющий ни своего голоса, ни своей воли. Конечно, ни о какой единой политике с Востоком при его правлении не могло уже идти и речи. Империя рассыпалась, и если Восток ещё держался силой императорской власти, то Запад, уже давно лишённый настоящих избранников Бога на троне, становился откровенной кормушкой для варваров. Оставался нерешённым только один вопрос — кто из них рискнёт принять в свои руки политическое управление Италией и остальными западными провинциями? И ответ, малоудовлетворительный для Римского государства, вскоре будет дан — правителем Италии станет остгот Теодорих Великий, создавший на её землях собственное государство.

К чести св. Льва I, он ещё раз попытался спасти положение на Западе, хотя его собственные дела шли очень тяжело. Не признав Гликерия, он назначил западным царём Юлия Непота (474–475), состоявшего в родне с царицей Вериной, и тот захватил прежнего самодержца, объявил низложенным и отослал в Далмацию. Интересно, что там Гликерий принял духовный сан и вскоре стал епископом города Салоны. А Юлий Непот 24 июня 474 г. взошёл на трон и, признанный сенатом, отправился в Равенну. К несчастью, эти отдельные шаги уже ничего не решали — Запад был слишком слаб, чтобы такие одиночные акции могли спасти его от варваров. Через год Непот был смещён собственным патрицием Орестом, провозгласившим своего малолетнего сына Ромула Августа (475–476) императором. Этот «государик» и закончил собой великий, нескончаемый список великих правителей древнего Рима, сброшенный с трона варваром Одоакром, посчитавшим, что для Империи достаточно одного императора.

Несколько слов следует сказать о последних отпрысках великой семьи св. Феодосия. Евдокия, родив Онорию сына Гильдериха, не в силах преодолеть своего отвращения к варвару и арианину, убежала в Иерусалим, где припала к гробу своей бабушки св. Евдокии и обливала его слезами. Она прожила в городе Спасителя всего несколько дней и скончалась от пережитого, завещав своё имущество церкви Святого Воскресения. Детей скончавшейся царевны её придворный сановник Курк передал патриарху Иерусалима на попечение[867].

Поражение от вандалов сорвало маску внешней благопристойности с отношений между царём и готами. Ещё в ходе приготовления к неудачной экспедиции Аспар предпринимал шаги, чтобы отговорить царя от неё, опираясь в своей позиции на мнение готов. Конечно, как ариане, он и его единоплеменники не желали гибели вандалов. Им казалось более приемлемым заключить мир с единоверцами, чем воевать с ними. Но когда речь зашла о дилемме — стереть вандалов с лица земли или, напротив, залить Африку кровью римских солдат, но сохранить жизнь единоверцам, они без раздумья выбрали второе. Сознание готов, даже тех, кто уже давно служил Римскому государству, осталось в границах племенной эклектики — имперское сознание было для них ещё недостижимо.

Однако при всех неординарных способностях Аспара, уже вскоре после воцарения св. Льва стало ясно, что гот обманулся, полагая увидеть в лице императора послушное орудие собственной воли. В последующем различия между ними стали проявляться ещё более рельефно. Новый царь был полной противоположностью варвару. Тот был другом солдат и готом — арианином; император — православным фракийцем, римлянином по гражданству и другом Церкви. Естественно, рано или поздно должен был возникнуть конфликт интересов.

В 466 г. начинают наглядно проявляться разногласия между царём и его прежним покровителем Аспаром. Когда в столицу прибыли послы от воевавших друг с другом скиров и готов с одновременным предложением заключить мир, Аспар предложил уклониться от помощи и той, и другой стороне. Но св. Лев, ещё и ранее втайне задумавший план освобождения Империи от готского влияния, заключил договор со скирами, приказав военачальнику Иллирии придти с войсками им на помощь[868].

Будучи во всём обязанным Аспару, царь желал оставаться и в дальнейшем благодарным другом готского вождя. Тем не менее, как человек твёрдый и решительный, св. Лев не собирался ронять престиж царской власти, так высоко поднятый во времена св. Феодосия Младшего и св. Маркиана. Несложно было понять, что оба мотива когда-нибудь столкнутся. Ситуация была критическая — почти все важнейшие должности в римской армии занимали германцы, основная масса легионеров была арианской и управлялась готами, а не царём. Поэтому первой задачей императора стал поиск противовеса готскому засилью, который император, к удивлению, нашёл в своевольных и свободолюбивых исаврах, некогда предложивших свои услуги трону.

К началу правления св. Льва исавры пополняли собой, как правило, гарнизонные отряды Константинополя, поэтому царю не составило большого труда создать из них особый отряд экскувитов — личной гвардии. Чтобы ещё более приблизить к себе исавров, император решился на неочевидный поступок. Один из вождей исавров, некто Тарасикодисса, стал по воле императора мужем его дочери св. Ариадны. Зять принял имя Зенона, своего славного соплеменника, некогда спасшего Империю от гуннов, и был почтён в 469 г. консульским званием[869]. Карьера исавра развивалась стремительно: вскоре Зенон стал начальником всех войск Востока и первым помощником императора. Но первый год консульства Зенона прошёл очень тревожно: на окраинах Империи разбойничали его же соплеменники, вождь которых некто Индак занял даже крепость Папирию. Неподалеку грабило окрестности Трапезунда племя цаннов, а в Паннонии поднялись остготы во главе с Теодемиром[870].

Но, по-видимому, царь всё же не очень доверял вчерашнему варвару и знал о его легком отношении к ранее принятым на себя обязательствам. Как рассказывают летописцы (и если этот рассказ верен, то наверняка и император знал об этой истории), прибыв в Антиохию в сопровождении священника храма святой мученицы Вассы Петра Белильщика, Зенон за деньги поддержал последователей ересиарха Аполлинария. Он устроил настоящие гонения на местного православного епископа Мартирия и предал проклятию тех, кто не верил, что на Кресте был распят Бог. В это же время Белильщик добавил в «Трисвятое» приставку «Распныйся за ны…», ставшую с тех пор визитной карточкой монофизитов[871].

В том же 469 г. произошла история, резко ускорившая по времени развязку конфликта. Шли выборы префекта Константинополя, и Аспар, имевший широкие связи при дворе, потребовал назначить на данное место своего ставленника, но царь настоял на собственной кандидатуре. Прилюдно Аспар схватил царя за одежду и крикнул: «Носящему багряницу не прилично лгать!». На что св. Лев не менее обоснованно сказал: «Не прилично царю слушаться кого-то противно общественной пользе!». Выражаясь научным языком, столкнулись два мировоззрения: имперско-царственное, с его глубоким и чутким пониманием общественной иерархии и идеи общего блага; и германское, в основе которого лежало сознание личного права и индивидуальной выгоды.

Потерпев первое публичное поражение, разъярённый гот ультимативно настоял на назначении кесарем одного из трёх своих сыновей, и царь, не имея в тот момент сил противопоставить что-либо варвару, уступил ему — сын Аспара Патрикий стал консулом на следующий год. Но тут взволновался весь Константинополь, поскольку горожане, во главе которых стоял архимандрит монастыря «неусыпных» Маркелл, посчитали, будто царь предаёт православную веру. Лишь с большим трудом св. Льву удалось успокоить их тем, что якобы, став консулом, Патрикий обещал принять Православие. Но Аспар не удовольствовался этой уступкой. Он решил открыто поставить на место царя и, в пику замужеству его старшей дочери св. Ариадны на Зеноне, потребовал выдать замуж младшую дочь Леонтию, которой едва исполнилось 12 лет, за Патрикия[872].

Делать нечего — св. Лев исполнил и это требование гота. Но всё же царь убедился в том, сколь малой популярностью пользуются готы среди населения Константинополя, что придало ему уверенности в собственных силах. Как говорят, искренне надеясь привести Патрикия к Православию, царь отправил сына Аспара в Антиохию, чтобы тот смог проникнуться истинной верой[873]. Но из этой благой затеи ничего не получилось.

В том же роковом 469 г. один из сыновей Аттилы попытался сделать набег, но был разбит Аспаром, в очередной раз продемонстрировавшим свои таланты военачальника. Видимо, посчитав, что св. Лев уже не нужен ему, гот через своего сына Ардабудария попытался тайно навести дружеские отношения с исаврами, надеясь устранить последнюю опору императора. Но царь вовремя узнал об этой затее и тут же издал указ о запрете принимать на воинскую службу исавров и готов. А во Фракии недавний герой войны с гуннами, магистр армии Анагаст, неожиданно поднял бунт против императора и убил гота Уллиба. Вовремя подоспевшие посланники царя успокоили его, и тогда он выдал им письмо Ардабудария, сына Аспара, призывавшего полководца к открытому неповиновению императору[874].

Для всех становилось очевидным, что конфликт порожден вовсе не личным противостоянием св. Льва и Аспара. По большому счёту, речь шла о будущем Империи: какой она будет в последующем (римской или германской), и будет ли она существовать вообще. Пример Западной империи уменьшал оптимизм тех, кто, опасаясь гражданской войны, соглашался сохранить готскую гегемонию в армии и в сенате. Было ясно также, что развязка конфликта не обойдётся без крови. Но начинать первым ни одна из сторон не решалась — у готов Аспара не было никаких шансов поставить своего, германского, императора из ариан; у св. Льва не было реальной силы, чтобы сокрушить вооружённое сопротивление со стороны друзей Аспара, если дело дойдёт до открытого столкновения.

Так, в тёмных, скрытых интригах и предательствах прошёл 470-й год. Четырнадцать лет св. Лев терпел рядом с собой назойливого советника и тайного конкурента. «И благочестивый царь Лев, будучи кроток и богобоязлив, терпел Аспара до времени, частью по незлобию, частью потому, что всё войско стояло на стороне дома Аспара». Но в 471 г. их отношения зашли уже слишком далеко: стало понятно, что только один из них может управлять Римской империей. Царь помогал Церкви в борьбе с монофизитами, а арианин Аспар строил собственные планы, чрезвычайно тяжкие, по словам современника, для православных. Над Аспаром по-прежнему висело никем официально не доказанное, но никем публично и не опровергнутое обвинение в поражении имперских войск от вандалов. Более того, разочаровавшись в Зеноне, Аспар устроил заговор против него, который только по счастливой случайности не закончился смертью зятя царя. Зенон бежал в Сердику и тем спасся, а поведение гота окончательно убедило императора в необходимости кардинально решать германский вопрос[875].

Император желал видеть себя единоличным правителем государства, а сановник наглядно демонстрировал ему, что царская власть находится в руках готских солдат, покорных семье Аспара. В сфере этого противостояния Православия и арианства, римской идеи и готского индивидуализма оказалась, конечно, и Церковь. Многие прославленные сподвижники молились о победе императора и даже становились свидетелями чудесных пророчеств и знамений, символизирующих победу православного царя. Так, преподобный Маркелл (память 29 декабря) рассказывал, что незадолго до умерщвления Аспара видел пророческий сон, в котором лев победил аспида громадной величины[876].

Вскоре наступила развязка. Однажды, воспользовавшись беспечностью врага, император пригласил его с сыновьями к себе во дворец, где телохранители царя убили Аспара и его двух сыновей — Ардабудария и Патрикия. Третий сын гота — Арменрих, приятель Зенона, был спасён им и скрылся в Исаврии, где и проживал долгое время. Там он породнился с Зеноном — говорят, женившись на дочери побочного сына исавра. Лишь после смерти святого императора он вернулся в Константинополь, но более не решался претендовать на государственные должности[877].

Немедленно нашёлся мститель за Аспара, его телохранитель Острис. Вместе с готом Теодорихом он ворвался в Константинополь, но в бою с исаврами мятежники не имели успеха. По словам летописца, только помощь Зенона и Василиска, подоспевших на место боя, спасла государство. Тогда Острис, который за свою храбрость и верность снискал сочувствие даже среди православного населения столицы, перебрался во Фракию, где устроил настоящую войну[878]. Его правой рукой и первой опорой стал остгот Теодорих.

Удивительный V в. был временем раскрытия больших талантов и грандиозных изменений на политической карте мира. Среди прочих великих фигур выделяется имя Теодориха Великого, царя остготов, чьё правление составило целую политическую революцию. Как указывалось в предыдущих главах, состоя под властью гуннов, остготы вместе с ними медленно двигались на Запад. Они сохранили свои родовые отношения, насколько это позволялось им Аттилой, и своих царей из рода Амалов. После поражения Гуннского вождя часть остготов осела в Паннонии, и св. Маркиан признал их права на землю при условии, что они примут статус федератов, что и произошло.

Около 440 г. умер их царь, и власть над остготами разделили между собой три брата: Валамир, Теодемир и Видимир. Другая часть орды кочевала на другом берегу Дуная и управлялась другим вождём из рода Амалов, Триарием, сын которого, по смерти отца, Теодорих по прозвищу «Косой» принял главенство над этими остготами. Он был в родстве с Аспаром и имел большие планы в отношении своей участи. Теодорих Косой и стал союзником Остриса в борьбе с императором.

Откровенно говоря, эти соседи вели очень беспокойный образ жизни, то воюя с врагами Византии (гуннами), то восставая против Константинополя, когда считали, что их содержание мало. После одной из стычек с римлянами был заключён новый договор между св. Львом I Великим и остготами. Варварам выделили 300 фунтов золота ежегодно на содержание, а в качестве гарантии соблюдения условий соглашения взяли в Константинополь заложников. Одним из них и стал Теодорих Великий, сын Теодемира, которому тогда едва исполнилось 7 лет.

Десять лет провёл Теодорих Великий в столице, окружённый детьми соплеменников. Хотя он и не получил высокого образования (впоследствии остгот подписывался через золотую дощечку с прорезью), но приобрёл бесценный опыт, наблюдая государственную жизнь Римской империи. Когда ему исполнилось 18 лет, император отправил его к отцу, наградив титулом своего друга и сына и передав ценные подарки. Возвратившись к родным, Теодорих Великий тут же собрал многочисленную дружину (около 6 тыс. воинов) и устроил удачные походы. Напав на соседа — царя сарматов Бабая, он захватил город Сингидон (ныне — Белград), но не передал его императору, а оставил за собой. В это время ему подоспело предложение от Гликерия, сидевшего на троне западных императоров, перейти к нему на службу и слиться с вестготами, проживавшими в Галлии, но он отклонил его.

Война с остготами продлилась почти два года, и в 473 г. император направил к ним посольство во главе с силенциарием Пелагием. Но Теодорих Косой, возглавивший объединённые войска готов, потребовал передачи ему наследства Аспара, предоставление командования над воинскими частями, ранее находившимися в подчинении Готского вождя, и, наконец, разрешения остаться во Фракии. Царь благоразумно отклонил почти все предложения, и война разгорелась с новой силой. Теодорих Косой имел некоторый успех во Фракии и Македонии. Несмотря на мужественную защиту, когда жители Аркадиополя, страдая от недостатка пищи, употребляли мёртвых животных, этот город пал, поскольку император физически не смог набрать войска для отражения готского нападения. Правда, второй город — Филиппы варвары взять не смогли и запросили мир на обычных условиях[879].

Но вскоре сами готы, испытывавшие нужду во всём (за десятилетия мирной жизни они уже привыкли к царскому жалованию), завязали переговоры с императорским двором. В результате, по итогам заключённого соглашения, Теодориху Косому был присвоен титул магистра армии и разрешено иметь личную дружину, на содержание которой ему выделялось 2 тыс. фунтов золота ежегодно. Кроме того, за ним признавалось царское достоинство над готами, а он, в свою очередь, обещал вести войны под знамёнами императора. Исключение составляли лишь вандалы, с которыми Теодорих, как арианин, не желал сражаться. Около 474 г. умер другой отпрыск Остготских царей — Валомир, и Теодорих Великий принял верховную власть над его коленами[880]. В результате образовались две остготские коалиции, перманентно воюющих друг с другом или, временно объединяя, с Константинополем.

Как видим, внутренняя ситуация в Римской империи качественно изменилась. Если ранее готы имели статус федератов и наёмников, то теперь у них появились свои правители, и вновь на повестку дня встал вопрос о самостоятельном готском государстве. По счастью для Византии, несмотря на единокровное родство, германцы — готы, остготы, вандалы, и невзирая на единоверие — все они были арианами, так и не смогли объединиться совместно в одно политическое целое. Временные военные союзы, собираемые их вождями для кратковременных набегов, не переходили в иное, более высокое качество, по крайней мере, до поры до времени. Война завершилась, и ростки римской государственности, едва не погибшие под сапогом германского воина, вновь пробудились к жизни.

Тем временем в Константинополе всё выше поднимала голову национальная партия, недовольная засильем готов и исавров. Вспоминая варварам пережитое, римские патриотические круги обратили свой гнев на инородцев. Так, в 473 г. произошли массовые волнения, приведшие к гибели от рук греков — константинопольцев множества исавров.

Прекрасно зная качества своего зятя Зенона, не имея наследников по мужской линии, император искренне переживал, что через некоторое время, после его смерти, Империя вновь окажется в руках человека, для которого римские интересы и римское государство будут занимать второстепенное место. Поэтому он решил сделать своим преемником человека, в жилах которого текла его кровь.

18 ноября 473 г. св. Лев Великий короновал на царство своего внука, сына св. Ариадны от Зенона, Льва II Младшего. Как рассказывают, коронация произошла на ипподроме, в присутствии патриарха, войска, народа и иностранных послов. Армия приветствовала решение царя по-латыни, народ — по-гречески. Когда император вышел, все просили его, чтобы он принял на царство внука, и тотчас царь послал за кесарем магистра оффиций и патрициев. Явился малолетний кесарь в сопровождении патриарха. Архиепископ Константинополя прочитал молитву, все ответили: «Аминь!», а затем св. Лев надел ему на голову золотой венец, сказав: «На счастье!», и тот обратился к войскам и народу с приветственной речью[881].

В семнадцатый год царствования св. Льва, в том же 473 г., случилась ещё одна интересная история. В Константинополь прибыл священник — христианин от арабов — скинитов, вождь которых Аморкес отказался признавать над собой власть Персидского царя, перебрался в Аравию и успешно воевал с местными сарацинами. Хотя попутно он отнял у римлян остров Иотаву, но, желая состоять с ними в дружбе, просил сделать его филархом (начальником) практически покорённых им сарацин. Царь одобрил намерения араба, и вскоре тот прибыл во дворец, где на званом пире император пожаловал его патрицием и подарил множество драгоценных вещей. Всё же этот союзник доставлял массу хлопот — варвар не собирался тщательно выполнять условия договора, и вскоре подчинённые ему арабы стали досаждать римлянам Востока[882].

Это были последние месяцы царствования великого императора. Умер св. Лев Великий 18 января 474 г. от дизентерии, уже совсем старым человеком, на 73-м году жизни. Как и его отмеченные Богом предшественники, св. Лев умирал с осознанием выполненного долга. Несмотря на поражения, Римская империя была сильна, как никогда. Восток был почти успокоен, монофизиты опасались открытых выступлений, Церковь умиротворилась. Готский вопрос, столько лет терзавший государство, почти потерял свою актуальность. Впервые за последние 100 лет возникла возможность воссоздать национальную армию взамен варварских дружин — замысел, который св. Льву почти удалось довести до конца.

Современники искренне считали св. Льва благороднейшим из бывших до него царей. Он был грозен для врагов, но милостив к подданным. Кафолическая Церковь совсем не случайно прославила св. Льва I Великого. Как отмечают историки, православие и благочестие императора выразилось в трёх аспектах: 1) законодательстве; 2) отношении к св. Даниилу Столпнику и 3) в отношении к еретикам[883].

В 467 г. император приказал проводить христианские праздники без работ, и чтобы, кроме того, они не были оскорбляемы игрой на свирели, гитаре и других музыкальных инструментах. По идее царя, продолжавшего традиции своих великих предшественников, всё государство превратилось бы в монастырь, чему, разумеется, помешали старые народные языческие пристрастия, так что во многом царский закон остался благим намерением.

Личное благочестие царя проявилось в его отношениях со св. Даниилом Столпником, сирийским отшельником, поселившимся с 465 г. близ Константинополя. Жизнь подвижника Православия была чрезвычайно тяжела, и однажды зимой он чуть было не замерз. Узнав об этом, император пришёл к нему и на коленях просил разрешение для установления навеса над ним. По его приказу патриарх Константинополя Геннадий рукоположил Столпника в пресвитеры. Однажды, проезжая мимо столпа, царь был сброшен своим конём наземь. В письме к Святому он так объяснял свое падение: «Виновник моего бедствия — я сам, потому что дерзнул перед твоими очами сесть на коня, а не отошёл подальше от святого столпа твоего». Но и св. Даниил уважал царя и пророчествовал ему рождение сына (обстоятельство, далее не раскрытое в истории), неудачное нападение вандалов на Александрию, и великий пожар в Константинополе в 469 г., когда царь и царица искали места спасения, а большая часть города выгорела. Великий святой предрекал Империи тяжелые бедствия и просил совершать дважды в неделю соборные молитвы, чтобы смягчить его.

В 468 г. последовал указ святого царя, по которому только православные христиане могли в будущем занимать государственные должности в администрации и суде.

В 469 г. произошло другое знаменательное событие: перенесение ризы Пресвятой Богородицы, приобретённой у одной благочестивой иудейки в Иерусалиме. Она была водворена во Влахернском храме, сооружённом ещё св. Пульхерией, и стала одной из самых знаменитых и чтимых святынь Константинополя[884]. Кроме того, вышедшим в этом же году законом запрещалось работать в воскресные дни, включая судопроизводство и арест должников.

Благочестивый по своей натуре, святой царь был известен как радетель Православия и правды. Начинал он свой рабочий день с посещения статуи Питтакии, поставленной в его честь сестрой императора Евфимией. Она была незамужней женщиной, жила благочестиво и благоразумно. Император посещал её вначале еженедельно, а потом ежедневно, и принимал от стражей, поставленных возле статуи, переданные прошения, немедленно накладывая на них резолюции, а после передавал ответы просителям[885].

Не получив высокого образования, св. Лев тем не менее покровительствовал наукам и образованию. Он как-то заметил на упрёк в пожаловании высокой суммы денег философу Эвлогию (мол, лучше употребить эти деньги на солдат!): «Дай Бог, чтобы в моё время жалование воинов было даваемо учёным!»[886].

Пускай не всегда эффективные, но последовательные действия царя вели к полной христианизации Римской империи и формированию православной политической культуры. А личные поступки императора давали прекрасный образец для его подданных идеала православного василевса и подвига служения Церкви и государству.

«Симфония властей» выросла не на ровном месте, а благодаря усилиям, систематически предпринимаемым благочестивыми Римскими императорами, не последнее место среди которых занимает и св. Лев.

Что же произошло, и почему Зенон так торопливо искал спасения на родине? В высших кругах Империи было много лиц, не считавших Зенона достойным преемником св. Льва I Великого. Сердцем организующегося заговора была тёща императора, царица Верина. Ещё раньше, понимая, что рано или поздно вопрос о наследнике престола станет актуальным, она подыскивала приемлемую для себя кандидатуру, и делала ставку на своего брата Василиска (по-гречески, «царёк»). Но после его поражения в войне с вандалами, когда всему римскому обществу открылись его продажность и вероломство, она поспешила поменять фаворита и втайне надеялась сделать царём своего возлюбленного — патриция Патрикия.

Тем временем, спасённый сестрой, Василиск жил частной жизнью в Гераклее, но как и ранее не оставлял честолюбивых замыслов. Поняв, что царица Верина желает использовать его в собственных целях, Василиск сделал вид, будто смирился с предназначенной ему ролью тарана, но предпринял ряд секретных действий, могущих помочь ему самому после свержения Зенона. В первую очередь, он сошёлся с Теодорихом Косым, обещавшим ему помощь в борьбе за императорскую диадему. Затем тайно связался с исаврийским военачальником Иллом, в ту пору сражавшимся с готами, но под вымышленным предлогом вернувшимся со своей армией в Константинополь. После Василиск сделал ещё одно удачное приобретение — он расположил к себе Армата, молодого готского военачальника, внука консула Плинты и полководца Арматия, командовавшего ещё при св. Феодосии Младшем армией в Ливийской войне. Красавец и ловкий делец, Армат сумел втереться в доверие к Верине и убедил её содействовать Василиску, который, отобрав власть у Зенона, якобы передаст её в руки Патрикия.

Когда, уверенная в собственной победе, Верина убедила Зенона добровольно оставить царский трон, к столице подошли войска Илла и его брата Трокунда. Не став дожидаться появления Патрикия, они собрали народ на Военном поле и там провозгласили к вящей радости населения, чрезвычайно недовольного исаврами, царём Василиска. Новый император тут же назначил своего сына Марка кесарем, а жену Зинониду августой. Патрикия новый царь вскоре умертвил, обвинив в организации беспорядков. Верина оказалась обманутой — собственная интрига сработала против неё. Понимая, какая участь ожидает её, она бросилась в церковь, но вряд ли её пощадили, если бы не предусмотрительный Армат, спасший царицу во имя собственных замыслов. Он помог ей укрыться, а затем вывез в безопасное место[893]. Как только Верина оказалась вне опасности, она немедленно снеслась с Зеноном и организовала ему широкую поддержку, главным образом, денежными средствами, в которых исавр испытывал большой недостаток.

Оценки императора Василиска, выставленные ему современниками и историками, далеко не самые высокие. Рассказывали, что хотя он и являлся удачливым полководцем, но был «тяжёлого ума» и легко предавался обманщикам. Являясь богатым человеком, как и вся римская аристократия, тем более, состоящая в родстве с царской фамилией, он не брезговал взятками, и жадность его к деньгам была просто невероятная. Сразу же по приходе к власти Василиск установил небывалые налоги, так что «у всех пролились слёзы»[894].

О личной жизни семьи Василиска также едва ли можно сказать нечто положительное. Показателен такой факт. Будучи женат на Зинониде, ставшей теперь царицей, Василиск предоставил свободный доступ к ней Армату. Через короткое время у Зинониды и Армата возникли близкие отношения, и царица решила помочь своему любовнику подняться по карьерной лестнице. Ласками она уговорила своего ни о чём не подозревающего мужа предоставить их родственнику приличную должность, что вскоре и произошло. Став эпархом столицы, тот легкомысленно упивался богатством и почётом, наряжался Ахиллесом и при этом отличался какой-то болезненной жестокостью[895].

А что же свергнутый царь? Участь его печальна. «Я бежал, я скитался, я не мог найти успокоения в бедах моих у тех, от которых надеялся получить облегчение в моей горькой доле», — круг за кругом неслось в голове Зенона, когда волей судьбы ему пришлось искать спасения[896]. Бегство на родину не прибавило ему шансов. Не желающий мириться с тем, что где-то ходит Зенон — вечный и живой упрёк Василиску в узурпации престола, новый царь направил полководцев Илла и Трокунда в Исаврию, чтобы захватить и казнить Зенона. Вступив в эту горную местность, они осадили Зенона в одной из крепостей, и уничтожение его казалось вопросом дней. Единственным утешением Зенону в эти дни была память о счастливых предсказаниях св. Даниила Столпника, согласно которым ему надлежало вновь вернуться на царство, и неоднократные видения святой мученицы Феклы, покровительницы Исаврии, в которых она побуждала его идти походом на Константинополь и обещала ему свои святые молитвы[897].

В это время произошло событие, совершенно перечеркнувшее слово и клятвы верности Василиску со стороны исавров. Новый царь решил сделаться популярным на волне ненависти константинопольцев к исаврам, пришедшим на смену готам, но столь же нелюбимым национальной партией и греками, как и бывшие прежде них германцы. Впрочем, объективно, у него и не было большого выбора — исавры сидели на всех важнейших постах, и управлять государством в таких условиях было крайне нелегко. Поэтому Василиск спокойно «пропустил» страшное истребление исавров в Константинополе, последовавшее сразу после его воцарения, а затем и более мелкие стычки, неизменно заканчивавшиеся убийством горных варваров.

Получившие известия из столицы о происходящих событиях, щедро подкреплённые деньгами Верины, Илл и Трокунд не стали сомневаться и перешли на сторону своего соплеменника. Предполагают также, что и часть столичной аристократии, видя, как быстро Василиск умудрился испортить со всеми отношения, тайно приказала полководцам вернуть эксцаря обратно. Как ни покажется странным, но на время сошлись интересы и германской, и национальной партии: обе были недовольны Василиском. Ободрённый случившимся, Зенон собирал исавров в поход на Константинополь и, в поисках союзников, направил послание Теодориху, в котором просил того помощи. Впрочем, Илл решил подстраховаться и оставил в Исаврии, где, видимо, его влияние было выше, чем у Зенона, в заложниках брата последнего Лонгина, который оставался в руках Илла до 485 г.[898]

Когда Василиск понял, что значительная часть армии перешла на сторону Зенона, он собрал в один кулак остатки других легионов, расквартированных во Фракии, дворцовые полки и поручил командование ими Армату. С хитрого германца он взял клятву святым крещением в том, что тот не изменит ему и не перейдёт на сторону Зенона, и у царя были все основания рассчитывать, что Армат победит исавров. Наступавшие друг навстречу другу войска встретились близ Никеи и, хотя готская армия Армата численно превосходила войска Зенона, он согласился принять посольство исавров и затем вступил с ним в соглашение[899]. По его условиям Армат получал пожизненный титул магистра армии (главнокомандующего), а его сын объявлялся кесарем. Поступок германца не может быть извинён, но, объективно говоря, дело Василиска в Константинополе было уже проиграно — население взбунтовалось и не желало видеть его своим царём[900].

Ошибка Василиска, стоившая ему в конечном итоге трона и жизни, заключалась не в попытке освободить Империю от исаврийского влияния, и даже не в могуществе германской партии, с которой он не собирался считаться, а его вероисповедальная политика. Безразличный — насколько, конечно, этот термин применим к тем временам — к богословским тонкостям, Василиск посчитал, что самым верным шагом, который позволит ему приобрести прочных союзников, станет отказ от Халкидона. К такому выводу его подтолкнуло посольство от Александрийского клира с ходатайством восстановить на кафедре любимого египетскими монофизитами Тимофея Элура. Как только до них дошла весть о смерти императора св. Льва I Великого, они тотчас снарядили послов к Зенону, но не имели успеха. Император ни при каких обстоятельствах не собирался отказываться от православной формулы. Тогда посланники, предусмотрительно оставшиеся в столице, дождались прихода к власти Василиска и обратились с аналогичной просьбой к нему. Надо сказать, посольство было очень именитым: среди них находился знаменитый монах Аммоний, по прозвищу «Буйвол», и софисты Павел и Феопомп. К их счастью, родной брат Феопомпа являлся личным врачом Василиска, и под влиянием его советов тот решил удовлетворить ходатайство монофизитов.

Тимофей Элур был срочно вызван из Херсона, где отбывал ссылку, и прибыл в столицу, пышно встреченный многочисленными александрийскими моряками, после чего был торжественно препровождён к императору. Подобно Христу, он ехал по улицам столицы на осле, и даже, как говорят, упал и повредил себе ногу. В надежде на его помощь, император даже пообещал Тимофею созвать в ближайшее время Собор в Иерусалиме, чтобы отвергнуть Халкидон и дать новое, «правильное» вероопределение[901]. Но тут Василиска ждало большое разочарование — Константинопольский патриарх Акакий (472–489) отказался вступить с ним в общение, опасаясь, что его сменит ставленник нового фаворита. За ним отринули Элура многочисленные монахи, и в итоге все церкви столицы закрылись для Тимофея.

Но эта неудача не подорвала веры Василиска в свою стратегию. Под влиянием Элура он издал «Энциклион», в котором, ссылаясь на примеры св. Константина I Равноапостольного и св. Феодосия II Младшего, утвердил обязательную для всех подданных веру. Царь подтвердил православие первых двух Вселенских Соборов, но отверг «Томос» папы св. Льва Великого и орос Халкидона, велел сжечь эти документы, как еретические, а епископам — анафематствовать Халкидонский Собор.

Документ этот интересен не только в контексте богословских споров, но и пониманием Василиском обязанности царя содействовать Церкви и оберегать веру — мотив, уже давно ставший преобладающим в политике римских самодержцев.

Конечно, твердый халкидонит патриарх Акакий не принял «Энциклион», и среди монашества он возбудил страшные волнения. Пожалуй, это обстоятельство сильно приободрило Константинопольского патриарха, который едва не пошёл на уступки Василиску, чтобы остаться на кафедре. Ведь свыше 500 (!) епископов, последовательно приглашаемых к подписанию документа, признали «Энциклион»[903]. Сторонники Халкидона нашли доступ к царице Зинониде и требовали возвращения Элура в ссылку. От греха подальше, тот покинул столицу и по дороге в Александрию собрал в Эфесе местных епископов на собор и объявил их епархию свободной от власти Константинопольского патриарха, как будто никакого Халкидона не было вовсе. Бывший митрополит Эфеса Павел, низложенный патриархом Акакием за монофизитство, был восстановлен Тимофеем на кафедре, чем египтянин ещё раз продемонстрировал свои права предстоятеля второй кафедры в Кафолической Церкви. Эфесские епископы клялись в своём послании императору, что исповедание, изложенное в «Энциклионе», принимается ими свободно и благочестиво, и тут же анафематствовали Халкидон[904]. По уговору Элура император освободил из-под стражи Петра Белильщика («Кнафея») и назначил его на вакантную после смерти патриарха Юлия Антиохийскую кафедру. Тот немедленно потребовал включить в Трисвятое свое «Распныйся за ны…», чем вызвал всенародные волнения[905].

Вернувшись в Александрию, Элур удалил с кафедры благочестивого Тимофея Салофакиола, смиренно ушедшего в монастырь в Канопе, где некогда предавался монашеским подвигам, восстановил имя Диоскора в диптихах Александрийской церкви, и торжественно перевез останки этого патриарха в серебряной раке.

«Энциклион» был встречен восторженно и Иерусалимской церковью, патриарх которой Анастасий (458–478) торжественно подписался под ним. Казалось, планы Василиска реализуются. Но он забыл, что после 28-го правила Халкидона весь Восток не стоил ничего, если его не поддерживает Константинополь.

Тимофей Элур и прочие вожди монофизитства ещё мечтали собрать Вселенский Собор в Иерусалиме, низложить ненавистного им Акакия, поставив на патриаршее место Феопомпа, занимавшего при дворе должность магистра оффиций, и окончательно ниспровергнуть Халкидон. Но вести из Исаврии о воссоединении Зенона с Иллом и Трокундом и волнения в столице заставили Василиска срочно менять планы и снаряжать новую армию для борьбы с ними. Нуждаясь в деньгах, Василиск пошёл на очередной непопулярный поступок — наложил руку на церковное имущество. Волнения в Константинополе перешли в открытый многотысячный бунт, прошедший под эгидой защиты православной веры от императора-еретика. Патриарх Акакий приказал убрать в траур Софийский собор. Василиск тут же велел членам сената прекратить всякие связи с Акакием, но эта мера уже ничего не могла дать: святой подвижник Даниил сошёл со своего столпа и возглавил православных[906]. Отовсюду к дворцу шли горожане и монахи, чтобы снять Василиска с царского трона[907].

Войск в городе не оставалось — они все ушли с Арматом, и теперь единственной надеждой оставались готы Теодориха. Но и тот понял, что ставка на Василиска ничего ему не даст. Рассказывают, что он даже приказал своим солдатам убить царя, но те не нашли его. Только теперь император понял, какую ошибку он совершил. Первоначально Василиск попытался скрыться из города, но потом вернулся в храм Святой Софии, публично отрёкся от своего «Энциклиона» и подписал «Антиэнциклион» в защиту Халкидона.

Тем самым Василиск утратил свою последнюю опору — монофизитов, не потерпевших предательства недавнего покровителя; в результате император остался совершенно один. По всему городу бушевали пожары, в огне которых погибли многие ценные рукописи, хранившиеся в Константинопольской библиотеке.

Тем временем Зенон исполнил своё обещание и назначил сына Армата, мальчика Василиска, своим кесарем, так что тот даже командовал войсками на параде. Из гавани Пилы войска Зенона переправились на европейский берег и в конце августа 476 г. беспрепятственно вошли в Константинополь. К ним тут же подошли сенаторы и остатки дворцовой стражи, признав Зенона своим государем, а жители радостно приветствовали его, как освободителя от еретика.

Вместе с семьёй Василиск бежал в храм Святой Софии, где спрятался в баптистерии в надежде на милость победителя. Зенон вошёл в храм, возблагодарил Господа за удачное окончание похода, и на ипподроме всенародно вновь был провозглашён императором. Вывели Василиска, которому царь дал слово не проливать его крови. Но не проливать крови не означало — не убить. Зенон немедленно распорядился заточить его, жену и сына в крепость, где они и были уморены голодом[909]. Так закончилась попытка национальной партии восстановить свою гегемонию — попытка неудачная, навсегда оставившая чёрный след в истории Церкви, как реакция монофизитства на Православие.

Итак, свершилось ранее невиданное событие — свергнутый император вернулся на царский трон. По случаю своего возвращения Зенон, исправляя непопулярные меры предшественника, издал указ о льготах по налогам и недоимкам. Первым делом он поставил великолепный храм в честь святой мученицы Феклы в Селевкии Исаврийской и богато одарил его церковной утварью. Очевидное свидетельство того, что история о покровительстве этой святой вовсе не относится к области легенд.

Поскольку, несмотря на все будущие перипетии, его царствование продлится целых 17 лет, коснёмся кратко личности монарха. Зенон родился в Исаврии в 431 или 437 году — источники разнятся в этом вопросе. Ранее чрезвычайно воинственный и боевой (не зря же он являлся вождём исавров, и на нём св. Лев остановил свой выбор), со временем он изменился. Современники замечали, что после повторного воцарения Зенон стал куда более мягкосердным, не разрешая смертных казней и пыток, по крайней мере, без очень серьёзных оснований. Как свидетельствуют древние источники, император был человеком мягким, не любившим крутых мер, несколько легкомысленным и склонным принимать советы тех, кому он верил. Видимо, его опыт государственного управления был недостаточным, и вокруг себя он поставил людей, без ведома императора корыстно решавших многие вопросы. Так, за его спиной происходила широкая продажа государственных должностей, причём не разово, а, можно сказать, на постоянной основе[910].

Правда или нет — неизвестно, но в столице ходили упорные слухи о любострастии Зенона. И, как говорят, зная за собой такой грех, царь усиленно старался искупить его милостынями. По этому поводу даже ходила легенда, согласно которой Зенон однажды пытался силой овладеть дочкой одной вдовы, и, отчаявшись, та молилась Богородице с просьбой отмстить Зенону за такую обиду. Но Пресвятая Богородица, явившись вдове, ответила: «Ничего не могу Я сделать против царя Зенона, ибо он милостив к убогим и рука его всегда отверста на благотворения»[911].

В первый же день возвращения к власти ему предстояло решить, пожалуй, самый главный вопрос — на какую политическую группировку он смог бы опереться? Разумеется, национальная партия, свергнувшая Василиска, не испытывала к исавру никакого расположения, хотя и привела его повторно к власти. Главой партии была и оставалась царица Верина. Более того, нельзя было дать никаких гарантий, зная бывшую царицу, что через короткое время она не выдвинет нового кандидата на престол вместо непопулярного Зенона. Полуразгромленная германская партия едва ли могла в настоящую минуту сыграть самостоятельную роль; кроме того, готы не любили исавров — людей чужой крови. Оставался единственный естественный союзник, благодаря помощи которого Зенон и вернул себе власть, — исавры. Они и получили самые высокие награды за свои труды.

Наиболее могущественным фаворитом, которому Зенон был обязан своим возвращением, стал полководец Илл. Ему пожаловали консульство на 478 г., а в 479 г. назначили магистром оффиций. Его положение было столь высоким, что сам царь выехал встречать его в Халкидон, за 50 км от столицы, вместе с высшими сановниками двора, когда Илл, покончив с делами в Исаврии, возвращался в Константинополь.

Но, конечно, Зенон был не настолько слаб духом, чтобы смириться с положением второго лица и вечного должника. Вскоре император стал тяготиться зависимостью от собственного военачальника, но благоразумно старался не подавать об этом вида. Однако и Илл здраво рассудил, что его положение в столице не будет спокойным, если он не устранит потенциальных конкурентов и не подтвердит безальтернативность своей фигуры как главной опоры царя. Опасаясь в первую очередь интриг со стороны Верины, Илл не раз предупреждал царя на её счёт, но тот, зная нежную привязанность св. Ариадны к матери, не решался сослать тёщу. Впрочем, через некоторое время император всё же был вынужден удалить её из дворца.

Находясь в провинции, Верина писала дочери жалостливые письма, и та, обливаясь слезами, просила императора вернуть ко двору её мать. Ответ царя наглядно показывает всю слабость его власти перед могуществом фаворита. «Проси о ней Илла!», — сказал он жене. Та встретилась с исавром и просила его освободить мать. Но Илл не отличался сентиментальностью и не прощал врагов. Он без оговорок обвинил святую царицу в тайном сотрудничестве с матерью, и заявил, что св. Ариадна хочет поставить другого царя на место своего мужа. Тогда царица опять бросилась в ноги императору, заявив, что тот должен выбрать из них двоих кого-то одного; император ответил, что, разумеется, он с ней, и предложил жене сделать с Иллом то, что она сможет сделать. Верное замечание с учётом всемогущества фаворита[912].

Было организовано покушение на Илла, но раб с кинжалом в руках оказался схваченным на месте преступления. Единственное, что он сумел сделать, — отрубить ножом ухо исавра, после чего тот стал ходить в камилавке[913]. Через год покушение повторилось, также неудачно, и на этот раз наёмный убийца, алан по происхождению, указал на Эпиника, занимавшего высокий пост по финансовому ведомству. Император выдал исавру и этого человека, под пытками показавшего на Верину, как организатора заговора. Имея такие доказательства, Илл потребовал у императора выдачи ему Верины, тот согласился, и бывшая царица была препровождена исавром на его родину, где её постригли в монашество и оставили в крепости Долистанд в Исаврии[914].

Другому недавнему союзнику Зенона, Армату, повезло гораздо меньше. Император никогда особенно не доверял этому ловкому молодому человеку, посмевшему нарушить крёстную клятву. Армата убил его же ставленник Онульф, сын скирского царя, представитель германской партии, которого тот ранее поставил на должность магистра армии Иллирика. Царь хотел казнить и юного Василиска, сына Армата, но и того спасла св. Ариадна, которой он приходился родственником. В конце концов, мальчика отправили в Кизик, где позднее он принял священство и стал прекрасным епископом[915].

В 477 г. к императору прибыло почти одновременно два посольства. Одно из них принадлежало последнему императору Запада Августу (475–476), «августёнку», и его фактическому повелителю германцу Одоакру (476–493). Послы привезли в столицу Востока знаки императорской власти и заявили, что для Империи достаточно одного царя, который правит в Константинополе. Обязуясь быть верным федератом, Одоакр просил себе чин римского патриция, который и был пожалован ему Зеноном. Другое посольство было от Юлия Непота, проживавшего в Далмации. Бывший император, желая вернуть себе Римский трон, просил восточного царя помочь ему в этом. Но его поверенным император Зенон напомнил, что Рим ранее уже получил двух царей с Востока, одного из них прогнал, а второго — Анфимия, убил. Последующие рекомендации царя, данные в традициях римской дипломатии, были витиеваты и туманны[916]. Разумеется, в тех условиях, в которых очутился Зенон, предложение Одоакра более соответствовало его желаниям. С одной стороны, он — единоличный император, с другой — не имел никаких обязательств перед Западом. Наслаждаясь полновластием на Востоке, он мог не опасаться за свою власть на Западе, обладая столь сильным союзником-федератом.

Вскоре мысли Одоакра по восстановлению единовластия в Империи были реализованы ближайшими сподвижниками Непота — Виатором и Овидом, предательски убившими в 480 г. своего господина. Тут же нашёлся и мститель — Одоакр, провозгласивший себя королём (rex) германцев. Он напал на изменников, убил их, и присоединил Далмацию к Италии, делом подтвердив, что это — римская земля, и она находится во власти одного императора. И, конечно, римского патриция и короля германцев Одоакра. Следует понимать, что такие понятия, как фактическое владение и звание носителя верховной власти совсем не обязательно должны были отождествляться для римлян. То обстоятельство, что Италия состояла фактически под властью германца, ничего не меняло в сознании римлян, по-прежнему считавших свою Империю единым политическим телом. Как доказательство этому, через некоторое время в Риме вновь появилось два консула (один — от Италии, второй — от Константинополя), и в глазах Востока и императора западные римляне были их согражданами, его подданными.

В следующем, 478 г., в столицу прибыло посольство Остготского вождя Теодориха Косого, сына Триария. Некогда, при св. Льве Великом, остгот получил титул «царя (автократора) готов». Но впоследствии Зенон отозвал его и передал другому Остготскому вождю, Теодориху Великому, сыну Теодемира, которого он даже усыновил[917]. Так, император назвал его «сыном по оружию и своим другом», назначил магистром армии и присвоил титул патриция[918]. Уверенный в себе, сын Триария передал, что не желает воевать с Римской империей, но напомнил, какие беды претерпел от римлян — очевидная ложь, но заявленная с позиции силы. Затем он высказал несколько тяжёлых для Константинополя условий.

Для обсуждения предложения царь срочно созвал сенат. Помимо этого, в традициях римского «разделяй и властвуй», следовало определиться, каким способом можно поссорить двух остготских вождей друг с другом, и кого из них предпочесть. В принципе, это дело было не самое сложное для сената, но ситуация была патовая — в казне не осталось средств, чтобы оплачивать мир и верность того или другого. Доходы стремительно падали, и, например, некогда кормилец Империи, Египет в то время присылал только 1/10 прежних доходов (50 литров золота вместо 500 в год). Желая заручиться поддержкой армии, император созвал солдат придворных схолий и выступил перед ними с речью, из которой следовало, что Теодорих Косой изначально был врагом римлян и помогал Василиску в приходе к власти. Не озвучив очевидного вывода, царь по существу подталкивал к нему войско, и солдаты горячо поддержали своего царя, что и требовалось получить.

Была разыграна старая как мир комбинация: царь оставлял последнее слово за собой, не давая официального ответа, при этом показывая, что настроение его подданных далеко не миролюбивое. Но и без ответа Теодорих прекрасно знал, что происходит в столице — он имел тайных осведомителей, которых, правда, вскоре раскрыли сенаторы Зенона, но не казнили, а подвергли пожизненному заключению[919]. Однако при всех демаршах всем стало ясно, что готская угроза вновь возникла над Империей.

Но иногда радовали и добрые вести. В том же 478 г. прибыло посольство от Онориха, короля вандалов. Тот отказывался от всех притязаний на наследство своей жены, ранее неоднократно заявляемых Гейнзерихом, и от возмещений всех издержек, возникших в прошедших войнах, предлагая мир и дружбу. Конечно, для Константинополя и его дипломатов не было секретом, что мирная инициатива вандала являлась следствием его военной слабости, но, конечно, такие предложения не отклоняются — мир был заключён на выгодных для Константинополя условиях[920].

В 480 г. Зенон решил всё-таки скрепить отношения с Теодорихом Косым мирным договором — тот всё более и более становился сильной фигурой. В качестве гарантии выполнения условий договора император предложил варвару оставить заложником в Константинополе его сына, но гордый остгот отклонил данное предложение. Он недвусмысленно ответил, что теперь он уже далеко не частный человек, но вождь тех народов, которые решили пойти под его власть. Поэтому ни о каких заложниках не может быть и речи. Но если нет заложников, то кто поручится за слово варвара? Практически это означало, что даже при заключённом мирном договоре остгот будет самостоятельно выбирать, когда и что делать. От этих слов явно пахло войной, поэтому император срочно стал собирать силы для отражения возможных атак остготов на римские земли[921].

В качестве союзника император попытался пригласить конкурента сына Триария, Теодориха Великого. Тот, занимавший официально пост магистра армии, согласился, но на некоторых условиях, наглядно демонстрирующих, насколько союзники не доверяли друг другу. Варвар потребовал, чтобы император, сенат и воинские начальники дали клятву в том, что они никогда не предадут его; те поклялись, но с оговоркой, «если этого не захочет император». Сам Зенон также поклялся, но при условии, что и гот даст аналогичную клятву верности. Наконец, формальности были улажены, и Теодорих Великий обещал выставить против Косого своих воинов. С римской стороны военачальником был назначен Мартиниан, под началом которого насчитывалось около 16 тыс. конницы и более 20 тыс. пехоты; впрочем, войска эти были ненадёжны и очень слабо дисциплинированы. Теодорих Великий должен был следовать к назначенному месту сбора, чтобы соединёнными усилиями одолеть общего врага.

Выполняя заранее составленный план военных действий, остготская армия перешла Балканы и столкнулась с войском Теодориха Косого, но общее командование отсутствовало, поэтому римские подкрепления не подошли к театру военных действий. После некоторых стычек остготы пришли к выводу, подготовленному пламенными речами Теодориха Великого, что им не имеет смысла сражаться друг против друга, но, объединив усилия, они смогут поставить Империю на колени. Два готских вождя встретились на берегу реки, договорились между собой и направили совместный ультиматум императору Зенону.

Оказавшись на грани катастрофы, царь не терял присутствия духа и попытался привычными способами внести раскол в ряды врагов. Он упрекал Теодориха Великого в нарушении клятвы, предлагая крупные денежные средства и даже руку своей дочери Олибрии, если тот откажется от союза с Теодорихом Косым, но гот оставался непреклонным. Попытки перекупить отдельных готских вождей также не удались, и тогда Зенон заявил, что сам возглавит римские войска и победит с ними готов.

К сожалению, этого сделать не удалось. Набранная армия была явно небоеспособна, да и оставлять Константинополь в ситуации, когда исавров ненавидели и лишь искали повод для восстания, было смертельно опасно. Спасли положение сами готы, вернее, разногласия между их вождями. Может показаться удивительным, но готское племя, равно как и все германские племена, исповедующие одну веру (арианство), преследующие одинаковые цели, никак не могло соединиться в единый политический союз или подобие его. Так случилось и на этот раз — частные интересы превысили общенациональные. Пока Теодорих Великий опустошал окрестности Родопы, Теодорих Косой тайно направил посла к императору и заключил с ним мирный договор. По его условиям император обещал вернуть готу титул магистра армии, обеспечить содержание личной дружины в количестве 13 тыс. человек, возвратить состояние его родственников (надо понимать, Аспара и его сыновей), отобранное ранее, и дать для жительства один город, который выберет сам царь.

Но тайна этого союза сохранялась недолго, и Теодорих Великий вскоре понял, что обманут. Рассказывают, хотя и без деталей, что он несколько раз потерпел обидные поражения в стычках с римскими войсками и желал реабилитировать своё имя полководца. Остгот ринулся в Дарданию, перерезал всех солдат гарнизона в городе Скупы, не пожелавших перейти к нему на службу, попытался взять Фессалоники, требовал от императора новых земель для расселения своих воинов и гарантированного довольствия. Попытки дипломатов Зенона уладить дело мирным путём опять не увенчались успехом, и тогда было решено привлечь к боевым действиям военачальника Сабиниана, которого назначили командиром римских войск в Иллирии.

Собрав отдельные отряды, разбросанные по гарнизонам, в сильный кулак, Сабиниан как-то на рассвете окружил готов, которыми командовал брат Теодориха Великого Тевдимунд, и разгромил их. Врагов полегло несчетное множество, только пленных взяли более 5 тыс. человек, а также богатый обоз и добычу. Зенон тут же дал команду прекратить переговоры с готами и поручил Сабиниану продолжить военные действия против них. К чести римского полководца, враги настолько боялись его, что пока он был жив, Теодорих Великий не осмеливался нападать на имперские земли[922].

Впрочем, развить успех Зенону не удалось: за его спиной стояла неспокойная столица, способная нанести смертельный удар нелюбимому исавру. Это событие не осталось незамеченным другим остготским вождём, решившим поживиться на этом. Воспользовавшись очередными волнениями в Константинополе, Теодорих Косой под видом союзника подошёл к столице, делая вид, что хочет помочь царю против бунтовщиков. Но Зенон вовремя разгадал замысел остгота и срочно выслал ему навстречу посла, уведомившего Теодориха о том, что бунт подавлен и помощь уже не нужна. Тогда-то варвар решил открыть свои истинные мысли и заявил, что его солдаты вынесли большой поход и поиздержались в дороге. Посол Зенона Пелагий сумел деньгами и уговорами повернуть остготов обратно, что смело можно отнести к разряду чуда. Дела у римлян обстояли настолько плохо, что в то время, когда Пелагий вёл переговоры, исавры в столице приготовили специальные средства для поджога зданий, если вдруг враг подойдёт к городу.

Опасаясь продолжения волнений, царь потребовал от Теодориха Косого выдачи ему государственных преступников, укрывшихся у него, но тот ответил, что никогда готы не выдавали людей, просивших у них защиты. Разгневанный император вновь лишил варвара столь привлекательного для него титула магистра армии и объявил врагом. А этот высокий пост передал в качестве награды исавру Трокунду, не раз спасавшему его в трудную минуту. Естественно, что остгот ответил новыми нападениями на имперские земли. В это тяжёлое для Империи время Зенон вновь решил прибегнуть к испытанному способу: натравить одних варваров на других. Он тайно нанял болгар, живших за Дунаем, для набега на готов, но Теодорих вновь блеснул высоким воинским искусством и разгромил врага. Столица опять оставалась почти беззащитной.

Казалось, в этих условиях Константинополь уже не удержать, но согласованные и высокопрофессиональные действия полководца Илла и римского флота не позволили Теодориху Косому захватить столицу греков. Всё же, опасность была велика, но в этот момент Господь чудесным образом спас Империю. В 481 г. готский вождь, собравший до 30 тыс. воинов для очередного похода на римлян, внезапно погиб, наткнувшись на собственное копьё, когда садился на коня[923]. А его сын Рекитах, не обладавший столь многими талантами, удовлетворился Фракией, где у готов имелись хорошие места для стоянок.

Однако и теперь многие провинции Римской империи не избегли вторжения готов под руководством второго вождя. Единственный человек, которого обоснованно опасался Теодорих Великий, — полководец Сабиниан, был предательски убит в 482 г. Не имея впереди достойного противника, остгот в том же году разграбил Фессалию. Затем варвар двинулся в Македонию и захватил город Лариссу. Преемники храброго Сабиниана — Иоаннскиф и некто Мосхиан, не имели успеха в борьбе с готами и оставались безучастными свидетелями его побед.

Всё же ценой невероятных дипломатических усилий Зенон в 483 г. вновь вошёл с Теодорихом Великим в соглашение, восстановил его в сане магистра армии, назначил консулом на 484 г. и предоставил остготам для проживания часть имперской территории — Побережную Дакию и Нижнюю Мезию. Сам Теодорих, как новоиспечённый консул, безбоязненно прожил этот год в Константинополе, пожиная плоды своей славы[924]. Это было, конечно, свидетельством полного унижения и военного бессилия Римской империи и самого Зенона. Одна беда надвигалась на место другой. Несмотря на мирный договор с Константинополем, вандалы устроили в Африке настоящий геноцид православных, закрывая церкви и предавая христиан жестоким экзекуциям. У современников было такое ощущение, что вернулись древние времена гонений на Церковь, и множество исповедников приняли мученический венец от рук варваров. Посольство императора, пытавшееся хоть как-то умиротворить вандалов, ничего не достигло. А царь, окружённый заговорщиками и пытавшийся разрешить церковный конфликт между Западом и восточными церквами, был бессилен что-либо сделать.

В том же 484 г. произошло восстание самарян в Палестине, в городе Неаполе, разразившееся в день Пятидесятницы. Самаряне-иудеи напали на христиан во время церковной службы и многих убили, а епископу Теребинфию отрубили пальцы на руке. Затем иудеи объявили своего предводителя Юстаса императором, и надели ему на голову диадему. Овладев Кесарией, тот перебил христиан и сжёг храм св. Прокопия. Только благодаря решительным действиям дукса Палестины Асклепиада и полководца Региса бунт был подавлен. Но в ответ на выступление самарян противоположные волнения христиан против евреев начались в Антиохии, где также проживало много иудеев. Спровоцированные ими христиане напали на них и многих перебили. Лишь с большим трудом удалось погасить и данное волнение.

Но это страшное время дарило свои чудеса. Так, на острове Кипр была обнаружена могила апостола Варнавы, на груди которого лежало Евангелие от Матфея, переписанное им собственноручно. Священная реликвия была с большими почестями препровождена в Константинополь и помещена в храм св. Стефана. А Кипрская церковь, до сих пор зависевшая от Антиохийского патриархата, получила автокефалию[925].

Не удивительно, глядя на эти события, что царствование Зенона нарушалось целой серией заговоров, едва не приведших к очередной смене монарха. Пока император воевал с остготами, в столице назревал заговор, во главе которого стояли представители национальной партии. Их вождём стал видный и именитый аристократ Маркиан, сын покойного римского императора Анфимия, государя западных провинций. Он жил в Константинополе и пользовался большим почётом, как отпрыск знаменитой семьи императора св. Маркиана и муж дочери императора св. Льва Великого Леонтии. Он был обеспеченным человеком благодаря богатству, накопленному его родом, неоднократно занимал высокие публичные должности, в 469 г. стал консулом Империи от Италии, а в 471 г. — от Константинополя. Ближайшими помощниками Маркиана являлись его братья Ромул и Прокопий, а также командиры двух полков, расквартированных в столице, — Бусальб и Никита. Заговор организовывался в глубокой тайне, и в конце 479 г. заговорщики внезапно захватили один из царских дворцов, носящих название Кесарий. Здесь расположился их главный штаб, из которого они стали действовать в различных направлениях: Маркиан против большого императорского дворца, а Прокопий — против войск Илла.

Очень быстро выяснилось, что население столицы всецело находится на стороне заговорщиков. Ненавидя исавров, горожане пополняли ряды восставших, стреляли по императорским войскам с крыш домов, истребляя их, где только было возможно. Вместе с константинопольцами солдаты Маркиана ворвались в большой дворец, где находился сам Зенон, и захватили здание. Гвардейцы-экскувиты, телохранители царя, были перебиты, и сам он едва не попал в плен, лишь благодаря счастливой случайности успев убежать от заговорщиков[926]. Всю ночь в Константинополе царила страшная паника; восставшие полностью уверовали в свою победу и начали её праздновать — как выяснилось утром, излишне легкомысленно.

Ночью исавры, боевые и испытанные воины, перегруппировали свои силы и переправили в Константинополь подкрепления на лодках из Халкидона, где стояли некоторые воинские части. Первым организатором обороны стал помощник Илла, некто Пампрепий, уверенно подбадривавший своих соотечественников словами: «Божий Промысел с нами!». Не успело встать солнце, как все высшие сановники, участвующие в заговоре, включая Маркиана и его братьев, были арестованы, и исавры разгромили восставших. В виде моральной компенсации те успели сжечь дом Илла, но большего им достигнуть не удалось.

Главу заговора сослали в Кесарию Капподакийскую, где он был посвящен патриархом Акакием в духовный сан, его жена Леонтия была заключена в монастырь акимитов («неусыпных»). Но по дороге Маркиану удалось бежать (возможно, подкупив стражу)[927]. Удивительно, но император поступил чрезвычайно милосердно, не казнив никого из заговорщиков и даже не предав пыткам и урезанию членов — обычная практика борьбы с узурпаторами. Другие участники, включая Бусальба, бежали к Теодориху Великому, который, впрочем, едва ли имел касательство к этим событиям.

Но дело этим ещё не завершилось. Маркиан, набрав шайку разбойников, попытался овладеть городом Анкирой в Галатии. Однако небезызвестный нам Трокунд, назначенный на пост магистра армии вместо Теодориха Великого, взял его в плен и сослал в Исаврию, в одну из тамошних крепостей. Маркиан опять отделался легким наказанием.

Зенону невероятно повезло, и вновь рука Провидения спасла его, однако у этой победы была и обратная сторона. Почувствовав себя «спасителями отечества», исавры окончательно распоясались, и в то время, как остготы донимали Империю, они захватили и ограбили два города — Корик и Севастию, что в Киликии[928].

Едва успели погасить заговор Маркиана, как в 480 г. вспыхнул новый. И на этот раз его возглавили сановники римской партии — магистр оффиций Дионисий, Эпиник и высокий воинский начальник Фравстил. Заговор вовремя пресекли, однако, поняв, что в таких случаях милосердие — смерти подобно, Зенон казнил вождей бунта.

Впрочем, как выяснилось очень скоро, исавры также не были вполне довольны императором: в уме они постоянно взвешивали цену их помощи Зенону при повторном воцарении и его благодарности за собственное спасение. Полководец Илл, на которого дважды совершались неудачные покушения, вряд ли очень доверял своему царю и строил свои, далеко идущие планы. Ссылаясь на необходимость поправить здоровье после раны, нанесённой ему кинжалом, он выпросил у императора отпуск на родину и покинул столицу. Выехал исавр в сопровождении великолепной свиты, куда входили сенаторы, два бывших консула, префект претория и нескольких патрициев, среди которых находился и патриций Леонтий, магистр армии во Фракии[929]. Столь пышное окружение мотивировалось тем, что исавр обещал привезти св. Ариадне из ссылки её мать Верину, которой необходимо было обеспечить должный почёт. Но истинные планы Илла станут очевидными чуть позднее.

Весной 484 г. Илл, проведший зиму в Никее, открыто объявил о свержении им Зенона, освободил Верину из монастыря и заставил служить собственным целям. Брат Зенона Лонгин, которого 10 лет Илл удерживал фактически в своём плену, невзирая на многочисленные просьбы императора вернуть его, тоже был насильственно «пристегнут» к заговору. Исавр освободил также Маркиана, направив его в Италию к Одоакру за помощью, и обратился с аналогичными предложениями к армянским и персидским магнатам. К чести германца, он категорически отказался изменять своему монарху, но армяне и персы охотно откликнулись на зов Илла[930].

Понимая, что Римское государство уже пресыщено властью исавров, и его кандидатура не найдёт ничьего сочувствия, Илл задумал верный план. Он решил сохранить своё влияние могущественнейшего человека в Империи, прикрывшись кандидатурой Леонтия, которого предусмотрительно взял с собой в свиту. Первый враг Илла — Верина также оказалась удивительно кстати[931].

Илл и его друзья прекрасно понимали необходимость обеспечить легитимный приход к власти нового императора. Вновь произошла чудесная метаморфоза: вчерашние враги стали друзьями, и 19 июля 494 г. была проведена коронация Леонтия, которую благословила царица Верина. По дороге она рассылала от себя послания следующего содержания: «Верина, царица, нашим правителям и христолюбивым народам. Вы знаете, что царство принадлежит нам и что по кончине мужа моего, Льва, мы избрали царём Зенона, в надежде, что он устроит благоденствие подданных. Но, видя беспорядки, подрывающие государство, нашли необходимым венчать вам царя-христианина, украшенного благочестием и правосудием. Мы венчали на царство благочестивейшего Леонтия, который покажет себя достойным вас своим попечением о благе вашем». Эта сакра впервые была прочитана в Антиохии, и, надо сказать, многие римляне радостно приветствовали нового императора, благословляя Леонтия[932].

Многие, но далеко не все. Сирийский город Халкида не принял его власти, и префект претория Элиан начал против него военные действия. Илл направил отряд всадников в Месопотамию, но жители Эдессы не приняли его посланцев и закрыли ворота. Выяснилось, что расчёт Илла и Верины на повсеместное неудовольствие императором оказался ошибочным. Наверное, Зенона действительно не очень любили, но не находили никаких достоинств и у его «преемника». По-видимому, этот критерий (его безвестность на Востоке) оказал решающее влияние, поскольку с точки зрения римской политической практики, следы которой обнаружатся при следующем царствовании, Верина имела правовые основания передать Леонтию верховную власть, как бывшая царица. Если понимать под «правовыми основаниями» негласный правовой обычай и специфику римского правосознания.

Ответные меры императора Зенона были на удивление своевременными и точными. В первую очередь, царь выгнал из города всех сторонников Илла, то есть исавров, конфисковал их имущество и продал на аукционе. Вырученные деньги он направил в Исаврию, объявив их ежегодным денежным пособием от Константинополя своей стране, то есть, фактически перекупив её верность. Против Илла он направил полководца Иоанна-скифа, снарядил сильный флот и договорился с Теодорихом Великим о том, что его армия пойдёт на соединение с остальными частями римской армии против узурпатора. Вдруг выяснилось, что против заговорщиков действует сильное и хорошо оснащённое войско, с которым трудно тягаться. Первыми почувствовали это на себе Папим, начальник конницы Илла, и его оруженосец Артемидор, которых наголову разбил Иоанн-скиф. Деньги, поступившие в Исаврию от Зенона, довершили дело: недавние соратники Илла стали предавать его один за другим; через короткое время у того оставалось не более 2 тыс. воинов — сила смехотворная для того, чтобы бороться за власть с Зеноном.

Бросив всё, Илл укрылся в крепости Херрис, в Исаврии, куда немедленно вызвал из Антиохии узурпатора Леонтия и Верину. Наверное, исавр ещё верил в свою счастливую звезду и надеялся на успешный исход кампании, почему и сохранил при себе «царей». Поняв, что наступил перелом в войне и гибель Илла — вопрос времени, осторожный Зенон тут же отослал Теодориха Великого обратно, сославшись на то, что победа уже достигнута имперскими войсками. На должности разжалованных заговорщиков он опять назначил в армию своих соплеменников, несмотря на то, что только что едва не стал жертвой их алчности и продажности. Но, очевидно, других союзников у Зенона не было. Магистром оффиций стал некий Лонгин, а магистром армии — Коттомен. В 485 г. императора ждала, наконец, радость от встречи с родным братом Лонгином, каким-то образом умудрившимся вырваться из плена Илла и добравшимся до Константинополя[933].

Между тем осада крепости, где укрывался Илл, затянулась надолго и завершилась только в 488 г. Исавру нечего было опасаться штурма, поскольку крепость, расположенная в горах, была практически неприступна. Но уныние постепенно овладевало оставленными всеми заговорщиками. Очень скоро после начала осады умерла Верина, и её тело было погребено в свинцовом гробе. Впоследствии св. Ариадна перевезла его в Константинополь и, следуя традиции, погребла в храме Святых Апостолов.

В 486 г., почувствовав безнадёжность своего положения, Илл попытался связаться с императором через своего старого товарища Иоанна-скифа, ныне осаждавшего крепость исавра. Но напрасно заговорщик напоминал Зенону свои прежние заслуги и молил о пощаде — царь был непреклонным. Затем умерла дочь Илла Анфуса, которую тот очень любил. В конце концов, как это обычно бывает, нашёлся предатель, открывший ворота римлянам. Когда Илл и Леонтий проснулись, враги уже топтали своими башмаками улицы крепости. Узурпатор хотел лишить себя жизни, но Илл уговорил его не делать этого, всё ещё надеясь на помилование со стороны царя. Когда их подвели к Иоанну-скифу, Илл попросил отослать прах его дочери Анфусы в город Тарс, где находилась его семейная усыпальница, и пощадить его жену и вторую дочь, Феклу.

Надо сказать, Иоанн выполнил все просьбы исавра, а затем передал его и Леонтия правителю провинции, имевшему резиденцию в Селевкии, и тот немедленно казнил обоих. Головы казнённых отправили в столицу, где их выставили на шестах. Из остальных заговорщиков большинство отделалось довольно незначительными наказаниями: были казнены лишь три военачальника, а солдатам отрубили руки[934]. Пострадали и армянские вельможи: если ранее все пять областей Армении управлялись суверенными правителями, то теперь такое право было сохранено только за одним из них, а остальные назначались и снимались императором как его чиновники. Так счастливо закончился для Зенона и этот заговор.

Из последующих политических событий, позволяющих раскрыть содержательную часть царствования императора Зенона, можно отметить его отношение с Одоакром и завоевание остготами Италии.

Подозрительный сверх всякой меры (или, что правильнее, адекватно разыгравшимся заговорам), Зенон не доверял даже близкому окружению, тем более варварам. Заподозрив Одоакра в «двойной игре» во время заговора Илла, он тайно снёсся с племенем ругов, жившим за Дунаем, и предложил им напасть на германца. Но Одоакр не случайно слыл одним из лучших полководцев того времени — стремительным броском он отразил нашествие врагов, перешёл в наступление и 18 декабря 487 г. нанёс ругам страшное поражение.

Взятого в плен царя ругов Феву и его жену он отвёз в Италию и там казнил. Точно исполняя свои обязанности перед восточным императором, не догадываясь об интригах Зенона, он, как верноподданный царя, прислал ему часть военной добычи. Может показаться удивительным, но Одоакр честно оберегал покой западных провинций, которые, несмотря на его победу, по-прежнему оставались в беспомощном (перед варварами) положении. Тогда, не имея возможности защищать северные границы, германец переселил всех жителей этих территорий в Италию. Но император готовил ему нового, более грозного соперника, от руки которого Одоакру суждено принять смерть.

Пока Зенон боролся с заговором, Теодорих Великий продолжал укреплять свою единоличную власть среди остготов. Он не стал дожидаться, пока сын его врага-союзника Рекитах наберёт силу, и устранил конкурента, проживавшего в Константинополе, равно как и первый вождь остготов, ставший консулом Империи. Однажды, в 484 г., Теодорих встретил Рекитаха, направлявшегося на обед в императорский дворец, и убил его мечом прямо на улице. Это убийство прошло для него безнаказанно, более того, возле большого дворца была сооружена его конная статуя — событие, породившее ошибочные слухи о том, будто убийство спланировал сам Зенон. На самом деле, царю было гораздо выгоднее стравливать между собой двух готов, чем становиться единственным объектом объединённого нападения варваров. Но знаки внимания не смягчили сердце остгота. Покинув Константинополь, варвар уже в 486 г. выступил из своей резиденции в городе Нова и разграбил Фракию.

В следующем, 487 г., Теодорих повторил свой поход, но в гораздо более опасной редакции: варвар подошёл непосредственно к Константинополю, заняв одно из его предместий, и только хитрость Зенона спасла столицу от готов. Император направил к Теодориху его сестру Амалафреду, будущую жену Вандальского короля Тразамунда, жившую в ту пору в императорском дворце в качестве заложницы. Она и сумела отговорить брата от нападения на Константинополь, передав ему также богатые подарки от царя.

Через короткое время для Зенона открылась возможность окончательно, как ему казалось, решить для себя готский вопрос. Сын убитого Ругского царя Фридрих возобновил военные действия против Одоакра, вновь удача улыбнулась скирам, и неудачливый полководец, принадлежащий к одной из ветвей рода Амалов и, следовательно, родственник великого гота, нашёл спасение у Теодориха. Долгими ночами он рассказывал ему о прелестях Италии и окончательно утвердил гота в мысли о том, что данная территория должна принадлежать ему.

Как не раз замечали, германцам вообще был свойственен такой недостаток, как слабое национальное чувство. Не считая отдельных коалиций, они нередко сражались друг с другом, боролись с узурпаторами или против них, но всегда и неизменно под знамёнами Римской империи. Её обаяние, величие, блеск, кружили головы варварам, всегда готовым ограбить Властелина Вселенной, но не способным создать ему замену[935]. Однако было одно исключение — Теодорих Великий. Его политическое сознание к тому времени уже созрело до мысли образовать независимое Готское королевство, как некогда сделали вандалы, и серое прозябание на разорённых фракийских землях меркло перед открывающимися перспективами на Западе. Понимая, что без согласия Зенона такой поход невозможен (тот при возможности мог объединить усилия с Одоакром и ударить в спину), Теодорих вступил с ним в переговоры. В результате император практически предал своего германского союзника, пообещав в случае удачи предоставить готу такое же положение, какое в настоящий момент занимал в Италии германский король.

Осенью 488 г. Теодорих Великий выступил из Болгарии в поход на Италию, ведя под своими знамёнами готов-добровольцев, ругов вместе с их царём Фридрихом, а также множество других искателей приключений различных племён и народов. Он собрал около 100 тыс. человек, из которых, правда, только около 20 тыс. были способны носить оружие[936]. Особенность его операции заключалась в том, что он действовал не только как царь готов, но и как магистр римской армии — фактически, это означало открытое объявление войны Одоакру — римскому патрицию и федерату!

Остготы и их союзники медленно продвигались к намеченной цели, и только 28 августа 489 г. состоялась первая битва с войсками Одоакра, закончившаяся удачно для Теодориха Великого. Вообще, этот год станет счастливым для него: у стен Вероны он вновь одолеет своего могучего врага. В следующем, 490 г., состоялась третья битва, уже на берегах Адды (11 августа), стоившая Теодориху многих жертв, но также удачная для остгота. После стольких поражений Одоакр потерял последних сторонников, но держал оборону Вероны, в которой его осадил Теодорих, вплоть до 25 февраля 493 г. В этот день при содействии Равеннского архиепископа Иоанна между ним и остготом был заключён мирный договор. Но уже через 10 дней коварный гот убил Одоакра мечом. Последними словами покойного были: «Где Бог?», на что Теодорих заметил: «Вот тебе за то, что ты сделал с моим». Что хотел сказать этим Теодорих, осталось неясным. Возможно, таким способом он хотел показать, что, как арианин, не может простить Одоакру гибели своих единоверцев.

Откровенно говоря, это убийство неприятно поразило современников: при всей лёгкости нравов и слов считалось неприличным столь цинично и прямолинейно устранять сдавшегося врага. Но эта выходка имела для Теодориха очевидную выгоду. Римский сенат немедленно вступил в отношения с победителем и направил посольство в Константинополь, чтобы урегулировать оставшиеся нюансы[937]. В этот же день солдаты Теодориха умертвили подавляющую часть воинов Одоакра — очевидно, акция была заранее организована и хорошо подготовлена.

Есть мнение, что первоначально, выступая в поход, Теодорих Великий, которому не исполнилось ещё и сорока лет, весьма смутно представлял свой политический статус, если война окончится его победой. Провозглашённый в 493 г. королем Остготского королевства, он, конечно, не собирался подчиняться власти Римского императора, желая самостоятельно решать все вопросы. Но, с другой стороны, великий остгот был человеком своего времени, для которого Римская империя также являлась зримым образом мирового правопорядка, а её глава, император, чем-то неприкосновенным и священным. Покушаться на его власть — означало покушаться на замысел Провидения, что нормальное религиозное сознание принять никак не могло.

Самый простой способ адаптации заключался в том, чтобы войти в политическую структуру римской государственности. Но Теодорих пошёл несколько дальше: он сохранил римские политические институты, но подчинил их своей власти, оставил римскую аристократию и даже защищал оружием своих солдат, но заставил служить себе. Более того, понимая глубоко в душе, что его соплеменники обречены на романизацию, великий остгот заявил, что пришёл защищать древние права и ценности римского народа. В одном из посланий к населению страны Теодорих писал: «Вам следует без сопротивления подчиняться римским обычаям, к которым вы вновь возвращаетесь после длительного перерыва, ибо должно быть благословенно восстановление того, что, как известно, служило процветанию ваших предков. Обретя по Божественному соизволению древнюю свободу, вы опять облачаетесь в одеяния римских нравов»[938].

Обозначившийся политический и правовой дуализм проявлял себя и в том, что ни один гот не имел права войти в состав римских публичных учреждений, но ни один варвар никогда не представал и перед римским судом — их судил только готский военный трибунал. Готы всегда дистанцировались от римлян по национальному признаку, и законом им было запрещено жениться на римлянках[939].

Хотя Зенон и не признал Теодориха законным правителем Италии, тот нисколько не беспокоился таким признанием. В большей степени его волновал вопрос укрепления личной власти и адаптация римских учреждений под остготские порядки. Не разрушая римской администрации, он тем не менее установил свои королевские суды, королевские комитеты и королевскую стражу. Король начал чеканить собственную монету, где наряду с изображением императора присутствовала и его монограмма. Если Теодорих считал, что римские учреждения функционируют плохо, он решительно вмешивался в их работу и поправлял. Иными словами, он действовал по факту, как полновластный правитель Италии, круг полномочий которого едва ли кто смог бы ограничить[940].

Как политический гений своего времени, он не удовлетворился привычными желаниями ограбить захваченную территорию и затем бросить её. Не в силах немедленно создать остготскую политическую систему, он временно принял римскую, максимально проследив, чтобы итальянская культура не ассимилировала его германцев, но неуклонно продолжал ту линию поведения, что всё, чужое ему, должно было при нём или его преемниках закончить своё существование. Объективно, при продолжении господства остготов в Италии через некоторое время это грозило либо вызвать серьёзный политический и культурный конфликт между римлянами и остготами (что, кстати, вскоре и произойдёт), либо требовало германизировать все институты древнего Рима.

Сохранилось одно из посланий Теодориха правителю провинции, некоему Севериану, в котором остгот, нисколько не сомневаясь в своих полномочиях, отдаёт поручения римским чиновникам и сборщикам податей, обрамляя свои приказы общими рассуждениями о справедливости. «Разумная справедливость, — пишет он, — требует, чтобы сильнейшие были обуздываемы, и чтобы через то прелесть мира и тишины распространялись одинаково на всех. Мы часто получаем жалобы наших подданных из провинции.», и далее по тексту[941]. Особенно обращает на себя внимание словосочетание «наши подданные». Конечно, вопрос легитимности своей власти в глазах итальянцев серьёзно волновал Теодориха. Титул «rex» звучал очень сомнительно для римского уха, и оскорблял патриотические чувства итальянцев, как понятие, напрямую связанное с тиранической властью германцев. Поэтому Теодорих настойчиво проводил ту мысль, что его поход в Италию санкционирован императором Зеноном, а сам он, принадлежащий к ветви готской королевской династии Амалов, обладает высшим римским титулом magister militum[942]. Остготы по-прежнему благоговели перед властью Римского императора, но при помощи сановников Теодорих пытался обосновать ту мысль, что Римский василевс не является единственным сувереном и источником политической власти всех остальных правителей. Он являет собой лишь образ, которому должны следовать остальные правители, но сама королевская власть отнюдь не делегирована императором, а представляет собой самостоятельное целое[943].

Так заканчивала своё существование Западная Римская империя, отныне ставшая территорией Остготского королевства. Что стало причиной этой трагедии? Бесталанность прежних западных императоров, слабость римских политических институтов, слабость общественных связей? Но, как мы видели, Теодорих вовсе не считал римскую администрацию отжившей и вполне удачно использовал в своих целях. Слабости западных императоров также едва ли могут быть положены в основу падения Западной империи — многие самодержцы, лично нелицеприятно характеризуемые современниками и Церковью, являлись умелыми государями, глубоко чувствующими свои задачи и ответственность за судьбу родины.

Может быть, варварские нашествия оказались более разорительными на Западе, чем на Востоке? Но и это утверждение будет весьма и весьма условным, так как восточные границы отнюдь не менее регулярно испытывали на себе удары остготов, славян, арабов. Кроме того, нельзя забывать, что у Константинополя был один сильнейший враг, от которого, по счастью, был свободен Рим — Сасанидская Персия, самая могущественная после Римской империи держава современности. И почему же Восток выстоял и окреп в этой борьбе за существование, а Рим — не смог? Дело заключается в том, что сила политических и гражданских институтов Восточной империи — плоть от плоти римских, которые удержались и своевременно модифицировались благодаря силе императорской власти, её стабильности и крепости.

К сожалению, после прекращения династии Валентиниана Запад находился во власти пусть иногда и сильных, но всё же временщиков, не способных сплотить римское общество вокруг себя. А с разрушением самодержавной основы рассыпались и изолировались остальные политические институты, и Рим оказался беззащитным и принял власть варвара как благоденствие.

Но вернемся к нашему императору. Тактически Зенон, конечно, победил, поскольку масса остготов хлынула в Италию и утратила интерес к восточным провинциям. Те немногие роды и колена готского племени, которые остались на территории Империи, удовольствовались привычным статусом федератов, сулившим им многие блага. Однако это временное спокойствие было куплено ценой утраты римлянами политической власти над Италией, а также передачей в руки остготам-арианам исконно православных территорий Запада: проблема, которую пришлось разрешать уже через полстолетия другим императорам. Кроме того, хитроумная политика Зенона скорее обернулась против самой Империи: уход остготов в Италию оставил беззащитными Балканы, куда вскоре хлынули славяне и болгары[944].

Если до последнего времени Италия и другие западные земли в сознании римлян являлись неотъемлемыми частями единой и Вселенской Священной Римской империи, то теперь они почти добровольно (в отличие от Африки, завоёванной вандалами) передали политическую власть над ними Теодориху. Создание Остготского королевства означало, что Империя самоограничилась рамками тех провинций, которые находились под властью восточного императора. На Востоке римское культурное влияние с этих пор начало постепенно уступать греческому. И носители греческой культуры, численно преобладавшие в столице и присутствовавшие повсеместно в других провинциях, придали свой колорит и специфику тому политическому союзу, который образовался на остатках былого римского государства. Вполне обоснованно, помимо уже употребляемых наименований, мы будем называть остатки Римской империи Византией, а её граждан — византийцами.

Параллельно процессу создания Остготского государства, западная римская аристократия также разделилась на различные партии, война между которыми, в конце концов, привела к резкому изменению политического сознания Италии. Одна партия по-прежнему считала своим императором того, который сидел в Константинополе, и не принимала остготов. Вторая партия полагала выгодным подчинение Теодориху Великому, защищавшему их от других варваров и не претендующему на коренную ломку римских политических традиций. Наконец, третьи, националисты, постепенно пришли к выводу о необходимости порвать как с остготами, так и с восточными греками, которые всё более и более казались им чужыми[945]. Рушилась римская идея Всемирной империи, начиналась пора национальных суверенитетов.

Знал ли достоверно Зенон о подобных перспективах, или мог ли он предполагать их? Возможно, что царь полагал, будто, захватив Италию у Одоакра, сильный и грозный Теодорих Великий удовлетворится статусом федерата и не рискнет обособляться от Империи политически. Но это была наивная слепота, поскольку все предыдущие действия гота, а также примеры появления на карте Римской империи самостоятельных государств варваров в Африке и Испании, не должны были оставлять сомнений в том, что Теодорих пойдёт дальше, чем ему разрешал император.

Мог ли Зенон иным образом отвлечь остготскую угрозу от Империи? Наверное, нет: его власть была непопулярна и держалась за счёт исавров. Религиозный кризис, о котором дальше пойдёт речь, не прибавлял ему авторитета, но лишь больше раздирал Восток на отдельные группы противоборствующих партий. В любом случае, как известно, история не знает сослагательного наклонения, и далеко не всегда тайны Промысла открыты нам. Поэтому успех остготов в Италии нужно принять как данность. Сама история неумолимо диктовала Зенону свои законы и рисовала новые политические картины на теле Европы. Единственно, скажем, что к чести императора, он не принял посольство Рима и Теодориха и до самой смерти не признавал за ним права владеть Италией, но это был лишь вопрос времени[946].

Вернувшись к власти на волне православной партии, отвергнувшей монофизитскую политику Василиска, император Зенон вскоре был вынужден вернуться к проблеме восстановления единства Кафолической Церкви.

Как в первые годы после Халкидона, так и теперь христианский Восток пребывал в броуновском движении. Орос Четвёртого Вселенского Собора допускал три различных богословских толкования: папы св. Льва, св. Кирилла Александрийского и Феодорита Киррского. Особенно тяжёлая ситуация сложилась в Египте, патриарх которого Тимофей Элур до старости занимал свой престол, несмотря на горячее желание Зенона убрать его, как сторонника Василиска. Но и его смерть, наступившая 4 сентября 477 г., не разрешила проблем: монофизиты избрали его преемником не менее упорного противника Халкидона Петра Монга («косноязычного»). Император пригрозил виновным в его избрании смертной казнью, но эта угроза не возымела действия. Тогда Зенон предписал, чтобы экс-патриарх Тимофей Салофакиол снова занял престол архипастыря Александрии, но его возвращение вызвало большие волнения в городе. Александрийцы любили этого архиерея, но не признавали в сущем чине и не вступали с ним в общение[947]. А Пётр Монг, которого император велел казнить за подбивание к бунту, скрывался в самой Александрии и широко агитировал против патриарха — халкидонита, чем вызвал неоднократные просьбы от Тимофея (даже его терпение лопнуло) в адрес Римского папы и царя сослать мятежника[948].

Наконец, чувствуя приближение смерти и желая найти себе достойного православного преемника, патриарх Александрии направил посольство к царю, надеясь, что тот укажет нужную кандидатуру. В состав посольства входил его родственник, епископ Гермополя, Геннадий, и эконом одной из церквей Иоанн Талайя. Не известно, действительно ли Талайя, втайне мечтавший занять патриарший престол в Египте, не верил, что император остановит свой взор на нём, или в силу каких-то иных причин, но он затеял собственную интригу. Оценив могущество Илла, Иоанн Талайя отдался к его покровительству, а исавр, уже задумавший мятеж против императора, решил использовать ловкого эконома как тайного агента в переговорах с августалом Египта Феоктистом, которого надеялся переманить на свою сторону. Возможно, и до царя доносились глухие сплетни, поскольку он потребовал от Талайя дать при нём клятву не претендовать на патриаршество[949]. Но затем уже в Александрии, используя возможности Илла и Феоктиста, неверный клирик обеспечил в июле 482 г. после смерти Тимофея своё избрание патриархом к безмерному удивлению императора[950].

Однако это было не последнее удивление, которое вызвал Талайя у своих современников. Новый архипастырь Египта и ранее пренебрегал Константинопольским патриархом Акакием, теперь же его не очень сообразительный посол, отправленный с синодальной грамотой об избрании Талайя архиереем Александрии, вместо столицы отбыл в Антиохию, где пребывал мятежный Илл. Объяснение этого манёвра на самом деле простое: поскольку, как гласили тайные инструкции, данные Талайя послу, ему следовало руководствоваться указаниями Илла, тот и последовал за ним в Антиохию, когда узнал, что полководец покинул столицу. Глупость посла была чрезмерной — он даже не догадался хоть как-то закамуфлировать свою поездку или перед отправлением в Антиохию нанести визит Константинопольскому патриарху и вручить тому злосчастный синодик. Теперь же связь Талайя с Иллом стала общим достоянием, и александрийский посол грубо нарушил церковный этикет, чем Константинопольскому патриарху было нанесено жестокое оскорбление[951]. Нужно ли говорить, что Акакий воспротивился такому выбору Египта, и с ним солидаризовался император? А недавняя клятва будущего архипастыря Египта — никогда не занимать престола давала царю формальный повод не признавать его избрания. Правда, оставался существенный вопрос: а кого можно предпочесть Иоанну? И здесь патриарх Акакий допустил, по-видимому, серьёзную ошибку.

Желая поставить Талайя на место, будучи о многом наслышан про Петра Монга и зная его популярность в народе, он предложил императору восстановить того в патриаршестве, убедив Зенона в том, что Пётр сможет успокоить Александрию и в благодарность сохранит верность царю. Император был в принципе не против этого, но и он, и сам Акакий понимали, что монофизит Монг никогда не согласится признать Халкидонский орос. Поэтому Акакий решил найти такой компромиссный вариант исповедания веры, который бы удовлетворял и Четвёртому Вселенскому Собору, и, с другой стороны, снимал акцент с тех аспектов, наиболее неприемлемых для монофизитов. Не известно как, но Акакий сумел снестись с находившимся в тайном месте Петром Монгом, и они заранее обо всём договорились[952]. Согласительную формулу облекли в императорский указ, который получил название «Энотикон» («примирительное исповедание»), и Зенон, убеждённый Акакием в его действенности и православии, подписал документ.

Августал Феоктист, как пособник изменника Илла, был отставлен, а его преемник Пергамий провёл выборы Петра Монга на кафедру и отстранил Талайя от власти[953]. Вновь назначенный патриарх торжественно въехал в Александрию, огласил текст «Энотикона» и разъяснил его к вящему удовольствию присутствующих монофизитов.

В принципе, ничего страшного «Энотикон» не содержал. И едва ли его можно назвать антихалкидонским, поскольку в документе прямо говорится о том, что Господь, Единосущный Богу, единосущен нам по человечеству. По мысли его разработчика, патриарха Акакия, «Энотикон» должен был явиться вестником объединения всех восточных церквей, о чём и было сказано в первых же строках документа.

«Зная, что и начало, и скрепляющее основание, и сила, и оружие непобедимое нашего царствования — единственная правая и истинная вера… мы ночью и днём в каждой молитве и с усердием и через законы сильно желали, чтобы благодаря ей (вере) умножилась повсеместно святая от Бога Кафолическая и Апостольская Церковь, неуничтожимая и бессмертная мать наших скипетров, и чтобы также благочестивые паствы продолжали оставаться в мире и единомыслии, относительно Бога, возносили молитвы.» Затем по тексту «Энотикона» признаются три первых Вселенских Собора, анафематствуются Несторий и Евтихий, и несколько обходится вопрос о статусе Халкидона. Помимо прочего, «Энотикон» устранил некоторые терминологические двусмысленности, присутствующие в Соборном оросе[954].

Как представляется, и император подписал этот документ «зряче». Действительно, волнения в Церкви не утихали, Василиск своей «Энцикликой» внёс сумятицу в епархиях, а его «Антиэнциклика» ровным счётом ничего не давала, поскольку только приводила ситуацию в первоначальное положение. Созвать новый Вселенский Собор в таком положении, когда единомыслия в Церкви не было, а власть императора держалась на волоске, означало, что одно неверное слово могло стоить императору трона. Кроме того, военное положение государства было крайне тяжёлым. Поэтому царь считал наиболее разумным попытаться найти некую примиряющую формулу, вычленить те православные догматы, которые уже реципировала Церковь и которые являлись общепризнанными, и обойти стороной дискуссионные аспекты.

Такая позиция, основанная на принципе икономии (домостроительства), не была чуждой для Кафолической Церкви и, особенно, для Востока. И если не воспринимать «Энотикон» как догматический документ, а принять его только как примиряющее исповедание, то, по большому счёту, нужно признать, что критика его нередко чрезмерно строга.

Пожалуй, главное, за что можно упрекнуть «Энотикон», так это за отрицание безусловного авторитета Халкидона, как Четвёртого Вселенского Собора. «Кто иначе мудрствовал или мудрствует, — говорится в конце текста, — теперь или когда бы то ни было, в Халкидоне (выделено мной. — А.В.) или на каком ином Соборе, анафематствуем, а особенно Нестория и Евтихия и единомышленных с ними». Таким образом, хотя «Энотикон» напрямую не отвергает сам Халкидонский Собор, но двусмысленно указывает, что не все, говоренное и принятое на нём, признаётся православным.

Впрочем, что именно не признается, оставалось только гадать, поскольку, следуя логике, анафематствуя Евтихия, «Энотикон» неизбежно принимал и тот Вселенский Собор, который осудил этого еретика. То есть тот самый Халкидон, который напрямую в нём нигде не обозначается в качестве Вселенского Собора. Действительно, как много раз отмечали, у «Энотикона» была масса противников с обеих сторон, но и множество сторонников, и если результат этой идеи был не так красив, как хотелось её творцам, то разве в этом всегда их вина? Главная же цель, поставленная ими во главу угла, обеспечить единство Церкви, едва ли может быть подвергнута критике[955]. Для этого Зенон и Акакий, вольно выражаясь, и «разменяли» Халкидонский орос и «Томос» папы св. Льва Великого на «12 анафематизмов» св. Кирилла Александрийского[956].

Но древняя столица и предстоятель её великой кафедры реагировали совсем иначе. Выводы Римского папы строились исключительно на правилах формальной логики: если «Энотикон» не признаёт Халкидон Вселенским Собором, то тем самым он отрицает его, а отрицание Халкидона приводит к подрыву авторитета Апостольской кафедры. Рим понимал этот документ с присущей ему прямолинейностью и категоризмом, помноженными на высокую самооценку своего престола. Как только снятый с места Талайя приехал в Рим и апеллировал к папе Симплицию (468–483), тот немедленно заявил протест по делу и потребовал снять Петра Монга с Александрийского патриаршего престола. В этом отношении объективно он был прав: ещё недавно патриарх Константинополя Акакий в переписке с ним сам называл Монга еретиком, когда нуждался в поддержке понтифика против императора Василиска. А теперь он уже принял его в общение; где же логика?

Апостолик настойчиво спрашивал Зенона и Акакия: по какой причине в «Энотиконе» умолчали о Халкидонском Соборе, как о Вселенском? Те отвечали, что если изложенная в «Энотиконе» формула хороша, зачем спрашивать о Соборе? Правильно ли учение? — вот основной вопрос. Однако папа Симплиций не поддался на эту уловку: «Определение Вселенского Собора есть голос всей Церкви, — отписал он своим корреспондентам. — А личное мнение, чьё бы оно ни было и как бы хорошо ни было высказано, не имеет обязательственной силы ни для кого. Не признавать Халкидонский Собор, а его решения выдавать за свои собственные, означает лишить его всякой силы»[957].

Хотя 10 марта 483 г. Симплиций скончался, новый апостолик Феликс (483–492) продолжил его линию. Царствование Одоакра в Италии много усилило его независимость от восточного царя, и папа вновь заявил о Римской кафедре, как первенствующей во Вселенной. Он потребовал патриарха Акакия на свой суд (!) и снарядил посольство в Константинополь к императору Зенону. Для обоснования своих обвинений Рим соорудил совершенно надуманную схему: если даже считать, говорили в папском окружении, что из трёх патриархов Востока только Пётр Кнафей является монофизитом, то Пётр Монг, имевший с ним общение, не мог не усвоить его язвы; следовательно, Акакий, общающийся с Монгом, также монофизит.

Возможно, даже почти наверняка, ответная реакция Константинополя на протесты папы была не столь категоричной, если бы речь шла только о богословской стороне вопроса. Но на деле это была неприкрытая и очевидная попытка Римского папы судить Константинопольского патриарха[958]. И искусственность его построений не может не обращать на себя внимания. Папа требовал признания Халкидона Вселенским Собором, но отрицал его 28-й канон. Он отмечал, что только соборное мнение может быть названо голосом Кафолической Церкви, а имел в виду «Томос» св. Льва Великого — хрестоматийный образец личного мнения, положенного в основу православного догмата. Папа выступал за хранение православных традиций и обычаев, а в нарушение всех устоявшихся практик пытался судить равного себе архиерея, прекрасно отдавая себе отчёт, какое положение тот занимал в Восточной церкви.

Царь не мог не обратить внимания, на каких условиях понтифик готов признать его власть главы христианского мира. В самом начале схизмы папа Феликс в своём письме от 1 августа 484 г. пишет императору: «Я верю, что твоя набожность продиктована велением Неба, и хотел бы услышать, что именно ей доверена власть над людскими делами, что в ней нет ни капли сомнений в том, что есть Бог, Который вразумляет всех поставленных Им на службу людей. Я верю, что в любом случае ты сможешь извлечь наибольшую выгоду, если возьмёшь Православную Церковь под своё покровительство и не позволишь никому покушаться на её свободу. Православная Церковь должна жить по своим законам, тогда она вернёт тебе власть над миром. Ибо известно, что все твои дела исполнятся благом, если в том, что касается Божиих дел, ты предпочтешь подчинить свою императорскую волю промыслов епископов Христа (выделено мной. — А.В.). Тебе не следует также пытаться давать свои распоряжения тому, кому по воле Бога должна подчиняться твоя кротость в набожном смирении»[959].

В этом, конечно, была известная непоследовательность, разрешить которую можно было только за счёт той интеллектуальной комбинации, позднее породившей известный на Западе принцип, пока ещё гласно не заявленный и не известный на Востоке, что сам по себе Вселенский Собор ещё не устанавливает истинное вероисповедание, важен факт его признания (рецепции) папой.

В дальнейшем развернулись уже в буквальном смысле слова драматические события. Не дожидаясь протеста Римского папы, константинопольские монахи акимиты («неусыпаемые») во главе со своим архимандритом Кириллом выступили против «Энотикона». Узнав об этом движении, папа немедленно послал вдогонку своим легатам, направленным к императору, порученца с приказанием вступить в общение с акимитами и использовать их в качестве союзников. Но правительство Зенона каким-то образом узнало об этом поручении, легаты были задержаны в Абидосе и препровождены под почётный домашний арест. С легатами активно занимался патриарх Акакий и убедил-таки их принять «Энотикон». Они вместе совершили Божественную литургию, причастились Святых Тайн и включили Петра Монга в диптихи. Однако и Акакия ждало разочарование: его посланец, монах Симеон, выехавший вместе с легатами обратно в Рим, дабы смягчить ситуацию, поведал понтифику, что произошло на самом деле, и обвинил своего патриарха в ереси[960].

28 июля 484 г. Римский папа созвал Собор из 77 западных епископов, низложил своих легатов, отлучил их и анафематствовал патриарха Акакия. «Ты лишён священства, — писал папа в своём послании, — отлучён от кафолического общения и от числа верных. Ты не имеешь больше права ни на имя иерарха, ни на священные действия. Таково осуждение, которое налагается на тебя судом Святого Духа и властью апостольской, носителями которой мы являемся»[961]. Едва ли на императора и Константинопольского патриарха это могло произвести большое впечатление, и они пришли к обоснованному выводу о том, что дело на самом деле заключается не в «Энотиконе», а в папских амбициях. То, что папа в значительной степени использовал многие поводы для того, чтобы на практике (впервые после Халкидона) ниспровергнуть его 28-й канон, было для всех совершенно очевидно.

Поскольку Феликс желал, чтобы на Востоке поскорее узнали о низложении Акакия, апостолик опять направил своего посланца в Константинополь, который умудрился незаметно проникнуть в столицу и передать послание папы в монастырь Дия. В ближайшее же воскресенье монахи этой обители вручили Акакию отлучительную грамоту понтифика, за что были тут же задержаны и вскоре казнены. Остальные монахи подверглись тюремному заключению. В ответ Римскому папе, Акакий, ощущавший свою власть не хуже папы, вычеркнул его имя из диптихов — в результате возник церковный раскол, названный на Западе «Акакиевой схизмой», намного переживший своих создателей[962]. Заметим, что едва ли такое наименование можно отнести к образцам точных выражений. В этом расколе без труда можно найти и другую виновную сторону — сам Рим.

Все заинтересованные лица без труда заметили, что папа анафематствует не только патриарха Акакия, но и весь Восток, поскольку все нежелающие публично отделяться от патриарха, отсечены от общения с Римом. Поэтому уже вскоре практически все восточные епископы оказались отлучёнными апостоликом и, в глазах Рима, еретиками. Такая сверхкатегоричная позиция казалась тем более удивительной, что в Риме осудили Акакия вовсе не за ересь, а за то, что он общался с мнимыми еретиками. И хотя часть монашества и епископата на выбор папы: либо вы со мной, либо прокляты, — выбрали первое, основная часть искренне не желала идти на поводу у понтифика[963].

Примечательно, что при всех перипетиях жёсткая, непримиримая позиция Римского папы не касалась личности императора, с которым он поддерживал переписку, хотя и позволял себе временами жёсткую, непозволительную тональность. Например, в одном из писем Апостолик угрожал императору Божьим гневом, прямо отмечая, что Спаситель, поставивший его на трон, отберёт власть у Зенона за пособничество еретикам.

Итак, «Энотикон» привёл к церковному расколу с Западом в тот момент, когда политическая власть Зенона над Италией стала фикцией — в это время Теодорих Великий как раз завершал её завоевание. Однако надежды патриарха Акакия и императора Зенона на то, что «Энотикон» немедленно принесёт церковный мир на Востоке, также оказались призрачными. Хотя Пётр Монг и давал клятву, что никогда не анафематствует Халкидонского Собора, но под давлением александрийских монофизитов он нарушил своё обещание[964]. Конечно, за этим последовал разрыв с ним церковного общения со стороны Антиохийской церкви, где довлели сторонники Халкидона, и нарекания от Акакия. Желая соблюсти договорённости, Монг убеждал Акакия в письмах, что факт анафематствования выдуман его врагами. Но затем, под сильнейшим давлением монофизитов был вынужден вновь повторить своё отлучение, а затем ещё раз[965]. Как апостол Пётр, он трижды отрёкся от Христа. Попытки императора восстановить мир в Александрии не привели ни к чему — египетские монофизиты, желавшие убрать Монга и поставить ригориста из своей среды, не получившие удовлетворения у царя, откололись от Вселенской Церкви; они, как утратившие своего епископа, получили прозвище «акефалов» («безголовых»)[966].

Изучая критику «Энотикона», невольно задаёшься вопросом: а возможно ли было принципиально победить монофизитов на церковном поприще? Как не раз отмечали, главная причина церковных нестроений заключалась именно в том, что как несторианство, так и монофизитство стало национальной религией сирийцев и коптов. Но императорский двор, впервые столкнувшийся с такой ситуацией, — в отличие от этих ересей, арианство никогда не становилось вероисповеданием какого-то определённого этноса, — не ощутил этой опасной новизны. И сколько бы правительство Зенона не пыталось найти примиряющую формулу вероисповедания, дела не улучшались, поскольку эти попытки никак не затрагивали этнический и политический аспекты. И эти ереси существовали до тех пор, пока были живы их носители[967].

Однако и из Антиохии шли дурные вести. Как указывалось выше, ещё во времена правления императора св. Льва Великого Зенон пытался обеспечить патриаршее место на Сирийской кафедре Петру Белильщику («Кнафею»), но царь и патриарх Константинополя воспрепятствовали этому. Но во времена краткого правления Василиска Кнафей сполна реализовал выпавший на его долю шанс и стал патриархом. Откуда ему было знать, что царство его покровителя окажется столь коротким? И когда Зенон вернулся на престол, он немедленно низложил Кнафея, как пособника узурпатора, и направил в ссылку в провинцию Еленопонт. Взамен изменника местный Собор Антиохийской церкви выбрал патриархом Иоанна (475, 495–497), некогда посвящённого Петром Кнафеем в епископы. Полагая его сторонником свергнутого Кнафея, патриарх Акакий воспротивился этому решению, и спустя всего 3 месяца вновь испечённый архипастырь был также низложен. Как видим, и Константинопольский патриарх без стеснения проявлял свою власть: и в Александрии, и в Антиохии патриархи ставились и снимались с кафедр по его воле. На освободившуюся кафедру был избран Стефан (477), которого враги вскоре обвинили в несторианстве. И хотя сам император и специально созванный для этого Поместный Собор опровергли обвинения и очистили его имя, через несколько месяцев патриарх Стефан был убит собственными клириками, когда совершал службу. Толпа безумцев бросила его труп в реку.

Когда об этом узнал император Зенон, он немедленно лишил Антиохийскую церковь права поставлять себе патриарха из среды своего клира (!), тем самым многократно расширив полномочия патриарха столицы. Об этой новации был извещён и папа Симплиций, который в своём письме от 23 июня 479 г. одобрил такое решение (!). Новое назначение состоялось уже по инициативе патриарха Акакия, поставившего архиереем в Антиохию Иоанна Каландиона (481–484), твёрдого халкидонита. На свою беду, Каландион вступил в тесные отношения со всемогущим Иллом, не раз выручавшим его из беды, когда монофизиты пытались лишить Иоанна кафедры.

Естественно, когда затеянный Иллом государственный переворот завершился катастрофой для его вождей и исавр был казнён, царь, не мешкая, лишил патриаршей кафедры и Иоанна Каландиона, как его приспешника. И по многочисленным настояниям антиохийцев, у которых Пётр Кнафей пользовался непререкаемым авторитетом, Зенон вернул того на патриаршую кафедру[968]. Это событие ещё более охладило отношения между Римом и Константинополем: папа был искренне возмущён тем, что лицо, дважды с его ведома отставленное от патриаршей кафедры в Антиохии, вновь было назначено на эту должность. Попытки императора Зенона в очередной раз объяснить понтифику, что низложение Каландиона и восстановление в правах Кнафея вызваны отнюдь не вероисповедальной позицией обоих патриархов, а политическими мотивами, но папа был непреклонен. Стороны зашли уже так далеко, что трудно было найти какой-то компромисс, который позволил бы уладить дело миром[969].

Последние годы императора Зенона были далеко не самыми счастливыми в его жизни. Чувствуя приближение смерти, он надеялся обеспечить преемство власти своему брату Лонгину, которому он дважды (в 486 и 490 гг.) предоставлял консульство и которого назначил магистром армии. К его сожалению, брат не снискал любви у константинопольцев, и шансы его были ничтожными. Будучи суеверным, император попросил своего оруженосца (некоторые утверждали, что тот был даже знатным вельможей) Мариана, о котором ходили слухи, будто он умеет предсказывать судьбу, назвать имя будущего царя. Тот ответил, что им станет некий селенциарий (чиновник, отвечающий за порядок во дворце), чем вызвал подозрение Зенона на счёт уважаемого и верного ему Пелагия, занимавшего этот пост. По приказу Зенона, решившего поспорить с судьбой, того тотчас арестовали и задушили[970].

Умер император 9 апреля 491 г. в возрасте 60 или 66 лет душевно и физически разбитым человеком, поражённый смертью во время очередного приступа эпилепсии[971].

Вечером 9 апреля 491 г. в портике перед большой обеденной залой дворца собрались высшие чиновники, патриарх и члены сената. Одновременно с ними на ипподром потянулся народ и, привычно разбившись на партии, занял свои места. Их окружили войска, гвардейские части, также желавшие принять участие в выборе нового императора. Раздались крики, требующие назвать имя будущего царя. По совету чиновников вдовствующая императрица св. Ариадна, облачённая в порфирную одежду, вышла в сопровождении патриарха Евфимия (490–496) двух препозитов, магистра оффиций и других высших персон. Её появление было встречено криками: «Ариадна августа, твоя победа!», «Православного царя для Вселенной!». Царица обратилась к присутствующим с речью, в которой объявила, что уже отдала необходимые распоряжения синклиту и представителям войска. Им приказано подыскать императором христианина, прирождённого римлянина, доблестного и благочестивого мужа.

Затем, когда шум стих, глашатай подтвердил, что императрица желала бы, чтобы все личные счёты и выгоды оказались позабыты, и все участники должны помышлять исключительно о благе государства. В заключение св. Ариадна просила не торопиться с выбором, дабы выдалась возможность достойно и благочестиво совершить погребение покойного царя. Из толпы вновь раздались возгласы: «Славная Пасха миру!», «Порядок и благочиние городу!», «Многие лета царице!», «Храни, Боже, ее жизнь!», «Все блага да будут тебе, римлянка, если ничто чужое не умножит род римлян!», «Царство твоё, Ариадна, твоя победа!».

Выход завершился, царица вернулась в свои покои, но оставшиеся одни чиновники и патриарх так и не смогли прийти к единому выводу о кандидатуре. Тогда препозит Урбикий предложил самый простой выход — предоставить выбор самой царице. Недолго думая (видимо, предварительные размышления уже имели место), св. Ариадна назвала имя селенциария Анастасия, которого немедленно привели во дворец и поместили в зале консистория.

На следующий день состоялись похороны Зенона, погребённого в храме Святых Апостолов, а вечером того же дня были отданы последние распоряжения относительно завтрашних церемоний. Через 2 дня после смерти Зенона, в Страстную пятницу, 11 апреля 491 г., все сановники и патриарх Евфимий собрались в белых одеждах, и к ним, приветствуя присутствующих, вышел Анастасий. Сановники и члены сената просили его дать клятву, что он будет править по чести и не сохранит зла против кого-либо, и тот её дал. Анастасий, облачённый в императорские одежды и пурпурные сапоги — неизменный знак царской власти, последовал дальше и с открытой головой прошёл на кафизму.

Войска, стоявшие рядом, опустили копья и знамена. Анастасий встал на щит, и кампидуктор возложил на его голову золотую цепь, после чего солдаты подняли щит, а затем царь вернулся в триклиний. Там патриарх Евфимий совершил молитву, облёк его в порфиру и возложил на чело Анастасия украшенную драгоценными камнями императорскую корону.

Появившись опять в кафизме, Анастасий передал глашатаю свою речь, которая выглядела следующим образом: «Ясно, что человеческая власть зависит от мановения свыше. Всемилостивейшая августа Ариадна по собственному решению, выбор блистательных сановников и сената, согласие победоносных войск и «святого» народа принудили меня, против воли и вопреки отказам, принять на себя заботу о Римском царстве, вручая себя милосердию Святой Троицы. Какое бремя за общее благо легло на меня, это я знаю. Молю Вседержителя Бога, чтобы мне оказаться в моей деятельности таким, каким в вашем единодушном избрании надеялись вы меня видеть. Да будет с вами Бог»[1019].

Избранный св. Ариадной, которой было немного более 40 лет, Анастасий был уже немолодым человеком — ему исполнилось 60 лет. Он родился в Диррахии (нынешняя Албания) от малоизвестных родителей, и своим трудом поднялся по карьерной лестнице. Впрочем, о его деятельности известно также очень мало, из чего следует, что Анастасий был, в сущности, рядовым чиновником[1020]. Сразу по восшествии его на престол угодливые придворные поспешили вывести родословную императора от самого Гнея Помпея, что было явной фальсификацией, на которую царь, чуждый внешнего лоска, не пошёл. Он был римлянином латинского языка, но длительная служба при дворе дала ему хорошее знание жизни и широкие связи и круг знакомств. Император по своему характеру был терпеливым и снисходительным человеком, искусным дипломатом и хорошим стратегом. Особенно замечательно в годы правления проявились его таланты финансиста[1021].

До своего возвышения он имел очень хорошую репутацию и слыл безупречно благочестивым человеком, так что при венчании его приветствовали криками: «Царствуй так же, как ты жил!»[1022]. Он был высокого роста, волосы с густой проседью, статен, очень красив лицом, и имел одну оригинальную особенность, за которую получил прозвище «Дикор», — один его глаз был черный, а второй — голубой. Он был глубоко верующим человеком, богословски образованным, и в последние годы правления Зенона даже принимал активное непосредственное участие в богословских спорах, устроив специально для себя небольшую кафедру в храме св. Софии и проповедуя оттуда. Правда, такая инициатива пришлась не по душе патриарху Евфимию, который приказал убрать эту кафедру и запретил Анастасию богословствовать.

Святая Ариадна и сенат не случайно обмолвились, что хотели бы видеть на царском престоле римлянина: здесь подразумевались и родословная нового государя, который не должен быть из варваров, и его вероисповедание. Раскол, возникший при патриаршестве Акакия, продолжал волновать умы константинопольцев, и Евфимий, не принявший «Энотикон», надеялся восстановить общение с Римским папой, не анафематствуя своего предшественника, — непременное условие, выдвинутое западной кафедрой, для преодоления раскола. Но патриарх Евфимий несколько настороженно относился к Анастасию: он полагал, будто среди его родственников были манихеи и ариане. Архиерей дал согласие на императорство Анастасия при непременном условии, что тот собственноручно напишет письменное исповедание веры с признанием Халкидонского Собора — беспрецедентный до сих пор поступок, но император, не желавший начинать царствие с конфликта, уступил[1023].

Через 40 дней после восшествия на престол Анастасия совершилось его бракосочетание со св. Ариадной — благоразумная и необходимая мера для легализации прав нового императора при наличии других претендентов на трон. Вслед за этим появился манифест, в котором царь простил все недоимки в бюджет за минувшие годы, и резко ограничил власть доносчиков, от которых страдало население[1024].

Как можно без труда понять, выбор Анастасия являлся делом рук национальной партии, стремившейся избавить государство от власти исавров и германцев. Конечно, это неизбежно вело к вооружённому столкновению с братом покойного императора Зенона Лонгином, который считал свои права на престол не менее обоснованными, чем Анастасий или св. Ариадна. Естественно, за ним стояли исавры, не сомневающиеся на счёт того, какое будущее ждёт их при новом царствии. Во главе с Лонгином они затеяли государственный переворот, но своевременные меры Анастасия и префекта Константинополя Секундина, мужа сестры царя Кесарии, предотвратили эту угрозу. Во время уличных боёв погибло очень много людей, и даже был сожжён ипподром. Всем без исключения исаврам было отдано распоряжение немедленно покинуть столицу, самого Лонгина удалили в Фиваиду и насильно постригли в духовных чин, в котором он умер через 7 лет. Родственники Лонгина, включая его жену, из милости царя проживали на загородной вилле императора на азиатском берегу Босфора[1025].

Однако другой защитник интересов исавров — Лингинин, правитель Исаврии, стал настоящим вождём восставших, среди которых оказался даже епископ города Аламеи, Конон, оставивший свою кафедру, чтобы стать воином. С ними в строю оказалось около 100 тыс. исавров и других варваров, желавших поживиться грабежом во время войны.

В качестве ответной меры Анастасий тут же издал закон о конфискации всего имущества исавров в столице, включая личное имущество Зенона, и отозвал ежегодное денежное содержание Исаврии, установленное при его предшественнике в размере 1500 фунтов золота ежегодно. На вырученные средства была снаряжена армия под руководством Иоанна-скифа и магистра армии Иоанна Кирта («Горбатого»). Гунны прислали конные ополчения, готы предоставили отряд своих воинов, но главной силой имперской армии стали старые регулярные полки, расквартированные в Силимврии[1026].

В конце 492 г. оба войска встретились на равнине близ города Коттиеи, где исавры потерпели сокрушительное поражение. Вскоре погиб их вождь, и встретил смерть епископ Конон, но война продолжалась ещё несколько лет в горах Исаврии. Лишь в 498 г. комит Приск взял в плен последнего вождя исавров Лонгина Селинунтского, которого в цепях привезли в Константинополь. Исавры навсегда потеряли ранее данные им привилегии и с тех пор стали рядовыми подданными императора, поставляя ему храбрых солдат, неоднократно прославившихся на полях сражений[1027].

В 493 г. состоялось нападение болгар, которым противостояли 15 тыс. римских воинов во главе с магистром армии Аристом. В данной битве на реке Цутре римляне потерпели страшное поражение, пало более 4 тыс. солдат и множество командиров, так что, как говорили современники, с тех пор «слава армии Иллирика погибла навсегда». Поскольку историками зафиксировано вторжение болгар и в 504 г., можно с уверенностью сказать, что это были далеко не единичные набеги[1028].

Во время войны произошло одно событие, немало повлиявшее на последующую церковную политику императора Анастасия. Как уже говорилось, патриарх Евфимий изначально относился с подозрением к вере императора, и едва ли искренне одобрял его выбор со стороны св. Ариадны. Однако и император не скрывал своих подозрений на счёт Евфимия, полагая, будто тот тайно помогает исаврам. Рассказывают, что однажды, получив известие о победе своих войск над мятежниками, он с сарказмом произнёс в лицо патриарху: «Твои молитвы не помогли твоим друзьям!»[1029].

На третий год войны с исаврами царь, желавший поскорее закончить военные действия и сохранить провинции от разорения, попросил патриарха воздействовать на епископов исаврийских областей и некоторых главарей сопротивления, чтобы они сдались на милость Анастасия. Каково же было его удивление, когда он узнал, что Евфимий выдал его план зятю Афинодора, непримиримому вождю исавров[1030]. Патриарха тотчас обвинили в измене, и Анастасий потребовал вернуть ему собственное письменное вероисповедание, которое ранее он передал в руки Евфимия.

Далее, как свидетельствуют летописи, на патриарха было организовано покушение, но по счастливой случайности убийца не смог нанести смертельный удар Константинопольскому архиерею, и сам был казнён на месте преступления. Впрочем, вряд ли можно отнести это покушение на счёт императора — у него имелось достаточно средств, чтобы справиться с неугодным архипастырем. Да и характер нового царя не предполагал, что он рискнёт на такую непопулярную меру, как убийство патриарха: Константинополь жил сплетнями, и достаточно было одного намёка, чтобы репутация императора резко пошатнулась. Так, история и не оставила нам имён истинных организаторов неудавшегося убийства. В любом случае, созванный по воле императора в 496 г. Собор низверг Евфимия и, обвинив в несторианстве, сослал в город Евхаиты, на восточную границу[1031].

Приход к власти крепкого национального правительства и восстановление порядка в Империи произошло очень кстати. В 498 г. восточные провинции Византии подверглись нападению арабов филарха Наамана, признававшего над собой власть Персидского царя. Без сомнения, эта акция была спланирована персами для проверки прочности римских границ, поскольку в это же время другое арабское племя вторглось в пределы Палестины. Но войска дукса провинции Евфратезии Евгения разгромили кочевников возле города Бифрапсы, а римские отряды под командованием полководца Романа не только отбили арабскую атаку, но и сами перешли в наступление и отвоевали у них остров Иотабу, некогда отданный императором св. Львом Великим филарху Аморкесу[1032].

Три года спустя, в 502 г., арабы под руководством другого вождя, Бадихарима, вновь напали на Сирию и Финикию, и это наступление произошло столь стремительно, что римские войска не сумели догнать варваров. Впрочем, императору Анастасию удалось заключить мирный договор с их главой Аретой, отцом Бадихарима.

Едва закончилась эта война, как в 502 г. персы объявили о прекращении действия соглашения, заключённого ещё в 442 г. В течение мирного полувека персы вели затяжную войну с эфталитами, что сопровождалось у них частой сменой правящих династий, и это сильно отвлекало их от западных границ. Надо сказать, что и византийцы уже давно с подозрением относились к политике персов в Армении, где периодически возникали препятствия для христианской Церкви и происходили гонения на православных.

Армяне неоднократно просили Римских императоров принять их под свою защиту, и эти просьбы не оставались не услышанными[1033]. И нет ничего удивительно, что, воспользовавшись нестроениями у персов, византийцы прекратили выплату им ежегодной дани — одно из обязательных условий договора 442 г. Наконец, Персидский царь Кавад сумел уладить отношения с эфталитами, которым обязался платить за охрану кавказских переходов. Остро нуждаясь в деньгах, Кавад потребовал от римлян уплаты неустойки и долга, но император соглашался лишь выдать кредит под письменные обязательства персов, что, конечно, не удовлетворило их царя[1034].

С огромным войском, в котором было много гуннов, Кавад перешёл границу и подступил к Феодосиополю (Эрзеруму), командир гарнизона которого Константин, член синклита, питал вражду к императору Анастасию и потому сдал город. Другой военачальник, Феодор, сдал персам без сопротивления город Мартирополь, где хранилась казна провинции с крупной суммой денег. В итоге, уже 5 октября 502 г. Кавад захватил многие области Армении и осадил город Амиду (Диарбекир) — сильную пограничную крепость римлян. Посол Анастасия Руфин вместо встречи с Персидским царём был захвачен в плен и брошен в темницу.

Подоспевшие римские войска под командованием дукса Алипия первоначально действовали вполне успешно, но, к сожалению, 19 ноября 502 г. около крепости Марды были застигнуты персами ночью врасплох и разбиты; множество легионеров попало в плен. К концу ноября арабы Наамана дошли до Эдессы, жители которой принялись восстанавливать крепостные сооружения и выжгли окрестности города, чтобы увеличить радиус обстрела метательных орудий. В итоге персы не взяли Эдессы, но всё равно им досталась громадная добыча — рассказывают, только пленными они захватили около 20 тыс. римлян. Зато дукс Евгений вернулся после поражения в свой город, сумел отобрать у персов Феодосиополь и восстановил власть римского императора в этой области[1035].

Между тем Кавад продолжал осаду Амиды, которая пока не приносила ему успеха. Под осенними дождями персы сильно страдали и уже готовы были снять осаду, когда 10 января 503 г. благодаря беспечности одного монаха из осаждённого города, случайно открывшего персам тайный ход, они ворвались в город. Бойня была ужасной — по свидетельству очевидцев, за 3 дня от персидских мечей погибло около 80 тыс. римлян[1036].

После взятия Амида стала форпостом персов, откуда они удачно предпринимали новые нападения. Избалованный столькими успехами, Кавад уверовал в свою счастливую звезду и направил в апреле 503 г. Руфина, выпущенного из тюрьмы, к императору Анастасию с двумя предложениями на выбор последнего: 1) прекратить войну и уплатить деньги; 2) продолжить войну. Каково же было его удивление, когда император Анастасий выбрал войну.

Собрав дополнительные полки, василевс сформировал армию под руководством трёх военачальников — Ареобинда, назначенного магистром армии Востока, Патрикия, консула 500 г., и своего племянника от брака его сестры Кесарии и Секундина, Ипатия. К ним присоединились союзнические готские отряды. На беду, у византийцев отсутствовало единое командование, что негативно сказалось на их действиях и результатах[1037]. До августа 503 г. стороны действовали с переменным успехом, но затем в сражении под городом Ападной Кавад разгромил римские войска[1038]. После произошёл один эпизод, позволяющий лучше понять характер военных действий на Востоке и условия, в которых были вынуждены сражаться римляне.

Когда затем персы направились к крепости Телле, находившиеся в ней иудеи устроили подкоп и попытались сдать город захватчикам. Но находившийся в персидском плену римский командир Пётр увидел знаки, которые иудеи обращали к персам. Под предлогом получения одежды от осаждённых, он подошёл к крепостной стене и сумел уведомить о предательстве начальника гарнизона Леонтия. Римляне немедленно перебили всех иудеев в крепости, заделали подкоп, а их епископ Бар-Хадад лично отправился к Персидскому царю и сумел вымолить у того пощаду крепости. В силу неизвестных обстоятельств Кавад отказался от осады этого города и направился к Эдессе, жители которой в очередной раз принялись восстанавливать стены и выстраивать на них метательные орудия. Персы хитростью пытались захватить город и его командира Ареобинда, но их замысел потерпел неудачу, после чего они направились к Евфрату[1039].

Арабы продолжали своими набегами разорять провинции близ Евфрата, когда на театре военных действий оказался храбрый римский военачальник Патрикиол вместе с сыном Виталианом. Они отразили арабов, но в дальнейшем, не имея достаточных сил, не рискнули сразиться непосредственно с Кавадом, подтянувшим к Эдессе все свои войска. Тем временем Ареобинд довольно успешно оборонял Эдессу, и персы не сумели навязать римлянам свои условия мирного договора.

Всё же встревоженный тем, как идут дела на войне, император Анастасий направил зимой 504 г. в армию своё доверенное лицо с правами верховного главнокомандующего — Келера. С его появлением действия римских войск приобрели уверенность и системность. Келер лишал персов продовольствия, захватывал фураж и лошадей, наконец, перевёл свои войска к городу Амиде и весной 505 г. начал его планомерную осаду. В одной из многочисленных стычек у римлян прославился гот Эллод, получивший незадолго до того титул трибуна. Он пробрался в город с несколькими товарищами, но, замеченный персами, был вынужден уходить. Окружённый толпой врагов, он пробился к своим, унеся труп убитого друга. Вскоре осаждённые в Амиде дошли до людоедства, но все равно отказывались сдаться римлянам[1040].

Оставив осаду Амида на Патрикия, Келер направил Ареобинда в персидскую Армению, и тот произвёл в ней страшное опустошение, захватив богатую добычу. В частности, он привёл с собой более 120 тыс. баранов, подорвав продовольственную базу персов. Надо понимать, что эта война, как и многие другие, шла на тотальное истребление, и стороны не щадили никого на захваченных территориях. Сам Келер разорял земли за Тигром, избивая всех, старше 12 лет. Крепость Амида держалась изо всех сил, но становилось ясно, что обе стороны уже исчерпали свои силы; к тому же на персов напали гунны — возможно, не без помощи Константинополя. Зимой 505 г. стороны разошлись на зимние квартиры, и их послы начали прорабатывать условия мирного договора. Правда, пока писались документы, арабы по привычке попытались пограбить, но их быстро настигли направленные Келером войска, разбили, двум шейхам отрубили головы, а трёх распяли. После этого арабы также успокоились и уже не решались устроить набег.

Весной 506 г. Келер со своим войском отправился к Эдессе, чтобы там заключить мирный договор с персами по поручению императора. Но оказалось, что его визави умер по дороге. Пока происходила замена с персидской стороны, римские части, состоявшие из готов, едва не взбунтовались, и уж, во всяком случае, причиняли большие неудобства местному населению. Поэтому Келер искренне благодарил Бога, когда осенью 506 г. прибыли, наконец, персидские послы и подписали мирный договор сроком на 7 лет. В целом, война оказалась более удачной для римлян, чем для персов, и Константинополь обзавёлся некоторыми важными крепостями на персидской границе, вызывавшими постоянное беспокойство Кавада[1041]. В очередной раз, хотя и не без большого труда, Империя справилась с самым могущественным своим врагом тех столетий и надолго отвадила персов нападать на римские земли.

По мнению многих исследователей, римские военные успехи были в значительной степени обусловлены мудрой политикой императора. В первую очередь, желая ограничить доступ варваров в высшие политические круги, царь провёл законом между 498 и 503 гг., согласно которому старая практика предоставления варварским вождям римских военных титулов «магистр» прекращалась. Теперь снабжение и расквартирование варварских военных отрядов осуществлялось римскими чиновниками, что привело к резкому повышению контроля над ними со стороны государственной власти, уровня обучения и дисциплины армии.

Помимо прочего, эта реформа высвободила значительные финансовые средства. Совокупно с другой реформой — финансовой, проведённой императором, во главе угла которой лежала обмена старого налога «анноны», предполагавшего прямые поставки армии натурой со стороны населения, и замена его взиманием налога в денежной форме. В большинстве случаев солдаты сами могли определять, предпочитают они получить деньги на приобретение продовольствия либо получать жалование продуктами. Этот процесс назывался «хрисотелией югов». При этом царь добавил систему обеспечения армии специальными, иногда принудительными, закупками продовольствия. В результате прекратилось своеволие солдат по экспроприации продовольствия, и казна получила дополнительные средства. Анастасий смог перейти к формированию армии на наемной добровольной основе, причём такой набор осуществлялся индивидуально, вне зависимости от национальной принадлежности новобранца[1042]. Конечно, реформа дала только предварительные позитивы, но и этого оказалось достаточно, чтобы начать ликвидацию старой зависимости Империи от военных сил варваров, укрепления вооружённых сил и торжества национальной партии.

Было бы наивным полагать, что честолюбивый Теодорих удовлетворится статусом «императорского смотрителя» в Италии. И совершенно последовательно он начал укреплять свою власть над остальными германскими племенами, расположившимися на соседних территориях, используя старые как мир средства — войну и династические браки. Посредством глобальной системы альянсов он хотел объединить под своей властью все германские народы, живущие на территории Римской империи. Конечно, эта политика находилась в глубоком противоречии со стремлением Константинополя реставрировать Римскую империю в прежнем виде и не могла не вызвать обеспокоенности Анастасия. Отдав Тюрингскому королю Херминафриду в жёны свою племянницу Амалабергу, Теодорих пишет ему весьма недвусмысленное письмо, в котором звучат такие слова: «Вы, отпрыск королевского рода, отныне принимаете на себя часть славы блестящего рода Амалов»[1043].

Озабоченный франкской экспансией, он пишет письмо их королю, легендарному Хлодвигу (481–511), наполненное лестью и словами увещевания, цель которых — сделать франков своими союзниками; на подчинённых, конечно, ролях. «Бог соединяет королей святыми узами родства для того, чтобы на их миролюбивых отношениях основать желаемое спокойствие народов, — пишет он. — Короли вступают в родство для того, чтобы нации, разделённые между собой, могли иметь одну волю (выделено мной. — А.В.), и чтобы через эти узы, как проводники согласия, объединялись мысли народов. Мы удивляемся, как вы могли вступить в жестокую борьбу с нашим сыном Аларихом (королём вестготов из Южной Галлии. — А.В.)… Я угрожаю вам по праву отца и друга»[1044]. Без труда здесь обнаруживается и понимание Теодорихом своего главенства над всеми остальными германскими королями, и его сила, которую он не скрывает.

В 493 г. он вступил во второй брак, и его женой стала сестра Франкского короля Хлодвига. Франки в это время воевали с алеманами, и, с громадным трудом победив в 496 г. врага, Хлодвиг принял таинство Святого Крещения, положив начало новой эпохе своего народа[1045]. Рассказывают, будто сам Ангел Божий излил на него святое миро во время Крещения. Как легко понять, это обстоятельство оказалось на руку Теодориху, для которого более не существовало препятствий для налаживания добрых отношений с франками. Впрочем, история отношений франков с остготами только начиналась.

Затем Остготский король выдал замуж двух своих дочерей от первого брака за Вестготского короля Алариха и за бургундского кронпринца Сигизмунда. А в 500 г. Теодорих отдал в жёны Вандальскому королю Трасамунду свою сестру Амалафриду, передав в качестве приданого крепость в Сицилии и 6 тыс. готских воинов. Политическая цель этого альянса была очевидна для всех — обеспечить независимость южной части Италии от Константинополя при помощи вандалов, чей флот всё ещё господствовал на Средиземном море[1046].

Попутно в 504 г. Теодорих разгромил гепидов и присоединил к своему королевству провинцию Паннонию II, чем вызвал резко негативную реакцию со стороны Константинополя. Пока Анастасий воевал с персами, Теодорих Великий решил привлечь к себе также эрулов, расположившихся на Дунае. Они приняли предложение, и царь эрулов Радульф был даже признан сыном Теодориха «по оружию». Считая себя наследником западного императора, Теодорих вознамерился захватить область Иллирики, и в 505 г. его план реализовался — остготы заняли город Сирмий.

Но в своей экспансионистской политике Теодориху пришлось вновь столкнуться с франками Хлодвига. В 496 и 500–503 гг. они регулярно громили алеманов, а в 500 г. заставили уже бургундов платить дань. В конечном итоге он стал напрямую посягать на сферу интересов остготов и вестготов. И хотя Теодорих переселил с разрешения Хлодвига оставшихся алеманов в Швабию и Швейцарию, франк настойчиво вступал в противоборство с готами, нисколько не опасаясь, что его войска гораздо менее многочисленны, чем вражеские. В 507 г. Хлодвигу удалось нанести вестготам при Пуатье страшное поражение, и почти вся Испания попала под его власть.

Вскоре стало ясно, что мысли короля франков далеко не ограничиваются долинами Галлии, и он активно стремится к тому, чтобы стать объединителем всех западных земель по примеру прежнего Римского императора; франков тянуло Средиземноморье. Его союзниками стали бургунды во главе с их королём Сигизмундом, рейнцы Клодерика и отряды кельнских воинов, которых повёл в бой их король Сигебер. Успешные столкновения с готами принесли франкам в собственность побережье Аквитании и сокровища Алариха. В довершение всего Хлодвиг пришёл в Париж — в ту пору маленький населённый пункт, и основал в нём свою столицу. Примечательно, что и Теодорих, и Хлодвиг добросовестно копировали Римских самодержцев. Теодорих предоставил разбитым франками алеманам статус «федеративных союзников», а Хлодвиг созвал в Орлеане Собор галльских епископов, где обсуждался вопрос об искоренении арианства[1047].

Хлодвига поддержал император Анастасий, заинтересованный в том, чтобы столкнуть франков с остготами и уж, в крайнем случае, обеспечить добрый нейтралитет со стороны Франкского короля. Он направил посольство к Хлодвигу, которого признал консулом, и передал великолепно исполненные знаки консульской власти — одежду и венец. В храме Святого Мартина Хлодвига, одетого в пурпурную тунику и военный плащ, увенчали диадемой. В этом одеянии франк проехал по всему городу Туру и бросал в толпу монеты с изображением императора. Для него этот союз также был небезвыгоден, поскольку, хоть это было всего лишь титулярное консульство, но оно обеспечивало ему авторитет среди римского населения Галлии, где обосновались франки[1048].

Первоначально Анастасий не решился воевать на два фронта, но когда утихла война с персами, он в 508 г. направил эскадру в количестве 100 судов и 8 тыс. воинов под командованием комита доместиков Романа и комита схол Рустика к берегам южной Италии. Те успешно пограбили прибрежные пункты и беспрепятственно вернулись в Константинополь. Удачные действия византийцев и франков на время воспрепятствовали дальнейшей экспансии остготов, и поэтому эту войну можно занести Константинополю в актив, хотя полного разгрома врага добиться не удалось; впрочем, едва ли такая цель вообще ставилась перед войском мудрым Анастасием.

В конце концов, в 508 г. Теодориху удалось разбить в короткой войне франков, и на время их победоносное шествие было приостановлено. А после смерти Хлодвига, наступившей в 511 г., Теодорих принял на себя знаки императорского достоинства, и в Риме к нему начали обращаться со словами: «Наш государь, благороднейший и доблестнейший Теодорих, победитель и триумфатор, неизменный покровитель страны, рождённый для её счастья, защитник свободы, возвеличивший Рим покоритель народов»[1049]. И это славословие имело под собой твёрдое основание: Теодорих распространил свою власть на Италию, Сицилию, Прованс, Южную Галлию и Испанию. Северные границы его королевства протянулись по Рейну и Дунаю, восточнее доходили до Хорватии, Словении, Северной Сербии. За исключением Африки, оставшейся части Галлии и Балканского полуострова, все некогда римские земли стали остготскими, германскими[1050].

К сожалению для Константинополя, франкская держава раскололась между сыновьями Хлодвига и уже перестала представлять серьёзную опасность для остготов. Нет ничего удивительного в том, что, получая неизменные подтверждения растущей мощи Теодориха, всерьёз опасаясь с его стороны военных действий, император Анастасий утвердил в 498 г. соглашение, которое должен был подписать ещё Зенон, и послал Теодориху пурпурную мантию, диадему и золотой столовый сервиз.

Таким образом, остгот официально был признан в Константинополе правителем Италии, что, впрочем, не исключало двоякого толкования. Как лицо, принявшее власть от Римского императора, он являлся римским чиновником, тем более, что итальянская администрация практически не претерпела никаких изменений. С другой стороны, он не собирался считать себя подчинённым Константинополю лицом и вскоре принял титул Flavius Theodericus rex, в котором первое слово прозрачно намекало на то, что отсутствие в этом титуле привычного для императоров слова «Augustus» («Август») является пока ещё досадным недоразумением[1051].

Судьба распорядилась таким образом, что в течение всех лет царствования Анастасию приходилось вести войны — как внешние, так и внутренние. Едва затихли волнения на Западе и на восточных границах, как Римскую империю охватило широкое восстание под руководством полугота-полугунна Виталиана, сына Патрикиола, с которым они вместе воевали с персами в войне 503–506 гг. Очевидное и очередное подтверждение тому, что церковные споры всегда непосредственно затрагивали политическую сферу римского государства.

В 514 г. Виталиан занимал пост комита федератов и проживал в Добрудже, имея тесные связи с болгарами. Магистром армии во Фракии в ту пору был племянник императора Ипатий, который, подозревая Виталиана в изменнических намерениях, лишил того денежного содержания и резко уменьшил сумму выплаты войскам, находившимся в его подчинении. Видимо, Ипатий совершенно не вполне отдавал себе отчёт в том, к каким последствиям приведут эти меры, но вскоре Виталиан казнил нескольких близких к Ипатию офицеров и объявил, будто император назначил его вместо Ипатия магистром армии во Фракии. Получив доступ к денежной казне, он организовал армию в количестве 50 тыс. воинов и объявил себя защитником Православия. Его шаги имели широкий резонанс. Очень многие из тех, кто не принял монофизитство и вынужден был уйти из столицы, примкнули к нему, да и население в массе приветствовало Виталиана. Без боев пройдя на юг, Виталиан дошёл до столицы и стал бивуаком в Евдоме[1052].

Ситуация стала критическая, и император предпринял два действия. Во-первых, он лишил Виталиана нимба защитника Церкви, выставив на городских стенах медные кресты с описанием причин бунта, а затем сделал крупные пожертвования на Церковь. Во-вторых, Анастасий направил к восставшим для переговоров магистра армии Патрикия, человека уважаемого и заслуженного (за воинские подвиги он стал в 500 г. консулом), хорошо знакомого с Виталианом. Характерно, что в действительности Виталиан не собирался претендовать на верховную власть, удовлетворившись более скромным статусом народного героя; вероятнее всего, он на самом деле не преследовал никакой цели, действуя, скорее, под влиянием личной обиды. Переговоры прошли успешно, а диалог императора с близкими офицерами Виталиана, состоявшийся на следующий день, ещё более снял напряжение. В конечном итоге стороны договорились, что царь возместит войскам то, что им недодал Ипатий, предоставит право Римскому папе решить вопрос о вере (!), и на восьмой день Виталиан с солдатами снялся со стоянки и удалился к местам обычного расположения своих частей[1053].

Всё могло закончиться вполне мирно, но новый магистр армии во Фракии, некто Кирилл, на свой страх и риск решил захватить Виталиана, однако тот от изменника узнал о хитроумном плане сановника. Войдя ночью в город Одессу, где остановился Кирилл, он застал своего врага спящим, и убил. Весть об этом дошла до Константинополя, по-видимому, в несколько искажённом виде, поскольку император тут же созвал синклит, на котором было решено объявить Виталиана врагом отечества, набрать армию в количестве 80 тыс. солдат, назначить главнокомандующим Ипатия, а его помощниками — нового магистра армии Фракии гота Алафара и комита царских щедрот (интенданта) Феодора.

Принципиально инцидент в Одессе ничего не менял в договорённостях между императором Анастасием и Виталианом и ровным счётом не требовал столь решительных действий, особенно зная нелюбовь царя вести войну, и уж тем более на своей территории. Пожалуй, единственное содержательное условие из состоявшихся договорённостей, которое могло быть неприятно и неприемлемо для царя Анастасия — передача вопроса о вере Римскому папе. Но, зная умение византийского двора уходить от прямых ответов и тянуть время, можно ли согласиться, что только из-за этого император решился на продолжение боевых действий с собственной армией?

Но и Виталиан не сидел, сложа руки. Он вызвал множество конных болгар из-за границы и усилил ими своё войско. Заманив императорское войско вглубь контролируемой им территории и усыпив бдительность его полководцев путём «отдачи» им нескольких мелких стычек, Виталиан дал большое сражение, в котором римляне оказались наголову разбитыми. Говорили, что погибло до 60 тыс. войска, и сам Ипатий попал в плен к Виталиану[1054].

Теперь ситуация кардинально изменилась. Виталиан стал помышлять о собственном императорстве, и когда царь прислал к нему послов, попросту ограбил их, захватив все деньги, которые те везли для выкупа пленных. Тогда император решился практически на последний шаг: он направил к восставшим Иоанна, сына сестры самого Виталиана, храброго офицера и полководца, впоследствии стяжавшего славу в войнах с готами, чтобы тот выслушал условия мира от Виталиана. Объективно оценив своё положение, Виталиан потребовал единовременной выплаты ему 5 тыс. фунтов золота, титул магистра армии во Фракии, восстановления в патриаршестве Македония и Флавиана и утверждения эдикта императора о правой вере. Характерно, что гарантией выполнения этих условий должны были стать клятвы императора, всего синклита, старших офицеров, дворцовых схол и представителей димов. Анастасий выполнил и это требование, после чего Виталиан с войском удалился во Фракию[1055].

Но в 515 г. гунны внезапно опустошили Армению, Капподакию, Понт, Галатию и дошли до Ликаонии, и у двора Анастасия было много оснований предполагать, что виновником этих бедствий являлся Виталиан. В виде наказания в 516 г. царь распорядился отозвать у него титул магистра армии и передать его Руфину. Это вызвало третий поход Виталиана на Константинополь. С большими силами, основную ударную мощь которых составляли болгары, он стал в предместье столицы Сики, но здесь его ждали первые разочарования: исавры, на которых он так рассчитывал, остались верны императору. Видимо, и римская армия внушала собой серьёзную силу, поскольку Виталиан предпочёл перенести боевые действия на море, где ему противостоял будущий царь, тогда ещё комит экскувитов Юстин.

По одному свидетельству, добрый совет, принесший, в конце концов, царю победу, дал Анастасию философ Прокл Афинский. Он рекомендовал ему использовать в битве с войском Виталиана серный порошок — некое подобие «греческого огня». Неопытные моряки восставших не сумели противостоять римскому флоту, их корабли горели, как факелы, и они были разбиты; стоявшие в Сиках болгары бежали, бросив своих раненых и больных — победа имперских войск была полной[1056].

С торжественной процессией Анастасий в течение нескольких дней совершал благодарственные молебны в храме Архангела Михаила и предал казни попавших в плен ближайших соратников Виталиана, руки которых были обагрены кровью царских сановников. После этого Виталиан ушёл куда-то в Скифию и в течение 2-х лет не представлял уже опасности для Римской империи[1057].

Уже после ухода остготов во главе с Теодорихом северные области Римской империи оказались опустошёнными, и хотя остготская угроза перестала существовать, внезапно выяснилось, что охранять границы некем. Этим и воспользовался новый враг Империи — славяне, которые под именем гетов в 517 г. совершили первое вторжение. Они опустошили обе Македонии, Фессалию, дошли до Фермопил и Старого Эпира. Вскоре славяне заняли территории на левом берегу Дуная и с тех пор стали доставлять Империи большие неудобства.

Другие придунайские земли вскоре с разрешения императора заняли эрулы, которые едва не были истреблены до последнего человека славянами и гепидами. Впоследствии они много помогут римскому оружию, выступая под имперскими знамёнами в войнах[1058].

Монофизитский раскол никоим образом не следует воспринимать только как спор церковный, в значительной степени это было явление, вызванное многочисленными политическими причинами и мировоззренческими расхождениями между Востоком и Западом. К политическим причинам следует отнести в первую очередь «германский вопрос» и проблему сохранения целостности территории Римской империи, ко второй группе — вопрос о статусе в Кафолической Церкви Римского епископа. Излишне, пожалуй, говорить, что все вопросы были глубоко взаимосвязаны.

Анастасий, будучи миролюбивым человеком, совсем не желал вводить что-либо новое, тем более в церковный порядок. Он всеми способами стремился к тому, чтобы все церкви жили в мире и без смут и чтобы подданные пользовались глубоким покоем[1059]. Образ его мыслей можно охарактеризовать не как религиозное безразличие, а, скорее, по одному точному выражению, как беспристрастность. Поставив перед собой целью обеспечить единство и мир для Церкви и Империи, царь искренне возмущался, что кто-нибудь из римлян может быть подвергнут наказанию или иным неприятностям за свой образ мыслей. Отдавая себе отчёт в невозможности объединить все восточные области, он всё же до конца верил в «Энотикон» Зенона, искренне полагая, будто тот способен сохранить внешнее единство Кафолической Церкви. И если он заблуждался, то следует отнестись к нему снисходительно: перед Анастасием стояла задача, выполнение которой было не по плечу не только престарелому царю, но всему епископату.

Его религиозную толерантность легко комментирует тот факт, что далеко не всё ближнее окружение императора солидаризовалось с ним по вопросу Халкидона. Например, двоюродный брат царя Помпей и его жена Анастасия тяготели к восстановлению отношений с понтификом и во время ссылки патриарха Македония поддерживали того деньгами. Как говорят, жена Помпея была ревностной защитницей Православия, равно как и жена полководца Ареобинда Юлиана. Вместе обе женщины состояли в переписке с Римом и посещали св. Савву, когда тот останавливался в Константинополе. На стороне Халкидона был и знаменитый Келер, близкий товарищ императора, под конец его царствования занимавший пост магистра оффиций[1060]. Но при этом, умершая в 515 г. и впоследствии прославленная Кафолической Церковью, верная сторонница Халкидонского Собора, императрица св. Ариадна была помощником своему мужу во всех его начинаниях, включая вероисповедальную политику царя[1061].

Идея единства Церкви была в то время столь же распространена, как и идея политического единства всей Вселенной. Не говоря уже о том сопротивлении, которое оказывали императору сторонники Халкидона, многие христиане искренне переживали по поводу свершившегося раскола церквей и прекращения общения с Римом. Это, тем более, было неприятно национальной партии, которая только-только освободила Империю от варваров (германцев и исавров) и считала себя обязанной напомнить остальным, что Империя родилась не на Востоке, а в Риме, и её сроки — вечность, а не 150 лет от даты основания новой столицы[1062].

Была ли так очевидна ущербность «Энотикона» и православность Халкидона? Едва ли. Для нас, спустя тысячелетия, кажется само собой разумеющимся, что Халкидон является великим Вселенским Собором со всеми вытекающими презумпциями истинности его определений, а «Энотикон» — шагом назад. Но мы нередко забываем, что этого знания христиане тех веков не имели, и Церковь переживала тяжёлую борьбу по уяснению истины, которую Господь открыл через вселенский орос. «Умеренных» монофизитов (а «крайние» уже давно отъединились в то время от Кафолической Церкви) было никак не меньше, чем твёрдых халкидонитов, и их мнение и постоянные просьбы о поддержке не могли оставить царя равнодушным. Представим себе, как человек того времени, привыкший к тому, что Сирийская и Египетская церкви являются апостольскими и древнейшими в мире, что именно из Александрии св. Афанасий Великий усмирял арианство, а св. Кирилл — несторианство, вдруг сталкивается с тем неприятным фактом, что вдруг его церковь признана еретической.

Согласимся, что «вдруг» и полностью принять такую точку зрения мог только исключительный обыватель и, по-видимому, далеко не самый порядочный. В подавляющем большинстве случаев для рядовых мирян, слабо разбирающихся в догматических тонкостях, такое положение дел было изначально неприемлемо: кто сможет моментально отказаться от своей истории, традиции, семьи и всего иного, что человеку дорого с детства? Естественно, что самая обычная реакция на «нововведения» со стороны Константинополя рассматривалась как «греческие штучки», имевшие под собой замысел унизить древние кафедры, подчинить их себе. В Антиохии и Александрии, где среди населения греческий элемент отнюдь не доминировал численно, любая жёсткая реакция непременно должна была перерасти в национально-религиозные движения, сепаратистские по своей сути. Поэтому император поддержал «Энотикон», позволяющий хоть как-то смягчить остроту ситуации и не создавать неразрешимых проблем во внутренней политике.

Однако здесь таилась опасность с другой стороны. Примирительная позиция императора, убеждённость, что, сохраняя единство Церкви, он создаёт необходимые условия для устраивающей всех вероисповедальной формулы, встречала устойчивое сопротивление со стороны Римских епископов. Они решительно вмешивались в дела Востока, не всегда, мягко говоря, оглядываясь на фигуру императора. Смерть Зенона вдохнула новые надежды в сердца понтификов о скором достижении поставленной ими цели. Как только произошла коронация нового царя, послы из Рима, сенаторы Фауст и Ириней, являвшиеся одновременно представителями Теодориха Великого (!), предъявили императору Анастасию требование папы и короля исключить имя патриарха Акакия из диптихов.

Когда им в этом было отказано, папа Геласий I (492–496) обратился с посланием к епископам Иллирика, в котором призывал их не подчиняться Константинополю, то есть императору. К сожалению, Рим зашёл уже слишком далеко в упрочении собственной власти, и папа Геласий безапелляционно заявлял, что в «доме греков одни еретики». Геласий — далеко не «рядовой» понтифик, и образ его мыслей много повлиял на позднейшее папство. Имея хорошие отношения с Теодорихом Великим, чувствуя мощную поддержку остготов, папа нисколько не был озабочен растущим конфликтом между папским двором и царём. Последовательно оттеняя Константинополь, он вновь пытается вывести на первый план Александрию и Антиохию.

Опровергая сам принцип, на котором основан 28-й канон, Геласий писал: «Разве император не останавливался множество раз в Равенне, Милане, Сирмии и Треве? И разве священники этих городов приобрели что-либо дополнительно, кроме тех почестей, которые передавались им с древних времён? Если вопрос о положении городов и имеет место, то положение второго и третьего престолов (Александрии и Антиохии) выше, чем у этого города (Константинополя), который не только не числится среди (главных) престолов, но даже не входит в число городов с правами митрополии».

В другом послании он ещё дальше развивает эту тему: «Разве следовало Апостольскому престолу предпочесть решение округа Гераклеи, — я имею в виду понтифика Константинопольского, — или решение каких-либо иных епископов, которых необходимо созвать к нему, либо из-за него, когда епископ Константинопольский отказывается предстать перед Апостольским престолом, являющимся первым престолом? Этот епископ, даже если бы обладал прерогативой митрополии или числился среди (главных) престолов, все равно не имел права игнорировать решение первого престола»[1063].

Затем, в целях несколько «усмирить» императора и обосновать для всего мира свою позицию, папа пишет трактат, навеянный учением блаженного Августина. В своём сочинении Геласий пришёл к тому выводу, что существование Церкви и Империи единственно возможно в условиях дуализма властей (!). Христос, как истинный rex etpontifex («настоящий царь и священник»), разделил власть между императором и священниками. Следовательно, и те, и другие участвуют во власти Христовой, но каждый в своей области. Очевидно, в таких условиях любое вмешательство папы в духовные дела остальных Поместных Церквей не просто обосновано, но необходимо. Соответственно, вмешательство царя в вопросы веры — суть отступление от генерального принципа и приветствоваться не могут.

Он без обиняков изложил свою теорию в письмах императору Анастасию. «Славный император, — пишет он царю, — существует два учреждения, которые в первую очередь управляют этим миром. Первое — освященный авторитет высших иерархов, а другое — царская власть. Бремя, которое несут священники, тяжкое, поскольку им приходится давать отчёт перед судом Бога также и за деяния императоров, властвующих над людьми». Последовательный в своей доктрине, папа Геласий обосновал, что папская власть есть источник любого канонического права, понтифик неподсуден никакому суду, но сам может вершить оный над любой церковью и её предстоятелем. По сути дела, при Геласии I завершилось формирование учения о примате папства в Кафолической Церкви[1064].

Вот с каким идейным (по многим позициям) противником пришлось столкнуться императору Анастасию. Но мирный и внешне необидчивый Анастасий, лично склонный к монофизитскому толкованию тайны Боговоплощения, сумел поставить зарвавшихся понтификов на место и, ясно понимая истинные интересы Римской империи, последовательно вёл свою примиряющую политику[1065].

Когда Геласий умер, взошедший на его кафедру папа Анастасий II (496–498) склонялся к примирительной политике, но вскоре и он скончался. Последовавшие за этим события достаточно иллюстрируют участие в расколе Церкви Остготского короля и его позицию. После смерти папы Анастасия, как это нередко бывает, в Риме столкнулись две партии, каждая из которых решила выдвинуть собственного кандидата на Римский престол. Национальная римская партия во главе с сенатором Фаустом видели выживание Рима в последовательной реализации идеи о превосходстве кафедры св. апостола Петра и являлись созидателями самодостаточного папства. По одному удачному сравнению, их можно смело назвать «младотурками» своего времени[1066]. Они намеревалась поставить на его место Симмаха, в то время как оппозиционная партия, состоявшая из сторонников мирной, провизантийской политики, выдвинула кандидатом архипресвитера Лаврентия. Обе партии схватились в кровавой схватке, на улицах Рима произошли беспорядки, появились жертвы, и тогда обе стороны обратились к Теодориху.

Продолжение «Акакиевой схизмы» было далеко небезвыгодно для Теодориха. Для остгота папа являл собой олицетворение всего римского и христианского мира, был человеком, обладавшим огромной духовной и мирской властью. Но сам понтифик нуждался в защите, и остготу было приятно, что именно он в состоянии обеспечить её. Являясь арианином и проживая в центре Православия, Теодорих волей-неволей был вынужден занять позицию религиозной толерантности и совершенно не терпел, когда кто-то подчёркнуто в угоду Остготскому царю менял свои убеждения. Печальная история диакона Гелпидия, состоявшего в православии, но затем перешедшего в арианство и потому казнённого царём, стала наглядным примером для всех остальных[1067].

В свою очередь, в глазах Римского епископа и всего остального клира остгот, конечно, не заменял собой фигуру императора, но он казался очень удобным для разрешения конкретных политических ситуаций, причём, как для укрепления власти апостолика в Италии, так и на Востоке. Когда оба кандидата непосредственно отправились в Равенну, где находился двор остгота, и прибегли к его помощи, как третейского судии, остгот максимально использовал ситуацию в свою пользу и остановился на кандидатуре Симмаха (498–514), яростного халкидонита. Созванный в марте 499 г. Собор в Риме лишь констатировал выбор Теодориха о личности будущего понтифика[1068]. Для Константинополя это была настоящая политическая революция. Не говоря уже о том, что до этого времени традиционно выбор Римского епископа во многом определялся решением императора, которого здесь незаконно заменила фигура варварского короля. Произошло невероятное: при живом императоре православные епископы обратились к арианину с просьбой определить имя апостолика.

Естественно, Византийский император не оставался «слепым» в данной ситуации и не мог не заметить, сколь уверенно и настойчиво Римский епископ пробивает дорогу для признания за собой высших прерогатив, практически уже неподконтрольных царю, в ущерб целостности Римской империи. Сомнений не было — Остготский король и узурпатор преследовал собственные политические интересы, останавливая свой выбор на Симмахе, а не на ставленнике византийской партии пресвитере Лаврентии. Теодориху объективно было очень выгодно сохранить напряжённые отношения Константинополя с Римом, так как в этом случае его политический авторитет в Италии только укреплялся — папы неизбежно вынуждены были обращаться к нему, чтобы он обеспечил их безопасность и саму возможность оппонировать Константинополю. Тем самым он обеспечивал свою политическую независимость от Константинополя, создавая фундамент признания за собой высших царских полномочий и своего суверенного государства.

Подтверждением того, что Теодорихом двигали отнюдь не альтруистические соображения, является история продолжения римского раскола, возникшая вследствие противостояния римской национальной и провизантийской партий. Ссылаясь на нарушения, выявленные в деятельности папы Симмаха, сторонники Лаврентия неоднократно пытались сместить первого с престола. Но неизменно они наталкивались на твёрдую позицию Теодориха, особенно на Соборе 506 г. Тогда, чувствуя всю шаткость своего положения, Симмах отправил своего посланника к Теодориху, всерьёз опасавшемуся войны с Константинополем. Он убедил короля остготов сделать своей выбор не на стороннике мирного урегулирования вопроса схизмы с Востоком — Лаврентии, а на себе, убеждённом противнике монофизитского Востока. Конечно, Теодорих быстро оценил все выгоды такой стратегии: восточный император был так же опасен для Теодориха, как восточные монофизиты для папы. И на Соборе 506 г. Симмах был сохранен в своём сане. Более того, было признано, что остальные епископы не вправе судить его (!)[1069].

Это было гораздо серьёзнее опусов папы Геласия, поскольку те относились к разряду богословских сочинений, ровным счётом ни для кого не обязательных, а здесь имело место судебное решение. Поскольку каноническое право Кафолической Церкви зачастую возникало на основе конкретных прецедентов, рассмотренных на соборных заседаниях, такое решение могло стать обязательным для всех последующих соборов на Западе. Кроме того, в условиях единой Церкви такой канон должен был стать обязательным и для Востока, поскольку касался не частностей, а, наверное, едва ли не главного вопроса — о юрисдикции органов церковной власти.

Таким образом, в глазах Восточного двора инициативы и позиция Рима выглядела следующим образом. Один за другим папы настаивали на признании Халкидона, традиционно «упуская» вопрос о 28-м каноне и претендуя на то, чтобы все спорные дела в отношении епископата были отданы на их суд, как в высшую инстанцию. При этом они постоянно демонстрировали почтение в адрес остготской власти в Италии и довольно пренебрежительный тон к императору (насколько это было возможно). Папы навязывали своё мнение царю, который в глазах всего христианского мира был и остаётся его единоличным главой, при унизительном испрашивании разрешения для отправки посольства в Константинополь у Теодориха — поверенного Римского императора и арианина. Всё это давало серьёзную пищу для размышления на Востоке.

Когда папа заявил о собственной непогрешимости и неподсудности, о том, что Римская кафедра — единственная, кто имеет неповреждённую веру, стало ясно, что в таком контексте никакое соглашение принципиально невозможно. В этом случае император не только отказывался от какого-либо административно-правительственного влияния на Римского епископа, как и на любого другого предстоятеля Поместной Церкви, но и жестоко обижал остальных четырёх вселенских патриархов, вера которых, следовательно, оказывалась «повреждённой». Очевидно, с практической точки зрения император Анастасий был куда более осмотрительным, чем его визави. Нет никакого сомнения, что анафематствование целого ряда восточных архиереев (Александрийского, Антиохийского и Константинопольского), как того требовал папа Симмах, неизбежно вызвало бы настоящую революцию на мятущемся Востоке, что неизбежно привело бы к неконтролируемым политическим последствиям.

Для того чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы бегло посмотреть, что творилось в восточных церквах в то время.

После того, как Евфимий покинул патриарший престол в Константинополе, на его место был назначен Македонии (496–511), относившийся к своему предшественнику с великим почтением, но по настоянию императора принявший «Энотикон». Надо сказать, вместе император и новый патриарх вели очень осторожную и примирительную политику. Встретив сопротивление со стороны монахов обители св. Дия, св. Вассиана, св. Матроны и акимитов, Македоний попытался организовать соборное обсуждение халкидонских определений, и, вроде бы, формально восточные епископы поддержали его. Но и после этого монашеское движение не утихло, а раскол в Константинопольской церкви стал свершившимся фактом. Монахи указанных обителей не признавали Македония и отказались вступать с ним в общение. По всем вопросам они предпочитали сноситься с Римским папой[1070].

Ситуация резко изменилась в 506 г., когда многие восточные епископы пожелали открыто отвергнуть Халкидон и его орос. Им противостояли не халкидониты, не имевшие подавляющего большинства на Востоке, а партия сторонников «Энотикона», считавшая возможным за счёт этого примирительного акта обеспечить церковный мир. Этой партии, которую в Антиохии возглавлял её патриарх Флавиан, противостоял талантливый писатель и первый враг Халкидона Филоксен, ставший незадолго до этого митрополитом Иераполя в 485 г. и имевший многочисленных друзей и сторонников. Безусловно, это была талантливая фигура — достаточно сказать, что, став главой епархии, считавшейся гнездом несторианцев, он в скором времени сделал из своей паствы стойких монофизитов.

Когда в 507 г. император Анастасий оказался проездом в Кизике, Филоксен ухитрился получить доступ к нему и произвёл блестящее впечатление. Как следствие, царь взял его с собой в Константинополь и просил патриарха Македония принять антиохийца в церковное общение. Тот, однако, отказал, поскольку Филоксен не утруждал себя особой скрытностью и, помимо Халкидона, открыто отрицал некоторые традиционные атрибуты храма, например иконы.

Доведённый активностью Филоксена до крайности, патриарх объявил того еретиком, и в городе начались широкие волнения; поняв свою ошибку, император тайно выслал Филоксена из города. Но его сторонники организовали покушение на Македония — безусловно, без ведома царя. По счастливой случайности, покушение оказалось неудачным. Замечательно, что, демонстрируя кротость и незлопамятность, патриарх оказался настолько мягкосердечным, что вместо наказания тут же наградил деньгами своего несостоявшегося убийцу. Внешне всё осталось так, как было. Но стало ясно, что этот призрачный мир рано или поздно нарушится открытой войной[1071].

Не надеясь уже на естественный ход вещей, сирийские епископы собрали в 509 г. под руководством своего патриарха Флавиана Собор в Антиохии, на котором дали новое вероопределение, анафематствовали Евтихия и Нестория, подтвердили пассажи из «Энотикона» и провозгласили первые три Вселенские Собора, вновь умолчав о Халкидоне. В принципе, это событие ничего стратегически не меняло бы, если бы не злосчастный Филоксен, тут же заявивший протест на имя императора и потребовавший анафематствовать Халкидон.

Поддержать его прибыли в Константинополь более 200 восточных клириков во главе с Севером, бывшим правоведом, затем аскетом, а в целом рьяным сторонником монофизитства. Видимо, им удалось убедить царя в том, что весь раскол — суть следствие Халкидона, которого нигде, кроме Рима, никто полностью не принял, и император склонился на их сторону[1072]. Пожалуй, только этот шаг императора можно при желании квалифицировать как серьёзную ошибку и отступление от своей политики идти «царским», срединным путём. Но и его можно понять: в течение 20 лет он, как эквилибрист, должен был обеспечивать равновесие в обществе, не делая никаких решительных шагов ни в одну из сторон. Психологически царь устал, и когда нашлись талантливые лица, убедившие его, что правда и большинство стоит за отмену Халкидона, император дрогнул и принял их позицию.

Увидев перемену, произошедшую с царём, Македоний перешёл в лагерь акимитов. Борьба между монофизитами, среди которых теперь неожиданно оказался император, и халкидонитами перешла в разряд открытого противостояния. Патриарх отказался от общения с Александрийской и Антиохийской кафедрами, где преобладали монофизиты, и потребовал созвать Вселенский Собор под главенством Римского папы. В свою очередь, монах Север и Галикарнасский епископ Юлиан обвинили его в противоестественных пороках[1073]. Такое положение дел продолжалось целый год. На защиту Македония стали прибывать православные монахи из Палестины, и сам он написал книгу в защиту Халкидона, которую, правда, император велел сжечь, не читая.

Начало доходить до крайностей. Кто-то, вероятно, Север или Филоксен, убедили царя в том, что акты Халкидонского Собора как еретические подлежат уничтожению. Формально это было верно, но только никто Халкидон ещё не признал еретическим собранием. Монофизиты у трона убеждали: достаточно уничтожить соборные акты, как исчезнет предмет прений, не будет определения, не дающего уже столько десятилетий никому покоя. И царь согласился с таким предложением, повелев доставить ему акты Собора, хранившиеся в алтаре храма св. Софии. Патриарх Македоний отказывался выдать акты Халкидона, однако один из его клириков предал архиерея и передал их на уничтожение царю, который приказал их сжечь.

Всё более и более уступая красноречию Филоксена и Севера, император Анастасий приказал в одно из воскресений при исполнении Трисвятого добавить монофизитское «Распныйся за ны…», что вызвало уже открытый бунт в Константинополе. Монахи справедливо укоряли царя, что тот исправляет текст пения, которое исполняли перед Господом сами Ангелы. Стало очевидным, что такого рода шаги не позволят умиротворить стороны в богословском споре, а лишь разжигают страсти.

Столь неприятные последствия вынудили Анастасия пойти на компромисс. Он пригласил патриарха к себе, и тот покорно прибыл на свидание, завершившееся мирным собеседованием с царём. Кстати сказать, солдаты гвардии приветствовали Македония воинскими почестями, чем наглядно показали, на чьей стороне их поддержка. Правда, эту сцену не правильно было бы возводить в разряд «идейных», поскольку религиозные пристрастия населения и солдат зачастую ориентировались не на богословские тонкости, а на внешнее благочестие и иные человеческие факторы.

При всём уважении к патриарху Македонию, император не мог мириться с его позицией. И дело заключалось не только в отвержении им монофизитских идеологов, но и в том непослушании, которое он проявил, пойдя против царской воли. Римский епископ уже продемонстрировал свою «свободу» от императора. Теперь Анастасию казалось, что путём покушения на его высшие прерогативы, как главы Вселенской Церкви, пошёл и Македоний. Конечно, это была очередная ошибка из разряда тех, которые вообще свойственны людям, долгое время вынужденным решать сверхзадачи. Заручившись поддержкой сената и солдат, лёгких к перемене своих убеждений, Анастасий подготовил приговор Македонию. 7 августа 511 г. произошла обширная манифестация против патриарха, а вечером министр двора Келер отдал приказ арестовать его и переправить на другой берег Босфора. Для формального обличения архипастыря при участии епископа Кизика был созван Собор в Клавдиополе, в провинции Гонориаде, который и осудил Македония[1074].

Преемник Македония патриарх Тимофей (511–518) был послушным орудием императора и относился с большой неприязнью к памяти своего предшественника. При нём широко распространились административные преследования инакомыслящих, в первую очередь монахов, так что многие из них рассеялись по Палестине или убежали в Рим.

В начале ноября 512 г. в храме св. Софии был оглашён приказ императора: читать Трисвятое с приставкой «Распныйся за ны…». Это вызвало очередной бунт с кровавыми волнениями и жертвами. Всю ночь толпа ходила по городу, поносила императора, низвергла его статуи и требовала поставить царём мужа благочестивой Юлианы полководца Ареобинда. Убив одного из монофизитских вождей, толпа направилась к дворцу Юлианы с требованием поставить её мужа на царство, но своевременно узнавший об этом Ареобинд благоразумно отказался от предложенной чести и сбежал на другой берег Босфора. Префект города, поняв, что его сил недостаточно, так же скрылся[1075].

И тут Анастасий и св. Ариадна показали, что они настоящие римляне, и что честь и благо государства для них важнее жизни. Первоначально престарелый император пал духом, но его ободрила верная жена, и тогда царь решился на крайнюю меру. Без диадемы и знаков императорской власти, с распущенными седыми волосами, он отправился на ипподром и сел на кафизму. Заинтересовавшийся народ валом направился туда, и когда весь город собрался там, царь в своей речи высказал готовность сложить сан, если бунт не прекратится. Его вид и голос, смирение и благочестивое поведение оказали такое воздействие на толпу, что императора подняли на руки и под восторженные крики понесли обратно во дворец. Анастасий сохранил свою власть и едва ли не впервые в жизни предпринял строгие меры по наказанию виновных — очевидно, имело место не стихийное волнение масс, а заранее подготовленная акция. Множество людей были казнены, другие отправились в тюрьмы[1076].

Но споры вокруг Халкидона и «Энотикона» бушевали повсюду. В 511 г. в Антиохии велением императора был созван Поместный Собор из 80 епископов под председательством епископа Кесарии Капподакийской Сотериха, яркого монофизита. Фактически главное руководство заседаниями взяли на себя монахи Север и Филоксен, пользующиеся личным доверием императора, и желавшие, чтобы Антиохийский патриарх анафематствовал Халкидонский орос и «Томос» папы св. Льва Великого. Достоверно не известно, состоялось ли это событие — одни говорили, что анафематствование было, другие уверяли, что если патриарх и произнёс отлучение, то «устами, а не сердцем». В любом случае, в 512 г. Флавиан оставил кафедру и был сослан, а на его место 6 ноября 512 г. был назначен Север. Население Сирии разделилось: епископы Тира и Берита в Финикии, Дамаска и Бостра в Аравии, а также монахи из провинции Сирия II горой стояли за Халкидон. Но монахи из Сирии I целиком и полностью поддерживали Филоксена и Севера. И во время проведения этого Собора состоялись кровавые схватки с человеческими жертвами. В конце концов, приказом царя Собор был закрыт в 512 г. и никакого решения официально принято не было. Но всё же Север довёл дело до конца: в следующем, 513 г., им был созван новый Собор, который анафематствовал Халкидон и одобрил «Энотикон». Соборное решение Север довёл до сведения Александрийского и Константинопольского патриархов, которые его поддержали.

Страсти бушевали и в Иерусалиме. После низложения Македония император потребовал, чтобы патриарх Иерусалима Илия (494–516) также вступил в общение с патриархом Константинополя Тимофеем. Тот принял его исповедание веры, но не признал каноничным низложение Македония. Илия направил в столицу посольство из 200 клириков, среди которых был повсеместно известный палестинский монах св. Савва, пользовавшийся громадным авторитетом в Палестине. Анастасий любезно принял св. Савву и, внимая его просьбе, разрешил Святому остаться на всю зиму в Константинополе, а перед его отъездом в мае 512 г. передал ему в дар тысячу золотых монет на нужды монастыря. Очень последовательно и решительно св. Савва поддержал православных и самого Илию в его стоянии против монофизитов, на удивление, не претерпев за это никаких неприятностей от власти.

Укреплённый его святыми молитвами и советами, Илия не принял синодальной грамоты от Севера, которую тот, став Антиохийским патриархом, по обыкновению разослал главным архиереям Империи. Тогда Север вторично направил патриарху Иерусалима своё послание, подкрепив его солдатами, но явившийся в Иерусалим св. Савва с множеством монахов выгнал его послов из города и на лобном месте произнёс анафему на Севера. Получив об этом известие, император в 516 г. отдал приказание дуксу Палестины Олимпию низложить Илию и поставить на патриарший престол пресвитера Иоанна, который обещал вступить в общение с Севером. Но когда к нему пришёл св. Савва, Иоанн отозвал своё слово. В очередной раз император приказал сместить непокорного патриарха, и новый дукс Палестины Анастасий лично отправился в Иерусалим, чтобы убедиться в исполнении воли царя.

Но выяснилось, что Иоанн был сторонником Халкидона. И хотя по совету своего друга он пообещал выполнить всё, что приказал царь, но в ближайшее воскресенье после службы объявил анафему всем, кто не признает Халкидона и вообще все четыре Вселенских Собора, как четыре Евангелия, а также проклял Нестория, Евтихия и Севера. Восторг народа и пришедших из пустыни монахов был такой, что правитель Палестины не решился применить силу. Узнав о случившемся, император решил ввести для усмирения беспорядков войска, но вскоре к нему прибыло послание св. Саввы. В нём содержалась просьба дать мир Палестинской церкви и разрешение для обличения Севера. Конечно, царь был недоволен, и его ответ гласил, что «некоторые монахи и клирики, присвоив себе Православие, возбудили эти соблазны, силой вынуждая признать своё первенство в знании тайны и проповедования веры». Но, в конце концов, царь удовлетворил просьбу Святого и оставил инцидент в Иерусалиме без последствий[1077].

Восстание Виталиана и смена понтификов — в 514 г. Римским папой стал Гормизд (514–523) — побудили императора вновь начать переписку с Римом. В письме папе от 28 декабря 514 г. царь выразил желание созвать новый Вселенский Собор в Гераклее на Пропонтиде и повторил это предложение в следующем послании от 12 января 515 г.; и папа принял эту идею с полным сочувствием. С разрешения Теодориха Великого (!) он направил к императору своих посланников. Инструкция, данная им, гласила, что предложение царя можно принять, если тот открыто признает Халкидон и «Томос» папы св. Льва Великого, анафематствует Нестория, Евтихия, Тимофея Элура, Петра Кнафея, Петра Монга и Акакия, а также передаст на рассмотрение папы дела всех лиц, на которых придут жалобы, как на преследователей сторонников Халкидона.

До конца 515 г. шли переговоры, завершившиеся отъездом послов в Рим с посланием Анастасия к папе. В принципе, были большие надежды, что переговоры завершатся успешно, но этому мешали два обстоятельства. Так, в своём ответе император охотно соглашался признать Халкидон и «Томос», а также анафематствовать Нестория и Евтихия, но категорично не желал предать проклятию остальных вселенских архиереев, поскольку, по его словам, это может вызвать большие волнения в Церкви, и был, конечно, прав. Но папа не удовлетворился ответом царя и категорично настаивал на выполнении всех своих условий.

Кроме того, стороны не нашли общего согласия по вопросу о подчинённости Иллирии. С политической точки зрения, эта провинция уже давно находилась под властью Теодориха Великого, но ещё при патриархе Аттике (405–425) отошли к Константинопольскому архиерею. Долгое время попытки папы вернуть Иллирию не приносили им успеха, но в 515 г. епископ Фессалийский Дорофей по своей инициативе стал искать помощи у Римского епископа, и тот, конечно, охотно откликнулся на этот зов. Не удивительно, что такая инициатива была плохо оценена в Константинополе, где пассивно наблюдали, как всё чаще и чаще церковные вопросы решаются без ведома царя.

В довершение всего, в 516 г. Гормизд издал «Правило веры», в котором утверждал как незыблемый принцип то, что Римская церковь всегда хранила неповреждённую веру и что в ней одной — «цельная и истинная твердыня христианской религии». Но, как мы знаем, у императора была своя точка зрения на этот счёт. Наконец, Анастасия не могло в очередной раз не шокировать то почтение, которое в ущерб Римскому императору папа оказывал Теодориху Великому, всего лишь правителю Италии по поручению царя — так официально признавался на Востоке его статус.

В 517 г. Анастасий созвал Собор в Константинополе, куда прибыло до 200 епископов, включая римских легатов. Но, поразмыслив, царь не решился открыть его заседания, поскольку было очевидно, что по основным пунктам расхождений никакого соглашения достигнуть не удастся. В последнем письме папе Гормизде от 11 июля 517 г. император обоснованно писал о невозможности принять требования папы об анафематствовании целого ряда вселенских патриархов, а затем добавил, что он не считает возможным обращать свои просьбы к тем, кто проявляет высокомерное презрение к просящим. «Мы можем снести, — писал Анастасий, — что нас обижают и вменяют в ничто, но мы не допускаем, чтобы нам отдавали приказания (выделено мной. — А.В.)». Безусловно, император был прав.

Так закончилась ещё одна попытка прекратить церковный раскол, на этот раз также неудачная. Весной 518 г. скончался Константинопольский патриарх Тимофей, и на его место выбрали Иоанна (518–520), капподакийца по происхождению, склонного принять мирные инициативы[1078]. Назначение Анастасием в качестве его преемника Иоанна вызывало бурные волнения — толпа горожан, предводительствуемая монахами, напирала на патриарха и требовала от него анафематствовать монофизитских вождей. Возможно, по этой причине, а, может быть, и нет, но вскоре Анастасию пришлось убедиться в том, что его выбор был ошибочен: у Иоанна имелась своя точка зрения на существо богословского спора[1079].

Надо сказать прямо, что почти во все время своего многотрудного царствования император Анастасий оказывался на высоте положения. Войны требовали громадных средств, но многоопытный император, умевший распоряжаться финансами, оставил после себя казну с профицитом бюджета 320 тыс. фунтов золота. Эти средства позволили его преемникам провести имперскую стратегию и реформировать государственное управление и армию.

Как он достиг такого результата? — остаётся только гадать. Начав своё царствование с налоговых послаблений, вынужденный вообще отменить налоги на некоторых территориях, прекратив продажу должностей, император, по существу, сам отказался пусть и от сомнительных, но верных источников доходов, которыми ранее не брезговало правительство.

Озабоченный делами правосудия, император начал насаждать в магистратурах юристов, не делая никаких исключений для кандидатов на эти должности. Когда его супруга св. Ариадна просила за Анфимия, приходившегося ей родственником, царственный супруг отказал ей, сославшись на то, что пост префекта могут занимать лишь люди, имеющие специальное образование[1080].

Главное — при Анастасии Римская империя окончательно стала христианским государством, а военное сословие заняло должное подчинённое положение, не претендуя более на высшую власть. При всех религиозных перипетиях ни разу за всё время царствования Анастасия никто не рискнул организовать заговор с целью захвата власти. Далёкий от честолюбивых воинских подвигов, он обращал основное внимание на благосостояние своих подданных. Он восстановил правосудие в судах, облегчил податное бремя подданных и создал высоко эффективную администрацию.

Великолепно образованный (например, император владел обоими языками Империи), он всячески поощрял развитие литературы, особенно римской, которая в его годы зацвела пышным цветом. При нём прошли обучение великолепные юристы, которые позднее будут задействованы при разработке великолепного и великого законодательства императора св. Юстиниана I. Сохранилось два панегирика, написанные Присцианом и Прокопием Газским, в которых прославляется имя Анастасия и св. Ариадны за то благоденствие, которые они даровали Римской империи после тяжёлых лет царствования Зенона. Так, в частности, Прокопий славит многочисленные славные деяния императора: удачные войны на Востоке, благосостояние граждан, строительство Длинной стены во Фракии, маяка в Александрии, устранение кровавых зрелищ и запрет пантомимов. Он отмечает высоконравственный образ жизни царя и его подвиги и сравнивает с Александром Македонским, Киром, Агесилаем[1081].

Наиболее крупной реформой императора Анастасия можно назвать организацию альтернативных способов взыскания с отдельных городских общин поземельного налога, являвшегося главной статьей дохода бюджета. Вообще, современники говорили, что Анастасий заботился о своих подданных, как о собственных детях. Неизменно император освобождал разорённые или подвергнувшиеся нашествию варваров провинции от налогов, посылая от себя личную помощь областям, застигнутым войной[1082]. Среди других знаменательных действий Анастасия следует выделить уничтожение кабальных записей, ведших к закабалению в рабство свободных людей[1083].

Нельзя сказать, что судьба была очень милостива к императору Анастасию. Как уже указывалось выше, помимо длительных войн, в 517 г. Римскую империю постигло страшное нашествие славян, дошедших до Фермопил. А в 518 г. жесточайшее землетрясение поглотило два города в области Дардании, и почти половину остальных — значительно повредило.

Позиция императора по отношению к Халкидону навеяла много субъективизма при описании современниками (и не только ими) царствования Анастасия. Это отношение хорошо иллюстрирует следующая легенда, широко распространённая на Востоке. Однажды ночью, как гласит предание, Анастасию было видение благообразного старца с книгой в руках. Загнув в ней несколько листов, старец сказал императору: «За твоё неверие я вычеркиваю 14 лет!». Тут же выяснилось, что тревожный сон в эту же ночь посетил и Амантия, препозита опочивальни, который видел в сновидении огромного кабана, свалившего сановника с ног и топтавшего его. Толкователь снов философ Прокл разъяснил дело так, что за отступления от веры Господь накажет обоих — и императора, и Амантия[1084].

Умер император в понедельник 9 июля 518 г. седовласым старцем в возрасте 88 или даже 90 лет. Смерть его была скоропостижна (от разрыва сердца) и случилась ночью во время грозы. Некоторые слухи, будто царь погиб от удара молнии, явно имеют своим источником позднюю месть православных ригористов, имевших основания быть недовольными Анастасием[1085].

Да, объективно, Римские епископы были православными и стояли за Халкидон, и по-своему были правы, хотя и покупали свою победу ценой целостности Римской империи. Но субъективно был прав и Анастасий, сделавший всё для её реставрации и поддержания единства Церкви. Кто из них более прав — знает только Бог. Но, расставаясь с земной жизнью, Анастасий мог повторить слова, незадолго перед смертью сказанные им папе Гормизде: «Мир мой даю вам, мир мой оставляю вам».

С прекращением династии императора св. Льва Великого завершился первый период существования христианской Римской империи. Воцерковив Вселенную, утвердив Православие в качестве государственной и обязательной для подданных религии, мягко сведя на «нет» последние остатки язычества, Византия подошла к новому этапу своей жизнедеятельности, который откроет славная и великая династия святого императора Юстиниана I.