— Холодно-то как! — проворчал Дед Мороз.

— Заткнись ты! — ответил Гюстав. — Не нравится — вали раздавай свои проспекты.

Ожидание тянулось уже три четверти часа. Туан, сидя за рулем, нервно курил. Все трое не сводили глаз с особняка банкира, некого Северуа, откуда доносились веселые ребячьи голоса. В саду перед богатым домом стоял недолепленный снеговик. Время от времени с крыльца сбегали девочки и, наспех набрав в ладошку снега, шлеп-шлеп, прилепляли его к боку снежного человечка. Голову оставили на потом. Ребятишки заливались смехом, забавно дули на замерзшие руки и вновь взбегали на крыльцо.

— Так можно прождать и целый вечер, — ворчал Дед Мороз.

— Вот зануда-то!

Туан нагнулся, чтобы в свете приборного щитка глянуть на часы.

— Скоро шесть, — объявил он.

— Ну а что, если… — начал было Дед Мороз.

— Хватит! — взбеленился Гюстав. — Осточертело. «А что, если… А что, если…» Сказано тебе — она обязательно выйдет. Неужто до тебя не доходит? Это ее снеговик! Ее дом! Ее снег! Ее рождественский праздник с елкой! Девчонке тут принадлежит все. Так что можешь не сомневаться — она выйдет посмотреть на снеговика и показать подружкам, что не прочь дать им поиграть, но снеговик — это ее собственность. В свои пять годков она уже занимается благотворительностью. Можешь не сомневаться — завтрашние газеты распишут это событие: «Малышка Гислен Северуа устроила щедрое угощение сироткам из приюта Сент-Женевьев…»

Туан зловеще улыбнулся:

— Вряд ли… скорее они напишут про то, что с ней стряслось потом…

— Смотри-ка, вот и она, — прервал его Гюстав. — Беленькая… платьице из «шотландки»… Я приметил это платье еще давеча.

— Ну что ж, — пробормотал Туан, — дело за тобой.

Гюстав выскользнул из машины. Ноги его увязли вснегу, и он чертыхнулся сквозь зубы. Перед ним весь в снегу совершенно безлюдный в свете фонарей проспект Анри-Мартен. Девочка разглядывала незаконченную фигуру снеговика перед домом. Когда Гюстав перешел дорогу, Туан завел мотор.

— Гислен! — позвал Гюстав.

Подняв глаза, девочка разглядела за чугунной решеткой ограды тень и, движимая любопытством, подошла к ней:

— А зачем вам Гислен?

— У меня для нее поручение… от самого Деда Мороза… Ведь Гислен — это вы?

— Я.

— Дед Мороз находится там… в машине.

Он подал знак. Дверца приоткрылась ровно настолько, чтобы разглядеть клочок красной ткани и длинную белую бороду под капюшоном.

— Он хочет у вас что-то попросить.

— У меня? — недоумевала девочка.

Она задумалась. Привычнее казалось просить Деда Мороза… Гюстав открыл калитку:

— Идите скорее!

Взяв девочку за руку, он увлек ее к мужчине в красном. Туан уже нажал на газ, когда Дед Мороз обнял ребенка за плечи.

— Как раз вы-то мне и нужны, чтобы помочь выбрать игрушки. Детишкам этого квартала стало трудно угодить. Бывало, мальчики были рады-радешеньки коробке конфет. А теперь им машину подавай!

Девочка прыснула:

— Мне тоже подарят маленькую машинку. Всамделишную, с мотором.

Она пыталась заглянуть в глаза Деду Морозу под капюшоном. Его глаза показались ей одновременно молодыми и очень старыми. Жестом взрослой женщины она поправила его отклеившуюся бороду.

— У тебя лезет шерсть, как у моей собаки, — заметила она. — Какой смешной у тебя автомобиль! А меня возят в школу на «роллсе».

Гюстав слушал, сжимая в карманах кулаки.

— Ваш папа очень богат? — спросил он.

— Когда я вырасту большая, он отправит меня в кругосветное путешествие. Он мне обещал. У него большой дом в Лондоне и еще один в Риме — с колоннами и статуями. Может быть, в один прекрасный день он тоже станет Дедом Морозом.

Гюстав наклонился к Туану:

— Она меня просто бесит своей трескотней. Надо будет запросить сто миллионов старыми.

Туан кивнул в знак согласия. Они пересекли Булонский лес, переехали на правый берег Сены и выехали на узкую, скудно освещенную улицу. Машина остановилась перед особнячком с закрытыми ставнями.

— Приехали! — объявил Дед Мороз.

— Мне дверцу открывает Люсьен, — сообщила девочка. — И при этом приподнимает фуражку.

— Мы сейчас позвоним ему и скажем, чтобы приезжал за вами.

Войдя в помещение, они провели ребенка в скудно обставленную комнату с завешенным окном. Она разглядывала их безжалостным взглядом.

— Вы какие-то неопрятные. Когда я замараю платьице, мама его отдает бедным… Я хочу посмотреть на игрушки.

— Сейчас принесем, немного терпения, — сказал Дед Мороз, — садитесь вот сюда… и смотрите картинки.

Все трое вышли. Дед Мороз сорвал бороду и снял плащ. Они закурили.

— Я готов ее убить, — заявил Гюстав. — Клянусь, если старик не клюнет, с удовольствием сверну ей шею.

Туан глянул на часы.

— Через час мы атакуем. К этому времени они спохватятся. Считай, сто миллионов у нас в кармане. Дадим им двое суток сроку.

Похитители ждали, все больше нервничая при мысли, что полиция перевернет небо и землю. Но ведь у них надежный план побега. И потом… волков бояться — в лес не ходить!

…В семь часов Гюстав, подняв ворот пальто и опустив поля фетровой шляпы, вошел в маленькое бистро, где царила праздничная обстановка. Он заперся в телефонной будке и набрал номер.

— Алло… Это квартира господина Северуа?

Ответил девчачий голосок:

— Да… Да… Правильно.

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Кажется, папа занят.

Гюстав почувствовал, как его прошиб пот.

— Но… послушайте… кто у телефона?

— Гислен… Гислен Северуа… Пойду позову папу.

— Не надо… Гм… Я перезвоню.

Гюстав на ощупь повесил трубку. На ощупь отыскал ручку двери. А ведь только сейчас эта девочка сказала им, что…

Гюстав задержался в баре и заказал коньяку. У него подкашивались ноги. Он залпом выпил рюмку и тут обратил внимание, что по телевизору передают последние новости.

«… Во время праздника, устроенного для детей в доме известного банкира, господина Северуа, исчезла пятилетняя девочка — Мартина Бертье. Блондинка с голубыми глазами, она была в платье из шотландской шерсти, недавно подаренном мадам Северуа… Может быть, она сбежала из дома?.. Обеспокоенность тем сильнее, что Мартина Берье — неуравновешенный ребенок, патологическая фантазерка и последнее время находилась под наблюдением врача».

— Еще один коньяк, — заказал Гюстав.

Черт побери! Какая ошибка! Блондинка… в клетчатом платье…

Кто угодно бы ошибся. И в довершение ко всему, девчонка-то чокнутая… Невеселое Рождество!

…Полчаса спустя полицейская машина подобрала бредущую по улице девочку.

Когда с бурными излияниями чувств было покончено, мсье Северуа подвел Гислен к крупному мужчине с усами, скромно державшемуся в сторонке.

— Поблагодари-ка господина комиссара за его потрясающую мысль использовать передачу новостей. Какая изобретательность!.

Затем он толкнул Гислен в объятия скромно одетой девчушки, казавшейся совсем оробевшей.

— И поцелуй свою подружку, которая так умненько отвечала за тебя по телефону, когда эти подонки позвонили мне.

Мюриель выбрала в шкатулке для драгоценностей простенькое колье. Изяществу она училась у Луиджи Палестро, а изысканности — у лорда Чэлтема. В свои сорок шесть она была еще очень хороша и к тому же богата. И скучала, как скучают одни лишь богачи, переезжая из одного роскошного отеля в другой. Порою она с сожалением вспоминала о временах, когда она была, как пишут в газетах, «гостиничной воровкой». Теперь все это в прошлом — святилище тайных воспоминаний, куда посторонним вход заказан. Но как раз сегодня вечером она приоткрыла его, со знанием дела любуясь своим колье, которое наденет, переодеваясь к ужину. Восемь лет приключений… невообразимых переживаний… радужного счастья… небывалой ловкости. Тогда она была гибкой, как акробатка… Умела пробраться куда угодно. За какой-нибудь бриллиант без колебаний поставила бы на карту жизнь…

Потом на ней женился Луиджи Палестро… а точнее, купил ее… Старый, привередливый, несносный, он создал ей обеспеченную жизнь. После его смерти Мюриель много путешествовала и повстречала лорда Чэлтема. Любовь с первого взгляда. К несчастью, лорд утонул. И Мюриель стала тем, о чем только можно мечтать: титулованной богатой вдовой, за ней напропалую увивались мужчины, она наверняка вызывала зависть, а между тем ее жизнь была пресна как чашка чая.

Увы! Где вы, веселые попойки прежних времен! Она посмотрелась в зеркало. Для полного ажура ей, пожалуй, недоставало браслета… Она раскрыла футляры, подумала, прежде чем выбрать… Может, вот этот — из золота и платины, неброский… а между прочим, цена ему — пятьсот тысяч ливров — отдай не греши… Защелкнув браслет на запястье, Мюриель снова посмотрелась в зеркало. Она бесспорно красивей маленькой баронессы Люкэр — этой дурнушки, ужинавшей за соседним столом в обществе мужа, лет на десять моложе ее.

Как будет занятно отбить у нее Роже… его звали Роже. Барон Роже… Звучит глупо и даже немного смешно. Но сам он казался таким очаровательным, немного грустным, всегда такой угрюмый в присутствии жены… Да, это будет занятно… О! Всего на одну ночь… В жизни Мюриель не существовало «завтра»… Но даже одна ночь стала бы ее реваншем за драгоценности этой дамы — маленькая баронесса выставляла напоказ свои несметные богатства…

Мюриель тщательно заперла за собой дверь, и лифт, в котором витали ароматы роскошных духов, доставил ее на бельэтаж. В окна столовой виднелось море. Приглушенный свет… нежная музыка… Один из тех чудных вечеров, когда хочется не то любить, не то умереть.

Барон приветствовал Мюриель неприметным кивком. Чуть старше тридцати. Белокурые, с платиновым отливом волосы викинга. Похоже, сегодняшний вечер у супружеской четы протекал не гладко… Они то ссорились, то замыкались в молчании, обмениваясь разъяренными взглядами, судорожно сжимая кулаки. Посреди трапезы баронесса вышла из-за стола, и ее рука в кольцах пригвоздила барона к месту. Проводив ее глазами, он встретился со взглядом Мюриель.

— Обойдется, — произнес он. — Такое случается с ней через день.

Лед был сломан. Они обменялись несколькими пустячными репликами. Но глаза барона выражали иные чувства. «Рыбка попалась на крючок! Стоит мне пожелать…» — подумала Мюриель. Они танцевали вместе. Узнав, что супруги занимают апартаменты рядом с ее номером, Мюриель не удержалась от улыбки. Ей случалось проходить и по карнизу. Проникать через окно… Добрые старые времена!

В полночь она сказала барону с укоризной:

— Вы не пойдете проведать жену?

— Никакого смысла. Она спит. Без снотворного она не ложится.

Несколько минут спустя, сидя перед бокалом апельсинового сока со льдом, он поведал ей свою жизнь. Как умело он играл свою роль! Как был несчастлив! Все они несчастны, после полуночи изливая душу хорошенькой женщине! Разумеется, во всем повинна баронесса. Какой у нее жесткий характер… Ему приходилось ходить по струнке… И самое унизительное в том, что деньги-то ее, и она непрерывно напоминала ему об этом… А в довершение ко всему, здоровье у нее просто никуда не годится…

Еще больше понизив голос, Роже потупил взор. Отработанная мимика давала понять, что его жене недостает темперамента.

Все это мы уже проходили, малыш!.. А теперь ты возьмешь меня за руку и скажешь: «Увидев вас, я сразу понял: вы — единственная женщина, которая…»

Такое заявление действует без промаха. Он так хорош собой, очарователен и отлично справляется с ролью соблазнителя! Ему было невдомек, что в тот момент, когда он подносил губы к руке красивой незнакомки, улыбавшейся ему с меланхоличным видом, та думала о перстнях баронессы и о ее бриллиантовом ожерелье, которым так восхищалась накануне, о подвесках, серьгах и всех прочих драгоценностях, хранившихся у той в спальне.

— Ведь мы соседи, не правда ли?

— Да. Номера 126 и 127! — вскричал он. — Вы согласились бы…

Торопится! Забыл всякую сдержанность. В его глазах уже мелькнула радость победителя. Он лукаво добавил:

— Каждый спит в своей спальне, которые разделены туалетной комнатой… Как видите, невесело мне приходится.

— Чудовище!

Заранее уверенный в победе, он заважничал.

— Плохое здоровье вынуждает жену злоупотреблять снотворным, — извиняющимся тоном поведал он Мюриель.

Прозрачное пояснение, равносильное словам: «По ночам я свободно располагаю собой».

Мюриель были с давних пор знакомы мимолетные связи в роскошных отелях — вспыхивающие и гаснущие в мгновение ока. Право, почему бы и нет? Роже — всего лишь мальчик, непримечательная особь мужского пола; однако тут есть чем поживиться… Это было так соблазнительно… еще один раз… последний… Эта кража станет для нее глотком эликсира молодости. И риска — никакого.

Мюриель уже разработала план. Встав из-за стола, она кончиками пальцев касается виска Роже.

— Завтра, — шепчет она. — Оставьте ключ в своей двери… Да… Зайду к вам на бокал шампанского по-соседски… и только…

Однако ее глаза уже обещали все. Она удалилась как и подобает настоящей леди, но гораздо более взволнованная, чем хотелось бы. В ту ночь она почти не сомкнула глаз. Приключение ее пьянило. Какой подарок судьбы! Она мысленно взвешивала на ладони колье баронессы, примеряла кольца к своим пальцам. Ее трофею придется век вековать в сейфе, но она вновь переживет непередаваемую радость… радость обладания. «Это — мое. У меня еще достало решимости на то, чтобы…» Счастье говорить себе: «На мне рано еще ставить крест. Меня еще можно любить, и я еще способна увлекать…»

Следующий день тянулся бесконечно. Мюриель без труда раздобыла все необходимое, чтобы осуществить свой план. Барон ужинал в одиночестве. Выходя из ресторана, он шепнул Мюриель:

— Она не покидает спальни. Страшное переутомление. До вечера.

Желая успокоить нервы, Мюриель отправилась в казино. Проиграла с сотню франков, так и не сумев отвлечься от одолевавших ее мыслей. Впервые в жизни она испытывала угрызения совести. Как же трогателен этот мальчик в своей неловкой поспешности! По ее наблюдениям, он еще напрочь лишен способности легко переходить от любовного томления к любви. И ради чего она погубит это милое любовное приключение? Ради того, чтобы завладеть несколькими камешками, в которых не сможет показаться в свете до конца дней своих! Она увидит его, бледного, расстроенного. Разумеется, он ничего не скажет. Он не из тех, кто способен открыть жене всю правду. Полиция будет убеждена, что вор забрался в их номер по карнизу. Однако ей придется пережить его откровенное презрение. Не может же она съехать из отеля или пересесть за другой столик. Еще несколько дней они так и будут сидеть визави. И все же Мюриель знала, что пойдет на все: презрение, злобу, оскорбления, ради того, чтобы испытать сладострастное ощущение текущих меж пальцев алмазов, рубинов, опалов… Тут уж она не могла совладать с собой. Как знать, почему ее чаруют блестящие камни? Так повелось еще с детских лет. Может, от нищеты?.. А может, тут что-то другое, понятное только врачу-психиатру? Мюриель приняла решение.

И в одиннадцать вечера, когда поскреблась в дверь номера 127, она уже вновь обрела уверенность в себе. На тумбочке стоял зажженный ночник. Осмелев в царившем полумраке, барон заключил гостью в объятия:

— Благодарю! О, как же я вам благодарен!

— Тсс. Тише…

— Но ведь она спит… Не верите? Пойдите посмотрите.

Схватив Мюриель за руку, он потащил ее через комнату и ванную. Дверь в спальню была открыта. Баронесса спала. Одна рука свисала с кровати. В изголовье лежала раскрытая книга, которую она читала перед сном. Взгляд Мюриель по давней привычке быстро охватил обстановку: стакан, графин, смятая коробочка от снотворного… а на журнальном столике, рядом с парой перчаток и сумочкой, шкатулка… Мюриель позволила отвести себя обратно в спальню, раздеть. Кто бы поверил, что этот маленький барон окажется отличным любовником? Бедняжка! Как же он, должно быть, изжаждался любви при хворой жене! Мюриель отдавалась волнениям почти позабытой страсти. Главное — никаких угрызений совести. Разве ее вина, что он набросился на нее! Подождав из вежливости, она спросила:

— Тебе не хочется пить?

Шампанское стояло наготове в серебряном ведерке. Роже с победным видом извлек пробку и рассмеялся над испугом Мюриель:

— Повторяю, она спит… Хоть из пушки стреляй!

— И все-таки, ступай убедись! Сделай одолжение.

Когда он исчез за дверью, Мюриель подсыпала в его бокал порошок, который принесла с собой. Он вернулся. Нагим он был хорош, как мраморная статуэтка. Какая жалость! Они весело чокнулись и снова улеглись в постель. Занятный парень — он был неутомим. Наркотик утихомирил его любовный пыл далеко не сразу. Из предосторожности Мюриель повременила. Потом тихонько оделась. Все в порядке. Она направилась в спальню баронессы. Ее драгоценности наверняка хранились в шкатулке. Какое разочарование! Их оказалось совсем немного: колье, кольца, серьги. У баронессы было только то, в чем она спускалась к столу. Следует ли обобрать ее подчистую? Или же удовольствоваться одним колье? Ведь, в конце концов, она пришла только за сувениром на память. Повесив колье себе на шею, она повернула обратно. Но остановилась у кровати. Она забирала с собой драгоценность, но у Роже оставалась его чудесная молодость. Вздохнув, она припала губами к его опущенным векам.

— Вор — это ты, — шепнула Мюриель.

Четверть часа спустя, уже у себя в спальне, при полном освещении, ей пришлось признать очевидное: камни оказались фальшивыми! Она разбиралась в этом не хуже профессионала. Сомнений нет. Подделка налицо! Чтобы пустить другим пыль в глаза… «И поделом тебе, кретинка!» Какое жестокое разочарование. Как она могла дать себя так провести? Эти современные супруги! Карманы пусты, а блистать охота: они разъезжают по роскошным отелям! Мюриель пришла в бешенство. Ах, этот барон, может, такой же барон, как портье, — хорош у него будет завтра вид, когда он напустит на себя важность…

Однако назавтра, когда Мюриель открыла свою шкатулку, чтобы выбрать украшение, способное уничтожить баронессу, она обнаружила, что шкатулка пуста. Мюриель упала на кровать. Вся махинация открылась ей в своей ослепляющей очевидности. Пока она находилась в спальне Роже, куда тот хитроумно ее заманил, мадам, которая вовсе не находилась под воздействием снотворного, оставалось только выйти из своего номера, проникнуть в соседний с помощью отмычки и похитить все ее драгоценности.

Мюриель глянула на свои дрожащие руки. Леди Чэлтхем стала просто пожилой женщиной.

Милу остановился на краю тротуара, сделал вид, что смотрит направо, потом налево, чтобы убедиться, успевает ли он перейти дорогу. А сам краем глаза засек мужчину в синем габардиновом плаще, который закуривал сигарету. Грузовик-цистерна приближался, преграждая путь пяти или шести машинам, следовавшим за ним. Момент подходящий.

Милу рванул вперед и, перейдя улицу под самым носом у грузовика, деловой походкой зашагал вперед. Он вошел в универсальный магазин, где суетилась субботняя толпа, и огляделся в поисках бара. На сей раз он был уверен, что все же улизнул от «хвоста». Он взгромоздился на табурет у стойки и заказал полкружки пива.

Погоня измотала его. Вот уже больше получаса ему никак не удавалось, несмотря на всевозможные хитрости и уловки, оторваться от мужчины в синем габардине. У него колотилось сердце, дрожали пальцы. По профессиональной привычке он оглядел сидевших за стойкой длинноволосых парней, одетых как бродяги. Он заметно выделялся среди них своей зеленой фетровой шляпой с бурым перышком, длинными ухоженными усами, в строгом плаще, а главное — перчатками, в которых так удобно прятать пакетики с героином, зажимая их между подкладкой и ладонью. Он заколебался. А не спрятать ли ему дозу, которую он перевозил, прямо здесь? Его клиент не явился, несмотря на то, что встреча была определена предельно точно:

Баланс — четыре тридцать — собор — первая исповедальня справа. Осторожность диктовала Милу в случае опасности избавиться, и как можно быстрее, от пакетика, который был пострашнее гранаты.

И в самом деле, опасность заявила о себе напрямую. Если клиента арестовали, то сыщик задержал бы его… При всем том, что Милу являлся всего лишь незаметным винтиком, пешкой в иерархии наркобизнеса, хитростью он не уступал лисе. Наверное, они задумали схватить не его, а поставщика товара, с которым ему предстояла встреча в Тулоне. Его намеренно «ведут», чтобы схватить позже. Вполне вероятно, что бригада по борьбе с наркотиками поручила слежку за ним своему самому ушлому агенту. А тот просто потерял его след, так что избавляться от компрометирующего пакетика, стоившего немалых денег, ему уже не было необходимости. Он вручит этот пакетик господину Эмилю в знак своей доброй воли. Клиент не явился. Он тут ни при чем.

Милу допил пиво. Мало-помалу к нему возвращалось спокойствие. В его распоряжении был еще целый час до того, как прыгнуть в экспресс «Мистраль». Ему нравилось воображать смятение, какое в этот момент царит в рядах противника: телефонные звонки, перебранка. Неприятно то, что они подадут сигнал тревоги своим коллегам в Тулоне, и по приезде его будут ждать свежие легавые, не говоря уже о так называемых контролерах в пути. Однако настоящему риску он подвергнется там! И все-таки отложить свидание с господином Эмилем ему никак нельзя — его могли бы заподозрить во всех смертных грехах!

Милу расплатился с барменом. Упаковка под перчаткой скрипела. Темнота сгущалась. Несколько дождевых капель — тяжелых, крупных — звездами рассыпалось по тротуару. К счастью, до вокзала рукой подать. Вокруг ничего подозрительного. Он ускорил шаг, замедлив его лишь на привокзальном дворе. Ничего подозрительного и на стоянке такси. Зал ожидания полупустой. Внезапно спина покрылась испариной. У табло с расписанием стоял мужчина и пялился на него. «Он стоит здесь неспроста!» — подсказал ему инстинкт. Милу опознавал «их» по едва уловимым приметам… Подчеркнуто отрешенный вид… слишком спокойно прохаживаются они там, где люди обычно суетятся, спешат. На этом типе — пальто-реглан. Без головного убора, волосы подстрижены бобриком, что говорит само за себя…

Милу купил билет до Тулона. Тип в реглане не спеша вышел на перрон. Классическое правило! Опытные «хвосты» по возможности опережают свою жертву. У Милу еще было время припрятать товар. Тайников хоть отбавляй. Листаешь газеты в книжном магазине, притворяясь, что никак не решишь, что бы почитать в дороге, и суешь пакетик между двумя журналами… Но этого пакетика ждал господин Эмиль!

Прокомпостировав билет, Милу тоже вышел на перрон. Мужчина в синем габардине стоял у контрольной будки. Выходит, их двое! Второй мирно прохаживается по платформе, опустив голову, руки в карманах. «А что, если я ошибаюсь?» — подумал Милу и тут же попрекнул себя за такую мысль, способную усыпить его бдительность. А тем временем «реглан», поравнявшись с «синим габардином», успел ему что-то сказать, не разжимая губ, на манер чревовещателей или заключенных. Милу и сам научился этому, сидя в тюрьме.

Сомневаться не приходится. Только не расслабляться. «Мистраль» торжественно выехал на вокзал, напоминая игрушечный поезд. Милу сел в вагон в середине состава, чтобы, в случае чего, иметь простор для маневра. Двое мужчин поднялись в тот же вагон, но из противоположной двери тамбура.

Милу прошел по вагону, заглядывая в купе. Пассажиров очень мало. И вдруг он остолбенел — в углу одного одиноко сидел его знакомый… Милу вернулся назад удостовериться. Какая удача! Конечно же это Макс!.. Расселся с «Фигаро», словно буржуа.

Милу толкнул дверь. Пассажир поднял глаза и всем своим видом дал понять, что удивлен:

— Милу!

— Тсс. Ты меня никогда в глаза не видел!

Милу уселся в противоположном углу купе.

— Легавые? — прошептал Макс.

— Да… двое. Если тебя это смущает, я могу…

— Ничуть. Меня полиция теперь оставила в покое.

«Реглан» как ни в чем не бывало вышел в проход и пошел в другой конец вагона.

— Они будут подкарауливать меня у обоих выходов. Выйти из вагона незамеченным будет невозможно… Послушай-ка, Макс. Тебе-то я могу довериться. В Тулоне у меня встреча с человеком, у которого куча денег. — Для наглядности он широко расставил руки. — И эти двое метят в него. Если я сорву нашу встречу, то потеряю кучу денег.

— Ясненько! Но это твоя проблема. А я сейчас в порядке. Теперь я при деле, старик. Каждую неделю спускаюсь из Парижа в Канн. Вот почему, кстати, ты меня тут и встретил. И я вовсе не желаю засвечиваться.

Поезд мерно набирал крейсерскую скорость. Милу снял шляпу, плащ, перчатки и сунул пакетик в карман. Его бросило в жар. Он тревожился больше, нежели хотел себе в этом признаваться. Макс прикрыл глаза. Ну и что с того, если они делили камеру на двоих в тюрьме Брен? В ту пору Макс был закоренелым бандюгой, а в голове полно идей. И вот тому доказательство: в один прекрасный день по дороге в госпиталь он смылся. Он никогда ни в чем не нуждался, этот Макс! В тюряге получал шикарные передачки. Направо-налево угощал американскими сигаретами небрежным жестом заправилы. Смехота, да и только. Но он стал другим человеком. Теперь он скорее похож на состоятельного фирмача. Темный костюм из английского твида, элегантные туфли, галстук, подобранный в тон костюму, никаких тебе больше перстней. Дородная фигура выдает отменное здоровье, а слегка лоснящаяся кожа лица свидетельствует о хорошем питании лучшими продуктами. Милу почувствовал, что рядом с Максом он глядится так непрезентабельно, что тот был вправе вычеркнуть его из своей памяти.

— Спишь? — робко шепнул он.

— Нет, — ответил Макс, не открывая глаз. — Я как раз кумекаю, как нам с тобой быть. А может, все-таки существует способ вызволить тебя из…

— Ах! Так я и знал! — обрадовался Милу.

Он чуть было не взял руки Макса, чтобы в избытке чувств их пожать. Нет, Макс не изменил прежней дружбе. Макс — парень что надо.

— Дело твое заковыристое, — заметил Макс.

— Выхода у меня нет… Требуй все, что угодно… Что прикажешь мне делать?

— Погоди. Мне еще нужно время, чтобы все обмозговать.

С надеждой в сердце Милу обмяк на спальной кушетке. Если на всем белом свете и существовал хоть один человек, способный вызволить его из беды, то это был Макс. И потом, что тут такого особенного! Ведь Макс остался у него в долгу! Кто предупредил его тогда, что Пасторелли разыскивает его, намереваясь прикончить. Пасторелли так до сих пор из тюряги не выходил. Все это было, да быльем поросло… А Макс с тех пор преуспел в жизни.

— К слову, — сказал Милу, — а куда подевались два братца Пасторелли?

Макс пропустил сквозь смеженные веки проницательный взгляд:

— Почему ты задаешь мне такой вопрос?

— Просто так… Думая о тебе, я вспомнил о них.

— Они подались куда-то в сторону Кальви… А ну-ка, встань.

— Но…

— Встань, тебе говорят. Как ни в чем не бывало.

Милу послушался его и подошел к окну. Он угадал за ним в Темноте укрепленные стены Авиньонского дворца, сортировочную станцию. Поезд с грохотом промчался мимо.

— Мы с тобой одного роста, — констатировал Макс. — Ты наденешь мое пальто, мою шляпу. Но перво-наперво, сбреешь усы. Я прихватил бритвенные принадлежности. И пройдешь у них под носом совершенно спокойно. Они тебя нипочем не узнают… Только тебе следует дождаться самой последней минуты. Будем надеяться, что в Марселе к нам никто не подсядет.

— Спасибо тебе, — сказал Милу. — Ты просто спасаешь мне жизнь.

Макс снова уселся в позе пассажира, которого непреодолимо клонит ко сну. О том, чтобы продолжать разговор, не могло быть и речи. Милу пытался унять нервное перевозбуждение. Он едва глянул на ослепительную иллюминацию на нефтеочистительных сооружениях вокруг Беррского озера… «Только бы никто не подсел к нам в вагон, — молил он. — Только бы никто нам не помешал!»

В Марселе к ним в купе никто не подсел. Макс, не расставаясь с радушной миной, вышел в проход поразмять ноги.

— Оба стоят как пришитые, — сообщил он по возвращении. — Ты был прав. Они уверены, что ты уже попался им в лапы.

Марсель остался далеко позади.

— Спокуха. Я подам тебе сигнал, — невозмутимо продолжал Макс.

Милу стал считать минуты.

— Пора, — наконец распорядился Макс.

Несколькими точными движениями он открыл дорожный несессер, протянул Милу ножницы, и тот, подрезав усы, с помощью бритвы на батарейках привел лицо в полный порядок, хотя состав и трясло на стрелках.

— Быстренько!.. Мое пальто!

Милу натянул на себя дорогое пальто Макса из верблюжьей шерсти.

— Кашне.

Макс протянул ему великолепное шелковое кашне кремового цвета.

— Приподними воротник… надвинь шляпу… Ниже… Эта мне ваша мода отращивать патлы!

«Мистраль» въезжал под скрип тормозов на тулонский вокзал.

— Ступай, — сказал Макс. — Чао!

Приближаясь к платформе Кронштадт, Милу заметил, что за ним по-прежнему следует «хвост». Однако не те двое, что было куда тревожнее. Хитрость Макса не сработала. Он не сумел вызволить его из беды. Конечно же идти на намеченное свидание невозможно. Разве что… В прежние годы, когда Милу еще занимался спортом, он отличался в спринтерском беге на 800 метров. Он бросился бежать. И сумей он затеряться в темных торговых улочках…

Раздались три выстрела. Милу упал на колени.

«Это не легавые. Эти люди охотятся за Максом… И Максу было об этом известно!» — с этой последней мыслью Милу упал, перевернулся на спину и испустил дух.

…Несколько минут спустя братья Пасторелли сидели вокруг стола и потягивали пастис.

— Ну что же. Наконец-то мы его пришили в отместку за предательство. Сколько времени он от нас ускользал.

— А ведь мы чуть было не потеряли его из виду, начиная с Лионского вокзала. Я считал его хитрее.

В Ницце двое полицейских обыскивали вагон.

— Ведь мы караулили его исправно — из купе он не выходил, — сказал один. — Он не мог от нас ускользнуть.

— Гляди! — вскричал второй. — Вот его шляпа и плащ!..

— Ума не приложу, как ему удалось бежать. Он просто-напросто обвел нас вокруг пальца.

Мадемуазель Мид

После того как старая дама, дав задний ход, сбила Мод с ног, она прониклась к жертве своего легкомыслия заботливым, дружеским чувством. По правде говоря, Мод почти не пострадала, но старая дама, настояв на своем, водворила ее в синюю спальню своего просторного особняка и вызвала домашнего врача. Рауль, ее сын, чуть ли не взбеленился.

— Дорогой мой, — сказал ему доктор, — филантропия подобна краснухе. Она проходит сама по себе… А ваша матушка-графиня на время оставит вас в покое!

В этом он не ошибался! Отныне графиня пеклась только о Мод. Она перестала посещать кружок любителей бриджа, забросила занятия рукоделием; большую часть времени проводила в обществе «этой бедняжки, достойной всяческих похвал, такой хорошей во всех отношениях».

А как-то вечером, когда слуга Фирмен вышел из столовой, она даже присовокупила, что вот на такой женщине, как Мод, ему и надлежало бы жениться.

Рауль так шмякнул чашкой по столу, что обрызгал кофе всю скатерть.

— Прошу вас, мама!

— Согласитесь хотя бы видеть ее почаще. Вы ее совсем не знаете. Как можно судить о человеке, не зная его. Она получила отличное образование. Весьма недурна собой. Если ее наставлять, она научится одеваться не так кричаще. Возможно, она не принадлежит к нашему кругу. Но и мы сами, бедное мое дитя, уже не принадлежим ни к какому кругу. И потом, она привязана ко мне.

— Мне хорошо так, как есть.

— Полноте. Мужчине в сорок лет пора уже обзавестись семьей.

Вечная тема для пререканий, длившихся годами.

— Ах! — продолжала графиня. — Была бы у меня сноха, и моя жизнь стала бы совсем другой. И, ваша тоже, впрочем… Потому что я пекусь о вашем благе. Мод скоро нас покинет. Я хотела было ее удержать, но она слишком деликатное существо. Она намерена вернуться к своей работе. Такая девушка, как она, и работа! Какие пошли времена, однако! Наконец, Рауль…

— Бесполезно, мама. Я дорожу своими привычками, как и вы.

И Мод ушла. Но недалеко. На соседней улице ее поджидала двухместная спортивная машина. Рука с бриллиантом на одном пальце и перстнем-печаткой на другом открыла переднюю дверцу.

— Ну так что? Садишься?

И поскольку она колебалась, рука подхватила ее и усадила.

— Что это еще за цирк? Мадам уезжает в отпуск! Мадам позволяет себя похитить!.. Если бы ты не позвонила мне, клянусь, без кровопролития бы не обошлось. Ведь я был с самого начала в курсе дела, представь себе. Благодаря Хозе. Красивый особняк! Знатное имя! Графиня Фрэньез! Извини! Но какого черта ты водишься с этими людьми? Объясни мне.

Мод объяснила ему. Мсье Робер не поверил своим ушам. Он завел Мод в бар на Елисейских полях, и ей пришлось поведать ему всю историю сначала.

— Чует мое сердце, ты от меня что-то утаила. (Мсье Робер знал женскую натуру лучше исповедника.)

— Ни Боже мой.

— А нет ли, случайно, в этом доме особы мужского пола?

— Там есть виконт.

— Ах! Там есть виконт, я уже и сам догадывался.

Мод была по-своему гордячка. Не станет же она признаваться в том, что Рауль ею пренебрег.

— Он выказывал мне всяческое внимание, — сказала она. — Он симпатичный, и все при нем.

Мсье Робер пришел в ярость.

— Он пригласил меня наведываться, — продолжала Мод. — И я не могла ему отказать.

Мсье Робер впервые в жизни познал чувство ревности, что было для него нестерпимо. Этот Рауль такой очаровательный, такой респектабельный, вполне мог иметь виды на Мод. Зло следует истреблять с корнем и без промедлений.

На следующий день, когда Рауль курил сигару в своей домашней библиотеке, рассматривая только что приобретенный альбом по искусству, Фирмен доложил ему о приходе визитера.

— Проси.

Мсье Робер облачился в самый строгий костюм своего гардероба: пиджак в клеточку, серые брюки, замшевые туфли. Преодолевая робость, Робер чопорно представился: «Мсье Робер». Но вскоре самоуверенность к нему вернулась. Виконт оказался маленьким мужчинкой, к тому же уродливым, и одет наподобие служащего похоронного бюро. Живой портрет респектабельного мужчины, подпорченный молью. Было над чем посмеяться…

— Я пришел по поводу мадемуазель Мод, — начал он.

Другой мирно курил, не уступая в хладнокровии игроку в покер.

— Я хорошо ее знаю… и даже очень…

В его тоне было полно намеков… Но виконт оставался невозмутимым.

— Как человек честный, — сказал мсье Робер, — считаю долгом вас предупредить… Мод — шлюха. О! Поймите меня правильно… Шлюха, но самая что ни на есть замечательная: манеры и остальное — все при ней. Но только…

Выпустив колечко дыма, виконт изрек:

— Слушаю вас.

Желая приободриться, поскольку партия начиналась вяло, мсье Робер прошел на цыпочках к двери и приоткрыл ее. За дверью никого. Он вернулся к письменному столу.

— Поймите меня правильно, господин виконт. Я сообщаю вам это исключительно в ваших интересах. Когда нерядовой клиент желает приятно провести вечер, ему рекомендуют общество Мод… И знаете почему? Потому, что она умеет все… Все!

Наклонившись к уху Рауля, Робер поверил ему нечто такое, что вывело виконта из состояния отрешенности.

— Ах! — пробормотал он. — Не может быть! Да не может быть!

— Но это еще цветочки! — заверил его мсье Робер.

Пока он нашептывал Раулю дополнительные подробности, лоб виконта покрывался испариной.

— Невероятно! Да нам бы это и в голову не пришло…

— Видите, — торжествовал победу мсье Робер, — какую особу вы приютили под своей крышей… Я вынужден вмешаться… Полноте, не стоит благодарности, господин виконт. Все это само собой разумеется… Для меня это дело чести.

Покидая библиотеку, Робер с удовлетворением отметил про себя, что Рауль, глубоко осев в кресле, прикрыл лицо ладонями.

Старая графиня, постучавшись в дверь, вошла в библиотеку, не дожидаясь ответа.

— Что с вами?.. Вы нездоровы?

— Нет, нет. Я размышлял… А ведь вы, пожалуй, и правы, мама… Я на ней женюсь.

Доверительные признания мсье Робера разожгли его плоть. Он твердил себе: «И такая женщина станет безраздельно принадлежать мне!» Ему с трудом удавалось прятать волнение, которое его охватило.

У всех еще на памяти «дело на Мессинской авеню».

Его жертва — Жозеф Альмеер — из тех, кого принято называть типичными парижанами.

Альмеер был очень богат. На левом берегу он владел пользовавшейся известностью картинной галереей и ввел в обиход первых кубистов, что породило шумный скандал в Фобуре: в Турэне — замком, в Солони — охотничьими угодьями. Его наперебой приглашали в гости. Ему приписывали множество любовных приключений. Он сражался на дуэлях и внушал необъяснимый страх. И когда его нашли мертвым с пулей в сердце, не один обманутый муж втайне порадовался.

Альмеер возлежал посреди роскошной гостиной, из которой взломщики вынесли полотна и ценные предметы. По всей видимости, он засек грабителей в разгар работы, что и стоило ему жизни. Слуги, спавшие на первом этаже особняка, ничего не слыхали. Однако довершило разгоревшиеся страсти письмо, на следующий день опубликованное в «Эко де Франс».

«Господин директор, считаю долгом громогласно протестовать против действий злоумышленников, напрочь лишенных совести. Я смирюсь с кражей, если в ней проглядывает рука художника. Мне претит убийство — убивать мерзко и глупо. Однако я уверен, что ваши читатели меня поняли — не преминув приписать трагическую смерть Жозефа Альмеера мне, в особенности, если на месте преступления они обнаружат мою визитную карточку. Ибо, как это ни прискорбно, нынче любой бандит заказывает себе визитки с моим именем. Весьма наивная военная хитрость, способная обмануть лишь предупрежденных заранее.

Столь драматическое исчезновение Жозефа Альмеера действует мне на нервы. Проживи он дольше, возможно, заметил бы, что его Коро[1] — подделка, а Вермейер[2] — весьма сомнительного происхождения. Можно было бы также немало сказать и о его мебели… Если бедняга потерял при этом ограблении жизнь, то люди, посетившие его особняк, оставили там много иллюзий. Стоит ли мне добавить, что я предприму свое расследование этого ограбления и по мере его продвижения стану держать прессу в курсе дела. Примите и пр…

Арсен Люпен».

— Это он, — сказал инспектор Ганимар. — И никто другой. Он считает, что, опережая события, сумеет всех перехитрить. Но визитная карточка выдает его с головой.

Мсье Дюдуи, глава сыскной полиции, качал головой в знак сомнения.

— Послушайте, — продолжал Ганимар. — Ошибка невозможна. Негодяй уже приступил к вывозу вещей из гостиной. И, как обычно, положил свою визитку на камин. Но вот тут появился Альмеер, тогда как считали, что он находится в театре. Попав в ловушку, Люпен выстрелил в упор. А теперь желал бы заставить нас поверить в свою непричастность и в то, что его автограф под преступлением якобы подделка. Расскажите кому-нибудь другому!

— Успокойтесь, Ганимар!

— Ах! Прошу, прощения. Но он способен хоть кого довести до белого каления, этот бандит. «Близорукий полицейский»… Поживем — увидим, голубчик!

Комната была погружена во тьму. Пахло сыростью и увядшими цветами. Слышалось дыхание одного, другого, и тишина делала более странным, более пугающим присутствие людей в засаде.

— Думаете, он явится? — прошептал чей-то голос.

— Наверняка, — прозвучал ответ из другого угла.

— Мадам… Вам не страшно?

— Еще как… Я на пределе, — ответил голос женщины — молодой женщины.

— Замечательно придумано! — сказал кто-то вроде бы рядом с дверью. — Ковчежец XVI века! Он должен кусать себе локти от бешенства при одной только мысли, что от него ускользнул самый лакомый кусочек.

— Тсс!.. Слушайте… Машина.

Часы на церкви Святого Августина пробили двенадцать ударов. Затем почти неуловимое царапанье и легкое дуновение воздуха возвестило о приближении ночного визитера. Он находился в прихожей и двигался с гибкостью кошки, но его выдавало шуршание материи. На пороге гостиной он заколебался. Может, он инстинктивно насторожился? Но вот он сделал шаг, второй.

— Свет!

Приказ донесся из правого угла гостиной. Слева протянулась рука и повернула выключатель.

Внезапно люстра засияла всеми огнями. От неожиданности мужчина замер на месте. Он увидел, как некто, по виду бродяга, преградил ему путь к отступлению, целясь в него из револьвера. Над креслом появилась голова. Из- за фортепиано возник силуэт. Наконец, покидая укромное местечко, из-за ширмы появилась женщина в черном с красивым бледным лицом и села на кушетку.

— Я полагаю, Арсен Люпен, — сказала она.

— Я полагаю, мадам Альмеер, — сказал Люпен.

Они смотрели друг на друга. Люпен улыбался. Она пыталась расшифровать ироническую улыбку визитера, прочитать в карих глазах, затаивших хитрость и в то же время нежность его намерения.

— Ковчежца не существует в природе, — продолжала она. — Я упомянула о нем журналистам для того, чтобы раздразнить вашу алчность… И вот вы явились собственной персоной… Марио, обыщите этого господина.

— Напрасный труд. Я не вооружен.

И все-таки Марио обыскал Люпена.

— Куда ты подевал револьвер, которым убил хозяина? — спросил он.

Люпен отряхнулся, как если бы руки Марио измарали его красивый костюм в стиле принца Уэльского.

— Кто эти господа? — спросил он. — Обезьяна — это Марио, знаю. А вот кто все прочие охранители?

Мужчины с угрожающим видом подошли к Люпену вплотную.

— Сохраняйте спокойствие! — приказала им вдова. — Вы же видите, что он готовится разыграть перед вами очередной номер из своего репертуара. Привяжите его к стулу.

— Поаккуратней, вы. У меня нежная кожа.

— Раз уж мы тебя интересуем, — сказал Марио, ловко орудуя веревкой, которой предусмотрительно запасся, — то верзила — это Бебер.

— Какое оригинальное имя.

— А другого зовут Ле Грель.

— Как же я не догадался сам!.. Готово?.. Ладно. По- говорим-ка о деле, дорогая мадам. Мне некогда — в полночь у меня свидание. Итак, в двух словах, вы сообщили журналистам, что собираетесь уехать и отпустили слуг, а по возвращении объявите о продаже не только картинной галереи мужа, но также уникальной драгоценности — ковчежца. Прекрасно. И что же теперь?

— Вы вернете мне все, что себе присвоили.

— Черт побери! Как же вы требовательны, однако. А если я не соглашусь?

— Мы сдадим тебя в руки твоего дружка Ганимара, — ответил Марио. — На сей раз тебе крышка.

— Даже если я сошлюсь на право законной самозащиты?

— Для вора права законной самозащиты не существует.

— Ладно. Я все возвращу.

— Что?

— Вы поражены, да? Люпен уступает по первому требованию! Люпен капитулирует в открытом поле — да позволено мне так выразиться… Люпен вывешивает белый флаг… Конец легенды! Идол падает с пьедестала, что за вид у вас, однако!

— Мне не нравятся твои шуточки, — пробормотал Бебер.

— Дорогая мадам! Да объясните же своим лакеям, что у меня нет выбора. На что вы рассчитывали, заманивая меня в ловушку? Что я верну награбленное? Я согласен. И если бы я мог заодно воскресить вашего мужа… Заметьте себе, честные люди от этого ничего бы не выиграли.

— Хватит болтать! — проворчал Ле Грель. — Что будем делать?

— Все проще простого. Вы уедете втроем.

Марио подошел к пленнику:

— Сиди спокойно — это в твоих же интересах. Мстить за хозяина мы не намерены. Альмеер был сволочью. Но она…

Возвращение мадам Альмеер помешало ему закончить фразу. Она держала в руках большой револьвер армейского образца.

— Нет! — возразил Марио. — Так дело не пойдет. Вам с ним не справиться. Дайте-ка его мне и возьмите мой… А теперь садитесь перед ним и не спускайте с него глаз. От него можно ждать чего угодно. И если он пошевелится, стреляйте. Ни малейшей жалости. Ведь этот человек — убийца вашего мужа!.. Если мы через час не вернемся, звоните сами знаете куда.

— Да, договорились, — заверила его вдова.

Трое заговорщиков вышли, и дверь особняка за ними захлопнулась.

Люпен и молодая женщина сидели лицом к лицу. Некоторое время спустя Люпен пробормотал:

— Режина!

Мадам Альмеер так и подскочила:

— Что?.. Запрещаю вам…

— Не сердитесь, — смущенно сказал Люпен. — Вас смущает, что я знаю ваше имя… Но мне известно о вас все. Послушайте, неужели вы думаете, что перед визитом в этот дом я не изучил жизнь Альмеера, а заодно и вашу под лупой. Какой жалкий тип этот Альмеер… Я от души жалел вас, Режина… Такое тонкое создание, и стало добычей этого субъекта. Как по-вашему, почему я пришел сегодня вечером? Полноте! Будьте другом — не думайте, что меня так легко обвести вокруг пальца. Бросаясь в волчью пасть, я знал, что делаю.

Револьвер дрожал в руке Режины, но она продолжала целиться в грудь Люпена. Смущаясь все больше и больше, она внимала этому странному мужчине, говорившему с чувством нежного почтения, как чуточку влюбленный друг, который решился на признание.

— Мне хотелось вас встретить, — продолжал Люпен. — И сказать, что вы вне опасности. Я знаю, если вы убили Альмеера…

Он осекся. Глаза его видели, как палец Режины белеет на курке. Его жизнь висела на волоске, но он был уверен, что этот волосок не порвется. Игрушка в ее руках, однако игру вел он. И спокойно закончил свою фразу.

— …значит, вас довели до крайности.

Режина не выдержала. Уронив оружие, она укрыла лицо в ладонях.

— О! — простонала она. — Если бы вы только знали…

— То-то и оно, что я знаю. Его галерея, его картины — всего лишь фасад, который не замедлит растрескаться от множества долгов, о которых вы наверняка и не подозревали. Темные делишки! Я предпочитаю о них умолчать. А в довершение, он позволял себе вас ревновать… Не плачьте, Режина… Все, что вы претерпели… Грубые окрики, дикие сцены, рукоприкладство… О да… Рукоприкладство… Наводить справки — часть моего ремесла. Все это позади… Позвольте мне рассказать вам последний акт, поскольку то, чего я не видел, я хочу себе вообразить. Итак, вы были в театре. Я выбрал тот вечер, чтобы нанести вам короткий визит на дому. Вы почувствовали утомление. Муж привез вас домой. Он был взбешен, поскольку намеревался ужинать «У Максима», как обычно. Вы поссорились… в курительной, кажется.

— Он влепил мне пощечину, — сказал Режина.

— И тут вы берете его револьвер, тот самый, за которым только сейчас ходили, и стреляете… Он хочет убежать. Добирается до гостиной и валится на паркет… Тут вы обнаруживаете, что в гостиной побывали грабители. Счастливое совпадение обстоятельств! Преступление можно свалить на них. Вы звоните в полицию.

Режина подняла голову.

— Я что-то не приметила вашей визитной карточки, — сказала она.

— О! Не извиняйтесь. Ганимар и без нее заподозрил бы меня… Дорогая Режина, не думаете ли вы, что пора уже меня развязать? Возьмите нож для бумаги на ломберном столике… Вот… осторожно… Вы меня оцарапали… К чему спешить, черт возьми!

— Но они сейчас возвратятся!

— Я бы этому удивился.

Люпен встряхнулся, потер запястья, сделал несколько шагов, чтобы обрести прежнюю самоуверенность.

— А что вы скажете насчет маленького дивертисмента, разыгранного сегодня вечером? Кто его организатор? Марио, несомненно?

— Да! Он был правой рукой моего мужа. Будьте осмотрительны — он опасен. Он меня терроризировал. Он смотрел на меня такими глазами… как будто я была его вещью… Боже мой! Когда же закончится этот кошмар?

Подняв руку, Люпен медленно опускал ее перед глазами Режины, как гипнотизер, пробуждающий пациента.

— Режина. Забудьте все. Я этого хочу.

Обняв ее за плечи, он легким, благородным жестом распростился с ней — жестом артиста, обращенным к публике.

— А теперь, — вскричал он, — представление окончено. Пошли. Давайте перейдем к делам серьезным.

Он увлек Режину в кабинет и схватил трубку:

— Мадемуазель… Алло? Полицейскую префектуру, пожалуйста. Да. Срочно… Алло? Инспектора Ганимара, пожалуйста… Ганимар? Это ты? Так рано уже на посту? У вас ведь работа идет допоздна… Как это «кто говорит»? Послушай! Ты делаешь мне больно… Люпен, черт подери! Твой старик Люпен… Прошу тебя быть повежливей! Со мной тут дама… Но дай мне сказать хоть слово, черт возьми! Говоришь только ты!.. Тебе улыбается поимка убийцы Альмеера?.. Как же до тебя иногда медленно доходит!.. Нет, не я… Захвати с собой Гуреля, Дьези, братьев Дудвиль… Словом, самых надежных ребят, понял? Вам придется иметь дело не с малышней. Немедленно отправляйтесь на бульвар Инвалидов, 21-бис… Старый нежилой особняк. Справа, в помещении бывшей конюшни, я держу взаперти сообщников Альмеера… Марио, Бебера и Ле Греле… Ага! Заинтересовался-таки наконец? Да, они работают на него… Сможешь прочесть в завтрашних газетах. Объясню тебе потом… Только примите все меры предосторожности — они вооружены. И, полагаю, злы как сто чертей, потому что, представь себе, заперли сами себя… Старый фокус: стреляешь в кольцо, думая, что повернется часть стены, а блокируешь забронированную дверь. Марио тебе объяснит… Ах! Совсем забыл. В его кармане ты найдешь револьвер, которым он убил Альмеера… Если ты не веришь Люпену, мне придется заняться честным трудом… Нет, послушай. Я спешу. На бал в Елисейском дворце. Передайте мое почтение господину Дюдуи и еще раз поздравляю с отличным чутьем… С тобой Люпену не остается ничего иного, как быть паинькой.

Он вешает трубку, хохочет и на радостях подпрыгивает.

— Улыбайтесь, Режина!

— А что, если они ускользнут от полиции?

— Вы не знаете Ганимара. Но допустим. Так вот, они вас не найдут.

— Почему?

— Потому что вы покинете этот дом, с которым у вас связано слишком много ужасных воспоминаний.

— Но куда же я денусь?

— Нет проблем. На углу улицы вы увидите красный лимузин марки «мерседес-бенц». Передадите эту карточку шоферу… Сядете в машину, и Оскар отвезет вас прямиком в Енервиль.

— Енервиль?

— Да. Это деревенька в сторону Кийбефа. Там живет старушка, которая примет вас как родную дочь. О вашем приезде она предупреждена.

Режина провела по лбу тыльной стороной ладони.

— Я сплю и вижу сон, — пробормотала она. — А вы не поедете со мной?

— Нет… Вы ведь слышали… Я приглашен на бал в Елисейский дворец.

— Значит, это не просто слова? Неужели вы так любите почести?

— Нет.

— Танцевать?

— Нет.

— Хорошеньких женщин?

— Я не могу любить одновременно больше одной.

Режина зарделась:

— Значит?..

— На балу присутствует сеньора Иньес де Карабахос, жена испанского посла.

— Она красивая?

— Страшна как смертный грех. Но на ней будет знаменитое жемчужное ожерелье. Впрочем… если вы будете вести себя хорошо, я вам покажу его завтра, в Енервиле.

Полиция сбилась с ног. Четверо убитых менее чем за три месяца! Четыре женщины — молодые, хорошенькие, серьезного поведения. Невозможно установить между ними хотя бы отдаленную связь. Похоже, садист выбирал свои жертвы наугад, в домах муниципальной застройки по берегу Луары. В них проживали тысячи людей, бок о бок, но незнакомых между собой. Подобно хорьку, забравшемуся в крольчатник, ему оставалось только следовать собственной прихоти. Крови он не проливал; он душил свою жертву с помощью чулка черного цвета. И не насиловал, довольствуясь тем, что складывал их руки на букетике полевых цветов.

Комиссар Шеньо перестал спать. Он допросил соседей, долго изучал места, где были обнаружены трупы: один — в подвале, другой — у подножия лестницы, которая вела на террасу, два последних — в однокомнатных квартирах, которые занимали молодые женщины. Преступления были совершены либо примерно в час дня, либо среди ночи. Комиссар поставил на плане четыре крестика, рассчитал расстояния, подошел к тайне со всех возможных сторон. Случается, психопаты действуют с бредовой логикой, но все же уловимой. Здесь же — ровно никакой. Разве что все жертвы — блондинки, но это могло быть и простым совпадением. Как обеспечить наблюдение за всеми жилыми кварталами с новостройками по берегу реки? У душевнобольного было широкое поле деятельности.

«А что, если мне выдать себя за этого психа?» — думала Мадлен.

Вот уже несколько дней, как она переживает эту идею… С тех самых пор, как заприметила Эдуара с этой Сюзанной. Она сразу же поняла, что не в силах сносить измены. Тем не менее, унимая свой пылкий темперамент, она вела наблюдение за мужем, и мелкие доказательства ее подозрения множились. Конечно же Эдуар находился в выигрышном положении: он разъезжал за счет парфюмерной фирмы, что позволяло ему отсутствовать всякий раз, когда ему это требовалось: немного осторожности, и он легко обезоруживал подозрительность Мадлен. Но, поглощенный своей страстью, не видел, что за ним ведут слежку, что его одежду обыскивают, обнюхивают; что волосок блондинки, прилипший к подкладке, а в особенности рассеянность и неразговорчивость выдавали неверность больше анонимного письма.

Как те больные, у которых в состоянии перенапряжения гудит в ушах, Мадлен испытывала на почве ревности головокружения, в глазах рябило, она дышала часто, внезапно прикладывая руку к сердцу. Единственным успокоением была для нее мысль о грядущей мести.

Выследив соперницу, Мадлен выяснила, что та живет в недавно достроенном корпусе на шестом этаже, окнами во двор; на почтовом ящике значилось имя — Сюзанна Фольбер, сотрудница префектуры. Собирая информацию, она при этом внимательно следила за ходом следствия, которое вел комиссар Шеньо. Одна у себя в квартирке, где время, казалось, остановило свой бег, она могла не спеша следить за газетами! Ей случалось завидовать такому ловкому психу, которому, должно быть, как и ей, приходилось долго выслеживать свою очередную жертву, фиксировать ее малейшее передвижение, прежде чем отправиться как любителю природы на берега Луары якобы гулять, попутно собирая васильки или маргаритки для прощального букетика. Она представляла себе его безликую тень, но в перчатках; легкий бессловесный силуэт, скользящий вдоль стен… Быть может, он страдает от надругательства, как она, и тоже жаждет разрушить все, что как-то походило на неверную. Но он-то доводил дело до конца! Тогда как она… Нет, она все еще колебалась.

Мадлен приняла решение внезапно, обнаружив на связке ключей своего мужа лишний ключ — треугольный сейфовый, не иначе как от двери его красотки. Ей потребовалось много времени и изворотливости, чтобы, овладев им, заказать дубликат, а в промежутке убийца объявился еще раз. Он задушил очередную жертву в последнем доме города — невзрачную горничную, которая возвращалась к себе в комнатку под крышей. Как всегда, она была блондинка; как всегда, сжимала застылыми пальцами букетик — маки и маргаритки. Ни одного отпечатка, ничего наводящего на след. Газеты требовали от общественных властей принять экстренные меры. Мадлен жалела этого преступника, выставляемого чудовищем, маньяком, злодеем, тогда как он был так несчастен! Никто не может знать, сколько панических страхов и внутренней борьбы вызывает подготовка к преступлению. Она чуть не упала в обморок, покупая резиновые перчатки, которые… Это было ужасно!

«Вам следовало бы примерить наши перчатки для мытья посуды», — рекомендовала ей продавщица. Тоже блондинка. Бедняжка! Все женщины нынче красились под блондинку. Как будто достаточно стать блондинкой, чтобы соблазнить и удержать мужчину! Разве же это помешало ее Эдуару…

Прежде чем перейти к действию, Мадлен посетила жилье Сюзанны. Та обедала в ресторане неподалеку от префектуры. Мадлен не подвергала себя ни малейшему риску. Спальня находилась в глубине, справа. Дверь открывалась бесшумно. Мебель не стояла на пути. Приходилось только ступать так, чтобы не поскользнуться на медвежьей шкуре, заменявшей прикроватный коврик. Осталось выбрать чулок, который потребуется для удушения. Мадлен практиковалась с чулками различных марок. Некоторые слишком растягивались, другие скользили под пальцами. Мадлен обнаружила, что перед употреблением их следует скручивать. Для своих опытов она использовала один из медных шаров, украшавших ножку ее кровати. По мере того как она душила этот шар, ее страхи постепенно рассеивались, и сочла себя готовой.

Эдуар продолжал жить как во сне и, случалось, бессмысленно улыбался. «Я покажу вам, голубчики вы мои, где раки зимуют», — в бешенстве думала Мадлен, когда муж объявил ей, что отправляется в свое ежемесячное турне и будет отсутствовать дольше недели.

— Ты не очень соскучишься? — лицемерно поинтересовался он.

— О! — без всякой иронии ответила она. — Я найду, чем мне заняться.

И стала почти что с удовольствием собирать свой букет.

Мадлен ушла из дому незадолго до полуночи. Квартал спал. Ни одного освещенного окна на этажах, лишь высокие уличные фонари освещали как бы вымершие дома и машины, выстроившиеся в ряд вдоль тротуаров. Она бесшумно ступала в мягкой обуви. Ей предстояло пересечь только две площади и пройти одну улицу. Ей не повстречался ни один запоздалый прохожий, ни один полицейский. Она не стала подниматься на лифте, который создавал много шуму, и медленно поднялась пешком на шестой, останавливаясь на каждой площадке перевести дыхание. Она так разволновалась, что уже готова была отказаться от своего намерения отпереть дверь, будучи не в состоянии унять дрожь в руках.

Соперница спала. Слышалось ее легкое, мерное дыхание. Мадлен подошла с удавкой в руке. Она проделала все задуманное быстро и без труда. После нескольких конвульсий тело блондинки обмякло. Выходит, все кончено. Мадлен собрала воедино столько энергии, что ее переизбыток вылился в рыдания. Она долго плакала, стоя на коленях у кровати. Если бы Эдуар не… Подлинным виновником был он. Несколько недель он погрустит, подавленный, жалкий. А потом… найдет себе другую. Тот, кто предал однажды, никогда больше не станет соблюдать верность. Выходит, ей придется убивать еще и еще. Станет ли она таким же чудовищем, как тот, кого полиция тщетно пытается схватить? Чудовище — это легко сказать, легко сделаться им! Руки затягивают чулок немного сильнее, и внезапно наступает конец — ты уже оказался на другой стороне, на стороне психов, отщепенцев. А между тем в глубине души ты не перестал оставаться невиновным! Обессилев, Мадлен поднялась с колен. Ах! Букет! Не забыть бы про букет. Она положила цветы в руки мертвой, потом тщательно закрыла дверь и, оказавшись на улице, бросила ключ в водосток.

Ночной воздух успокоил нервы Мадлен. Она восстановила в памяти все принятые предосторожности. Нет, она ничем не рисковала. Преступление спишут на счет душителя-призрака. Ах! Как же она станет теперь наслаждаться томлениями Эдуара! «О чем ты думаешь, Эдуар?..» — «Да ни о чем, милая». — «У тебя озабоченный вид». — «Нет, уверяю тебя». Мадлен поклялась себе, что отныне Эдуар будет принадлежать ей одной.

Свет в прихожей она не зажгла, предпочитая не видеть своего лица в зеркале прихожей.

Сняв обувь, она ощупью пошла выпить большой стакан воды. Потом толкнула дверь в спальню, но еще не успела взмахнуть руками для самозащиты, как что-то гибкое, нервное обхватило ее шею и стало душить, сильнее и сильнее. Чулок… Это было чудовище… Это…

Обмякнув, Мадлен рухнула в объятия Эдуара.

Тот отнес ее на кровать. «Сожалею, — думал он. — Я огорчен… Но у меня не было выбора».

Он вложил в пальцы мертвой букетик полевых цветов, в которых еще бегал муравей.

«Тебя убил не я. Разумеется, убийца — тот, другой. А я нахожусь в служебной командировке… Через несколько месяцев я женюсь на Сюзанне. Ты была препятствием, бедняжка Мадлен… Сюзанна никогда не догадается, что я сделал ради нее!»

Бедняжка Эдуар! Он тоже предвидел не все, а главное, что чудовище, подлинное, в ту же ночь попадет в руки полиции. А это придаст делу об убийстве Мадден новый оборот.

Вот уже сутки, как во мне продолжает все кипеть. Накануне у меня состоялся неприятный разговор с начальником. Я хотел подать в отставку.

— Да будет вам! — возражал тот. — Кто же уходит в отставку лишь потому, что какой-то проходимец убежал из тюрьмы! Знаю, у вас против Виньоли есть зуб, я могу это понять. Он вас чуть не убил. Но ведь его арест принес вам повышение… и потом, с тех пор прошло уже три года.

— Я очень надеюсь, что директору тюрьмы несдобровать!

— Э! Ишь какой вы прыткий!.. Успокойтесь, старина. Его схватят, вашего Виньоли, и водворят в камеру. И на этот раз он отсидит их до конца, свои шесть лет.

Однако я не мог успокоиться. Жозе Виньоли был лучшим достижением в моем послужном списке. На моем счету были воры, наркоманы, случайные убийцы на любовной почве — короче, рядовые преступники, мелкая дичь. Тогда как Виньоли был крупной добычей, матерым хищником, фото которого я бережно хранил. Побег Виньоли означал гибель моей репутации. Упоминая мое имя, говорили: «Знаете, это тот, который покончил с Виньоли». А теперь станут говорить: «Бедняга! Он чуть было не покончил с Виньоли!»

Я вышел из табачного киоска и закурил сигарету. Третья пачка с того момента, как я узнал новость! Шел дождь — такой, как обычно идет в Сент-Этьене, когда тучи, зацепившись за гору, нескончаемо изливают свою влагу, зависнув в небе. Я входил к себе в полицейский участок с настроением, хуже которого нельзя себе вообразить.

— Тут вас ожидают, — сообщил мне дежурный. — Впустить?

Дежурный, заскрипев зубами, возвел глаза к потолку и указал на мою дверь миниатюрной особе. Она была одета в черное и напялила шляпу, как подобает, когда отправляешься с официальным визитом.

Женщина принялась рассказывать мне свою историю. Ее звали Жюли Шапелот… И это имя ей подходило один к одному. Она оказалась прислугой, «домашней работницей», как говорят нынче. Работала полный день у супругов Фаллю… Погодите, я записываю… Адрес?.. Вилла «Клер Ложи», аллея Гюстав-Надо… Муж — Раймон, тридцати восьми лет, коммивояжер. Жена — Режина, тридцать два года, без профессии. Они часто ссорились — по пустякам, но всегда мирились.

— И что?

— А то… Так вот! Мадам Фаллю исчезла. Вчера днем они завели ссору, на сей раз всерьез. Я как раз стирала в ванной комнате. Мне было плохо слышно — вроде бы он упрекал жену в том, что та сорит деньгами. Надо признать, что и она не давала мужу спуску… И потом у меня было такое впечатление, что он ее ударил. Она заорала и побежала прятаться к себе в спальню. А он — он ломился в дверь. И кричал: «А ну, выходи, или будет хуже!» Поскольку мой рабочий день закончился, я ушла… Но на душе у меня было неспокойно.

— До этого случая он жену никогда не бил?

— Нет. Насколько мне известно. Должно быть, она довела его до белого каления.

— И что же дальше?

— Сегодня я пришла на работу в девять утра, как обычно. Муж был дома один. Он сообщил мне, что жена уехала, но довольно странным тоном. А я не стала расспрашивать. Насколько мне известно, мадам Фаллю частенько навещает свою маму, которая живет в Роанне. Но она всегда уведомляет меня заранее, а в этот раз не сказала ни слова.

Что ни говори, а все это выглядело странновато. Тут я принялась за уборку квартиры и что же увидела, открывая платяной шкаф, где у нас стоит пылесос? Вся одежда мадам на месте… И обувь тоже. При том, какая на дворе погода, она должна была бы прихватить дождевик… Так нет — дождевой плащ так и висит на вешалке… Не хватало только домашнего халата… Я прохожу в спальню мадам… Надо вам сказать, что супруги спят в разных комнатах… Постель мадам приготовлена, а вот ночная сорочка отсутствует… И потом, прекрасно видно, что никто так и не ложился спать. Я еще подумала: все это неспроста. И вот, отправившись по магазинам, решила поставить вас в известность… И тогда меня ни в чем не смогут укорить.

Он явно попался в ловушку, этот Фаллю. Я сразу приободрился.

— И хорошо сделали. А что он за человек, ваш хозяин?

— Скорее замкнутый. Постоянно читает спортивные газеты. Его особенно интересуют бега.

— Вы сказали мне, что он коммивояжер. И часто он отсутствует?

— Нет. В том-то и дело. Он чаще дома, нежели в дороге. Напрашивается вопрос, на что же они живут?

— Друзья?

— Нет. Они никого не принимают. Я постоянно вижу его за рюмочкой. Маленькой рюмочкой.

— Он ревнивый?

— Возможно. Во всяком случае, следует признать: его жена — прехорошенькая женщина.

Я встал:

— Прекрасно. Я займусь этим господином сам.

Полчаса спустя я уже находился перед «Клер Ложи». Вилла новая. Одноэтажная. Подземный гараж. Все говорит о материальном достатке хозяев. В каждой детали ощущается роскошь. Лично я жил в старой части города, в мрачной и ветхой лачуге. Признаюсь, мое плохое настроение только усугубилось. Мне открыл дверь сам Фаллю.

— Полиция.

— Но я…

Он был явно смущен. Я вошел, не дожидаясь приглашения.

— Мне надо поговорить с мадам Фаллю.

— Это горничная сказала вам?..

— Где мадам Фаллю?

У мужчины были мешки под глазами, большие очки подняты на лоб, и в руках он все еще держал спортивный бюллетень о скачках. Походка старого хрыча, тип правонарушителя, на которого следует наседать.

— Когда вы видели свою жену в последний раз?

— Вчера вечером. Мы с ней поругались… Ничего серьезного. Она приготовила ужин, но не желала есть. Она дулась. И заперлась в своей спальне… Вот, собственно, и все.

— Вы не слышали, когда она уехала?

— Нет. Когда я сплю, знаете…

— По вашему мнению, куда она отправилась?

— К своей маме, я полагаю. Ее мать живет в Роанне. Жена обычно едет туда поездом на колесах с пневматическими шинами, который отправляется в семь часов одиннадцать минут.

— У этой дамы есть телефон?

— Да.

— И вам не пришло в голову позвонить и осведомиться о жене?..

— Это явно выглядело бы так, как будто я за ней гоняюсь.

— Звоните… Разве вам непонятно?.. Говорю вам — звоните.

Шаркая ногами в шлепанцах, Фаллю направился к аппарату… Коренастый мужик, но жалкий тип, который того и гляди расплачется. Потому что он был виновен, его виновность так и била в глаза. Женщина, которая исчезла… Такая музыка мне хорошо знакома. Уже разговаривая по телефону, Фаллю с превеликим трудом притворялся, что удивлен. «Как?.. Ее у вас нет?.. Да, она уехала сегодня утром… Я думал, что… Тем хуже… Извините за беспокойство».

— Хватит притворяться, — выпалил я. — Вы прекрасно знали, что ваша жена не в Роанне.

— Уверяю вас…

— Покажите-ка мне ее спальню.

Фаллю заметно присмирел. Он открыл дверь и отошел в сторонку. Я сразу увидел встроенный платяной шкаф и указал на него Фаллю.

— Что она унесла с собой?

— Не знаю.

— Проверьте!

Фаллю отодвинул створку, и его рука пробежала по ряду одежды, висевшей на плечиках.

— И что?.. Чего-нибудь недостает?

Фаллю втянул шею в плечи, как если бы опасался пощечины.

— Нет… Не думаю.

— Это не ответ.

— Нет… Все на месте… Ах! В самом деле, нет синего чемодана. Должно быть, она унесла синий чемодан.

Я прошел в ванную, осмотрел на столике флаконы, баночки с кремом, лосьоны.

— А что она положила в этот чемодан?..

— Почем я знаю?.. Мне кажется, все осталось на месте.

— А у вас есть машина?

— Да.

— Пошли в гараж, посмотрим.

— Но, в конце концов…

Фаллю было явно не по себе. Он неохотно шел впереди меня, открыл гараж. Кузов машины был сплошь покрыт капельками дождя и грязными разводами.

— Сейчас я вам объясню, — произнес Фаллю. — Вчера… поздно вечером… я выезжал из дому. Эта ссора вывела меня из состояния равновесия. И вот я прокатился, чтобы успокоить нервы.

Я сунул нос в салон. На полу валялись пустые коробки, тряпки, фляги. Настоящая свалка! Я поддевал носком ботинка это барахло.

— А что это?

Под старым брезентом приоткрылся синий чемодан. Я извлек его и со свирепой радостью схватил Фаллю за плечо:

— Поиздевался, и хватит. Я тебя увожу… И ты у меня заговоришь, обещаю.

Новость пришла менее чем два часа спустя. Жозе Виньоли был арестован в Тулузе, и его препроводили в Марсель.

Мое озлобление как рукой сняло. Вторичный арест Виньоли меня как бы реабилитировал. Жизнь приобретала новую окраску. В соседнем кабинете один из моих коллег все еще допрашивал Фаллю, который защищался неумело, но вину признавать отказывался. В конце концов, может, он и был невиновен!..

Взгляни-ка на это дело другими глазами, сказал я себе… Теперь, когда ты успокоился… Вот супружеская пара, утратившая всякое согласие… Жена сыта их раздорами тю горло и решает бросить эту жизнь к чертям, а заодно насолить мужу. Тайком от него она покупает себе новую одежду… Рано утром, откинув одеяло, пошла спрятать синий чемодан туда, где его нетрудно обнаружить, и сбежала из дома, прихватив ночную рубашку и халат… Ну как тут не придет на ум мысль, что она убита?.. И не обрушиться на бедного парня, которого обвиняет все?.. В ту ночь он действительно решил прокатиться. Но почему бы и нет?.. Со мною тоже такое случается… Честно говоря, не будь этого Виньоли, да разве бы я его засадил? Ну и треклятая профессия!

Я вошел к коллеге и отвел его в сторонку.

— Кончай с ним, — пробормотал я. — Дождемся конца смены, и пусть катится на все четыре стороны.

— Но ведь ты говорил…

— Каждый может ошибаться, правда?

Мои угрызения совести оказались обоснованными. К вечеру мы узнали, что Режина Фаллю возвратилась в лоно семьи. Не оставалось ничего другого, как отпустить Фаллю на волю. Несомненно, не мешало бы допросить и Режину… Но зачем? Чтобы заставить ее признаться… в чем?.. Во всем том, что я себе уже навообразил? Да какого шута? После водворения Виньоли в тюрьму я был преисполнен снисхождения. Дела супругов Фаллю касались только их самих и никого более. Муж и жена — одна сатана.

Супруги Фаллю распивали шампанское по случаю триумфального окончания кошмара. Какого же страху натерпелись они накануне, слушая по радио сообщение о побеге из тюрьмы Жозе Виньоли! Разве Фаллю не воспользовался осуждением своего сообщника, чтобы украсть у него любовницу и присвоить себе награбленное.

Такому типу, как Виньоли, не долго отыскать их следы, а он клялся отомстить. Отсюда их план — непродуманный и рискованный: выдать Режину за убитую, тогда как сам Фаллю на необходимое время пробудет под охраной полиции.

По счастью, оно оказалось непродолжительным.

Однако все это стало мне известно намного позже, в Париже, куда меня вызвали, когда Виньоли, совершивший еще один побег, был убит своим сообщником, по всей видимости, при необходимой обороне.

Двойной удар

«О! Да ведь это дело уже быльем поросло, — вынужден был признаться комиссар Мортье журналистам, которые пришли взять у него интервью. — Но коль скоро оно может позабавить ваших читателей…» Мортье намекал на два знаменитых ограбления — слово hold up[3] у нас тогда еще не вошло в оборот. Первое из них имело место в Ментоне — в банке «Креди женераль». Оно было совершено поразительно ловко. «Образцовое ограбление, — выразился комиссар, — ни дать, ни взять — операция отряда спецназа! О коммандос речь тогда еще не вели. И верите ли, нет, но я готов был поклясться, что такое может пройти лишь один-единственный раз!»

И он приступил к рассказу с тем неотразимым лукавством, которое когда-то и принесло ему известность.

«Когда ограбили «Креди женераль», мне еще оставалось трубить до пенсии с полгода. Ограбили — не то слово, потому как сейфовый зал, попросту говоря, просто обчистили! Красивая работа! Они выкопали подземный ход от гаража под улицей впритык к западной стене банка. Вообразите себе галерею с прочными подпорками, электрическим освещением! Право слово, так и хотелось по ней прогуляться! Что же касается сейфового зала, то он вовсе не напоминал поле битвы. Перед уходом эти господа его тщательно подмели, аккуратненько сгребли мусор в угол, а на куче оставили записку: «Убыток возместит страховка». Само собой, трофеи были значительные! Наличные деньги, ценные бумаги, драгоценности — в общей сложности, всего на сумму свыше двух миллиардов! Для меня тут сразу же началась сущая пытка: ни единого намека на след грабителей. Хозяин гаража проживал в Гренобле и сдал его в аренду при посредстве агентства. Сведения о съемщике были самые что ни на есть расплывчатые — короче, провал по всем статьям. На меня обрушились сердитые замечания начальства, нагоняи и вдобавок выговоры. И вдруг дело приняло сенсационный оборот: последовало еще одно ограбление банка «Креди женераль», теперь уже в Париже, на острове Сите! По всей видимости, оно было делом рук все той же банды. Теперь они приблизились к цели почти вплотную по водосточной системе, прокопали туннель и преспокойненько очистили сейфы. Все шито-крыто! На сей раз прибыль также составила несколько миллиардов! Мой парижский коллега оказался в тяжелом положении, впрочем, как и я сам, поскольку меня вызвали в Париж поделиться своими наблюдениями — разве же я не стал крупным специалистом по «краже века», как прозвали ограбление банка в Ментоне? С тех пор я просветился и знал, что по-нашему это называется «ограбление со взломом». Полицию просто доконали жалобы и ультиматумы, когда нам на помощь просто чудом пришла анонимка — добрый гений изнемогающих следователей! В ней содержался совет произвести обыск на квартире у некоего Марселя Рипаля, проживающего в бельэтаже дома 24-бис по набережной Гран-Огюстен. По спискам жильцов мы узнали, что этот Марсель Рипаль, осужденный на пять лет тюрьмы за кражу со взломом, был выпущен на свободу десять месяцев тому назад. Наконец-то хоть одна ниточка! Обыск состоялся, несмотря на все его протесты. И принес богатые плоды! А именно: мы обнаружили у него набор драгоценностей — колец, браслетов, колье, принадлежащих баронессе де Мейрак! И, держитесь крепко: эти драгоценности были частью награбленного в банке Ментоны! Таким образом, появилось доказательство того, что и в Ментоне, и в Париже орудовала одна и та же шайка! Выходит, Марсель Рипаль и являлся тем башковитым человеком, который разработал такой план ограбления, но сам он это категорически отрицал. Было также невозможно заставить его выдать сообщников. Более того! Он утверждал, что никакого отношения к краже в Ментоне не имеет. Это означало отрицать очевидное, на что и указал ему адвокат. Баронесса представила доказательства, что драгоценности, обнаруженные у Рипаля, и в самом деле являлись ее собственностью. Тем не менее тот упорствовал, серьезно рискуя ухудшить свое положение. Он говорил, что для него это дело принципа: он никогда не согласится понести наказание за ошибку, которой не совершал. На все наши вопросы он систематически отвечал молчанием. Где он спрятал деньги? Кто послал нам анонимное письмо? Сообщник? Женщина, пожелавшая ему отомстить? Когда же мы довели его своими вопросами до крайности, он вскричал: «Я не был в Ментоне! Но это дело подало мне идею насчет Парижа». Может, он хотел выиграть время? Но зачем? Напрасно ему толковали, что, признавшись в двух кражах, он мог бы завоевать некую симпатию публики, которая жалует дерзких и умных авантюристов! Две кражи — преступления, не лишенные блеска! Тогда как одно, совершенное в подражание первому, — пошлость, которая сродни плагиату. «Вы могли бы стать нашим Арсеном Люпеном! — уламывал его адвокат. — Давайте же. Признавайтесь — и дело с концом!» — «Не могу», — стонал Рипаль.

Мы никак не могли сдвинуться с мертвой точки, но тут меня вдруг осенило — не зря же я столько времени ломал себе голову над этой тайной. «Черт побери! А что, если Рипаль говорит правду? Что, если не он замыслил кражу в Ментоне?» И тогда все сразу становилось на свое место! Все объяснялось! Я поделился своей мыслью с моим парижским коллегой, и следствие пошло по другому пути. Помнит ли Рипаль сейф, в котором обнаружил эти драгоценности? Он не решался это утверждать. Тем не менее, полагая, что, если его проведут в сейфовый зал «Креди женераль», он без особого труда отыщет взломанный им сейф — он вроде бы находится в конце ряда, наверху, — так как припоминал, что для удобства операции взбирался на раскладную лестницу. Рипаля отвели на место, и он почти без колебаний указал на сейф, в котором хранились драгоценности баронессы. Его номер 124. Несколько минут спустя директор филиала объявил, что владельцем номера 124 является

Жозе Мюратти, проживающий на улице Мазарен. Сейф снят им три недели назад, то есть спустя несколько дней после ограбления в Ментоне. Регистрационные книги подтвердили, что Мюратти хорошо известен полиции. Он уже неоднократно отбывал наказание за мелкие нарушения закона. Любопытная деталь: из всех клиентов парижского банка он — единственный, кто представил весьма скромный перечень убытков после ограбления сейфа, заявив, что у него изъяли только фамильные документы. Он был задержан на швейцарской границе, и его признание вызвало всеобщий хохот. Человек, обчистивший банк в Ментоне, питал такое доверие к сейфам, что без колебаний спрятал часть своих трофеев в сейфе «Креди женераль»!

«У меня и в мыслях не было, — оправдывался он, — что кто-нибудь еще использует подобные методы! Подлинное невезение! Молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место. Этот Рипаль — сволочь!» И он так возмущался, так злился на Рипаля, что нам стоило огромного труда отговорить его предъявить ему гражданский иск».

Старые ноги больше не держали Катрин. Сделав еще два шага, она споткнулась о камень и растянулась во весь рост на рыхлой земле. Тем не менее она слышала, как к ней приближался незнакомец — этот жуткий незнакомец, который перескакивал с могилы на могилу.

От сильного волнения Катрин Вошель проснулась. Она вспотела, а сердце так колотилось о ребра, что казалось, готово разорваться. С давних лет, с самого детства, бедняжке ни разу не снился такой кошмарный сон. Кошмарный, но объяснимый. Прежде всего существовала тайна, которая уже два месяца потрясала жителей этой небольшой округи — осквернение богатых склепов, в результате чего отвратительный тип, которому приписывали такое святотатство, получил образное, но неуместное прозвище Вампир. Наконец, утром того же дня Катрин присутствовала при погребении владелицы поместья Люпсак, о которой поговаривали, что из лютой ненависти к своим потомкам она пожелала быть погребенной со всеми своими драгоценностями.

Несмотря на то что теперь Катрин полностью пришла в себя, она продолжала дрожать всем телом. Особенно болело ее старое, изношенное сердце. Она пробормотала: «Амеде!» И одновременно протянула руку, но место рядом с ней было пустым и холодным. Приподнявшись на локте, Катрин прислушалась. Впрочем, никакого беспокойства она не испытывала. Сплошь и рядом Амеде, который спал чутким сном, услышав рычание собаки или уловив суматоху в курятнике, вскакивал с постели и выходил на двор.

И тут, почти что сразу, Катрин узнала знакомые шаги по каменному полу. Но то был не стук сабо, какого она ожидала. Амеде был обут в охотничьи ботинки, и сапожные гвозди пренеприятно царапали по камню.

Удивленная и встревоженная, Катрин положила голову обратно на подушку и направила свой взгляд в сторону двери, из-под которой вскоре просочилась полоска света. Амеде вошел на цыпочках, с фонарем в руках.

Желтый тусклый луч освещал нижнюю часть его одежды: широкие велюровые штаны и тяжелые башмаки, на которые налипла глина, замаравшая и ноги до самых колен. И в то же мгновение тревога, пожалуй, сильнее той, от которой Катрин пробудилась, сжала ее сердце. Она начала дрожать от страха, как обезумевший и раненый зверек.

Амеде потихоньку прикрыл дверь и осторожно, стараясь не шуметь, поставил на пол свой фонарь, а также предмет, который он прислонил другим концом к стене, — заступ.

Катрин задыхалась. Она поднесла руки к шее, скользнула пальцами в вырез пододеяльника из грубого полотна. «Мне снится сон… Мне все еще снится сон…» Но она прекрасно знала, что больше не спит.

Амеде наклонился. При свете фонаря он открыл свой бумажник — бумажник из прочной кожи, который она купила на местной ярмарке лет пятнадцать назад и подарила мужу по случаю их серебряной свадьбы. Некоторое время он, застыв на месте, рассматривал какой-то предмет, оттопыривавший кожу, — ей не было видно, какой именно.

Потом он ушел, и Катрин слышала, как муж раздевается. И тут она из последних сил попыталась бороться с очевидностью. Амеде! Добрый и покладистый Амеде, которого она знала с детства и всегда любила… но также и Амеде, который непрестанно жаловался на то, что жизнь становится слишком трудной, а за ужином незнакомым ей голосом говорил о похоронах хозяйки поместья Люпсак.

Две голые ступни с большими пальцами, изуродованными артритом, вошли в световой круг, подошли к фонарю. Он подвернул фитиль, пламя пару раз вздрогнуло и с приглушенным шумом взрыва угасло. Амеде шел к кровати в полной темноте.

Потеряв голову, Катрин прижалась всем телом и даже лицом к стене, словно надеясь в ней укрыться. Она чувствовала, как ее муж приподнял одеяло и перьевая перина осела.

Кровать была узкая. Несмотря на осторожность, Амеде слегка коснулся плеча своей жены. К горлу Катрин подступил крик ужаса.

Но она испустила лишь легкий вздох. Ее рот так и остался широко раскрытым, как и запавшие, окаймленные красным глаза. Сердце Катрин остановилось.

Между тем Амеде лежал, заложив руки за голову, и улыбался воспоминаниям о недавних событиях. Он снова видел себя на кладбище, спрятавшимся за семейной часовней Люпсак.

Все волнения остались позади. И он только диву давался, что ни один человек не рассудил так, как он.

Одним ударом лопаты он огрел по голове незнакомца в тот момент, когда он просунул лом под еще незапечатанную надгробную плиту. При свете фонаря он остолбенел, опознав в нем церковного служку Меливана. И, как в молодые годы, побежал в жандармерию.

Когда Вампира отправили за решетку, великую новость объявили муниципальному совету, который, несмотря на поздний час, все еще заседал из-за нескончаемой повестки дня. Совет принял единодушное решение премировать героя тысячей франков. Слова благодарности звучали как по писаному.

Все это и вспоминалось Амеде. Он был счастлив. А главное, он знал, что самая большая радость еще ждала его впереди.

Он заранее предвкушал приятное удивление своей старой спутницы жизни, когда он расскажет ей поутру…

Подобрав лапы, открыв пасть, подметая широкими размахами хвоста пыль на аллее, неутомимый Мирза ждал, когда его хозяин в очередной раз бросит ему мяч. И граф Фуссак, забавлявшийся игрой не менее собаки, снова бросил ей мяч, очень далеко и очень высоко.

Мирза бросился за ним к решетчатой ограде. Резиновый мяч коснулся земли рядом с его носом, подскочил и исчез в одной из мраморных ваз, украшавших столбы портала.

«Вот те на! — смеясь, воскликнул мсье де Фуссак. — Нарочно не придумаешь!»

Он бросил взгляд в сторону замка. Графини не было видно. Как и единственной пары слуг, которой в наставшие трудные времена ограничил персонал, обслуживающий замок. Ну что ж! Граф мог позволить себе небольшую гимнастику, которая, казалось бы, не соответствовала ни его рангу, ни возрасту. Одна нога на большом камне, положенном тут как по специальному заказу, вторая — в не менее спасительной неровности стены, и вот мсье Фуссак уже запускает руку в вазу.

Он извлек из нее не только мяч, но и сложенный вчетверо листок бумаги, яркая белизна которого свидетельствовала о том, что он не долго пролежал в этом импровизированном почтовом ящике. Мсье Фуссак машинально отфутболил мяч, который, по достоинству оценив его жест, Мирза не удостоил никаким вниманием, и развернул листок. Письмо было датировано тем же днем. Три строчки, начертанные широким решительным почерком:

«Дорогая!

Получил твое письмо. Радость мою словами не передать! Значит, до вечера, поскольку место будет свободным. Мысленно я уже рядом с тобой».

Подпись неразборчивая. Но какое значение имеет подпись! Так вот, значит, почему Элиана гак усиленно подбивала мужа не полагаться исключительно на директоров, хотя и испытанных, и самому отправиться в Париж, чтобы обеспечить благоприятный ход своих дел? Так вот почему в те редкие дни, когда графиня собиралась его сопровождать, внезапная мигрень мешала ей осуществить свое намерение в самый последний момент. Почему в те дни, когда граф возвращался домой раньше обычного, он находил замок пустым — его жена задерживалась в деревне, совершая благотворительные визиты…

Гнев и унижение возобладали над всеми другими чувствами графа де Фуссака. По правде говоря, он никогда не был сильно влюблен в свою тем не менее очаровательную Элиану. Он решился на этот брачный союз, можно сказать, почти исключительно по велению разума. Впрочем, он никогда не питал больших иллюзий относительно любви, какую способен внушать своей спутнице жизни, если учесть разницу в их возрасте — Элиана была моложе его на шестнадцать лет.

И тем не менее предположить такое!..

Он перечитал десять, двадцать раз короткое, но столь многозначительное письмецо, и. всякий раз по его телу пробегала дрожь бешенства на одних и тех же словах: «…поскольку место будет свободно». Выходит — предел наглости! — любовное свидание должно состояться в самом замке… Этот факт казался ему хуже самой измены.

«…Место будет свободно».

Ах так! Ну это мы еще посмотрим! Граф, сжимая кулаки, рассекал воздух невидимым хлыстом.

Ему потребовалось немало времени, пока он совладал с собой. Наконец лицо его перестало выдавать бушующие в нем страсти, и он вернулся в замок. Надо ли говорить, что мсье де Фуссак положил любовное послание на прежнее место в тайничок. День прошел как ни в чем не бывало. По заведенному правилу вечером перед отъездом Клемане подала ужин рано. А тем временем Фелисьен, ее муж, заправлял машину горючим и проверял мотор — дорога предстояла длинная.

В назначенный час шофер подкатил автомобиль к крыльцу. Элиана настояла на том, чтобы муж прихватил кашне. «Знаете, ночами стало свежо!» И мсье де Фуссак едва сдержался, чтобы не придушить жену. Он, поднеся к губам тонкую руку своей молодой супруги, повторил сакраментальную фразу: «Постарайтесь не слишком скучать!» — и откинулся на спинку сиденья, обессилев от напряжения, какое ему пришлось выдержать после сделанного им открытия.

Два часа спустя, вернувшись к месту отправления, машина остановилась в лесу, окаймлявшем частное владение в нескольких сотнях метров от чугунной ограды. Но граф сидел в ней один. Он оставил Фелисьена в районном центре соседнего департамента. «Подождите меня тут. Сходите в кино. Я вернусь к полуночи». И он сменил за рулем ошеломленного шофера.

Граф закрыл за собой калитку. Теперь он быстро идет по темным аллеям, песок заглушает шум его шагов. Еще два шага, и он поднялся на крыльцо. Он не переложил ключи от дома в свой карман, но это ни к чему: дверь не заперта. Естественно! И подобно тому, как это произошло, пока он читал любовное послание, бешенство заставляет его сжимать кулаки.

Пушистая ковровая дорожка, покрывающая лестницу, также заглушает шаги. Прихожая. Спальня Элианы. Он напряг слух. Никакого шума. Но разве тишина — доказательство? Он приоткрывает дверь миллиметр за миллиметром, просовывает голову в узкую щелку, и в тот момент, когда глаза его свыклись с темнотой, наконец различает кровать, а в этой кровати отдыхает Элиана. Равномерное дыхание спящей достигает его ушей.

Прикрыв дверь, граф медленно удаляется. Он чуточку дрожит. Его разыграли?.. Нет! Он уверен в том, что не выдал своего присутствия. Значит?.. В конце концов, эта записка ему не приснилась. Ведь он прочел: «Увидимся вечером…»

Негромкий смех, доносящийся с верхнего этажа, внезапно напоминает мьсе Фуссаку, что графиня — не единственная представительница прекрасного пола, живущая в его замке, а он, в свою очередь, — не единственный муж, чье отсутствие предоставляет супруге полную свободу…

Граф инстинктивно начал взбираться по ступенькам на второй этаж. И опять услышал взрыв смеха Клемане, которому на этот раз вторил смех мужчины. Черт побери!..

Мсье де Фуссак тоже решает посмеяться. Но когда он проходит через парк, на его глаза накатываются слезы. «Бедняга Фелисьен! Это правда, у него дурацкий вид… Подумать только, что в этот момент он сидит в кино!»

Час спустя Фелисьен занял свое место за рулем. Но на сей раз граф делит переднее сиденье со своим шофером.

— Так значит, я рассчитываю на вас, Фелисьен. Никому ни слова, понятно? Ни одной душе об этом маленьком перерыве в нашем путешествии! Вы меня поняли?

— Прекрасно понял, господин граф.

Фелисьен чувствует, что хозяин что-то сует в карман его френча. Ведь господину графу случается проявлять щедрость.

«В сущности, какой же выдался хороший вечер», — думает про себя Фелисьен, так как мадам графиня тоже не поскупится на щедроты. Она сумеет по достоинству оценить инициативу своего шофера. Чего стоит его телефонный звонок в замок из бара при кинотеатре!..

Наследники Могалон впервые собрались в полном составе после смерти тети Эммы на роскошной вилле, которая стала их собственностью после драматической кончины старой девы. Во время предыдущих каникул Марселина лечила свои и без того больные нервы, которые эта драма подвергла слишком суровому испытанию. А Этьен ждал доброй воли следователя, проявлявшего исключительную сдержанность.

Сдержанность! Некоторые говорили, пристрастие. Поскольку, в конце концов, ведь алиби Этьена Могалона казалось неопровержимым. Разве он не представил доказательства, что в трагический вечер находился в Бордо, то есть примерно в трехстах километрах от того места, где была убита богатейшая Эмма? Ну и что? Почему же он получил эти три недели предварительного тюремного заключения? Почему его подозревали дольше, нежели супругов Дорель, Людовика или даже Марселину. Если задуматься хорошенько, не были ли свидетельские показания, способствовавшие их оправданию, более неоспоримыми, нежели те, на которые ссылался Этьен? И разве же пять двоюродных братьев в равной степени не воспользовались убийством? Равная доля состояния — два миллиона каждому, равные права на имение.

Сегодня, правда, Этьен не сожалел о своем аресте. Хотя его и отпустили на свободу ввиду отсутствия состава преступления, тем не менее он стал звездой семейства. Предполагаемый убийца номер один — титул, сообщавший ему немалую привлекательность не только в глазах ее членов, но и в глазах других жителей городка.

Вопрос «А все-таки, что, если это он?» снят не был.

Однако такой вопрос в равной мере метил в каждого наследника Могалон. «Что, если это она?.. Что, если это он?..» И сами заинтересованные лица никак не могли выбросить из головы мысль, что, возможно, что, по всей вероятности, один из них…

Они не испытывали ни малейшего страха, живя под одной крышей с неопознанным преступником. Бандит — это ужасно. Когда читаешь о нем в газетной рубрике происшествий или в романах. Но если им является некто, знакомый тебе с детства, кого ты любишь, чьи поступки знаешь наперечет… за исключением одного, некто, не только не желающий тебе зла, а напротив, способствовавший исполнению твоих самых заветных желаний — два миллиона, красивый дом, обширные земли, наконец, и главное, некто, одаривший тебя блеском и значимостью, словом, прочным положением, словом, всем тем, в чем тебе долго было отказано…

«Что, если это она?» Невзрачная Марселина, с ее тусклыми волосами и веснушками, перестала «экономить на спичках». Лавочники относились к ней с такой же предупредительностью, как и к этой актрисе из Парижа, а случалось, и обслуживали до нее. И все находят, что это в порядке вещей. Каждый спешит поздороваться с нею первым.

«Что, если это он?» Недомерок Людовик распрямляет спину. Кто осмелится теперь обходиться с ним, как с существом неполноценным?

«Что, если…» Супруги Дорель, прежде такие немногословные, теперь разговаривают громко, самоуверенно. Смело судят обо всем на свете. И добрые люди в радиусе одного лье внемлют и поддакивают им.

Этьен ведет себя скромнее, естественнее всех их. Но какая ему нужда напрягаться? Он извлекает пользу из своего выигрышного положения.

Все пятеро сидят в большой гостиной после плотного обеда. Верная Жюльетта, которая служила в доме еще при покойной мадемуазель, только что подала кофе и ликеры. Она лезет из кожи вон, эта Жюльетта. Предупреждает малейшие желания своих новых хозяев. Как же она боялась, что ее прогонят!.. Убиенная старая дама в полный рост на портрете в золотой рамке, который висит над камином, похоже, председательствует на этом семейном сборище.

«Я вспоминаю день, когда комиссар спросил меня в упор…» — двусмысленно начинает Марселина.

Они слышали ее рассказ раз двадцать и знают, что, когда она закончит, наступит очередь Людовика. «А я почувствовал себя не в своей тарелке, когда узнал двух инспекторов в поезде…»

Супруги Дорель проявляли явное нетерпение. Что касается Этьена, то его лицо выражало иронию и некое снисхождение. «Болтайте себе, болтайте».

Телефонный звонок заставил их подскочить. Снимает трубку Этьен. Это своего рода привилегия, которую никто и не думает у него оспаривать.

— Алло!.. Ах! Это вы, господин следователь!

Все присутствующие так и застыли на месте.

Четыре восковых манекена сидели, наклонившись вперед.

— Как?.. Да неужели?.. И он признался?.. Ах! Как же я счастлив! Да, мы как раз собрались тут все вместе. Спасибо, что вы нас немедленно известили. О! Давайте не будем больше об этом, господин следователь. Разве вы не выполняли свой долг?..

Этьен кладет трубку. Лицо его побледнело.

— Вы поняли, а?.. Убийцу, арестовали. Этот дурень только что совершил новое преступление. Какой-то псих ненормальный, два года назад его выпустили из психушки.

Последовала затянувшаяся пауза. Марселина робко спрашивает:

— А вот насчет тети Эммы, как это они установили?..

— Этот тип признался сам. Он также признал себя виновным в третьем преступлении.

— А зачем он?..

— Да незачем. Говорю вам, псих ненормальный.

Супруги Дорель, похоже, внезапно утратили дар речи. Зеркало отражает образ Марселины с ее круглыми плечами и неприятным лицом. Людовик в своем кресле кажется недоноском. Этьен плюхается на прежнее место.

Молчание воцаряется снова. Гнетущую тишину наконец нарушает голос, искаженный волнением до неузнаваемости:

— И все же, если не обнаружат никакого доказательства, то сомнение останется навсегда. Полной уверенности никогда быть не может. Людей, возводящих на себя поклепы, сколько угодно.

— Я тоже так думаю — сколько угодно! — в один голос восклицают супруги Дорель.

— Такой случай описан во всех учебниках психологии, — глубокомысленно сообщает Этьен.

Людовик снова рассаживается в своем кресле. Марселина улыбается сама себе в зеркале.

Выпучив глаза, Жермена переводит взгляд со следов грязи, которые ведут прямо к порогу погреба, на дверную ручку, испачканную кровью. Какой многозначительный след преступления! Какой-то незнакомец только что пробрался в их дом и укрылся в первом же тайнике, оказавшемся на его пути.

Протянув руку, Жермена потихоньку задвинула тяжелый засов. Она спасена. Дверь была массивной, одностворчатой, с прочными перекладинами. Право же, незнакомец поступил глупо. Скоро жандармы схватят его, как мышь в мышеловке.

В сущности, какой же угрожающий замысел вынашивал он, этот незнакомец? Ограбить дом, как только наступит подходящий момент? Да, по всей видимости, так оно и есть. Наверное, он шатался по улице, выглядывая, чем бы ему поживиться. Увидев, что Леопольд вышел из сада, он удостоверился, что тот не запер за собой калитку на ключ. И воспользовался предоставившимся случаем…

Не запереть калитку, как, впрочем, и дверь в дом, чтобы вынудить жену выйти из спальни! В такого рода мелочности весь Леопольд. Он никогда не мог смириться с тем, что она еще нежится в постели, тогда как он уже катит по утренней прохладе. Дурачок! Да разве Жермена завидовала ему, что он ложился первым?

Дурачок… и преступник! Потому что, если бы она не обнаружила этих следов, говорящих сами за себя, если бы решилась спуститься в погреб…

Правда, она никогда туда не спускается. Это Леопольд идет туда загружать горючим калорифер каждое утро и каждый вечер.

Каждый вечер…

Внезапно ноги Жермены подкосились от волнения. Она была вынуждена присесть на кухне.

Она продолжала сидеть, когда почтальон принес почту.

— Вам нездоровится, мадам Бернье?

— Да нет, все в порядке… Спасибо.

Три письма — все адресованы Леопольду, разумеется. И газета. Она машинально раскрыла газету.

«Фредерик Менешаль, убийца супругов Дориан, убежал из Центральной тюрьмы Мелюна», — сообщается на первой полосе.

Она прочла статью, перечитала. В ней со всеми деталями напоминалось о зверском нападении злоумышленника, который был арестован в тот же вечер. Однако об условиях, при которых преступнику удалось бежать, известно было очень мало. Сообщалось, однако, что, похоже, он поранил себе руку.

Слегка наклонившись, Жермена могла рассмотреть дверь, ведущую в погреб, а на ручке этой двери — коричневатое пятно. Она чуточку дрожала. Но не от страха. Чем она рисковала? В тот момент, когда Фредерик Менешаль взломает дверь, она будет уже далеко.

Начать с предположения, что убийца попытается выйти из укрытия. Тогда как беглец думал лишь о том, как бы ему не попасться на глаза преследователей. Его можно было себе вообразить где угодно, только не в жилом доме. А ночью он отправится дальше, запасшись продуктами…

Да, ясно как Божий день, что Фредерик Менешаль проведет весь день в своем укрытии, вероятнее всего, спрятавшись за кучей угля, не ведая того, что его местонахождение обнаружено и он опять стал арестантом.

«Так что, — повторяла себе Жермена, — если бы я не заметила следов грязи и этого кровавого пятна, Леопольд спустился бы сегодня вечером, как обычно, в погреб и внезапно столкнулся лицом к лицу с…»

Как мало нужно, чтобы изменить течение всей жизни! Чтобы сделать, к примеру, из уязвленной и увядающей жены еще привлекательную вдову, к тому же прилично обеспеченную.

«Если бы я не заметила… И если бы этих следов не существовало!..»

Вечером их больше не существовало. И чтобы открыть дверь в погреб, Леопольду оставалось лишь, как обычно, повернуть ручку. Тем не менее Жермена прижимала к губам носовой платок, словно желая заглушить неодолимый крик предупреждения.

Пока Леопольд сходил по каменным ступенькам, его шаги становились все глуше. Затем наступила тишина, которую нарушил знакомый звук — это захлопнулась дверца калорифера… И вдруг послышался крик ужаса, изданный Леопольдом, который тут же оборвался на глухом ударе, тяжелом падении…

Жермена бросилась на второй этаж, спряталась в спальне, машинально закрыла дверь на задвижку и все более нерешительным шагом приблизилась к окну. Таким образом, она могла бы заявить, что присутствовала при побеге мужчины, сообщить его приметы…

Но мужчина не появился, и Жермена вдруг услышал скрип шагов на лестнице? Она сразу поняла, какую огромную ошибку совершила. Преступник не мог не знать, что его жертва живет не одна. Как же он может пощадить этого свидетеля, который немедленно станет бить тревогу…

Она увидела в полутьме, как поворачивается медная круглая ручка двери. Запор был пустяковым: несколько нажимов плеча и…

Жермена упала на колени:

— Прошу, не причиняйте мне зла. Вам не следует меня опасаться! Я ничего не скажу, клянусь. Вот вам доказательство — вы пробыли в погребе с утра. Вы оставили следы грязи и… крови. Я их стерла. Вы мне верите, скажите?

— Я тебе верю, — послышался голос за дверью — хрипловатый голос Леопольда.

— У нас дома ни грамма соли, — заметила Мишлин. — Пока я готовлю закуску, ты успел бы заскочить в бакалею. По кратчайшей дороге.

Луи уже зашнуровывал свои тяжелые башмаки, служившие ему для подъема в горы.

— Разумеется, дорогая, по кратчайшей дороге! А больше тебе ничего не нужно?

Веселым шагом он выходит на каменистую тропинку, где его обитые гвоздями подошвы выбивают искры. Мишлин машет ему на прощание из окна шале[4]. До свидания! Скорее прощай! Ведь она знала, что ожидает ее мужа на пешеходных мостках.

Луи никогда, ни разу не перешел по мосткам, не остановившись. Обрывистые склоны оврага заросли зеленью, временами почти смыкающейся, создавая впечатление невиданной зеленой пены, вздымающейся над бурным потоком. Луи ждал порыва ветра, который, заламывая ветки, открывал глазам бурлящие волны.

Вот и на этот раз он склонился над перилами из неоструганных сосновых жердей. Рычание, поднимающееся из бездны, напоминало раскаты грома. Тут Марселей толкнул его в пустоту. И это уже не ветер взметнул ветки!

Марселей дал тягу и прибежал в шале, где его ждала слегка побледневшая Мишлин.

— Дело сделано! — вздохнул он, прежде чем потерять сознание от волнения в объятиях молодой женщины.

Однако «дело» сделано не было. Ниспосланная провидением ветка-развилка с самого начала прервала падение несчастного Луи, который менее чем три минуты спустя вновь пришел в себя на краю оврага.

Луи был слишком проницательным, чтобы питать иллюзии о мотивах покушения, жертвой которого он только что оказался. И того меньше — о личности своего убийцы. Вот уже три месяца он, не переставая, вел самые волнующие наблюдения за поведением как своей жены, так и Марселена, непременного гостя их дома. Выходит, его страхи были обоснованными. Мишлин и этот недоумок…

И все-таки! Вообразить, что они докатятся до такого!.. Быть может, со стороны Марселена тут и не было ничего удивительного. Луи его мало знал. Если играешь с человеком в бридж или совершаешь восхождение на гору Жоли — это еще не значит, что… Но вот Мишлин! Мишлин, которая была его женой в течение семи лет! Изумление спасшегося от гибели брало верх над всеми другими чувствами. Более того, оно просто его переполняло. Он не испытывал ненависти к жене. Она ребенок, твердил он себе. Ребенок! И ответственности за такой поступок не несет. Что же касается него…

Как бы то ни было, другой на месте Луи, если бы не бросился к шале, вооружившись камнем или палкой, то, по меньшей мере, побежал в жандармерию. Но Луи был умником… и влюбленным умником, в той мере, в какой два этих слова совместимы. Он понял, что действовать таким образом означало бы, по всей вероятности, лишиться всякого шанса вновь завоевать жену. В ослеплении своей новой страсти как бы стала она боготворить человека, который погиб от меча правосудия… или под мстительными ударами воскресшего мужа! Наказание превратило бы Марселена в мученика, хуже того, в идеального, мифического любовника, и существовал риск, что супруга, сошедшая с пути праведного, станет вечно хранить ему верность.

«Так что мне не нужен этот убийца-кретин! — рассудил благодушный муж. — Рано или поздно Мишлин разочаруется. Рано или поздно она раскается в содеянном. Подождем!»

Как мы видим, снисхождение не играло никакой роли в этом смирении, продиктованном исключительно правильно понятой выгодой.

Луи ждал. Жил в тени этой пары, замаскированный, как детектив в романе, неузнаваемый. К тому же, как оно обычно водится, внешний мир перестал существовать и для наших влюбленных.

Мишлин и Марселей путешествовали: Флоренция, Венеция, Неаполь, Капри… Настоящее свадебное путешествие! Луи страдал еще сильнее, чем мог себе вообразить. Случалось, в ресторане, где он обедал за столом по соседству со столиком двух голубков, рука его, вспотев, сжимала нож. Но он вовремя спохватывался. Лезвие кромсало лишь невинную дыню, а тем временем несчастный до крови кусал себе губы под фальшивыми усиками.

Наступили дни, когда Мишлин дула губы, пока ее спутник разглагольствовал. Наступили дни, когда лицо молодой женщины выражало безразличие, скуку… грусть, когда глаза ее, казалось, что-то искали вдали, за пределами видимого. Наступил день, когда она нервно высвободила руку, которую Марселей сжимал в своей. И тут Луи перестал сомневаться в своей победе. Еще чуточку терпения!

Лето привело парочку в горы. Мишлин вернулась в шале, Марселей — в свой отель. Вначале этот вызов элементарной осмотрительности смутил Луи. Можно ли доходить до такой степени неосторожности? Но вскоре он понял, какой высшей надеждой, скорее всего неосознанной, был подсказан такой выбор: разжечь угасающее пламя любви именно в тех местах, которые видели, как оно рождалось. Запасшись морским биноклем, он с терпением онтомолога следил из «орлиного гнезда» за движениями любовников. В то утро, когда Мишлин встретила Марселена, не раскрутив бигуди, Луи понял, что выиграл партию окончательно и бесповоротно.

Значит, оставалось лишь ждать удобного случая. Он представился, когда из ложбины донесся полуденный перезвон колоколов. Говорят, убийцы всегда возвращаются на сцену своих подвигов. Угрызения совести?.. Вызов?.. Марселей остановился посреди мостков, наклонился над перилами. И Луи, инстинктивно, тоже приблизился к нему на цыпочках. На этот раз никакая ветка не остановила тело при его падении.

Перед тем как подняться в шале, Луи заскочил в деревню. Его сердце бешено колотилось, когда он толкнул дверь на кухню, где Мишлин склонилась над паром сковородки.

— Вот твоя соль, милая.

Она долго оставалась в неподвижной позе, застыв с деревянным половником в воздухе, согнув спину, словно в ожидании удара. И наконец пробормотала, не оборачиваясь:

— Как же ты долго шел, милый!

— Должен тебе признаться, что я возвращался не кратчайшим путем, — ответил Луи.

И принялся расшнуровывать тяжелые башмаки.

Анри торопливым шагом обогнул танцплощадку, на которой дергалось несколько парочек, напоминая эпилептиков, пересек холл и, не постучавшись, толкнул дверь кабинета с табличкой «Дирекция». Мог ли господин Рене, владелец кабаре-дансинга «Сундучок», ошибиться в смысле такого вторжения?

«Только этого нам еще и не хватало!» — воскликнул он. Что не помешало ему с робкой надеждой присовокупить: «А вы уверены?»

Вместо ответа гарсон протянул своему патрону бумажную ассигнацию достоинством в пятьсот франков и отчеркнул ногтем ее номер.

Господин Рене открыл записную книжку и проглядел колонку цифр. Для перестраховки! Разве же эти цифры не отпечатались в его памяти, как и слова, несколько часов тому назад произнесенные широкоплечим мужчиной с короткими усами в потрепанном дождевике, чью страшную профессию он распознал с одного взгляда.

Ограбление было произведено позавчера вечером в магазине кожаной галантереи на бульваре Сен-Мартен. Грабители обобрали кассу, изъяв девять тысяч франков. Одними пятисотфранковыми купюрами. По счастью, известны номера этих купюр — пострадавший незадолго до грабежа снял эти деньги со своего банковского счета.

— Но кфсое отношение' эта история имеет ко мне? — удивился Рене.

— Не исключено, что самое прямое. Три из этих купюр уже были пущены в оборот прошлой ночью у одного из ваших коллег на Пигале. Надеюсь, до вас дошло? Эти голубчики кутят на награбленные деньги. Вот я и предупреждаю все увеселительные заведения. Запишите-ка себе номера похищенных банкнотов, а также номер нашего дежурного на Монмартре. Если разыскиваемые полицией воры «высадятся» на вашей территории — один звонок, и я нагряну к вам. У вас всегда найдется предлог задержать их на пяток минут!

И полицейский инспектор Меркадью распрощался со словами: «Удачи вам!», что показалось господину Рене верхом дурного вкуса.

— А как они выглядят, ваши клиенты? — раздраженно поинтересовался патрон «Сундучка», делая ударение на притяжательном местоимении «ваши».

Анри почесал затылок.

— Мужчина и женщина, оба еще молодые. Она хорошенькая. На первый взгляд они не производят впечатления опасных преступников. С них причитается круглая сумма — пятьдесят франков.

— И что же вы им сказали?

— Что у меня нет сдачи и я пошлю разменять их бумажку в табачный киоск.

Сняв трубку, господин Рене дрожащим пальцем набрал номер:

— Алло! Инспектор Меркадью?.. «Они» у меня!

От радостной реакции его собеседника на другом конце провода у господина Рене даже завибрировала трубка. Он тяжело поднялся с места.

— Они спешат?

— Похоже, что да. Тип что-то буркнул себе под нос и глянул на часы.

Господин Рене призадумался, и на его перекосившемся лице читалась работа мысли.

— Лучше не создавать напряженной обстановки. Ступайте и отдайте ему сдачу — четыреста пятьдесят франков. Я предприму другой маневр.

Подождав, когда мужчина подаст знак гардеробщице, хозяин дансинга ватными ногами направился к парочке и с умильным видом спросил:

— Как! Вы нас уже покидаете? Неужели вы тут плохо проводите время? А ведь вы наши постоянные клиенты. Мне кажется, я вас узнаю.

Ответила женщина:

— Да, мы уже к вам заглядывали. Но это было так давно.

— Давно или недавно, все равно вы — друзья нашего дома. Что мог бы я предложить его друзьям, чтобы отметить третью годовщину со дня открытия «Сундучка»?.. Анри! Бутылку шампанского!

Муки господина Рене длились пять минут, как это и было предусмотрено. Прислонившись к стене, украшенной звездочками, в промежутке между фото двух не совсем одетых миниатюрных женщин, он был уже близок к обмороку, когда на пороге бара появился Меркадью: шляпа сдвинута на затылок, подбородок выдвинут вперед. Неоновая вывеска окрасила его фигуру кровью.

— Где они?

— Там, позади оркестра. Тип напяливает пальто. Самое время!

Меркадью запустил руку в карман плаща, опасное содержимое которого заявляло о себе через материю.

— Вы уверены, а? Шутки в сторону. Ошибка могла бы нам дорого обойтись!

Господин Рене протянул полицейскому вещественное доказательство.

— О’кей! Зайдите завтра в мой кабинет — набережная Орфевр.

— Как… вы идете один?

— Зачем мне целый полк? Сейчас убедитесь, что все проще простого.

— Желанием я не горю.

Тем не менее господин Рене смотрит. И видит, что Меркадью остановился в двух шагах от парочки. Женщина вздрогнула, а мужчина инстинктивно съежился и вдруг наклонил голову так, что плечи его сникли.

Меркадью направлял своих пленных к холлу: ни один человек в зале и не заподозрил чрезвычайного происшествия. Проходя мимо господина Рене, он одарил его победной улыбочкой:

— Все проще простого… Жду вас завтра!

Такси увезло всю троицу.

Мужчина извлек из своего бумажника девять пятидесятифранковых купюр — сдачу, которую дал ему гарсон.

— Получается по сто пятьдесят на рыло. Чаевые — за мой счет.

— Вот он — наш оборотный капитал! — радостно провозгласил Меркадью, демонстрируя всем большую бумажку, полученную им из рук Рене.

И, оборачиваясь к молодой женщине, предупредил ее как истый джентльмен:

— В следующий раз вашим кавалером буду я, дорогой друг… Мы играем в полицейского попеременно!