Миссис Ада Харрис и миссис Вайолет Баттерфильд — соответственно номер пять и номер девять по Виллис-Гарденс, Бэттерси, Лондон — как обычно, пили свой вечерний чай в маленькой, но чистой и благодаря цветам в горшочках даже красивой квартирке миссис Харрис в полуподвале № 5 по Виллис-Гарденс.

Миссис Харрис была уборщицей той особенной лондонской породы, что день за днем приводят в порядок этот гигантский город, а ее лучшая (с самой юности) подруга миссис Баттерфильд в это время работала приходящей кухаркой и тоже уборщицей. Клиенты обеих населяли респектабельный район Белгравия, и служили неиссякаемым источником сплетен для наших подруг, которые каждый вечер встречались, чтобы выпить чайку и обменяться новостями.

Миссис Харрис пошел уже седьмой десяток, она была маленькой, сухенькой старушкой со щечками как прихваченные морозом яблоки, румяными и морщинистыми, и острыми, хитрыми глазками. Она была женщиной практичной и решительной, но не без склонности к романтике, оптимисткой, и воспринимала жизнь довольно просто — та состояла для миссис Харрис из черных и белых полос без сложных переходов между ними. Миссис Баттерфильд была в том же возрасте, но отличалась завидной дородностью, а характер ее в равных пропорциях составляли боязливость и добродушие; будучи пессимисткой, она постоянно ощущала, что и она сама, и ее знакомые постоянно находятся на грани катастрофы.

Обе добрые женщины давно уже были вдовами. У миссис Баттерфильд было два женатых сына, которые, увы, никак не поддерживали ее (что, впрочем, ее не удивляло. При взгляде на жизнь, присущем миссис Баттерфильд, ее скорее удивила бы сыновья помощь). У миссис Харрис была замужняя дочь — та жила в Ноттингеме и каждый четверг аккуратно писала ей письма. В целом, можно сказать, подруги жили деятельной, плодотворной и интересной жизнью, поддерживали друг друга чем могли и сильно скрашивали друг другу одиночество. Не кто иной как миссис Баттерфильд взвалила на себя бремя заботы о клиентах миссис Харрис на все время ее отсутствия — что и позволило миссис Харрис год назад отправиться в Париж с целью волнующей и романтической: купить себе платье от Диора, каковой трофей и поныне помещался в гардеробе скромной лондонской уборщицы Ады Харрис, свидетельствуя о том, какой чудесной и удивительной может быть жизнь для того, кому достанет энергии, настойчивости и воображения изменить ее.

Итак, уютно угревшись в комнатке миссис Харрис, под лампой со старомодным плюшевым абажуром, подруги не спеша обсуждали события дня, наслаждаясь чаем из чайника, укрытого красивой желтой грелкой (миссис Баттерфильд связала эту грелку в подарок на прошлое рождество). Работало радио — правда, издаваемые им звуки производили скорее гнетущее впечатление: передавали американскую «народную песню» в исполнении некоего Кентукки Клейборна.

— Так я графине и сказала: не купите новый пылесос — до свидания, — рассказывала миссис Харрис. — А эта скупердяйка мне: «Ах, мол, дорогая миссис Харрис, может быть, он еще годик послужит?..» Послужит он, как же. Да до него и дотронуться-то страшно — так током бьет, аж до самых пяток! Так что я ей твердо сказала — ультиматум мой такой: или завтра в квартире будет новый «Гувер», или завтра же ваши ключи окажутся в почтовом ящике.

(Ключи клиента, брошенные в почтовый ящик его дома — это традиционный способ, которым приходящая уборщица объявляет о разрыве отношений с владельцем этих ключей, дома и ящика).

Миссис Баттерфильд отхлебнула глоточек чаю.

— Не купит она пылесос, — мрачно заметила она. Знаю я таких. Над каждым грошом трясутся, только бы лишнего не потратить — а там хоть трава не расти.

В приемнике продолжал страдать Кентукки Клейборн:

— Тьфу, — промолвила миссис Харрис, — не могу я больше это завывание слушать, Ну просто кот по весне, да и только. Выключи эту гадость, милочка, пожалуйста!

Миссис Баттерфильд послушно потянулась и повернула выключатель, заметив при этом:

— Все-таки жалко мне, как его, бедняжку, застрелили, а он просит свою лошадь, чтоб она его поцеловала. А теперь мы так и не узнаем, поцеловала она его все-таки или нет.

Впрочем, все обстояло не совсем так: соседи за стеной, похоже, были ярыми поклонниками американского барда, и душераздирающая история любви и смерти на Диком Западе текла сквозь стену, словно вода сквозь промокашку. Но к этой, с позволения сказать, музыке примешивались и другие звуки: вот послышался приглушенный удар, а за ним последовал вскрик боли — и тут же кто-то увеличил громкость радио, и Кентукки Клейборн, завывающий в нос под треньканье гитары, заглушил крики и плач.

Подруги тут же замолчали, и на их лицах появилось мрачное и озабоченное выражение.

— Вот негодяи, — прошептала миссис Харрис, — опять они мучают малыша Генри.

— Бедняжка, — вздохнула миссис Баттерфильд, — Я не могу больше слушать его плач.

— Они затем и радио включили, — мрачно сказала миссис Харрис, — чтобы нам слышно не было, как он плачет.

Она подошла к тому месту, где стена была тоньше — по всей видимости, некогда здесь была дверь между комнатами, — и постучала в нее.

— Эй вы, немедленно прекратите бить ребенка, слышите? Мне что, полицию вызвать?

Последовал немедленный ответ:

— Поди сунь голову под кран — это тебе мерещится чего-то! Никто никого не бьет, ясно?

Женщины постояли у стены, взволнованно вслушиваясь, но криков больше не было, а вскоре соседи сделали и приемник потише.

— Мерзавцы! — прошептала миссис Харрис. — А мы даже полицию вызвать не можем — они его бьют так, чтобы следов не оставлять. Но ничего, завтра утром я с ними поговорю!

— Бесполезно, — печально заметила миссис Баттерфильд. — Они все на нем же и выместят. Вот вчера — я для Генри сберегла кусочек сладкого пирога, так Гассетовы мальчишки мигом налетели и пирог отобрали, он даже разочек откусить не успел!

Из голубых глазок миссис Харрис выкатились две злые слезинки, и она разразилась целым подробным описанием семейства Гассетов, которое мы приводить воздержимся по причинам цензурного свойства.

Миссис Баттерфильд похлопала подругу по спине:

— Полно тебе, милочка. Это, конечно, ужасно, но мы-то что можем тут сделать?..

— Хоть что-нибудь! — яростно воскликнула миссис Харрис. — Что угодно! Я так больше не могу. Он такой славный мальчуган, бедняжка! — ее глаза вдруг сверкнули. — Если б я поехала в Америку, я бы нашла его отца. Он ведь где-то есть, правда? И наверняка тоскует по своему сыночку…

Выражение ужаса появилось на рыхлом лице миссис Баттерфильд, ее губы и многочисленные подбородки задрожали.

— Ада, — испуганно проговорила она, — ты ведь не собираешься на самом деле поехать в Америку, правда?..

Миссис Баттерфильд слишком хорошо помнила, как ее подруга вбила себе в голову, что больше всего на свете ей хочется иметь настоящее платье от Диора, и как после этого она два года экономила на всем и копила деньги, чтобы съездить в Париж и вернуться с победой.

Однако к великому облегчению миссис Баттерфильд возможности ее подруги были все же, видимо, не безграничны, ибо та вздохнула:

— Да как бы я могла?.. Но сердце у меня разрывается. Как можно так мучить ребенка? У него, наверно, и сидеть-то не на чем, никакого мяса, одни кости…

Вся улица знала историю маленького Генри Брауна и семейства Гассетов — довольно обычную, впрочем, для послевоенных лет.

В 1950 году некий Джордж Браун, молодой американец, служивший на одной из американских военных баз в Англии, женился на официантке из соседнего городка по имени Пенси Котт, и вскоре у них родился мальчик, которого назвали Генри.

Когда вышел срок службы Джорджа Брауна и он собрался возвращаться в Америку, жена отказалась поехать с ним и осталась с ребенком в Британии. Разумеется, она потребовала, чтобы Браун помогал ей деньгами. Тот отправился в США и еженедельно высылал на содержание сына сумму, соответствующую двум фунтам стерлингов. С женой он развелся.

Пенси и Генри переехали в Лондон, где Пенси нашла работу, а заодно встретила кандидата в новые мужья. Этот последний, однако, не желал получать в качестве приложения к супруге еще и ребенка — и соглашался взять ее лишь на условии, что она сбудет с рук маленького Генри. Пенси, чуточку всплакнув, без промедления спихнула сына семейству Гассетов, у которых уже было шестеро собственных детей, вышла за своего возлюбленного и уехала с ним из Лондона.

Целых три года Гассеты получали фунт в неделю, который Пенси согласилась платить на содержание маленького Генри (таким образом, как видите, предприимчивая мамаша выкроила один фунт для себя, оставшись в результате не только без ребенка, но и с прибылью), и Генри жил ненамного хуже собственных детей четы Гассетов — хотя с фунта в неделю особо не пожируешь. Но в один прекрасный день этот фунт не пришел — и с тех пор больше не приходил никогда. Пенси и ее новый супруг исчезли и больше не давали о себе знать. Найти их не удалось. Тогда Гассеты послали письмо куда-то в Алабаму — Пенси оставляла им адрес Джорджа Брауна. Однако письмо с требованием выплаты содержания ребенка вернулось с пометкой почты «Адресат по указанному адресу не проживает». Гассетам стало ясно, что Генри повис у них на руках, и с этих пор жизнь мальчика изменилась отнюдь не в лучшую сторону.

Вскоре соседи заметили, что Гассеты, чья репутация на Виллис-Гарденс и так была, скажем прямо, невысока, взяли за правило вымещать свои неурядицы на ребенке. Две вдовы, бывшие соседками Гассетов, ежедневно вздыхали, узнавая об очередном утеснении бедняги Генри. Особенно огорчалась миссис Харрис — беды маленького сироты (при, вероятнее всего, живых родителях) тревожили ее днем и ночью.

Будь Гассеты сколько-нибудь более жестоки к мальчику, миссис Харрис могла бы призвать на его защиту закон. Но мистер и миссис Гассет были не так глупы, чтобы оставлять на теле ребенка свидетельства для полиции. Это была та еще семейка: никому не было известно в точности, чем м-р Гассет добывал пропитание себе и своим близким, однако же работал (или, скажем, зарабатывал) он в Сохо, что само по себе говорит о многом, порой его рабочие (?) часы приходились на ночное время, — короче говоря, мнение большинства склонялось к тому, что сфера деятельности сего достойного джентльмена не вполне вписывалась в рамки британских законов.

Так или иначе, но Гассеты всячески стремились избежать излишнего внимания полиции, и посему во всем, что касалось малыша Генри, постоянно помнили о законе. Им было прекрасно известно, что полиция не имеет права вмешиваться в воспитание ребенка, если нет «явных свидетельств чрезмерно жестокого обращения». Нельзя было обвинить Гассетов в том, что мальчик голодает или что его истязают в полном смысле слова; однако миссис Харрис знала, что жизнь Генри благодаря постоянным оплеухам, шлепкам, щипкам, пощечинам, ругани и кормежке впроголодь давно превратилась в ад: таким образом Гассеты, не получающие более пресловутый фунт стерлингов в неделю, вымещали на мальчугане свою досаду.

В семействе Гассетов Генри досталась роль прислуги, мальчика для битья и козла (правильнее бы сказать — козленка) отпущения на все случаи жизни. Любой из отпрысков Гассетов (четыре сына и две дочери в возрасте от трех до двенадцати лет) мог совершенно безнаказанно дразнить, щипать, колотить, дергать за уши, пинать и оскорблять Генри — и все шестеро делали это при каждом удобном случае. Но хуже всего было то, что малыш рос, не зная любви; более того, его терпеть не могли, даже, можно сказать, ненавидели — и вот это-то и было самым ужасным с точки зрения миссис Харрис и миссис Баттерфильд.

Миссис Харрис и сама частенько испытывала на себе несправедливость жизни и не раз получала от судьбы колотушки. Но в ее мире это было естественным; кроме того, миссис Харрис была женщиной доброй, сама воспитала ребенка, и судьба Генри причиняла ей постоянные душевные муки. Бывало, даже в минуту самого хорошего настроения мысль о мальчике приводила ее почти в отчаяние — и тогда миссис Харрис погружалась в фантазии, чем-то напоминающие те, которые около года назад привели к величайшему приключению ее жизни — поездке в Париж за платьем.

Новые же фантазии напоминали романтическую историю из тех, что миссис Харрис обожала читать в женских журналах, которые клиенты обычно дарили ей, прочитав их сами.

По мнению миссис Харрис, Пенси Котт (или как там ее теперь звали) в этой истории играла роль злодейки, исчезнувший летчик (она считала его летчиком) Браун — героем, а малыш Генри — жертвой. Миссис Харрис была убеждена, что отец продолжает высылать деньги на содержание ребенка, но Пенси их попросту прикарманивает. Во всем была виновата, конечно, Пенси — это она вопреки супружескому долгу отказалась поехать с мужем в Штаты; это она отняла у мужа ребенка, а у Генри отца; она по прихоти своего любовника отдала малыша в лапы негодяев Гассетов — и наконец, это она скрылась Бог знает куда, унося в когтях любовника и деньги, предназначавшиеся Генри, и тем обрекла мальчика на страдания и унижения.

Законы жанра делали Джорджа Брауна положительным персонажем, пусть и отсутствующим. Он, уж конечно, был джентльмен от природы; не подлежало сомнению, что за прошедшие годы он сумел разбогатеть, как это делают все американцы. Возможно, и даже вероятно, что он женился (какая женщина не прельстится красивым, богатым, мужественным и еще молодым героем!); но, без сомнения, он тосковал по отнятому у него сыну.

Суждение миссис Харрис о Джордже Брауне основывалось на ее знакомстве с американскими солдатами, служившими в Англии. Все «джи-ай»[1], которых она когда-нибудь встречала, были дружелюбными, добродушными, щедрыми и все были особенно добры к детям. Она помнила, как в войну они неизменно делились шоколадом, сгущенкой и прочими лакомствами с ребятней, крутившейся вокруг американских баз. Да, они были шумливы, хвастливы, болтливы и расточительны до мотовства; но стоило узнать их поближе, и вы понимали, что они — самая что ни на есть соль земли.

Кроме всего прочего американцы уж конечно были самыми богатыми людьми на свете. Миссис Харрис отчетливо представляла себе особняк или, вернее сказать, дворец, где жил теперь Джордж Браун — и где малыш Генри мог бы наслаждаться богатством, знай только несчастный отец о горькой судьбе сына. Не было никаких сомнений в том, что стоит разыскать мистера Брауна и поведать ему о страданиях Генри, как тот немедленно примчится сюда на сверхзвуковом реактивном самолете и вызволит несчастное дитя из неволи. Все, что было нужно для этого — это фея-крестная, которая немного подтолкнула бы в нужную сторону колесо судьбы. И понятно, что в фантазиях миссис Харрис этой феей была она сама.

Порой в своих мечтах она переносилась в Америку, где благодаря удаче и сообразительности едва ли не в мгновение ока разыскивала Джорджа Брауна. Затем она рассказывала ему печальную историю малыша Генри — на глаза несчастного отца наворачивались слезы, а к концу рассказа он уже рыдал, не стыдясь этих слез. «Всего моего состояния недостанет, чтобы отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, добрая женщина,» — говорил он, вытирая слезы. — «Скорее, скорее летим в Англию за моим мальчиком — он будет теперь жить со мной!». Да, это были очень приятные мечты.

Но как мы знаем, миссис Харрис не была совсем уж фантазеркой. Наоборот, это была женщина практическая и здравомыслящая, и она прекрасно понимала, как на самом деле обстоят дела с маленьким Генри, Гассетами и Джорджем Брауном, о местопребывании которого не только никто не знал — но никто и не пытался найти его. Она однако же верила, что будь у нее возможность, она сумела бы разыскать его, несмотря на то, что все, что было ей известно об отце ребенка — это то, что его зовут Джордж Браун и что он некогда служил в ВВС США.

На самом деле миссис Харрис, разумеется, понимала, что для нее путешествие в Америку не более реально, чем полет на Луну. Да, в свое время она пересекла Ла-Манш, а современная авиация превратила Атлантический океан всего лишь в несколько часов полета над водой; но стоимость такого путешествия да еще и проживания в Америке делали его нереальным. Миссис Харрис сумела скопить денег на платье от Диора и поездку в Париж путем двухлетней экономии и тяжкого труда; но то была мечта ее жизни, и к тому же та поездка отняла у миссис Харрис слишком много сил. Сейчас она была старше и не чувствовала себя в силах скопить сумму, необходимую на столь грандиозную экспедицию.

Ее диоровской авантюре положил начало выигрыш сотни фунтов в футбольную лотерею — без этой сотни миссис Харрис вряд ли начала бы копить остальные триста пятьдесят. Она и сейчас продолжала играть в лотерею, но — уже без веры в удачу, которая порой сама по себе эту удачу привлекает. Слишком хорошо было ей известно, что молния не ударяет дважды в одно место.

И все же в тот самый миг, когда маленький Генри на кухне No.7 по Виллис-Гарденс получал, под гнусавые завывания Кентукки Клейборна, очередную порцию колотушек, в тот самый вечер, когда его в очередной раз отправили в постель голодным, судьба уже обратила внимание не только на него, но и на миссис Харрис с миссис Баттерфильд — хотя, конечно, никто из троих об этом не подозревал.

Нет-нет, никакого чуда не произошло. Не случилось ничего более сверхъестественного, чем беседа двух человек, сидевших напротив друг друга за широким столом в одном из офисов гигантской кино- и телекомпании в шести тысячах миль от Виллис-Гарденс, в Голливуде. Двое сидели, беседовали и смотрели друг на друга с тем ядом во взоре, какой доступен только по-настоящему алчным пиратам бизнеса, схлестнувшимся в битве за власть.

Семью часами, ста тремя чашками кофе и сорока двумя гаванскими сигарами позже этот яд все еще сочился из глаз собеседников, но битва была уже закончена и секретарша уже отправила телеграмму, оказавшую впоследствии как прямое, так и косвенное влияние на множество самых разных людей, некоторые из которых и слыхом не слыхали о «Нортамерикан Пикчерс» — Североамериканской Корпорации Кино и Телевидения.

Среди тех клиентов, у кого миссис Харрис убиралась не только регулярно, но и с удовольствием — все мы люди со слабостями, и даже у лондонской уборщицы могут быть любимцы, — была чета Шрайберов, занимавших шестикомнатные апартаменты на верхнем этаже одного из реконструированных зданий на Итон-Сквер. Джоэль и Генриетта Шрайбер были обыкновенными американцами из среднего класса. Последние три года они жили в Лондоне, поскольку мистер Шрайбер был представителем «Нортамерикан Пикчерс» — Североамериканской Корпорации Кино и Телевидения — в Европе.

Именно благодаря любезности Генриетты Шрайбер миссис Харрис смогла в свое время обменять запрещенные к вывозу из Соединенного Королевства фунты на доллары, которыми и заплатила за вожделенное платье от Диора. Ни та, ни другая дама не подозревала, что тем самым они нарушили закон. Миссис Шрайбер понимала так, что в результате произведенного обмена фунты остаются в Британии, а британское правительство того и хочет, верно? Увы, миссис Шрайбер относилась к той категории людей, которые не слишком хорошо разбираются в подобных тонкостях и не представляют, как действуют (или, скажем, должны действовать) законы.

Благодаря ежедневной помощи миссис Харрис, миссис Шрайбер мало-помалу училась вести домашнее хозяйство в Лондоне, делать покупки на Элизабет-Стрит и даже готовить самой — в то время как заботами миссис Харрис ее квартира сохраняла безупречную чистоту. Надо заметить, что первые признаках каких-либо изменений или проблем повергали миссис Шрайбер в трепет. Будучи вынуждена до прибытия в Англию мириться с той прислугой, какая доступна в Нью-Йорке, миссис Шрайбер преклонялась перед миссис Харрис — такой умелой, расторопной, энергичной, не теряющейся ни перед какими трудностями.

Ее супруг, Джоэль Шрайбер, как наполеоновский солдат, носивший в своем ранце маршальский жезл, носил в своем портфеле печать президента корпорации — пока воображаемую. Это был классический трудяга-бизнесмен, поднявшийся по лестнице «Нортамерикан Пикчерс» от места младшего клерка — мальчика на побегушках — до генерального представителя корпорации в Европе. Все это время он занимался исключительно деловой стороной деятельности корпорации, однако втайне лелеял мечту о том, как бы он работал с производством фильмов, стань он вдруг президентом корпорации. Но президентское кресло было от него так далеко, что он не говорил о нем даже с Генриеттой. Увы, тот вид деятельности, каким занимался мистер Шрайбер, не вел в совет директоров, не позволял надеяться когда-нибудь определять творческую политику корпорации, не обещал близкого знакомства со звездами экрана.

И все же телеграмма, отправленная после вышеупомянутой беседы в Голливуде, была адресована никому иному, как мистеру Джоэлю Шрайберу, и содержала указание переехать в Нью-Йорк для принятия на пятилетний срок поста президента корпорации «Нортамерикан Пикчерс». Дело в том, что из двух компаний — крупнейших акционеров корпорации, боровшихся за власть в ней, — ни одна не оказалась достаточно сильна, чтобы посадить в президентское кресло своего человека. Окончательно выбившись из сил в этой борьбе, они сошлись на том, что бразды правления будут переданы, в порядке компромисса, «темной лошадке» — человеку, не принадлежащему ни одному из соперников, и выбор пал на Шрайбера.

За телеграммой, доставленной в офис Шрайбера в Лондоне вечером того же дня, последовала телефонная конференция, во время которой пять человек — один в Лондоне, двое в Калифорнии и двое в Нью-Йорке — беседовали при посредстве пяти телефонных трубок так, словно находились в одной комнате; и когда мистер Шрайбер, невысокий коренастый человек с голубыми глазами, вернулся домой, его распирали удивительные, потрясающие новости. Он не мог сдержать себя и выложил все прямо с порога:

— Генриетта, случилось чудо! У меня поразительные новости — и я не шучу! Я теперь президент «Нортамерикан Пикчерс»! Они переносят штаб-квартиру в Нью-Йорк, и мы должны выехать туда через две недели. Жить будем на Парк-Авеню, корпорация уже нашла там для нас квартиру, это сдвоенный пентхаус. Так что я теперь большая шишка! Ну, как тебе это?

Супруги любили друг друга и поэтому первым делом обнялись на радостях, а потом мистер Шрайбер покружил жену по комнате в восторженном танце, пока она не запыхалась.

— Ты это заслужил, Джоэль! — воскликнула она наконец. — Они должны были сделать это уже давно.

Сказавши это, миссис Шрайбер, чтобы успокоиться и собраться с мыслями, подошла к окну, выходившему на спокойную и зеленую Итон-Сквер — движение на ней уже стихло, — и со вздохом подумала о том, что уже успела сильно привязаться к этому городу и этому дому — и о том, как она боится возвращения в сумасшедшую суету и круговерть нью-йоркской жизни.

Мистер Шрайбер, вне себя от волнения, бегал по квартире. Новое назначение было слишком неожиданным и волнующим.

— Генриетта, — сказал он вдруг, — а вот был бы у нас сын, он сейчас гордился бы своим стариком, правда?

По правде сказать, это был удар ниже пояса, хотя мистер Шрайбер, конечно, и в мыслях не держал упрекнуть свою жену. Она это понимала — не такой был человек Джоэль, — она знала, что это всего лишь прорвалась его давняя мечта быть не только мужем, но и отцом, и что сегодня, когда в его судьбе произошел неожиданный взлет, это желание усилилось… но слова мужа укололи миссис Шрайбер в самое сердце. Повернувшись к нему, она сказала:

— О Джоэль, я так горжусь тобой!.. — но в ее глазах блестели слезы.

Муж сразу понял, что причинил ей боль. Он подошел к ней и, нежно обняв за плечи, проговорил:

— Прости меня, Генриетта — я не хотел тебя обидеть. Подумай лучше о том, что мы все-таки счастливая пара. И о том, как нам повезло. Представь себе, как славно мы заживем в Нью-Йорке. А какие приемы ты будешь устраивать для всех этих звезд и знаменитостей!.. Ты будешь «хозяйка лу-учшего в городе дома», как в песне.

— Но, Джоэль, — всплеснула руками миссис Шрайбер, — мы так давно уехали из Америки, я уж и не говорю про Нью-Йорк! Я просто боюсь!

— Пфе, — фыркнул муж, — чего тут бояться? Перемена мест, смена впечатлений — это всегда только на пользу. А с домом ты справишься превосходно, особенно теперь, когда мы богаты и можем нанять сколько угодно прислуги.

Но миссис Шрайбер действительно беспокоилась — и будущая жизнь продолжала тревожить ее и назавтра, когда окрыленный супруг на розовом облаке полетел в свою контору.

Она живо представляла себе бездельников, нерях, неповоротливых неумех, вороватых проныр и дармоедов, съехавшихся в Америку со всех концов света и предлагавших свои услуги в качестве «опытной прислуги с рекомендациями». Перед ее внутренним взором шли вереницы эмигрантов, которые не были никому нужны дома и потому отправились за океан в поисках удачи: словаки, литовцы, боснийцы — работавшие у нее в разное время лакеи и слуги с грязными ногтями, желтыми от дрянных сигарет пальцами (а пепел от этих сигарет они стряхивали где придется, на ковер — так на ковер, на стол — так на стол). Она пыталась нанимать быкообразных шведов и финнов с телячьими глазами, заносчивых до наглости пруссаков, ленивых ирландцев, еще менее трудолюбивых итальянцев и абсолютно непостижимых азиатов… Она перепробовала всех и, по горло сытая иностранцами, перешла на американскую прислугу. Она нанимала и цветных, и белых, и проживающую прислугу (которая прикладывалась к бутылкам в баре и беззастенчиво пользовалась хозяйкиной косметикой), и приходящую (которая приходила поутру, весь день изображала, что трудится, а вечером уходила, унося в сумке или под платьем сувенир из хозяйкиного гардероба, в простоте душевной взятый без ведома владелицы). Они не умели: вытирать пыль, полировать мебель, чистить серебро, мыть посуду, натирать полы. Зато они: шлепали с улицы в комнаты, оставляя грязные следы, часами стояли, как статуи, опершись на щетку, били дорогие блюда, роняли антикварный фарфор, сбрасывали с каминной полки старинные безделушки, рвали обивку мебели и белье, прожигали окурками дыры в коврах, чем наносили урон как дому миссис Шрайбер, так и ее душевному спокойствию. И им было неведомо чувство гордости домом и прекрасными вещами, которое составляет неотъемлемую часть характера хорошей прислуги.

Она припомнила кстати и целую плеяду так называемых кухарок с кислыми физиономиями — старания каждой из них прибавили в свое время седых волос миссис Шрайбер. Одни из этих кухарок умели стряпать, другие нет; но все были дамами, неприятными во всех отношениях, со скверным характером, раздражительными и делавшимися, вне зависимости от срока их службы, тиранами в доме. Некоторые из них были слегка тронутыми, прочих всего один шаг отделял от палаты с пробковой обивкой и смирительной рубашки. Ни одна из них не проявляла ни малейшего внимания к хозяйке и никогда не отступала от тех правил, которые сама же и устанавливала, исходя единственно из соображений собственного удобства…

В двери щелкнул ключ, она распахнулась настежь, и в квартиру торжественно вступила миссис Харрис, по обыкновению оснащенная своей невероятной сумкой, набитой всякой всячиной, одетая в слишком длинное, не первой молодости пальто, пожертвованное кем-то из клиентов, с украшенной цветочками шляпкой на голове — шляпка тоже досталась миссис Харрис от ее клиента (давно покинувшего земную юдоль), и ее можно было бы принять за экспонат музея древностей, если бы не очередной каприз моды, возродивший к жизни подобные диковины.

— С добрым утром, мадам! — бодро приветствовала она миссис Шрайбер. — Я сегодня пораньше пришла — вы вчера сказали, что вечером гостей ждете, так я решила, что надо бы прибраться получше, чтоб вам лицом в грязь не ударить.

Миссис Шрайбер, только что перебиравшей в памяти длинный ряд скверной прислуги, с которой ей когда-либо приходилось мучиться, миссис Харрис представилась настоящим ангелом-хранителем — и прежде чем она успела сообразить, что делает, она бросилась к маленькой уборщице, обняла ее и воскликнула:

— Ох, миссис Харрис, вы не представляете, как я вам рада! Как рада!

И тут она вдруг разразилась слезами. Вероятно, миссис Харрис, в ответ на неожиданно бурное приветствие ласково похлопавшая ее по спине, помогла ей дать выход накопившимся эмоциям. Всхлипывая и вытирая глаза, миссис Шрайбер сбивчиво заговорила:

— О милая миссис Харрис, у моего мужа — чудесные перемены! Его повысили — и мы едем в Нью-Йорк… но я так боюсь! Я просто боюсь!..

Миссис Харрис еще не поняла толком, в чем дело; однако симптомы были налицо, а уж подходящее средство она знала: она поставила свою гигантскую сумку на пол, потрепала миссис Шрайбер по руке и ласково сказала:

— Ну полно, милочка, полно. Не надо так расстраиваться. Все хорошо. Вот сейчас я вам чашечку чайку сооружу, и все будет в порядке.

Миссис Шрайбер сразу почувствовала себя лучше и ответила:

— Спасибо, только вы и себе налейте, — и вскоре обе женщины сидели за кухонным столом, потягивали свежезаваренный чай, и миссис Шрайбер рассказывала сочувственно кивающей уборщице об удаче, неожиданно свалившейся на ее мужа, о предстоящих переменах в их жизни, об ожидающей их в Нью-Йорке огромной двухэтажной квартире в пентхаусе, об отъезде через две недели и, разумеется, о бедах с прислугой. Она с жаром поведала о кошмарах, ожидающих ее по ту сторону океана. Миссис Шрайбер стало полегче оттого, что она излила свою душу, а миссис Харрис почувствовала законную гордость от очевидного превосходства британской нации и в этой области — отчего ее симпатии к американке, честно и охотно признавшей это превосходство, заметно выросли.

Закончив рассказывать, миссис Шрайбер признательно посмотрела на маленькую уборщицу и добавила:

— Ах, если бы в Нью-Йорке нашелся кто-нибудь такой, как вы, кто мог бы помочь мне по дому хотя бы в первое время, пока я не освоюсь!..

Наступило молчание. Генриетта Шрайбер смотрела в глаза Аде Харрис, а Ада Харрис глядела в глаза Генриетты Шрайбер. Нельзя сказать, кому из них эта мысль пришла в голову раньше — скорее всего, обеих осенило одновременно. Но некоторое время обе сидели молча.

Наконец, миссис Харрис встала, прибрала посуду и промолвила:

— Ну, я думаю, пора браться за уборку.

— А я пойду посмотрю, что брать с собой в Нью-Йорк, — ответила миссис Шрайбер, и обе занялись делом. Обыкновенно когда они были вдвоем, они беседовали — точнее, говорила миссис Харрис, а миссис Шрайбер слушала. Но в этот раз обе молчали.

Ровно через четырнадцать с половиной часов после того, как миссис Харрис сообщила подруге, что миссис Шрайбер намерена пригласить ее ехать в Америку, это приглашение было сделано. Миссис Шрайбер робко обратилась к уборщице — а та с энтузиазмом согласилась, но при одном условии. А именно, что миссис Баттерфильд поедет тоже, и что последней будет предложено жалование не меньшее, чем самой миссис Харрис.

— Она моя лучшая подруга, — объяснила миссис Харрис. — Я раньше ни разу не уезжала из Лондона больше, чем на неделю. Если она поедет со мной, мне не будет так одиноко; кроме того, она прекрасно готовит — она работала кухаркой в очень хороших домах, пока не ушла с постоянной работы. Вот спросите-ка сэра Альфреда Уэлби, кто его укормил до подагры!..

Миссис Шрайбер была в восторге: она получала не только великолепную прислугу-горничную, но и хорошую кухарку, которая, вдобавок, скрасит одиночество миссис Харрис. И не придется беспокоиться, что прислуга будет плохо уживаться между собой!.. Миссис Шрайбер знала миссис Баттерфильд, потому что та подменяла подругу, пока миссис Харрис ездила в Париж за платьем.

— Но вы думаете, она согласится? — беспокойно спросила миссис Шрайбер.

— Еще бы! — заверила миссис Харрис. — Вы и глазом моргнуть не успеете. Она, если хотите знать, настоящая искательница приключений. Всегда готова ринуться навстречу неизвестности. Я ее иногда едва удерживаю от авантюр. Так что она поедет, даже не беспокойтесь. Только дайте я ей сама все скажу, тут ведь надо подготовить почву.

Миссис Шрайбер была этому только рада, и женщины принялись обсуждать детали предстоящего отъезда. Миссис Шрайбер намеревалась отплыть через десять дней из Саутгемптона на французском лайнере «Виль де Пари».

Миссис Харрис выбрала для атаки на подругу подходящий психологический момент — тот самый, когда вечером подруги заканчивали последнюю, самую вкусную чашечку чая перед тем, как разойтись. Этим вечером они сидели в уютной кухоньке миссис Баттерфильд, забитой запасами печенья, бисквитов, джемов и варений — как было сразу видно по ее фигуре, миссис Баттерфильд любила хорошо покушать.

Сперва можно было подумать, что миссис Харрис совершила тактическую ошибку, приступив к подруге на ее территории. Миссис Баттерфильд была непреклонна и у нее находился ответ на любой аргумент миссис Харрис.

— Что? — кричала она. — Чтобы я, в моем-то возрасте, бросила все и поехала в эту Америку? Да ты что, не слыхала — там же у них инфляция, и гангстеры, и юнцы с ножами на улицах! Ты разве газет не читаешь? И вот еще что — и тебе туда незачем ехать! Поедешь, живой не вернешься — и не говори потом, что я тебя не предупреждала!

Миссис Харрис попыталась воззвать к кошельку подруги:

— Но, Вайолет, ты посмотри только, какое они тебе жалованье положили! Сто фунтов в неделю, а жилье и еда бесплатно! Здесь тебе столько и за три месяца не заработать. А пока ты в отъезде, можешь сдать квартиру; потом, твоя пенсия за мужа тут будет копиться, и никаких расходов — да когда ты вернешься, у тебя сотен пять скопится! Представляешь, какой ты себе на них устроишь отпуск? Или вложишь их в банк, или облигации купишь — и выиграешь еще тысячу! Да тебе больше никогда работать не придется!

— Деньги — это еще не все на свете, — резонно заметила миссис Баттерфильд. — Ты бы это знала, Ада Харрис, если б почаще перечитывала Библию. Деньги — корень всех зол, вот что они такое. Вот скажи, у кого больше всего неприятностей, кого таскают по судам и о ком печатают в газетах? О миллионерах. На жизнь я как-нибудь и тут заработаю. Не поеду я в эту Гоморру содомскую, и за пять сотен в месяц не поеду!

Тогда миссис Харрис задействовала главный калибр:

— А как насчет малыша Генри? — спросила она сурово.

— А при чем здесь Генри?.. — тревожно спросила ее подруга, чтобы выиграть время, потому что от волнения и страха начисто забыла, с чего все началось.

— Ни при чем — просто мы сможем найти его отца, и все, если не считать, что мерзавцы Гассеты его по-прежнему мучают, и мне стыдно за тебя, Вайолет, что ты об этом забыла! Я тысячу раз говорила, что если бы я только могла попасть в Америку, я бы нашла его отца и рассказала ему про мальчика. Ну вот — у нас есть возможность попасть в эту самую Америку, а ты меня спрашиваешь, при чем здесь Генри! Или тебе его совсем не жалко?

Позже миссис Харрис всегда утверждала, что мысль похитить малыша Генри у подонков Гассетов, спрятать его как-нибудь на «Виль де Пари» и отвезти к отцу вместо того, чтобы везти отца к нему, не пришла бы ей в голову, если бы не поразительное совпадение, имевшее место в доме графини Вышинской, который наша славная уборщица осчастливливала своим появлением между пятью и шестью пополудни, приводя жилище сумасбродной польской аристократки в божеский вид. Это, между прочим, была та самая графиня, которой миссис Харрис предъявила ультиматум относительно приобретения нового пылесоса (кстати сказать, графиня, вопреки мрачному предсказанию миссис Баттерфильд, хоть и была немного сумасшедшей, но прекрасно понимала, что случится, если миссис Харрис ее покинет, и купила-таки «Гувер» последней модели).

Итак, миссис Харрис находилась в апартаментах названной аристократки, когда последней принесли посылку от восемнадцатилетнего племянника, жившего в Милуоки, штат Висконсин. Содержимое посылки было наихудшим оскорблением вкусу графини за всю ее жизнь: это оказалась уродливая, безвкусно инкрустированная пивная кружка с крышкой поддельного серебра и надписью «Сувенир из Милуоки», с непонятной гордостью начертанной сбоку. Увы, сей objet d'art[3] оказался со столь любовным тщанием завернут в старые газеты и набит ими же, что прибыл целехоньким.

— Фу, что это, Бога ради?! — воскликнула графиня, глянув на это убожество с омерзением, однако, заметив, что миссис Харрис с интересом смотрит на милуокское диво, поспешно добавила: — Не правда ли, какая прелесть? Но я прямо не знаю, куда ее поставить. Квартира просто забита!.. Миссис Харрис, а может быть, вы ее возьмете?

— А что ж, — ответила та, — отчего бы и не забрать! «Сувенир из Милуоки» — может быть, я и туда съезжу, когда буду в Америке.

— Главное, уберите это отсюда… то есть я хочу сказать, я рада, что вам это нравится. Да, и заодно выкиньте весь прочий мусор, — сказала графиня, показывая на кучу мятых газет, сохранивших для человечества шедевр американской культуры. Распорядившись таким образом, она вышла из комнаты, размышляя про себя о том, что это вдруг случилось нынче с уборщицами, что они только и делают, что разъезжают по заграницам.

Оставшись наедине с кружкой, миссис Харрис предалась любимому занятию — подняв с пола старые, скомканные газеты, она расправила их и углубилась в чтение. Она и в рыбной лавке с наслаждением читала позапрошлогодние номера «Миррор», лежащие на прилавке в качестве оберточной бумаги.

Сейчас в ее руки попало нечто под названием «Милуокский часовой». Миссис Харрис прочла большую статью под набранным через всю страницу заголовком «Учитель Совращает Несовершеннолетнюю Школьницу На Сеновале», а потом пролистала прочие страницы сего замечательного печатного органа, пока не дошла до рубрики «Общество». Тут помещались фотографии невест, женихов, молодоженов и все такое прочее. Миссис Харрис всегда обожала все, связанное с браком, в особенности со свадебными церемониями, и поэтому уделила объявлениям и сообщениям этой рубрики особое внимание. И вдруг она увидела нечто, отчего ее маленькие глазки чуть не выскочили из орбит, и она воскликнула:

— Боже правый — это он! Я так и знала, что мне должно повезти!

То, что нашла миссис Харрис, было фотографией довольно красивой пары молодоженов с подписью «Брак Брауна и Трейси». Ниже следовала заметка:

Не выпуская из худых пальцев драгоценную газету, миссис Харрис исполнила маленький восторженный танец. Кружась по гостиной герцогини, она восклицала:

— Это он! Это он! Я нашла отца малыша Генри!.. — потому что у нее и тени сомнения не было в том, что упомянутый в статье мистер Джордж Браун и есть ее Джордж Браун. Все сходилось: он был красив; он был похож на малыша Генри (поскольку у мистера Брауна тоже были два глаза, два уха и нос); возраст подходил; он был явно не беден и выглядел настоящим джентльменом — как миссис Харрис себе и представляла; наконец, он женился на милой девушке, которая, безусловно, станет хорошей матерью для Генри. Газета называла ее «известной», к тому же у нее было хорошее открытое лицо и добрые глаза. А окончательным подтверждением было имя отца Джорджа — Генри; ясно ведь, что маленького Генри назвали в честь деда!

Миссис Харрис окончила свой танец, снова посмотрела на фотографию и пообещала:

— Джордж Браун, я верну тебе сына! — и именно в этот миг она подумала о том, чтобы отобрать Генри у Гассетов и немедля отвезти его к отцу. Да, точного адреса нет — но стоит добраться до города Кеноша в штате Висконсин, и найти супругов Браун не составит труда. Уж если это не было знамением свыше, то миссис Харрис ничего не понимала в знамениях. А как-никак всю свою жизнь она только и делала что угадывала, более или менее точно, что ей хочет сообщить провидение и недурно разбиралась в этом деле.

Как все гениальные идеи и планы, порожденные Гением, побуждаемым Необходимостью, план миссис Харрис по доставке Генри зайцем на борт «Виль де Пари» в Саутгемптонском порту был прост — и хаос, обычный для процедуры посадки на судно (как объяснила миссис Шрайбер, предупреждая о возможных трудностях путешествия), был как нельзя более кстати для заговорщиков.

Дело в том, что Шрайберы ехали первым классом, а для прислуги они взяли каюту туристского класса. Это значило, что им придется ехать врозь — и миссис Шрайбер составила подробнейшие указания по всем этапам поездки, включавшей отъезд с вокзала Ватерлоо на специальном поезде до причалов порта, прохождение таможенного и паспортного контроля, переезд на катере до устья Солента к лайнеру — вплоть до размещения в каюте, после чего заботу о дамах должна принять на себя французская компания.

К этим инструкциям миссис Харрис присовокупила собственные яркие воспоминания — она как-то раз ехала куда-то пригородным поездом с вокзала Ватерлоо, и там у одного из выходов происходило что-то, напоминавшее небольшой мятеж: толпились и толкались нарядно одетые люди, плакали дети, кто-то кого-то звал, кто-то не мог протолкаться к кому-то… Миссис Харрис поинтересовалась, что происходит — и ей объяснили, что всего-навсего отправляется «портовый поезд» до Саутгемптона. Ничего не поделаешь — пик сезона…

По мере того, как миссис Харрис излагала свой план, миссис Баттерфильд трепетала, стенала, охала, заламывала руки и всплескивала ими, хваталась за голову и сердце, дрожала и призывала небеса в свидетели, что ужасная авантюра приведет их всех троих в темницу, где они проведут остаток дней — и она, Вайолет Баттерфильд, не намерена принимать участие в этом безумии: не желает она на старости лет греметь оковами! Да, она действительно согласилась на сумасбродную поездку через океан (который чаще всего погребает легкомысленных мореплавателей в своей пучине) в страну, где смерть ожидает неосторожного на каждом углу; но начинать это гибельное странствие с похищения ребенка, укрывательства, заговора и безбилетного проезда — это уже слишком!

Но когда миссис Харрис приходила в голову удачная по ее мнению идея, она бывала неколебима.

— Полно тебе, Ви, — промолвила она, — не трясись так. Мы поступим по пословице — семь раз отмерь, а уж тогда только бросайся очертя голову и сжигай за собой мосты.

Сказавши так, она с великим терпением и подробными объяснениями развеяла большую часть возражений подруги.

План миссис Харрис строился на воспоминаниях детства, когда она ездила с родителями в Клэстон-на-море, откуда они катером отправлялись на пикник или экскурсию в Маргейт. Они изредка позволяли себе такую роскошь, но родители миссис Харрис были люди бедные — два билета они еще могли себе позволить, но не три. И вот, когда наступал момент посадки, когда надо было пройти в воротца мимо билетного контролера, маленькая Ада отходила от родителей и, выбрав семейство с пятью-шестью отпрысками, незаметно присоединялась к ним. В воскресной спешке, в толпе и суете контролер был не в состоянии точно сосчитать детей, а замороченный отец многодетного семейства тоже далеко не сразу замечал прибавление в потомстве. Миновав контроль, до того как родители большой семьи обнаруживали новенькую, Ада отходила от них и воссоединялась с собственными родителями.

Иногда, если достаточно большой семьи не подворачивалось, разыгрывался другой гамбит: мистер и миссис Харрис проходили контроль, садились на катер, а чуть позже малышка Ада начинала реветь: «Я потерялась! Где мои папа и мама?» Когда безутешную малютку приводили к осчастливленным родителям, никто уже и не помнил о билете для девочки.

Миссис Баттерфильд и самой приходилось в детстве проделывать подобный фокус, и потому она скрепя сердце вынуждена была признать, что он никогда не подводил. А миссис Харрис как опытная путешественница добавила:

— Кроме того не забывай, милочка, что это французский пароход. А если на свете и есть суматошная нация — так это французы. Они даже когда о погоде говорят, то руками машут, кричат и суетятся. Да вот сама увидишь!

— Да, но когда мы уже в комнате будем на пароходе, они ведь его найдут! — попыталась миссис Баттерфильд выдвинуть последнее возражение.

— Да ни в жизнь! — миссис Харрис потеряла наконец терпение. — Что у тебя на плечах, голубушка? Вспомни: ведь в нашей комнате ванная есть, верно?

И правда. Миссис Шрайбер была так рада заполучить великолепную прислугу, что убедила мужа заказать для подруг лучшую из кают туристического класса, предназначенную для путешествующих семьями с детьми — одну из немногих кают с ванной на палубе туркласса. Миссис Харрис видела схему судна — и хотя в тот момент она еще не знала, какую роль сыграет ванная в их приключении, она мысленно отметила, что в каюте есть место, где в случае чего всегда можно укрыться.

Легко представить, каким событием для Виллис-Гарденс — маленькой улочки в Бэттерси — стал отъезд подруг в Америку. Он сотряс ее до самого основания (а ведь то было заложено во время оно еще римлянами!). Все соседи — даже Гассеты! — вышли проводить их и пожелать доброго пути. Когда к № 5 подъехало такси и невероятная гора чемоданов и баулов выросла на его крыше и переднем сидении, возбуждение публики так возросло, что никто и не заметил отсутствия маленького Генри Брауна.

Как все люди, не привыкшие к путешествиям, женщины взяли с собой куда больше вещей, чем им могло бы понадобиться, включая даже фотографии и памятные безделушки — в результате такси было набито до такой степени, что непонятно, как только смогла поместиться в нем объемистая миссис Баттерфильд — да еще с миссис Харрис в виде довесочка.

Когда водителю объяснили, что его пассажирки направляются не куда-нибудь, а в самую Америку, он впечатлился и принялся усердно и с явной работой на публику трудиться, увязывая пухлые чемоданы и коробки и всем видом показывая, что готовит машину к в важной и дальней поездке — как бы не до самого Нью-Йорка!

Миссис Харрис приняла все почести как должное, а затем принялась сердечно прощаться с друзьями и знакомыми, не забывая давать шоферу указания относительно багажа. Но бедная миссис Баттерфильд только трепетала, потела и обмахивалась веером — предстоящее путешествие страшило ее, не говоря уже о том, что они намеревались предпринять в ближайшие минуты. Она пыталась представить себе, чем кончится для нее и ее подруги эта невероятная авантюра — и ничего хорошего ей в голову не приходило.

Гассеты нагло пялились на суету, и в их взглядах явственно читалось «скатертью дорожка!». По крайней мере, теперь никто не помешает всласть потиранить приемыша… Именно миссис Харрис хоть как-то сдерживала их. Гассеты побаивались ее, так как не сомневались, что соседка не замедлит сообщить на них в полицию, дай они к тому хоть малейший повод. Зато теперь, с отъездом миссис Харрис и миссис Баттерфильд, они могли отвести душеньку. Гассетовы чада предвкушали большую охоту. А Гассет-старший теперь мог, если его делишки в Сохо шли не особо удачно, отыгрываться на Генри. Да, Генри с отъездом его покровительниц ждали не лучшие времена, и по этому поводу все члены семейства Гассетов довольно ухмылялись.

Как только увязали последний баул, шофер занял свое место за баранкой, а мокрая и дрожащая миссис Баттерфильд и сияющая миссис Харрис втиснулись на заднее сиденье. Зафырчал мотор, и подруги, сжимая подаренные друзьями прощальные букетики, обвязанные серебристой ленточкой, принялись махать провожающим. Послышались возгласы — «Удачи!» — «Счастливого пути!» — «Не забывайте!» — «Черкните открыточку!» — «Возвращайтесь скорее!» — «Передайте привет Бродвею!» — «Господь вас храни!» — и прочее.

Машина отъехала. Обернувшись, подруги бросили прощальный взгляд на провожающих — друзья махали им вслед, а Гассетовы поганцы показывали «носы» и высовывали языки.

— Ох, Ада, — простонала миссис Баттерфильд, — я так боюсь! Зря мы это делаем. Что если…

Но миссис Харрис, которая сама начала было немного нервничать, взяла себя в руки и вспомнила о своей роли главы экспедиции.

— Умолкни, Ви, — велела она. — Все будет как надо. Бог мой, я уж думала, ты нас выдашь — так тряслась! Ну да ладно; теперь, главное, не забудь — как приедем на место, ты смотришь назад и внимательно следишь, чтоб все было в порядке. Ясно?..

Засим она постучала монеткой в перегородку, и когда водитель обернулся и приоткрыл окно, распорядилась:

— Сейчас езжайте через Гиффорд-плэйс на Хансберри-стрит — там на углу зеленная лавка Уорблза, у нее и встанете.

Таксист решил пошутить (момент для этого он выбрал неудачно).

— А я-то думал, дамочки, вы в Америку едете!

— Делайте что вам говорят и не лезьте куда не надо — не то блох наберетесь, — осадила его миссис Харрис с неожиданной для шофера свирепостью. Она опять начала волноваться, потому что приближался тот миг, в который могут рухнуть самые близкие к осуществлению планы.

Такси подъехало к лавке. Сам мистер Уорблз стоял снаружи и обрывал хвостики морковок.

— Делать ему нечего, кроме как снаружи торчать, — пробормотала миссис Харрис, присовокупив не вполне хорошее словцо. Но в эту секунду кто-то позвал зеленщика и он, прихватив свои морковки, скрылся в лавке.

— Пора! — воскликнула миссис Харрис подруге, которая, согласно предписаниям, боязливо озирала улицу. — Видишь кого?

— Н-нет… — пробормотала та. — Кажется, никого. Во всяком случае никого из знакомых…

Миссис Харрис склонилась к окошку в перегородке.

— Бибикните три раза, — велела она.

Затюканный (и заинтригованный) таксист повиновался. В тот же мгновение из-за корзин с кочанами капусты метнулась маленькая фигурка. Худой темноволосый мальчуган не глядя по сторонам влетел в приоткрытую дверцу такси, с проворством хорька ввинтился под груду багажа — и мгновенно исчез. Дверь захлопнулась.

— Ватерлоо! — шепотом велела миссис Харрис.

— Чтоб мне лопнуть, — пробормотал себе под нос таксист, озадаченный увиденным и послушно тронул машину с места. Ему, конечно, и в голову не могло придти, что две почтенные пожилые дамы, да к тому же по всем признакам лондонские уборщицы, отъезжающие в Америку из приличного, хотя и небогатого района, могут по пути похитить ребенка.

Никто так не бросается в глаза, как ребенок, который хочет, чтобы его заметили. Но никто не умеет быть и таким незаметным, как ребенок, не желающий привлекать к себе внимание — особенно если у него есть возможность затеряться в толпе.

И маленький Генри, и миссис Харрис превосходно владели этой техникой, и потому, когда на платформе вокзала Ватерлоо к ним подошли Шрайберы (миссис Баттерфильд испуганно ахнула), миссис Харрис заставила Генри исчезнуть быстрее, чем любой фокусник проделал бы это с кроликом. Она слегка шлепнула его пониже спины (это был условный сигнал), и Генри спокойно сделал шаг в сторону и встал рядом с какими-то чужими людьми. Шрайберы раньше никогда не видели Генри, поэтому сейчас он был для них просто чьим-то ребенком, стоящим подле чьего-то багажа и взирающим куда-то вверх (не иначе как милый мальчуган тихо молится про себя).

— Вот вы где, — задыхаясь, промолвила миссис Шрайбер. — Надеюсь, все в порядке? Ну да я уверена, все будет как надо. Нет, ну вы когда-нибудь видели такую толпу?.. Так… билеты я вам отдала или нет?.. Ох, какая же суета!..

Миссис Харрис попыталась успокоить хозяйку:

— Полно вам, дорогая, — промолвила она. — Все лучше некуда. И не волнуйтесь — за мной присмотрит Вайолет.

Сарказм последней фразы ускользнул от миссис Баттерфильд, которая покрылась еще более обильной испариной и нервно обмахивалась веером. Она ждала, что кто-нибудь из Шрайберов спросит, «Что это с вами за ребенок?» — хотя как раз в эту минуту Генри с ними не было.

Но мистер Шрайбер сказал только:

— Они в полном порядке, Генриетта. Ты все время забываешь, что миссис Харрис вполне самостоятельно ездила в Париж и провела там целую неделю.

— Конечно, конечно, — поспешно согласилась миссис Шрайбер и вдруг покраснела. — Но… я боюсь, вам не позволят приходить к нам в каюту, когда мы будем на корабле.

Ей было стыдно, потому что подобная классовая дискриминация выглядела не демократично и не по-американски. Поэтому она быстро добавила:

— Ну, вы же понимаете — на этих кораблях очень строгие правила насчет перехода из одной части в другую. Я хочу сказать… словом, если вам что-то будет нужно, вы, конечно, сможете послать нам записку… Ох, честное слово…

Мистер Шрайбер помог супруге выйти из затруднения, сказав:

— Да разумеется, все будет в порядке. Ну, пошли, Генриетта, нам пора в наш вагон.

Миссис Харрис показала им оба больших пальца в знак своей уверенности в успехе. Немедленно после того, как Шрайберы удалились, малыш Генри вновь возник из пустоты и все так же спокойно встал возле своих благодетельниц.

— Ты проделал это просто великолепно! — восторженно поаплодировала ему миссис Харрис. — Умница! Давай и дальше в том же духе!

Ее быстрые хитрые глазки все время бегали по сторонам, оглядывая отъезжающих и провожающих — их легко было отличить друг от друга, потому что путешественники нервничали, а их друзья беззаботно шутили и если и поглядывали на часы, то явно без боязни опоздать.

Неподалеку возле открытой двери вагона суетилось огромное американское семейство — отец и мать возле чудовищной кучи багажа, а с ними несчетное число ребятишек — то ли пять, то ли шесть, но несчетным оно было потому, что ребятня непрестанно вертелась, бегала, суетилась, играла друг с другом не то в салочки, не то в прятки — даже миссис Харрис никак не могла их пересчитать. Понаблюдав немного за этим семейством, миссис Харрис тронула Генри за руку, мигнула ему на шумную семейку и, наклонившись, шепнула:

— Они.

Генри не ответил — только несколько сумрачно кивнул, но его печальные глаза внимательно изучали американцев, подмечая все, что могло впоследствии помочь незамеченным смешаться с ними.

— Господи, — вздохнула Генриетта Шрайбер, — Просто не знаю, хорошо ли я сделала?..

Она сидела перед трюмо в каюте Шрайберов, накладывая последние штрихи на макияж. Перед ней лежала красивое гравированное приглашение — Пьер-Рене Дюбуа, капитан лайнера «Виль де Пари», имел честь просить мистера и миссис Шрайбер на коктейль в капитанской каюте в семь тридцать вечера. Корабельные часы между тем показывали уже семь тридцать пять.

— Сделала что? — спросил ее супруг — он был уже десять минут как готов и нетерпеливо поглядывал на часы. — Ты про эти краски? Конечно-конечно, ты прекрасно выглядишь! Но, послушай, нам надо поторопиться. Стюард сказал, там будет французский посол…

— Нет, нет, — отмахнулась Генриетта. — Я не о себе. Я о миссис Харрис.

— А что случилось с миссис Харрис?

— Ну — я просто никак не могу понять, не сделали ли мы ошибки, вырвав ее и миссис Баттерфильд из привычной среды. Они ведь целиком принадлежат Лондону, если ты понимаешь, что я имею в виду. В Лондоне все знают, что такое лондонские уборщицы, их ценят, знают, чего от них можно ждать, относятся с пониманием, но…

— Ты думаешь, над нами станут смеяться из-за того, что мы привезли с собой парочку кокни?

— Нет, нет, — возразила миссис Шрайбер. — Кто станет смеяться над миссис Харрис? — она вновь принялась за свои брови. — Я просто не хочу, чтобы она боялась своего нового окружения. С кем она сможет там поговорить? Найдутся ли у нее друзья? И — ты ведь знаешь, какими снобами бывают подчас люди…

Долгое ожидание сделало мистера Шрайбера немного нетерпеливым.

— Об этом, — заметил он, — надо было раньше думать. И потом, она всегда прекрасно может поговорить с миссис Баттерфильд, верно?

Уголки губ миссис Шрайбер опустились.

— Не сердись, Джоэль. Я так горжусь, что ты стал президентом «Нортамерикан» — и я хотела, чтобы в Нью-Йорке у тебя не было хотя бы домашних проблем. А миссис Харрис такая замечательная помощница!.. Но я боюсь, что вот прямо сейчас она плачет, что ей страшно в окружении такого числа незнакомых людей, в океане…

Мистер Шрайбер ласково похлопал жену по плечу.

— Ну, в любом случае что сделано, то сделано. Сегодня уже поздно, а завтра я спущусь на туристскую палубу и посмотрю, как там наши дамы. Но сейчас, дорогая, может быть, все-таки пойдем? Право же, ты выглядишь великолепно, хоть еще час бейся, а лучше быть не может. Ты будешь украшением салона…

Генриетта на миг прижалась щекой к руке мужа.

— О Генри, ты такой добрый! Прости, что я нас задержала.

Они вышли из каюты, и ожидавший под дверью стюард провел супругов по трапу, ведущему к капитанской каюте, доступ в которую — величайшая честь и привилегия для пассажиров, а там другой стюард спросил их имена и ввел в просторные апартаменты, откуда раздавались звуки, которые нельзя ни с чем спутать — звуки приема-коктейль в самом разгаре. И вот среди звона бокалов и неразборчивых голосов послышался удивительно знакомый голос, который, однако, никак не мог здесь звучать.

— Да господь с вами, голубчик — ведь мы с маркизом старые друзья, еще с Парижа!

Этого быть не могло, потому что этого не могло быть, и миссис Шрайбер, вздрогнув, сказала себе — «Я просто думала о миссис Харрис, вот мне и померещилось».

Стюард вошел в каюту и объявил:

— Мистер и миссис Шрайбер! — разговоры прервались и мужчины встали, приветствуя супругов.

Опоздавший гость обычно оказывается в немного неловком положении — он виден всем, а ему видны тоже все гости сразу — но никто в отдельности. Однако миссис Шрайбер показалось, что у нее начались не только слуховые, но и зрительные галлюцинации, потому что между капитаном и представительным пожилым французом с седыми усами ей привиделась миссис Харрис в очень элегантном платье.

Капитан, красавец в расшитом позументами мундире, приветствовал новоприбывших:

— А, мистер и миссис Шрайбер! Весьма рад, что вы смогли придти. Позвольте представить… — и обводя каюту привычным жестом, он стал перечислять имена и титулы. Но миссис Шрайбер слушала вполуха — пока капитан не назвал, вполне четко и ясно, так что ошибки быть не могло, последние два имени:

— Его превосходительство маркиз Ипполит де Шассань, новый посол Франции в вашей стране, и мадам Харрис.

Да, сомнений не было — так оно и есть! Это была именно миссис Харрис — со щечками-яблочками, с блестящими глазками, сияющая — но отнюдь не выделяющаяся на фоне разодетой толпы. Она была одета ничуть не хуже, а то и лучше, чем большинство дам в салоне. Почему-то миссис Шрайбер более всего озадачило не само наличие здесь миссис Харрис, а ее наряд. «Где я могла видеть это платье раньше?» — спрашивала она себя.

Миссис Харрис церемонно и элегантно кивнула своей нанимательнице и обратилась к маркизу:

— Вот о ней я вам и рассказывала. Какой замечательный человек! Если бы не миссис Шрайбер, я никогда не получила бы доллары, — а без них я не смогла бы поехать в Париж и купить себе платье от Диора. А вот теперь она везет меня в Америку.

Маркиз склонился к руке Генриетты Шрайбер.

— Мадам, — галантно сказал он, — я весьма рад познакомиться с вами — потому что лишь обладая добрым сердцем, люди способны оценить его в других.

Это приветствие, которое определило место и репутацию миссис Шрайбер в обществе на «Виль де Пари» до конца путешествия, также поразило миссис Шрайбер, и она никак не могла придти в себя после всех неожиданностей.

— Но… вы действительно знакомы с нашей миссис Харрис? — промямлила она.

— Ну разумеется, — любезно ответил маркиз, — мы познакомились в Париже, в салоне Диора. Мы действительно старые друзья.

Дальнейшее путешествие протекало легко и приятно, и это ввергло миссис Харрис в заблуждение — ей начало казаться, что все трудности позади и опасаться нечего. Вообще-то она была оптимисткой, хотя жизнь и научила ее, что именно тогда, когда кажется, что все идет хорошо, за углом подстерегает беда. Она знала это — и все-таки позволила себе успокоиться. Но вины ее тут не было — слишком уж приятно было плыть на этом замечательном огромном судне, ее, непривыкшую к роскоши, слишком вкусно кормили, она общалась с прекрасными людьми (и многие из них принадлежали к настоящим сливкам общества!), и каждый вечер в салонах устраивались всевозможные увеселения для пассажиров… Даже миссис Баттерфильд немного успокоилась в этой обстановке и начала было иногда думать, что катастрофа, возможно, не так уж неизбежна, как казалось вначале.

Генри тоже начал меняться: три дня он ел досыта — и ел так вкусно, как ему еще в жизни есть не приходилось; он был окружен любовью, лаской и заботой двух женщин, которые наверняка испортили бы другого ребенка — но Генри только начал терять бледность и глаза его стали смотреть на мир несколько менее печально.

«Виль де Пари» плавно подминал под себя спокойный океан, не качало, сияло солнце и все шло как нельзя лучше — и все же опасность была в каких-то сорока восьми часах от наших путешественников. И когда миссис Харрис узнала об этой опасности, то даже не посвятила в нее миссис Баттерфильд — ибо опасность эта была столь ужасна, что миссис Харрис опасалась, что ее подруга может попросту прыгнуть за борт, предпочтя пучины океана надвигающемуся кошмару.

А началось все с самого обыкновенного разговора — при котором миссис Баттерфильд, к счастью, не присутствовала.

Как это обычно случается в подобных путешествиях, на борту этого плавучего отеля образовалось что-то вроде британского землячества, маленький английский остров посреди Атлантики. Тут был пожилой элегантный шофер, двое инженеров-техников, направленных английской фирмой в Штаты для изучения процесса сборки управляемых ракет, а также супружеская пара из Уолверхэмптона, отправлявшаяся навестить дочку, вышедшую за американского военного и недавно осчастливившую своих родителей внуком. Миссис Харрис и миссис Баттерфильд удачно вписались в этот кружок. Все они обедали за одним столом, и на палубе их шезлонги стояли рядом. Все здесь прекрасно понимали друг друга и пришлись друг другу по душе.

Если миссис Харрис была, бесспорно, душой этого кружка, то шофер, мистер Джон Бэйсуотер, «Джон Бэйсуотер из Бэйсуотера», как часто говорил он сам, «из лучшего района Лондона!», — был вне всякого сомнения признанным главой и вождем, и все смотрели на него с почтением. Этот седой, на шестом десятке, всегда безупречно одетый человек был не просто шофером с тридцатипятилетним стажем — он водил всегда и только «роллс-ройсы». Никогда за всю свою жизнь не садился он за руль какой-либо другой машины; никогда он не осквернял себя прикосновением даже и к крышке капота обыкновенного автомобиля. Он был холостяком — три роскошных лимузина, которые он сменил за свою жизнь, заменяли ему жен, поскольку требовали всего его времени и внимания. А если кому-то этого было мало — сейчас он был шофером «роллс-ройса» нового посла Франции в США маркиза Ипполита де Шассань. И всю дорогу из Старого света в Новый мистер Джон Бэйсуотер был доволен и счастлив — ибо в трюме «Виль де Пари»: заботливо укрытый и закрепленный, ехал в Америку новехонький «роллс-ройс» самой последней модели, сверкающей безупречно отполированным лаком в два цвета — небесно-голубой и дымчато-голубой, с корпусом ручной сборки от Хупера; и это был самый лучший «роллс-ройс» из всех, которые приходилось водить мистеру Бэйсуотеру. Маркиз, в ознаменование назначения послом в США, увенчивавшем его славную дипломатическую карьеру, приобрел лучшую машину, какую могли позволить его личные средства. Это была английская машина, потому что маркиз в свое время учился в Англии и навсегда сохранил любовь к английским автомобилям. Когда же машина была куплена и понадобился достойный ее шофер, фирма «Роллс-Ройс» нашла самого уважаемого и надежного из водителей «роллсов» — Джона Бэйсуотера, которому уже приходилось служить у британского посла в Америке.

Насколько хорошим было новое место, Джон Бэйсуотер судил всегда не по хозяину, а по доверенной ему машине. И если назначение послом стало вершиной карьеры маркиза, то и работа у маркиза стала такой же вершиной для карьеры мистера Бэйсуотера, ибо ему предложили лично выехать на завод «Роллс-Ройс» и там выбрать шасси и двигатель. Ну, а то, что сам маркиз оказался достойным и понимающим нанимателем, стало приятным довеском к удаче.

Была еще одна причина, по которой мистер Бэйсуотер занял место во главе маленькой группы: а именно, он был единственным из всей компании, кому доводилось и прежде бывать в Америке. Первый раз он поехал в Штаты с «роллс-ройсом» модели «Сильвер Рейс» — «Серебряный призрак» 1946 года, машиной, в которую он буквально влюбился; во второй раз это было «Серебряное облако» («Сильвер Клауд») 1953 года, эту машину нельзя было считать настоящей любовью мистера Бэйсуотера, но и она нуждалась в его внимании и заботе, тем более в чужой стране.

Именно его знание всех процедур и формальностей, связанных со въездом в свободные и демократические Соединенные Штаты Америки открыло перед миссис Харрис страшную истину о той ловушке, в которую она в своем неведении завлекла маленького Генри, миссис Баттерфильд — и себя.

Итак, миссис Баттерфильд, к счастью, отсутствовала, когда мистер и миссис Тиддер — чета из Уолверхэмптона — рассказывали собравшимся в кружок в шезлонгах на прогулочной палубе спутникам о том, сколько препон пришлось им преодолеть, пока они не получили заветную въездную — всего лишь гостевую! — визу в США. Миссис Харрис слушала с сочувствием, поскольку на себе испытала всю эту мороку: прививки, отпечатки пальцев, имена поручителей, свидетельства о материальном положении, бесконечные анкеты и бланки, такие же бесконечные собеседования, скорее напоминавшие допросы…

— Бог ты мой, — вздохнула миссис Тиддер, супруга отставного чиновника, — можно было подумать, что мы собираемся украсть кусок их драгоценной Америки! — она вздохнула. — Ну, да что уж там! Слава Богу, теперь визы у нас, и всё позади…

Мистер Бэйсуотер опустил свежий выпуск ежемесячного бюллетеня фирмы «Роллс-Ройс», который изучал, прислушиваясь, впрочем, к разговору, и фыркнул:

— Вы в этом уверены? Хо-хо… подождите, пока вам придется предстать перед инспектором Иммиграционной Службы — вот кто действительно знает, что такое настоящий допрос! Никогда не забуду свой первый приезд в Штаты. Это было сразу после войны. Поверьте, они таки заставили меня попотеть! Вы слышали про Эллис-Айленд? Это что-то вроде такой тюрьмы на острове, куда вас запрячут, если им не понравится выражение вашего лица. Так что погодите, увидите, на что похоже это собеседование. Если у вас в паспорте запятая не так стоит или печать чуток смазалась — пиши пропало!

— Господи, неужели правда?! — ужаснулась миссис Тиддер.

Миссис Харрис почувствовала, как где-то в желудке у нее возник этакий ледяной камушек. Она, пытаясь не замечать его, повернулась к мистеру Бэйсуотеру:

— Просто не верится! Может быть, это просто слухи, В конце концов, это ж демократическая страна, правда?…

— Не считая случаев, когда вы пытаетесь в нее въехать, — объяснил заслуженный шофер. — Тогда это просто испанская инквизиция. «Кто вы такой? Откуда? Сколько зарабатываете? С кем едете? Чем занимаетесь? Когда? Зачем? Почему? На какой срок? Вы совершали преступления? Какие и когда? Вы коммунист? Если нет, то кто вы? Почему? Есть ли у вас дом в Англии, и если да, что вам здесь нужно?…» — и все такое. А потом они берутся за ваши документы. И Господь вас спаси, если там хоть одна закорючка не так стоит. Будете сидеть на этом самом острове, покуда кто-нибудь вас не выручит.

Камушек внутри миссис Харрис стал заметно тяжелее и холоднее, и не замечать его стало куда труднее. Стараясь, чтобы вопрос звучал как можно невиннее и естественнее, она спросила:

— Ну у ж к детишкам-то они наверняка не так суровы, правда? Все американцы, которых я знала в Лондоне, были добры к ребятишкам…

— Ха! — фыркнул мистер Бэйсуотер, — только не эти церберы. — Тут от волнения он сбился на просторечный кокни (что с ним бывало крайне редко). — Да они ж просто едят их живьем, детишков-то! Ребятёнок в руках им хуже бомбы будет. Им надо чтоб были и свидетельство о рождении, и прочие все бумаги, и чтоб без единой зацепочки… — он справился с собой и продолжал уже на почти правильном английском. — Вас загоняют в большой зал, и вы уже никуда не денетесь. Отстоите очередь до такого барьера, а за ним — офицер в форме, вроде тюремного надзирателя. И смотрит он прямо сквозь вас, будто глаза у него рентгеновские, и тут уж лучше отвечать без ошибок. Помню, одну семью мурыжили часа три — у них была какая-то описка в документах на ребенка. На таких штуках — с детьми — они просто обожают подлавливать иностранцев! Ну, а потом будет еще таможня — эти ненамного лучше. Фью! — он присвистнул. — Вот я вам сейчас расскажу…

Камень вырос до размеров арбуза и стал холоднее льда.

— Прошу прощения, — непослушными губами пробормотала миссис Харрис, — что-то мне нездоровится. Я, пожалуй, пойду прилягу в каюте…

Вот так она это и узнала. Двенадцать часов кряду миссис Харрис промаялась, думая о грозящих опасностях, и в результате эти опасности стали казаться ей буквально смертельными. Неосторожное упоминание эрудированным мистером Бэйсуотером испанской инквизиции заставило бедную миссис Харрис вспомнить все, слышанное ей про темницы, застенки, дыбу, испанский сапог и раскаленные клещи — и мелькавшие в ее воображении картины ничуть не поднимали ее дух.

В Англии — и даже во Франции — вряд ли нашлось бы что-то, что могло бы устрашить лондонскую уборщицу. Но рассказ мистера Бэйсуотера об ужасах американской иммиграционной службы и о бюрократических преградах на пути в США поколебал ее уверенность в себе, пусть даже мистер Бэйсуотер несколько преувеличивал. В Америке не будет сутолоки, так выручившей их на вокзале Ватерлоо и в Саутгемптоне, не будет дружелюбно настроенных британских пограничников, способных посочувствовать потерявшему голову главе семейства; там малышу Генри уже не удастся пристроится к семейству рассеянного профессора… ни один трюк не сработает, и деваться некуда. У Генри нет никаких — вообще никаких! — документов, и его, самое малое, отошлют обратно, если не удумают чего похуже.

Более всего миссис Харрис ужасала не перспектива очутиться вместе с миссис Баттерфильд за решеткой на страшном Эллис-Айленде (кстати, переименованному к этому времени в Стейтен-Айленд и отнюдь не похожему на нацистские или коммунистические концлагеря, как бы ни пугал мистер Бэйсуотер своих спутников) — ее сердце сжималось от мысли о том, что Генри арестуют и отошлют во власть Гассетов — и при этом они с миссис Баттерфильд не смогут защитить его от них, потому что останутся в Штатах. Миссис Харрис ломала голову, пытаясь изобрести способ провести Генри сквозь сети иммиграционной службы — и не смогла придумать ничего. Как сказал мистер Бэйсуотер, даже мышь не могла попасть в Соединенные Штаты Америки, не обладая соответствующими документами.

Она боялась не за себя, а за Генри, за бедную миссис Баттерфильд, которая от предстоящего потрясения может серьезно заболеть от страха… И потом — что будут делать милейшие Шрайберы, если она, на которую они полагались, окажется за решеткой, в тот момент, когда миссис Шрайбер будет особенно в ней нуждаться?

Миссис Харрис требовалась помощь. Но кто мог ей помочь? К кому пойти? Конечно, не к миссис Баттерфильд; да и Шрайберов пугать раньше времени не стоит. И тут она вспомнила про мистера Бэйсуотера. Он был, несомненно, опытным человеком и, невзирая на предрассудки закоренелого холостяка, благоволил миссис Харрис. Даже угощал ее несколько раз перед ужином портвейном с лимоном в баре.

И вот вечером, после ужина, по дороге в курительный салон, куда они обыкновенно заходили выпить чашечку кофе и выкурить сигаретку, миссис Харрис шепнула:

— Могу я попросить у вас совета, мистер Бэйсуотер? Вы столько повидали — вы сумеете мне помочь.

— Разумеется, миссис Харрис, — любезно отвечал мистер Бэйсуотер, — я был бы рад иметь возможность оказать вам услугу, поделившись толикой своего опыта. Что вам хотелось бы знать?

— Может быть, нам лучше пройти на палубу? Там нам никто не будет мешать, — предложила миссис Харрис.

Мистер Бэйсуотер несколько изумленно взглянул на нее, однако же последовал за спутницей на шлюпочную палубу «Виль де Пари», где царила тьма, озаряемая лишь звездами и фосфоресцирующим пенным следом за кормой судна.

С минуту длилось молчание, наконец миссис Харрис произнесла:

— Боже правый, вот я вытащила вас сюда — и даже не знаю, как начать…

Мистер Бэйсуотер встревожился и, укрепясь духом, вгляделся в лицо пожилой уборщицы. Более четырех десятилетий он защищал свои права холостяка от бесчисленных покушений — и отнюдь не намеревался сдавать позиции сейчас. Однако в лице маленькой седой женщины он не прочел ничего, кроме тревоги.

— Боюсь, я попала в беду, мистер Бэйсуотер, — сказала она.

Достойный шофер ощутил (с некоторой неловкостью) облегчение и естественное для джентльмена желание защитить слабое существо. Да, несомненно, ему было весьма приятно, что дама обратилась к нему за помощью! Он мягко сказал, расправляя усы:

— Так может, вы расскажете мне о своих затруднениях, миссис Харрис?

— Вы — вы же знаете нашего мальчика… я имею в виду малыша Генри?..

— Хм, да, — кивнул мистер Бэйсуотер. — Славный парнишка. Рта зря не раскроет.

— Ну так вот: он не мой. Он вообще ничей!.. — и она, спеша и сбиваясь, рассказала историю мальчика: мерзкие Гассеты, милейшие Шрайберы, похищение ребенка и укрывательство его на судне, наконец, весь план по воссоединению Генри с его отцом.

Когда она закончила свой рассказ, несколько минут царило молчание. Наконец, мистер Бэйсуотер произнес, вновь сбиваясь на кокнийский говор, выдавший его волнение:

— Господи Исусе! Это, скажу вам, делишки неважнецкие!

— Вы ведь бывали уже в этой Америке, — жалобно сказала миссис Харрис, — неужели ничего нельзя придумать, чтобы как-то его спрятать или протащить мимо всех этих пограничных ужасов?..

— Э-э-э, — сокрушенно отвечал мистер Бэйсуотер, — с ихними парнями это не пройдет. Только хуже сделаете. Коли они ловят вас на попытке их провести, ваша песенка спета. Вот чего, как насчет его папаши? Если мы ему дадим телеграмму, чтоб встречал на пристани — по крайней мере он скажет, что это его сын, все ж таки будет уже дело их, американское.

Как ни была встревожена миссис Харрис, она заметила, что мистер Бэйсуотер сказал «мы», а не «вы», и это придало ей толику мужества и спокойствия. Однако ненадолго…

— Но я не знаю его адреса! — простонала она. — Я знаю, где буду жить сама — но это же всё! Его отца надо сначала найти, понимаете? Это просто ужас!

— Он самый, — мрачно согласился мистер Бэйсуотер, кивая, — ужас.

В звездном свете сверкнула слезинка, сбежавшая по щеке миссис Харрис.

— Это я во всем виновата, — проговорила она. — Я просто старая упрямая дура. Почему я не подумала об этом прежде?..

— Не говорите так, — мягко возразил мистер Бэйсуотер. — Вы всего лишь хотели помочь мальчику…

На некоторое время он умолк, а потом вдруг сказал:

— Послушайте-ка, миссис Харрис… вы говорили, помнится, что хорошо знаете моего хозяина-маркиза — он ведь действительно приглашал вас на коктейль в капитанскую каюту?

Миссис Харрис покосилась на элегантного шофера: уж не намекает ли он на сословные различия между ними?..

— Это правда, — спокойно ответила она, — а почему бы и нет? Мы с маркизом давние друзья, еще с Парижа.

— Прекрасно! — воскликнул мистер Бэйсуотер, возбужденный собственной придумкой до того, что опять сбился на миг с изысканного языка джентльменов на говорок простых кокни. — Если вы его так хорошо знаете — почему бы вам не попросить о помощи его самого?

— Его? Маркиза? Чем он может помочь? Он, конечно, милый и он мой добрый знакомый — но именно поэтому я не хочу, чтобы его сослали на этот самый Эллис-айленд, или как его там.

— Да как же вы не понимаете, — взволнованно принялся объяснять мистер Бэйсуотер, — он ведь дипломат!

— Ну так и что же? — миссис Харрис от расстройства соображала в этот день хуже обычного. — При чем тут это?

— А это значит, что у него есть, конечно, паспорт — специальный, дипломатический, — но никто в этот паспорт не заглядывает и никто никаких вопросов не задает — никогда! Он — Очень Важная Персона, он и ходит-то все больше по ковровым дорожкам! Вот послушайте, в прошлый раз я приехал сюда с «Силвер Клауд» пятьдесят третьего года, у него еще прокладка на третьем цилиндре была слабовата; и с нами был еще сэр Джеральд Грэнби, тогдашний посол Британии. Так перед ним все просто стелились! Все в один миг — никаких вам таможенников, никакого паспортного контроля! Никаких «Ваши документы, пожалуйста» — только «Приветствуем вас, сэр Джеральд», «Добро пожаловать в Соединенные Штаты, сэр Джеральд» и «Не беспокойтесь о багаже, сэр Джеральд! Можем мы еще чем-то помочь вам, сэр Джеральд? Прошу вас сюда, сэр Джеральд, ваше авто подано». С дипломатическим паспортом и важным титулом все идет легче легкого. На американцев титулы и звания производят впечатление. А мой босс — не просто посол, он еще и настоящий французский маркиз! Да они паренька и не заметят — а заметят, так ничего не скажут. Так что просите маркиза. Готов спорить, он согласится вам помочь. Настоящий джентльмен. Ну, а потом, когда он выведет малыша с причала, вам останется только забрать его — и всё в порядке. Что вы на это скажете?

Миссис Харрис взирала на него блестящими — и уже не от слез — хитрыми глазками.

— Мистер Бэйсуотер! — воскликнула она, — дайте я вас расцелую!

На миг достойным шофером вновь овладели холостяцкие страхи, но, видя, как искренне радуется миссис Харрис, он отринул эти страхи и, потрепав ее по руке, ответил:

— Приберегите поцелуйчики на потом, милочка — если всё получится, тогда и расцелуете.

Итак, во второй раз за последние сутки миссис Харрис пришлось рассказать печальную повесть о малыше Генри, его пропавшем отце, и о похищении и бегстве — на сей раз она излагала все это маркизу Ипполиту де Шассань, Чрезвычайному и Полномочному Послу Республики Франция в Соединенных Штатах, сидя в роскошных апартаментах первого класса.

Седой дипломат выслушал повествование не перебивая и не задавая вопросов, он только время от времени задумчиво дергал себя за ус или поглаживал кустистые снежно-белые брови. По его необычайно молодым голубым глазам нельзя было угадать, позабавила или рассердила его просьба включить в свою свиту неизвестного англо-американского полусироту без каких-либо бумаг — и это в качестве первого деяния в роли представителя Франции в чужой державе.

Когда наконец миссис Харрис завершила рассказ о том, что ей удалось натворить и упомянув совет мистера Бэйсуотера, маркиз, минуту подумав, промолвил:

— Это был очень добрый поступок — но, боюсь, несколько необдуманный, вы не находите?

Миссис Харрис всплеснула руками.

— Боже мой, будто я сама не понимаю! Наверно, я заслужила хорошую встрепку — но, сэр, если б вы только слышали, как он плакал, когда они его лупили, видели, как он голодал — скажите, разве вы поступили бы иначе?

Маркиз только вздохнул.

— Ах мадам, что я могу ответить? Думаю, я поступил бы так же. Однако в результате мы с вами оказались в ситуации, я бы сказал, двусмысленной.

Удивительно, как всякий, кому миссис Харрис поверяла свои заботы, очень скоро начинал говорить «мы» и разделять эти заботы.

Миссис Харрис горячо сказала:

— Мистер Бэйсуотер говорил, что у вас, дипломатов, есть особые привилегии. Вам, говорят, стелят ковер от трапа до машины, а говорят только — «Да, ваше превосходительство, прошу вас сюда, ваше превосходительство, какой славный малыш с вами, ваше превосходительство» — и вот вы в два счета уже на той стороне, и никто ни о чем не спрашивает. Вы выведете Генри, а я потом подойду и заберу его — и мы с его отцом будем вам благодарны до скончания века!

— Бэйсуотер, похоже, многое знает, — заметил маркиз.

— Еще бы, — подхватила миссис Харрис, — он ведь уже был в Америке. Он туда ездил с каким-то сэром Джеральдом Грэндби, и они только и слышали, что «Да, сэр Джеральд. Прошу вас, сэр Джеральд. Не беспокойтесь о паспорте, сэр…»

— Да, да, — поспешно согласился маркиз, — я знаю, знаю.

Но на самом деле он понятия не имел о том, как его будут встречать и как пройдут для него все въездные формальности. Он предполагал, что будет много шума и всяческих церемоний — но никак не догадывался, сколько шума и церемоний ему предстоит. Впрочем, в том, что никто не потребует от него личных документов и верительных грамот до момента вручения этих последних президенту в Белом Доме, он не сомневался. Он знал также, что и его свита — секретарь, шофер, камердинер и прочие — будут приняты с таким же вниманием к ним самим и пренебрежением к их документам. Следовательно, вероятность того, что кто-то обратит внимание на мальчика, очевидно следующего вместе с ним, очень мала, — особенно если мальчик не скажет ничего лишнего и будет вести себя как следует, как заверяла миссис Харрис.

— Так вы поможете нам? — умоляюще спросила миссис Харрис. — Поможете, ведь правда? Вы полюбите Генри, как только увидите. Он такой славный мальчуган!

Маркиз помахал рукой в воздухе:

— Тшш! Тише! Дайте минутку подумать.

Миссис Харрис немедленно закрыла ротик на замок и села на краешек золоченого стула, чинно сложив руки на коленях, с тревогой глядя на маркиза. Ее острые глазки в этот момент потеряли всю свою обычную хитрость (чтобы не сказать нахальство) — в них осталась лишь тревога и мольба.

Величественный аристократ напротив нее думал, как и сказал — но сейчас работала не только и не столько его голова, сколько сердце.

Поразительно, как миссис Харрис удавалось заставить людей чувствовать то же, что и она. В Париже она сумела передать ему, как она любит цветы и тянется к красоте — к тому же знаменитому платью от Диора; сейчас просто и искренне заставила его почувствовать ее привязанность и сострадание к брошенному ребенку. На свете были миллионы голодных, угнетенных, брошенных детей — и Господи прости, как часто мы вспоминаем о них? А вот эта женщина заставила его думать сейчас об одном мальчишке, который вечно жил впроголодь, котором доставались бесчисленные подзатыльники от каких-то неведомых Гассетов, — о мальчишке, которого маркиз никогда не видел и никогда, скорее всего, не увидел бы. Какое отношение мог иметь этот мальчишка к нему, богатому аристократу, дипломату, светскому льву? Глядя на съёжившуюся на краешке стула миссис Харрис, взволнованную, с раскрасневшимися щечками-яблочками (немного увядшими, но румяными), на ее жидковатые волосы, на натруженные руки, маркиз понял, что этот неизвестный мальчик имеет к нему самое непосредственное отношение.

В свое время, в Париже, миссис Харрис доставила маркизу немало приятных минут, беседуя с ним о том и о сем; мало того, самое назначение маркиза послом Франции было в некотором смысле ее заслугой, ибо именно она подтолкнула его к тому, чтобы он назначил на важный пост в Кэ д'Орсэ — Министерстве внешних сношений — мужа ее парижской знакомой, мсье Кольбера. Кольбер за какой-то год доказал, что более чем заслуживает этот пост. В свою очередь, открытие столь перспективного дипломата было зачтено в немалую заслугу маркизу, став свидетельством его талантов руководителя и, в конечном счете, явно сыграв заметную роль в его новом назначении.

И кроме того, миссис Харрис живо напоминала ему о днях юности, когда он учился в Оксфорде, и такая же простая уборщица, с таким же острым языком и добрым сердцем, не раз поддерживала его в чужой стране.

«Какая она славная женщина, эта миссис Харрис, — подумал де Шассань, — и как мне повезло, что я познакомился с ней. Удивительно, как хорошо чувствовать, что ты в состоянии кому-то помочь. Это словно возвращает молодость…»

В самом деле, подумал маркиз, кем он был до назначения на пост посла? Стариком, уже собравшимся покинуть этот мир, занятым лишь воспоминаниями о прожитой жизни и пытающимся в последний раз вкусить хотя бы самые простые радости жизни. А теперь он полон сил и отнюдь не собирается умирать в ближайшее время.

Есть у старости, в особенности у старости, увенчанной титулами и почестями, одна приятная сторона: люди начинают немного тебя побаиваться. А это значит, хмыкнул он про себя, что почти всегда ты можешь вытворять то, что придет в голову — никто и словечка не скажет… Эта последняя мысль привела его к выводу: что плохого в желании помочь хорошему человеку? Ничего. И худа от того не будет. И, наконец, что может произойти при столь гениально простом плане?..

— Хорошо, — заключил он. — Я помогу вам, миссис Харрис.

На сей раз миссис Харрис не стала рассыпаться в благодарностях — вместо этого она с прежним хитрым блеском в глазах ухмыльнулась ему:

— Я так и думала, по правде сказать. Уж больно хороша проделка. Да не волнуйтесь — я его умою, причешу и объясню, что и как делать. Можете на него положиться — он умен как чертенок. Говорит мало, но уж как скажет — так в самую точку.

Маркиз не выдержал и улыбнулся.

— Так и знали? Хм. Что ж, поглядим, какие у меня будут неприятности из-за моей глупой сентиментальности… Мы прибываем в порт в десять утра, а в девять к нам на борт явится какая-то делегация; скорее всего, там будет и французский консул, так что лучше мальчику подойти заранее, пусть все привыкнут видеть его подле меня. Я договорюсь, чтобы вас обоих провели из туркласса ко мне в половину восьмого. А секретарю и камердинеру я велю держать язык за зубами.

Миссис Харрис встала и направилась к двери.

— Вы просто прелесть! — объявила она, выходя и показывая маркизу оба больших пальца.

— Вы тоже, — ответил маркиз. — Значит, говорите, хорошая проделка?..

Однако маркиз не представлял, какой прием приготовила ему на берегу хищная американская пресса, которую, естественно, интересовал первый посол Франции в США, назначенный со времени прихода к власти де Голля. Не знал он и о том, как вообще будет проходить церемония его вступления на землю США. Если про журналистов он попросту забыл — а должен был бы помнить! — то про детали встречи ему как-то не удосужились сообщить; всегда найдется чиновник имярек, который «должен был уведомить господина посла», но почему-то не сделал этого — вернее, не почему-то, а потому, что полагал, что это уже сделал кто-то другой. В результате этого не сделал никто.

Маркиз, будучи человеком по природе скромным, как-то не считал себя «очень важной персоной» и хотя, разумеется, ожидал, что его встретят какие-то официальные лица и сделают все необходимое для скорейшего завершения формальностей, но бoльшего не предполагал. Собственно, он рассчитывал, что как только выгрузят его машину, он направится прямо в Вашингтон.

Так что он был совершенно не готов к толкающейся ораве журналистов, репортеров, фотографов, операторов кинохроники, теле- и радиоинтервьюеров, осветителей и прочих, которые взяли «Виль де Пари» на абордаж с борта грязного буксирчика в Карантине и ринулись, топоча и сокрушая все на своем пути, сотрясая коридоры и салоны судна, прямо к каюте маркиза. Там они потребовали от высокого гостя немедленной пресс-конференции в конференц-зале верхней палубы.

Равным образом маркиз не ожидал, что за ним пришлют белоснежный катер, также вставший борт о борт с «Виль де Пари» — с этого катера на борт поднялись официальный представитель нью-йоркского муниципалитета с положенными в таких случаях сопровождающими его лицами, все с красно-бело-синими розетками в петлицах, затем лидеры городских отделений обеих ведущих политических партий, вице-мэр, французские консулы в Вашингтоне и Нью-Йорке, сотрудники французской дипломатической миссии, с полдюжины сотрудников Госдепа во главе с чиновником соответствующего ранга, и наконец, личный представитель президента Эйзенхауэра.

Большая часть всей этой публики сумела втиснуться в каюту; в это время оркестр на катере грянул «Марсельезу», и, прежде чем Генри успел согласно указаниям миссис Харрис на случай, если случится что-то непредвиденное до выхода на берег, ретироваться в туалет, как каюта оказалась забита встречающими.

Генри был, разумеется, тщательнейшим образом умыт и причесан, на нем были новехонькие и старательно отутюженные рубашка и шорты — их, вместе с новыми гольфами и ботинками, миссис Харрис перед отъездом купила в «Маркс энд Спаркс», — и выглядел как славный мальчуган из хорошей семьи, имеющий полное право находиться в этой роскошной каюте.

И прежде чем маркиз и Генри сумели опомниться, их уже непонятным образом вынесли в коридор и вознесли по парадной лестнице в конференц-зал. Тут было душно от набившейся публики, и на героев дня со всех сторон нацелились микрофоны и объективы. Тут же начался допрос — беспорядочный, но пристрастный:

— Что вы думаете о русских? Сохранится ли мир? Каково ваше мнение об американских женщинах? А о де Голле? Ваше мнение о будущем НАТО? Вы спите в пижаме, в ночной рубашке или без ничего? Хочет ли Франция получить новый займ? Сколько вам лет? Вы встречались с Хрущевым? Где ваша супруга? Что вы думаете о войне в Алжире? За что вас наградили орденом Почетного Легиона? Что вы думаете о водородной бомбе? Правда ли, что французы в любви лучше американцев? Собирается ли Франция выйти из Международного валютного фонда? Вы знакомы с Морисом Шевалье? Правда ли, что коммунисты во Франции набирают силу? Что вы думаете о…

И среди какофонии вопросов прозвучал один — страшный:

— Кто этот мальчик?

Бывает так, что на беспорядочных пресс-конференциях, — а эта была довольно беспорядочной, ведь журналистам пришлось подняться ни свет ни заря, добраться до порта, а потом плыть на катере по не слишком спокойному морю, а вдобавок кое-кто из газетной братии мучился от профессионального заболевания — похмелья, — так вот, бывает, что в море вопросов, большая часть которых остается либо без ответа, либо вообще неуслышанной, в краткий миг относительной тишины вдруг отчетливо прозвучит один вопрос — и тогда репортеры, которым надо получить хоть какие-то ответы, на время забывают о своих вопросах и требуют ответа на этот, выбившийся из общей сумятицы.

И вот со всех сторон понеслось:

— Да, кто этот мальчик? Кто он? Кто мальчик? Правильно, что это за парнишка? Что это за малыш, ваше превосходительство? Кто он, господин посол?..

Достойный государственный муж, окруженный инквизиторами, повернулся и растерянно посмотрел на маленького мальчика со слишком, пожалуй, большой головой и печальным лицом, словно бы ожидая, что малыш сам расскажет о себе и объяснит, что он здесь делает. Мальчик в свою очередь повернулся к послу, взглянул на него громадными грустными глазами — и плотно сжал губы. Маркиз вспомнил, что говорила миссис Харрис о нелюбви Генри к лишним разговорам, сообразил, что помощи от него ждать не приходится — а пауза уже опасно затянулась, и надо было сказать хоть что-нибудь. Маркиз кашлянул.

— Э… это мой внук, — вымолвил он наконец.

Бог знает почему, но подобные пустяки порой вызывают сенсацию на пресс-конференциях такого рода; так случилось и теперь.

— Эй, вы слышали? Это его внук! Он — его внук! Представляете, мальчик — внук посла!..

Замелькали блокноты и перья, микрофоны хищно дернулись вперед, заболботали радиокорреспонденты, засверкали блицы, приводя несчастного маркиза в окончательное замешательство.

— Секунду, господин посол! Посмотрите в камеру, маркиз! Эй, малыш, придвинься к своему дедушке — ближе, ближе! Улыбнись нам! Вот так, спасибо! Ой, еще разок! Пожалуйста, еще одну улыбочку! Сынок, обними деда за шею! Сядь к нему на колени, парень! А теперь поцелуй его, ладно?..

Посыпались новые, еще более опасные вопросы, вдохновленные откровением о том, что Чрезвычайный и Полномочный Посол Франции, оказывается, приехал с юным родственником:

— Как его зовут? Чей он сын? Зачем он приехал?..

Маркизу показалось, что хоть тут он может ответить прямо.

— Его зовут Генри, — сообщил он.

— Генри! Генри или Анри? Он француз или англичанин?

В конце концов Генри придется где-нибудь что-нибудь сказать, подумал маркиз и ответил:

— Англичанин.

Пресс-конференция к этому моменту как-то более или менее самоорганизовалась. Из задних рядов поднялся какой-то репортер и с хорошим британским произношением, характерным для сотрудников «Дэйли Мэйл», уточнил:

— Простите, ваше превосходительство, не является ли мальчик сыном лорда Дартингтона?

Как всякий приличный английский журналист, он, безусловно, хорошо знал Книгу Пэров, следил за светской хроникой и знал, что одна из дочерей маркиза замужем за лордом Дартингтонгом-Стоу.

Считается, что хорошего дипломата смутить невозможно, и сам маркиз в официальной обстановке обычно был холоднее льда, — но это было уже слишком. Кроме того, удар был нанесен неожиданно, он не успел к нему подготовиться, а беда, казалось, надвигалась неотвратимо.

Сказать правду? Немыслимо. Отрицать — значит подвергнуться дальнейшему допросу. Поэтому маркиз, не думая более, ответил:

— Да, разумеется, — надеясь как можно скорее закончить эту ужасную процедуру и оказаться в безопасности на пристани, где миссис Харрис могла бы освободить его от, как оказалось, не вполне безопасного спутника.

Но утвердительный ответ маркиза вызвал новую сенсацию. Фотографы вновь с удвоенной энергией атаковали Генри, стреляя вспышками, а репортеры вновь зашумели:

— Слыхали? Он сын лорда! Это значит, он герцог?

— Он сэр, а ты балда — герцогом может быть только родственник Королевы!

— Что, что? — взвился еще кто-то. — Он — родственник Королевы?! Эй, ваше лордство, сейчас птичка вылетит! Посмотрите сюда, герцог! Как его фамилия, Бедлингтон, да? Герцог, улыбнитесь маркизу!..

Маркиз, внешне сохранявший обычное достоинство, покрылся ледяным потом. Он сообразил, что теперь, когда пресса связала их с Генри узами кровного родства, не так-то просто будет отказаться от этих уз. Как же теперь отдать Генри миссис Харрис?..

Репортеры столпились вокруг мальчика, восклицая:

— Ну, Генри, скажи нам что-нибудь! Ты собираешься ходить здесь в школу? Ты хочешь научиться играть в бейсбол? Что ты можешь сказать американской молодежи? Поделись своими впечатлениями об Америке! Где живет твой папа — в замке?

Генри, несмотря на эту атаку, был нем, как рыба и блестяще подтвердил свою репутацию сдержанного мальчика. Репортеры напирали все сильнее, а молчание Генри становилось все более невыносимым для них. Наконец, один из репортеров попытался пошутить:

— Может, у тебя киска язычок стащила?.. Слушай, я все-таки не верю, что маркиз — твой дедушка!..

Тут малыш Генри не выдержал и распечатал свои уста. Еще бы — тут подвергли сомнению правдивость его благодетеля! Славный седой старикан с добрыми глазами соврал ради него, Генри, и теперь надо было это враньё поддержать. А как говорила миссис Харрис, Генри всегда был готов придти на помощь другу.

Итак, уста младенца разомкнулись и представители прессы услыхали звонкий мальчишеский дискант с неподражаемым кокнийским выговором:

— Кой черт, ясное дело, дед он мне! Поняли, нет?

Даже издали было видно, как взлетели брови джентльмена из «Дэйли Мэйл» — к самому потолку.

Маркиз почувствовал настоящий ужас. Он, разумеется, не мог знать, что настоящие проблемы еще и не начинались…

А в это время внизу, на палубе туристического класса, Ада Харрис и Вайолет Баттерфильд, одетые в свою лучшую одежду, стояли у фальшборта, сжимая в дрожащих руках паспорта и свидетельства о прививках. Они впервые увидели загадочную страну, ожидавшую их, и смотрели теперь на суету катеров, буксиров и лодок возле трапов «Виль де Пари».

С раннего утра они отвели принаряженного и напичканного инструкциями о том, как вести себя в различных обстоятельствах — например, если миссис Харрис задержится и т. п. — Генри к маркизу. Миссис Харрис ликовала, миссис Баттерфильд по обыкновению нервничала и потела — приближалось суровое испытание.

— Ох, Ада, — простонала она, — ты уверена, что все обойдется? Мне почему-то кажется, что должно случиться что-то ужасное… я это просто в костях чую…

Даже если бы миссис Харрис уверовала вдруг в пророческие способности скелета подруги, менять что-либо в плане было поздно. Ей, правда, было немного неспокойно оттого, что Генри не было рядом — за время путешествия она привязалась к мальчику еще сильнее, — но она запретила себе беспокоиться. Все-таки для пущей уверенности она решила еще раз повторить порядок действий.

— Успокойся, дорогая, — сказала она подруге. — Ну что может пойти не так? — она принялась загибать пальцы: — вот смотри: он проходит границу с маркизом, никто его ни о чем не спрашивает — так? На пристани он сразу идет туда, где у них буква «Б» — Браун, значит, — и там мы его встретим. Садимся в такси, его мистер Шрайбер берет; Генри, как в Англии, на минутку отходит к кому-нибудь еще, пока Шрайберы не уедут; потом он садится с нами в машину. Адрес у нас есть. Приезжаем, он гуляет по тротуару, а мы смотрим, все ли в порядке. Если проблем нет, поднимаем его в квартиру. Помнишь, миссис Шрайбер говорила, что в их новой квартире целый полк заблудиться может? Значит, с Генри проблем и подавно не будет, тем более что ему надо прятаться всего денька два, пока не отыщется его отец — и дело в шляпе! Так что сейчас расслабься. Ну сама скажи — что может пойти не так?

— Все что угодно, — последовал мрачный ответ.

Борт о борт с «Виль де Пари» стоял сверкающий свежей белой и серой краской американский катер с трехдюймовой пушкой на носу, радарной мачтой и огромным звездно-полосатым флагом. Трап вел с катера в портал, открытый в борту лайнера невысоко от воды; похоже, там происходило что-то важное — музыканты на палубе катера встали «смирно» по сигналу капельмейстера, почетный караул из моряков и морских пехотинцев под командой увешанного аксельбантами и наградами офицера выстроился у трапа — капельмейстер взмахнул руками, офицер рявкнул что-то, лязгнули затворы ружей, солдаты взяли «на караул», а капельмейстер воздел жезл — и оркестр грянул «Звездное знамя», которое сменили «Звезды и полосы — навеки».

Под звуки этого марша Соузы с борта «Виль де Пари» по трапу сошла на катер свита в золоченых галунах и аксельбантах, состоящая, как положено, из солдат: представляющие армию, флот и ВВС; за ними шествовали официальные лица во фраках и цилиндрах; затем, после короткой паузы, капельмейстер вновь воздел и резко опустил руки — и над бухтой полилась «Марсельеза». Засим на трапе явился виновник всего этого шума — прямой как шпага элегантный пожилой джентльмен в сером фраке и сером же цилиндре, при розетке кавалера Почетного легиона в петлице, седой джентльмен с белоснежными усами и ярко-голубыми глазами под кустистыми седыми бровями. Он замер на первой ступени трапа, сняв цилиндр, и стоял так, пока не замолк гимн Франции.

— Да это же мой друг, маркиз! — обрадованно воскликнула миссис Харрис, которая еще не осознала, что происходит.

А миссис Баттерфильд, ожидавшая какой-нибудь катастрофы, была настороже и заметила все первой. Показывая на спускавшегося по трапу под звуки новой мелодии маркиза трясущимся толстым пальцем, она пронзительно вскрикнула.

— Смотри! Смотри! Там… с ними… наш Генри!..

Так оно и было. Сразу за маркизом, держась за руку мистера Бэйсуотера, одетого в безупречную ливрею, впереди секретаря, камердинера и прочей свиты посла, шел малыш Генри. Он прошествовал по трапу и благосклонно принял руку морского пехотинца, который поддержал его.

Миссис Харрис почувствовала, как у нее внутри что-то оборвалось — она начала осознавать происходящее. Она еще заметила, как Бэйсуотер, скрывая за непроницаемостью лорда волнение, оглядывает палубы лайнера. Каким-то чудом он углядел в толпе пассажиров миссис Харрис, на мгновение их взгляды встретились и мистер Бэйсуотер позволил себе еле заметно пожать плечами, ясно показывая, что обстоятельства оказались сильнее его и он сожалеет о случившемся.

Обстоятельства и впрямь сложились необычайные. Бэйсуотер, малыш Генри и маркиз пали жертвой не только того уважения, которым пользовался в Вашингтоне маркиз Ипполит де Шассань, но и стремления американского правительства как-то умаслить де Голля — тот в последнее время вел себя как-то странно, — для чего его посол был принят с чрезвычайными почестями, в частности, решено было встретить его уже на рейде.

Маркиз, его багаж и свита были приняты на борт катера, и их доставили прямо в нью-йоркский порт, к Батарейной набережной, где их встретили еще один почетный караул и кавалькада «кадиллаков». Их провезли через город по ущелью Бродвея. На Бродвее высоких гостей поджидал торжественный прием с маханием флажками и осыпанием серпантином и конфетти, изготовленными из старых телефонных справочников, газет и банковских бандеролей, сохранившиеся на которых кое-где цифры свидетельствовали о финансовом величии Америки, и маленькому Генри досталась его порция этого торжественного мусора. Затем кортеж миновал мост Квинсборо, въехал на аэродром Айдлуайлд — а там маркиза ждал личный самолет Президента, «Колумбия». Все, исключая лишь Бэйсуотера, которому предстояло перегнать из порта «роллс-ройс», погрузились в него и вылетели в Вашингтон.

Малыш Генри летел тоже. Это был чудесный день, быть может, лучший из всех, какие он видел до сих пор.

Но если маркиз не сомневался в способности миссис Харрис разыскать пропавшего отца, то сама миссис Харрис начала испытывать некоторое беспокойство. Не удивительно — ведь тот человек, насчет которого она была так уверена, что ринулась к нему через океан, оказался не тем!

Свойственные настоящим кокни ум и сообразительность помогли ей без особого труда найти определенного мистера Джорджа Брауна из Кеноши, Висконсин, упомянутого в газетном объявлении — но увы, он оказался не тем Джорджем Брауном, которого она искала; а найти нужного среди миллионов людей, в стране, размеры которой не сумели уменьшить по-настоящему даже реактивные самолеты, — эта задачка была потруднее. Так, она к своему ужасу обнаружила, что в одном только Манхэттене, если верить телефонной книге, проживало ни много ни мало — тридцать семь Джорджей Браунов, столько же в Бруклине и десятка по два в каждой из остальных трех частей Нью-Йорка. Очевидно, можно было предположить, что примерно такое же число Джорджей Браунов можно найти в Чикаго, Детройте, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Филадельфии или Новом Орлеане; притом не было никакой гарантии того, что искомый Джордж Браун живет в одном из этих больших городов. Он с равным успехом мог выращивать табак и владеть богатой фермой где-нибудь на Юге, управлять текстильной компанией в Новой Англии или быть хозяином рудников или шахт на Дальнем Западе. Из ВВС на ее письмо ответили, что в архивах хранятся сведения о четырехстах пятидесяти трех Джорджах Браунах — «чтобы мы могли помочь Вам найти сведения об интересующем Вас военнослужащем, просим Вас указать часть, в которой служил мистер Браун, а также его личный номер».

Миссис Харрис впервые осознала грандиозность задачи, которую она себе поставила. Она поняла также, что позволила своей романтической натуре увлечь себя в авантюру, кинулась очертя голову в чужую страну, да еще связав себя заботой о ребенке (по крайней мере, когда она заберет его у маркиза, понадобится прятать мальчика от ее хозяев, хоть они и милые люди).

Ветрянка Генри была в известном смысле удачей — теперь у миссис Харрис было больше времени подготовиться к тому, что придется день и ночь как-то прятать Генри в пентхаусе. Увы, миссис Харрис впервые ощутила холодок вероятной неудачи.

Впрочем, она не позволила себе предаваться унынию, сохраняла свою обычную бодрость духа и выполняла свою работу так же усердно, как всегда. Под ее эгидой дом Шрайберов процветал. Миссис Баттерфильд, которую отсутствие Генри в значительной степени освободило от ее страхов, готовила блюда, достойные стола ангелов; в штат была принята дополнительная прислуга, и миссис Харрис учила новичков тому, что такое по-настоящему чистый дом и как его таким сделать; а миссис Шрайбер, стараниями миссис Харрис избавленная от забот, начала устраивать приемы, которые ожидаются от такого человека, как ее супруг.

В связи с обязательствами, которые налагает роль ведущего лица одной из крупнейших телекинокомпаний Америки и его супруги, Шрайберам пришлось иметь дело со множеством довольно-таки отталкивающих личностей. В эту категорию входили газетные рецензенты, в чьей власти было воспеть или облить грязью продукты шоу-бизнеса, в которые были вложены миллионы и миллионы долларов, исполнители рок-н-ролла и «народных» песен, продажные и хитрые профсоюзные боссы, которых надо было умаслить деньгами и лестью — не то они запросто могли остановить работу на студии, ненормальные телережиссеры, которые в силу своей профессии находятся всего в одном шаге от настоящего помешательства, болезненные нервные авторы, которых надо баловать, чтобы получать с них ежедневный урожай глупостей для помола на студийных мельницах, а также самые разнообразные актеры и актрисы, звезды, шикарные кинодивы и кинокрасавчики.

Раньше миссис Харрис видела многих из них в кино, на телеэкране или в газетах — а теперь они толпились вокруг ломящихся от угощения столов Шрайберов, поглощая приготовленные миссис Баттерфильд сочные ростбифы и йоркширский пудинг, всего на расстоянии вытянутой руки от миссис Харрис.

Не все из них, конечно, были так ужасны, как можно бы предположить, но более или менее приятные люди были среди этой публики в явном меньшинстве.

Наконец настал день, когда миссис Харрис, уведомленная маркизом о том, что Генри более не считается заразным а, напротив, пребывает в цветущем здравии детства, села в экспресс на Вашингтон. По прибытии она, со своей обычной энергией и предприимчивостью, взяла такси и велела водителю провезти ее по городу — чтобы успеть полюбоваться столицей Соединенных Штатов, — а затем ехать к посольству Франции.

Объехав Капитолий, памятник Вашингтону, Мемориал Линкольна, Пентагон и Белый Дом, водитель, который во время войны служил на флоте и неоднократно бывал в британских портах, повернулся к пассажирке и спросил:

— Ну, мамаша, и как вам всё это? Конечно, не Букингемский дворец и не Вестминстерское аббатство — но это наше.

— Да полно вам, голубчик, — отозвалась миссис Харрис. — Не можете же вы иметь всё сразу. А у вас тут даже красивее, чем на картинках.

В посольстве миссис Харрис очень тепло встретил сам маркиз. Надо признаться, что радость последнего проистекала не только из вполне искренней симпатии к миссис Харрис, но и оттого, что заканчивалась (для маркиза, по крайней мере) довольно щекотливая история.

По лестнице слетел в объятия миссис Харрис совсем новый Генри Браун, не тот, с кем она рассталась не так давно на французском лайнере. Как часто бывает с детьми, которых ветрянка укладывает в постель, мальчик вытянулся не меньше чем на дюйм, а благодаря хорошему питанию и тому, что никто его не обижал, он выглядел теперь покрепче, не таким маленьким и слабым. Глаза по-прежнему смотрели умудренно, но потеряли печальное выражение. Путем подражания он усвоил кое-какие манеры, что и продемонстрировал во время обеда с маркизом и миссис Харрис — во всяком случае, он не набрасывался на еду и не ковырялся в ней, сносно пользовался ножом и все такое прочее.

Миссис Харрис, сама неравнодушная к пристойным манерам (стоило посмотреть только, как она изящно отставляет мизинец, когда берет чашку или вилку) не пропустила это достижение мимо глаз и заметила:

— Милый, ты умница! Твой папа будет тобой гордиться!

— Да, — вспомнил маркиз, — я как раз собирался спросить. Вы нашли его?

Миссис Харрис покраснела.

— Господи помоги, — отвечала она, — ничего пока не вышло. Уж сказать не могу, до чего мне стыдно — и я хвасталась еще миссис Баттерфильд, что разыщу его в два счета, стоит только приехать в Америку. Боком выходит хвастовство-то! Но не волнуйтесь, в конце концов я его найду. — Она повернулась к Генри и пообещала: — Не бойся, Генри. Я отыщу твоего папочку, или я не Ада Харрис!

Генри воспринял эту клятву спокойно и ничего, по обыкновению, не сказал. Сказать по правде, сейчас его не так уж заботило, найдет миссис Харрис его отца или не найдет — все было превосходно и так, и Генри не собирался слишком уж жадничать, искушая судьбу.

Маркиз проводил их до парадного подъезда посольства, где уже ожидал синий «роллс-ройс», сверкающий хромом и никелем, с блестящим Бэйсуотером за рулем.

— Можно, я сяду впереди, дядя Ипполит? — спросил мальчик.

— Если мистер Бэйсуотер позволит.

Шофер сдержанно кивнул.

— А можно, тетя Ада тоже сядет впереди?

К собственному изумлению Бэйсуотер опять согласно кивнул. А ведь никогда еще никому, кроме только лакеев, не позволялось ездить рядом с водителем на переднем сиденье «роллс-ройса».

— До свидания, дядя Ипполит, — горячо воскликнул Генри, обнимая маркиза за шею. — Ты такой добрый!

Маркиз потрепал Генри по плечу и ответил:

— До свидания, милый мой племянник и внук. Удачи тебе, и будь умником. И вам удачи, мадам, и до свидания — и надеюсь, что когда вы найдете отца Генри, он окажется хорошим человеком, который будет любить мальчика.

Маркиз стоял у подъезда, пока «роллс-ройс» не свернул за угол. Странно, но отчего-то он больше не чувствовал облегчения. Ему вдруг сделалось как-то одиноко и он почувствовал тяжесть своих лет.

Устроить Генри в комнатах прислуги апартаментов Шрайберов не составило труда. Миссис Харрис просто провела его черным ходом с Шестьдесят девятой улицы — и служебным лифтом подняла в заднюю дверь пентхауса.

Равным образом и в дальнейшем особых проблем не возникло — Генри мастерски владел искусством избегать нежелательного внимания, а Шрайберы никогда не заходили на половину прислуги и не пользовались черным ходом. Запасы продуктов в холодильниках и морозильниках были более чем достаточны, и один маленький мальчик никак не мог нанести им сколько-нибудь заметного ущерба. Генри, с его молчаливостью, мог жить в доме Шрайберов незамеченным сколь угодно долгое время так, словно его здесь вовсе и не было — если не считать прискорбного влияния присутствия мальчика на нервы миссис Баттерфильд, которая поминутно вздрагивала при мысли, что его могут обнаружить.

Миссис Баттерфильд, которую теперь не выбивали из колеи невероятные американские супермаркеты, не пугал весь этот гигантский город и которую весьма утешали копящиеся у нее доллары, позволила ложному ощущению безопасности, порожденному длительным отсутствием Генри, убаюкать себя. Теперь, однако, спокойствию был положен конец. Все страхи, все предчувствия несчастья вернулись и с новой, удвоенной силой охватили бедную толстуху — теперь впереди не брезжило даже намека на решение проблемы и благополучное завершение авантюры — да хоть на какое-нибудь ее завершение!

С самого возвращения миссис Харрис из Кеноши, Висконсин, с дурными новостями, с того самого момента, как стало известно, что тамошний Джордж Браун — не отец Генри (притом дальнейшие усилия миссис Харрис так и не привели к обнаружению нужного Брауна), миссис Баттерфильд мерещились темницы и эшафот. Они среди бела дня похитили в Лондоне ребенка, провезли его «зайцем» на трансатлантическом французском лайнере, они тайно ввезли его в Америку (судя по мерам, которые американское правительство принимало для предотвращения нелегального въезда, за одно это преступление полагалась не меньше чем смертная казнь), а теперь они отягчили свои прегрешения укрывательством нелегального иммигранта в доме своих нанимателей! Всё это могло привести только к поистине катастрофическому финалу.

Увы, такое настроение не могло не сказаться самым трагическим образом и на стряпне миссис Баттерфильд.

Не раз и не два она путала соль и сахар, уксус и сироп; суфле в духовке опадало или, напротив, вздувалось пузырем; соусы скисали или в них появлялись комки; жаркое подгорало. Чувство времени отказывало ей, и вместо нормального, «четырехминутного»: яйца у нее получались яйца или всмятку, или крутые. Кофе выходил жидким, а тосты обугливались. Да что тосты — теперь ей редко удавалось даже правильно заварить чай! — так, чтобы получился честный английский чай, а не помои.

Это, в свою очередь, не могло не сказаться на успехе регулярных приемов у Шрайберов. Люди, которые раньше напрашивались на приглашение, теперь искали предлог отказаться от него, дабы избежать необходимости дегустировать чудовищные порождения кухни миссис Баттерфильд.

И уж конечно, ни Шрайберов, ни саму миссис Баттерфильд ни в коей мере не утешало то обстоятельство, что среди завсегдатаев приемов нашелся единственный, которого полностью удовлетворяла пища, подававшаяся теперь к столу. Это был, конечно, Кентукки Клейборн. Терзая обуглившийся бифштекс, политый пересоленным и чрезмерно густым соусом — невинную жертву переживаний поварихи, — он зарывался в него, растопырив локти, и шамкал полным ртом:

— Во, Генриетта, теперь это похоже на дело. Видно, выгнали наконец старую кошелку, которая у вас тут слизь разводила, да взяли добрую американскую кухарку. Капните-ка мне еще половничек соуса!..

Безусловно, с миссис Баттерфильд это случилось не вдруг. Это был процесс куда более длительный, чем может показаться из описания — впрочем, процесс этот всё ускорялся, ибо миссис Баттерфильд и сама видела свои огрехи и промахи — но это лишь ухудшало ее состояние, и дела шли всё хуже и хуже, пока мистер Шрайбер не решил наконец поговорить с женой:

— Генриетта, дорогая, что случилось с нашей лондонской парочкой? Мы уже две недели не ели ничего хотя бы просто съедобного. Ну как я могу теперь приглашать гостей?..

— Но до сих пор все шло прекрасно, — возразила миссис Шрайбер. — Она прекрасно готовила!

— Больше не готовит. И знаешь, судя по тому, как идут дела, я бы на твоем месте отослал ее, покуда она кого-нибудь не отравила.

Миссис Шрайбер передала этот разговор миссис Харрис, и впервые маленькая уборщица, к которой, надо сказать, миссис Шрайбер успела сильно привязаться, не проявила особой готовности к сотрудничеству. На вопрос миссис Шрайбер «Послушайте, миссис Харрис, что стряслось с миссис Баттерфильд?» та, странно глянув на хозяйку, ответила только:

— С Вайолет? Ничего. С Вайолет всё в порядке — лучше просто не бывает.

Увы, миссис Харрис сама разрывалась между профессиональным долгом и привязанностью к хозяйке — и еще большей привязанностью к подруге. Она любила миссис Баттерфильд — но понимала, что у той действительно все валится из рук, что бедная нервная толстуха может потерять работу. И знала причину. Но в сложившейся ситуации она не могла предпринять ничего сверх того, что уже делала — а именно, пытаться уговорить миссис Баттерфильд взять себя в руки, получая в ответ лишь град упреков в том, что это она, миссис Харрис, виновата в том, в каком ужасном они оказались положении, а также страшные пророчества о грядущем возмездии за совершенные преступления. Миссис Харрис прекрасно видела, в какой упадок пришла стряпня миссис Баттерфильд, видела, с какими лицами выходят из-за стола гости; осознавала она и новую опасность — а именно, что миссис Шрайбер почти готова отослать подруг обратно в Лондон. А если это случится до того, как будет найден отец Генри, они пропали: миссис Харрис не питала ни малейших иллюзий относительно возможности тайно провезти Генри обратно. Такой фокус мог сработать лишь один раз.

Миссис Харрис понимала, что ей следовало с самого начала посвятить в заговор и миссис Шрайбер — и сознание своей ошибки расстроило ее до того, что она совершила новую. Мало того, что она дала хозяйке слишком короткий и абсолютно неудовлетворительный ответ, — она отправилась погулять по Парк-авеню, чтобы попытаться собраться с мыслями о том: как предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. И поэтому она оказалась далеко от места событий в тот самый момент, когда миссис Шрайбер в пять часов впервые вошла в лабиринт половины прислуги, чтобы поговорить по душам с миссис Баттерфильд и узнать, что с ней происходит — и обнаружила в гостиной прислуги маленького Генри, который молча расправлялся с полдником.

Легкое недоумение хозяйки перешло в шок, когда она вдруг узнала лицо, виденное ею на стольких фотографиях.

— Боже мой, — вскрикнула она, — герцог! То есть маркиз! То есть, я хочу сказать, внук посла Франции!.. Как он тут оказался?..

Миссис Баттерфильд давно ожидала, что гром грянет — тем не менее реакция ее была именно такой, какой могла бы быть: толстуха, стиснув руки, хлопнулась на колени и заголосила:

— Ох, только не отправляйте нас в тюрьму! Я всего лишь несчастная вдова, мне и жить-то осталось считанные годы!..

Затем всхлипывания и причитания миссис Баттерфильд стали такими громкими, что мистер Шрайбер услыхал их и примчался узнать, что стряслось.

Генри, увидевший, как одна из его благодетельниц обратилась вдруг в груду истерически рыдающего и трясущегося студня, чуть ли не впервые в жизни растерялся — и сам заревел от страха.

Вот эту-то сцену и застала миссис Харрис, воротясь со своей прогулки. Остановившись в дверях, она несколько мгновений молча созерцала происходящее, а потом сказала:

— О Господи. Вот мы и попались.

Мистер Шрайбер тоже был поражен, увидав свою кухарку бьющейся в истерике подле мальчика, чьи портреты не так давно украшали первые полосы крупнейших газет — того самого юного сына лорда и внука посла Франции в США.

Видя, что миссис Харрис — единственная участница разыгрывающейся драмы, которая сохраняет относительное спокойствие, он справедливо предположил, что она играет, пожалуй, ключевую роль во всей истории. Надо сказать, что достойная уборщица с трудом удерживалась от смеха, глядя на странную сцену, хотя и понимала, что ситуация чревата немалыми неприятностями. Ее глаза блестели плутоватым блеском — ибо она была не из тех, кто плачет над пролитым молоком, более того, она готова была и посмеяться над невзгодами, если был хоть малейший повод для смеха; а тут ситуация складывалась забавная. Она всегда знала, что в конце концов всё раскроется, и теперь не собиралась впадать в панику.

— Что происходит, миссис Харрис? — спросил мистер Шрайбер. — Вы можете объяснить? Похоже, вы тут единственная, кто сохранил рассудок. Какого черта здесь делает внук французского посла? И что с миссис Баттерфильд?

— Так в том-то и дело, — объяснила миссис Харрис, — что он вовсе не внук маркиза. Поэтому-то она стала плохо готовить. Бедняжка, у нее уже нервы не выдерживали… — Затем она обратилась к мальчику и подруге: — Ну, ну, Генри, полно, хватит голосить. И ты, Ви, успокойся, возьми себя в руки!

После этого увещевания оба враз умолкли. Генри, словно ничего не случилось, вновь занялся полдником, а миссис Баттерфильд с трудом поднялась на ноги и утерла глаза фартуком.

— Ну вот, так-то лучше, — заключила миссис Харрис. А теперь мне, пожалуй, лучше все рассказать. Это — малыш Генри, Генри Браун. Мы привезли его из Лондона, чтобы разыскать его отца.

Теперь пришел черед изумляться мистеру Шрайберу.

— Послушайте, миссис Харрис, что вы такое говорите! Да ведь он был во всех газетах, он — внук маркиза!..

— Да-да, я еще заметила тогда, какой он милый мальчик, — подхватила его супруга.

— Ну да, потому что маркиз провел его через иммиграционный контроль, — втолковывала миссис Харрис. — Иначе его не пропустили бы. Маркизу надо было сказать что-нибудь, вот он и придумал это… А с маркизом мы старые друзья, ну а с Генри они даже вместе ветрянкой болели.

Глаза мистера Шрайбера, который к этому моменту уже были вытаращены, чуть не выскочили из орбит.

— Маркиз провез его тайком?! Вы хотите сказать…

— Наверное, мне лучше рассказать всё подробно и по порядку, — сказала миссис Харрис и, не перебиваемая никем из присутствующих, поведала Шрайберам всю историю о маленьком Генри, о его потерявшемся отце-летчике (поскольку она считала его летчиком), о Гассетах и обо всем, что случилось, включая свою короткую и неудачную поездку в город Кеноша, штат Висконсин.

— Ну вот поэтому бедняжка Ви так нервничала, и ее стряпня испортилась, — закончила она. — А когда она спокойна, то лучше нее кухарки не сыскать, вы-то уж знаете!

Мистер Шрайбер внезапно рухнул в кресло и начал хохотать, и хохотал до слез; а миссис Шрайбер подошла к Генри, обняла его и сказала:

— Бедняжка! Но как всё это, наверное, было тебе страшно!..

— Страшно, мне? Чего это? — в приступе разговорчивости, порожденном ласковым обращением миссис Шрайбер, ответил Генри.

Мистер Шрайбер, к которому вновь вернулся дар речи, выговорил:

— Черт меня побери, если это не самая сумасшедшая история изо всех, о каких я слышал! Посол Франции ввязывается в историю с ребенком и вынужден назвать его своим внуком.!.. Вы хоть понимаете, что у вас могли быть серьезные неприятности? И между прочим, все еще могут, если власти узнают про мальчика.

— Я об этом ночи напролет думала, — призналась миссис Харрис. — Если б тот мистер Браун из Кеноши был отцом Генри, все было бы проще некуда. Отец-то ведь может взять в своей стране своего сына, правда? Но он оказался не он.

— И что вы намерены теперь делать? — поинтересовался мистер Шрайбер.

Миссис Харрис посмотрела на него мрачно и не ответила — потому что просто не знала.

— Разве он не может пожить с нами, пока миссис Харрис не найдет его отца? — спросила миссис Шрайбер и опять обняла мальчика. Генри, охваченный внезапным порывом, обнял ее в ответ, и миссис Шрайбер растаяла. — Он такой славный мальчуган. Никто и не узнает…

Миссис Баттерфильд, комкая угол передника, приблизилась к хозяйке.

— Ох, мадам, если б только вы позволили! — воскликнула она. — да я б тогда вам хоть саму себя приготовила б, уж я б так готовила — вы бы пальчики облизали!

Мистер Шрайбер, на чьем лице читались явные сомнения по поводу предложенного супругой образа действий, просветлел: по крайней мере для одной из проблем как будто забрезжило решение. Он повернулся к Генри:

— Подойди-ка ко мне, сынок.

Мальчик встал, подошел к мистеру Шрайберу, и, встав перед его креслом, бесстрашно взглянул ему в глаза.

— Сколько тебе лет?

— Восемь, сэр.

— «Сэр»! Что ж, неплохое начало. Кто тебя научил так вежливо разговаривать?

— Тетя Ада, сэр.

— Значит, ты умеешь учиться? Славно. Скажи, ты рад, что миссис Харрис увезла тебя из Лондона?

Генри, не сводя с мистера Шрайбера огромных глаз, вздохнул и ответил:

— Еще бы не рад!

— А ты хотел бы жить в Америке?

И на этот вопрос у Генри был готов ответ:

— Ха, — сказал он, — да кто бы не хотел?

— Как по-твоему, ты мог бы научиться играть в бейсбол?

Генри, судя по всему, изучал этот вопрос в Вашингтоне.

— Хо, — задрал он нос, — всякий, кто играет в крикет, сумеет и в бейсбол играть. Я выбивал «один на шесть» — только у вас это называется «хоум-ран».

— Вот как, — мистер Шрайбер выглядел теперь по-настоящему заинтересованным, — это недурной результат. Может, мы сумеем сделать из тебя игрока!

На этот раз потребовалось немного больше времени, чем обычно, но как видите, в конце концов это было снова «мы»: мистер Шрайбер стал участником заговора. Он вновь обратился к мальчику:

— Ты, верно, очень хотел бы найти своего папу, а?

Генри не ответил; поскольку он никогда не знал настоящего отца, он не представлял, на что это может быть похоже — он знал только, что если этот отец будет похож на мистера Гассета, то он, Генри, предпочел бы остаться сиротой. Но поскольку все вокруг так волновались из-за его родителя и так старались его разыскать, он решил, что стоит быть вежливым; однако вместо того, чтобы ответить на вопрос, он сказал просто:

— Мистер, а вы мне нравитесь.

Круглое лицо мистера Шрайбера покраснело от такой похвалы и он похлопал мальчика по плечу.

— Ну-ну. — сказал он, — посмотрим, что мы сможем сделать. Пока что можешь оставаться тут, с миссис Харрис и миссис Баттерфильд. — Он повернулся к миссис Харрис. — Удалось вам узнать что-нибудь о его отце?

Миссис Харрис рассказала ему как, честно говоря — по глупости, мистер Браун из Кеноши был единственным вариантом, на который она рассчитывала, и сказала, что теперь она в растерянности и не знает, что делать. Она показала письмо из ВВС, в котором ее просили уточнить, который из 453 Браунов, служивших в американских военно-воздушных силах, ей нужен, и в котором ей предлагалось сообщить время и место рождения, личный номер, дату поступления на службу и увольнения, места службы в США и за границей, и так далее.

Мистер Шрайбер повертел в руках злополучный документ и фыркнул:

— Эти болваны не найдут человека, даже если он будет сидеть перед самым их носом, — заявил он. — Предоставьте это мне. У меня солидная организация, не армия какая-нибудь. Наши распространители есть во всех крупных городах Америки. Так что если уж мы его не найдем, это никому не под силу. Как, говорите, его зовут?.. И расскажите всё, что вам о нем известно — ну там, где он служил в Англии, сколько ему было лет, когда он женился, в общем, всё, что могло бы как-то помочь.

Миссис Харрис вынуждена была со стыдом сознаться, что может рассказать очень немногое: ей известно, что пропавшего отца зовут Джордж Браун, он служил на американской военно-воздушной базе в Англии около 1951 года, что он женился на официантке по имени Пенси Котт, которая и родила Генри; затем, что эта Пенси отказалась поехать с мужем в Америку, развелась с мистером Брауном, вновь выскочила замуж и исчезла. Пересказывая всё это, миссис Харрис всё сильнее стыдилась того, как позволила себе увлечься столь безнадежным предприятием и того, как действовала.

— Господи, — промолвила она, — я здорово сглупила, верно? И натворила дел, похоже. На вашем месте я бы нас прямо сейчас и отослала назад в Англию…

— Ну нет, — возразила миссис Шрайбер, — я лично думаю, что вы сделали хорошее, доброе дело. Правда, Джоэль? Вряд ли кто другой способен на такое!

Мистер Шрайбер кивнул, одновременно пожимая плечами, показывая, что он сомневается, хотя и не возражает.

— Что ж, — сказал он, — сведений для начала немного. Но если кто и сможет найти этого парня, так это наша организация, — а обращаясь к Генри, добавил: — Ладно, сынок. Завтра воскресенье, так что мы достанем мяч, биту и перчатку и ты покажешь свой хоум-ран. Мальчиком я был недурным питчером…

Вскоре, после одного из приемов у Шрайберов, Кентукки Клейборну удалось превратить неприязнь, которую миссис Харрис питала к нему, в сильное и неумирающее чувство.

Он явился на прием, одетый, по обыкновению, в нестиранные синие джинсы, ковбойские сапоги и излишне пахучую кожаную куртку, но на этот раз он пришел на час раньше назначенного времени. Причин тому было две: во-первых, он решил успеть прибыть до того момента, когда напитки станут разносить принятыми в обществе порциями, а во-вторых, он хотел подстроить свою гитару под рояль Шрайберов — мистер Шрайбер ожидал важных гостей, больших боссов с телевидения и из киносети, и ему удалось уговорить Кентукки спеть гостям после ужина.

Кентукки был человеком устоявшихся привычек — он пил кукурузное виски, причем почти не имел обыкновения закусывать. Опрокинув четвертый тамблер[4] доброго бурбона, — а наливал он их до краев, — Кентукки взял несколько аккордов, проверяя настройку, и завел балладу о любви и смерти в войне Хэтфильдов с Мак-Коями. На середине песни он поднял взгляд и увидал мальчика, с интересом слушающего песню и разглядывающего певца.

Кентукки на миг прервал пение в том месте, где целая компания Хэтфильдов полегла под пулями Мак-Коев, чтобы велеть:

— Брысь отсюдова, парень!

Генри, скорее удивленный, чем обиженный, возразил:

— Чего это? Послушать нельзя, что ли?

— То, что я велел тебе убираться, парень, вот чего! — и, распознав наконец знакомую речь, Кентукки добавил: — Ба, да это, кажись, англичашка, по речи-то! Парень, ты что, англичашка?

Генри знал это слово, знал, что оно относится к нему и гордился этим. Взглянув Кентукки Клейборну прямо в глаза, он ответил:

— Да, черт возьми, — а вам-то что?

— Мне что? — повторил Кентукки Клейборн с той как бы добродушной интонацией, которую Генри слишком хорошо знал по жизни у Гассетов. — Мне что? А то, что если я ненавижу какую болтовню больше, чем язык ниггеров, так это язык англичашек. И если я кого и ненавижу больше, чем самих ниггеров, так это только англичашек! Короче, я сказал — брысь, парень! — и он дал Генри такую оплеуху, что тот чуть не упал и инстинктивно, как делал это у Гассетов, взвыл — а Кентукки так же инстинктивно, чтобы заглушить крик мальчика, заголосил новый куплет, в котором теперь уже обуреваемые жаждой мести Хэтфильды расправлялись с Мак-Коями.

Миссис Харрис в это время в буфетной раскладывала канапе по подносам, и она не поверила своим ушам, услыхав всё это — ей на миг почудилось, что она вновь оказалась у себя на Виллис-Гарденс, пьет чай и слушает радио с миссис Баттерфильд, потому что раздавшиеся звуки — кошачье завывание Кентукки Клейборна, затем глухой удар, детский крик и усилившееся пение — звучали слишком знакомо. Потом она вспомнила, где находится, и рванулась в музыкальный салон, где обнаружила плачущего Генри с покрасневшей щекой, и смеющегося Кентукки Клейборна, бренчащего на гитаре.

Увидев миссис Харрис, Кентукки перестал дергать струны и сообщил:

— Я велел щенку убираться, но у него пробки в ушах, пришлось одну выбить. Убери-ка его отсюда, живо! Я репетирую.

— Да чтоб тебе пусто было! — взорвалась миссис Харрис. — Как же у тебя, мерзавца, рука на беззащитного ребенка поднялась-то?! Вот только тронь его еще раз — я тебе все глаза выцарапаю!

Кентукки холодно, хищно улыбнулся своей знаменитой эстрадной улыбкой и взял гитару за гриф обеими руками.

— Черт возьми, — да этот дом прям кишит англичашками! А я только что сказал парню, что если я и ненавижу кого больше, чем ниггеров, так это англичашек. А ну, пшла отсюда, пока я гитару о твою башку не сломал!

Миссис Харрис не была трусихой, но не была она и дурой. За свою жизнь она повидала достаточно пьяных, хулиганов и плохих актеров, и знала, когда перед ней действительно опасный тип. Поэтому она, повинуясь не столько Клейборну, сколько голосу рассудка, взяла Генри за руку и вышла.

Оказавшись в безопасности на половине прислуги, она успокоила Генри, умыла ему лицо холодной водой и сказала:

— Ну полно, полно, золотко, забудь про этого мерзавца. А уж Ада Харрис такого не забывает. Может, через месяц, а может, и через год, но он свое получит, будь уверен! Ударить беззащитного ребенка за то только, что он англичанин!..

Если бы миссис Харрис вела дневник, в котором отмечала бы каждую свою вендетту, можно было бы видеть, что никто, попавший в ее черный список, не остался безнаказанным. Кентукки Клейборн только что внес себя в этот список, потому что совершил, с точки зрения миссис Харрис, непрощаемый грех — и он должен был поплатиться за это, когда-нибудь и где-нибудь. Его песенка была, считайте, спета.

До сих пор ввиду крайней занятости, хлопот с Генри, забот о доме и тому подобного знакомство миссис Харрис с Нью-Йорком (если не считать двух въездов в город, сопровождавшихся величественным видом метрополиса) ограничивалось широким ущельем Парк-авеню с уходящими в небо домами по сторонам и бесконечными потоками транспорта, замирающим лишь на минуты по сигналам светофоров. Ну, еще магазины в квартале к востоку на Лексингтон-авеню и Мюзик-холл в Радио-Сити, куда миссис Харрис как-то сходила с миссис Баттерфильд. Так что она не знала даже Манхэттена, не говоря уж о Большом Нью-Йорке.

Миссис Харрис как-то еще даже не ощутила всю огромность этого города — уж слишком она была занята и озабочена, слишком резкой была перемена обстановки. Но теперь все изменилось — она узнала этот Вавилон наших дней, и познакомили ее с ним Джорджи Брауны.

Это стало возможным благодаря периоду относительного покоя, воцарившегося с официальным признанием прав Генри на жизнь на половине прислуги пентхауса Шрайберов. Охватившая всю Америку сеть дистрибьюторов и агентов «Нортамерикан» изучала всех Джорджей Браунов на участке каждого из агентов в поисках отца Генри, а миссис Харрис получила возможность заняться собственными изысканиями.

Хотя Генри спал в комнате миссис Харрис и обедал с прислугой, в целом он пользовался свободой передвижения в доме Шрайберов. Ему было позволено рыться в библиотеке, и он начал всеядно поглощать книги одну за другой. Миссис Шрайбер часто брала его с собой, когда отправлялась в кино или за покупками, а каждое воскресное утро мистер Шрайбер и Генри играли в бейсбол на Овечьем Лугу в Центральном Парке — Генри, у которого был глаз как оптический прицел и открылось прекрасная координация движений, посылал мячи в самые дальние углы поля, так что мистеру Шрайберу приходилось гоняться за ними — что было весьма благотворно как для его здоровья, так и для настроения. Затем они шли в зоопарк кормить обезьян или просто бродили по парку, или же, взяв напрокат лодку, катались по озеру. Такие прогулки быстро стали обязательным ритуалом и сдружили старого и малого.

Таким образом миссис Харрис больше не было нужды все свободное время отдавать мальчику, тем более что в доме она выполняла уже в основном руководящие обязанности — помогала миссис Шрайбер подбирать прислугу, наставляла и обучала ее и присматривала за работой. И в какой-то момент она осознала, что не выполняет свою часть работы в поисках отца Генри.

Конечно, мистер Шрайбер сказал, что если человека вообще можно найти, его организация это сделает; но в конце-то концов, миссис Харрис ехала в Америку, чтобы самой найти его, она в свое время была абсолютно уверена, что сумеет это сделать. Она была абсолютно уверена, что стоит ей приехать сюда, и все проблемы малыша Генри будут решены; ну вот, она в Америке, питается от тука земли и кто-то другой делает за нее ее дело. А она могла бы по крайней мере проверить всех Браунов Большого Нью-Йорка!

— За работу, Ада Харрис! — велела она себе, и с этого дня посвящала все свои свободное время систематической проверке всех Дж. Браунов, внесенных в телефонные книги Манхэттена, Бронкса, Бруклина, Квинс и Ричмонда.

Конечно, можно было просто обзвонить их всех и спросить каждого из них, не служил ли он или кто-то из его родственников во время войны в Англии и не женился ли там на официантке по имени Пенси Котт. Но это было бы грубой и малополезной работой, с ее точки зрения, и вот она одного за другим посещала их лично, иногда умудряясь в один день наведаться в два, а то и в три адреса.

После лондонского метро нью-йоркская подземка не казалась ей чем-то сложным или опасным; но вот автобусы, после лондонских культурных и аккуратных двухэтажных машин, были настоящим испытанием. Уже в одной из первых поездок ей довелось столкнуться с одним из бедняг, у которых невроз — профессиональное заболевание, с водителем за рулем чудища, прокладывавшего путь к северной окраине мегаполиса. Замороченный необходимостью давать сдачу, складывать деньги в кассовый ящик, открывать и закрывать двери, выкрикивать номера улиц и вести неуклюжий автобус сквозь плотные потоки печально известных желтых такси, лимузинов и грузовиков — и всё это одновременно! — водитель накричал на нее, приказывая убираться к черту в середину автобуса или выходить к черту из машины, ему все равно.

— Вот как! — парировала миссис Харрис. — Попробовали бы вы так-то на меня наорать в Лондоне — живо очутились бы посреди мостовой на Кингсроуд, мигнуть бы не успели!

Водитель, услыхав знакомый ему акцент, обернулся к миссис Харрис.

— Послушайте, леди, — сказал он, смахивая пот, — был я в вашем Лондоне, когда в морпехах служил. Так вот ваши шофера только баранку вертят!..

Несправедливость к людям ее класса всегда трогала миссис Харрис. Она похлопала водителя по плечу.

— Ну, Бог с вами — так, конечно, с леди говорить не годится, но и вас нельзя заставлять делать столько дел сразу. Я бы на вашем месте просто разорвалась. Не-ет, у нас в Лондоне никто бы не позволил превращать человека в какую-то там машину…

Водитель остановил автобус, обернулся и изумленно посмотрел на миссис Харрис.

— Ну! — воскликнул он. — Вы правда так считаете? Уж простите, что сорвался, но сказать правду, просто приходится иногда выпускать пар, чтоб не лопнуть. Пойдемте, я вас посажу.

Он встал из-за руля, совершенно не обращая внимание на то, что позади автобуса немедля образовалась гигантская, кварталов на двадцать пробка; взял миссис Харрис под руку, провел ее сквозь толпу и распорядился:

— Ну-ка, парни, уступите кто-нибудь даме место. Она из Лондона. Вы ж не хотите, чтоб она считала нью-йоркцев сплошными невежами?

Поднялось сразу трое. Миссис Харрис, поблагодарив, уселась и подмигнула шоферу:

— Спасибо, голубчик!

— Порядок, мамаша? — спросил тот на всякий случай и пробрался на свое место. Он чувствовал себя бойскаутом, сделавшим свое доброе дело дня. И чувствовал себя хорошо еще почти целых десять кварталов.

При этих словах — пусть она и рассчитывала услышать их когда-нибудь, но все же они оказались неожиданностью, — миссис Харрис вскочила с краешка кресла, точно ее ткнули шилом, и воскликнула:

— Боже правый! В самом деле? Кто же он? Где он?

Но мистер и миссис Шрайбер как-то не спешили разделить ее энтузиазм. Они даже не улыбнулись. Мистер Шрайбер с виноватым видом сказал:

— Вы бы лучше сели, миссис Харрис. История довольно диковинная… боюсь, вам придется взять себя в руки.

Только теперь миссис Харрис заметила странности в поведении хозяев и обеспокоенно уставилась на них.

— В чем дело? — спросила она с опаской. — С ним случилось что-то плохое? Он что, в тюрьме?..

Мистер Шрайбер взял со стола нож для бумаг, повертел его, явно не зная, с чего начать, потом перевел взгляд на бумаги, разложенные перед ним. Миссис Харрис тоже посмотрела на них и увидела бланк с эмблемой ВВС, такой же, как тот, на котором получила ответ в свое время; рядом лежала ксерокопия какого-то документа. Мистер Шрайбер мягко сказал:

— Лучше сказать вам сразу. Это… боюсь это человек, которого мы знаем. Это Кентукки Клейборн.

Миссис Харрис, казалось, не поняла смысл услышанного.

— Кентукки Клейборн — отец Генри?.. — переспросила она, не веря своим ушам. И тут смысл фразы ударил ее с силой межконтинентальной ракеты. — Боже! — закричала она. — Этого не может быть! Чтобы ОН оказался отцом Генри!.. Не может быть!..

Но мистер Шрайбер только мрачно посмотрел на нее и подтвердил:

— Мне очень жаль. Мне это нравится ничуть не больше, чем вам. Кентукки Клейборн — просто павиан. Он загубит этого чудного парнишку.

Миссис Харрис, представившую, как ребенок, который только-только оправился от прошлых невзгод, попадает в лапы такого типа, охватил ужас.

— Но… это точно он? — с надеждой спросила она.

— Увы, да. Это все здесь, — мистер Шрайбер согнутым пальцем постучал по лежащим перед ним документам, — в выписке из личного дела. Пенси Котт, малыш Генри и всё прочее.

— Но как вы узнали? Откуда? Кто это раскопал? — в ужасе спрашивала миссис Харрис, все еще надеясь, что сейчас обнаружится ошибка и ужасные новости развеются как дым.

— Раскопал это я, — вздохнул мистер Шрайбер. — Мне бы детективом быть, я всегда это говорил. Шерлоком Холмсом. У меня, знаете, нюх на всякие странные дела. Собственно, это когда мы подписывали контракт…

— У Джоэля светлая голова, — печально подтвердила миссис Шрайбер. Тут эмоции одолели ее, и она воскликнула: — Бедная, бедная миссис Харрис, и бедный, бедный малыш! Мне так жаль!..

— Но я не понимаю, — сказала слабым голосом миссис Харрис. — При чем тут контракт?

— Да как же, — объяснил мистер Шрайбер, — ведь он подписал его своим настоящим именем. Джордж Браун. Кентукки Клейборн — это его сценическое имя.

На самом деле вся эта история потребовала от мистера Шрайбера довольно большой сообразительности и ума, какие сделали бы честь и профессиональному сыщику. Как выяснилось, когда все детали были оговорены и Кентукки Клейборн, его агент мистер Хаймен, мистер Шрайбер и два полка адвокатов, представлявших обе стороны, собрались для подписания исторического контракта, мистер Шрайбер еще раз пробежал текст наметанным глазом и споткнулся об имя «Джордж Браун», напечатанное внизу листа.

— Что это за Джордж Браун? — спросил он.

— Это, — объяснил мистер Хаймен, — настоящее имя Кентукки. Юристы говорят, что он должен подписываться своим подлинным именем на случай каких-нибудь проблем в будущем.

Мистер Шрайбер почувствовал странный холодок в желудке — хотя в тот миг он еще не заподозрил, что этот Джордж Браун и есть тот самый Джордж Браун, отец Генри. Просто у него мелькнула мысль о том, как ужасно было бы, окажись Кентукки тем самым Брауном. Но вероятность такого чудовищного совпадения была один на миллион, и он спокойно подписал бумаги, а затем Кентукки Клейборн, он же, как выяснилось, Джордж Браун вытащил руку из кармана своих вечных грязных джинсов, чтобы поставить свой росчерк стоимостью в десять миллионов долларов. И тогда мистер Шрайбер увидал на его запястье вытатуированный номер AF28636794.

— Что это у вас за номер, Кентукки? — спросил он как бы между прочим.

— А, — ответил певец, глуповато ухмыляясь, — это мой номер. Когда я служил в треклятых ВВС. Никак не мог запомнить его, вот и наколол на руке.

Мистер Шрайбер тут же занес номер в память, что сделало бы честь Джеймсу Бонду, Бульдогу Драммонду или любому другому сказочному разведчику, а когда все разошлись, записал его и тут же велел секретарше запросить по нему штаб ВВС в Пентагоне, Вашингтон. Через три дня пришел ответ — фотокопия страниц досье из архивов ВВС, согласно которому Кентукки Клейборн, вне всякого сомнения, был тем самым Джорджем Брауном, который женился на мисс Пенси Амелии Котт в Торнбридже 14 апреля 1950 года, и у которого 2 сентября того же года родился сын, зарегистрированный как Генри Сэмпл Браун. Чтобы не осталось никакой надежды, досье включало отпечатки пальцев и фотографию рядового с раздраженным выражением лица — несомненно, Кентукки Клейборна, на десяток лет моложе, без бачков и гитары.

Миссис Харрис изучала документы, медленно осознавая масштабы обрушившейся катастрофы. Только одно могло быть хуже для Генри, чем вырасти в нищем и злобном семействе Гассетов — это оказаться в руках невежественного, самовлюбленного хама, презиравшего всё «иностранное», почти алкоголика, невзлюбившего Генри с первого же взгляда, думающего только о своей карьере и своих желаниях и теперь получившего большие деньги, чтобы эти желания удовлетворять.

Миссис Харрис в своих романтических мечтаниях о неведомом отце Генри представляла себе богатого человека, который сможет обеспечить Генри надлежащее образование и приличные условия. Но большие деньги в руках такого типа, как Клейборн, как она прекрасно понимала, были хуже яда — не только для него самого, но и для мальчика. И такому-то человеку, в такие-то условия она — она сама! — бросала Генри, попытавшись спасти его от гнусных Гассетов! Зачем только взбрело ей в голову привезти Генри в Америку? Останься мальчик по ту сторону океана, он был бы сейчас в относительной безопасности.

Миссис Харрис наконец оторвалась от документов и опустилась обратно в кресло, потому что ноги отказывались держать ее.

— Боже мой, — повторяла она, — Боже мой… Что теперь делать? — и хрипло спросила: — Вы уже сказали ему?

— Нет еще, — покачал головой мистер Шрайбер. — Я решил, что вам захочется сначала обдумать ситуацию. Ведь это вы привезли мальчика в Америку. Мы, право, просто не можем решать за вас.

По крайней мере было время подумать.

— Спасибо, сэр, — проговорила миссис Харрис. — Мне в самом деле надо подумать. — Она тяжело поднялась и медленно вышла из кабинета.

Когда она вошла на кухню, миссис Баттерфильд испуганно вскрикнула.

— Боже правый, Ада! Ты белее своего передника! Случилось что-то плохое?

— Да, — отвечала миссис Харрис.

— Они нашли отца Генри?

— Да.

— Он… умер?

— Нет, — сказала миссис Харрис угрюмо, и неожиданно выдала целый залп слов, которые мы не решаемся воспроизвести здесь. — В том-то и беда! Он жив, чтоб ему лопнуть. Отец Генри — этот (еще одна серия эпитетов) Кентукки Клейборн!

Придя немного в себя, миссис Харрис отправилась в комнату миссис Баттерфильд, и подруги долго, далеко заполночь, говорили и говорили — а Генри в это время спокойно спал в блаженном неведении относительно собравшихся над его головой туч.

Сквозь все споры, возражения, страхи и опасения, головокружительные фантастические планы и самые приземленные доводы здравого смысла миссис Баттерфильд вела красной нитью тему, повторявшуюся как рефрен, или как тяжелые и мрачные удары какого-нибудь африканского барабана: «В конце концов, он же его отец, дорогая!» — пока миссис Харрис, вне себя от этих повторяющихся откровений (и того., что они соответствовали действительности) наконец возопила:

— Ви, если ты скажешь это еще хоть раз, я сойду с ума! — и подруга покорно замолчала, хотя по инерции пошевелила губами, так что миссис Харрис без труда прочла беззвучные слова:

— Но он же действительно его отец…

Никогда прежде миссис Харрис, чей жизненный путь не был усыпан розами, не сталкивалась с проблемой такого масштаба, значения и сложности, с таким количеством дополнительных обстоятельств, еще более усложняющих дело.

Так, ведь она поклялась рассчитаться с Кентукки Клейборном за то, что он ударил Генри; но теперь, когда оказалось, что мистер Клейборн — то есть мистер Браун — отец Генри, он мог лупить мальчика, сколько ему угодно.

Миссис Харрис с самого начала в душе воспротивилась тому, что должна была бы сделать — то есть отдать ребенка законному единокровному отцу и умыть руки. И тут Шрайберы оставили ей выход. Ведь они ничего не сказали Клейборну и тем самым показали, что готовы молчать и впредь, так что правду будут знать лишь четверо, включая миссис Баттерфильд.

Разум миссис Харрис так ужасно подвел ее, заставив поверить, что Кентукки Клейборн примет потерянное чадо в распростертые объятия и немедленно переменится к лучшему — будет впредь источником добра и света; — но теперь разум был милосерден к ней и как бы выключился. Он позволил ей дойти до своей комнаты, переодеться в ночную рубашку и лечь в постель — а затем наступило оцепенение, не давая ей думать о происшедшем. Иначе она вряд ли перенесла бы унижение и крушение надежд на хорошую жизнь для мальчика. Она лежала, не смыкая глаз — но просто смотрела в потолок, ничего не видя, не слыша и не говоря.

Найдя ее в таком состоянии, миссис Баттерфильд завопила так, что миссис Шрайбер бегом примчалась на кухню.

— Что-то страшное стряслось с Адой, мадам! — выговорила толстуха, когда хозяйка смогла немного успокоить ее. — Что-то ужасное! Она лежит, словно бы и не живая почти, и не говорит ничего!

Миссис Шрайбер посмотрела на закрытую одеялами фигурку в постели — сейчас, когда неукротимый дух не осенял ее, она казалась совсем маленькой и хрупкой, — дважды безуспешно попыталась привести ее в чувство, а когда ничего не вышло, кинулась за мужем и позвонила своему врачу.

Доктор Джонс прибыл, поколдовал немного и вышел к Шрайберам.

— Эта женщина перенесла тяжелый шок, — сообщил он. — Вам что-нибудь об этом известно?

— Уж кому-кому… — пробормотал мистер Шрайбер и изложил доктору случившееся, особенно подробно описав поведение недостойного папаши.

— Понятно, — кивнул врач. — Н-ну что же, придется просто подождать. Иногда вот таким образом природа помогает нам сносить непереносимое. Впрочем, по-моему, у нее неплохой запас жизненных сил, и я полагаю, вскоре она начнет понемногу выходить из этого состояния.

Однако прошла целая неделя прежде, чем окутавший миссис Харрис туман начал рассеиваться. А помощь в этом пришла с несколько неожиданной стороны.

Шрайберы уже едва могли выносить ожидание, поскольку за время болезни миссис Харрис случилось нечто важное — нечто такое, что, как они были уверены, быстро улучшит состояние больной; вот только сначала надо было привести ее в себя, чтобы она могла услышать и понять новости.

А началось все с телефонного звонка в один прекрасный день перед обедом. Трубку сняла миссис Шрайбер; мистер Шрайбер тоже был дома — его офис был не очень далеко от дома, и он обычно приходил к обеду. Звонил мужчина — явный британец с прекрасными манерами.

— Прошу прощения, — сказал звонивший, — могу ли я попросить к аппарату миссис Аду Харрис?

— О Господи! Боюсь, не получится, — отвечала миссис Шрайбер. — Видите ли, она больна. Простите, а кто ее спрашивает?

— О Господи! — эхом отозвался мужской голос. — Вы говорите, больна?.. Это Бэйсуотер, Джон Бэйсуотер из Бэйсуотера, Лондон. Надеюсь, ничего опасного?

— Это какой-то Бэйсуотер спрашивает миссис Харрис, — пояснила миссис Шрайбер мужу, прикрыв рукой трубку, а в трубку сказала: — Простите, вы ее друг?

— Я полагаю, что могу так назвать себя, — отвечал мистер Бэйсуотер. — Она просила позвонить ей, когда я буду в Нью-Йорке. Думаю, известие о ее болезни встревожит моего нанимателя, маркиза де Шассань — посла Франции. Я его личный шофер.

Миссис Шрайбер вспомнила собеседника и, опять прикрыв трубку, пересказала все супругу.

— Так пусть зайдет, — кивнул мистер Шрайбер. — Вреда от того не будет, а то еще и на пользу пойдет, заранее не скажешь. Проси.

Двадцать минут спустя мистер Бэйсуотер в элегантной габардиновой униформе, с фуражкой на отлете, появился на пороге Шрайберов и был немедля препровожден в комнату болящей. Миссис Баттерфильд, с самого начала болезни подруги почти непрерывно всхлипывающая, следовала за ним.

Миссис Харрис к этому времени могла сама есть — пила чай и ела хлеб с маслом или печенье, как будто не замечая того, что делает и явно даже не узнавая окружающих.

А мистера Бэйсуотера привела в Нью-Йорк серьезная озабоченность: уже несколько дней в мягком гуле двигателя «роллс-ройса» ему слышался какой-то странный шум; нечуткое постороннее ухо могло бы и не заметить его, но для мистера Бэйсуотера он звучал как гром в летнюю грозу и буквально приводил в исступление. Для него была невыносима самая мысль о том, что что-то может случиться с «роллсом» — да еще с тем, который он имел честь и удовольствие лично выбрать и опробовать!

Все его умение, многолетний опыт и инстинкты шофера Божьей милостью не позволили ему самому отыскать причину или хотя бы место неполадки, и оттого не было ему покоя. Поэтому он и пригнал машину в Нью-Йорк для более тщательного осмотра, с разборкой на сервисной станции «Роллс-Ройс». Он только что поставил лимузин в их гараж и надеялся, что беседа с миссис Харрис отвлечет его от мыслей о своей некомпетентности.

Но сейчас, когда он увидел бледный призрак, оставшийся от крепенькой бодрой женщины, увидел, как посерели и втянулись некогда румяные щечки-яблочки, как затуманились прежде веселые бойкие глазки, — все мысли о злополучных шумах в двигателе мгновенно оставили его, и впервые за много лет он ощутил необычную боль в сердце. Подойдя к постели, он осторожно присел и, явно сразу позабыв о присутствии Шрайберов и миссис Баттерфильд, взял руку больной в свою и проговорил, сбиваясь, как обычно от волнения, на кокнийский говорок:

— Ну, ну, Ада, что это такое? Не годится так-то. Что случилось, а?..

То ли знакомый выговор с проглатываемыми звуками, то ли что-то еще — что-то проникло сквозь окутавший миссис Харрис туман. Она приподняла голову и, увидев озабоченное лицо, вьющиеся седые волосы, почти патрицианский нос и тонкие губы, вымолвила слабым голосом:

— Привет, Джон. Каким ветром к нам?..

— Да я по работе, — ответил Бэйсуотер. — Вы сказали звонить вам, если буду в Нью-Йорке. Ну вот, я и приехал, а мне тут и говорят, что с вами неладно. Что случилось-то?

Услышав их беседу, все прочие бросились к больной.

— О Ада, слава Богу, тебе лучше! — кричала миссис Баттерфильд.

— Миссис Харрис, как чудесно! — восклицала миссис Шрайбер. — Ведь вам лучше, правда? Лучше? — а ее муж повторял:

— Миссис Харрис! Миссис Харрис! Послушайте! Послушайте, прошу вас! У нас для вас есть чудесные новости!..

Вид и голос мистера Бэйсуотера действительно помогли миссис Харрис придти в себя — она вспомнила замечательную поездку с ним из Вашингтона в Нью-Йорк и еще более замечательную остановку в знаменитом придорожном ресторане, где подавали такой восхитительный суп из моллюсков с картошкой, луком-пореем и сметаной — «новоанглийскую устричную похлебку». Было бы хорошо, если бы миссис Харрис удалось задержаться на этих приятных воспоминаниях на более долгое время, но крики остальных присутствующих вернули ее к пережитому фиаско. Она спрятала лицо в ладонях и воскликнула:

— Нет, нет! Уйдите! Я — я не могу никого видеть! Я глупая старуха, которая вечно суется не в свое дело и губит все, к чему притронется… Пожалуйста, уходите!..

Но мистер Шрайбер теперь так просто не ушел бы. Он протолкался к постели и взмахнул руками:

— Но вы не понимаете, миссис Харрис! Пока вы были… ну, пока вам нездоровилось, случилось нечто важное! Нечто замечательное! Мы — усыновляем Генри! Он теперь — наш! Он останется с нами, если вы не против. Вы знаете, что мы любим его, а он нас. У него будет хороший дом и все, чтобы он вырос хорошим человеком!

Миссис Харрис была еще слишком больна, чтобы понять всё, что говорил мистер Шрайбер, но уловила, что речь идет о Генри и что тон мистера Шрайбера радостный. Она отняла от лица ладони и уставилась на Шрайберов, походя сейчас на печальную обезьянку.

— Это все Генриетта, — объяснил мистер Шрайбер. — Она это придумала и прямо на следующий день я поймал Кентукки и поговорил с ним. Он, в общем, не такой уж скверный тип, когда узнаешь его получше. Ну, просто не любит он детей, что уж тут поделаешь. И вбил себе в голову, что если его поклонники узнают, что он в разводе и что у него есть сын — наполовину англичанин, то они от него отвернутся. Так что я сказал ему, что если он не против, мы с Генриеттой хотели бы взять мальчика к себе и воспитывать как своего сына…

— Он сказал, «старая стерва». «Влезла не в свое дело», сказал он. «Забирайте щенка и везите его обратно в Англию», — проговорила миссис Харрис. — О своем собственном сыне.

— Вы не поняли, — покачал головой мистер Шрайбер. — Он не будет нам мешать. Все получается как нельзя лучше для всех. Мальчик — американский гражданин и имеет право быть здесь. Кентукки — его законный отец, это засвидетельствовано в архивах ВВС. Мы написали в Англию, чтобы нам выслали его свидетельство о рождении. Проблем не будет — ведь Клейборн на правах отца может потребовать, чтобы сын был с ним. Юристы подготовят документы об усыновлении и мы их сразу же подпишем.

В этот раз миссис Харрис как будто поняла.

— Вы уверены? — спросила она. — С вами ему будет хорошо.

— Конечно, уверены! — воскликнул мистер Шрайбер, довольный, что до нее наконец дошло. — Говорю вам, этот тип был счастлив избавиться… то есть я хочу сказать, он был рад, что мальчик будет жить с нами.

Миссис Шрайбер поняла, что на первое время для миссис Харрис новостей было достаточно, подтолкнула мужа локтем и сказала:

— Мы расскажем все подробно попозже, Джоэль. Сейчас, вероятно, миссис Харрис хотела бы немного поговорить со своим другом.

Мистер Шрайбер — киномагнат, детектив и прокурор — проявил себя еще и послушным мужем.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился он. — Мы вас оставляем…

Когда они вышли (миссис Баттерфильд тактично последовала за ними), мистер Бэйсуотер промолвил:

— Ну вот. Кажется, все устроилось?

Остатки черной волны разочарования нахлынули на миссис Харрис — слишком долго жила она в мире иллюзии и слишком резким и грубым было пробуждение к реальности, которое привело ее к болезни.

— Я все-таки дура, — вздохнула она. — Я влезла в чужие дела, я всем причинила только хлопоты и неприятности. И еще имела наглость утверждать, что мигом разыщу в Америке отца Генри. И что из этого вышло?..

Мистер Бэйсуотер потянулся, чтобы успокаивающе похлопать ее по руке и с удивлением обнаружил, что все еще держит ее ладонь, так что он просто слегка сжал ее руку и ответил:

— Полноте, Ада. Вы нашли ему не одного, а целых двух отцов за ту же цену — неплохой, по-моему, результат.

Тень улыбки мелькнула на лице миссис Харрис, но она не могла так вот сразу отбросить свою скорбь и чувство вины.

— Но ведь все могло кончиться и очень плохо, — возразила она, — если бы не миссис Шрайбер. Что бы тогда стало с мальчиком?..

— А что стало бы с ним, если бы не вы? — ответил мистер Бэйсуотер и улыбнулся ей.

Миссис Харрис улыбнулась в ответ.

— Что привело вас в Нью-Йорк, Джон? — спросила она.

Мистер Бэйсуотер вспомнил о своих проблемах и даже вздрогнул. Потерев лоб, он озабоченно сказал:

— Это все мой «роллс». Там начался какой-то шум, а в чем дело, никак не найду. Я прям спятил… то есть, — поправился он, заметив, что опять сбился на кокни, — я хочу сказать, я потерял душевное равновесие, пытаясь найти причину. Уже целую неделю я пытаюсь определить ее, однако, увы, безрезультатно. Я теперь точно знаю, что дело не в коробке передач, не в глушителе и не в воздушном фильтре. Я перебрал задний мост, и ничего не нашел. Проверил всю гидравлику, разобрал двигатель. Головка распределителя не виновата, и с водяным насосом все в порядке. Иногда, бывает, слегка пощелкивает ремень вентилятора, но в данном случае он не при чем.

— А что за звук? — поинтересовалась миссис Харрис, лишний раз доказывая, что она была из тех женщин, которые способны показать интерес и к мужским проблемам.

— Н-ну… это не стук и не щелчки, и я бы не назвал это ни побрякиванием, ни скребущим звуком, ни скрипом, ни писком, ни треском, — объяснил мистер Бэйсуотер, — но звук есть, я его все время слышу. А ничего подобного в «роллс-ройсе» быть слышно не должно — во всяком случае в моем «роллс-ройсе». Это как будто где-то под сиденьем, но не совсем, а как бы позади; и признаюсь, это буквально сводит меня с ума. Словно бы Всевышний говорит мне — «ты впал в гордыню, утверждая, что твой автомобиль совершенен; так вот, я тебе покажу твое «совершенство»! Ну-ка, сможешь ли ты с этим разобраться, мистер зазнайка?..» Вы понимаете — не то чтобы я в самом деле был таким уж гордецом и зазнайкой, просто я по-настоящему люблю «роллс-ройсы». Я в жизни не любил ничего другого. Всю свою жизнь я мечтал найти действительно совершенный «роллс-ройс», и эта машина была совершенством — до недавних пор.

Пожилой шофер был так очевидно расстроен, что миссис Харрис даже позабыла на время о своих горестях и попыталась найти что-то, что могло бы утешить его — как он только что утешил ее. Было что-то… какое-то давнее воспоминание… да!

— Несколько лет назад, — сказала она, — я ходила убираться к одной даме. Такая была типичная богатая стерва… Так вот у нее тоже был «роллс-ройс», и вот как-то раз, помню, она говорит своему шоферу — «Джеймс, в машине, позади, что-то дребезжит. Исправьте это, пока у меня не случился нервный срыв!». И бедняга чуть не спятил, покуда пытался найти, в чем там было дело. Он два раза кряду разобрал всю машину до винтика и снова собрал, и потом только случайно наткнулся на ту штуку. И знаете, что это было?

— Нет, — отозвался мистер Бэйсуотер заинтересованно. — И что же?

— Одна из ее заколок для волос! Она выскользнула и упала за сиденье. Конечно, в вашей машине такого случиться не могло, ведь маркиз заколок не носит…

Мистер Бэйсуотер, как обычно при волнении, сбился на кокни — и в этот раз это был самый сочный кокни, какой когда-либо слышала от него миссис Харрис.

— Ах же ж ты Боже ж ты мой, Господи! — воскликнул он. — Чтоб ей так пусто было, заразе! — и на лице его написалось выражение приговоренного к казни, только что услыхавшего о помиловании. — Я думаю, вы в точку попали! Маркиз-то, ясно-дело, заколок не носит, а вот вез я той неделей мадам Могаджибх, жену сирийского посла, с приема к ей домой, так она-то была ими утыкана, что твой ёж. Черные такие, здоровенные заразы. Ада, милочка, вот ваш поцелуй, который вы тогда на пароходе не получили!.. — и он нагнулся и запечатлел на лбу миссис Харрис звучный поцелуй. Затем он поднялся и заявил:

— Немедленно отправляюсь искать ее. До встречи! — и выбежал из комнаты.

Предоставленная самой себе, миссис Харрис некоторое время размышляла о стремлении к совершенству, которое, похоже, заложено в людях и которое было в данном случае представлено огорчением мистера Бэйсуотера неполадками в лучшей в мире машине. Впрочем, вполне вероятно, думала она, что истинное и полное совершенство — достояние лишь Того, Кто бывает порой благосклонен к смертным, порой — не особенно, а иногда явно ревнует к их попыткам достичь совершенства…

Может быть, и она хотела слишком многого? «Да!» — ответил ей с пылом внутренний голос. — «Слишком многого!». Она попыталась сыграть не просто роль доброй феи-крестной, но почти что роль самого господа бога, — и была за то наказана. А затем она вновь вспомнила свое чудесное платье — платье, которое некогда было столь прекрасным, а затем было изуродовано безобразной дырой, прожженной в нем. Да, платье погибло; но у нее осталось нечто большее и лучшее — друзья, которых она встретила во время своего парижского приключения.

Поняв это, она поняла и другое — пусть она не добилась успеха в попытке воссоединить Генри с его отцом, провалом ее американская миссия не закончилась. Ничто в этой жизни не может быть совершенным, полный успех недостижим, — но чаще всего мы вполне можем удовольствоваться и меньшим, и, вероятно, это — один из основных уроков в нашей жизни. Вот и сейчас — малыш Генри был вне досягаемости мерзавцев Гассетов и получил приемных родителей, которые его полюбили и помогут ему вырасти хорошим человеком; а сама она узнала и полюбила новую страну и новый народ. Безусловно, жаловаться на судьбу, получив от нее такие подарки, было бы черной неблагодарностью. Шрайберы счастливы, счастлив Генри, — да как смеет она, Ада Харрис, чувствовать себя несчастной только потому, что не сбылась буквально ее тщеславная мечта?

— Вот что, Ада Харрис, — обратилась она к себе, — стыдно тебе должно быть! Разлеглась тут, валяешься, словно тебе делать больше нечего! — и уже вслух позвала: — Ви!

Миссис Баттерфильд, чуть ли не прыгая от радости, влетела в комнату подобно ликующему гиппопотаму.

— Ты меня звала, милочка? — пропыхтела она. — Слава тебе, Господи, — да ты снова на себя похожа!

— Дорогая, как насчет чашечки чаю? — сказала ее подруга. — Мне пора вставать.

Очарование раннего нью-йоркского лета, с девушками в легких летних платьях, парками в цвету и ясным солнечным небом сменилось тяжкой сырой жарой июля. Домашнее хозяйство Шрайберов работало как часы — прислуга, обученная миссис Харрис, не знала упущений. Формальности усыновления Шрайберами Генри были завершены, и мальчик полноправно водворился в их дом. Близились два события, по поводу которых надо было что-то предпринимать. Первым был сезон отпусков, когда происходит массовый исход нью-йоркцев из потного, задыхающегося города в горы или на побережье, а вторым — семнадцатое июля, дата истечения срока виз миссис Харрис и миссис Баттерфильд.

Мистер и миссис Шрайбер долго обсуждали этот вопрос между собой, и вот как-то вечером миссис Харрис с подругой попросили зайти в кабинет хозяина, где супруги сидели рядышком с важным и озабоченным видом.

— Дорогие миссис Харрис и миссис Баттерфильд, — начала миссис Шрайбер, — присядьте, прошу вас. Нам надо кое-что обсудить.

Англичанки переглянулись и осторожно присели на краешки стульев.

— Мы с мистером Шрайбером, — продолжила хозяйка, — сняли на лето небольшой коттедж у моря в штате Мэн. Мистер Шрайбер очень устал за несколько месяцев работы по реорганизации его компании, и мы хотели бы просто отдохнуть в покое, без всяких особенных развлечений. Мы, безусловно, можем оставить квартиру на прислугу, но, возможно, вы согласились бы поехать с нами в Форест-Харбор, приглядеть за Генри и нами?.. Мы, право, были бы счастливы…

Подруги опять переглянулись, и мистер Шрайбер поспешно сказал:

— О визах не беспокойтесь — вам их продлят еще на полгода, у меня есть связи в Вашингтоне. Я это в любом случае намеревался сделать.

— А осенью, когда мы вернемся в Нью-Йорк, — продолжила его жена, — вы, может быть, останетесь с нами еще на некоторое время… — и быстро добавила: — Признаться, мы надеялись уговорить вас остаться с нами навсегда. Понимаете, Генри вас обеих любит, и — и мы тоже, и потом — я хочу сказать, мы обязаны вам и вряд ли когда-нибудь сможем рассчитаться с вами за все, что вы для нас сделали. Если бы не вы, у нас никогда не было бы Генри, а он уже значит для нас больше, чем мы могли бы выразить словами. Господи, да мы просто не хотим расставаться с вами! Вам не надо будет много работать, и вы сможете жить с нами. Вы останетесь? Вы поедете с нами в Мэн?..

В наступившем молчании подруги переглянулись в третий раз, и подбородки миссис Баттерфильд задрожали; миссис Харрис, однако, как и подобает капитану команды, сдержалась — хотя и ее тронула просьба хозяйки.

— Господь вас благослови за вашу доброту, — промолвила она, — мы с Вайолет только об этом и говорили в последние дни. Нам так жаль — но мы не можем остаться, правда не можем!

Мистер Шрайбер был весьма удивлен.

— Говорили в последние дни?.. Но ведь мы вам только что это сказали. Мы и сами-то не знали буквально до вчерашнего дня…

— Но мы видели, к чему всё идет, — объяснила миссис Харрис. А миссис Баттерфильд вытерла глаза уголком фартука и пробормотала: «Милые, добрые люди!..»

— Вы хотите сказать, что знали про дом на побережье и про то, что мы попросим вас поехать с нами? — удивленно спросил мистер Шрайбер.

Миссис Харрис безо всякого смущения пояснила:

— Ну, в доме новости не утаишь. У стен, как говорится, и то уши есть. О чем еще говорить в общей гостиной на нашей половине, как не о том, что делается на хозяйской?..

— Так вы не останетесь? — спросила миссис Шрайбер с несчастным видом.

— Голубушка, — мягко сказала миссис Харрис, — чего бы мы только ни сделали, чтобы отблагодарить вас за то, что вы были так добры к нам и за то, что вы дали Генри дом и шанс в жизни!.. Но мы все обсудили — мы не можем, просто не можем.

Видя, как расстроилась его супруга, мистер Шрайбер спросил:

— Но в чем же дело? Вам не нравится Америка?

— Боже упаси! — воскликнула миссис Харрис. — Тут чудесно! Наверно, во всем мире лучше места не найти — правда, Ви?

Взволнованная миссис Баттерфильд могла лишь покивать в ответ.

— Но что тогда? — настаивал мистер Шрайбер. — Если дело в деньгах, мы могли бы…

— Деньги! — замахала руками миссис Харрис. — У нас их уже больше чем нужно! Мы не возьмем у вас больше ни пенни. Просто — просто мы соскучились по дому.

— Соскучились! — эхом повторил мистер Шрайбер. — Но у вас тут есть всё! В чем дело?

— Вот именно, — попыталась объяснить миссис Харрис, — у нас есть всё. А мы скучаем по малости, которая была у нас дома. Нам пора. Мы — мы должны ехать.

И неожиданно, так, словно эти слова вырвались из самой глубины ее сердца, она воскликнула:

— Пожалуйста, не просите нас остаться и не спрашивайте, почему мы хотим уехать!..

Ну как могла она объяснить — даже Шрайберам, которые сами жили в Лондоне и любили его, как хочется им вернуться в этот огромный, неспешный, широко раскинувшийся серый город, где они родились и прожили всю жизнь?

Стеклянные громады нью-йоркских небоскребов уводили ваши глаза к небу, непередаваемый и неповторимый уличный шум, непрестанное движение в каньонах улиц будоражили и волновали, роскошные и яркие театры, магазины и супермаркеты поражали воображение. Но как объяснить тоску по серым и бурым зданиям, которые бесконечными рядами теснились вдоль улиц, по этим улицам, вливавшимся в маленькие, уютные тихие площади, обсаженные деревьями, или по другим улицам, где каждый из домов[7] был выкрашен в свой цвет?

Как объяснить друзьям, что они соскучились по спокойной и уютной, хотя и далеко не красивой лондонской улочке Виллис-Гарденс, по цоканью копыт лошади цветочника в утренней тишине, по улочке, где даже проезжающее такси становилось почти событием?

Могли ли сравниться суета, шум и спешка делового, сияющего неоном Нью-Йорка, в котором им повезло прожить полгода, с удовольствием от чашки чая на тесной кухоньке лондонской полуподвальной квартиры?

И уж никак нельзя было, не обижая Шрайберов, сказать им, что подруги соскучились по своей работе в качестве приходящей прислуги.

В Лондоне каждый день приносил что-то новое — приключение, сплетню, слух. Случалось хорошее и плохое: подруги радовались и огорчались, обсуждали своих клиентов. А их у каждой было не по одному и не по два, а не меньше чем по дюжине — каждый со своим характером, темпераментом, со своими жизненными обстоятельствами, надеждами, тревогами, проблемами и устремлениями, провалами и победами. Каждому уделялось по часу-два (не каждый, конечно, день). Поэтому у каждой из подруг было, можно сказать, не по одной, а по целой дюжине интересных жизней — ведь их клиенты доверяли им все свои секреты, как водится это между лондонскими приходящими уборщицами и их нанимателями.

Какова новая девушка майора Уоллеса — как он уверял, его кузина, только что из Родезии, хотя уж кто-кто, а миссис Харрис точно знала, что майор только позавчера познакомился с ней в «Антилопе»; с какими новыми причудами и требованиями графини Вышинской придется бороться — весело, но бескомпромиссно; — все это было интересно. А если, к примеру, «Экспресс» публиковал пикантную скандальную историю о том, как лорд Какеготам был застигнут супругой весьма ин флагранте[8] с Памелой Такойто посреди пальм в кадках на майской ярмарке, — на другой день, убираясь у миссис Ффорд Ффулкс, известной своими двойными «Ф» и остроумием разведенной светской дамы, которая не пропускала никаких интересных событий, миссис Харрис имела возможность выслушать историю со всеми подробностями и в том виде, в каком она имела место в действительности, а не в том, в каком были вынуждены изложить ее связанные условностями и цензурой светские хроникеры.

А еще был среди клиентов миссис Харрис некий мистер Александр Хироу, который путался с духами, призраками и полтергейстом и державший загадочную лабораторию на задах своего дома в Итон-Мьюз. Миссис Харрис его берегла и лелеяла, хоть и побаивалась. Но, согласитесь, как это здорово — быть на короткой ноге с тем, кто, в свою очередь на короткой ноге с потусторонними существами!

Даже такие, казалось бы, мелочи, как то, удастся ли мистеру Пилкертону отыскать свой паричок, которым он прикрывал растущую лысинку и который с пьяных глаз запихал невесть куда, или самочувствие оранжевого карликового пуделя Уодхэмов — эта симпатичная и дружелюбная собачка вечно чем-то хворала, — или, скажем, успеют ли сшить новое платье к Охотничьему Балу для леди Дант, — даже такие пустяки делали каждый день интересным.

А как приятно было порой дать от ворот поворот зарвавшемуся клиенту, не угодившему им или нарушившему какую-нибудь из заповедей профсоюза уборщиц, и как интересно было потом выбирать себе нового клиента на место неудачника! Последняя процедура включала звонок в контору по найму или в «Юниверсал Аунтс»[9], допрос претендента и, наконец, волнующий визит в новый дом, кладезь новых сплетен и сокровищницу вещей, за которыми надо было ухаживать.

Что могло сравниться со всем этим — даже в Нью-Йорке, величайшем городе мира?..

Их влекли домой — пустяки. Мелочи. Никогда они не видели, например, столь богатого выбора столь привлекательных продуктов, как в американских супермаркетах — но никогда не видели они и столь безличных, можно сказать бездушных магазинов, как эти супермаркеты. Каждая отбивная, каждый листик латука, каждая вымытая до блеска морковка лежали на прилавках в своих целлофановых саванах — стерильные, надраенные, спеленатые пластиком, взвешенные и оклеенные ярлычками — и нетронутые человеческими руками. А подруги скучали по зеленной лавке Уорблза на углу, с корзинами, из которых на покупателей глядела чуть подвядшая зелень, какие-то задумчивые капустные кочаны, сонные морковки и чуть перезрелая брюссельская капуста; но тут чудесно пахло — не пластиком, а пряностями, землей и чем-то очень домашним — а надо всем царил сам мистер Уорблз. Соскучились они и по своему мяснику, мистеру Хэггеру — им хотелось видеть, как он ловко отрезает ломоть мяса, шлепает его на чашку весов — «Вот, соседушка, лучший английский барашек, какого вам только доводилось пробовать! Один фунт два с половиной пенса, пожалста!» — заворачивает покупку в лист газеты месячной давности и подает, перегнувшись через прилавок, словно вручает бесценный дар.

Подругам довелось отведать все лакомства Нью-Йорка. Они сиживали у Чайлдза, заказывая блинчики с кленовым сиропом, которые миссис Харрис возлюбила всем сердцем, закусывали в кафе-автоматах, где сверкающие хромом и никелем роботы чудесным образом выдавали кофе в стаканчиках и булочки, даже сподобились есть за длинными стойками аптеки, где продавцы в профессионально белоснежных комбинезонах пускали шипучие струи содовой воды в шоколадный сироп и сооружали трех- и четырехэтажные сандвичи королевской пышности. Но наши дамы родились и выросли там, где слышался перезвон лондонских колоколов, Лондон подходил им, как подходит нам уютное, привычное ношеное платье, — и они тосковали по гулу голосов и звону посуды в Корнер-Хаус, по теплому острому аромату в лавочке, где продавали жареную рыбу с картошкой и пикулями.

Здесь они захаживали пропустить стаканчик в бары на Лексингтон-авеню и Третьей авеню — великолепные, сверкающие позолотой на черном дереве и зеркальными стеклами, и в каждом можно было вдобавок бесплатно посмотреть телевизор. Но миссис Харрис и миссис Баттерфильд больше была по душе душноватая, неряшливая, старинная «Корона» в двух шагах от дома, где они, бывало, беседовали за кружкой пива или за капелькой джина, или играли в дартс[10].

Нью-йоркские полицейские были крепкими рослыми парнями, в основном ирландцами — но тем не менее куда им было до славных лондонских бобби! Миссис Харрис не раз вспоминала, как останавливалась поболтать о местных происшествиях и сплетнях с констеблем Хутером, который был не только стражем порядка, но и чем-то вроде районного психолога.

Звуки, запахи и ритмы, небо, закаты и дожди в Лондоне тоже были не такими, как в великолепном Нью-Йорке, и подругам страшно не хватало всего этого. Господи, миссис Харрис тосковала даже по «гороховому супу» — непроглядному лондонскому смогу, в котором бродишь, задыхаясь и сбиваясь с пути.

Но как объяснить всё это Шрайберам?..

Впрочем, похоже, что Шрайберы, которые, конечно, помнили свою счастливую лондонскую жизнь, оказались достаточно чуткими, потому что они, увидав слезы в глазах миссис Харрис, ни о чем более не спрашивали. Мистер Шрайбер только вздохнул и промолвил:

— Ну что ж, если вам надо ехать — значит, надо. Я все устрою.

Конечно, для такого порта, как Нью-Йорк, отплытие большого трансатлантического лайнера — не Бог весть какое событие. Такие гигантские корабли уходят отсюда не реже раза в неделю. И все-таки есть в этом нечто волнующее — в особенности если речь идет о самом большом из судов, когда-либо бороздивших моря — о «Куин Элизабет».

И тем более летом, когда американцы устремляются в Старый Свет, в отпуск. Порт бурлит, а все подъезды к причалу No.90, что располагается рядом с эстакадой на Пятидесятой улице, забиты желтыми такси и роскошными лимузинами, подвозящими пассажиров и их багаж. Суетятся пассажиры, провожающие и носильщики, а на борту судна шумит что-то вроде огромного прощального приема, правда, разбитого на кусочки стенами кают, салонов и коридоров. В каждой каюте отъезжающие на прощание угощают пришедших их проводить друзей шампанским, виски и тартинками.

Есть особое, заразное веселье в этих прощаниях — именно в них особенно проявляется беззаботный отпускной дух. Он царил повсюду на «Куин Элизабет» в этот день, 16 июля, — но нигде не ощущался сильнее, чем в заставленной букетами орхидей и роз каюте А-59, самой лучшей и самой большой каюте туристического класса. Здесь в три пополудни, за два часа до отплытия, миссис Харрис и миссис Баттерфильд принимали тех, кто пришел проводить их.

Репортеры обычно не заходят на туристскую палубу, сосредотачиваясь на знаменитостях, которых, конечно же, следует искать в каютах люкс и первом классе. На сей раз им не повезло — самое интересное общество собралось именно здесь, в турклассе. Общество, собравшееся на проводы двух уборщиц, не только включало весьма интересных людей, но было и весьма разнородным. Так, здесь присутствовал посол Франции в США, маркиз Ипполит де Шассань, в сопровождении своего личного шофера мистера Бэйсуотера из Бэйсуотера, Лондон.

Попади сюда репортеры, они, конечно же, заметили бы и мистера Джоэля Шрайбера, президента Североамериканской корпорации кино и телевидения, недавно прославившейся подписанием десятимиллионного контракта со знаменитым Кентукки Клейборном. Президент «Нортамерикан» явился сюда с супругой Генриеттой Шрайбер и недавно усыновленным Генри Браун-Шрайбером, приятным молодым человеком почти уже девяти лет.

Так что очень даже хорошо, что никого из журналистов нелегкая не занесла на туристскую палубу, не то не миновать бы вопросов о том, каким это образом сын лорда Дартингтон-Стоу, внук маркиза де Шассань, чье прибытие в Штаты не так давно было отмечено рядом публикаций с фотографиями, превратился вдруг в приемного сына киномагната.

Присутствовали тут и мистер Грегсон, мисс Фитт и миссис Ходж — соответственно камердинер, горничная и кухарка Шрайберов, прошедшие школу Идеальной Прислуги у отъезжающих дам.

Наконец, дополняли общество несколько Джорджей Браунов из Нью-Йорка, которые успели привязаться к миссис Харрис и кого за время своих поисков она включила в число своих друзей. Был здесь мистер Джордж Браун — зазывала из балаганчика в нарядном костюме и с яркой ленточкой вокруг тульи канотье; пришел капитан Джордж Браун — повелитель буксира «Сёббхан О'Рьян», с выпирающими из-под воскресного пиджака мышцами — он вел за собой свою миниатюрную супругу; прибыл элегантный мистер Джордж Браун с фешенебельной Грэйс-Сквер; двое Браунов из Бронкса; скучающий по Лондону и временам боевого товарищества шоколадный Браун из Гарлема; наконец, Джордж Браун с Лонг-Айленда и целое семейство Браунов из Бруклина.

Имя подлинного отца Генри решено было сохранить в секрете, но миссис Харрис сообщила о благополучном завершении поисков, так что Брауны не только провожали ее, но и отмечали успех.

Если бы миссис Харрис и ее подруга попытались держать в руках все подаренные им цветы, они бы не устояли под весом многочисленных букетов. В конце концов миссис Харрис с присущим ей пониманием тонкостей протокола решила, что они будут держать цветы, подаренные маркизом де Шассань — белые орхидеи, перевязанные сине-бело-красными ленточками, цветами Франции: Великобритании и Соединенных Штатов. Вокруг сновали официанты, разливая шампанское и обнося гостей подносами с канапе.

В подобных случаях, надо сказать, без выпивки — прежде всего игристого вина — не обойтись, потому что собравшиеся не знают, о чем говорить и начинают просто повторять одно и то же.

Так, мистер Шрайбер в десятый раз говорил маркизу:

— Парнишка станет чемпионом, точно вам говорю. У него глаз как у Бэйба Рута. Позавчера подаю свечку, думаю — ему не взять. Знаете, что он сделал?

— Нет, — признался маркиз.

— Он резанул не хуже Ди Маджо и закинул яблочко прямиком в следующую точку. Каково?

— Поразительно, — согласился маркиз, который не понял ни единого слова, кроме того что Генри, по всей видимости, снова совершил нечто замечательное. Памятуя, что сам Президент США был впечатлен спортивными успехами мальчика, это было вполне логичным предположением.

— Передавайте привет Лейстер-Сквер, — говорил мистер Джордж Браун из Гарлема. — Как-нибудь я еще приеду туда. У вас хорошо относились к нам во время войны.

— Если когда наткнусь где на того Джорджа Брауна, который бросил пацана, врежу ему просто на счастье, — обещал зазывала Браун с Кони-Айленда.

— Вы доброе дело сделали, — снова и снова хвалил бруклинский Браун.

— Как-нибудь непременно навестим вас, — обещали Брауны из Бронкса.

— Наверно, в «Быке» и у Уайта все по-старому, — вздыхал ностальгически Браун с Грэйс-Сквер. — Они, слава Богу, не меняются…

— Дорогая, — в четвертый раз говорила миссис Шрайбер, — помашите рукой нашему дому на Итон-Сквер. Интересно, кто теперь там живет?.. — А потом, вспоминая славное времечко, когда жизнь была гораздо проще, она добавила: — Быть может, вы даже будете у них прибираться. Я никогда не забуду, сколько вы для нас сделали! Пожалуйста, напишите нам, как у вас дела!..

Бэйсуотер долго молча стоял в сторонке, потому что никак не мог подойти к англичанкам — их все время обнимал малыш Генри, который больше не выглядел таким уж малышом, потому что его тело стало догонять в пропорциях голову, да и взгляд больше не был грустным. Кроме того, вокруг суетились все прочие.

Все-таки ему удалось перехватить взгляд миссис Харрис и, приподняв бровь, повести плечом в сторону двери. Миссис Харрис поняла и, выскользнув из своего окружения, вышла в коридор.

— Держи оборону, — шепнула она миссис Баттерфильд, выходя, — надо пойти взглянуть, что с чемоданами.

— Но ты же не станешь сходить на берег? — встревоженно спросила подруга, но миссис Харрис уже вышла.

В коридоре тоже слышался звон бокалов, смех, веселые голоса — во всех каютах отмечали прощание.

— Уф, — сказала миссис Харрис, — уж думала, так и не удастся спросить вас. Это все-таки была шпилька?

Вместо ответа мистер Бэйсуотер выудил из кармана и вручил миссис Харрис пакетик. В нем оказался флакончик одеколона — достойный шофер, надо сказать, впервые в жизни купил и вдобавок подарил даме нечто подобное, — а к горлышку флакона была прикреплена аптечной резинкой гигантская шпилька самого зловещего вида.

Миссис Харрис осмотрела сие изделие.

— Боже правый, — сказала она, — ну и здоровущая!

Мистер Бэйсуотер кивнул.

— Вот так и бывает, — заметил он, — попадает такая штуковина в честный «роллс» и давай дребезжать, будто машина разваливается. Я никогда и не стал бы ее искать, если бы не вы. Так что это вам.

— Спасибо, Джон, — растроганно сказала миссис Харрис. — А заколку я сохраню на память. Но не пора ли нам вернуться в каюту?..

Но мистер Бэйсуотер еще не закончил. Смущенно он пошарил в карманах и наконец сказал:

— Э-э-э… Ада, я хотел дать вам еще кое-что. Если вы не возражаете.

С этими словами он вынул из кармана руку, раскрыл ее и показал миссис Харрис нечто, хорошо ей знакомое. Она догадалась и о том, какая последует просьба.

— Это ключи от моего дома, — пояснил мистер Бэйсуотер. — Я просто подумал — вдруг у вас найдется минутка заглянуть ко мне. Просто проверить, все ли в порядке. Это номер шестьдесят четыре по Уилмотт-Террас, Бэйсуотер-роуд. В Бэйсуотере.

Миссис Харрис посмотрела на ключи и ощутила странное теплое чувство, которого ей не приходилось испытывать, пожалуй, с тех пор как она была еще почти девочкой.

Мистер Бэйсуотер тоже чувствовал себя немного не в своей тарелке и даже слегка вспотел. Никто из них не думал сейчас о символическом значении вручения ключей, но оба ощущали странно-приятное чувство.

Миссис Харрис приняла ключи — они были очень теплые от руки мистера Бэйсуотера.

— Договорились, — сказала она. Спорю, что за это время квартирка-то как следует запылилась. Не возражаете, если я там немного приберусь?

— О, я не имел в виду это, — поспешно сказал мистер Бэйсуотер. — Я бы не осмелился обратиться к вам с такой просьбой. Просто — я хотел, чтобы вы заглядывали ко мне по случаю. Я бы тогда знал, что с моим домом всё в порядке.

— Вы ведь еще долго будете в отъезде? — спросила миссис Харрис.

— Не так уж долго. Я приеду через полгода. Я уже сообщил маркизу, что намерен уйти.

Миссис Харрис была поражена.

— Уйти?! Что это с вами? Как же маркиз?..

— Он отнесся с пониманием, — несколько загадочно ответил шофер. — И потом, я порекомендовал ему своего знакомого. Хороший водитель.

— Но машина! — воскликнула миссис Харрис. — Вам ведь придется оставить ее здесь!

— Вероятно, следует научиться смотреть на вещи проще, — пожал плечами мистер Бэйсуотер. — История с заколкой меня кое-чему научила. И потом, я все равно уже подумывал о пенсии. Я накопил достаточно денег, чтобы обеспечить себя. А если я пробуду тут слишком долго, то начну тосковать по Бэйсуотеру…

— Это как у меня с Виллис-Гарденс, — кивнула миссис Харрис. — Как вспомню — занавески задернуты, вечер, мы с миссис Баттерфильд чай пьем… Нигде не найти ничего подобного, — неожиданно для себя заключила она.

— Смогу ли я увидеться с вами по возвращении? — спросил мистер Бэйсуотер. Вопрос свидетельствовал о смятении его чувств — ключи-то она уже взяла!

— Конечно, если заглянете ко мне, — так же ненатурально ответила миссис Харрис, сжимая ключи. — Я живу в номере пять по Виллис-Гарденс, Бэттерси. К семи я обычно уже дома. Кроме четверга, по четвергам мы с миссис Баттерфильд ходим в кино… Но если вы черкнете мне открыточку, кино можно и перенести.

— Не беспокойтесь, — ответил мистер Бэйсуотер. — Напишу непременно. А теперь, наверное, пора вернуться в каюту?..

— Да, наверное.

Они пошли в каюту. Миссис Харрис сжимала в руке залог того, что в недалеком будущем она вновь встретится с ним. А пустой теперь карман мистера Бэйсуотера гарантировал, что пройдет не так много времени, и он увидит ее у себя дома.

В каюте мистер Шрайбер как раз заканчивал задавать Генри вопросы, которые долженствовали показать маркизу, как успешно развивается мальчик. Миссис Харрис вдруг словно впервые увидела, что Генри подрос и окреп, а постоянное ожидание оплеухи исчезло из его глаз. Генри никогда не был трусом — просто он всегда ждал худшего и редко обманывался в своих ожиданиях. Прошло совсем мало времени, и он стал нормальным здоровым мальчиком, и было видно, что он собирается уже начать превращение в мужчину. Миссис Харрис не привыкла возносить благодарственные молитвы — ее отношения со Всевышним были запутанными и менялись от случая к случаю; но сейчас Он как будто вел себя правильно и был добр и великодушен. И Ему — которого она представляла себе таким, каким Его обычно изображают на религиозных открытках, доброму седому бородачу, она сказала про себя — «Спасибо!».

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — спрашивал между тем мистер Шрайбер.

— Бейсболистом! — отвечал Генри.

— Каким именно? — уточнил приемный отец.

— Средним подающим! — после короткого размышления ответил Генри.

— Центровым подающим, — поправил мистер Шрайбер. — Правильно, Генри. Все великие игроки так играли — Рут, Кобб, Ди Маджо, Мьюзл. А за какую команду хочешь играть?

Генри и тут знал правильный ответ.

— За «Нью-Йорк Янкиз», конечно!

— Видали? — гордо сияя, спросил мистер Шрайбер. — Уже настоящий американец!

Раздался тройной гудок. По коридору прошел стюард, звоня в гонг и выкликая:

— Провожающих прошу сойти на берег!..

Гости двинулись к выходу, сопровождаемые всхлипывающей миссис Баттерфильд. Прощания зазвучали с удвоенной силой.

— До свидания, миссис Харрис! — крикнула миссис Шрайбер. — Храни вас Бог! Не забудьте посмотреть, кто теперь живет в нашем доме!..

— До свидания, мадам! — сказал маркиз, склоняясь к руке миссис Харрис и щекоча ее усами. — Вы должны быть очень счастливы — потому что приносите счастье другим, включая, должен заметить, и меня. А проделка все-таки вышла отменная! И я всем сказал, что мой внук вернулся к отцу в Англию, так что проблем больше быть не должно.

— До свидания! Будьте счастливы! — закричали все Брауны.

— До свидания, будьте счастливы! — повторил за ними мистер Шрайбер. — Если вам что-то будет нужно, позвоните мне. Не забудьте, у нас и в Лондоне есть филиал. Они смогут помочь вам в любой момент.

Генри застенчиво подошел к ним — он был все-таки еще мальчиком, и сильные чувства смущали его. Он не знал, что будет с ним в будущем, но сомнений в настоящем у него не было — так же как он не намерен был забывать, что эти две пожилые женщины спасли его, хотя он мало-помалу начал забывать о жизни у Гассетов.

Но миссис Баттерфильд не была намерена стесняться. Она сгребла мальчика в охапку, прижав к своему могучему корпусу и тем самым создав мальчику некоторые трудности с дыханием, пока она обнимала него и всхлипывала. Наконец, миссис Харрис остановила ее.

— Довольно, милочка. Не увлекайся. Он больше не малыш — смотри, он уже мужчина!

Этими словами она заслужила едва ли не большую благодарность Генри, чем его спасением. Он подбежал к ней и обхватив ее шею, прошептал:

— До свидания, тетя Ада. Я тебя люблю!..

Это были последние слова, сказанные при расставании. Все вышли и стояли на краю пирса, пока огромный лайнер осторожно выходил в Норс-ривер. Блестели в лучах жаркого июльского солнца надраенные бронзовые ободки иллюминаторов, тысячи пассажиров усеивали белоснежные палубы и надстройку. Где-то среди точек, которыми стали лица пассажиров, были и точки, которые звали Ада Харрис и Вайолет Баттерфильд. Гигантский лайнер еще трижды пробасил сиреной, прощаясь, и маркиз Ипполит де Шассань произнес вслед ему напутственную речь.

— Будь моя воля, — сказал он, — я поставил бы где-нибудь на площади памятник таким женщинам, ибо они — подлинные героини нашей жизни. День за днем делают они свою работу, борются с бедностью и одиночеством, стремясь сохранить себя и поднять семью, — и сохраняют способность смеяться, улыбаться и мечтать, — Маркиз помедлил минуту, собираясь с мыслями, и закончил: — И вот поэтому я воздвиг бы памятник в их честь. Памятник их мужеству в достижении мечты, памятник романтическому духу и стремлению к прекрасному. Ибо вы видите сами плоды этих мечтаний.

«Куин Элизабет» снова загудела — сейчас она плыла бортом к пристани на самой середине Норс-Ривер. Буксиры отошли, огромные винты вспенили воду за кормой и судно заскользило к океану. Маркиз снял шляпу.

«Джи-Ай» (или «Джи-Ай Джо») — прозвище американских солдат (G.I. — «Government Issue» — «казённый»).

Кокни — уроженцы лондонских низов, особенно происходящие из Ист-энда. Отличаются характерным просторечным произношением.

Objet d'art — «произведение искусства» (фр.)

Тамблер — стаканчик для виски (Кентукки выпил немногим меньше полулитра виски)

Браун (brown) — по-английски «коричневый». Гарлем — район, в котором живет большая часть негритянского населения Нью-Йорка.

Шипшандлер — судовой поставщик.

В Лондоне под «домом» обычно понимается подъезд. Традиционно в старых английских домах семья занимает целиком всю лестницу, так что каждая квартира имеет собственный выход на улицу.

Ин флагранте — «на месте преступления» (лат. юр.).

«Юниверсал Аунтс» («Всемирные тетушки») — название фирмы «добрых услуг».

Дартс — метание дротиков, традиционная игра в британских пабах.