МАНОН. Во мне осталось одно-единственное чувство: голод. Страшный голод, я могла бы назвать его одержимостью, фрустрацией, бессилием, манией, пустотой, зиянием, он преследовал меня постоянно, терзал изнутри и готовился сожрать совсем.

Он портил мне дни, отравлял ночи, не давая ни малейшей передышки, заставляя долгими часами лежать без сна, в муках и проклятиях; из-за него выцветали небо и восход солнца, веселая музыка наливалась свинцовой тяжестью, танцевальные мелодии превращались в похоронный марш, смешные фильмы — в греческую трагедию, природа — в пустыню, а мои мечты — в прах.

Он был как лихорадка, как кошмарный глюк, как ломка, — неутолимый голод, постоянно владевший мной.

Я ненавидела свою жизнь.

Я ненавидела Конечную, эту чертову станцию, которую знала, сколько себя помню, с ее заброшенной мэрией, где в большой регистрационной книге есть заявление отца и дата моего рождения, рядом с которой со временем появится запись «скончалась», и не надо будет ни менять девичью фамилию, ни место, только проставить небрежно дату и закрыть книгу. Конечная, этот забытый богом и людьми кусок асфальта, с фонтаном и скамейками на площади, монетным телефоном-автоматом, столетними платанами и того же возраста обитателями, полуслепым фонарем у окна моей комнаты, забегаловкой, в которой я выросла и в которой состарюсь, все в том же платье и в той же позе, с той же тряпкой в руках, вытирая все те же столы, что и в двенадцать лет, когда умерла моя мать, а я заняла ее место за стойкой, чтобы подавать все тот же вонючий кофе и пастис деревенским старперам, покуда наконец не уйду Следом за ней в рай для подавальщиц.

Я ненавижу слепящий уличный свет, безжалостное солнце, отраженное в убитой земле, удушающую жару, дурацкое пение цикад, не дающее мне спать, а когда удается чуть-чуть отвлечься, постоянно напоминающее о том, что я на Конечной и никуда отсюда не денусь. Я ненавижу сырость и сумрак своего старого дома — первый этаж для клиентов, на втором мы с отцом, — глинобитный пол, вечно закрытые ставни, искусственные цветы, сломанные ходики, ванночку для ног и свои детские рисунки в ванной, наивные до тошноты, прилепленные скотчем над зеркалом, почти выцветшие от пара и времени — отец не позволяет их снять.

Ненавижу свою комнату, балку на потолке и трещины на балке, я могу нарисовать их с закрытыми глазами, покрытый лаком деревянный шкаф, там моя одежда, а значит, он полупустой, доску на козлах, что служит мне письменным столом, рваные занавески в цветочек, кассетную магнитолу, которая включается через раз, постеры с кинозвездами, не подозревающими о моем существовании, свою узкую постель и ощущение тюрьмы, прежде всего ощущение тюрьмы: низкий потолок, теснота, смехотворно маленькое окошко, маленькое окошко, почти бойница, мой единственный выход в мир, а весь мир, какой я вижу, это площадь Конечной и старуха напротив, медленно подыхающая перед телевизором до самой зари, и мое солнце — полуслепой фонарь.

Ненавижу стариков перед домом, стариков, околевающих по вечерам на скамейке, рядком, словно галерея скверных портретов кисти одного и того же лузера, их лица, изъеденные заботами, желчью и нищетой, стариков, открывающих рот лишь для того, чтобы спросить друг друга, что они хавали вчера и что будут хавать завтра, а еще обругать — все, что им непонятно, все, чего они не видели, чего не имели, весь огромный мир, которого они боятся как чумы, всех, кто валит отсюда, а я тоже хочу свалить отсюда, и они ненавидят меня за это, ненавидят мою фигуру, мое лицо, потому что их дочки — толстухи и уродины, а я нет, потому что их дочки тут, на Конечной, и останутся тут вовеки, и они присвоили себе право критиковать меня, судить меня, уличать меня под тем предлогом, что я выросла у них на глазах и с того времени, похоже, «ижменилашь» — они глумливо шамкают, шипя это слово сквозь остатки зубов, злобно, по слогам, словно я преступница, да и то сказать, любое изменение здесь, на Конечной, — это преступление.

Ненавижу шоссе, что проходит через деревню, и тачки, что на полной скорости мчатся мимо, в неведомые дали, покуда я, безвольная и растрепанная, стою на опостылевшей обочине в облаке пыли, и глянцевые журналы, в которых все население земного шара загорает в Сен-Тропе, покуда я днями напролет протираю столы, и ненавижу телевизор в гостиной, единственный в доме телевизор, мутный и колченогий, под ним тумба на колесиках, а кругом обои в цветочек, обвисшие по углам, ненавижу за то, что каждый день узнаю из него все больше об огромном мире, а сам огромный мир не увижу никогда.

Ненавижу понтовых, лощеных телеведущих, огребающих кучу бабок за талант повторять слова за суфлером, говорить в микрофон и облизывать кого надо, и дурацкие игры, где люди вроде меня день за днем выставляют себя на посмешище, невпопад отвечая на страшно сложные вопросы типа «Кто из этих людей был глухим композитором: а) Майк Тайсон, б) Людвиг ван Бетховен, в) Винсент ван Гог, г) Человек Дождя», весь этот их псевдосаспенс, музыку для ужастиков, напряженную тишину в зале, нахмуренные брови ведущего и панический телефонный звонок старушке-матери, которую выдергивают из послеобеденного сна, чтобы она подтвердила, да, конечно, именно Майк Тайсон отрезал себе ухо во время съемок фильма с Томом Крузом и оглох, но, несмотря на глухоту, все-таки написал «Лунную сонату» и еще ту гениальную оперу про подсолнухи, нет, ответ неверный, объявляет ведущий, славный малый, он единственный выигрывает здесь миллионы, а теперь катитесь, возвращайтесь к себе в окошко железнодорожной кассы, в будку постового, на свой шлюз, в свой грузовик, в свой бордель, и проигравший, в полубезумном состоянии, убитый тем, что жирный куш проехал мимо носа, и ни капли не стыдясь своего непроходимого невежества, на глазах опечаленной Франции, спотыкаясь, уходит со сцены и едет назад, к своему шлюзу и темной старухе-матери, которую будет ругать до самой ее смерти, потому что это она во всем виновата, он хотел сказать «Бетховен», он ведь знал, он был уверен, и всю оставшуюся жизнь будет вновь и вновь пережевывать свой звездный час, и заездит до дыр кассету с записью, и уйдет в запой, чтобы забыть, как когда-то упустил свое счастье.

Ненавижу рекламу, которая лезет из кожи вон, чтобы нам захотелось купить какую-нибудь вообще ненужную чушь, обращается к тебе на «ты», чтобы всучить лимонную фанту, обращается на «ты», потому что ты молод, а молодежь — это крутые недоумки, и если им не тыкать, они не поймут, о чем речь, ненавижу закадровый голос распаленной кошки из роликов дезодорантов, губной помады и кремов для депиляции, ведь все девушки от пятнадцати до двадцати, как ни крути, распаленные кошки, истерички, помешанные на стойкости своего дезодоранта, и умрут от счастья, узнав, что теперь производят кремы для депиляции в виде спрея, не вызывающие раздражения и действующие за три минуты, то есть ровно за то время, чтобы юнец, которого они подцепили на тусе, успел откупорить лимонную фанту и расстегнуть ширинку, а они, запершись в ванной, — избавиться от растительности на ногах и лобке и выйти оттуда безволосыми, сексапильными и сразу перейти к делу — перепихнуться, грубо, неумело и поиметь свой оргазм, но не противные венерические болезни, которые раньше губили проституток, а вас — тебя и тебе подобных, юных распаленных кошек, — уже не погубят, потому что есть автоматы по продаже презервативов, супернадежных презервативов: трахайся со всем светом, соси кого хочешь, занимайся групповухой и содомией на природе, к примеру, на парковках, ведь только это тебя и интересует. Автоматы по продаже презервативов: больше ничто не мешает тебе быть шлюхой.

Ненавижу местные каналы, их тупые музыкальные заставки, якобы стильные, их хиты трехмесячной давности, неуклюжие шутки сонных дикторов, местную рекламу — арабского ресторанчика по соседству, двухнедельной акции в ближайшем «Интермарше» со скидками на помидоры, туалетную бумагу и бормотуху в канистрах, и вся округа валом валит туда, потому что канистра бормотухи подешевела на тридцать процентов, — их местные новости, интервью с кустарями-одиночками на грани вымирания и, предел стыда, с моим отцом, его показывали три года назад — обзорная экскурсия по бару, похвальное слово пастису, а на заднем плане я — пытаюсь спрятаться, но уже поздно, — и местные благотворительные ярмарки, с отстойным барахлом и невообразимой лотереей, и вся округа валом валит туда в надежде выиграть дивные подушечки с вышивкой и дивные камни с картинками; и местные балы с приглашенным оркестром, бодреньким распорядителем и жареными сосисками на лотках, и вся округа валом валит туда, целыми семьями, принаряженные: престарелые матроны в длинных юбках в цветочек и полосатых топах на обвислых грудях, с голыми красноватыми ручищами, их благоверные в сандалиях «Биркенсток», бермудах и серых футболках с разводами, и перевозбужденная скачущая малышня; и приятелей моего детства, что получили дипломы водопроводчиков, а теперь жмутся по темным углам, вливают в себя «Хейнекен» за полтора евро, забивают скверные косяки или ширяются, ненавижу этих прыщавых бунтарей с их смесью южного акцента и выговора рабочих предместий, которому они обучаются по радио «Скайрок», словно английскому языку, с их надсадным самоутверждением и избитыми фразами, почерпнутыми в шлягерах занюханных рэперов, озабоченных тем, что у них нет виллы с бирюзовым бассейном в Майами, ярко-красного «феррари» и пуэрториканок, трущихся о шест, хотя они уверены, что общество обязано им все это дать, и мои экс-товарищи по пряткам тоже уверены, что общество обязано им это дать, но от Конечной до Майами далеко, очень далеко, и они курят траву, пьют, и чуда не будет.

Ненавижу деревенских девиц, с которыми не стала дружить и которые, в свой черед, ненавидят меня, за то, что я их отвергла, за то, что я другая, за то, что во время этих балов сижу дома и включаю Пи Джей Харви на полную громкость, чтобы заглушить «Макарену», а они, выучившись танцевать по TF1, переваливаются с ноги на ногу, подпрыгивают на мягких танкетках, задирают руки, покрытые кольцами и та-тушками, вертят голыми животами с проколотым пупком в лучших традициях американских пролов десятилетней давности и похотливо поглядывают из-под густо-сиреневых век на наших былых товарищей по пряткам, которые их в конце концов, натурально, завалят, никуда не денутся, ведь влажных пуэрториканок на горизонте не видать, завалят черт знает где и черт знает как, а потом вся честная компания будет блевать на рассветное солнце.

И они переженятся, нарожают кучу дебильных детей, станут их лупить, как лупили их самих, детишки бросят школу, как их дражайшие родители, и будут курить дурь, как они, и в конце концов сами встретят будущего супруга, блюя в семь утра в придорожной канаве, и, не сходя с места, примут еще, а потом поженятся, нарожают кучу дебильных детей, и так далее, во веки веков.

Я же говорю, чудес не бывает.

Ненавижу отца, его рожу деревенского Жана Габена, запах водки и черного табака, грязные, обломанные ногти, его тошнотворный простецкий язык и манеру меня доставать, доводить до белого каления, чтобы я изошла ругательствами, в муках изобретая самые чудовищные вещи, какие только дочь может сказать отцу, чтобы он оскорбился, оскорбился смертельно, и замкнулся в своем идиотском самолюбии, и молча удалился страдать, а я бы всей душой жалела не о том, что высказала ему все, что думаю, но о том, что думаю все, что сказала, потому что никто не может думать такое об отце.

Однажды летом, мне тогда было семнадцать, я встретила в видеоклубе одного типа, он был из Парижа и только о Париже и говорил. Приехал на каникулы, жил в соседнем доме. Дом выставили на продажу еще десять лет назад, прежние владельцы поубивали друг друга. Он был громадный, с бассейном. Родители того типа только что развелись, и мать купила здесь жилье, потому что не хотела никого видеть, у нее была «депрессия». Его «все задолбало», он ненавидел этот дом, ненавидел это место, предпочитал «Берег»,[1] он всегда проводил каникулы на «Берегу». «На котором?» — спросила я. «На Берегу», — ответил он. Ничего себе тип, худенький, с очень тонкими светлыми волосами, в тесных джинсах, прямо девочка. На два года старше меня. Я послала к черту отца с его баром и ходила к этому парню каждый день. На Конечной только об этом и болтали. Болтать было о чем. Это произошло в бассейне. Мне не понравилось. Он сказал, это потому, что мы все сделали в воде, в воде всегда не круто, а в его комнате, в башне, будет лучше. В башню я подниматься не захотела. Мне это не нравилось. Но встречаться с ним не перестала, из-за его бассейна.

В конце лета, уезжая на «Берег», к отцу, он подарил мне флакон духов, назывались «Дольче вита». Сказал, что позвонит из Парижа, но я не стала ждать попусту: знала, что звонка не будет. Еще я знала, что на следующий год он вернется и что год — это не так уж долго. Я опробовала духи, отец обозвал меня кокоткой, и я убрала флакон поглубже в ящик шкафа, к маминым побрякушкам, до лучших времен.

А на следующее лето тот тип приехал опять. Мне сказала дочка сторожа из его дома. Но он не пришел ко мне в бар, а когда я столкнулась с ним в видеоклубе, при нем была подружка, она говорила, что клуб — фуфло, выбора никакого, а он со мной не поздоровался, а она посмотрела на меня косо, смерила взглядом с ног до головы, так на меня еще никто не смотрел. Я отдала кассеты, а вернувшись домой, вытащила флакон из ящика и вышвырнула в помойку.

Ненавижу типов, которые приезжают на каникулы и селятся рядом.

Ненавижу свой день рождения, с которым никто меня не поздравляет, потому что у меня нет друзей, никто, кроме отца, а каждый ушедший год — это еще год на Конечной, год, вычеркнутый из жизни, год загубленной молодости, с каждым днем рождения мой лоб будет все больше хмуриться, глаза сморщатся, рот обмякнет, пока наконец я не стану уродиной, старухой, и тогда, глядясь в зеркало, отыскивая следы своей несчастной, так никому и не понадобившейся красоты, я спрошу себя, кто я, куда ездила, что делала, и сама себе отвечу: «Никто, никуда, ничего».

Через неделю мне исполнится двадцать один год, и я отмечу это событие в мрачной комнатушке за баром, напротив будет сидеть отец. Я буду смотреть в пространство, а он — на меня, не отрываясь. Трясущейся рукой он разольет скверную шипучку по высоким пластиковым фужерам. К еде я не притронусь. Минут сорок пять он будет говорить про маму, про хлопоты с баром, я не пророню ни слова, потом он встанет, захмелев от вина и собственных благих намерений, и скажет, что у него для меня сюрприз, и удалится на кухню за пирогом, который еще с утра спрячет за двумя ящиками пастиса «Рикар». Он торопливо зажжет свечи, торопливо, потому что долгое отсутствие будет выглядеть подозрительно и сведет на нет эффект неожиданности, потом внесет пирог, издав громогласное «та-та-татам», как будто кролика из цилиндра вынул, и водрузит его на стол, а я скажу с самым невинным видом: «Ой, пирог, вот так сюрприз!», и он подставит мне щечку, а я задую свечи.

Потом, вечером, мы вместе будем смотреть, к примеру, финал «Вопросов для чемпиона» или, может, какой-нибудь старый фильм с Лино Вентурой, если удастся победить видак. Я уйду из гостиной прямо посреди программы, чтобы избежать смущенных поцелуев на ночь, и лягу в постель, но не усну. Голод не даст мне спать. Голод и назойливый жиденький свет фонаря перед окном. Я буду смотреть на старуху напротив, не видя ее, и когда отец, как обычно, зайдет в комнату проверить, все ли в порядке, и потрепать меня по голове, притворюсь спящей.

Он тихонько прикроет дверь, а через несколько минут я услышу, как заскрипела под ним кровать, и буду знать, что он спит. Тогда я смогу встать, сесть на подоконник, выкурить пару сигарет и немного послушать музыку, старую мелодию Леграна, ее очень любила мама. Я смогу дышать. Я дышу только по ночам, сидя на подоконнике с сигаретой, слушая «Мельницы моего сердца». Закрываю глаза и уношусь отсюда. Лечу над Конечной, словно во сне, к другой жизни…

Две недели назад мы с отцом были у дяди, он работает в четырехзвездном отеле в часе езды отсюда. Отель — очень красивый замок с большим садом. Дядя ухаживает за садом. Пока отец с дядей пили аперитив, я решила прогуляться. Там был бассейн, но я не взяла с собой купальник. Вокруг бассейна томились в шезлонгах люди. Подальше стояли белые деревянные столики и стулья. Я сказала себе, что никому не помешаю, если посижу немного здесь. Заказала кока-колу, в сумочке нашлась мелочь. Я пила колу и смотрела, как темнеет вода в бассейне: солнце опускалось к холмам. А потом какой-то тип спросил, не занят ли второй стул. Я ответила «нет», думала, он хочет его забрать, но он уселся напротив. На нем была белая рубашка поло, темно-синие плавки и массивные серебряные часы. С виду лет пятьдесят, но до того загорелый, что я засомневалась. Его звали Жорж, он приехал с дочерью на недельку. Дочь недавно пыталась покончить с собой, он увез ее сюда, чтобы она немного расслабилась. Тут смертельно скучно, но спа — высший класс. Как мне нравится спа? Я не знала, что это такое. Он удивился. Спросил, из этого ли я отеля. Я ответила: нет, приехала повидать дядю, дядя — здешний садовник. Он опять удивился, я было обиделась, но он объяснил, что с восьмидесятых годов ни разу не видел, чтобы девушка пила просто колу, не лайт. Потом спросил, какой у меня рост. Я сказала, что мой рост — метр семьдесят два. «Значит, метр семьдесят», — усмехнулся он, его усмешка мне не понравилась. «А весишь ты сколько?» — «Сорок восемь кило», — сказала я. Он спросил, снималась ли я когда-нибудь, и сердце у меня забилось. Я ответила, что нет, но очень бы хотела сниматься, что на самом деле это моя мечта. «Конечно, конечно, а лет тебе сколько?» Я ответила: двадцать, он решил, что я старовата. Мне хотелось сказать, что милостыню пусть подает на паперти, но не сказала, улыбнулась, и тип спросил, не собираюсь ли я на днях в Париж. Если собираюсь, то могу пройти пробы, пробную фотосессию. Если пробы окажутся удачными, он мог бы взять меня в свое модельное агентство — агентство «Вэнити». Поздновато начинать в таком возрасте, но дело того стоит. Дело того стоило, еще бы. Я сказала, что собираюсь на днях в Париж. Он дал мне визитку. Встал и направился к блондинке, плачущей в шезлонге, наверно, к дочери. Когда я спросила счет, мне сказали, что за все заплачено. Я пошла к отцу, пора было уезжать.

ДЕРЕК. …Выныриваю из кошмарного сна, открываю глаза, и мне становится еще хуже. Голова как в тисках, между шторами пробивается закатное солнце, слепит глаза, я отворачиваюсь, встаю, спотыкаюсь, я хочу пить, подношу к губам первый попавшийся стакан и тут же выплевываю, блин, водка, чуть не стошнило, где тут ванная, я в чужом номере, я спал в кресле, кто меня раздел? Всюду валяются тела, прямо как в морге, я бреду в ванную, переступая через девок и полосы света, ноги не идут, я сую голову под кран, на раковине следы кокаина, оттираю их, потому что противно и чтобы проснуться, и еще грязная ложечка, ею явно не только выскребали нольпроцентный йогурт, вода течет на затылок, надо выставить всех отсюда к чертовой матери. Сажусь в халате на край джакузи, закуриваю, показываю язык своей помятой физиономии, она отвечает мне тем же, в ванну не хочется, ничего не хочется, только спать, долго-долго, чтобы все исчезло, все эти девки, этот бардак, серая пелена перед глазами, чтобы перестала болеть голова, а время снова двинулось вперед. Спать я не буду, это ясно, и какого хрена теперь делать, не по годам уже дурью маяться, я еще под дурью или как? Глотаю две, три таблетки, выхожу из ванной, изучаю поле битвы, переворачиваю тела, проверяю, была ли хоть одна съедобная. Звоню, чтобы принесли кофе, потом стою у окна, гляжу на колонну, потом сажусь, потом опять встаю, меня трогают за плечо, я подпрыгиваю, по-моему, она полька, садится напротив и хочет знать, в порядке ли я, я совершенно не в порядке, но не намерен обсуждать это с полькой, которую уже трахнул, и в придачу, как я с некоторым ужасом замечаю, похоже, несовершеннолетней. Беру ее за подбородок, осматриваю зубы, спрашиваю: «How old are you?».[2]

Она отвечает «Sixteen»,[3] и я говорю, что пора уходить. Опять закуриваю, приносят кофе, я трясу Мирко, тот спит, скрестив руки, с блаженной улыбкой на дурацкой роже, и прошу выставить всех за дверь и убрать этот бардак, но это не входит в его обязанности, и я звоню на ресепшн, или консьержу, или горничной, понятия не имею, говорю только «Дерек Делано» и вешаю трубку, теперь мне хочется принять ванну, посылаю Мирко, пусть нальет… «Call me?»[4] — стонет малолетка… «No way».[5]

МАНОН. Я смылась сегодня утром, без оглядки. Не спала всю ночь. Вещей с собой не брала. В старом чемоданчике только смена белья, какая-то пыльная книжонка, пачка сигарет и визитка Жоржа. Первый автобус шел в половине седьмого, чуть дальше по дороге, к северу от Конечной. Я боялась опоздать, удрала еще затемно, и на заре была уже далеко. Пришла на остановку раньше времени, и пока ждала автобуса, еще раз пересчитала деньги. Небо на востоке окрасилось сиренево-розовым, и я поняла, что день будет ясный. Я ни о чем не жалела — ни об отце, ни о своей комнате, ни о деревенском тихом рассвете. Ничего у меня на Конечной не осталось.

Я села в автобус, заплатила за билет. Судя по лицу шофера в зеркале заднего вида, шорты у меня, пожалуй, были коротковаты, а розовые очки — слегка розовее, чем надо. Я сказала ему: «Держите себя в руках, все-таки полседьмого утра», — и уселась в глубине салона. Кроме меня, пассажиров в автобусе не было. Я смотрела, как проплывают за окном поля, и считала мачты электропередач: с каждой мачтой увеличивалось расстояние между Конечной и мной.

В Монпелье я пересела на поезд. На вокзале мне попалась девушка моего возраста, попрошайка. Через плечо платок с младенцем, голые руки исполосованы шрамами. Я спросила, зачем ей деньги, она ответила: «Пожрать». Я дала ей десять евро. Она ринулась прочь, не сказав спасибо, и, поворачиваясь, задела меня головой младенца, голова отвалилась и упала на землю, она была пластмассовая. Девица скрылась в здании вокзала. Я купила себе сэндвич и газеты в дорогу, потом села в вагон, но читать не могла. Передо мной стояло лицо отца, когда он показал мне деньги. В ушах так и звучали его слова: «Три тысячи евро, конечно, не густо, но они тут, они твои. Подумай хорошенько, что будешь с ними делать, а когда решишь, я тебе их отдам. Хорошенько подумай, деньги невелики, но для девочки в двадцать один год это много». Так и звучало: «Бедная моя девочка, жизнь у тебя со мной не слишком-то веселая, но теперь ты сможешь немножко развлечься, с днем рождения, и поцелуй папу, скажи ему спасибо». А главное, я так и видела, как в полночь он стоит в дверях своей комнаты, старый, замученный, довольный и в то же время смущенный своим подарком, и говорит мне: «До завтра». Как бы не так. Денежки лежали над баром, я сразу нашла. Теперь они лежат в старой кожаной сумке, а старая кожаная сумка зажата между ног.

Чтобы отогнать мысль о том, какое лицо будет у отца, когда он обнаружит свой пустой тайник и мою пустую постель, я включила плеер, слушала Фокси Браун. От каждой выкуренной сигареты во рту оставался вкус бессонной ночи, и я достала жвачку. Через стекло припекало солнце, я считала станции, снова и снова перечитывая адрес и телефон на визитке Жоржа. Я выучила их наизусть. Я уже звонила в агентство, ответила какая-то девица: «Вэнити Моделс», здравствуйте. И я повесила трубку, потому что время еще не пришло, но с каждой минутой это время приближалось, и в конце концов я уснула, не выпуская визитку из рук.

Поезд прибыл ровно в четырнадцать часов. В четырнадцать с чем-то я спрыгнула на перрон вокзала Аустерлиц, в четырнадцать с чем-то я наконец была в Париже.

— Ну, кто кого! — вслух проговорила я, подхватив пожитки, и кто-то передо мной обернулся:

— Простите?

Я выплюнула жвачку и сказала:

— Да не вы, а Париж!

Воздух на вокзальной площади был дымчато-серый, пронизанный лучами солнца, мальчишки ругались с матерями, тащившими их домой, а те ругались с мужьями, потерявшими парковочный талон, а те ругались с охранником парковки, сказка про белого бычка.

Таксисты курили и лопали сэндвичи на солнцепеке, в своих огромных «рэй-бэнах» все они как две капли воды походили на калифорнийских копов из серии «Б», значит, это и были типичные парижские таксисты. Я вошла в первую попавшуюся телефонную будку и набрала номер Жоржа. Стайка юных бездельников воззрилась на меня с неодобрением. На стеклах кабины красовались граффити: «Душа без гроша ищет ковбоя при башлях, уколоться и забыться». Я чуть не поскользнулась на пивной банке. Трубку снял Жорж.

— Алло!

— Жорж, — сказала я, — это Манон.

В трубке повисло молчание.

— Как дела, все хорошо? — спросил Жорж.

— Я в Париже. Только что приехала.

— А?

— Мы можем встретиться?

— Э-э, прости… Какая Манон?

— Манон, двадцать лет, метр семьдесят два, то есть метр семьдесят, сорок восемь кило.

Жорж молчит.

— Брюнетка. Глаза голубые.

Жорж молчит.

— Которая так до сих пор и не знает, что такое это чертово спа.

Жорж молчит.

— Которая пьет просто колу, не лайт.

И тут, о чудо:

— Ах, Манон! Как дела, Манон? Ты все-таки приехала?

— Все-таки.

— У тебя тут родня?

— Нет.

— Где ты ночуешь?

— Не знаю.

— И чем собираешься заняться?

— Буду жокеем. Цветочницей. Наемной убийцей. Моделью.

— Тебя можно пригласить на ланч?

— Вроде бы да.

Жорж назначил мне встречу на три часа, в Trying So Hard, где-то на площади Альма. Я повесила трубку и вышла из будки. Спросила у стайки молодежи, как туда проехать, и стайка молодежи ответила:

— И чем это ты там в будке занималась?

— Кто это теперь звонит из будки!

— Да ладно вам, садись в метро, там по прямой.

— Шлюха будочная!

В метро я сперва заблудилась, но какой-то кукольник в бандане объяснил, до какой станции ехать, — за два евро и разрешение похлопать меня пониже спины.

Я добралась до Trying So Hard с двадцатиминутным опозданием и таким чувством, будто пересекла пару галактик. И еще с надеждой, что мой чемодан сойдет за дамскую сумочку. Жорж поджидал меня, листая журнал под названием «Эсквайр», с прошлого раза он загорел еще сильнее. Я застыла столбом у террасы ресторана. Он встал, протянул мне руку и усадил напротив.

— Симпатичные шорты, — сказал он.

— Что читаешь? — спросила я.

— Не читаю, а присматриваю.

— А? — не поняла я.

Он показал журнал:

— Гляди, вот эта ничего, прямо как моя дочь.

— Может, это она и есть?

— Ты шутишь, надеюсь, моей дочери ретушь не нужна.

— Что-что?

— Как доехала? Ты на чем?

— На поезде.

— Это твои вещи? — спросил он, указывая на мою сумку.

— Ну да.

— Ты надолго?

— Насовсем.

— Где жить будешь?

— Где скажете.

— Э, ты потише, предложения здесь делаю я.

— По телевизору говорили, что жилье для моделей предоставляют агентства.

— Для этого надо быть моделью. Встань-ка.

Я встала.

— Повернись.

Я сделала полный оборот.

— А вы что уставились? У нас чисто профессиональная встреча, — рявкнул он на типа за соседним столиком.

— Так как? — спросила я.

— Угу, угу, неплохо. Вина хочешь?

— Нет, спасибо.

Он налил мне стакан вина:

— Выпей!

Я выпила и заказала салат, есть почти не хотелось.

— Почему ты хочешь быть моделью?

— Хочу сниматься в кино.

— И ты туда же? Как только вам всем не надоест! Слушай, я ведь не продюсер, спать надо не со мной!

— А если я не хочу с вами спать?

— Еще и это? Тогда какого черта ты тут делаешь?

— …

— Слушай внимательно, девочка моя. Ты просто прелесть, ты лучше всех, поверь, я много чего насмотрелся. Просто мне пятьдесят, на мне агентство, и соцобеспечение не по моей части. В этом подлом мире ничто не дается даром, и чтобы попасть ко мне, придется мне дать. И даже после этого я могу тебе сказать, что твои труды пропали даром. Алло?

Пока он говорил по телефону, я прикончила бутылку.

— Дорогая? Что случилось? Что? Нет, Сибиль, положи нож. Положи нож на место. Сибиль, дорогая, ты же знаешь, у тебя не выйдет, а потом у тебя будут некрасивые шрамы на запястьях. Шрамы — это очень некрасиво. Сибиль, черт возьми, сейчас три часа дня, что на тебя нашло? У папы деловая встреча. Знаешь, дорогая, а вот это называется шантаж, ты даже не знаешь, как резать, вдоль или поперек. И пожалуйста, не пытайся меня учить, как кончать с собой. Между прочим, я десять лет был женат на твоей маме. Окей, окей, сейчас приеду. Никуда не уходи, сиди тихо. Я еду. Вот именно, тогда сначала ты сможешь убить меня. Еду. Пока.

Он нажал отбой, и мне было его искренне жаль.

— Что, бутылка пустая? — сказал он, схватил мой стакан, выпил залпом и добавил: — Мне надо бежать, небольшие семейные проблемы. Подумай о том, что я тебе сказал, и перезвони. Окей? Ты само совершенство, ничего не меняй. Особенно шорты, ладно? До скорого.

Он бросил деньги на стол и выбежал на улицу. Какой-то хмырь в костюме подошел к столику забрать деньги.

— Стойте! Вам официантки нужны? — сказала я.

ДЕРЕК. Сегодня я решил сломать кому-нибудь жизнь.

Я проснулся; было скучно, еще скучнее, чем когда ложился спать, скучнее, чем вчера, чем позавчера и все предыдущие дни, с незапамятных времен, быть может, с детства: тогда, давно, было счастье, надежда, я забыл, как все это пахнет, а потом словно туннель, декрещендо, без возврата, без конца, без просвета, сколько хватает глаз; я зажмуриваюсь, напрягаюсь — нет сил; нет просвета, нет выхода и уже не будет. Что называется, приступ тоски, а может, начало депрессии, а может, просто мне трудно проснуться… Я всегда просыпаюсь с трудом, никак иначе; если и затаилась у меня последняя мечта где-то между воспоминанием о моей бывшей подружке, покончившей с собой, и убеждением, что жизнь абсурдна, что счастья не существует и что из нас из всех, и из меня в том числе, в конечном итоге вырастет лопух, так это мечта об утре, светлом и ясном, как возрождение, когда выныриваешь из десяти часов сна в нормальное время, когда тело отдохнуло, жизнь в полном порядке, на улицах люди, магазины только что открылись, вкус кофе во рту, запах газет, раннее солнце, вступление к «Mellon collie and the infinite sadness», тупые комиксы за завтраком и чувство, что все на свете возможно, потому что все только начинается. Интересно, это бессонница вызывает депрессию или депрессия бессонницу? Я живу в Париже по лос-анджелесскому времени, а в Лос-Анджелесе по токийскому. Зимой я встаю, когда уже темно, и каждый день просыпаюсь с похмелья: похмелье — мое нормальное состояние, и еще я ничего не хочу, разве что снова уснуть.

К счастью, моему массажисту — возможно, он стал бы моим наперсником, если бы говорил по-английски, по-русски или хотя бы по-французски, — назначено на пять, то есть он явится через четверть часа, и у меня еще куча времени, чтобы налить первый стакан; не успел я взять графин, как меня вдруг осенили подряд три мысли: первая — хватит слушать классику, пора опять переходить на рок, как в юности; вторая — в сущности, я дурак, что не откровенничаю с Горкой, моим массажистом-каталонцем, потому что в конечном счете важно излить душу, а раз Горка ни слова не поймет, то он, во-первых, не станет давать никаких оценок — терпеть не могу, когда меня оценивают, — а во-вторых, не растреплет всему свету. Ибо Горка делает массаж всему свету, от посла Соединенных Штатов до моей мачехи, включая моего психолога, Кейт Мосс, Бернара де ла Виллардьера, Франсуа Пино, Руперта Эверетта, семейство Гримальди, Тьерри Ардиссона, Ива Сен-Лорана, этих дебилов Бекхэмов — футбанутого папашу, его швабру-аутистку и карапуза в прикиде лучше моего, — Муну Айюб, группу Coldplay в полном составе, Леонардо, когда он бывает в Париже, и вообще, никто еще не уезжал из Парижа или Лондона, чтобы у него на спине не потоптался Горка Лопес, вовсе не брат Дженнифер Лопес, но в экспериментальном массаже величина не меньшая, чем та в скверном Rʼnʼbʼ, и я не желаю — не желаю! — чтобы все, или почти все эти люди, с которыми я учтиво, но отстраненно раскланиваюсь, когда они дружески и даже с интересом здороваются со мной, к примеру, в холле «Ле-Пренс-Морис», или «Гштаад-паласа», или попросту «Рица», или в любом Four Seasons, или на Мэдисон-авеню, или в «Даунтаун Чиприани», в РМ, «Лотусе», «Кав дю руа», или с лодки приветствуют «Риву» — они на лодке, я на «Риве», — и наоборот, где-нибудь в море в Сен-Тропе или Порто-Черво, или на трибунах Гран-При, или каком-нибудь паскудном благотворительном балу, инкогнито в клубе свингеров или в московском баре с проститутками, верхом на верблюде где-нибудь в пустыне, на похоронах великого кутюрье, или убитого гангстера, или кинозвезды, или где-ни-будь в туалете, на вертолетной площадке, в казино, в пробке, в лифте, на аукционе, в секс-шопе, в «Армани Каза» или просто у Армани, и даже на самой обычной улице, где столкнуться можно только по великой случайности, так вот, я не желаю — не желаю! — чтобы все эти люди знали. Поэтому я страшно обрадовался, что не знаю ни слова по-испански (кроме, конечно, «agua sin gas, рог favor»,[7] впрочем, это единственная фраза, которую я могу произнести на всех существующих языках, даже на новогреческом, шведском и корейском, иначе давно бы уже умер от жажды), ведь сейчас я впервые смогу с кем-то поговорить. Третья мысль, посетившая меня — третья по степени важности, — была та, что я сейчас выйду на улицу и набью морду первому встречному, без всякого повода, незаслуженно, словно я сама жизнь, сама судьба, паскудница судьба. Меня отвлек тревожный звонок с ресепшна, сообщали, что пришел Горка, и я стал орать и топать ногами, потому что десять раз им говорил, чтобы его пропускали наверх без этих оскорбительных формальностей; однажды он наконец обидится и больше не придет, и я буду вынужден обходиться гостиничным массажистом, терпеть этого не могу; гостиничная еда, гостиничная почта, гостиничный шофер, гостиничный массажист — от всего этого возникает малоприятное чувство, будто сидишь в двухэтажном автобусе, набитом японцами, едешь с группой на экскурсию и, чтобы выйти пописать, должен поднять руку и спросить разрешения у экскурсовода. Дверь распахивается от удара ноги Горки, одетого точь-в-точь как Чарльз Бронсон в «Однажды на Диком Западе», даже шляпа такая же.

— Хай.

— Хай.

Мужественное рукопожатие, и я растягиваюсь на животе в начале второго такта темы из «Крестного отца» в исполнении Guns nʼRoses на каком-то концерте прошлого века, и пока Горка лупит меня кулаком по спине, излагаю ему содержание предыдущей страницы, и он кивает каждый раз, как я делаю паузу. Само собой, между нами полное взаимопонимание.

— И третье, что пришло мне в голову, Горка, это что я сейчас выйду на улицу и набью морду первому встречному, без всякого повода и незаслуженно.

— Si.[8]

— Так, словно я сама жизнь. Сама судьба, паскудница судьба.

— Si.

— Даже выбирать не буду, это должен быть полный абсурд. А вообще-то нет, буду: выберу не слишком толстого, не слишком высокого, не слишком накачанного, не слишком нервного, потому что высоким, толстым и нервным качкам в некотором смысле на роду написано драться, да и не затем я затеваю это дело, чтобы морду набили мне, правда?

— Si.

— Нет, возьму мелкого, тощего, немного пугливого, не первой молодости, даже нет, совсем старика, развалину, так оригинальнее.

— Si.

— А впрочем, почему не женщину? Почему женщинам никогда не бьют морду?

— Si, si.

— Решено. Перед завтраком набью морду какой-нибудь старушенции.

— Si.

Потом он залез на меня и час двадцать топтался на моей спине, после чего получил с меня двести евро и сказал: «Cria cuervos у te ajancarán los ojos»,[9] я не понял ни слова, нормально, это ведь по-испански, а потом он пошел делать массаж Усаме бен Ладену, который тогда ютился в какой-то убогой гостиничке у вокзала Сен-Лазар.

Через восемь часов, когда я, сделав несколько звонков, все-таки приняв душ и множество коктейлей — капелька фруктового сока и много водки, — смотрю «Суку любовь» в специально отведенном зале, мне звонит растерянный горластый Мирко и спрашивает, где я собираюсь обедать, по-моему, я никогда не знаю, где собираюсь обедать, и называю первое, что приходит в голову, «Маркет», пора уезжать из Парижа, в конце концов, сколько можно каждый вечер обедать в «Маркете»… да если бы только это… Мирко облегченно вздыхает, он уже на месте, он угадал — невелика сложность угадать ресторан в этом городе, но со мной, по его словам, так и ждешь неприятного сюрприза. Мне льстит мысль о собственной непредсказуемости, и я отвечаю, что буду через десять минут. День тяжелый, сил нет, решаю не одеваться, не бриться и даже не причесываться, кажется, это первые признаки депрессии, в общем, натягиваю драные джинсы, первую попавшуюся черную майку, не уверен даже, что она моя, кошмарные кроссовки и вешаю на шею тяжелый бриллиантовый крест матери, ношу его всякий раз, когда у меня хандра, то есть всегда. И ведь знаю, что даже в этом жутком прикиде меня все равно не оставят в покое, потому что хоть я и точно не похож на того, кто я есть, то есть на франко-аргентинского миллиардера, могу поспорить на все свои миллиарды (кто бы их выиграл!), что меня опять примут за кинозвезду, никак у меня не получается сойти за босяка. Сбегаю вниз, в холл, и тут, в настенных зеркалах, обнаруживаю, что на самом-то деле похож я, прежде всего, на мудака, потому что на мне футболка фирмы «Делано» в Майами, и мое имя прописано аршинными буквами на спине, отчего вид у меня совершенно, непроходимо идиотский, еще более идиотский, чем если бы там было написано FUCK YOU, или LIFE IS A BITCH, или MAAF ASSURANCES, блин, до чего же у меня идиотский вид, хуже, чем у Супермена, настроение упало ниже плинтуса. В утешение беру «маранелло», потому что когда чувак за рулем «маранелло», с ним не особо поспоришь, и ни разу не проезжаю на красный свет, потому что не хочется быть смешным трупом в футболке «Делано».

В ресторане на меня воззрились с ужасом, потом, через секунду, с интересом, перерастающим в нездоровое любопытство, вообще-то надо было надеть костюм, потому что все подонки, бывшие звезды и маргиналы носят костюмы, чтобы обратить на себя внимание, а значит, это лучший способ не привлекать внимания.

— Ах да, вы Дерек Делано, нас предупреждали. Все готово.

Спятила, что ли, эта регистраторша, впрочем, менеджер явно подумал то же самое, потому что так двинул ее локтем, что если бы удар достался мне, да в правильном месте, быть бы мне импотентом.

— Я вас провожу.

Он провожает. Мирко, расхристанный и довольный, восседает среди девок. Девок слишком много, а где же мое, что называется, «окружение», без своры холуев в полном составе я себя чувствую голым, не говоря уж о том, что на мне эта чертова майка.

— Они заболели. Атипичная пневмония. Немножко перекатали в страну Катай в последнее время.

— Слишком много девок. Я себя чувствую меньшинством, терпеть этого не могу.

— Ты все терпеть не можешь, Дерек, а не ты ли говорил, что за отсутствием качества можно обойтись количеством?

— Я такое говорил?

— Это твои собственные слова.

Какого только бреда я не нагородил, тем более Мирко, который, словно заправский калифорнийский коп, каждое слово обращает против меня.

С Мирко мы встретились четыре года назад в Монако, я выходил из казино. В тот день я пытался забыть Жюли, просаживая кучу денег, но не сработало. Подхожу к машине — тогда это был «дьябло», я еще любил понты, — и кого вижу за рулем? Мирко, который газует на месте как настоящий дьявол, мотор надсадно рычит, а тот явно в упоении: зверь тачка.

— Простите, — сказал я, — вас не слишком затруднит покинуть мою машину?

— Пошел на хер, болван, — ответил тот, — подонок, угнетатель, вампир, сосущий кровь трудового народа!

И с ревом разогнал двигатель до ста километров ровно за четыре с половиной секунды, как и полагается по рабочим параметрам.

Мои телохранители набросились на него, и он набил им морду.

С того дня мы не расставались.

— Прости, тебе уже кто-нибудь говорил, что ты чертовски похож на капитана Харлока?

Это моя соседка слева, блондинка, с ракурсами, безупречное произношение, можно подумать, что родилась во Франции.

— Я и есть капитан Харлок, цыпочка.

— Но ведь Харлока не существует?

А это ее подружка, брюнетка, с ракурсами — похоже, фотогеничность зависит от ракурса, я, наверно, фотогеничен, — безупречное произношение, тоже как будто родилась во Франции.

— Не всякому слову верь, цыпочка.

— Vat is it[10] «карпаччо»?

Наконец-то хоть одна русопятая.

— Это мясо мертвого животного, — отвечает Мирко.

— Скажите-ка, — говорю я двум франкофонкам с ракурсами, — вы где родились?

— Во Франции! — блеют они хором, и я чувствую себя круглым идиотом.

— Карпаччо is гадость, I take the[11] цыпленок!

— Цыпленок — тоже мертвое животное. Решительно, у Мирко сегодня садистское настроение.

— О, nо![12]

— Я еду в Милан на ближайший уикенд, кто-нибудь едет в Милан на ближайший уикенд?

— Vat about the[13] фуа-гра?

— Мертвечина.

— А я уезжаю. Кто-нибудь еще едет в Милан на ближайший уикенд?

— В этом меню одни мертвые животные, и сама ты в один прекрасный день тоже будешь мертвым животным, и тебя тоже съедят!

— Я тоже еду в Милан на ближайший уикенд.

Вегетарианка пулей вылетает из-за стола. Одной меньше.

— Я тоже.

— Я тоже.

— Я тоже.

— Невероятно, — изрекает еще одна девица, — мы все едем в Милан на ближайший уикенд.

— Может, из-за показа новых коллекций? — открывает рот брюнетка в очках. В ОЧКАХ?

— Ой, ну конечно из-за коллекций! Само собой, из-за них!

— Ну конечно!

— Ну конечно!

— Ну конечно!

Боже, какая скука эти обеды.

— Нет, на самом деле, по-моему, ты похож скорее на Грегори Пека. Живого, конечно.

— Я и есть Грегори Пек, цыпочка.

— Ну уж нет, неправда, — влезает брюнетка, она явно из тех, кто всегда прав. — Грегори Пек умер, я точно знаю.

— И откуда же ты точно знаешь? — спрашивает Мирко.

— Оттуда, что у меня был номер его мобильника, а теперь он недоступен.

— Я поменял номер, цыпочка, жене надоело, что ты звонишь по десять раз на дню.

— Да неужели?

— Как, ты женат? — спрашивает брюнетка в очках.

— Грегори Пек был женат, цыпочка, и если допустить, что я Грегори Пек, то, по логике, из этого следует, что я женат, но точно так же из этого может следовать и то, что я умер, поскольку Грегори Пек умер.

— Он был великий актер.

— Как, — горячится брюнетка с ракурсами, — я уже вообще ничего не понимаю! Ты кто?

— Да я и сам не знаю, цыпочка.

— Что такое «цыпочка»? — спрашивает вегетарианка, она всего лишь бегала блевать в туалет.

Мирко уже готов продолжать свои скверные шуточки, я бросаю на него злобный взгляд, и он затыкает фонтан. Вегетарианка теперь сидит рядом со мной, а я хоть и терпеть не могу свою майку «Делано», вовсе не хочу, чтобы она заблевала и ее.

Боже, какая скука эти обеды. Я замечаю в полумраке объектив фотоаппарата и опускаю голову, услышав щелчок вспышки, потом, пока принимают заказ, отключаю слух — есть у меня такое странное свойство, слышать, когда хочу, только классическую музыку (если совсем точно, Симфонию № 5 Малера), — как будто ныряю с головой в гостиничный бассейн. А потом я прикурил от купюры в пятьсот евро, нет, я не хотел никого дразнить. Просто моя зажигалка, обыкновенный «Bic» с Одри Хепберн, вместо огня плевалась жалкими искрами, а все девицы, сидящие за этим чертовым столиком, как назло, оказались некурящими. И ничего горючего в обозримом пространстве. Я порылся в карманах, вытащил первую попавшуюся бумажку, окунул ее в коньяк и поднес к моей Одри, после чего ею можно было поджечь что угодно, хоть спалить весь ресторан, если б я захотел, честно говоря, у меня мелькнула такая мысль; короче, в тот момент, когда я затушил факел в пепельнице с водой, гордый собственной изобретательностью, которая, к слову сказать, сделала бы честь настоящему homo sapiens, рядом раздалось:

— Are you mad or something?[14]

Реплика исходит от вегетарианки.

— Прошу прощения?

Нарочно делаю вид, будто не понимаю по-английски.

— Если не знаете, куда деньги девать, отдали бы их нуждающимся, — добавляет она по-русски.

И вся кипит от негодования.

— Нечего было задувать все свечи, стерва.

— Vat?

Волосы у нее посередине лба растут мысиком, и похожа она на тупое сердечко.

— Я на благотворительность спускаю в год столько, что мог бы себе купить четырнадцать «феррари», продажная тварь, — замечаю по-русски.

— Vat?

— И знаешь что, мне класть на всяких больных детей, это только чтобы поменьше платить налогов, — продолжаю, гнусный негодяй, по-английски.

— VVVVat????

— И все равно покупаю себе в год по четырнадцать «феррари»!

— Bdkhruofvkjv…

— А ты знаешь, что у тебя рожа сердечком? Да еще и тупым сердечком?

— Дура.

А потом я стал пить, и обед прошел довольно быстро. Я вообще перестал отвечать на вопросы, да их мне, прямо скажем, почти и не задавали, делал вид, что не вижу ни кривляний Мирко, ни того, как чешка делает ему минет под столом, а он подмазывает официанта, менеджера и весь персонал заведения, чтобы его оставили в покое и не мешали ловить кайф, ни кокаина, кочующего по тарелкам, я почти ничего не ел, только пол крабового салата и несколько кусочков имбиря, и девки тоже почти ничего не ели, под конец стол был заставлен нетронутой, никому не нужной едой, и меня чуть не стошнило, а потом мне пришло в голову, что на самом деле меня неотвязно преследует мысль поехать в «Нобу», и каждый раз, поднося ложку ко рту, я ожидал ощутить вкус сашими из лосося «нью-стайл» или фирменной темпуры, и каждый раз испытывал разочарование, в утешение я заказал горячее саке и забыл выпить, разговор — если это можно назвать разговором, — вращался вокруг таких тем, как мода на конверсы, дурное обращение модельных агентств с моделями, в частности, в Лондоне, кокаин, наркотик это или нет, жестокая нехватка кондиционеров во Франции, романтические комедии с Мэтью Макконахи, сумки «Марни», рак молочной железы, грязные сексуальные пристрастия политических деятелей и какой-то тип по имени Герберт, который трахнул их всех, причем дважды, брюнетка в очках завопила: «Rock is dead»,[15] — и все девки дружно, как по команде, стали рыться в сумках, извлекли свои пудреницы, пинцеты, помаду, блеск для губ, расчески, автозагары с блестками и несколько секунд усердно в полном молчании красились, а потом брюнетка поднесла правую руку к правому уху и сказала: «Okay… Okay girls… Rock is forever»,[16] и все дружно спрятали свои орудия труда и снова стали есть и трещать. Я взял немного кокаина на кончик пальца, потер себе десны и не ощутил ничего, даже легкой горечи, из кармана у пресловутой чешки торчал французский паспорт, несколько раз я замечал вспышку фотоаппарата, на улице не было ни одной машины, мне казалось, что со мной все это уже происходило, на Мирко напал тик, еще более сильный тик, чем обычно, — я был в полной паранойе. Именно в эту минуту я решил, что не стану никому бить морду, тем более бедной старушке, а доведу свою идею до конца, совершу нечто куда большее, чем простое рукоприкладство: я решил кого-нибудь уничтожить, сломать кому-нибудь жизнь, разрушить чью-то судьбу, без всякого повода и незаслуженно, выбрать невинное создание, кого-то, кто мог бы быть счастлив, кто еще не испорчен, кто всему верит, у кого вся жизнь впереди и кто полон надежд, и превратить в отребье вроде меня, кого-то, кто сейчас спит, грезит о любви, о будущем, ни на миг не подозревая, что его гибель уже предрешена мною.

И ровно в эту минуту я перестал скучать.

МАНОН. Сисси трахалась со всем белым светом. Я в этом никаких проблем не видела: это ее проблемы. Я ее не судила. Не презирала. Почти наоборот, на самом-то деле.

Каково жить одной — когда я говорю «жить одной», это значит, что я не только одна в квартире, это значит, что я одна с утра до вечера, с понедельника по воскресенье, и сколько бы народу ни находилось со мной в одной комнате, кто бы ни смотрел на меня, кто и что бы мне ни говорил, я одна с тех пор, как родилась на свет.

Так что я бы предпочла трахаться тоже.

Но я и не завидовала Сисси, просто питала к ней некоторое почтение: то почтение, с каким относишься к вещам, которые выше твоего понимания. Вот так взять и пойти, сразу, все равно с кем, все равно когда, да еще почти задаром. Неужто она совсем себя не уважает, если разменивается подобным образом? Интересно, что творится у нее в голове. Я надеялась, что это просто наивность, что она всякий раз считает, будто это ее последний, единственный, «мужчина ее жизни»; неужто стоит кому-нибудь похлопать ее по заду, как она уже видит себя замужем? Или разочаровалась в чувствах, утратила все иллюзии, достигла порога необратимости, когда больше ни во что не веришь и хочешь иметь лишь то, что имеешь: сомнительное удовольствие коллекционировать грубые, эгоистичные случки в незнакомой комнате, где ноги твоей больше не будет.

К несчастью, в голове у нее, по-моему, не творилось ровно ничего. Сисси была круглая дура. Ее спрашивали, который час, — она говорила, который час. Просили кофе — она тащила кофе. Одолжить пятьсот евро? Сию минуту. Перепихнуться? Только попроси.

Иногда в ее смену целые столики в Trying покатывались со смеху, показывая на нее пальцем. Она не замечала. Приносила выпивку, меняла пепельницы, вытирала столы, смеялась вместе со всеми, спасибо, до свидания. Я спрашивала, знает ли она этих людей: «Это мои друзья». И всё. Любой, кто с ней спал, становился «другом».

«Друзей» у нее было навалом.

Начиная с владельца Trying и особо крупных клиентов, перед которыми лебезил Скот. Они вылезали из машин всегда ровно в пять, занимали весь ресторан и, не поморщившись, выкладывали полторы тысячи евро по счету, и гости их тоже не морщились, словно это нормально. Таких всегда обслуживала Сисси, сносила похабные шутки, сносила похлопывание по заду и надменные взгляды женщин, а потом уносила чаевые. Эти проклятые чаевые.

Скот, конечно, тоже с ней спал. И сомелье. И охранник автостоянки. И все завсегдатаи. А если в наши края заглядывала, на свою голову, какая-нибудь знаменитость, можно было не сомневаться: Сисси не отстанет, пока не вытрясет свиданку. Свиданки у нее были такие же, как «друзья». Ей назначали в два, три, четыре часа утра, после вечеринок, куда ее не звали, после того, как отвозили домой официальных подружек. Где угодно — у них, у нее, в гостиничных барах, в гостиничных номерах, прямо на улице, в ночных клубах, со стриптизом, с групповухой. И она шла. А назавтра опаздывала на работу, и Скот, конечно, помалкивал. Она являлась усталая, с запавшими глазами, гордая собой, и сообщала мне, что все прошло отлично. И все. Как всегда. «Друг» больше не появлялся. В тот же вечер она находила нового.

Она умела извлекать пользу из легкого поведения. Весь ее «бомонд» не приносил ей ничего, кроме весьма иллюзорного чувства превосходства: если мы, к примеру, застревали в пробке, она начинала яростно сигналить, искренне негодуя, что никто не желает перестроиться и пропустить ее, при том что накануне она ублажала Паффа Дэдди. Она бывала по-настоящему счастлива в понедельник утром, когда рассыльный приносил скандальную прессу. Немедленно брала перерыв, тащила меня куда-нибудь в уголок ресторана и жадно листала страницы, выискивая очередного «экса», которого можно назвать по имени, и отпуская разные замечания с одной-единственной целью — удовлетворить свою потребность повыпендриваться на ровном месте: «Надо же, этот, как его, женатик, и говорят, верный муж, ну-ну, это мы посмотрим, когда он в следующий раз будет в Париже». Я думала, она умрет от радости, когда однажды на страницах, посвященных ночной жизни, обнаружила себя сидящей рядом с Миком Джаггером в «Плазе»… А пока она регулярно проваливалась на всех кастингах.

Что же до преимуществ, которые доставляла ей собственная доступность, то ими она была обязана отнюдь не сливкам своей звездной элиты, а скорее тем, кто престижа ей не добавлял: квартиру ей обеспечил один чудовищный аравиец, если у нее барахлила тачка, она всякий раз знала, к кому обратиться, чтобы ремонт обошелся ей в простой минет, Скот не вязался к ней никогда и платил как старшей официантке, стилисты-гетеросексуалы ее одевали, кто-то ее приглашал в ресторан, со свиданки она никогда не возвращалась без нового телефона, DVD-дисков, пачки сигарет, кашемирового пуловера в три раза больше ее самой, который она не возвращала, потому что его не требовали назад, потому что ей больше не звонили, без бутылки шампанского, без книжек, которые она не читала и уносила с собой потому, что не нашлось ничего другого, просто чтобы не уходить с пустыми руками. И только одного ей никогда не удавалось получить в постели — работы. Актриса из нее была никакая, если она изображала волнение, то выглядела просто обдолбанной, а если играла грусть, то казалась еще глупее, чем на самом деле. Так что напрасно она укладывала с собой всех сговорчивых продюсеров, режиссеров, актеров, директоров по кастингу, каких только можно найти в Париже: те хоть и соглашались с ней переспать, но никогда не решались поставить под угрозу свой авторитет и дать ей рекомендацию. Им и только им она перезванивала сама, неделями остервенело строчила сообщения, пока наконец не отступалась, устремившись за новой добычей.

Можно сказать, что общение с ней многому меня научило: это был лучший пример того, как не надо себя вести.

Короче, судьба, видно, не слишком разборчива в выборе своих посланцев: ведь именно Сисси отвела меня на суперсветскую тусовку, где я встретила человека, которому суждено было изменить всю мою жизнь и сделать из меня то, что я есть.

Последний — то есть вчерашний — ее любовник, помимо неказистой физиономии и сотни лишних кило весу, имел еще и должность директора крупнейшего в Европе эвент-агентства под названием, кажется, Really VIP. Оно специализировалось на бракосочетаниях королевских отпрысков, частных концертах Майкла Джексона, днях рождения сынков африканских президентов, аренде престижных помещений для устройства праздников, а главное — главное! — на закрытых просмотрах американских высокобюджетных фильмов, где толпилось столько звезд, что само понятие «звезда» теряло всякий смысл.

Когда она в тот день появилась в Trying, глаза у нее буквально лезли на лоб. Глядя на нее, я решила, что на сей раз ей крупно повезло и она добыла плазменную панель, бриллиантовое колье, спортивную машину или краденую картину кого-нибудь из великих мастеров. Ей повезло еще крупнее — по крайней мере на наш фанатский взгляд: вечером должен был состояться закрытый предпремьерный показ последнего фильма некоего Каренина, с участием ни много ни мало Леонардо Ди Каприо, Вигго Мортенсена, Иегуди Мааса, Бриттани Мерфи и Наоми Кэмпбелл в роли глухонемой; после показа «DLD-продакшн» устраивала гигантскую party, где именно — держалось в секрете до второго «часа Ч», пока не выстрелит первая пробка шампанского, Really VIP доставило на частном самолете кучу народу, сманило на этот вечер всех шеф-поваров всех «Нобу» в мире, в том числе и самого Нобу, заказало у Джона Гальяно в подарок гостям сто футболок с афишей фильма, ночь ожидалась бурная, электрическая, рок-н-ролльная и скандальная, и в списке приглашенных на весь этот фейерверк гламура — пропуске в рай — черным по белому значились никому не ведомые имена Симоны Бушар, она же Сисси, и Манон Д.

Без двух минут десять мы заняли позицию у нее дома, причесанные, накрашенные, нарядные, не сводя глаз с телефона, водруженного точно посередине журнального столика в гостиной, с которого мы смели все безделушки, чтобы избежать любых случайных помех для радиоволн «Оранж».

В десять четырнадцать он зазвонил. Это была мать Сисси. Не успела она назваться — «Сисси, это мама, ты заедешь к нам на Рождество?», — как Сисси со сдавленным воплем ярости без всяких объяснений швырнула трубку.

Наконец, в десять пятьдесят три Алистер из Really VIP сообщил нам, с шотландским акцентом, что прием по случаю закрытого показа «Суперзвезд» состоится в «Павильоне» на Елисейских Полях, начало ровно в одиннадцать тридцать. Ту, ту, ту… Отбой.

Мы упали друг другу в объятия, но быстренько их разжали и стали накладывать на лицо по седьмому слою грима.

Сисси пользовалась какой-то сюрреалистической косметикой, я даже не подозревала о ее существовании, вроде масла с блестками, которым она опрыскала декольте, руки и ноги, сделавшись блестящей, словно гладиатор на арене, или того пыточного орудия для загибания ресниц, которым я трижды прищемила себе веко.

Последний взмах кисти, и мы стали похожи на двух транссексуалов, я сообщила ей об этом, но она развеяла мои сомнения, сказав, что Бриттани Мерфи наверняка будет накрашена еще сильнее, чем мы, и что «в темноте по-любому не видно».

Мы были готовы. Она навешала бриллиантов в уши, на шею, на пальцы, на запястья и на правую щиколотку, поверх сапога. На мне не было ни одной драгоценности, кроме золотого браслета-цепочки с выгравированным моим именем — отцовского подарка. Она велела его снять, считала, что это провинциально, но, в сущности, ей было наплевать, я не отреагировала, подхватила ключи от машины, и мы тронулись.

Всю дорогу в машине царила благоговейная тишина. Нам даже в голову не пришло включить радио. Сисси нервно открывала сумочку, перебирала ее содержимое, потом захлопывала с сухим щелчком, снова открывала, опускала зеркало, доставала кисточку и пудреницу, подкрашивалась, убирала все обратно, закрывала сумку, снова открывала, снова перебирала содержимое, вытаскивала помаду и блеск для губ, подмазывала рот и так далее.

Жоржу я так и не перезвонила. Он выразился достаточно ясно, а уступать мне не хотелось. Сисси никогда не сообщала мне про кастинги, сама я не очень понимала, с какой стороны браться за дело, и постепенно падала духом. Я просто ждала. Ждала и надеялась.

До Елисейских Полей я доехала, не зажигая фар. Сисси ради такого случая одолжила мне красное шелковое платье с разрезом спереди до пупка и едва прикрывавшее ягодицы, и еще высокие сапоги на шпильках того же цвета, в которых невозможно было нажимать на педали. Я в первый раз надела шелк, это было приятно. И еще я в первый раз после приезда в Париж выходила на люди. Сисси никогда не брала меня с собой ни в ночные клубы, где она знала всех и вся и где регулярно встречала клиентов Trying, ни тем более на свиданки. Я убеждала себя, что наша дружба стала крепче, что поэтому-то она и попросила меня поехать, но на самом деле я была ей нужна лишь на крайний случай, чтобы было с кем поговорить, если она вдруг окажется в одиночестве. Только что, увидев меня в платье, Сисси так и не дала мне сумку и пальто для завершения туалета, и теперь, устроившись на сиденье для пассажиров, беспокойно изучала мой профиль. Она довольно резко велела припарковаться как можно дальше от «Павильона Элизе»: не хотела, чтобы кто-нибудь увидел, как она выходит из моей машины. Ее собственная утром загнулась, а сама она после ночных трудов слишком вымоталась и была физически не в состоянии расплатиться с механиком натурой. Мы взяли мою, и Сисси полагала, что чуть ли не делает мне одолжение, усаживаясь на потертое сиденье. В общем, я припарковалась как можно дальше, на маленькой улочке, выходящей на проспект Франклина Рузвельта. Пальто я оставила в машине, потому что мне было стыдно, сунула ключи и пачку сигарет в сапог, и мы пустились в путь. Сисси шагала бодро, завернувшись в норковое манто, подаренное кем-то из ее «друзей». Бедная я плелась еле-еле, с голыми руками и ногами по десятиградусной холодине.

Едва мы свернули на Франклина Рузвельта, как я заметила толпу. Такого я еще не видела. За два часа информация распространилась среди непосвященных, и все устремились сюда, всеми правдами и неправдами пытаясь пройти без приглашения, без знакомых, в глубоко мне понятной надежде увидеть хоть мельком кусочек Леонардо Ди Каприо или волосок Бриттани Мерфи. Я была ровно в том же положении, с той лишь разницей, что им, в отличие от меня, не посчастливилось заиметь подружку, поимевшую организатора показа.

Сисси вцепилась мне в руку, и мы медленно двинулись вперед. Впереди была решетка и два входа. У левого, в окружении пяти здоровенных охранников, стоял мелкий замухрышка в ковбойской шляпе и с пресловутым списком в руках. Там-то и давился народ — кто ссылался на друзей, которые уже внутри, кто на родство с организаторами, с президентом «DLD-пpoдакшн» и даже с Леонардо, кто утверждал, что его имя конечно же есть в списке, просто замухрышка не умеет читать, а тот вопил, махал руками, требовал отойти назад, но никто не отходил, и тогда он посылал кого-нибудь из охранников оттеснить людей, и все пятились, стояли пару секунд поодаль, а потом снова начинали атаковать опасно шатавшуюся решетку. У правого входа не было ни замухрышки, ни списка, одни решетки со стоящими вдоль них вышибалами, они тянулись до самой улицы. Именно здесь останавливались лимузины и спортивные автомобили, и их содержимое, с эскортом телохранителей и ловкостью, свидетельствующей о длительной практике, немедленно выскакивало наружу и на полной скорости скрывалось в воротах. Подъехали два «вояджера» с тонированными стеклами, дверцы открылись, по толпе пробежал шепот: «Это Леонардо, это Леонардо». Десяток парней в багги и обвисших майках высыпали из машин, я чуть не свернула шею, высматривая знакомый профиль, но всезнающая Сисси шепнула мне, что это просто компания его приятелей, а сам он наверняка прошел гораздо раньше и через другой вход. В саду приземлился вертолет. Нас отделяло от цели всего несколько метров. Я уже различала костлявый нос замухрышки, бесстрастные лица вышибал (они и не такое видали) и руки, множество протянутых рук, пытающихся привлечь к себе внимание. Слева больше никто не входил. У меня болела голова, и вся сцена виделась словно сквозь матовое стекло.

Рядом со мной Сисси пробивалась к человеку со списком, кого-то слишком сильно пихнула локтем, и ее обругали сразу несколько человек. Она ответила в том же духе: настоятельно посоветовала им катиться по домам, потому что попасть внутрь у них не прокатит, абсолютно никаких шансов. И проверять нечего, конечно же их нет в списке, достаточно взглянуть на их неумытые рожи, сразу понятно, что ошиблись адресом. Все это могло плохо кончиться, но я вдруг поняла, что замухрышка тычет пальцем в нашу сторону. Сисси тоже поняла и умолкла. И агрессивно настроенные граждане тоже.

— Вы. Да, вы. В красном.

В красном — это, видимо, я.

— Подойдите сюда. Да подойдите же, наконец!

Сисси схватила меня за запястье и потащила к нему, люди расступались.

— Как вас зовут?

— Манон.

— Проходите.

Он отцепил шнур. И мы прошли, мы вошли, и он даже не взглянул на список.

Внутри было необъятно и великолепно. Из колонок лилась «Весна» Вивальди. У Сисси взяли пальто, у меня его не было, и на меня посмотрели как на сумасшедшую, нам вручили подарочные пакеты, а потом проводили в зал. По мере приближения все громче, варварски оглушительно звучала бас-гитара, вплетаясь в классическую музыку. Едва я переступила порог, как «Весна» смолкла. Едва опознала «Paint It Black» «Роллингов», как Сисси уже исчезла вдали. Стоя столбом у входа, я наконец увидела, что такое настоящая жизнь. По залу, рассчитанному на сотню человек, передвигаются пятьсот, и добрую половину из них я знаю, сколько помню себя. Девушка с колпачка моей губной помады болтала с Человеком-Пауком, почти неземные существа с бесконечно длинными руками и ногами, упавшими на лицо волосами и одинаковой улыбкой американок, радующихся жизни, танцевали как одержимые, ежесекундно пресекая попытки мужчин пойти на сближение, и не каких-нибудь мужчин, а гитариста Red Hot или Джорджа Клуни. Рядом проплыл поднос с шампанским, я схватила бокал и выпила залпом. Попыталась пересчитать «эксов» Сисси, их было не так много, но все же были. Скажем, Иегуди Маас, который тянул за рукав Стеллу Маккартни; и я подумала, что со стороны Сисси довольно-таки пафосно пролезть на прием по случаю закрытого просмотра, отдавшись пиарщику, при том что она переспала с половиной актерского состава. По толпе шарили лучи прожекторов, кое-где украдкой мелькали вспышки, а вслед за ними на головы бедных фоторепортеров, отрабатывавших свой хлеб, обрушивались громы и молнии со стороны звезд: «No photo! No photo!», — впрочем, этих бедолаг все равно не допускали в настоящий VIP-закуток, где обреталась съемочная группа. Я чуть не разревелась в туалете, и вдруг заметила в зеркале, рядом со мной, само совершенство в облике женщины, она мыла руки. Я подумала, что мне здесь не место, что они все такие, а Леонардо я покорю в другой жизни, при условии, что перевоплощусь в настоящую секс-бомбу. Потом до меня дошло, что это Эль Макферсон и таких женщин, кроме нее, всего восемь штук в мире. Я перевела дух. А потом — так уж случилось, что главным жизненным пространством в этот вечер стал туалет, — из кабинки возникла Бриттани Мерфи, абсолютно ненакрашенная (опять Сисси наговорила бог знает что) и, между прочим, совсем не такая красивая, как Эль Макферсон. Она взяла меня за запястье, чтобы рассмотреть поближе цепочку-браслет, и сказала, на чистейшем французском языке, без субтитров, что ей кажется, это очень мило, она хочет, чтобы ей сделали такой же, но, конечно, чтобы было написано «Бриттани», а не «Манон». Потом пожелала мне приятного вечера и вышла из туалета. Бриттани Мерфи была мало того что великая актриса, но еще и потрясающая девушка, обаятельная, простая, а главное, с хорошим вкусом. Теперь буду смотреть все ее фильмы. Я тоже вышла из туалета. Сознание того, что я только что завязала отношения с Бриттани Мерфи, придало мне уверенности, и, вернувшись в гущу событий, я обвела толпу спокойным взглядом. Тут и подошел ко мне какой-то тип, с виду менеджер. Я в жизни не видела менеджеров, к тому же довольно смутно представляла себе, в чем состоят функции менеджера, но мне казалось, что у менеджера должен быть именно такой вид. И не ошиблась, это и вправду был менеджер, я ничего не поняла из того, что он мне наговорил, но, главное, он отвел меня в настоящий VIP-закуток, и я была ему благодарна. Настоящая жизнь… Настоящая жизнь — это когда видишь на стене афишу с Леонардо в натуральную величину, а прямо перед афишей самого Леонардо. А рядом с Леонардо сидел еще кто-то, с кем обходились еще почтительнее. Он старался держаться в тени, чуть ли не прятался, и выглядел довольно мрачно. Слева — секс-бомба, справа — секс-бомба. Меня усадили напротив, осведомились, что я буду пить, и принесли вовсе не колу-лайт, как я просила. Мне полагался оранжевый коктейль со вкусом персика, изящно маскирующим вкус алкоголя, которого, судя по состоянию, в каком я оказалась, было в избытке. Сосед обращался ко мне по-английски, почти беззвучно. А я — я смотрела на того, другого.

— Lady in red! Do you want something else to drink? Lady in red! Iʼm talking to you. Lady in red! Look at me, please![17]

Тот, другой, сидел неподвижно. Тот, другой, не смотрел ни на кого. Держал в руке стакан и время от времени подносил его к губам с таким видом, словно хотел в нем утопиться. И мне казалось, будто весь зал погрузился в темноту и прожектор высвечивает лишь того, другого. А все присутствующие подвешены на ниточках, как марионетки, я почти видела эти ниточки, перепутавшиеся в движении толпы, и все они тянулись к одной-единственной руке — руке того, другого.

Я спросила его, говорит ли он по-французски. Он подскочил. Воззрился на меня так, словно я его оскорбила. И все за столом замерли. А потом кивнул. Посмотрел на девицу справа от себя, и она встала. Потом посмотрел на меня, и я села на ее место. Марионетки. И я тоже. Он говорил с усилием, словно задыхался, сиплым, глухим голосом. Рублеными фразами. По-моему, ему было плевать, понимаю я или нет.

ДЕРЕК. Я нашел девушку. Нашел? Не совсем. Скорее подобрал: с виду жалкая, словно сиротка, глядящая на пролетающие болиды с обочины автострады, недурна собой, изящна от природы и не лезет из кожи вон, несмотря на немыслимое красное платье, блестящее так, что глазам больно, его вполне могла бы носить Мишель Пфайффер в «Лице со шрамом», одна беда, «Лицо со шрамом» — фильм восемьдесят третьего года. Естественно, я ее сразу трахнул, в духе «я тебя бешено жму к каждой стене отеля, мы еще не доехали до этажа, а я уже почти тебя взял, мне трудно попасть ключом в замочную скважину, — ну конечно, ты меня сосешь, я так рассеян, — ты мне оторвала все пуговицы на рубашке, черт с ней, у меня их примерно тысячи две, скомканные шмотки на полу, кто быстрей в койку, едва успеваю в нее рухнуть, как кончаю, и начинаем по новой», к чему лишние подробности, в конце концов, всякий раз одна и та же песня, сперва языком везде где можно, потом лезешь пальцами, потом лезешь членом, несколько пафосные хрипы и стоны, безумное лицо, выпученные глаза, перекошенный рот, смесь флюидов, как подумаешь, все это довольно бессмысленно, потому что не ново, и довольно противно, потому что липко, во всяком случае, чувствую себя опустошенным — это вовсе не скверная игра слов, — так что иду в ванную помыть руки, ведь, в конце концов, я эту девицу впервые вижу, и вдруг с удивлением обнаруживаю, что я красив, по-настоящему красив в этом неярком свете: слегка помятое жизнью лицо, незапахнутый халат, а потом, совершенно некстати, я напялил темные очки от Гуччи, которые, несмотря на полет дизайнерского креатива, наверняка сопровождавший их разработку, напоминали не что иное, как пару скверных «рэй-бэнов», и попозировал в них перед зеркалом, и нашел, что у меня чертовски рок-н-ролльный вид — но тут же понял, что вид у меня чертовски жалкий в этом халате, с брюшком и в бабских очках в темноте, потом вспомнил, что некоторые вот так и утопились, и, заслышав проигрыш «Roxanne» The Police, мощно льющийся из моих колонок Apogee, вернулся обратно в комнату, к девице, и, под фонограмму, поделился с нею своими глубокими мыслями на ее счет, якобы нечаянно называя ее Роксаной, объясняя, что не надо было ей ни надевать вечером это платье, ни торговать своим телом ночью, а, Роксана, но, учитывая, что английский она знала весьма приблизительно, мой месседж точно прошел мимо ее сознания, зато она, наверное, сочла это романтичным, потому что принадлежала к тому поколению телок — двадцать лет в 2000 году, — которые готовы счесть романтичным минет на автомойке, стоит лишь сказать «пожалуйста», в общем, короче, факт тот, что с тех пор, как я завязал с наркотиками, алкоголь действует на меня гораздо сильнее, а может, я постарел и мне вспоминается то еще не сильно далекое время, когда я хотел стать взрослым, и я говорю себе, что нет ничего хуже того момента, когда перестаешь хотеть стать взрослым и начинаешь бояться стать старым, потом спрашиваю себя, можно считать это афоризмом или нет (за сегодня это всего лишь тридцать седьмой), и чувствую, как давит на меня возраст, давит, целых двадцать девять лет, а воспоминаний столько, что хватит на тысячу, Манон хочет совсем выключить свет, и я пытаюсь протестовать, и тут вдруг глухой шум в коридоре, я подскакиваю, завязываю пояс халата и преодолеваю километровое расстояние от кровати до входной двери, по пути подмигнув Синди, демонстрирующей новую коллекцию от Джил Сандер на плазменной панели в гостиной, и хватаю электрогитару Мирко, старую «Гибсон Лес Пол», которую сам же и подарил после его последней отсидки, исполненный решимости проломить череп всякому, кто посмеет на меня покуситься, и, замахнувшись гитарой, резко распахиваю дверь. Похрапывающий Мирко валится мне на босые ноги: этот кретин опять забыл карточку и опять уснул под дверью, вернувшись черт знает с какой гулянки, я знаю, что он подвержен какому-то тику, проявляющемуся, только когда он спит, или под дурью, или и то и другое сразу, в непроизвольных движениях дикой силы, как, например, в тот раз, на корабле, когда у него снесло крышу от кокаина, который он запускал в себя по двенадцать раз на дню три дня кряду, и он вышвырнул мою мачеху за борт в открытое Карибское море, прямо в стаю белых акул, короче, это был бы счастливейший день, если б эта шлюха, откачавшая себе жир с ног до головы, дала себя сожрать, к сожалению, мерзкие твари явно не сочли ботокс лакомством, а может, почувствовали — знаменитым звериным шестым чувством, — что в поединке с акулой скорее мачеха сожрет акулу, чем наоборот, короче, как бы то ни было, на данный момент навязчивые болезненные конвульсии Мирко выражались в явном намерении разнести кулаками не только дверь моего номера, но и мое душевное равновесие и, шире, душевное здоровье, ведь все последние дни у меня в голове стучало: параноик, параноик, параноик, — я бужу его парой пощечин и советую ехать на уикенд в Милан, что он и делает без промедлений и возражений.

Потом до меня доносится какофония из-под двери напротив, я думаю — заговор, заговор, заговор, и начинаю стучать, звонить, орать, миловидная брюнетка в наушниках открывает дверь и, увидев меня, меняется в лице.

— Мне бы хотелось ночью поспать, хоть раз в жизни, — говорю я, — так что будьте любезны прекратить эту дикарскую музыку!

— Это Моцарт, идиот.

И захлопывает дверь у меня перед носом; поразительно, до чего она похожа на брюнетку в очках на том жутком обеде с безмозглыми телками, только без очков.

— Моцарта не слушают на полную громкость, как какой-нибудь старый шлягер NTM в красной заряженной «бэхе» субботним вечером на Елисейских Полях!

Тишина. Закрытая дверь.

— Тут вам не колония для несовершеннолетних!

Закрытая дверь. Первые такты Confutatis.

— Думаешь, нацепила наушники, так уже крутая?

Закрытая дверь, я начинаю выглядеть как идиот.

Мимо движется гарсон с тележкой, весьма прилично нагруженной, учитывая, который нынче час и на сколько мест номера на этом этаже. Вопросительно смотрю на него.

— Аравийцы из третьего гуляют.

— А, — говорю, умирая от зависти, — гнусные привычки других клиентов мне не интересны, зато сделайте для меня одну вещь, вышвырните вон обитателей этого номера.

— …?

— Они… э-э… дурно воспитаны.

— Но, господин Делано, в этом номере никто не живет.

— Как? Это разве не «Кристаль Розе»?

Я имею в виду бутылку на тележке, предназначенную для свингеров-аравийцев, это просто «Кристаль», причем дерьмового года, — я в восторге.

— Нет, господин Делано.

— И чем они это закусывают? Детское меню, что ли, котлетки с пюре?

— Гм-гм.

— Короче… э-э… вышвырните вон этих людей, и вопрос закрыт.

— За то, что… вы подозреваете, будто они заказали детское меню?

— Да не аравийцев, вот этих! Вы что, не слышите музыку, это недопустимо, сейчас три часа ночи!

Я бью ногой в дверь.

— Какую музыку?

— Да Реквием же!

Он смотрит на меня как на ненормального, и я вдруг понимаю, что вокруг тишина, абсолютнейшая тишина.

— В этом номере никого нет, господин Делано. Спокойной ночи.

Он исчезает вместе с тележкой, и я почти уверен, что его в конечном счете тоже не существует. Медленно возвращаясь в постель — в то, что кажется мне постелью, — я осознаю, что, наверное, окончательно свихнулся, и удивляюсь только одному, что после смерти матери, отца, Жюли, при своем одиночестве, я еще столько времени держался, прежде чем покинуть этот гнусный реальный мир, где люди уродливы и злы, и вновь обрести рай, обитель воображаемых или воскресших друзей. Ну да, я шизоид, и что? В номере темно и тихо, в десяти метрах надо мной потолок, и я смешон, как всякий человек во вселенной. Манон спит, и я смотрю, как она спит. У нее синие глаза под сомкнутыми веками, в ней есть что-то печальное и что-то от Джейн Биркин. На запястье металлический браслет, дешевка, китч, с толстыми звеньями и выгравированным именем, и я говорю себе, что кто-то ее любил, и заказал для нее этот браслет, и подарил ей, и спрашиваю себя, что же ей, собственно, нужно, если она предпочла быть здесь, в моей постели, со мной, который уж точно не желает ей добра.

Я ложусь рядом с ней, закрываю глаза, прекрасно зная, что не усну. Я уже давно не сплю и боюсь ночи, как жестокой правды. Нет череды радости и муки, есть только мука, а радость — просто ее отсутствие. Весь день я ширяюсь — миром, девками, видимостями, все это морфий, избавляющий от боли, но не от болезни, а потом его действие проходит, и настает ночь, и я не сплю, и мне плооооохо…

МАНОН. Да вы знаете, кто я такая? Знаете, кто я, вашу мамашу! Нет? Жалкая тварь, на фига ты тут стоишь, если не знаешь, кто я? На фига ставят фейс-контролера, а? Фейс-контролер! Что это, по-твоему, значит? Это по-английски, дубина, и буквально значит «чувак, который знает, кто я такая»! Потому что я такая! Я такая, твою мать! Я звезда. И на улице на меня все смотрят. А ты спрашиваешь, есть ли у меня приглашение, приглашение, чтоб тебе! Да ты знаешь, сколько я получаю приглашений, ты что думаешь, я их открываю, думаешь, мне больше делать нечего? Думаешь, мне нужно приглашение, чтобы куда-то пойти? Мой фейс — мое приглашение! Ты телевизор смотришь? Газеты читаешь? Ты читать умеешь? В кино ходишь хоть иногда? Вообще из дому выходишь? Потому что нельзя, слышишь, НЕЛЬЗЯ ЖИТЬ ВО ФРАНЦИИ В ДВАДЦАТЬ ПЕРВОМ ВЕКЕ И НЕ ЗНАТЬ, кто я такая!

— Уберите эту психопатку.

Я вне себя, я готова его убить, достать пушку, которую дал мне Дерек на случай проблем, затолкать ему в глотку и разнести череп. Гребаный Каннский фестиваль! На случай проблем? У меня хрен знает какая проблема! Я роюсь в сумочке, вышибалы колеблются, они-то наверняка меня узнали, но не рискуют спорить с этой дубиной. Чувствую ледяной ствол между двумя пачками купюр — Дерек замнет дело, никуда не денется, в конце концов, это его пушка, — беру двумя пальцами и потихоньку тащу на свет божий…

— Манон!

Дерек. Со своими прихвостнями, Жоржем II, директором и личным холуем. Бегут ко мне. Это хорошо. Выпускаю ствол. Никто ничего не видел. Толпа расступается, Дерек отстегивает шнур, берет меня за руку и проводит внутрь. Испепеляет взглядом скотину фейс-контролера.

— Вы что, ее не уз-на-ли?

Скотина что-то мямлит.

Дерек пожимает плечами. Тянет меня за собой, и я рявкаю:

— В следующий раз — убью.

Я не шучу. Неловкая пауза, мой неподвижный взгляд устремлен прямо перед собой, в неведомое, замедленная съемка, сто кадров в секунду, откидываю назад волосы, потом трогаюсь с места, громко стуча каблуками. Спину мне сверлят несколько пар ошеломленных скандалом глаз. На топе у меня, прямо между лопатками, надпись: FUCK YOU. Сзади недовольный ропот. Все как обычно.

Я спускаюсь в клуб вне себя от ярости. На лестнице Дерек донимает меня вопросами: «Дорогая, зачем ты здесь? Дорогая? Дорогая, ты спала, ты приняла стилнокс, зачем ты здесь? А? Тебе не нужно было приходить. Возвращайся в отель».

Я вырываю руку и шлю его ко всем чертям, нет, ну какая жопа, явился сюда вечером, меня даже не предупредил, на этом приеме будут все Канны, а как же я? Хоть бы иногда думал обо мне, обо мне, о моем имидже! На хрена мне сдался, а, еще один вечер в компании всяких бывших звезд, доживающих свой век и ползающих передо мной на брюхе, если я даже шампанского выпить не могу, потому что через три недели должна весить сорок пять кило, а все из-за этой несчастной рекламы японской косметики. Ну а если бы я не пришла, а? Бросила Дерека здесь одного? Нет, мне совершенно по фигу, если он снимет какую-нибудь чувиху, — он, бедный, от меня без ума. Я не хочу разговоров, вот и все: будут болтать на всех углах, что мы поцапались, что мы разошлись или просто что он оставил меня в «Эден Роке» и пошел по девкам — спасибо, я вовсе не собираюсь прослыть дурой! Не имею ни малейшего желания нарваться на будущей неделе на ядовитую заметку в каком-нибудь жалком журнальчике с намеками, что я пыталась покончить с собой, или я за решеткой, или лечусь от наркомании, или даже беременна, но миллиардер Дерек Делано, несмотря на недомогание подружки, топ-модели Манон Д., не отказался от роли светского льва и с улыбкой, хоть и в одиночестве, появился на приеме по случаю презентации…

— А что сегодня за презентация?

— Последней модели «Самсунга». Я купил «Самсунг».

…последней модели Самсунга, где его видели за приятной беседой с Кейт Мосс, или с какой-нибудь итальянской княжной, или с этой, как ее, которая лицо Guess.

— Он, естественно, с камерой, видео, и еще пишет DVD.

— О, помолчи, Дерек.

Вырываю флакон с кокаином из рук этого кретина Мирко и вдыхаю по меньшей мере трижды, потому что на горизонте уже кишмя кишат эти упыри-репортеры, целый рой, и я знаю, что максимум секунд через десять придется улыбаться, и от одной этой мысли вдыхаю еще и еще, все, что осталось.

— Отдай мой кокс! — стенает Мирко.

— Ой, иди возьми кассету с войнушкой и подрочи, а меня оставь в покое!

— Дорогая, тебе не следовало принимать кокаин, ты и так на седативах. — Это Дерек, сама забота и беспокойство.

— А еще на антидепрессантах, и, вообрази, впадаю в депрессию, как подумаю, что сейчас на меня нацелится вся эта шайка прилипал, а я зеленая как смерть и даже не успела сходить к парикмахеру!

— Ты хоть представляешь себе, что означает слово «служение»?

— Мой кокс, черт тебя дери, Манон!

— Лови, — весело говорю я, швыряя пузырек ему в физиономию, — там уже все равно ничего нет!

— Фу! Он был отвратный, ты сейчас будешь скрежетать зубами, как бешеный пес, а что до меня, то я сегодня под кетамином.

Фотографы толпятся перед нами.

— Будьте добры, Дерек!

— Дерек, встаньте сюда, пожалуйста!

— Дерек, будьте добры!

— А кетамин — это что? — спрашиваю я у Мирко, он в стороне, но в пределах досягаемости.

— Лошадиный транквилизатор.

— Чего?

— Дерек, пожалуйста!

— Лошадиный транквилизатор?

— Ага.

— Будьте добры, Дерек!

— Я тоже хочу. Дай сейчас же.

— Не дам.

— Мирко, ты забываешь, с кем говоришь.

Зубы у меня стиснуты, потому что главное — не переставать улыбаться, и тут я внезапно понимаю, что не знаю никого из подоспевших фотографов и что априори, как следствие, никто из подоспевших фотографов не знает меня, потому что они трещат кругом уже целую минуту, а меня никто не зовет, никто не достает всякими «будьте добры, Манон, сюда, ля-ля-тополя», я начинаю ненавидеть этот фестиваль, и когда все сваливают, потому что явилась не запылилась эта кривляка, последняя «мисс Франция», со своей дурацкой короной и мадам де Фонтене, я щиплю Дерека за руку и спрашиваю, что происходит.

— Дорогая, я знаю, как ты ненавидишь быть на виду, поэтому просил всех оставить тебя в покое.

— Скажи лучше, тебе осточертело, что я все время маячу рядом, эгоист несчастный!

— Манон, твоя паранойя становится утомительной. Кончай принимать себя за Джонни Холлидея.

— А ты кончай блеять.

Мы спускаемся по лестнице, толпа на нейтральной территории такая же, как в баре и в буфете, и это значит, что на вечер собрались не только пьянчужки, а еще — что раздачи мобильников еще не было. Просто немыслимо, с какой скоростью пустеет зал после раздачи подарков: 23.48 — шестьсот восемьдесят семь человек; 23.49 — раздача телефонов, часов, скутеров, ручных леопардов, чего угодно; 23.51 — уже не больше сорока двух человек; полночь — кончает работу бесплатный бар; 00.02 — последние гости покидают помещение; 00.10 — являются самые горькие пьяницы, отребье, которых не пригласили на ужин и которые толпой спешат на прием, как только он перестает быть для избранных. Спасайся кто может.

И вообще — спасайся, любой ценой, от всего, что не для избранных.

Пока Дерек отказывается от интервью для какого-то кабельного канала, я считаю знаменитостей и с облегчением убеждаюсь, что французов очень мало — французы все дешевки, — разве что эта кривляка «мисс Франция», и ее сводня-мамаша в шляпке, и несколько всеми забытых «лофтеров», забившихся в угол, а для поднятия уровня — Джой Старр без Беатрис Далль, или, наоборот, Беатрис Далль без Джоя Старра, я без очков и в трех метрах от себя ничего не вижу. Дерек назойливо пожирает меня глазами, меня это жутко бесит, и я знаком даю ему понять, что в его интересах от меня отвязаться, иначе я смоюсь с Колином Фарреллом, как все. В этот момент в двадцати сантиметрах от меня проходит Вернер Шрейер и не здоровается, хотя прекрасно меня видел, я хватаю его за руку и щиплю изо всех сил, он сердито оборачивается и обзывает меня сумасшедшей, в придачу по-английски. Тогда я спрашиваю его по-французски — ведь мы с ним всегда говорили по-французски, и я не вижу, с чего бы что-то изменилось, — издевается он надо мной, что ли. Он пристально смотрит на меня и молча удаляется. Тогда я как фурия кидаюсь к Дереку, тот как раз отказывается от интервью для Саnаl+, и ору:

— Вернер Шрейер со мной не поздоровался!

— А вы знакомы?

Бедный Дерек, вечно он в отрубе.

— Да, Дерек, мы знакомы, мы отпахали вместе две рекламные кампании, и ты там был!

— А, ээ, да…

Опять это блеяние, он меня достал.

— Дерек, — говорю я, — это не Вернер Шрейер. Это самозванец. Это опасный маньяк.

— Да нет, — отвечает он, помедлив, — просто… ты разве не знала, что у него, ээ, болезнь Альцгеймера?

— То есть?

— Ну да, классический случай, но, ээ, единственный в своем роде, очень ранний, бедняга, в двадцать-то девять лет, можешь себе представить?

Впервые за долгие недели я что-то ощущаю, по-моему, это сочувствие, и в восторге от того, что могу испытывать хоть какое-то чувство, оборачиваюсь к его объекту, но тут же падаю с небес на землю: объект ведет «приятную беседу» с Данни Миноуг.

— Во всяком случае, его Альцгеймер явно не распространяется вон на ту чувиху.

— Может, он принимает ее за сестру?

— Дерек, ты дурак.

— Нет, дорогая. У него очень распространенный случай Альцгеймера, выборочный Альцгеймер. Некоторых людей он узнает, а других нет, смотри, дорогая, его Альцгеймер не распространяется еще и на Бритни Спирс.

— Да уж, — скрежещу я, глядя на Бритни Спирс, которая так горячо целует Вернера, что лепит ему жвачку на щеку.

Естественно, именно в этот момент Данни Миноуг выдвигает свою липомодельную задницу в нашем направлении, жеманно здоровается с Дереком, и мне хочется влепить по паре оплеух обоим, потому что Дерек отвешивает комплимент ее стрижке — какая-то кошмарная челка, свисающая до верхней губы.

— Знаешь, — отвечает она по-английски с видом знатока, — волосы у женщины — это вроде памяти о том, что ей довелось пережить.

Засим она испаряется — поболтать о ботоксе и хирургии с пожилым англичанином с подтяжкой, по-моему, он имеет какое-то отношение к рок-н-роллу 70-х.

Потом Дерек исчезает, чтобы представить директора «Самсунга» Муне Айюб, и говорит, что попозже можно будет туда пойти, но у меня никакого желания туда идти, и я проливаю бескалорийный морковный сок на Данни Миноуг, изображая смущение, и вижу, как Дерек перекидывается парой слов с Вернером Шрейером, а тот изумленно глядит на него и отрицательно качает головой, Дерека он тоже явно не узнает, хотя у них куча общих друзей в Нью-Йорке, бедный Вернер Шрейер, какой ужас этот Альцгеймер, потом я пролезаю без очереди в буфет, чтобы раздобыть себе пару шампурчиков с мероу, конечно же на меня обрушиваются потоки брани, а я возражаю, черт возьми, держите себя в руках, это все-таки мой прием. Одержав победу, я жую это революционное лакомство, мероу на шампуре, и меня посещают две мысли: во-первых, что мне осточертели приемы, где фотографов больше, чем фотографируемых, а во-вторых, до чего мне противны все эти люди, вечно сметающие подчистую все, что есть в буфете, — пускай хоть тошниловка, зато халява. А если халява, так почему бы ей не быть тошниловкой.

— Манон? Ты?

Раздраженно оборачиваюсь, сама не знаю почему, и словно обухом по голове получаю: передо мной привидение, Сисси, Сисси в платье от Гальяно из прошлогодней коллекции, и глядит на меня, как, я не знаю, ну как на третьесортную знакомую.

— Что ты тут делаешь?

Этот вопрос мы задаем друг другу абсолютно синхронно, и теперь у меня есть веская причина для раздражения. Недоверчиво улыбаюсь:

— Ты шутишь, надеюсь?

— Да нет, — отвечает она, — ты куда-то вдруг враз пропала, ну да, после закрытого показа «Суперзвезд»…

Она озабоченно хмурится и продолжает:

— …впрочем, надеюсь, ты не выкинула мое платье, я думала, ты умерла или еще что, я уж решила, что больше его не увижу, а жалко, оно мне очень нравилось, это платье, но раз уж ты здесь…

— Сисси, — перебиваю я, — ты что, издеваешься?

— Пардон, Манон, это ты издеваешься, сначала пропадаешь невесть куда с МОИМ платьем, год о тебе ни слуху ни духу, а теперь мы встречаемся в Каннах, ты отрываешься на все сто, у тебя какая-то дикая стрижка и ты еще глядишь на меня сверху вниз? И вообще, как ты сюда попала, сегодня суперзакрытый прием, тут Бритни Спирс…

— Сисси… сегодня суперзакрытый прием, потому что здесь я и здесь Дерек, ясно?

— А, ладно, у тебя крыша едет, вообще спятила. Какой такой Дерек? Дерек Делано, ты что, хочешь сказать, что имеешь какое-то отношение к Дереку Делано, самому недоступному чуваку на планете?

— Сисси, бедняжка, ты что, больше не читаешь светскую хронику?

— Именно что читаю и могу тебе сообщить, что всю эту неделю он каждое утро красовался на обложке «Канн-Матен» с девицами, а вовсе не с тобой, и что…

— Вы кто такая?

Мирко цапает Сисси за плечи и собирается ее душить.

— У тебя проблема, Манон? — спрашивает Мирко.

— Ага, — говорю, — у меня проблема, вышвырни вон эту идиотку и найди мне Дерека.

— Да что тут за бардак! — вопит Сисси. — Оставьте меня в покое, я знаю чувака, который дает прием!

— Прием даю я, — отвечает Мирко, потом делает знак в пространство, подскакивают двое вышибал, хватают Сисси, та отбивается как ненормальная, и волокут на выход; надеюсь, они не упустят случая и всыплют этой мелкой негодяйке по первое число.

Я залпом выпиваю два бокала шампанского, роюсь в сумке, нахожу какие-то таблетки, сама не знаю какие, глотаю наобум, просто для эффекта плацебо, и успокаиваюсь, я обязана успокоиться, ведь на меня смотрят, и…

— Hi Manon, do you remember me?[18]

Вернер Шрейер. На последней стадии Альцгеймера.

— Of course, I do. How do you do? Oh, Iʼm sorry, I know about your… problem and… maybe you donʼt wanna talk about this?[19]

— What?[20]

— Мне очень жаль (это дословный перевод), Дерек мне все рассказал, и… в общем, в любом случае я полностью тебя поддерживаю.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать. Что за ад это бычачье дерьмо?

Опять-таки дословный перевод. На самом деле это идиома, он попросту говорит: что это еще за чушь? И я чуть было не напомнила ему, что все-таки у него гребаная тяжкая болезнь (a fucking serious disease) и что если все в курсе, это еще не конец света (you donʼt give a shit if everybody knows), но вовремя спохватилась, сообразив, что из-за своего Альцгеймера он мог прекраснейшим образом забыть про своего Альцгеймера, я смущаюсь, пытаюсь прикинуть, насколько болезнь повредила его память, и спрашиваю, доволен ли он нашими совместными фотографиями, а он глядит на меня совершенно обалдело и говорит: «What?», что означает «Что?» или «А?», и мне его до смерти жаль, я не знаю, что сказать, и ограничиваюсь тем, что обнимаю его за плечи и похлопываю по спине. К счастью, неловкую ситуацию разряжает появление ансамбля казаков и глотателей огня, они заполняют всю площадку и привлекают общее внимание — как будто тут и без них не теснотища и как будто тут и без них не хватает претендентов на общее внимание. Вернер, пользуясь случаем, удаляется, и:

— О, фламенко, обожаю!

Это Виктория Бекхэм, бывшая Адамс, про казаков; мне точно нужно дернуть кокаину. Ищу Дерека, мне надо с ним кое-что выяснить, но он как раз отказывается давать интервью Фредерику Таддеи для «Пари-Дерньер». Тогда я спускаюсь по лестнице, может, потому, что хочу приблизиться к источнику «Dont Cry» Guns nʼRoses, вроде бы музыка доносится снизу, а может, просто чтобы спрятаться и поплакать, пока никто не видит, потому что все эти приемы действуют мне на нервы, и если я забуду принять свой литий или какой-нибудь заменитель, все кончается психозом, но когда я добираюсь до сортира, все кабинки заняты, а из-за ближайшей двери раздается чей-то вопль: «Weʼre having a great time all together, and Iʼll remember it until the day I die».[21] Потом я слышу подряд несколько вдохов и спрашиваю себя, сколько же их там, внутри. Дверь открывается, и выскакивает, шмыгая носом, этот ничего себе брюнет, Бенуа, а за ним эта несносная дурища Виржини, а за ней, конечно, эта несносная дурища Лолита, а за ними Квентин Тарантино: «You canʼt write poetry on a computer, baby»,[22] и, по-моему, это прекрасно, и вся компания, шмыгая носом, проносится мимо, словно меня и нет, и исчезает на лестнице. Тогда я делаю то, зачем пришла, и тоже поднимаюсь, и все как будто так и надо.

Все распаковывают свои мобильники, Джой Старр — или все-таки Беатрис Далль? — шлепает Бритни Спирс, которая тщетно тянется к диадеме от Гарри Уинстона Муны Айюб, да, она ужасно хочет заполучить бриллианты Муны, что возмущает корейца, генерального директора «Самсунга», который ужасно хочет заполучить саму Муну Айюб, Колин Фаррелл смывается с этой, которая лицо Guess, Виктория Бекхэм вальсирует с каким-то казаком, но, возможно, воображает, что танцует джигу со снобом-шотландцем, Audioslave дает импровизированный закрытый концерт, кто-то из «лофтеров» кончает с собой в углу, и всем по фигу, Дерек отказывает в интервью человеку, просто попросившему у него сигарету, Вернер Шрейер шлет смски Николь Кидман, «мисс Франция» заставляет мадам де Фонтене съесть свою шляпу, потом срывает свой тупой шарфик, рвет его зубами и заставляет ее сожрать тоже, и свое уродское платье, она стащила его с себя, стоит в красной виниловой комбинации с кроликом-плейбоем, вмешивается охрана той и другой, и прием превращается во всеобщую свалку. Дерек берет меня за руку, и мы смываемся, налетев по пути, на лестнице, на Сисси, она вся в трудах со старым рокером, кажется, он мне что-то говорит, и я спрашиваю Дерека:

— Эт чё там за чувак с телкой?

— Дэвид Боуи.

Дэвид Боуи… Дэвид Боуи?

— Не знаю такого. Он кто?

— О… да ничего особенного… Так, певец…

ДЕРЕК. Мы уехали в Нью-Йорк, на сей раз не опустошать «Бергдорф» или галереи Виллиджа, и даже не откапывать редчайшие виниловые диски в недрах Алфабет-Сити или пиратские DVD старых, гениальных, никогда не демонстрировавшихся серий «Джеймса Бонда», и не ишачить — я больше не ишачил, я вообще ни черта не делал, я научился прекрасно делегировать полномочия, и дела отлично шли без моего участия, — и даже не ради закрытого показа «Людей Икс 2» или того, чтобы просто пожить в цивилизованном городе, где повсюду кондиционеры, в ресторанах обслуживают за пятнадцать минут, молодежь ходит в школу и все кому не лень держат портье. Мы уехали в Нью-Йорк, потому что подозрения Манон усиливались, а моя собственная паранойя дошла до точки, мне все время казалось, что меня преследуют, за мной следят, мной манипулируют, у меня ехала крыша, у Манон ехала крыша, и мы враз сорвались в Нью-Йорк, словно спасались от погони.

В самолете Манон, пресыщенная звезда международной величины, не удостоила своим вниманием шампанское, листала «Гала» и плакалась, что уже смотрела «Особое мнение» и ей вовсе не улыбается смотреть его еще раз, в придачу без субтитров, поспать у нее не получалось, читать тоже не хотелось. «Читать, — заявила она безапелляционным тоном, — еще скучнее, чем просто скучать».

— Гм, — произнес я, углубляясь в «Критику чистого разума», — ты не права, читать интересно и полезно для духовного развития.

— Твоя книжка, она про что? — спросила она.

— Гм, — ответил я, — прими мелатонинчику.

— Мелатонин — это токсичное вещество.

— Не токсичнее, чем твои таблетки с амфетаминами для снижения аппетита.

— Мелатонин на меня больше не действует.

— Это оттого, — поучительно сказал я, — что у тебя иммунитет к ядам, как у Митридата.

— Что-что?

— Митридат был грек и слегка параноик…

— По-моему, я сейчас пойду трахну в сортире какого-нибудь стюарда, найду себе занятие.

— Гм, — сказал я, — не слишком удобно, зато увлекательно.

— Посмотри на ту мазню, — сказала она, показывая на картину напротив, — она не ужасная. И тем более не прекрасная. Она никакая. Она не может ни привлечь взгляд, ни отбить охоту спать в этом самолете. Она нарисована, чтобы остаться незамеченной, висеть тут на стене, никого не приводя в восторг и не выводя из себя.

— Либо я сплю, либо ты только что изрекла оригинальную мысль.

— Я хочу знать, кто нарисовал эту мазню. Хочу знать, понимал ли он, когда писал, что ее ждет участь… гостиничного фена.

— Зачем? — сказал я. — Хочешь заказать полотно для своей комнаты?

— Просто хочется знать, что за человек рисует мазню, чтобы сделать красиво в салоне первого класса дальнего рейса.

— Пожалуйста, хватит повторять это противное слово «мазня».

— Мадемуазель, будьте любезны, вы не могли бы сказать, откуда эта картина?

Стюардесса, брюнетка, скорее стройная, не оборачиваясь, пожимает плечами.

— Мадемуазель, будьте любезны!

Стюардесса резко оборачивается со словами: «Понятия не имею, мадам», — и пытается пройти в кабину, но я уже узнал эту лису, брюнетку в очках, а потому хватаю ее за руку и спрашиваю вполголоса, чтобы не перебудоражить весь самолет:

— Скажите наконец, чего вы от меня добиваетесь?

— Ничего, месье, отпустите меня, или я позову охрану.

— Увидите, что я сделаю с вашей охраной, — рычит Мирко с заднего ряда.

— Гляди-ка, — говорю я, — «Особое мнение» кончилось? Ну и как тебе?

— Слушай, мне очень понравилось… Все-таки Спилберг — это хорошо.

— А знаешь, они с папой очень дружили.

— Правда?

— Так вы отпустите меня или нет?

— Сначала ты мне объяснишь, почему следишь за мной.

— Я за вами не слежу, месье.

— Тогда что ты тут делаешь?

— Я стюардесса, если вы не заметили.

— Ну-ну, — отвечает Мирко, — я тоже могу напялить униформу и с дурацким видом махать руками перед спасательным жилетом, и все меня примут за стюардессу.

— В таком случае, — говорю я, игнорируя спорное утверждение моего охранника и друга Мирко, — за каким чертом ты приперлась на мой обед и обдолбалась кокаином со своими безмозглыми подружками-моделями в «Маркете» ровно полтора года назад?

— У меня сестра — модель. И вовсе не безмозглая: пишет диплом по гуманитарным наукам. Она тогда ушла с вами.

— А? И как ее зовут?

— Мелинда.

— Мелинда… Мелинда… Такой не знаю.

— Кто такая Мелинда, Дерек? — спрашивает Манон, с тяжелым вздохом роняя на пол «Гала».

— Ну, — говорю я, — допустим, сестра-модель, которую я трахнул, но это вовсе не объясняет, как тебя через три месяца занесло в «Риц» в четыре утра, притом в номер как бы случайно напротив моего?

— Я была с сестрой. Мы… мы возвращались с вечеринки у аравийцев, которые с третьего этажа.

— Да ну? — говорю я, отпуская ее. — И много там было народу?

— Не очень, — говорит она, потупившись, — Наташа Кадышева. Роберт Дауни-младший, ээ, он все не хотел признаться, что под газом. Мы смылись.

— Ах, какой чудный персонал у «Юнайтед»… — произносит Мирко.

— Окей, — заключаю я, — на сей раз я, так и быть, поверю, что все это… простое совпадение, но, — я откашливаюсь, — если ты еще раз попадешься мне в лапы… вопросы будет задавать мой друг с заднего кресла.

— Ладно, ладно, — отвечает она, — а теперь постарайтесь сохранять спокойствие, наш самолет заходит на посадку в аэропорт Нью-Йорка.

— Да-да, — говорит Манон, — просьба занять свои места и пристегнуть ремни безопасности, пока не погаснет сигнал светового табло, спасибо, мы в курсе.

Мы сохраняли спокойствие до полной остановки самолета, а перед тем, как выйти, Манон подобрала свой «Гала» и показала мне:

— Смотри, как смешно.

На обложке была Наташа со своим последним старцем и подпись: «Наташа Кадышева: давать всегда, давать везде», — и чуть ниже огромными белыми буквами: «Роберт Дауни-младший: нет, я не под газом».

В самолете этой мерзавки уже не было, я помчался как полоумный в туннель и еще успел увидеть, как она исчезает в необъятных недрах аэропорта Кеннеди, но тут мне преградила дорогу иммиграционная служба.

МАНОН. Вначале я не хотела верить. Еще недавно, совсем недавно, вот-вот, всего каких-то несколько минут назад я подавала кофе в Trying So Hard всяким ничтожествам и смотрела на них с восхищением. Я жила на чердаке в богом обиженном IX округе. И для меня это была красивая жизнь.

Сегодня ровно девять месяцев, как мне исполнился двадцать один год. Я отмечала день рождения с отцом, в задней комнате забегаловки на Конечной, что в департаменте Эро, и пила скверную шипучку из высокого пластикового фужера.

Это не воспоминания, все это вспоминается с трудом, словно никогда и не было; это словно застарелый кошмар, а недавно я вдруг проснулась, я встаю, накидываю пеньюар, зову горничную, машинально открываю газеты Дерека, за кофе разглядываю Вандомскую площадь, или Парк-авеню, или Средиземное море, и моя прежняя жизнь вдруг ярко, до боли, возникает во мне, когда я наливаю ванну, обрывками, картинками, вспышками. И еще смутная уверенность, что здесь я лишь временно, и тоска.

Мой рост 1 м 72 см, вес 46 кг, объем груди 88 см, талии 62 см, бедер 88 см, волосы каштановые, глаза синие. Так написано на обороте моей композитки, но я знаю, что роста во мне чуть меньше, а веса на два килограмма больше, фотографировала меня Инез ван Ламсвеерде и ее миленький маленький ассистент, как две капли воды похожий на Гийома Кане, в Нью-Йорке, когда мы с Дереком туда ездим, мы всегда спим в «Пьере», а вся моя одежда от Дольче и Габбаны.

На обороте большой портрет — я с надутыми губами, они меня заретушировали от и до. На моем лице ни единой тени, будто я вчера родилась. И, думаю, я родилась как раз в тот день.

Если приглядеться поближе, видно отражение объектива в моих глазах, такое пятнышко света.

Это была моя первая обложка, обложка итальянского «Вог».

Потом было множество других, и рекламные кампании — машин, косметики, парфюма, цифрового фотоаппарата, соляриев, имбирной кока-колы, джинсов, «Вюиттона».

Я выучила все свои ракурсы и профили, и экзотические имена топ-моделей, и пышные, устрашающие имена звездных фотографов, звучащие как названия песен Radiohead, я знаю, что все мы страдаем анорексией и что, как везде, все спят со всеми, а потом всё отрицают. Я подписалась на «Эль», «Вог» и «Нюмеро», сбросила десять кило, питаясь исключительно жидкими средствами для подавления аппетита, и с тех пор сижу на спазмолитиках. Похоже, это были амфетамины. Я помню мощеные, с травой между плитками, дворы перед белыми студиями, пахнущими краской. На заре солнце сверкало здесь с немыслимой силой сквозь витражный потолок, я выпила тысячи чашек кофе в пеньюаре, грубя гримершам, которые в свою очередь грубили мне, жаловалась на плохое самочувствие из-за смены часовых поясов и хамство фотографов, принимала с тяжким вздохом множество лекарств, говорила, что гримерша — отличное ремесло и что если бы я была недостаточно красива для модели, то, наверное, стала бы гримершей, потом меня спрашивали, готова ли я, и я валилась на пол, прилипала спиной к стене, истерзанная вентиляторами, щелчками и вспышками, и ждала, когда все это кончится. Я не могла обходиться без зеркал и седативов. Мне обесцветили волосы, перекрашивая из каштана в платину, а из платины в фиолетовый цвет, в них меняли удлинители и накладки, у меня челка по четным дням и локоны по нечетным, веки — сплошная рана из-за накладных ресниц, и обмороки из-за диеты, иногда мне скотчем оттягивали виски, чтобы удлинить разрез глаз, меня мазали маслом с ног до головы, даже во рту, я лазила по деревьям на шпильках, утягивалась в корсет до удушья, я плавала в лужах грязи, бежала по обочине шоссе в Лос-Анджелесе, часами, в разгар августовской жары, а асфальт плавился и прилипал к босым ногам, я прошагала километры по пляжу, когда на улице не было и пятнадцати градусов, в купальнике, улыбаясь ледяной воде, я вывихивала себе руки, ноги, все тело, меня разрывали на части, дробили, четвертовали — чтобы я превратилась в мечту фотографа.

Из «Вэнити» мне перезвонили сами. Однажды, ранней весной, я была в Портофино, или в Порто-Черво, или в Марбелье, а быть может, в Сен-Тропе. Просто я помню, что было шесть часов вечера, в окне море, шум волн, оранжевое солнце устремляется к горизонту, помню нежное прикосновение пеньюара к моей просоленной коже, вкус «беллини». С Дереком мы были вместе всего десять дней, я не решалась даже подписать счет в отеле. Мой старенький телефон зазвонил. Мы оба подскочили, мне звонили в первый раз за десять дней. Дерек отложил книжку, эссе какого-то американца о мотиве предательства у Скорсезе, и посмотрел на меня странно — как будто с сожалением.

— Алло?

— Вы Манон?

— Да!

— Здравствуйте, это говорят из агентства «Вэнити».

— …

— Я не помешала?

— Нет…

— Гм… Не могли бы вы в ближайший понедельник приехать на пробы?

— Кто вам поручил мне позвонить? Жорж?

— Нет, мадемуазель, Жорж у нас больше не работает. У агентства теперь другой владелец.

— Правда? И давно?

Смущенное покашливание.

— Со вчерашнего дня.

— А как вы узнали мой телефон?

— Я же говорю, нам вас рекомендовали.

— Но кто?

— В понедельник, в одиннадцать, в агентстве?

— Кто вам меня рекомендовал? Не понимаю, кто мог вам меня рекомендовать?

— В понедельник, в одиннадцать?

— Да. Да, в понедельник, в одиннадцать. Но ответьте. Кто вам сказал… кто вам меня рекомендовал?

— Конечно… человек, который желает вам добра.

И повесила трубку. Я обернулась к Дереку, он уставился на мой телефон, который я уронила на пол.

— Дерек? У меня в понедельник пробы, в «Вэнити».

— Честное слово, надо… надо мне купить тебе новый мобильник.

— Звонила какая-то странная девица.

— Потому что этот — что-то невозможное.

— Я его подобрала под банкеткой, в ресторане.

— Кто бы сомневался, цыпочка.

— Думаешь, я стану моделью?

Дерек не отвечает, отводит глаза. Молчит до тех пор, пока молчание не становится настолько тягостным, что ему ничего не остается, как его прервать.

— Сколько гостиничных счетов можно будет подписать, — произнес он, сопровождая свои слова жестом.

— Тебе плевать?

— Мартин Скорсезе смотрел больше двадцати тысяч фильмов, представляешь?

Я замолчала.

ДЕРЕК. Семь вечера, я сижу на веранде совсем один и без всего, без книги, без компании, даже без телефона, смотрю прямо на усталое солнце, сквозь очки оно видится оранжево-желтым, почти охряным, цвета «Кафе «Багдад», и его отражение в бескрайнем, сколько хватает глаз, море, которое, по-моему, нельзя не назвать сверкающим, хоть это и клише, создает странное впечатление, мне кажется, что оно покачивается в ритме старой пластинки Дженис Джоплин, только что найденной в шкафу в комнате матери, и я совершенно уверен, наверное, потому, что слегка одурел от всего сразу (вина, травки, нескольких порошков теместы): все, что я вижу, и есть эта музыка — и розы, и мимозы, и все эти качающиеся головки цветов, чьих названий я не знаю, и забытый в бассейне светящийся матрас, отданный на волю мистраля, и гермесовское полотенце, что взлетает в воздух и исчезает вдали, и скалы, почерневшие под ударами волн, и особенно сами волны, дым от моей сигары, моя длинная тень на белой стене, и горизонт, горизонт, горизонт — и, сильнее стойкого убеждения, что вокруг меня скверный клип, сильнее, чем этот вид, переполняющий меня восторгом, восторгом с ноткой горечи, потому что в нем не хватает человеческого присутствия, сильнее, чем эта музыка из прошлого, — тень матери, прекрасная, чуть размытая, словно на любительской кинопленке, в очках Wayfarer и купальнике Missoni, она нетерпеливым жестом убирает под тюрбан выбившиеся пряди волос, балансируя на этих самых скалах, и зовет меня, чтобы я вылез из лодки, зовет: «Дерек, Дерек», — зовет, потому что пора домой. И лишь когда солнце опускается наконец за холм напротив, чары рассеиваются, все из охряного становится серо-голубым, я снимаю ненужные больше темные очки и обнаруживаю, что плачу.

Мимо проходит Манон и видит меня. Приостанавливается на долю секунды, она видела мое лицо, слезы, и как я скорей опять надеваю темные очки, и как я отвожу глаза. Тоже отворачивается и идет дальше.

Она тоже в темных очках, хотя уже темнеет. Теперь она платиновая блондинка, с короткими волосами, чуть ниже скул. От нее остались кожа да кости. Губы настолько пухлые, как будто ее избили. В плеере последняя песня Шэгги под названием «Шлюхи», она ее закольцевала. Вкус у нее всегда был отстойный. Идет медленно, вихляя бедрами, как грошовая потаскуха. По шаткой походке я понимаю, что она только что блевала. А еще я знаю, что нашли бы у нее в крови, если б взяли анализ. Знаю, что она ненавидит себя. Знаю, что меня ненавидит тоже. Тем лучше, моя совесть спокойна.

В нереальном освещении этого клипа она похожа на мертвого идола.

Она скрывается в пул-хаусе, и я догоняю ее, чтобы трахнуть.

МАНОН. И глазом моргнуть не успели, а вокруг уже серенький Париж, вчера еще был Сен-Тропе, и приступ летней паранойи, и единственный контакт с реальностью — это разглагольствования Дерека, не удивительно, что я сбежала, до сих пор голова кружится, как вспомню вчерашний вечер, когда он ревел, как девчонка на веранде, опять мусолил воспоминания о дорогой мамочке, или о дорогом папочке, или о дорогой Жюли, не знаю, а я едва держалась на ногах, стояла на балюстраде, над пустотой, и меня странно как-то тянуло вниз, и море разбивалось о скалы, и хотелось со всем покончить. Мы приземлились в одиннадцать вечера, и, конечно, нас встречал дождь, теплый, тяжелый дождь, и я выглядела дура дурой в своем платье с открытой спиной и намазанными маслом волосами, рядом с Дереком в джинсах и плаще, и весь аэропорт был в джинсах и плащах, я закуталась в кашемировую шаль, закурила сигарету, раз уж это последний в мире аэропорт для курящих, Жорж II толкал тележку, груженную чемоданами «Вюиттон», как всегда, все смотрели на нас, и я чувствовала, что вернулась домой и что наконец-то мой дом — Париж.

Первую афишу я увидела, когда мы сворачивали с окружной у Порт-Майо. Мы ехали на шестисотом «мерсе», ехали быстро, как музыка, «Bullet with Butterfly Wings», и дождь струился по тонированным стеклам, Дерек висел на телефоне, гавкал по-русски какие-то ругательства, и мы чуть не убились, были на волоске, слишком резкий вираж, машину зверски заносит, Дерек хватает меня за руку, прикрывает микрофон телефона и шепчет: «А знаешь, я тебя любил», — и опять орет в мобильник «Дасвитанья, дасвитанья», из-за дождя ничего не видно, только обезумевший свет фар и поблескивающий Пале де Конгре, Жорж II изо всех сил жмет на тормоза, визг покрышек, я думаю об отце, которому больше года не звонила, думаю о своем фильме, которого никогда не увижу, и вдруг машина останавливается, и мы живы: «Это чудо!» — кричит Дерек, потом: «Спасибо, «мерс»! — а потом: «Дайте мне опять Москву», и вдруг из пустоты, переливаясь в неоновом свете, передо мной возникает мое лицо, десятикратно увеличенное, бледное, донельзя заретушированное, и мое имя, полностью, и название фильма заглавными буквами — ну вот, так и есть, старая мечта стала реальностью, гладкой и глянцевой, и висит на автобусной остановке, я могу ее видеть, могу потрогать, она такая реальная, эта старая мечта, что мы чуть не врезались в нее, такая реальная, что едва не убила нас всех. У меня перехватывает дыхание, и я невольно смеюсь, охваченная странным чувством острейшего удовлетворения, бурлящего счастья, пока наконец, обернувшись, не замечаю горестного смятения на застывшем лице Дерека, его мобильник на полу, сигарета пляшет в трясущихся пальцах, и тогда я говорю: «Ладно, Жорж, поехали в отель, и постарайтесь хоть теперь нас не угробить», — и мы молча едем по авеню де ла Гранд-Арме, а потом по Елисейским Полям, а потом по улице Фобур-Сент-Оноре, и улицы пустынны, пустынны, и мое лицо повсюду, но прохожих нет, никто его не видит, весь Париж принадлежит мне, только мне одной, потом я говорю себе, что привыкну, и от этой мысли, мысли о долгой жизни, похожей на нашу прогулку по Парижу, увешанному мной, на этот молчаливый победный марш, снова ощущаю восторг, и ничто не сможет опять испортить мне удовольствие, даже Дерек, с недовольным видом сидящий в углу, потому что я знаю, какая жизнь меня ждет, и это та жизнь, которую выбрала я.

В жизни, которую выбрала я, каждый день светило солнце. Комната выходила на Вандомскую площадь, высокие окна были забраны янтарно-желтой тафтой, пропускавшей ровно столько света, чтобы не будить меня слишком резко, я без конца потягивалась, валяясь поперек огромной кровати, комкая шелковые простыни между натруженными ногами, прижимаясь по очереди к несмятым подушкам в поисках капельки прохлады, часы на ночном столике показывали около девяти, Дерек уже ушел.

ДЕРЕК. Это был на редкость некрасивый мир. Я больше не выходил из дому. Я был почти как Майкл Джексон.

Я еще вовсю бунтовал, еще не вышел из взвинченного постподросткового возраста. Я был почти как Эминем.

Я запирался наверху, в своей башне из слоновой кости. Почти как проклятый поэт.

В том мире природные запасы красоты были исчерпаны. Мы проживали последние остатки. Сам я читал только тех, кто уже умер, слушал только тех, кто уже умер или умирал. Некоторые из них считали себя вполне здоровыми и не знали, что умирают. Потому что в конечном счете существовали лишь благодаря взгляду других. А другие предпочитали смотреть телевизор. А не авторское кино.

В этом мире миллионы сравнительно нормальных людей, то есть довольно уродливых и скорее глупых, как полагается по норме, требовали права демонстрировать свое уродство и глупость миллионам других уродов и глупцов, которые с удовольствием глядели на своих пафосных ближних, не зная, что перед ними не экран, а зеркало. Мы готовы платить за зеркало два раза в месяц, а чтобы не слишком туго затягивать пояса, возьмем ссуду, чтобы выплатить кредит, а может, и новую ссуду, чтобы погасить первую. А потом, когда судебные исполнители прижмут нам хвост, окажемся по ту сторону зеркала и будем разоблачать.

Разоблачение — болезнь эпохи, одна из многих. Мы будем разоблачать общество, потому что, в конце концов, недопустимо, чтобы это общество, виновное практически во всех нынешних бедах, требовало вернуть то, что дало взаймы. Чтобы оно обирало семьи честных тружеников, со всеми их спиногрызами на горбу, чтобы ОНО ВОРОВАЛО У НИХ ДОМАШНЕЕ КИНО! У, это общество!

Похоже, некоторые сознательно чистят зубы не чаще, чем раз или два в месяц. Другие узнают невероятные метафизические истины из уст домашних животных. Их собаки и кошки разговаривают с ними, но вам, месье ведущий, они ничего не скажут, они вас не знают, они пугаются всего этого шума, камер, публики, вот только что в уборной Жучка так разговорилась, что рассказала гримерше, какой ужас она пережила в тот день, когда ее мать подстрелил какой-то охотник на зеленом нормандском лугу. Прочтите ее книгу, она написала ее еще совсем щенком, это что-то вроде психоанализа того печального события… Нет-нет, она не сама печатала ее на ноутбуке с 13-дюймовым дисплеем, она продиктовала ее мне, ведь мы общаемся телепатически…

Ведущий задает вопросы с самым серьезным видом. С одной стороны, он работает на аудиторию, с другой — он на этих полоумных собаку съел, сколько он таких перевидал. Он вырежет свой дикий хохот при монтаже. Он мерзкий тип, но, строго говоря, он на стороне победителей, ему палец в рот не клади. Вопрос стоит так: зачем кончать самоубийством в мире, где больнее всего ранит взгляд?

В этом мире самоубийства случались каждый день.

Люди шли рассказать, как их изнасиловали, обнажить грудь, искромсанную бессовестным пластическим хирургом, шли продавать свой товар. Лиц никто не скрывал, это вышло из моды. Им хотелось переделать грудь, чтобы стать чуть больше похожими на мелкую дешевку из клипа, и их насиловали, потому что они были слишком похожи на мелкую дешевку из клипа. Телевидение ли создавало дурака или дурак создавал телевидение? Каждый мог протестировать свое семейное счастье за завтраком и свое невежество за обедом. Восьмилетние девочки хотели быть секси. Другие, чтобы на них обратили внимание, не нашли ничего лучшего, как требовать права носить хиджаб в лицее. В итоге в школах просто-напросто запретили носить хиджаб, и еще стринги.

У всех как будто была проблема, проблема, скажем так, идентичности.

Молодежь была в осадке, и всё вокруг — отстой. Работать — отстой. Носить брюки до талии — отстой, нужно волочить ноги и выставлять напоказ исподнее. Ходить в школу — отстой. К тому же школа — скучища, а преподы — придурки. При первой возможности молодежь шла на демонстрации против Министерства просвещения, они плохо представляли себе, зачем эта демонстрация и чего они хотят добиться, но шли. Естественно, для родительского авторитета настали тяжелые дни, родаки были воплощением отстоя. И когда два бедных отсталых существа, родители юнца, пытались донести до потомства глас разума (разумно = отстой), то бишь прочувствованное увещевание на тему будущего, сложного положения на рынке труда юноши без аттестата со штанами между колен и несколько размягченными излишком марихуаны мозгами, юнец из-под бейсболки с Че Геварой (он не знал, кто, собственно, такой Че Гевара, но Че Гевара — это круто) рявкал нечто вроде «Отвянь, достал» и запирался у себя в комнате, потому что начиналась «Фабрика звезд».

В начале XXI века случилось пришествие новой утопии, утопии «И ты тоже так можешь», явившейся побочным продуктом теории меритократии, утверждающей, что только достоинствами человека обусловлены его шансы на успех в мире, где все имеют возможность ходить в школу и все имеют обязанность платить налоги и пр. Из всего этого утопия «Ты тоже так можешь» взяла на вооружение только идею о равных шансах для каждого, зато отключила идею достоинств. Маленькое упущение. В любом случае юнец ходить в школу не хотел. И тем более не собирался платить налоги.

Он, юнец, тоже так мог, но что он хотел мочь?

Он хотел петь.

В те годы воротилам музыкального бизнеса уже какое-то время не давал покоя лукавый вопрос: «Зачем работать на износ, чтобы иметь успех, когда можно с тем же успехом вырабатывать дерьмо?»

Музыка была искусством, великолепным искусством, самым непосредственным, самым доступным.

Искусство было сложным, оно требовало таланта и инвестиций. Искусство было отчаянным, безумным поиском. Оно подразумевало страдание, ярость, ненависть. Подразумевало художника, это проклятое племя. В прошлом веке художники ломали мебель в гостиничных номерах и кончали с собой по неясным причинам. В позапрошлом калечили себя. Вечно лезли, куда не просят, например, в политику. Употребляли наркотики. Художники были шилом в жопе. С этим ничего нельзя было поделать: именно то, что делало их художниками, делало их и шилом в жопе.

Их надлежало терпеть, выносить, обхаживать, они нуждались в лести, в ободрении, вечно пребывали «в сомнениях», после трех ничтожных удач у них больше ничего не получалось, от них сбегали жены, их приходилось ловить и т. д. и т. п. Ладно б еще они были надежным вложением: раскрутился, так раз и навсегда, стал кассовым, так навечно! Но художник мало того что был шилом в жопе, он был еще и неровным. Случается, что гений меркнет, а когда гений меркнет, публика его отвергает. Публика отвергает, не понимает, вопит, выражает разочарование, бойкотирует его диски и в конце концов бросается на диски соседа.

Публику нельзя безнаказанно приучать к качеству. Когда качество снижается, публика сваливает. И непонятый гений отыгрывается на мебели гостиничного номера, а она, между прочим, стоит денег, и все псу под хвост. К тому же гения еще надо найти. Гении стадами по улице не ходят, особенно сейчас. И к достоинствам гения, или, скажем так, таланта, никак не относится способность всех примирять. Вокруг него всегда критика, споры, даже отторжение.

Искусство было для отдельного человека, дерьмо — для всех.

И тогда, со всеобщего согласия, решили повсеместно перейти к производству дерьма. Первым делом договорились обойтись без авторов: авторы всех задолбали, они одержимы навязчивой идеей нести какой-то месседж, который всем по фигу. Производство разбили на сектора: ты сочиняешь музыку, ты пишешь текст, ты поешь, а ты танцуешь, и первый, кто попытается выйти за флажки, вылетает за дверь. В парижских офисах, похожих на заводы, сочинители, похожие на чиновников, писали песни, не похожие ни на что.

Паролем служила пошлость. Паролем служило убожество. Паролем служила одинаковость. Пусть ничто не выбивается за рамки. Пусть никто не высовывается. Пусть певицы с голосом все будут страшные и тупые, пусть девицы из клипов все будут страшные и тупые. Уж их-то искать не нужно, таких на улицах тринадцать на дюжину. Пусть певцы будут похожи на певиц и будут тупые. И вообще пусть все будут тупые, это упрощает отношения между людьми. Получилось восхитительно никакое дерьмо. Оно без труда выполнило свою задачу — отупели сразу три поколения потребителей. Сильнее всего пострадали девочки от шести до двенадцати лет, потом подростки обоего пола, потом сентиментальные молодые женщины с ограниченными умственными способностями. Это было хорошо, но мало.

Пресса ворчала, ворчала интеллигенция, люди со вкусом, которые еще не окончательно вывелись. Они создавали лишний шум и не покупали диски.

Вывод напрашивался сам собой: все познается в сравнении. Сравнение решено было уничтожить. Не с чем сравнивать, нечего и познавать. А если нечего познавать, наступает единодушие.

С рынка убрали классическую музыку. Классическая музыка была немодной, герметичной, занудной. Стойки с дисками опустошили. Запасы на складах пустили под каток. Консерватории сожгли. Пианистов расстреляли. Предложили выкупить на вес золота собрания дисков у частных лиц, частные лица принесли диски. Их тоже пустили под каток.

Потом настала очередь рока, джаза и оригиналов кинолент.

Потом, уничтожив оригиналы кинолент, решили уничтожить фильмы вообще. Кино было искусством: это была фабрика по производству шил в жопе. Оно волновало людей, а некоторые фильмы, случалось, имели пакостное свойство снова подбрасывать некоторые идеи, в частности, идею прекрасного, в умы, с трудом поддающиеся отуплению. К счастью, кино по части финансирования зависело от телевидения, а телевидение было за нас. Телевидение послало к черту кино с его оравой мозгоедов. Вместо фильмов в кинозалах стали крутить клипы, рекламу, дебильные комедии и выпуски реалити-шоу. Со стоек магазинов убрали DVD. Запасы пустили под каток. Расстреляли актеров, не желавших переквалифицироваться в тупых певцов. Расстреляли режиссеров, не желавших снимать дебильные комедии. Предложили выкупить на вес золота собрания кассет и DVD у частных лиц. Частные лица принесли свои собрания. Их тоже пустили под каток.

Музеи закрыли.

Книги оставили в покое: их уже давным-давно никто не читал.

На этом сделали большие-пребольшие бабки. И даже больше, чем просто бабки: примирили всех. Нет фильмов со сценами насилия — нет насилия. Нет грустных песен — нет грусти. Нет рок-н-ролла — нет наркотиков. Вместо этого молодежь теперь хотела петь. Это было так мило. Целому поколению подарили призвание. Мы оказались почти пророками. Мир был доволен, он даже бросил курить.

Тут-то подростки и решили, что школа не нужна. Они вышли на улицы. Они, блин, хотели петь. Ведь если эти страхолюдные и тупые певицы могут петь ахинею и набивать себе карманы, да к тому же выступать по телевидению, то почему не могут они? Они, черт возьми, хотели петь, как все. И принялись петь. Они пели на улице, с микрофоном в руке и колонкой на плече, пели как можно громче, чтобы заглушить пение соседа. К ним присоединились проститутки, потом визажистки, парикмахерши, официантки, продавщицы, секретарши, цветочницы и журналистки из женских журналов. Они все тоже хотели петь. Потом настал черед автомехаников, рабочих, бакалейщиков, адвокатов, рестораторов, глав предприятий, футболистов, врачей, тореро, барменов, фармацевтов, почтальонов, фермеров, а главное, безработных. Они, блин, тоже хотели петь. Они пели на улицах, с микрофоном в руке и колонкой на плече, стараясь петь громче соседа. Микрофоны были в свободной продаже. Обзавестись ими не составляло труда. Их запретили продавать. Население этого так не оставило. Возник настоящий черный рынок микрофонов. Между соперничающими бандами вспыхивали сражения за монополию на торговлю микрофонами. Больше на улицах никто не пел: чтобы заставить друг друга замолчать, демонстранты пускали в ход кулаки, и не только кулаки, но и колонки, демонстранты лупили друг друга колонками. Уже были убитые. Пошла массовая резня, мир впал в остервенение. Он слишком отупел от дебильных комедий, клипов, дерьмовой попсы и прочих разновидностей дерьма. Дерьмо давало легкие ощущения. «Когда мир кормят легкими ощущениями, ничего хорошего не получается, ему нужны сильные ощущения», — простонал перед смертью один из демонстрантов, забитый колонками. Позднее выяснилось, что этот человек был лидером мелкой протестной группировки, которая жила на свалках и занималась грабежом складов, куда свозили последние оставшиеся экземпляры запрещенных дисков и фильмов, а потом переводила их в сжатый формат и распространяла из-под полы. Революционеры двинулись маршем к студии одного из государственных радиоканалов и взяли ее штурмом. За несколько минут, пока их не усмирили, а затем и не расстреляли компетентные органы, они успели перехватить эфир и запустить целиком «Симфонию № 6» Людвига ван Бетховена. И весь мир, слушая радио, плакал, сам не зная почему. Да и было отчего плакать: жрать совершенно нечего, потому что фермеры поют, транспорт не ходит, потому что водители поют, магазины закрыты, потому что торговцы поют. Грипп стал смертельной болезнью, потому что лечить его было некому. Деньги обесценились. Натуральный обмен стал невозможен, потому что нечего менять. Насилие расцвело с удвоенной силой: речь шла уже не о песнях, речь шла о выживании. На улицах, преданных огню и мечу, вскоре некому стало петь. Телевидение и радио, последние бастионы цивилизации, прекратили передачи: мир нашел свой конец в потрескивании пустого экрана.

МАНОН. «Проснитесь же! Просыпайтесь!» Голова у меня чугунная, как с перепою, в глазах туман, вижу все как сквозь воду, я в своем номере в «Рице», время, скорее всего, около полудня, и с виду все более или менее нормально — и то, что я поздно проснулась, и что у меня похмелье, и что мне хочется разгромить все вокруг, как всегда, когда я просыпаюсь поздно и с похмелья, — короче, с виду все более или менее нормально, если бы не этот тип в ливрее, что трясет меня, словно куклу, и еще орет, как будто не знает, что я и не за такое по головке не поглажу.

— Эй, просыпайтесь! Эй! Вы меня слышите, мадемуазель?

— А ну убери свои грязные лапы, ублюдок, тебе кто разрешил войти? Я сплю!

— Кто вам разрешил войти?

— Не поняла?

— Да-да, кто вам разрешил сюда войти? Что это значит? Здесь все-таки гостиница, а не проходной двор!

— Да ну? Кроме шуток? Смешно, могу поклясться, что видела у входа вывеску «Проходной двор».

— Вы… вывеску? Вы видели вывеску…?

— Вот именно, вывеску, придурок. А теперь отвали и дай мне поспать.

— Но, мадемуазель…

— Что еще? Не бойся, я не стану жаловаться на твое излишнее рвение директору, не хочу иметь на совести еще одного уволенного отца семейства. Так что пошел вон.

— Мадемуазель, мне очень жаль… Здесь, наверно, недоразумение. Ровно в пятнадцать часов сюда прибывает Джордж Клуни со своей подружкой, топ-моделью, чье имя я не могу вам сообщить. Вы находитесь в их номере. Вам нечего здесь делать. Горничная сказала мне, что вы здесь. Мне поручено вас выпроводить. А если вы будете сопротивляться…

— Да ну? Это еще что за чушь? Если королева английская — топ-модель, то я и есть королева английская.

— Мне поручено… применить силу.

— Что? Если это шутка, то очень дурного толка.

— Сожалею, мадемуазель.

— Вы знаете, кто я такая?

— Сожалею, не имею чести…

— Где Дерек?

— Где… кто? Не понимаю, о ком вы говорите.

— Дерек Делано, кретин. Отвернись. Отвернись!

Я ищу пеньюар, который всегда бросаю, скомкав, в ногах кровати. Его там нет.

— Как тебя зовут? — спрашиваю.

— Эрнест.

— Эрнест, принеси пеньюар из ванной, хорошо?

— Да, мадам, без проблем, вы оденетесь и уйдете, правда?

Это явно скверная шутка идиота Дерека, он уже не знает, что и придумать, чтобы наша совместная жизнь не погрязла в рутине, а этот бедный невинный коридорный абсолютно не в курсе, судя по его растерянной и сокрушенной физиономии. Он в самом деле принимает меня за какую-то жалкую проститутку без определенного места жительства, еще немного, и предложит пожить у него, пока я не получу социальное жилье и работу.

— Держите, мадам.

Я запахиваю пеньюар и направляюсь к платяному шкафу.

— Посмотрите, в своем я номере или нет. В этом шкафу вся моя одежда.

Я открываю шкаф, и он пуст, словно VIII округ в праздничный день, ни единого платья, ни единой туфли, а из соседнего отделения куда-то улетучились еще и костюмы Дерека. В шкафу ничего, только вешалки с клеймом «Рица», позвякивая, качаются в пустоте.

— Ладно, Эрнест, пошли в ванную.

— Там тоже ничего нет, мадам, я только что из ванной.

— Мои кремы «Ла Прери»! — восклицаю я и бегу в ванную, и там тоже больше ничего нет, ни моих кремов «Ла Прери», ни набора косметики «Харви-Николс», которой я никогда не пользовалась, ни бритвы Дерека, ни расчески, ни щетки, ни даже моего фена, ни большой косметички, ничего, даже ни единого волоска в джакузи, ни единого пятнышка на зеркале, ни запаха недавнего душа, все пусто, пусто и голо, как в обычной гостиничной ванной. И я кидаюсь вон, вне себя, и прочесываю все комнаты в номере, а этот кретин ходит за мной по пятам, и все комнаты так же пусты, как и ванная: исчез и музыкальный центр В&О, и киноэкран, и DVD, и лазерные диски, и громадные колонки, и партитуры на рояле, и фотографии Дерека, и мои фотографии, и афиша фильма за стеклом у входа, и зарядники от мобильных телефонов в розетках у кровати, впрочем, и сами телефоны тоже, и весь хлам, скопившийся за полтора года совместной жизни, судорожных покупок, переездов туда-сюда, успокаивающего затоваривания. «Здесь никто не живет, — говорю я себе, — здесь-никто-не-живет», и хватаюсь за последнюю надежду — сейф, набираю комбинацию цифр, говоря себе, что внутри будет лежать письмо от Дерека, быть может, сообщение о разрыве, о самоубийстве или просто объяснение: «Ну что, купилась? Приезжай ко мне в «Пенинсулу» в Гонконг, у отеля тебя ждет машина, тут наличка на чаевые, прикройся, по ночам в самолете холодно», но надеюсь я недолго, не больше двадцати секунд — столько мне требуется, чтобы три раза подряд набрать комбинацию цифр, и в тот момент, когда сейф блокируется, я понимаю, что если у меня не получается его открыть, то не потому, что я слишком нервничаю или механизм сломался, нет, если не получается его открыть, то просто потому, что я не знаю нужной комбинации, и, в последний раз окинув взглядом пустынную комнату, огорченное лицо гарсона, запертый сейф, я чувствую, что у меня кружится голова, словно под моими босыми ногами разверзлась пропасть в этом номере «Рица», который явно не мой номер, который, быть может, не был моим никогда.

— Мадемуазель, а теперь надо уходить, вот, возьмите свои вещи.

В глазах у меня все плывет, как при приступе гипогликемии, я ощупью беру лоскут красного шелка, который он протягивает мне, протираю глаза и подношу этот предмет к свету. С первого взгляда ясно, что это платье весьма сомнительного покроя и качества, быть может, «Унгаро», одна из старых моделей «Унгаро», такое старомодное, что его могла носить Мишель Пфайффер в «Лице со шрамом», только вот «Лицо со шрамом» — фильм начала 80-х.

— И вот еще сапоги…

На сапоги я не хочу даже смотреть, я на грани срыва.

— Мадемуазель, не плачьте, мы сделаем все, чтобы вам помочь…

Я плачу.

— Эрнест… вы же все-таки… не хотите… чтобы я это надела?

— Вам нужно спуститься вниз, мадемуазель, а из ваших вещей здесь только и есть что это платье, эти сапоги и эта связка ключей.

— Лучше я спущусь в халате, если вы не против. А? Лучше мне в халате выйти на улицу, лучше мне вообще голой идти на улицу искать Дерека, чем надеть эту старую тряпку. Что подумают мои фанаты, а? Вы не можете со мной так поступить. Отдайте мне мою одежду, мои драгоценности, мои часы и мои кремы «Ла Прери». Почините этот сейф. Дайте мне позвонить Дереку. Умоляю, дайте позвонить Дереку. Не знаю, почему он со мной так поступает. Я ничего плохого не сделала. Правда, я немного переутомилась в последнее время, но все пройдет, я опять стану милой и послушной, как только этот прессинг немного спадет… Мы поедем отдохнуть, на Берег. Немного отдохнуть, нам это будет полезно. У нас там очень красивый дом, обязательно приезжайте отдохнуть, вместе с семьей. Вы такой милый. Вы здесь совершенно ни при чем. Это Дерек. Во всем виноват Дерек. Мы поедем отдохнуть на Берег, там очень красивый вид, красивый бассейн. Будем кататься на яхте. Вы когда-нибудь плавали на «Риве», а? Вот увидите, она очень красивая, очень удобная. Все очень красиво. Мы живем как в сказке, вот увидите. Хотите, можем уехать сегодня после обеда? Рейсы каждый час. Это в часе лёта отсюда. Можно даже лететь частным рейсом, если предупредить их сейчас. Только дайте мне принять душ, переодеться и собрать вещи…

— Наденьте это, мадемуазель, уже час дня.

А если все это…

— Отвернитесь, пожалуйста, Эрнест.

Он отворачивается, и я натягиваю платье и сапоги. Потом иду за ним — с таким чувством, словно иду на эшафот, во рту металлический привкус — и чувствую, что в моем правом сапоге что-то есть, и в тот момент, когда за мной закрывается дверь номера, я сую туда руку и хватаю купюру в пятьсот евро — я умею узнавать их на ощупь, мы с Дереком часто играли в «сколько денег у меня в руке» с завязанными глазами, — я вытаскиваю всю пачку из сапога, там двадцать штук: десять тысяч евро. Опять Дерек. И тут я вспоминаю и это платье, его мне одолжила Сисси, и «Павильон» на Елисейских Полях, и «Суперзвезд», и зависть Сисси, и этот закрытый просмотр, где были все звезды, где был Дерек, где все началось. На мне было это платье, и там был еще этот тип, вместе с Леонардо, который назвал меня Леди в Красном и заставил пить до посинения, я впервые в жизни напилась, и комната кружилась, и я потеряла Сисси в толпе, и слава богу, Дерек отвез меня в этот номер, в наш номер, которого я никогда не покидала и который покидаю сейчас. В том же платье. В тех же ободранных сапогах. И со всем тем, что в них находится. Ключами, неизвестно от чего, и пачкой сиреневых купюр с соседними серийными номерами. Я выхожу из лифта и ищу хотя бы одно знакомое лицо: на ресепшне одни незнакомцы с враждебными лицами. Я направляюсь к ним:

— Здравствуйте, Люсьена можно видеть?

Сзади Эрнест не сводит с меня жалостливого взгляда.

— Он из какого номера? — спрашивает тип почти нагло.

— Он консьерж, — отвечаю я, сжимая кулаки.

— Я консьерж, мадам.

— Что вы мне рассказываете, — говорю я, — я здесь живу полтора года, и вы не консьерж этого отеля. Где Люсьен?

— Здесь нет никакого Люсьена, мадам, и я бы вас попросил сохранять спокойствие.

— Хорошо, — отвечаю я, — тогда я бы хотела видеть директора.

— Директор занят, мадам, чего вы желаете?

— Чего я желаю, чего я желаю…

Я на пределе, я чувствую, как мои ногти впиваются в ладони, у меня болит челюсть, так я сжимаю зубы, мне хочется плакать, я думаю: меня преследуют, преследуют ожесточенно, это заговор, сейчас задушу этого мерзавца, у меня нервный срыв.

— Похоже, вы получили, чего хотели, не правда ли, мадам? — роняет мерзавец, поглядывая на пачку денег, которую я нервно мну в руках последние несколько минут, собственно, с тех пор, как вышла из лифта, и я вдруг вижу, что все эти люди вокруг глядят на меня свысока, с отвращением, с презрением, без того проблеска любопытства и восхищения, какой я научилась улавливать в глазах всех, кто меня узнавал. Но в холле «Рица» в эту минуту меня никто, никто не знает, а в зеркале напротив отражается девица в красном платье, сжимающая в руках разлетающиеся бумажки и как две капли воды похожая на последнюю шлюху.

— Эрнест вас проводит.

— Нет, — кричу я, — довольно, с меня хватит, сию же минуту кончайте эту шутку, скажите мне правду, прошу вас, скотина вы этакая, скажите мне правду, где Дерек, я хочу Дерека!

— Дерек! — ору я, отвернувшись. — Дерек! Где ты? Покажись, ты, негодяй, прекрати этот кошмар! Дерек!

Я куда-то бреду по холлу «Рица», зову: «Дерек! Дерек!», и мой замогильный голос гулким диссонансом отдается в этом устланном коврами, чопорном холле, где, наверное, уже сто лет никто громко не говорил, я открываю все двери, останавливаю проходящих и гляжу им в лицо, я почти бегу, но на самом деле бегу на месте, потому что, по сути, не знаю, куда иду, и оступаюсь на ковре, и хватаюсь за колонну, мои купюры падают и разлетаются по полу, а мне плевать, я ищу Дерека, Дерек знает правду. Я знаю, он где-то прячется, может, в этом баре, может, в «Хемингуэе», или в длинном коридоре, на террасе, в простом однокомнатном номере, чтобы замести следы, снаружи за колонной, переодевшись в шофера, и когда я его найду, начнет веселиться, как всегда, когда я ловлю его на подвохе, и скажет мне: «Ну что, цыпочка, неплохая оркестровка для моей мизансцены?» — и не знаю, то ли я рассмеюсь с облегчением, то ли убью его. Меня ловят у входа в ресторан. Мерзавец с ресепшна хватает меня за руку выше локтя:

— Замолчите сейчас же, замолчите, или я вызову полицию!

Он зажимает мне ладонью рот, я пытаюсь вырваться, этот пидор зовет охрану, и охранников тоже я вижу в первый раз, отбиваясь, я понимаю, что из носа у меня течет кровь, но совсем не чувствую боли, просто замечаю, до чего же высокие здесь потолки.

— Что здесь происходит? — слышится позади меня чей-то голос, я пытаюсь обернуться, но мерзавец держит меня крепко.

— Ничего, господин директор, просто какая-то обкуренная шлюха скандалит, мы ее собирались вывести.

— В мой кабинет, — говорит господин директор, и меня волокут следом за ним в святая святых, я пытаюсь разглядеть его профиль в зеркалах по стенам, напрасный труд, он тоже самозванец, как и все здесь, кроме меня, и я скорее выплевываю, чем кричу в лицо держащим меня вышибалам и в ответ на презрительные взгляды прекрасно одетых клиентов: «Я не обкуренная шлюха! Я не обкуренная шлюха!»

— Я не обкуренная шлюха, — рыдая, бормочу я директору, который мерит меня взглядом с ног до головы.

— Это вы проникли ночью в апартаменты «Вандом»?

— Я никуда не проникала, это был мой номер…

— Ну конечно… Я бы хотел знать, кто вам открыл и с кем вы провели ночь.

— Я открыла свою дверь, своего номера, своим ключом, — гавкаю я.

— Ну конечно…

— И я не обкуренная шлюха.

— Мадемуазель, если вы согласитесь сказать правду, это сильно упростит всем жизнь.

— Я говорю правду, это вы лжете, вы не директор этого отеля, вы все в сговоре.

— Да о чем вы, наконец, говорите? Тут надо не полицию вызывать, а неотложку из Сент-Анн, — говорит он мерзавцу.

— О заговоре Дерека. Дерека Делано. Он неплохо надо мной подшутил, и над вами тоже, и, поверьте, у вас убавится спеси, когда вы узнаете, по-моему, вы просто не понимаете, с кем имеете дело.

Имя произвело впечатление, при упоминании Делано оба обменялись растерянным взглядом, и я приободрилась: скоро они получат по заслугам.

— Дерека Делано?

— Да. Именно что Делано. А я — Манон Д., и уверяю вас, когда все выяснится, я вас заставлю локти кусать за ваше самоуправство.

— Манон чего? — спрашивают они хором, с тем же недоверчивым видом.

— Вот так, тупой и еще тупее, — говорю я, потому что не знаю, что сказать, — вот так, вот так, вот так.

— А какое отношение к этой истории имеет господин Делано?

— Господин Делано путешествует, мы его не видели полгода, он, по-моему, в Соединенных Штатах. Вы с ним знакомы?

— Я его жена! — кричу я.

— Его жена?

— Жена?..

И они оба хохочут, как будто я сказала, ну, не знаю, что Том Круз — гетеросексуал, они хохочут злым, уверенным, искренним смехом, такими нелепыми, бредовыми, безумными кажутся им мои слова. И я вдруг спрашиваю себя: а точно ли мои слова не нелепые, не бредовые и не безумные?

— Позвольте мне позвонить. Только один раз позвонить.

ДЕРЕК. Под моими пальцами клавиши рояля, и я не могу извлечь из них ни звука. Я трясусь как одержимый, одержимый всем тем злом, какое во мне есть и какое я не в состоянии выразить. Мне чего-то не хватает, сам не знаю чего. Беру минорный аккорд. Красивые они, чужие аккорды. Смешно, но в этом ночном кабаке на меня только что смотрели с завистью. Ноты разлетаются у меня из-под рук, я вливаю в себя стаканчик виски, чтобы держаться, за окном никак не рассветет, спать я не хочу. Ночь темно-синяя, почти черная, и в лакированной крышке рояля отражается моя чертовски гнусная рожа. Вид дикий. За окном никак не рассветет. В этот час невозможно спрятаться от самого себя. Все люди с чистой совестью отдыхают, а я оплакиваю свою участь, извлекая из клавиш не свои, отторгающие меня звуки. Шопеновскую мелодию, ноктюрн, который я люблю, потому что он напоминает мне похоронный марш. В черноте лакированной крышки виден еще и мой безжизненный номер, моя пустая кровать, люстра больше меня, безжалостный блеск безупречно натертого паркета, бесконечная череда моих сгорбленных спин в зеркалах, стылый камин и Вандомская колонна, и меня тошнит. Я вижу все, что потерял. Рассвет. Человеческие лица. На самом деле, ничего особенного. Музыка светла и не выразима словами, а я мрачный и одурелый и буду играть, пока не рухну. В воздухе витает бесконечность, я протягиваю руки, чтобы схватить ее, музыка смолкает, и бесконечности больше нет. Не хочу, чтобы музыка смолкала. От нее исходит свет потерянного рая, синева воспоминаний, и я закрываю глаза, и я брежу, раскачиваясь в медленном ритме всего, что исковеркал и утратил. Спрашиваю себя, где те, кого я любил, и гляжу на паркет. Спрашиваю себя, когда все это кончится, и наверное — наверное, потому что никогда нельзя знать наверняка, — мне осталось меньше лет жизни, чем клавиш на рояле. И я почти этому рад.

МАНОН. На голове у меня диадема, и весь этот свет слепит глаза. Мне до смерти жарко. Я говорю: «Спасибо за то, что вы пришли». Говорю: «Спасибо всем!» Сжимаю статуэтку в руках и говорю: «Не люблю речей». Я говорю о связях между Францией и Штатами, говорю, что искусство и культура не знают границ, говорю, что мы все большая семья — большая семья кино. Упоминаю мир во всем мире, и как я счастлива, что мне выпало работать с господином Карениным. И как, должно быть, счастлива моя мать, там, на небесах. Говорю: «Спасибо за этот «Оскар»!» А потом начинаю реветь и роняю щетку для унитаза. Отвожу глаза от неоновых ламп вокруг зеркала в ванной… Всхлипывая, говорю: «Спасибо, спасибо», и подскакиваю. Передо мной мое отражение. Бриллианты на голове поддельные, но все-таки блестят. Две дорожки туши на впалых щеках. Волосы у плеч платиновые, на висках — цвета мочи, а корни черные… Только что Скот в ресторане потребовал, чтобы я что-нибудь сделала с волосами. «Вид как у последней шлюхи с окружной, — добавил он, — клиенты в ужасе, имидж есть имидж, в понедельник ты брюнетка, или вылетишь за дверь, может, думаешь, роли на тебя будут сыпаться с твоим обдолбанным видом?»

Я подсчитываю чаевые за сегодняшний вечер. Не бог весть что. Три купюры по десятке, пять по пятерке и еще эта чертова мелочь. К парикмахеру пойду завтра. Нет сил смыть макияж. Принимаю две таблетки стилнокса, чтобы отрубиться.

ДЕРЕК. По сути, я изобрел нон-кино. Это совсем новый жанр, целиком отвечающий нашей нигилистической эпохе, жанр, ставший весьма показательной иллюстрацией вырождения того конца века, чьим трудным ребенком я был, — конец цитаты. Нон-фильм — это прежде всего бюджет: нет денег — нет фильма, а значит, в широком смысле, нет и нон-фильма; затем сценарий, придуманный мною, создание параллельной реальности, декорации, конечно, натуральные, но все же декорации, целая армия статистов, и, наконец, глава проекта, т. е. режиссер. Режиссером был я, а Мирко, негодяй, был моим первым помощником, и была еще актриса, красивая, добрая, с пухлыми губами, этой актрисой была Манон.

Этим сходство с кино и ограничивалось, потому что характерная черта нон-фильма — отсутствие камер.

Нон-фильмы стоили не слишком дорого, потому что не было съемочной группы и оборудования, они недорого стоили, но и не приносили ровно ничего, поскольку не предназначались для зрителя. Нон-кино не знало проблемы денег, это было настоящее искусство.

Нон-фильмы не оставляли по себе никакого следа, они были летучими, как попперсы, неумолимыми, как жизнь. Здесь ставили на кон свою судьбу, и не было закрытых показов. Кончались нон-фильмы плохо.

Этот нон-фильм я назвал «Бабл-гам», потому что все в нем выглядело полым, розовым и липким: декорации, слова, чувства, сами персонажи, в том числе и я, были полыми, розовыми и липкими, готовыми лопнуть, и то, за чем они гонялись, все это вожделенное признание, вся эта вожделенная известность в эпоху, когда разворачивалось действие, тоже уже стало полым, розовым, банальным и недолговечным, как жалкий шарик из жвачки, который в конечном счете неизбежно лопается прямо вам в физиономию.

Розовый шарик — это то, чего хотела Манон, что искала Манон, именно ради него однажды вечером, почти два года назад, она продала мне душу.

Это был первый эпизод, вступительная сцена, начало конца. Я нашел девушку, а вернее тему, и купил ее душу под «Paint It Black» The Rolling Stones.

Я привел ее к себе и кое-как трахнул. Я смылся, пока она не проснулась, потому что уже ее не переносил. Мелодия: «Roxanne» The Police.

Назавтра я отправил ее к Шанель со своей кредитной картой и шофером, чтобы не сбежала. Она вернулась в отель с новыми шмотками и угрызениями совести на две копейки. Монолог. Поцелуй.

Мелодия: «Souvenirs» The Gathering (музыкальная тема нон-фильма). Конец экспозиции.

Потом я перекупил агентство «Вэнити», стоявшее на пороге краха. Перекупил и выставил весь персонал за дверь. Потом заставил позвонить Манон и начал кастинг. Мне нужны были двойники, много двойников. Я открыл или перепрофилировал офисы в Париже, Нью-Йорке, Москве, Милане, Лондоне, переманил дорогих скаутов, дал объявления. Пятьдесят человек на полной ставке безостановочно прочесывали улицы, бары, кабаки, модельные агентства, городские парки, школьные дворы и супермаркеты в поисках двойников. По первому варианту сценария я составил исчерпывающий список необходимых двойников. Я отверг четверых Вернеров Шрейеров, пока не нашел то, что надо, он работал в баре для гомосексуалистов в Монреале. Я нашел близняшку Наташи Кадышевой прямо в агентстве самой Наташи, бедняжка была полька и ни разу не снималась, несмотря на свое сходство с Кадышевой — или как раз из-за него. Мне нужны были двойники всей светской фауны из мира моды, телевидения, кино. Мне нужны были модели и статисты. Собрав достаточное количество народа, я отправил их всех в старинный швейцарский пансион, подновленный моими стараниями, где Мирко, с помощью старой преподавательницы танцев на пенсии и стилиста-героиномана, которого вышвырнули от Баленсиаги из-за проблем с наркотиками, учил их «всему-что-нужно-знать», чтобы выглядеть идеальной крошкой из клипа. В программе: релукинг — парни учились, как пользоваться стайлинг-гелем и одеваться в жанре fashion victim,[27] чтобы не иметь при этом слишком дурацкий вид, девушки учились задоверчению и искусству fuck те look;[28] курсы нью-йоркского диалекта, хороших манер — двойники должны были выглядеть непринужденно в любых обстоятельствах, а значит, нам приходилось их учить, как подобающим образом держать нож и вилку, — репетиции фотосессий, тренировки по nаmе dropping,[29] контрольные по литературе: прокомментируйте следующую фразу Брета Истона Эллиса: «Чем ты красивее, тем прозорливее»; обзорные курсы по «общей культуре»: звездные пары, кто с кем трахается в Голливуде, десять фотографов, с которыми вы обязаны мечтать работать, творчество Дэвида Линча, Ларри Кларка и Грегга Араки вкупе с байками со съемочной площадки и рассуждениями общего порядка об андерграундном кино, русских гостиницах, а также за или против войны в Ираке, за или против Бекхэмов, что выливалось в практические занятия по светской беседе, а главное, главное, основной предмет: «Тысяча и одна чушь, которую должна проглотить Манон». Зверушки схватывали быстро и предавались разнузданному разврату в дортуарах, все были полны энтузиазма, усидчивы, счастливы, что находятся здесь, все были уверены, что их снимают скрытой камерой, и только того и хотели. Но съемки не было. Все получали хорошие деньги и подписали договор о строжайшей конфиденциальности. Спустя три месяца все были обучены, все были декаденты, пригодные для любого употребления, настоящие модные и продвинутые зверушки: я мог наконец начать большую игру.

Эпизод четвертый: Нью-Йорк, весна прошлого года. Дневной интерьер — президентский номер в «Пьере» (мой номер): у Манон первые фальшивые съемки. За фотоаппаратом — приблизительная копия Инез ван Ламсвеерде, недавняя выпускница нашей Школы, ассистент — один из самых скверных моих наймитов, бледный двойник Гийома Кане. Паркет завален новой осенне-зимней коллекцией Дольче и Габбаны, всей целиком. Три вентилятора вращаются на полную мощность, грозя разнести к черту все здание. Фальшивая Инез не вполне владеет ситуацией. Манон позирует и свято всему верит. До чего забавно. Я выхожу и отправляюсь в «Нелло» слопать эскалоп по-милански.

Из единственного сносного фото, получившегося из этих чудовищных съемок, я изготовил фальшивый итальянский «Вог». Я откупил заброшенную типографию на обочине богом забытого шоссе на юге и посадил туда расстригу-фальшивомонетчика, старинного, скажем так, делового знакомого Мирко, короче, гениального, циничного и вдохновенного прохвоста, который плодил для меня потрясающие фальшивые журнальные обложки.

Я повторял эту операцию раз в неделю на протяжении почти года, и Манон ничего не заподозрила. Она даже не замечала, что, когда бывала строптива и, ссылаясь на мигрень, избегала вкушать плоды нашего союза, ее букерша (блестящая ученица Школы) едва удостаивала ее телефонного разговора и снимала трубку, только чтобы приказать сбросить еще пять кило, угрожая увольнением, зато когда она была милой, пылкой и соглашалась в постели на всякие sex toys (искусственные члены, хлысты, наручники) и вторжение посторонних участников, вернее, участниц, уже назавтра букерша начинала истерически гоняться за ней, предлагая рекламные кампании имбирной кока-колы или «Вюиттона», с Аведоном в качестве фотографа и Вернером Шрейером, одним из самых удачных моих двойников, в качестве престижного партнера по лежачим играм.

Фальшивый Аведон снимал, фальшивый Вернер позировал, гримерши в полном составе потихоньку хихикали, пока Манон кривлялась, жалуясь, что она нарасхват. Я отправлял негативы в лабораторию, оттуда они попадали на обработку, и в конечном счете все это оказывалось на печатном станке у фальшивомонетчика, который немедленно высылал мне целые связки фальшивых «Эль», фальшивых «Вог», фальшивых GQ, набитых фальшивыми гиперреалистичными рекламами, и, должен признаться, Манон выглядела откровенно неплохо. То же он проделывал и с афишами, и я оплачивал пиратскую расклейку во всех городах, где мы бывали: я посылал расклейщиков лепить лицо Манон повсюду, где она случайно может оказаться, а потом все содрать, покуда другая команда отрабатывала свои деньги ста метрами дальше, и так далее, и так далее, и так далее, и Манон двигалась вперед в декорациях, не подозревая, что декорация движется вместе с ней.

Время шло, и Манон с каждым днем ломалась все больше. Она жила в нон-пространстве, существовавшем только в ее глазах, для ее глаз, благодаря ее глазам, отрезанная от мира в замке из папье-маше, а она думала — из золота и мрамора. Она снималась, на следующий месяц фото появлялись в журналах, когда она шла по улице, всюду красовалось ее лицо, она ходила в бары и ночные клубы, которые я снимал на вечер, на закрытые показы фильмов, вышедших сто лет назад, на презентации несусветных журналов, отпечатанных в двух экземплярах, один для нее, другой для меня, на дни рождения мировых звезд, которые были лишь их жалкими двойниками, она отказывалась давать интервью для 5-го канала, для «Нигде больше» и для «Халифа TV», обедала с неудавшимися манекенщицами, переодетыми в топ-моделей, и они пресмыкались перед ней, потому что таковы были мои указания, флиртовала с Робби Уильямсом, который не был Робби Уильямсом, добивалась увольнения Летиции Каста, несколько слишком преуспевающей, на ее взгляд, но это тоже была не Летиция Каста, разве что суши в тарелках были отчасти реальными, а я, я ликовал, глядя, как Манон тонет в своем безмерно разбухшем «я», довольная собой, одуревшая от кокаина и проплаченной славы, нон-звезда среди таких же нон-звезд, окруженная потрескиванием вспышек популярных нон-фотографов, погруженная в абсолютный бред.

Все это было довольно рискованно. Я жил в постоянном и страшно возбуждающем поначалу страхе, что кто-то из двойников совершит оплошность или, еще того хуже, предательство и разбудит ее подозрения, а главное, поскольку все держалось на полнейшей изоляции Манон в ее нон-пространстве, я больше всего опасался непоправимого вторжения внешнего мира, малейшего столкновения Манон и ее убеждения, что она что-то значит, с реальностью, где она не значила ровно ничего.

Следующий эпизод: Каннский фестиваль, я, воспользовавшись скоплением американских звезд, запускаю под фанфары свой последний проект, это настоящий прием, и на него приглашены реальные люди. Я постарался влепить Манон очередной сеанс нон-съемок на следующий день в восемь утра, накачал ее стилноксом и водкой: по логике, она должна была рухнуть, как сноп, но логика не учитывала ее сопротивляемость алкоголю и порошкам, а сопротивляемость эта значительно усилилась за прошедшие месяцы благодаря регулярному поглощению в немереных количествах всякой и всяческой гадости, и в тот вечер, в одиннадцать часов, Манон, в истерике, выгружается прямо в реальность, в ночной клуб, набитый оригиналами ее придворных двойников, и героически ухитряется не заметить ничего, тем самым открыв мне, насколько удался мой замысел. Манон была готова поверить во все, что угодно, она смотрела и ничего не видела, потому что не хотела ничего видеть. Она болтает пару минут с настоящим Вернером, якобы отснявшим с ней целую рекламную кампанию, он ее не узнает, естественно, потому что видит впервые в жизни, и она немедленно делает вывод, что не с ней самой что-то не в порядке, а что это Вернер притворяется. И если бы все честное собрание забросало ее камнями, крича: «Уходи, ведьма, ты не наша!» — Манон точно решила бы, что они завидуют или что им заплатила Летиция Каста, или, что еще хуже, приняла бы брань за славословие, камни за розы и склонилась бы перед ними, с раной на виске, с разбитой губой, истекая кровью и не чувствуя боли, и говорила бы: «Спасибо, спасибо». Я ловил невероятный кайф, это был незабываемый вечер.

Манон медленно гнила изнутри, постоянно капризничала, слишком много пила, впадала в депрессию, сходила с ума. Она говорила, что ей надоело быть всего лишь топ-моделью, хотела, чтобы ее признали за ту, кто она есть на самом деле: ведь она актриса, актриса! Она хотела сниматься в кино, это была ее самая заветная мечта, понимаешь, Дерек, ее мечта, единственная мечта, кино, блин.

В общем, я сделал так, что она снялась в кино. У моей девки была мечта, и самое малое, что я мог сделать, это осуществить ее. Это было смешно и упоительно — нон-фильм в нон-фильме: на дальней площадке студий «Чинечитта», на шаткой веранде картонной усадьбы, нон-актриса под большой дозой лития декламировала Чехова на фоне раскрашенной холстины, перед камерой, в которой не было пленки.

На съемках в стельку пьяный старший брат Каренина терзал всю группу, выплескивая фрустрацию, разбившую ему жизнь: нелегко быть братом гения и притом неудачником. Я повстречал его на съемках «Суперзвезд», где-то на Малхолланд-драйв. Я принял его за Каренина, настоящего: то же телосложение, то же лицо, та же борода, он ошивался на площадке, пользуясь поразительным сходством с братом, чтобы сойти за него и оспорить его указания. Из-за него мы потеряли целый съемочный день стоимостью триста тысяч долларов. Он был круглый дурак. Я вежливо выпроводил его с площадки, и мы отправились выпить в бар какого-то сомнительного отеля на Сансете, в итоге всю ночь мы просидели на тротуаре перед отелем: оттуда нас выставили за курение в общественном месте. Он был бесталанный пианист, точно такой же, как я, и в тот вечер мы связали друг друга нерушимой связью, играя в четыре руки одну из прелюдий Баха на импровизированном ксилофоне, сооруженном из пустых бутылок. Короче, какая-то шлюха-меломанка, проходя мимо, заявила, что наше исполнение — это какофония и имя ему никак. Но нам оно слышалось иначе: прелюдия звучала в наших душах. Местная полиция настоятельно посоветовала нам разойтись по домам, что мы и исполнили, прихватив с собой шлюху. Отличный был вечер.

Каренин II был целиком поглощен идеей нон-съемок чеховской «Чайки». Он обрел себя в этой пьесе, а главное, в идее создать из нее нон-фильм, он видел в ней аллегорию абсурдности собственной жизни, роковое повторение одной и той же схемы, новый мотив — по окончании съемок обернуться назад и спросить себя: «Что я сделал в этой жизни?» — и ответить: «Ничего».

Нон-режиссер у меня был, предстояло сколотить ему группу. Я извлек черный список своей киностудии и обзвонил весь провинившийся технический персонал, какой там значился: всех, кто воровал камеры и портил пленку, эротоманов и слабаков всякого рода, даже одного режиссера-наркодилера, который, впрочем, на нон-съемках оказался на редкость полезным. Я вытащил их из безработицы и тюрем, отправил в Школу на короткий инструктаж, а затем репатриировал в «Чинечитта». Они знали свое дело и обладали запасом непрошибаемого цинизма, позволявшего им считать скверную шутку с Манон весьма забавной: мне не раз приходилось мылить им шею, чтобы они прекратили хором ржать при каждой команде «Мотор!».

Оставалось найти главного нон-актера. Мне нужна была знаменитость, кто-то такой, о ком Манон, глядясь в зеркало перед сном, сказала бы себе: «Блин, я снимаюсь с Самим, я партнерша Самого, мое имя на афише рядом с именем Самого, я звезда, настоящая звезда, как Сам». К тому же речь шла не о светском нон-приеме, где до того темно, что в трех метрах ничего не видно, и где все решает макияж, не о несчастной фальшивой фотосессии, где все решает общий стиль и брюшной пресс, Манон будет рядом с двойником ночью и днем, в резком студийном освещении, она будет подавать ему реплики, будет флиртовать с ним в гримерной, они будут делиться сэндвичем во время перерыва, будут встречаться в гостиничном спа, придется зубрить текст и играть, как играют актеры, а в конце так даже покончить с собой. Я не мог доверить подобную ответственность невесть кому, тем более кретину двойнику, наскоро отобранному в родимом бидонвиле или провинциальном баре с бильярдом и отформатированному под уникальную звезду в моей импровизированной швейцарской школе. Мне нужен был настоящий парень, точная копия, конечно, но и нечто большее, как Каренин II, чье сходство с братом было лишь вторичным критерием по сравнению с безумием проклятого артиста, которое жило в нем, делая его более подлинным, чем Каренин натуральный. Именно на этом этапе размышлений мне припомнился первый и, впрочем, единственный гомосексуальный опыт, о котором у меня сохранились смутные, однако приятные воспоминания — с Константином, братом Станисласа, этого зеленоглазого урода, но, в отличие от него, в здравом уме. Константин был бездомным басистом в какой-то группе этно-хеви-метал, жил в Лондоне в пустующей квартире, отверг свое элитарное воспитание, учебу на финансиста и всяческие общественные условности. Он был транссексуал и любил цитировать Оскара Уайльда. Несмотря на славянскую блондинистость, он был абсолютным двойником Эдриана Броуди, которого три года назад в Каннах я на миг принял за Константина, сменившего имидж. Все сходилось одно к одному, тем более что персонажа Чехова тоже звали Константин, а прадедушка Константина был близко знаком со Станиславским — где-то на Востоке, около 1870 года. По всем этим веским причинам Коста согласился сыграть злодейскую роль, в любом случае разницу между добром и злом он представлял себе ровно настолько, чтобы не игнорировать мораль, но со знанием дела опровергать ее своими поступками. По крайней мере, так он объяснял мне в «Гарри», прежде чем заставить благообразного пожилого господина съесть свою сигару. Учитывая, что примерно такова и была ориентация текстов его группы, откликавшейся на весьма разумное название And then what?[30] и что музыка, на которую все это перелагалось, была вполне соответствующей и по форме, и по содержанию, не удивительно, добавил он, что And then what? никак не может найти хорошего продюсера, и я, кстати, думаю, что мое обещание финансировать им сингл сыграло не последнюю роль в его решении поработать со мной. Так что мы записались к Джону Нолле, чтобы утрясти проблему предательской блондинистости, и я сам, в качестве друга детства, будущего продюсера, экс-партнера и пр., взялся репетировать с этим гением и его роль Эдриана Броуди, и его роль в роли неудачника Треплева, в чьей шкуре ему нетрудно было себя почувствовать.

Что было хорошо в Чехове, это что каждый находил в нем себя. Каждый — кроме Манон, которая за все время нон-съемок даже не заподозрила никаких аллюзий. Нет-нет, Манон принимала таблеточки, которые позволяли ей стоически переносить всеобщую травлю, играла плохо, пила слишком много, ругалась с Карениным, который ее на дух не переносил. Меня же начинала доставать доверчивость и покорность Манон. Каренин разбивал мегафон о ее голову? Она всего лишь требовала извинений. Я запрещал ей разговаривать с операторами и Костой; она смирялась и только спрашивала дрожащим голосом, можно ли ей хотя бы дружить с гримершей… По вечерам мы со всей нашей ублюдочной группой, Карениным II и Костой запирались в номере Каренина II, смотрели футбол и курили косяки, а Манон я говорил, что мы просматриваем отснятый материал. Она стенала: «Мне можно прийти?» — и я отвечал: «Невозможно, Каренин не хочет». Никакого материала не было. Она недовольно ворчала и ужинала в одиночестве или с гримершей на террасе отеля, накачиваясь «беллини». Каренин II, изобретавший по пакости в день, запрещал ей мыть голову. Она перестала мыть голову. Он заставлял ее разыгрывать сцены истерики, где ей полагалось орать, топать ногами и пускать слюни; она пускала слюни со всем возможным изяществом. Ее оскорбляли. Ей было ни жарко ни холодно. Именно во время нон-съемок она стала блекнуть, теперь она уже была ни на что не похожа, в часы отдыха сидела, уставившись в одну точку, с немного растерянным видом, от нее осталась одна тень. Как и было задумано. Все оказалось слишком просто, и когда я ощущал, как давит на меня бремя абсурдности происходящего, то уезжал со съемочной площадки и отправлялся в Рим, в Сикстинскую капеллу. А потом Коста застрелился из-за Манон, а она не усмотрела в этом никакого зловещего знака. Мы покинули Италию.

В следующие месяцы, пока якобы длился пост-продакшн, я не покладая рук трудился, подготавливая нон-промоушн. Из Нью-Йорка, куда я отправился разукрасить граффити дом, где жил Станислас, из Токио, где я объелся суши и Буддами (Манон, как престарелая американская мать семейства, непременно желала их посетить), из Дубая, Лос-Анджелеса, Стамбула, Лондона, с Лазурного берега я только и делал, что звонил, организуя до мельчайших деталей нон-рекламу, нон-прессу, нон-телевидение, я выбрал афишу фильма и заказал ее в тысяче экземпляров — моему фальшивомонетчику пришлось нанять десять человек себе в помощь, — я откупил автобусы, билборды и кинотеатры, а насчет тех, что не смог откупить, предупредил моих пиратов-расклейщиков, чтоб действовали оперативно, я проинструктировал статистов, которые должны были ходить за Манон по улицам и приставать к ней с просьбами дать автограф, я сочинил все персональные нон-интервью для каждого нон-журналиста, их я отобрал два десятка — голодающих нештатных репортеров, уволенных профессионалов, не слишком щепетильных студентов, все они покуда стажировались в Школе с двойником Ардиссона, которому я купил черный костюм и построил студию, похожую на настоящую, в каком-то гараже под Сен-Дени, — я забронировал конференц-залы, чуть не спятил, пытаясь вбить в моего богом посланного фальшивого Курта Кобейна три гитарных аккорда, но между его мозгом и пальцами как будто перегорела проводка, и хоть он твердил без конца, словно задумав свести меня с ума: «I can play, I can play, I can play»,[31] — я решил, что у него, видимо, амнезия, но я все-таки заставил его выучить наизусть всю его неканоническую биографию, одел, как полагается, поселил в «Плазе», объяснил, как работает джакузи, отправил к нему свою маникюршу, два месяца лез из кожи вон, а Манон тем временем стала решительно невыносимой. Когда мы были вместе, я запускал «Bullet with Butterfly Wings» на полную громкость, чтобы не слышать ее, чтобы забыть, что дышу одним с ней воздухом, между нами постоянно необходимы были Smashing Pumpkins, и то, что поначалу было всего лишь антропологическим опытом, лишь пактом, который я заключил с самим собой, стремлением художника довести до конца свое творение, начинало попахивать сведением счетов, и мне все труднее было представить финал моего нон-фильма без моря крови, и если я так усердствовал, чтобы устроить ей нон-промоушн столетия, то только потому, что знал: чем выше я вознесу эту дурищу, тем больнее ей будет падать, а упасть она должна больно, падать долго, головокружительно, в бездонную пропасть, и разбиться насмерть.

Мы вернулись, чтобы запустить промоушн, и Манон свято верила во все. Она свято верила во все, когда ехала по Парижу и всюду видела свой фейс шесть на шесть, она свято верила во все, давая интервью, увольняя своих пресс-атташе, посылая подальше людей, просивших у нее автограф на улице; она чувствовала себя такой уникальной, такой избранной, как будто ей ведома тайна происхождения вселенной, была в восторге от всего, хоть и делала вид, будто жалуется, что слишком на виду; ее эго не знало границ. Она упивалась своей нон-славой, платиновая блондинка в эйфории и с переполненным ежедневником, а я покуда потихоньку начинал сворачивать декорации.

Манон жила затворницей в нон-пространстве, в театральной декорации, в замке из папье-маше. Чтобы отнять у нее все, мне нужно было сделать лишь одно: выпустить ее на свободу. Я выпустил Манон, и Манон пропала.

Я работал ночью, в узком кругу, только с Сисси и Мирко. Пока Манон, под действием транквилизаторов, потихоньку отходила от нервного срыва, которым была отмечена ее последняя пресс-конференция, я взял «феррари» и сделал контрольный объезд всех рекламных щитов, всех кинотеатров, всех автобусных остановок, чтобы убедиться, что ее афиш больше нет нигде, я сдал свои автобусы на металлолом, потом отправил всех статистов, всех двойников, Каренина II, Косту, Эмму в отпуск в Бангкок, дал указания персоналу отеля, аннулировал все свои телефонные номера, съездил на улицу Амстердам, к Манон, у вокзала Сен-Лазар, и не почувствовал ни малейших угрызений совести, увидев, в какую нищету собираюсь швырнуть ее вновь. Я заблаговременно озаботился тем, чтобы регулярно вносилась плата за эту квартиру, и она выглядела так, словно Манон покинула ее накануне. Я затушил свои окурки в пепельнице. Выкинул все из холодильника. Послал Мирко купить чего-нибудь, чтобы наполнить его заново. Поменял постельное белье и оставил кровать неубранной. Выпачкал посуду и оставил в раковине. По подсказке Сисси взял из шкафа белье и разложил на батарее, будто бы на просушку. Небрежно положил на стол «Чайку». Вылил пузырек дешевого обесцвечивающего средства, принесенного Сисси, и бросил на пол в ванной. Потом приклеил над кроватью фотографии. На фото была не Наташа, а одна из двойников. Я позировал с ней перед объективом Мирко, который в другой жизни был папарацци: в Центральном парке, в Сен-Тропе, на яхте, на Елисейских Полях. Я одел ее в шмотки Манон. Отослал фото в «Вуаси» и в «Матч», «Вуаси» и «Матч» их напечатали. Настоящая Наташа затеяла против них судебный процесс. Я притворился, будто тоже возмущен. Вырвал страницы и сохранил их. Я был прозорлив, изобретателен, гениален. Я перемешал фото из «Вуаси» с моей обложкой «Форчун», моей обложкой «Матч», рекламой для Диора, в которой я снялся когда-то давно, ради хохмы. И как последний удар Манон, я наклеил ее собственное фото, неудачную фотографию, оказавшуюся у Сисси, поверх любительского портрета нон-Наташи и меня самого в «Кав дю руа» в Сен-Тропе.

Я трахнул Сисси в коридоре, и мы покинули эту мерзкую трущобу. Мне оставалось лишь попрощаться. Мирко высадил Сисси, по-моему, трахнув ее в машине, а я один вернулся в отель, в последний раз взглянуть на Манон. Когда я вошел, было четыре часа утра; странно, но при виде безмолвного танца горничных, убиравших наше прошлое, меня охватила бесконечная печаль. Мне показалось, что вся наша история раскручивается передо мной в обратном порядке, и по мере того, как исчезала даже мысль о том, что мы когда-то были вместе, думал, что в этой истории, которую я уничтожаю, было не одно только плохое, и пока комната развоплощалась, вновь приобретая изначальный вид гостиничного номера, где останавливаются лишь на время, я бродил как дурак среди горничных, подолгу стоял в тех местах, где мы упустили шанс обрести друг друга: здесь мы впервые занялись любовью, вот окно, откуда она часами смотрела наружу, решая, а не лучше ли снаружи, вот ванная и зеркало, столько раз видевшее наши бессонные ночи, наши перебранки, наши самодовольные взгляды рядом перед выходом; я взвешивал в руке разные предметы, сам толком не зная зачем, брал в руки ее косметику и диски, которые мы слушали вместе, и со вздохом клал обратно, вдыхал ее духи, пока их не унесли, смотрел, как вынимают из шкафа ее вещи, смотрел, как исчезают наши фото, как распадаются наши воспоминания, и на какой-то миг мне захотелось вернуть горничных, попросить их принести все и поставить на место, словно ничего и не было, словно все продолжается, и улечься рядом с Манон, которая спала как невинный младенец (младенец под валиумом), не подозревая, что ее жизнь рушится, но вместо этого я машинально подошел к сейфу, потому что так и было задумано давным-давно, именно так, неотвратимо, потому что я так решил, вынул оттуда красное платье и сапоги, в которых она была в первую ночь, и небрежно оттащил туда, где два года назад сорвал их с нее, вложил туда гонорар и ключ от квартиры, сменил шифр, и горничные бесшумно ушли, а я остался один с Манон, наедине с нею в последний раз, и поскольку не знал, что теперь делать, сел рядом с ней, и поскольку не знал, что теперь делать, смотрел, как она спит, и быть может, хотел только одного — чтобы она проснулась, посмотрела на меня, поняла и простила, но она не проснулась, и я просидел так, быть может, несколько часов, а может, и несколько секунд, покуда рассвет не напомнил мне, что пора уходить, словно это было предопределено, потому что я это предопределил, и я поцеловал ее в последний раз и вышел из номера.

Сегодня Манон так же одинока, как в прошлом, она проклинает судьбу и свое безумие, она снова подавальщица и ненавидит свою жизнь, она алкоголичка и почти проститутка. Похоже, она каждый вечер сидит в баре, куда я захаживаю время от времени, помимо собственной воли, только чтобы увидеть ее. Я вижу жалкую, подурневшую, отчаявшуюся развалину, и отвожу взгляд, словно мы не знакомы. Словно я и ни при чем. Чтобы подбодрить себя, я говорю себе, что сумел довести дело до конца, что должен гордиться, но потухшие глаза Манон, ее неверная походка, ее надтреснутый голос преследуют меня даже в ночных кошмарах. И в одном из ночных кошмаров я нашел мой нон-финал: Манон должна умереть.

МАНОН. Минет не такая уж мерзкая штука. Не такая уж личная. Тела едва соприкасаются. Надо только не смотреть. И я закрываю глаза. Только не слушать. И я изо всех сил думаю об одной песне Нины Симон, которую мы слушали с Дереком. В мыслях я слышу ее, а не хриплое дыхание. Этот тип старый, толстый, уродливый, и выбирала его не я. Его член у меня в правой руке, сжатые пальцы движутся вверх и вниз, давлю не слишком сильно, а то ему будет больно, но достаточно крепко, чтобы он был целиком в моей власти. Учащаю ритм, и он твердеет у меня во рту. Стараюсь не касаться его выпяченного живота. Я изолирую пенис от остального тела, которое мне противно, и это всего лишь пенис, я ничего дурного не делаю. В первый раз я разразилась слезами и бранью. И клиенту понравилось. Теперь я не плачу и не бранюсь, все это вообще лишено для меня всякого смысла. Это всего лишь жесты и сознание хорошо сделанного дела. Сверху вниз, снизу вверх, сильнее, быстрее, потом тише, медленней, переключать скорости, менять давление, губы и руки действуют согласно, я глотаю его член до самой мошонки и не слышу сдавленного крика; я почти танцую в ритме песни, которая звучит у меня в голове, и не вижу его морды, искаженной первыми пульсациями оргазма; под моими закрытыми веками проходит череда воспоминаний и образы будущего счастья, и это почти момент чистой красоты. Но все-таки остается «почти», и запах, от которого мне не уйти, запах моего позора, запах моего облома: вонь нечистых оргазмов, прошлых, настоящих и будущих, он ползет от сидений, от лиц, от стен. Запах моего трупа. Струя брызгает мне в лицо, мне должно это нравиться, я совершаю невозможное и продолжаю улыбаться, а моя кожа горит там, куда попали капли, и я встаю и кланяюсь, а вокруг люди хлопают мне. Вокруг люди хлопают мне: я наконец на подмостках.

Из глубины зала Поль показывает мне знак «Victory». Занавес падает прежде, чем я успеваю ответить, и я медленно плетусь в гримерную. Гашу неоновые лампы вокруг зеркала, умываю лицо. Поль стучится в дверь, спрашивает, не хочу ли я пойти с ним выпить. Я не хочу пойти с ним выпить. Мне не хочется уходить из театра. Мне хочется, чтобы уже настал завтрашний вечер, и чтобы я дрожала от возбуждения за кулисами, и выложилась на сцене, чтобы мне хлопали снова. Да, именно этого я хочу: чтобы мне хлопали снова.

Каждый вечер мной торговали с молотка. Я была молода, красива, еще почти не потрепана, пала не настолько низко, чтобы быть заразной, ровно настолько, чтобы быть согласной. Они были уродливы, стары, чаще всего в маске, они поднимались на сцену, заплатив немалые деньги, они могли отказаться раздеться. Они доставали из допотопных штанов допотопные члены, а я сосала изо всех сил, словно это доставляло мне удовольствие, пытаясь уговаривать себя: «Такова плата за славу», но это была переплата за падение. Они были уродливые, старые, в масках, и гладили меня по голове тыльной стороной руки. У меня болела поясница от постоянных наклонов, болела голова от постоянных усилий не думать, а челюсть отваливалась к двум часам ночи. И я закрывала глаза, чтобы не видеть эту гадость, затыкала уши, чтобы не слышать приторных звуков томной музыки, написанной, чтобы под нее танцевала рождающаяся любовь, и находившей отклик лишь в пустых креслах. Я представляла себе беснующуюся толпу фанатов, готовых продать душу за то, чтобы я помахала им рукой, я видела себя звездой, щедрой, купающейся во всеобщем восхищении, видела, как я спускаюсь с пьедестала, выбираю наугад никому не ведомого анонима и дарю ему четверть часа взаимной страсти. Я видела себя… Я не видела себя здесь. Сквозь играющий во мне джаз я слышала всего лишь звук бьющих друг о друга ладоней, слышала голоса, выкрикивающие мое имя: «Манон, Манон!» — и воображала, что восторгаются не проворством моих губ, не изгибом спины и задницей, а чем-то еще. А потом я уходила из театра и пешком возвращалась домой по улицам, прилегающим к пляс Пигаль. До чего же бывает холодно, и до чего же красив Париж. Мне хотелось его написать, но я всего лишь бродила по его тротуарам. Нина Симон неотступно звучала во мне, и в мокром асфальте пляс Бланш отражалась чужая жизнь и мое бегство. Я бежала по тротуарам, и со мной не было никого, вокруг горели все эти неоновые лампы и мигающие надписи, обещающие мрачное празднество потайных комнат, вывески с дурацкими неологизмами, экзотическими женскими именами и рваными из-за перегоревших лампочек словами, на Пигаль слишком много света для моего изможденного лица, слишком много пресыщенных, случайных пар, тачек с зажженными фарами, дозволенного распада, тошнотворного одиночества. Тротуары проплывали мимо, микшированные с джазом, словно на кабельном TV, в этой музыке была роковая сладость попустительства, сладость моей судьбы, с которой я больше не хотела бороться, тротуары двоились в моих помутневших глазах, на самом деле я плакала, как последняя кляча, плакала просто так, без всякого повода, траура, драмы, просто из-за своей посредственности, а тротуары все не кончались. Я шагала без цели, вернуться домой не было целью, я шагала, и мне некуда было идти, мне было все равно, принесут ли меня ноги туда, где меня ждет постель и кров, за который я плачу, на мой чердак под крышей, или подогнутся и я останусь подыхать на тротуаре между театром и улицей Амстердам, там, где силы оставят меня. Иногда я заходила в первое попавшееся бистро с желтоватым светом, каким залиты все круглосуточные забегаловки, и выпивала виски в баре, чтобы согреться, и, облокотившись на стойку, почти без сил, посматривала одним глазом на экран, где в сотый раз шел старый фильм Мельвиля, на меня жалостливо глядел полусонный бармен, повидавший и не такое, бормотали старомодные комплименты пьяницы-эрудиты, а я рассеянно слушала, как наркоманка с крашенными в красный цвет волосами рассказывает в потолок, как в пятнадцать лет влюбилась в дилера, как зазывала его каждый день под предлогом покупки грамма или двух, и он в конце концов оказался в тюряге, а она в конце концов села на иглу, и я, смирившись, решалась вызвать такси.

В то время всем казалось, что мы знакомы, и я пыталась убедить себя, что, наверно, я важная птица, но была просто-напросто заурядной. Я была заурядной. Я приходила ишачить в ресторан, изнуренная после ночи траха за деньги, я опаздывала, била посуду, путала заказы, и у меня даже ценой нечеловеческих усилий не получалось улыбаться клиентам. Скот орал на меня, я не отвечала. Сисси меня почти не защищала и с отвращением мерила взглядом с ног до головы, безусловно, заслуженно — я достигла такой точки падения, что превзошла даже ее саму. Значит, я последняя из последних, ну и что? Сисси настучала на меня Скоту, и Скот меня уволил, потому что я наносила ущерб имиджу заведения. Мне хотелось ответить, что я всего лишь пришла в соответствие с блядским характером этого самого заведения и определенно могла бы служить его эмблемой, но предпочла промолчать, собрала вещи, ни с кем не попрощалась и не хлопнула дверью.

Когда я вышла на улицу, там ни единой собаки не было, и, подняв глаза к белесому, апокалиптическому небу, я увидела лишь закрытые ставни. Оператор с камерой снимал меня, пятясь по всей авеню Монтень, а я шла быстро, демонстрируя лишь свой далеко не совершенный профиль, потому что оператора, конечно, не существовало. На улице ветер сметал пожухлые листья, слышался тихий гул конца света, и опять я была одна, мне было холодно, и если бы все эти здания из светлого камня вдруг просто-напросто рухнули, словно капитулировав, я бы ничуть не удивилась. А потом мимо пробежал какой-то тип и толкнул меня, я упала, а когда поднялась, из ниоткуда появился автобус и остановился передо мной. Я вошла, в автобусе не топили, но там была какая-то жизнь, и я приободрилась. Села напротив какой-то старушки и рабочего, и оба, старуха и рабочий, уставились на меня, а потом оба враз встали и пересели, постепенно все пассажиры начали ерзать, и сквозь рев мотора до меня донесся тревожный шепот, я улавливала лишь обрывки, какие-то ругательства и протесты, на меня с презрением показывали пальцем, в конце концов на весь автобус только я осталась сидеть, а передо мной стояла враждебная толпа, и когда старуха запустила мне чем-то в голову, я вышла. Я оказалась на тротуаре улицы Амстердам, в двухстах метрах от дома, и стала подниматься вверх по улице, в горле стоял комок, а в глазах слезы, конечно же из-за ветра, и какая-то шайка подонков побежала за мной, а один попытался обнять меня за талию и сунул руку между ног, я оттолкнула его, они меня окружили и обзывали шлюхой, а потом плюнули мне в лицо, а потом четверо из них меня повалили, я наглоталась пыли, из моей сумки все просыпалось в водосток, и я, стоя на коленях, едва успела схватить ключи и деньги, но тут кто-то толкнул меня снова и наступил на руку, человек десять обступили меня и орали ругательства, которых я не понимала, швыряли в меня какой-то дрянью и объедками, и тогда я бросилась бежать и мчалась изо всех сил по улице Амстердам, а каждый встречный толкал меня или оскорблял, преследующая меня толпа разрасталась с каждой секундой, мне стало страшно, я не смотрела, куда бегу, и чуть не попала под машину, с меня сорвали пальто и схватили за волосы, мне уже было не только страшно, но и больно, я кое-как добежала до дома, вслепую набрала код подъезда, захлопнула дверь изо всех сил, прислонилась к ней изнутри, чтобы отдышаться, и слышала, как по ту сторону топает и ревет толпа, я пошла вверх по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке, и только на пятом этаже заметила граффити — все стены были изрисованы непристойностями и большими черными буквами написано слово «ШЛЮХА», со стрелками, указывающими на мою квартиру, дверь была открыта, квартира разорена, я подумала, что меня обокрали, но все оказалось на месте, и телевизор, у которого разбили экран, и мои разодранные вещи на плечиках, валявшиеся на полу, залитом проливным дождем — на улице я его не замечала, — от воды потрескивали выдранные с мясом провода, дверцы шкафов были выломаны, а серые стены сплошь покрыты бранью и всякой похабщиной, снова была надпись «ШЛЮХА», и «РВАНАЯ ПОДСТИЛКА», и «ЭТО ТЫ ВИНОВАТА», а потом я услышала эту музыку, она шла ниоткуда и нарастала с каждым моим шагом, стрелки указывали на газету, прилепленную скотчем к стене напротив, я подошла ближе, а адажио разрасталось так, что нестерпимо болели виски, и на вырванной первой полосе я увидела фотографию отца, адажио взорвалось в тот самый момент, когда я догадалась, какой будет подпись, и снова прочла «ЭТО ТЫ ВИНОВАТА», и заметила пушку на самой середине стола, через секунду я уже стояла с револьвером в руке, вложила ствол в рот, курок был тугой, но подавался под пальцем, я повернулась к небу и между окнами увидела табличку «КОНЕЦ».

Тут раздался телефонный звонок.

Я подскочила, медленно-медленно отложила пушку, и музыка тут же смолкла. Несколько секунд, несколько минут, а может, часов я стояла огорошенная, а звонок звучал настойчиво, пронзительно, посреди пустоты. Я не снимала трубку. Звонок обрывался, потом заливался снова. Дождь кончился. Я зажгла сигарету. Думать не хотелось. Я сняла трубку:

— Алло.

— Алло, Манон?

Голос ничего мне не говорил, мужчина, нестарый, восточноевропейский акцент.

— Да, — сказала я.

— Это по поводу проб… Вы сейчас должны приехать на пробы. Внизу вас ждет машина, вас отвезут.

— Какие пробы? Вы о чем? Вы кто?

— Ваше фото сохранилось. Вы сейчас должны приехать на пробы. Внизу вас ждет машина, вас отвезут…

— Я не посылала никаких фото.

— Вы считаете, что в вашем положении еще можно спорить? У вас есть хоть малейшее представление о том, что значит выражение «больше нечего терять»?

— У меня умер отец, — ответила я, чтобы он отвязался.

— Это неправда, все неправда! — воскликнул он почти возмущенно и повесил трубку.

ДЕРЕК. Я сижу в номере совсем один, и номер в отвратительном состоянии. Я тоже.

Я спрашиваю себя, что за птица решает, сколько бутылок виски должно быть в мини-баре апартаментов люкс за черт знает сколько в день, но могу поручиться, это очень подлая птица. Может, они там считают, что, пополняя бар, лучше не превышать дозы, приемлемой для среднестатистического алкоголика? Или, скажем, опасаются, что среднестатистический алкоголик может разгромить всю мебель, если переберет? Дорожат своей хреновой мебелью, а? Вот и мама мне говорила, а мама всегда была права: «Чем плохо жить в отеле, так это тем, что не можешь все поломать». Вот поэтому надо иметь собственность. Когда имеешь что-то свое, ты не обязан ни перед кем отчитываться, если в один прекрасный день решишь перешвырять все на пол, попрыгать сверху обеими ногами и завершить дело мощными ударами крышки от помойного ведра.

Ах, сладость домашнего очага… Когда вы живете в отеле, то если жена вам изменяет, бросает вас, бьет, если ваши дети идут на панель, колются, снимаются в кровавых боевиках, погибают от неизлечимых венерических болезней, или при крушении вертолета, или от постабортивного сепсиса, или, что маловероятно, от самосожжения, или просто слишком много смотрят телевизор в прайм-тайм, у вас попросту нет возможности учинить хорошую пьянку, чтобы забыться, нет, вас лишают и этого утешения: вы подавлены, потеряны, вы вдовец и наркоман, жизнь для вас потеряла смысл, самые кровавые манга кажутся вам «Маленьким домиком в прериях» в сравнении с той драмой, что только что разрушила ваше и без того бесславное существование, вы бродите как потерянный, отчаянно пытаясь уйти от снедающего вас отчаяния, и что же вам предлагают, к чему вам обратиться, в чем ваше единственное и последнее прибежище?

В мерзавчике «Джек Дэниэлс».

Потому что если бы вам оставили возможность надраться по-черному, достойно, вы, быть может, дошли бы до предела вандализма, скажем, оторвали бы гнутые ножки от стульев и столиков, вооружившись швейцарским ножом, и наделали бы из них дров, и разожгли походный костерок прямо посреди гостиной. Почему бы и нет? Вы только что потеряли всю семью в эпидемии бубонной чумы или в авиакатастрофе, к тому же в данный момент заняты тем, что убиваете шлюху, в которую по-своему, отнюдь не как другие, почти что влюблены, убиваете, не пошевелив пальцем, потому что в принципе сроду не шевелили пальцем, отчего к тридцати-то годам возникает нечто вроде комплекса, так, наверно, вы все-таки вправе учинить небольшой погром?

Ничего подобного. Мерзавчики. Одни долбаные мерзавчики.

Даже поклонницу напоить и то нечем. Что ж, среднестатистический алкоголик вроде вас всегда может заказать себе порнуху в джакузи, покуда… Покуда что? Покуда, не знаю, не явится Господь Бог. У вас нет семьи, нет дома, вы живете в полном одиночестве в «Рице», как невесть кто, а когда на вас наваливается одиночество — никакого выбора, только порнуха, мерзавчики или земные поклоны.

А если вам взбредет в голову нализаться, стоит только позвонить в рум-сервис. Чтобы рум-сервис констатировал, что в номере походный костерок, обнаружил мою небольшую инсталляцию и состояние рояля и чтобы меня вышвырнули из отеля, как простую кинозвезду, и я кончил свои дни на улице в банде юных уголовников. Нет уж, такой глупости я не совершу. Я не позвоню в рум-сервис. Все равно я выбросил телефон в окно. Мне плевать, у меня полно кокаина. Я даже нарисовал им лицо на журнальном столике, у меня есть красивый трафарет. Пока я употребил только правую бровь и подбородок. Огонь только что слегка распространился, я сорвал с окон шторы и все загасил. Осталась только кучка пепла и черное пятно посреди гостиной. Я слоняюсь вокруг него с бутылкой в руке и знаю, что еще до рассвета разобью ее о свою голову, потому что, когда ты один, хуже всего не то, что некого любить, а что некого треснуть. Я слоняюсь кругами и слушаю Моцарта. Потому что Моцарт — это прекрасно! Это прекрасно, но этого мало. Так что кроме Реквиема, который весьма кстати, я слушаю и «Satellite of Love» Лу Рида, и «Ne me quitte pas» в исполнении Нины Симон, и с акцентом, и я пою тоже, подражая ей, потому что я чувак смешной, и «Souvenirs» The Gathering, и «My Girl» Nirvana, и Пуччини, и «Creep» Radiohead, и хор Красной армии, и «The Unforgiven» Metallica, и «The Future» Леонарда Коэна, и «Donʼt Cry» Guns, и Ноктюрн № 48, и саундтрек «Полуночного экспресса», потому что большего не заслуживаю, и Адажио для струнных Барбера, и весь последний альбом The White Stripes, и невесть какой альбом Мэрилина Мэнсона, и саундтрек «Убить Билла», и «Tainted Love» Soft Cell, и «Полет валькирий» Вагнера, а из Генсбура я слушаю «Манон». Манон, Манон, Манон. Манон до одурения, до полусмерти, и это сильнее всего, потому что таково мое состояние духа на данный момент.

Я слоняюсь с бутылкой в руке, а мой номер похож на кулисы «Вудстока» или на отдел хай-фай в магазине «Вёрджин». В гостиной двадцать три музыкальных центра, от самых лучших до совсем дрянных, и столько же колонок, орущих так, что раскалывается голова, и что забавно, очень забавно — вся эта гениальная музыка ни на что не похожа, совершенно ни на что, а вернее, нет, похожа, эта какофония — ибо что же это, если не какофония, — есть точное, говорю я себе, точное, доведенное до предела выражение того, что я чувствую в эту минуту. Я сам какофония, я сам и есть этот бардак, я и есть развороченный номер, я опустошил его по своему образу и подобию, как и подобает законченному нон-художнику, и с минуту на минуту я жду, что явится Мирко, этот горевестник, и принесет мне весть о смерти Манон, она тянет с самоубийством решительно дольше, чем положено, я и не думал, что она такая упертая. И в этом возбуждающем состоянии психического слияния с внешней средой и ожидания — ожидание для меня единственно допустимая манифестация дурацкой идеи счастья — лишь одна помеха, одна тень, просто маленькое облачко на картине: я не могу сам участвовать в этой групповухе. Аудио-групповухе, я имею в виду. Да что там групповухе! В аудиоизнасиловании. Но если имеет место групповое изнасилование, а я не стою весь потный и с членом в руке, готовый ринуться в общую свалку истязать жертву, значит, жертва — я сам. Я сам жертва, ноги у меня раздвинуты, нервы пылают, голова готова лопнуть, а мой рояль отдал богу душу. Ага, рояль отдал богу душу, а иначе я мог бы наброситься на него и поучаствовать в какофонической групповухе, но четверть часа назад разгромил его огнетушителем. И теперь он покоится в углу, бедняга рояль, словно куча мусора, и я почти с радостью вижу его там, ни на что не годным, изничтоженным, жалким, умолкшим навсегда, и говорю:

— Ну что, предатель, ренегат, мразь, перестанешь наконец меня опускать?

И когда я бью его ногой, просто чтобы слова сопровождались делом, он жалобно стонет, словно просит пощады, стонет фальшиво, и я выключаю музыку, чтобы лучше слышать его агонию.

— Ты самое большое дерьмо, самый вонючий и гнусный подонок, самая гнойная, мерзкая тварь, которая когда-либо вырыгивала углекислый газ на этой проклятой планете, именуемой Земля.

Это в дверях возникает призрак Манон.

— Ты всего лишь галлюцинация, рожденная неумеренным количеством сорокаградусной жидкости, которой я весь пропитан, и исчезнешь, когда она испарится.

— А это тоже галлюцинация, урод?

Ее кулак впечатывается мне в морду, и в тот момент, когда глаз мой взрывается, даже раньше, чем полетели искры, я уже понимаю, что, похоже, что-то пошло наперекосяк, она не только не умерла, но и, кажется, что-то узнала, поскольку вид у нее несколько раздраженный и к тому же вооруженный.

— Моя нон-муза, да? Я тебе покажу нон-муз, мерзавец, подлая скотина!

— Дорогая, успокойся, насилием никогда ничего не решить. Излишнее насилие, как правило, влечет за собой необратимые деяния, о которых потом всю жизнь приходится сожалеть. Так что положи револьвер и давай поговорим спокойно, как два экс-цивилизованных существа, которые рады встретиться вновь, хоть и не имеют больше почти ничего общего.

— А я не paда! — вопит Манон и стреляет в зеркало над камином.

— Манон, дорогая, это зеркало не мое, оно принадлежало отелю «Риц». Так что мне глубоко наплевать, что оно разлетелось на тысячу кусков, то, что ты сделала, наносит ущерб ни в чем не повинному отелю, не причинившему тебе никакого вреда, так что это поступок беспричинный и пошлый, и чтобы не совершать других беспричинных и пошлых поступков, советую тебе положить оружие.

— Да? А директор, который обозвал меня обкуренной шлюхой и велел вышвырнуть меня на улицу в тот день, когда ты, как последний гад, меня бросил?

— Это были статисты, дорогая, статисты, которым я заплатил и приказал обозвать тебя обкуренной шлюхой и вышвырнуть вон.

— Так вот что это было? Так и было? — шепчет она в шоке.

— И заметь, пожалуйста, что они тебя вывели, но не причинили никакого вреда, и только потому, что я им так велел.

— Так это все-таки ты все состряпал? С самого начала? С первого дня? — Она по-прежнему шепчет, и револьвер в ее руке дрожит.

— Да, — просто говорю я.

— И «Вэнити»? — спрашивает она.

— «Вэнити» принадлежит мне.

— А фотосессии? Нью-Йорк? Итальянский «Вог»?

— Не так уж трудно, представь себе, дорогая, закупить два больших фотоаппарата, дурацкие прикиды да три вентилятора.

— Но «Вог»?

— Один фальшивомонетчик, одна типография, немного изобретательности.

— А мои рекламные ролики?

— То же самое.

— Вернер Шрейер?

— Двойник.

— Афиши?

— Не так уж сложно наклеить афишу.

— Пффф, — говорит она, — хотела бы я посмотреть, как ты сам клеишь афиши, с ведром клея и кистью, бедный Дерек.

Я молчу, потому что она права.

— А вечера и приемы, — продолжает она, — все эти приемы, куда мы ходили?

— Двойники, дорогая, я же только что сказал.

— Они все были двойники? Все? И… ты их тоже, как и меня, убедил в том, что я звезда, я топ-модель и все такое?

— Конечно нет.

— Но… Они же передо мной пресмыкались… Говорили со мной о… Грегге Араки?

— Ну Манон, у них был текст, я же не тупица, я все продумал.

— А как же фильм?

— Брат Каренина. И двойник Эдриана Броуди, мой экс, между прочим. Славный он парень, этот Коста.

— А «Чинечитта»?

— Десять тысяч долларов в день.

— Съемочная группа?

— Шайка безработных правонарушителей.

— Чехов?

— Чехов давно умер.

— А сам этот фильм, он же где-то есть, материал же есть?

— Бедное мое дитя, ведь пленки-то не было.

— Не было пленки?

— В камерах не было пленки. Они крутились вхолостую, как и ты.

— А промоушн? Журналисты?

— Статисты.

— Так значит, в то утро… мне это не приснилось…

— Конечно нет.

— А эта реклама, эта реклама «Достоинства» — это ты, тоже ты?

— Да, это своего рода прощальный совет. Впрочем, ты к нему не прислушалась, и это еще мягко сказано.

— А фотографии у меня дома? Весь этот бардак? Окурки в пепельницах?

— Я наклеил фото, устроил небольшой бардак, покурил, загасил окурки.

— А ресторан? Сисси? Скот?

— Статисты первой категории, три тысячи евро в месяц.

— А я думала, у меня шизофрения…

— Это естественно, дорогая, тебе в утешение могу сказать, что любое нормально устроенное человеческое существо поверило бы и не такому.

— А театр?

— Ну уж тут я ни при чем, в свою порнолавочку ты вляпалась сама. Гони природу в дверь, она влетит в окно.

— А сейчас? Все эти люди на улице? Автобус? Оскорбления? Граффити? Пушка?

— Какая пушка? — спросил я.

Она угрожающе сует мне ее в нос:

— Вот эта, идиот!

— Ну ладно, ладно, — бормочу я, — я просто пытался разрядить атмосферу.

— А отец? Где мой отец?

— Отец, отец, понятия не имею, где твой отец, и скажи на милость, за два года сладкой жизни в моем обществе, а главное, за мой счет, об отце ты, кажется, особо не беспокоилась.

— Блин, я чуть не застрелилась! Дерек!

— Такова была цель, но где-то явно случилась накладка. Хотя где, собственно, могла быть накладка? Не понимаю, я все продумал. Месяц готовилась эта сцена, какое тонкое крещендо в моральном истязании, музыка, фальшивый дождь, смерть отца… Гениально, вдохновенно, само совершенство. А? Где накладка?

— Почему, Дерек?

— Почему что?

— Почему ты со мной так поступил?

— Таков был сценарий. Я следовал сценарию.

— Какому сценарию?

— Нон-сценарию, сценарию нон-фильма. Знаешь, Манон, ты не с каким-нибудь лузером два года под ручку ходила, я, представь себе, изобрел новый вид искусства. Я изобрел нон-кино, и ты точно была моей нон-музой, как я и сказал «Пари-Матч». Я не шутил.

— Дерек, ты больной, — произнесла она еле слышно.

— Да, верно, гению иногда случается балансировать на грани безумия…

— Ты не просто больной, по тебе смирительная рубашка плачет… — добавляет она чуть громче.

— Эй, на себя посмотри.

— Таких, как ты, надо в дурдоме держать! — По-моему, она повторяется, да еще и повышает голос.

— Псих несчастный! Ты мне жизнь поломал!

— Не стоит преувеличивать.

— Почему! Почему, Дерек?

Ни с того ни с сего она вдруг стреляет, наудачу, и ваза с кокаином разлетается на куски.

— Потому что… От скуки.

— От скуки… Ты от скуки поломал мне жизнь?

Она уже попросту вопит, и я подумываю позвать охрану, а вместо этого падаю на колени.

— Я знаю, дорогая, но я хотел… просто… немного кино в своей жизни… а потом, если бы ты любила меня, все было бы иначе.

— Ах, еще и я во всем виновата?

— Я хотел кого-нибудь уничтожить… так, просто чтобы посмотреть. Я считал, что это… развлечение…

— Развлечение.

— Тут я выбрал тебя. И начался нон-фильм.

— Кончай целовать мне колени, ты мне противен.

— И я влюбился в тебя и хотел все остановить, но было поздно, я уже написал сценарий. Сценарий получился идеальный, я больше не мог его править.

— Кончай целовать мне колени, я сказала.

— Единственное, что я делал, — это следовал сценарию.

— Ты мне противен, — тихо произносит она.

— Манон, умоляю, прости меня, дай мне еще один шанс, надо только начать все сначала, так, словно ничего не было: я отведу тебя к Шанель, я дам тебе главную роль в следующем фильме Каренина, настоящего Каренина, мы поженимся в Лас-Вегасе и наделаем мегафотогеничных детей, мы будем знамениты и счастливы!

— Иди в жопу.

— Ты будешь жить как в клипе… А, дорогая? Ты будешь жить в клипе, как всегда мечтала.

— Иди в жопу, я сказала!

Я получаю удар коленом в челюсть и падаю навзничь, прямо на пульт, и он включает все двадцать три хай-фай центра, и они начинают играть на максимальной громкости, и какофония возобновляется, Манон подскакивает, а я, как могу, приподнимаюсь и вытираю кровь, текущую изо рта, и говорю ей, что она получила то, чего заслуживает.

— Не поняла?

— Честное слово, ты получила лишь то, чего заслуживаешь. Ты что себе думаешь, Манон? Что я худшее, что случилось в твоей жизни?

— Выруби сейчас же эту музыку!

— Нет! — ору я. — Нет, ты так просто не отделаешься, — я продолжаю орать, поднимаясь, — ты на меня вину не сваливай! Ты врываешься сюда со своей потасканной рожей, полной обоймой и дурацкими попреками! Палишь по зеркалам и вазам! Портишь гостиничное имущество! Тычешь мне в нос своим отцом! Жизнь я ей поломал! Сидела бы в своей дыре, цыпочка! Я бы за тобой туда не поехал!

— Выруби эту гребаную музыку, Дерек!

— Ты хотела быть звездой! Ты хотела красивой жизни! Я тебе и дал красивую жизнь, но мир тебя не хотел. Тогда я изменил мир. Что, это разве не красиво? Назови мне хоть одного человека…

— Выруби музыку!

— Замолчи. Не перебивай, когда я говорю, ненавижу, когда ты перебиваешь, когда я говорю, вечно ты затыкаешь мне рот, когда я говорю, помолчи хоть раз в жизни! Так вот, я говорил, что хочу, чтобы ты назвала мне хоть одного человека на земле, который бы сделал это для тебя! Я создал целый мир для тебя, Манон, чтобы тебе в нем было хорошо! А ты говоришь, я поломал тебе жизнь! Но, цыпочка, я поломал тебе жизнь в тот день, когда решил из этого мира уйти. А если бы ты любила меня, я бы не ушел никогда.

— Дай мне пульт.

— Нет, это мой пульт. А правда, Манон, заключается в том, что ты просто дешевка из клипа.

— Неправда!

Она стреляет в колонку, и Реквием умолкает.

— Ты просто гнусная порочная девка, мелкая блядь без чести и совести! Ты бы зарезала папу с мамой, чтобы сняться в ситкоме! Ты бы переспала с Человеком-Слоном, если бы Человек-Слон был кассовым режиссером! Ты бы плеснула кислотой в лицо сестре, если бы твоя сестра прошла кастинг, а ты нет!

— У меня нет сестры!

Она стреляет в другую колонку, и валькирии прекращают полет.

— А как твой аргентинец? Хорошо тогда оттрахалась, шлюха?

— Что?

— Твой аргентинец, игрок в поло, тот, что оттянул тебя, как последнюю сучку, в своем наемном «ламборджини»?

— Да, хорошо оттрахалась, просто отлично, лучше в жизни не было, в ту ночь я орала, Дерек, я перебудила все Монако!

— Ах вот как? — Мой отвлекающий маневр сработал, потому что, пока я визжал и ругался, я добрался до кресла, куда бросил свой плащ, а в правом внутреннем кармане у меня была пушка.

— Ах вот как? Ну-ка повтори, — говорю я и вынимаю револьвер.

— У меня было три вагинальных оргазма!

— Три?

— Три.

— Неправда, — реву я, — ты фригидна!

Я стреляю в колонку, и Лу Рид умолкает.

— Я не фригидна, — отвечает она и стреляет в другую колонку, и Курт Кобейн умолкает.

— Прекрати стрелять по колонкам! — ору я и стреляю сам, рефлекторно, в ту, где играют Guns, и Guns умолкают.

— Нет, — отвечает она, сопровождая слово делом, и хор Красной армии умолкает, и поскольку шума становится куда меньше, я могу говорить, не повышая голоса.

— Знаешь, мне было очень больно, когда я узнал про аргентинца.

Она вздыхает.

— У тебя не найдется кокаина?

— Найдется, на столе, там осталась одна бровь. Левая.

Она встает на колени у стола и убирает волосы, а потом достает из кармана джинсов мятую мелкую купюру. Она сворачивает трубочку, опустив глаза, в ее жестах сквозит усталость, и мне вдруг становится бесконечно грустно.

— Хочешь купюру в пятьсот евро, у меня их полно?

— Нет, сойдет, очень мило с твоей стороны, спасибо, — отвечает она и занюхивает рот, нос и оба глаза.

— Э, ты теперь классно нюхаешь, — говорю я восхищенно.

— Спасибо, — скромно отвечает она, — привычка. У тебя не найдется чего-нибудь выпить?

Я протягиваю ей полупустой мерзавчик.

— Чертовы мерзавчики, — говорит она, — хотела бы я знать, какая сволочь их изобрела.

Потом она пьет из горлышка, а когда отставляет бутылку, смотрит на меня со странным выражением, и я вижу, что она плачет.

— Почему ты плачешь? — спрашиваю я.

— Дерек, ты хоть отдаленно представляешь себе, что значит «поломать жизнь»?

Я роюсь в памяти, но, несмотря на все усилия, ничего не могу себе представить.

— Даже отдаленного представления не имею.

— А «необратимость»?

— Это более или менее гениальный фильм.

— Дерек… ты по-прежнему валяешь дурочку?

Я не знаю, что ответить, поэтому встаю на колени рядом с ней, беру у нее из рук свернутую купюру и вдыхаю почти все волосы разом. Делаю глубокий вдох и, перед тем как взорваться, глажу Манон по волосам, и мы обмениваемся взглядом, просто взглядом, медленным, сияющим, вечным, и в этом просто взгляде есть и наша первая встреча, и ее невинность, и все призраки, что стоят между нами, и умолкший дробный стук шпилек по паркету, и очевидный смысл слов «поломать жизнь», и еще более явный, невыносимый смысл слова «необратимость», и то, что всего этого нет в сценарии, а мне в конечном счете плевать, и моя неоконченная соната, и труп рояля, и наша неоконченная история, и труп с сияющими глазами, и даже пелена слез, и то, что мы пережили вместе, и даже что-то большее, чего мы не пережили.

Она подносит руку к лицу и стирает следы кокаина, так, как если бы стерла слезу, и в ее жесте есть что-то окончательное — теперь это женщина, — а поскольку я ненавижу давать слабину перед женщиной, я опять надеваю темные очки, и Манон недоуменно смотрит на меня, а потом внезапно отворачивается, встает, устало, как дряхлая старуха. Она топчется на месте и смотрит вверх, сложив руки на пушке, так, словно молит — кого? Люстру? А потом звучат выстрелы, и мне кажется, что я умер, и она тоже, и тем лучше, но я открываю глаза, она просто стреляла наугад, наверно, чтобы разрядиться, и есть от чего, и я вижу, словно в замедленной съемке, как дверца платяного шкафа слетает с петель и с грохотом рушится на пол, а набитый до отказа шкаф начинает медленно выплевывать содержимое, и я говорю мысленно «хрен с ним», фотографии сыплются дождем вокруг нас, изящно покачиваясь между вентиляторами, и одна из них — естественно — подлетает прямо к руке Манон, и я узнаю фото из итальянского «Вог», то, первое, и Манон подбирает его, смотрит так, словно видит в первый раз, а потом сминает в руке, скорее даже растирает в порошек с нехорошим видом, не хотел бы я оказаться на месте этого фото. А потом Манон — она определенно принимает себя за что-то вроде Лары Крофт — стреляет в другой шкаф, и в те, что напротив, и три дверцы падают одна за другой, и фото летают, кружат, вращаются, воздух переполнен ими, паркет завален, я и забыл, что их столько, и Манон вертится туда-сюда, хватает их, она похожа на девочку под снегопадом, которая по глупости пытается хватать снежинки, а они тают у нее в руке, или еще на заблудившуюся дурочку, но план вовсе не плох.

А потом Манон поворачивается ко мне четким, до миллиметра рассчитанным, стробоскопическим движением, и глаза у нее тоже стробоскопические, и палит в экран, и четким, до миллиметра рассчитанным жестом протягивает руку к колонке, и снова стреляет, и «Souvenirs» умолкают, она стреляет, и Леонард Коэн умолкает, она стреляет, и The White Stripes умолкают, и Генсбур умолкает, и Мэрилин Мэнсон умолкает, и «Полуночный экспресс», и Soft Cell, и Metallica, и Пуччини, и Radiohead, и Nirvana, и Шопен — все умолкают, и от музыки больше не остается ничего, почти, на самом деле Нина Симон еще поет «Donʼt Let Me Be Misunderstood», ничего, только Нина Симон, Манон и я.

И четким, до миллиметра рассчитанным движением Манон отнимает у меня пульт и пускает звук на полную громкость, наверно, потому, что после всей этой пальбы и взрывов она совсем, совсем ничего не слышит, а потом целится и велит мне отойти назад.

— Отойди назад!

— Ээ, — отвечаю я, — по-моему, ты забываешь одну маленькую деталь, я ведь тоже вооружен.

— Отойди назад, — говорит она.

— К тому же, — уточняю я, — моя пушка лучше твоей.

— Отойди назад, — говорит она и добавляет, цинично, я и не знал, что она на такое способна, и у меня кровь стынет в жилах: — Я ставлю кадр. Отойди назад.

И я отхожу назад.

— Ты всего лишь хотел немного кино в своей жизни, Дерек? — спрашивает она.

— По правде, я…

— Ты хотел кино? — кричит она.

— Ну да, ну да, именно.

— Декорации подходящие? Свет? Музыка? Все хорошо? Тебе удобно?

— Я… меня не загримировали.

— Тогда мотор! — кричит она. — Снимаю!

Она приближается ко мне:

— Смотри в камеру!

— В какую камеру? — спрашиваю я.

— Вот тебе камера!

Она целится из револьвера прямо мне в физиономию.

— А, ладно, — говорю я, — окей, вижу.

— А теперь страдай!

— Не понял? — спрашиваю я.

— Страдай! Ты играешь страдание. Твой персонаж манипулировал невинным человеческим существом, и невинное существо восстало против него. Через несколько секунд твоего персонажа будут пытать и убьют. Твой персонаж доживает последние секунды. Значит, ты должен дрожать, стонать, кричать, умолять, просить пощады. Прямо сейчас. И поубедительнее, пожалуйста.

— А, ну да, — говорю я, — понял, согласен, аааа!

— Очень плохо, — говорит она, словно сама сыграла бы лучше.

— Ээ, знаешь, я с импро…

— НЕЛЬЗЯ БЕЗНАКАЗАННО МАНИПУЛИРОВАТЬ НЕВИННЫМИ ЛЮДЬМИ!

— А?

— СТРАДАЙ!

— Аа! — говорю я. — Аа, эй, пощади, Манон!

— ПЛОХО! ВООБЩЕ НИКАК!

— Да, ну так я же тебе говорил.

— А вот так?

Она стреляет мне в ногу, и я испускаю вопль.

— Недурно. Уже лучше. Вот видишь, ты же можешь, если тобой поруководит режиссер!

Я кричу:

— У тебя крыша на месте? Ты ненормальная?

— Этого нет в сценарии, Дерек, не отходи от сценария. Ты должен не спрашивать, нормальная я или нет, а делать, что я велела, — стонать, кричать, плакать, умолять. Ну так ДАВАЙ!

И она стреляет мне в другую ногу, я кричу еще громче и вижу, как подо мной растекается лужа крови, но не могу заставить себя понять, что это моя собственная кровь.

— Отлично, гениально. Получилось. Ведь можешь же, сам видишь! Теперь плачь, я хочу крупный план твоей заплаканной мерзкой рожи с твоими идиотскими темными очками! Плачь! ПЛАЧЬ, ПРИДУРОК!

И она стреляет мне в колено. Тогда я тоже стреляю, пуля царапает ей плечо, я вижу, как брызнула тонкая струйка крови, а она хохочет и говорит:

— Промазал!

И она стреляет мне в руку и в другое колено, и эта чертова кровь, не моя кровь, течет рекой, я собираю последние остатки сил, мысленно благодаря всех святых и чертей, что принял достаточную дозу кокаина, чтобы вынести пять пуль в теле, меня тошнит, и я тоже стреляю, и не попадаю, и стреляю опять, и опять, и опять, пока в пушке не кончаются патроны, и слышу, как она смеется, а потом орет, и думаю, что задел ее, но она все смеется, а я уже почти ничего не вижу, почти ничего не чувствую, только свой палец, впустую жмущий на гашетку, только Манон, которая подходит ко мне с табличкой в руке и швыряет ее мне в физиономию с криком: «Возвращено отправителю, дебил!» — и мне кажется, что я играю в спидбол, и в голову приходит мысль «выжить», но тут же пропадает, сметенная музыкой, которую я еще слышу, я еще слышу Нину Симон, и меня уже здесь нет, я на Берегу, далеко в прошлом, и жму на акселератор, встает солнце, я не спал всю ночь и вдыхаю запах духов Манон, «Дольче вита», с оттенком сигаретного дыма и ночной сырости и с примесью запаха кофе, и это самый приятный запах в мире, и я говорю себе, что жестоко обгорю на жгучем солнце, если буду ехать до Сен-Тропе без головного убора и в этой футболке с короткими рукавами, и лучи солнца бьют мне в лицо, когда я сдвигаю темные очки, чтобы получше рассмотреть краски утренней зари на лице Манон, и мы катим на полной скорости, через сосны и разбитые ремонтниками участки дороги, расхристанные, умопомрачительные, и мотор урчит, потому что я притормаживаю, чтобы зажечь сигарету, а Манон выхватывает ее у меня из рук, а солнце жарит в зеркальце заднего вида, мы такие молодые, такие красивые, и Нина Симон поет, и Манон тоже поет, блин, до чего же я счастлив, но нет, Манон не поет, Манон кричит, Манон стонет, а кругом ночь, и я так безнадежно неподвижен, никогда в жизни не был таким неподвижным, даже и не пытаюсь шевелиться, а она даже не пытается плакать, Манон кричит: «А теперь сдохни», и я слышу, не знаю точно, в каком порядке, три выстрела подряд и даже чувствую еще боль в ушах и почти одновременно в легком, и жесткая картонка у меня на груди пропитывается кровью, не моей кровью, и в ней тонет слово «КОНЕЦ», и, кажется, написал его я, и горло мое тоже тонет, дышать страшно больно, и все страшно больно, уже ненадолго, говорю я себе, уже ненадолго, и солнца больше нет, нет музыки, нет скорости, резкая остановка, что же происходит, мои скрюченные пальцы на ветровом стекле разжимаются и падают, зеркало заднего вида окрашивается морем крови, кругом ночь, я страдаю, и музыка умолкает, тишина, темнота, страдание, тишина, темнота… темнота… и больше ничего, только Манон, и я сам не знаю, как мне, в этом состоянии, удается произнести так ясно и отчетливо:

— Лучше мне умереть от твоей руки, чем жить без тебя… И честно говоря, цыпочка, ты избавляешь меня от тяжкого бремени.

МАНОН. Вначале я услышала лишь глухой вибрирующий звук, похожий на тот, что бывает под водой или когда проезжающая машина нарушает тишину пустынных улиц на заре и в доме дрожат стекла. Я думала, у меня глюки после всех этих выстрелов, после всего, что я сделала. А потом вибрация превратилась в привычный рокот, который я из-за шока опознала не сразу. Я перестала бежать. В коридоре никого не было. Это были аплодисменты.

Рокот нарастал, ширился, превратился в настоящий шквал, я услышала, как кто-то засвистел, а за ним и другие, а потом прорвалось «браво», и еще, и еще, и аплодисменты зазвучали с удвоенной силой. Где-то в отеле по меньшей мере полсотни человек топали ногами, вопили и до боли хлопали в ладоши. И вот одна дверь открылась, и следующая тоже, и все двери на этаже, и оттуда вышла целая толпа народу, и все аплодировали, и толпа окружила меня, и все на меня смотрели и, по-моему, аплодировали именно мне. Какой-то тип с микрофоном встряхнул бутылку шампанского, я услышала, как хлопнула пробка, и все сгрудились вокруг него, все были с микрофонами, или с наушниками, или еще с каким-нибудь прибором, и все держали в руках пластиковые стаканчики. И тип с бутылкой подошел ко мне и протянул стакан. Он был некрасивый, невыразительный, хорошо одетый, лучше, чем остальные, а я по-прежнему стояла с пушкой в руке. Этот тип сказал мне: «Добрый вечер», — «р» он произносил раскатисто, как московские проститутки, потом добавил: «Идемте, я вам кое-что покажу», — и обнял меня за талию, толпа расступилась перед нами, и мы вошли в номер напротив. Прихожая была точно такая же, как та, через которую я привычно проходила каждый вечер в то далекое время, когда жила с Дереком, с таким же большим зеркалом над комодом, куда я раздраженно швыряла сумку, потому что в то время у меня всегда находился веский, или мерзкий, повод быть в раздражении, и в этом зеркале я увидела Дерека.

Я думала, что умру с перепугу, обернулась и сделала несколько шагов. Нет, конечно, это был не Дерек, Дерек спокойненько остывал за несколькими стенками отсюда, он не вернется, разве что в кошмарном сне. Нет, это была его фигура из картона в натуральную величину, в черном костюме, с тем дурацким видом, какой он всегда напускал на себя, когда хотел прервать мешающий ему разговор. Дерек в полный рост, с картонной сигарой в картонном рту, а за перегородкой, загораживая все окна, заполняя всю комнату, находилось штук тридцать, а может, пятьдесят экранов на паузе, и на всех — Дерек. Дерек в плаще, с небритой щетиной, с расстроенной физиономией, в каком-то подозрительном кафе, держит рюмку коньяку двумя пальцами, словно сидит в невесть каком клубе. Дерек, кажется, в «Маркете», в окружении своих цыпочек, разжигает сигару купюрой в пятьсот евро. Дерек перед плазменной панелью смотрит «Киллера» с титрами на китайском языке для глухих и слабослышащих. Не слишком уверенно берет щепотку кокаина. Были и мои стоп-кадры. Стоп-кадр — брюнетка в этом чертовом красном платье, надо будет в ближайшие дни его сжечь, на закрытом просмотре «Суперзвезд», стоп-кадр — я целую Дерека, стоп-кадр — я трахаюсь с Дереком, стоп-кадр — я снимаю макияж, стоп-кадр — я загораю на яхте в купальнике от Пуччи, стоп-кадр — я иду по Мэдисон-авеню, а следом Мирко тащит мои пакеты, стоп-кадр — я репетирую «Чайку», а на заднем плане эта мразь Каренин II исподтишка ржет надо мной, стоп-кадр — я сплю, стоп-кадр — я плачу. В этой гостиной было с полсотни экранов, куча затушенных окурков в пластиковых стаканчиках с остывшим кофе, надкусанные сэндвичи, оставленные на креслах, и чумовой навороченный комп.

И вдруг ниоткуда донесся мой голос, я кричала: «А теперь сдохни!» — и три выстрела, один за другим. И на пятидесятом экране, единственном, где было движение, я увидела умирающего Дерека, в его темных очках и с табличкой «КОНЕЦ», и тихо прошептала: «Выключите это».

И тип за монтажным столом обернулся со словами: «О нет, только не она!» — и я узнала Мирко.

И девица за монтажным столом обернулась со словами: «Станислас, ты меня не представишь?»

И я узнала ту брюнетку в очках, которая втихаря притащила мне в самолете целую бутылку шампанского, когда мы летели в Нью-Йорк.

И на одном из экранов я увидела Дерека в темноте, сидящего за роялем в тупой прострации, с моим фото вместо партитуры.

МАНОН. Это был грандиозный проект. Продюсер, Станислас Войникодьякович, задумал его почти десять лет назад, когда еще учился в университете, на одном факультете с Дереком. Они знали друг друга с детства и очень дружили. По каким причинам они потеряли друг друга из виду? Станислас предпочел о них умолчать.

В конце 90-х, когда только стали появляться телевизионные реалити-шоу, Станислас, который служил тогда в банке, специализировавшемся на работе в сфере СМИ и индустрии развлечений, без особой надежды представил свой старый проект руководителю одного из американских телеканалов. Человек этот — он предпочел хранить инкогнито, — привлеченный цинизмом и фантастичностью идеи Станисласа, а также движимый острой потребностью в деньгах для вливаний в свою подыхающую студию, купил идею за сумму, точный размер которой мне неизвестен, но которая, по оценке экономической прессы, достигает десятков миллионов долларов, купил при условии, что Станислас получит разрешение на показ, составленное по всей форме и собственноручно подписанное Дереком или же правопреемниками в случае его кончины.

Без этого разрешения Станисласу пришлось бы вернуть каналу гарантированную договором сумму, да еще возместить убытки в весьма ощутимых размерах.

Он крупно рисковал, канал тоже.

Бюджет проекта составил тридцать миллионов — не считая вознаграждения Станисласа, не бог весть какого. К тому же это была копродукция с Францией, где по большей части должны были идти съемки, с Великобританией, с Гонконгом, с Японией, с Германией и с Венесуэлой, где семья Дерека нажила немало врагов. Станисласу удалось убедить инвесторов в своей целеустремленности и эффективности, и он получил карт-бланш. Официально все тридцать миллионов пошли на аренду оборудования, зарплату персонала и промоушн. Неофициально большая часть бюджета была потрачена на подкуп окружения Дерека, в частности, его первого придворного — Мирко. В номере Дерека были установлены высококлассные видеокамеры и дальнобойные микрофоны — за зеркалами, на балконах вместо камер слежения, а также в двадцати шести автомобилях Дерека, в его доме в Сен-Тропе и даже в конференц-зале компании, где он никогда не появлялся, причем последнее вопреки сопротивлению акционеров, опасавшихся промышленного шпионажа. К счастью, Дерек любил хорошо освещенные помещения. Каждый раз, когда Дерек собирался куда-нибудь ехать, Мирко, совмещавший функции прислуги, дилера, комиссионера, турагента, который бронировал отели и самолеты, или обеспечивал готовность личного реактивного самолета (пилот самолета, естественно, тоже был в сговоре), в общем, Мирко предупреждал Станисласа заранее, так чтобы тот мог выслать съемочную группу. На случай незапланированного отъезда два оператора с камерами, ходившие за Дереком по пятам двадцать четыре часа в сутки, должны, были не терять его из виду, что бы ни случилось, хоть отправься он на край света. Все, кто теоретически мог встретиться с Дереком или вступить с ним в разговор, обязаны были постоянно ходить с микрофоном. Изголовья всех кроватей в мире, где Дерек мог случайно переночевать, были до отказа нашпигованы записывающей техникой. Благодаря этому я смогла послушать, как занимаюсь любовью. Это было забавно. Кроме того, благодаря этому я смогла узнать, что Дерек ни разу мне не изменил.

Съемки начались осенним вечером, два года назад, в каком-то подозрительном кафе возле Оперы, которое содержала чета бывших заштатных актеров — Альбер и Лаллаби. Это должна была быть просто пристрелка, но материал оказался столь убедительным, что при окончательном монтаже этот эпизод поставили в начало первой серии. Последний эпизод завершается последними словами Дерека, после того как я застрелила его в тот вечер.

В итоге двухлетних съемок образовалась целая гора материала, большая часть которого оказалась негодной. Из того, что годилось, Станислас сделал три двухчасовых фильма, которые должны были вначале выйти в кинопрокат, а затем, разбитые на восемнадцать эпизодов по двадцать минут каждый, демонстрироваться эксклюзивно по телевидению в США, по воскресеньям во второй половине вечера, потом во Франции, потом в остальных странах-участницах проекта под названием «ДЕРЕК-МИЛЛИАРДЕР».

Изначально Станисласа подтолкнуло к борьбе за осуществление этого проекта похвальное желание вернуть понятию «реалити-шоу» его исходный смысл — правду, правду, от которой все производные этого жанра что ни день отступали все дальше, продавая — под видом естественных и спонтанных — реакции людей, прекрасно сознающих, что их снимают. Дерек и я не знали, что нас снимают, и именно это сообщало программе искренность, а также делало ее реальным документом о тех сферах, где мы вращались, и о той необычной жизни, какую мы вели.

Помимо этой сложной задачи, включавшей немалый риск — мы могли не дать разрешения на показ, и тридцать миллионов долларов были бы потеряны вчистую, — Станислас постарался сделать из «Дерека-миллиардера», в меру своих возможностей, еще и настоящий полнометражный кинофильм, со всеми подобающими спецэффектами и сценарными поворотами. Трилогия была доверена лучшим профессиналам, снабженным лучшей аппаратурой, и пост-продакшн прошел по высшему разряду. Станислас победил: благодаря продуманному монтажу окончательная версия того, что сперва было всего лишь куском жизни, ничем не уступала самым изощренным сценариям Голливуда. Что же до ее визуальных и звуковых качеств, то она, конечно, не могла конкурировать с фильмами, снятыми в обычных условиях, однако намного превосходила любую телепрограмму.

Сногсшибательный промоушн начнется на днях, предваряя премьеру. Его обеспечит, естественно, Станислас, Мирко и я. Мой медиа-план достоин звезды мировой величины, у меня все расписано на три года вперед. Каренин, настоящий, в память о Дереке подошел к пресс-атташе передачи и настоятельно предложил мне роль в своем следующем фильме. Крупная марка косметики выразила пожелание, чтобы я стала ее новым лицом. У меня с десяток интернет-сайтов. По-моему, можно сказать, что дела идут вовсе не плохо.

Одно меня занимает, не то чтобы это мешало мне спать, но мне просто интересно: когда же Дерек подписал это пресловутое разрешение на показ? Я задала этот вопрос Станисласу, и он что-то пробормотал насчет гостиничных счетов, которые всегда подписывают не глядя. Мы со Станисласом отлично ладим. Я благодарна ему, потому что он спас мне жизнь. Это он позвонил в тот момент, когда я чуть не застрелилась по сценарию этой скотины Дерека. Без него я бы никогда не узнала, что произошло. И потом — совсем забыла, — он меня спас еще и от тюрьмы. Он прекрасно мог сдать меня полиции, в конце концов, я все-таки хладнокровно застрелила Дерека.

Когда он рассказал мне о своем проекте и предупредил, что я скоро стану звездой, я ответила, что он скоро покажет всему миру документальный фильм, где я убиваю человека. Он ответил, что нет, что это было совершено в пределах допустимой самообороны и что Дерек тоже стрелял в меня. Я сказала, что выстрелила первой, но он ответил: «Не важно, мы это вырежем при монтаже».

И тут я поняла, что ничто больше не может помешать мне стать звездой.

Я стану звездой.

МАНОН. Я просыпаюсь от позвякивания серебра на подносе с завтраком. Просыпаюсь легко, без усилия открываю глаза, свежая, отдохнувшая. Набрасываю пеньюар, сажусь к сервировочному столику. Сначала пью апельсиновый сок, потом наливаю себе чашку чаю. Беру круассан, потом подписываю счет, а гарсон тем временем отдергивает шторы. В номер врывается солнечный свет и гомон Парижа. Гарсон уходит, я разворачиваю газеты, быстро просматриваю заголовки. Сегодня понедельник, «Эль» лежит внизу, под кипой ежедневных изданий. Нисколько не удивившись, я вижу на обложке свое лицо. А прямо под моим именем крупными заглавными буквами надпись: «ВЗОШЛА НОВАЯ ЗВЕЗДА».

Я улыбаюсь, и прежде чем позвонить журналисту сказать спасибо, отодвигаю поднос и открываю пачку «Мальборо-лайт». Закуриваю, делаю одну затяжку, другую и еще одну, жадно, до самого фильтра, и не ощущаю ровно ничего, только мерзкий вкус.

Имеется в виду Лазурный берег. (Здесь и далее — прим. перев.)

«Сколько тебе лет?» (англ.).

«Шестнадцать» (англ.).

«Позвонишь мне?» (англ.)

«Исключено» (англ.).

«Маэстро говорит, это Моцарт, но звучит как бабл-гам, когда ждешь чуда» (англ.). (Из песни Леонарда Коэна «Waiting for the miracle»).

«Воды без газа, пожалуйста» (исп.).)

Да (исп.).

«Корми воронят, и они выклюют тебе глаза» (исп.) — испанская пословица.

Что такое (искаж., англ.).

Я возьму (искаж., англ.).

О нет! (англ.)

Как насчет (искаж., англ.).

Ты спятил или что? (англ.)

«Рок умер» (англ.).

«Ладно… ладно, девочки… Рок вечно живой» (англ.).

Леди в красном! Не хотите ли еще что-нибудь выпить? Леди в красном! Я к вам обращаюсь. Леди в красном! Посмотрите, пожалуйста, на меня!

Привет, Манон, ты помнишь меня? (англ.)

Конечно, помню. Как дела? О, прости, я знаю про твою… проблему, но… может быть, тебе не хочется об этом говорить? (англ.)

Что? (англ.)

«Как же нам хорошо всем вместе, я не забуду этого до самой смерти» (англ.).

«На компьютере нельзя писать стихи, детка» (англ.).

Летняя пора (англ.). Так называется колыбельная из оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бесс».

Сладкая жизнь (итал.).

Ривьера(фр.).

«Ночь нежна» (англ.), роман Ф. С. Фицджеральда.

Жертва моды (англ.).

Зазывный взгляд (англ.).

Жонглирование именами (англ.).

«Ну и что?» (англ.)

«Я могу играть, могу играть, могу играть» (англ.).