Трилогия о Пенроде – одна из тех редких книг, которые остаются с тобой на всю жизнь. Читая ее, ты будешь сопереживать героям и смеяться над их поступками от первой до последней страницы. В США, других англоязычных странах трилогия о Пенроде известна уже более семидесяти лет, а вот на русском языке из нее недавно вышла лишь пара фрагментов в альманахе «Мальчик», да первая часть в сокращенном переводе была издана в 20-е годы. Полный перевод всех частей и глав – так, как они задуманы автором – наше издательство выпускает впервые.

Написал эту замечательную книгу американский прозаик и драматург Бус Ньютон Таркинтон (1869-1946). Его детство прошло в Индианаполисе (штат Индиана). Город тогда был маленьким, утопал в садах, не ведал ни автомобилей, ни телефонов, а немногочисленные его жители почти все были знакомы друг с другом и, по большей части, отличались доброжелательностью. Позже Бус Таркинтон учился в Экстерской школе, окончил знаменитый Принстонский университет, жил в Нью-Йорке, Риме, Париже, на Капри, но, по собственному признанию, душой всегда оставался в Индианаполисе своего детства. Наверное, поэтому писателю и удавалось столь полно раскрыть в своих книгах характеры детей, их сложные и неоднозначные отношения с миром взрослых.

Интересно и то, что в детстве Бус Таркинтон хотел быть художником – не оттуда ли великолепные «портреты» персонажей, выполненные всего в двух-трех словах, удивительное точное описание городка, в котором живет и действует юный Пенрод Скофилд? Однако вскоре увлечение изобразительным искусством уступает место литературе. Таркинтоновскому восприятию жизни, его юмору требуются словесные образы. Заметив первые произведения молодого писателя, пожилой Марк Твен сказал, что этим юмористом Америка еще будет гордиться. Он не ошибся. Бус Таркинтон одну за другой создает великолепные пьесы, дважды удостаивается Пулитцеровской премии – высшей литературной награды США. В 1942 году ему вручают медаль Рузвельта – «за достоверное и поэтичное изображение жизни на Среднем Западе». Но самую большую славу принес писателю мальчик – сорванец Пенрод.

Ныне трилогия о Пенроде выдержала множество переизданий, несколько раз экранизирована, неизменно фигурирует среди шедевров юмористической литературы США. На родине автора ее с одинаковым восторгом читают и дети и взрослые.

«Я успел сделать так много, – заметил Бус Таркинтон в автобиографии, – потому что занимался любимым делом». К книге, которую ты сейчас прочтешь, эти слова можно отнести в полной мере.

Издатели

Однажды в апреле – была как раз пятница – Пенрод Скофилд вернулся домой ровно в полдень. Он очень проголодался, и надо же такому случиться, что именно в тот день ленч задерживался. Повинуясь скорее инстинкту, чем здравому смыслу, Пенрод очутился в кладовой один на один с открытой емкостью, содержащей изрядное количество пончиков, которые были только что произведены на свет.

История катастроф, по сути своей, представляет собой не что иное, как историю неожиданных столкновений. Возвращаясь из чулана, Пенрод не испытывал и тени той легкости, с которой входил туда. Он шел грузно. Что касается большой металлической емкости, то пончиков в ней осталось раз-два, и обчелся. Еще два надкушенных пончика лежали на верхней полке, да еще один небольшой кусочек валялся рядом с пончиком, от которого был откушен.

Поскольку преступление осталось нераскрытым, Пенрод весь ленч просидел очень тихо и, стремясь не привлекать к себе внимания, даже не вмешивался в разговоры домашних. Такое поведение настолько не соответствовало его характеру, что, наоборот, привлекло внимание. Маргарет начала пристально его разглядывать. Но и тут он сохранил смирение и сосредоточенность. Она попыталась раздразнить его, но в ответ получила лишь кроткую, вежливую и едва заметную улыбку. Когда она продолжила выпады в его адрес, к улыбке прибавилось чрезвычайно осторожное покачивание головой. Пенрод словно опасался, что от более решительных действий голова отвалится.

– Пенрод, милый, – настаивала тем временем мать. – Прошу тебя, съешь хоть что-нибудь.

Стремясь соблюсти приличия, Пенрод сделал над собой геройское усилие и кое-что съел.

Когда его уложили в постель, он, собрав последние силы, сказал, что во всех его страданиях виновата мать. Да она и не отрицала вины. Она сама убедилась, что не должна была заставлять его есть. Несколько часов подряд организм Пенрода протестовал весьма бурно и декларативно. Потом страдания физические сменились гнетом морального порядка, ибо мысли Пенрода сейчас полностью совпадали с его физическими ощущениями. И те, и другие проявляли стойкое отвращение к самому понятию «пончики». Солидный промежуток времени был исполнен непереносимыми мыслями о пончиках. Это был какой-то кошмар. Он больше ни о чем не мог думать, кроме пончиков. Прошлое складывалось из одних лишь пончиков. Да и будущее в этом плане было не лучше, потому что и оно сулило только пончики. Его засасывала бездонная пучина пончиков, и он задыхался, потому что даже воздух оказался насыщен пончиками. Он вспоминал недавнее прошлое, и ему сейчас казался безумием сам факт, что он решился перед ленчем остаться один на один с пончиками в чулане. Теперь-то он понимал, что только сумасшедший может решиться на такой отчаянный шаг. Ему вообще казалось непостижимым, что на свете находятся смельчаки, которые способны выдержать и не пуститься бежать при одном только виде пончиков.

Пенрод Скофилд оставался в постели до следующего утра. Но даже и тогда он шагнул в мир чрезвычайно робкой и неуверенной поступью. На лице его лежала печать страдания. Такой вид бывает у человека, обнаружившего серьезный изъян в мироздании или, по крайней мере, увидевшего, как под чудесной фиалкой затаился скорпион. Он вышел во двор через парадное и не решался даже посмотреть в сторону кухни.

– Привет, Пенрод! – раздалось вдруг рядом. – Погляди, что у меня есть!

На тротуаре стоял Сэм Уильямс. Он явно пребывал в самом радостном расположении духа. В его правой руке был зажат конец бельевой веревки, а другой конец обхватывал шею щенка. Но щенок сопротивлялся доморощенному ошейнику, который по этой причине съехал ему на уши. Вот почему лоб у щенка наморщился, шея вытянулась, а голова приняла горизонтальное положение. Строго говоря, щенок сидел на земле, это только Сэму казалось, будто он ведет его на поводке.

– Скажу тебе честно, совсем не легко вести мою собаку! – вот так сказал Сэм, невзирая на то, что щенок не шел, а сидел. Правда, подтверждением правоты Сэма мог служить тот факт, что щенок и сидя не оставался на месте, а двигался вперед. Что касается чувств, которые щенок при этом испытывал, то, судя по выражению его морды, их можно было толковать двояко. Оно могло быть в равной мере и праздником смирения, и воплощением крайнего упрямства. То, что он сохранял молчание на протяжении всей процедуры, говорило о сдержанности. Но, как известно, сдержанность штука обманчивая. Вообще-то, говорят, на свете попадаются сдержанные щенки, однако этот не принадлежал к их числу.

Сэм втащил щенка во двор.

– Ну, как он тебе нравится, Пенрод?

– Откуда ты его взял? – спросил тот. – Где ты достал этого пса?

– О-ля-ля! – воскликнул Сэм. – Это мой пес!

– Ты что, не слышишь, что я тебя спросил? Где ты его достал?

– Нет, ты посмотри на него, – важно сказал Сэм. – Посмотри хорошенько, а потом скажи, как он тебе нравится. Это чистокровная собака. Точно! Каждому, кто удосужится на нее внимательно посмотреть, это будет ясно, как день.

Пенрод начал внимательно и заинтересованно рассматривать щенка. Он был светло-коричневой масти с черными крапинками. Судя по неуклюжей походке и не очень осмысленному взгляду, это было чрезвычайно юное существо, что, однако, не мешало ему уже сейчас превосходить размерами и весом отнюдь не юного Герцога.

– А откуда ты знаешь, что он породистый? – спросил Пенрод. Прежде, чем высказать собственное суждение, он хотел выяснить кое-какие детали.

– Боже!- воскликнул Сэм. – Ты что, ослеп? Неужели ты сам не можешь отличить породистую собаку? Это ведь сразу видно.

Пенрод нахмурился.

– Ну, а тебе-то кто сказал, что он породистый?

– Джон Кармайкл.

– А кто это такой?

– Он работает у моего дяди на ферме. У Джона Кармайкла есть собака, она мать этого самого щенка. Джон Кармайкл сказал, что я ему понравился. Он сказал, что может мне подарить не только этого щенка, но и их мать, и остальных щенков тоже. Только родители мне не позволяют. Джон говорит, они все очень породистые. Один только, который последний родился, получился какой-то не такой. А этот вот – самый лучший из всех. Он самый чистокровный из этого помета.

Пенрод на мгновение отвлекся от щенка.

– Из чего «этого»? – переспросил он.

– Из этого помета, – небрежно повторил Сэм.

– А, – сказал Пенрод и снова посмотрел на щенка, – ну, скажу я тебе, он не такой породистый, как Герцог.

Сэм издал гудяще-протестующий звук.

– Герцог! – воскликнул он. – Да в твоем Герцоге и на четверть не сыщется такой породистости! Спорим, Герцог вообще не чистокровная собака! Стоит поставить их рядом, и сразу станет ясно, кто из них породистый, а кто – нет. Спорим, когда этот щенок вырастет, он победит Герцога. Во всяком случае, четыре раза из пяти он будет уЖ точно побеждать! Могу поспорить на что угодно, он бы и сейчас победил Герцога, только вот щенки не умеют драться. Я тебя только об одном прошу: приведи Герцога, и давай сравним их.

– Ладно, – согласился Пенрод, – пойду приведу его. Надеюсь, тогда-то ты, наконец, сообразишь, кто из них породистый, а кто – нет. Да у моего Герцога в одной задней лапе больше чистокровной породы, чем во всей этой собаке.

И он в запале удалился, на ходу призывая свистом и криком свою «чистокровную собаку». Герцог, сидевший на заднем крыльце, был так любезен, что сразу откликнулся на зов. Мгновение спустя он, вслед за хозяином, вошел на переднюю часть двора, где их ждал Сэм со своим щенком. Однако заметив такое общество, Герцог постоял на углу дома, а затем тихонечко повернул назад. Пенрод был вынужден схватить его за ошейник. Он подтащил Герцога к щенку так близко, что теперь их отделяло не более пяти футов.

– Ну, теперь, надеюсь, ты убедился? – спросил Сэм. – Теперь ты и сам видишь, кто из них самый чистокровный. А?

– Конечно, вижу! – невозмутимо ответил Пенрод. – Взгляни на этого щенка, а потом – на старину Герцога. Неужели ты и после этого будешь сомневаться? Да тут каждый дурак поймет, что этот щенок совсем не породистый.

– Не породистый?! – возмутился Сэм.

Стремясь доказать обратное, он ухватил обеими руками щенка за шкирку, поднял и торжествующе продемонстрировал запас лишней кожи. Все это Сэм проделал точь-в-точь как продавец, который, стоя за прилавком, демонстрирует покупателю отличные качества того или иного товара.

– А это, по-твоему, что? – закричал он. – Погляди, какой у него загривок! Ты видел когда-нибудь собаку с таким мощным загривком? Не видел! У твоего Герцога сроду не было такого большого загривка. Ну, попробуй, возьми его за загривок! Попробуй, а я посмотрю, что у тебя получится!

– Загривок ничего не значит. У всех щенков много кожи на загривке. Когда Герцог был маленький…

– А я тебе говорю: попробуй, возьми хоть раз своего Герцога за загривок! Это все, о чем я тебя прошу.

– Ты, может быть, дашь мне договорить? – обиженно спросил Пенрод. – По-моему, мы стоим во дворе моего отца, и я имею право…

– Попробуй, возьми хоть раз своего Герцога за шкирку, – продолжал твердить свое Сэм. – Попробуй, хоть раз. Это все, о чем я тебя прошу.

– Заткнись! – завопил Пенрод. – Никогда в жизни еще не слышал, чтобы кто-нибудь поднимал такой вой! У тебя что, башка совсем не варит?

– Попробуй, хоть раз. Это все, о чем я…

– Заткнись! – яростно взревел Пенрод.

Сэм обиженно замолчал. Пенрод тоже теперь ничего не говорил. Каждый был абсолютно уверен, что только он знает толк в породистых собаках.

– Слушай, – произнес наконец Сэм, – а зачем ты держишь старину. Герцога за ошейник? Мой его точно не съест.

– Конечно, не съест. Ты ведь сам сказал, что он не любит драться.

– Я такого не говорил! Я сказал, щенки не умеют…

– Да ладно, – перебил Пенрод, – я держал его, чтобы он не загрыз твоего щенка. Отвяжи его. Тогда он хоть сможет убежать, когда старина Герцог за него примется.

– Слушай, – забыв об обиде, предложил Сэм, – давай их обоих отпустим. И посмотрим, что они будут делать.

– Давай, – неожиданно поддержал его Пенрод, – у меня такое впечатление, что они друг другу понравились.

Обретя свободу, оба пса первым делом отряхнулись. Потом Герцог подошел к щенку и высокомерно обнюхал ему шею. Полученные таким образом сведения не вызвали у Герцога ровно никаких эмоций. Он зевнул и снова попробовал удалиться на задний двор. Однако щенок, дотоле пребывавший в полусонном состоянии, вдруг оживился. Он игриво забежал вперед Герцога и преградил ему дорогу. Потом он положил морду между двумя передними лапами и посмотрел на Герцога, явно приглашая его немного размяться. Герцог тоже остановился и, окинув весельчака презрительным взглядом, издал глухое ворчание.

Потом, руководствуясь чувством собственного достоинства, он решил обойти дом с другой стороны. Но не успел он повернуть, как развеселившийся щенок прыгнул на него и повалил наземь. Герцог изрек проклятье, адресованное всем щенкам на свете. Недвусмысленно заявив, что он – пес солидный и шутить не собирается, он предупредил, что трогать его больше не стоит. Какое-то мгновение щенок почтительно слушал разглагольствования старого пса, однако потом, видимо решив, что тот шутит, снова разыгрался. Он еще и еще раз наваливался всей тяжестью на Герцога и опрокидывал его. В словах и делах Герцога начала явно проявляться ярость. Но он не мог ничего сделать. Развеселившийся щенок явно подавлял его физической силой. Не успевал Герцог встать, как щенок валил его вновь. Когда же он лежал на спине, яростно щелкая зубами и размахивая лапами, нетактичный щенок изо всех сил упирался ему своими толстыми лапами к живот. Иногда, разыгравшись, он наступал ему даже на физиономию. Обуздать разбушевавшегося юнца Герцог был не в силах. В равной мере можно было ждать от преклонных лет джентльмена, что он сумеет объездить молодого горячего жеребца. Как известно, Герцог был поклонником тихой, размеренной жизни. И вот, какой-то нахальный юнец посягнул на его священное право.

Что касается обоих мальчиков, то жизнерадостность щенка их совершенно очаровала. Даже Пенрод, который поначалу только и думал, как бы умалить достоинства щенка, теперь напрочь забыл о своем предубеждении. Щенок вел себя с таким обаянием, что к нему попросту невозможно было испытывать ничего, кроме симпатии. К тому же каждый нормальный мальчик обожает щенят. И Пенроду вдруг ужасно захотелось, чтобы этот замечательный щенок стал его щенком. И он посетовал на несправедливость судьбы, по прихоти которой не его дяде принадлежала ферма, где работал Джон Кармайкл.

– Да, это хорошая собака, Сэм, – сказал он, продолжая следить за выходками щенка. – Я думаю, ты прав. В нем есть порода. Ну, может, у него не так много, как у Герцога, но все равно, у него много породы. А как ты его назвал?

– Джон Кармайкл.

– Это ты напрасно. Ему надо бы придумать настоящее, хорошее имя. Ну, там Фрэнк или Уолтер.

– Нет, сэр, – твердо заявил Сэм. – Я назвал его Джоном Кармайклом. Я обещал это самому Джону Кармайклу.

– Ну, это твое дело, – обиженно сказал Пенрод, – вечно тебе все надо сделать по-своему.

– А ты считаешь, я даже со своей собственной собакой не могу поступить по-своему? – возмутился Сэм. – Я что, у тебя разрешения должен спрашивать?

– Да делай, что хочешь, – сказал Пенрод. – Когда ты будешь с ним разговаривать, можешь называть его Джоном Кармайклом. А когда с ним буду разговаривать я, я буду называть его Уолтером.

– Если хочешь, можешь называть, – согласился Сэм, – но это все равно будет не его имя.

– Нет, когда я с ним буду разговаривать, его имя будет Уолтер!

– Не будет!

– Почему не будет? Объясни!

– Потому что он будет Джоном Кармайклом! И кто бы с ним ни заговорил, он все равно останется Джоном Кармайклом, – объяснил Сэм.

– Это ты так считаешь, – сказал Пенрод. И уверенно добавил: – Каждый раз, как я обращусь к нему хоть с одним словом, он у меня будет Уолтером!

Сэм был растерян. Это был какой-то запутанный спор, и он не мог сообразить, как бы похлеще ответить Пенроду.

– Нет, не будет, – снова возразил он. – Значит, ты считаешь, что имя Герцога тоже может быть Уолтер, когда ты с ним будешь говорить, а потом он опять станет Герцогом, а кем же он будет все остальное время, когда ни ты, ни кто-нибудь другой с ним не будет говорить? А?

– Что-что?

– Я говорю, представь себе, что Герцога зовут Уолтер…

Тут Сэм остановился. Он сам запутался в своих аргументах, и почувствовал, что больше не сможет их воспроизвести.

– Чего ты там нес? – не отставал Пенрод.

– Я тебе сказал, что его зовут Джон Кармайкл, и все! – отрезал Сэм. – Джон, ко мне!

– Уолтер, ко мне! – тут же закричал Пенрод.

– Джон, Джон Кармайкл, ко мне!

– Уолтер! Иди сюда, мой хороший Уолтер!

– Уолтер!

– Джон! Мой хороший Джон!

Но щенок не обращал внимания ни на того, ни на другого «крестного отца». Он как ни в чем не бывало продолжал заигрывать с Герцогом, и настроение последнего стало меняться. Раздражение его унялось, и мало-помалу забавы щенка пробудили в нем воспоминания о собственном детстве. Ах, это было беззаботное время и, вспомнив беготню, веселые игры и другие прелести щенячества, Герцог с грустью подумал, что всего этого уже никогда не вернуть. И вот он стал все больше смягчаться, а потом, словно сам того не замечая, начал отвечать на заигрывания щенка. Теперь уже Герцог урчал не свирепо, а как-то даже насмешливо. Он сам лег на спину и, урча, начал лязгать зубами, но и это отныне было всего лишь веселым притворством, и он изо всех сил показывал щенку, как ему весело. Словом, кончилось тем, что Герцог и Уолтер-Джон Кармайкл подружились.

Принцип «скажи мне, кто твои друзья и я скажу тебе, кто ты!» распространяется на собак ничуть не меньше, чем на людей. Хозяева иногда поражаются, почему у их старой, испытанной собаки вдруг резко изменился характер? А удивляться нечего. Пусть они узнают, с кем их собака общалась в последнее время, и им все сразу станет понятно. Причем тут существуют две разновидности: порой характер собаки меняется необратимо, а иногда это лишь временное явление. В последнем случае собака может обрести прежний характер. Это будет означать, что влияние внешнего мира прекратилось, и посторонняя собака ушла восвояси. Можно допустить и такое, что собака, у которой изменился характер, в результате поняла: новая манера поведения не оправдывает себя. Словом, как бы там ни было, очевидно одно: если собака сбивается с пути праведного на старости лет, в этом, по большей части, виновата другая собака, гораздо более юного возраста.

Уолтер-Джон Кармайкл полностью доказал свое легкомыслие. Увидев низко летевшего воробья, он моментально забыл о Герцоге и погнался за птицей. Воробей уселся на дерево, а щенок продолжат бегать по траве, пребывая в полной уверенности, что все еще преследует птицу. Герцог выписал по земле восьмерку, догнал Уолтера-Джона и повалил его. Открыв, что, оказывается, и он может это сделать, Герцог начал снова и снова сшибать Уолтера-Джона. Не успевал тот подняться на ноги, как Герцог опять налетал на него. Наивная жизнерадостность щенка затронула в Герцоге какие-то чувствительные струны, и он начал впадать в детство. Разумеется, он был далек от того, чтобы обдумывать свое поведение. Дальнейшие события доказали, что действия его были исключительно импульсивны, и, отдавшись во власть сиюминутных влияний, он не удосужился поразмыслить о будущем. Сейчас Герцог был целиком и полностью во власти эмоций: он почувствовал себя щенком и начал вести себя соответственно.

А оба мальчика сидели на траве и наблюдали, как резвятся их собаки.

– Пожалуй, я обучу Джона всем этим трюкам, – сказал Сэм.

– Каким трюкам?

– Ну, как у цирковых собак, – ответил Сэм. – Он у меня научится всем этим штукам.

– У тебя уж научится!

– Да, научится! Будь спокоен.

– Ну, а как? – спросил Пенрод. – Как ты его будешь учить?

– По-разному.

– А точнее?

– Да нет ничего проще, чем обучить щенка, – сказал Сэм. – Ну, конечно, старую собаку вроде Герцога уже ничему не научишь. А вот своего Джона я сперва научу ловить мяч. Я ему буду бросать, а он будет ловить.

– Ты хочешь сказать, что он будет у тебя ловить мяч пастью, вроде того, как в бейсболе его ловят руками?

– Вот именно, сэр!

Пенрод издевательски засмеялся.

– Погоди немного и сам увидишь! – крикнул Сэм.

– Ну, а как у тебя это выйдет? Ты мне так и не ответил.

– Сам увидишь, как!

– Ну, почему же ты не хочешь ответить, если знаешь, как сделать? Я ведь тебя всего-навсего прошу ответить.

– Ладно, я тебе отвечу, – задумчиво произнес Сэм.

– Ну, и давно бы ответил. Чего ж ты все ходишь вокруг да около?

– Как же я отвечу, если ты меня все время переби…

– Да тебе просто ответить нечего. Ты не знаешь, как дрессируют собак. Потому и болтаешь всякую чепуху, – заявил Пенрод, – тебе нипочем не заставить собаку ловить мяч так, как ты говоришь.

– Нет, я сумею! Я этот мяч чем-нибудь намажу.

Пенрод снова громко захохотал. Теперь в его смехе слышалось еще больше иронии.

– Ага, ты его чем-нибудь намажешь! – издевался он. – И тем, что ты намажешь, ты сразу научишь собаку ловить мяч, да? А чем ты его намажешь? Варом? Чтобы он прилипал к пасти, да?

Это предложение так насмешило Пенрода, что он от хохота упал на траву, и, лежа, продолжал награждать Сэма презрительными насмешками.

Но Сэма это ничуть не смутило.

– Нет, – спокойно ответил он, – очень мне надо мазать его всяким паршивым варом! Я натру мяч чем-нибудь вкусным.

– Это еще зачем?

– Потом я брошу ему мяч, а он поймает его, словно это кусок бифштекса. Ты что, не видел никогда, как собаки ловят мясо?

Пенрод перестал смеяться. Эта идея ему сразу понравилась.

– Слушай, Сэм, – сказал он, – давай научим обеих наших собак ловить мяч! Пошли в сарай. Мы натренируем их, а потом устроим собачье представление.

– Это мысль! – воскликнул Сэм.

Пять минут спустя бедные Герцог и Уолтер-Джон были оторваны от веселой возни во имя науки. Оба дрессировщика договорились избегать грубого насилия. Они решили неукоснительно придерживаться нового метода, суть которого заключалась в том, что ученики в процессе дрессировки получают удовольствие. Некоторое время они, действительно, проявляли дипломатию и терпимость. Пенрод принес из дома кусочек сырого мяса и мячик из литой резины. Мячик натерли мясом, а затем дали понюхать обоим псам. Оба заинтересовались мячом, Герцог даже лизнул его.

Сначала мяч кинули Герцогу, но он отступил в сторону и, если бы его не удержали, судя по всему, вообще бы ушел. Потом Сэм кинул мяч Уолтеру-Джону. Тот с большим вниманием следил за полетом мяча и был явно разочарован, когда полет завершился на его правом глазу. После этого мяч снова натерли мясом, и эксперимент повторили. Они повторяли снова и снова, и, в конце концов, Уолтер-Джон научился следить за полетом мяча и уворачиваться при его приближении. Полчаса спустя он стал уворачиваться так же ловко, как Герцог.

Следует признать очевидное: к этому времени друзья утратили уравновешенность мудрых наставников. Метод, казавшийся таким совершенным и привлекательным, на деле не приносил желаемых результатов. Псы себя вели совершенно не так, как предполагали двое юных теоретиков. Вот почему, несмотря на решение не прибегать к грубым методам, случалось, что Пенрод бросал мяч не Герцогу, а скорее в Герцога, а Сэм то же самое проделывал в отношении Уолтера-Джона. По правде говоря, любому, кто не достаточно знаком с дрессировкой собак, могло показаться, что Пенрод и Сэм просто тренируются в меткости. Тем более, что и Герцога, и Уолтера-Джона пришлось привязать к стене сарая. Вот и наивная Делла тоже решила, что мальчики мучают собак.

– В жизни не видела ничего подобного! – закричала она, выскочив на кухонное крыльцо. - Привязать бедных собак к стене и кидаться в них камнем, чтобы проверить, кто больше раз попадет…

– Камнем! – возмутился Пенрод. – Кто это, по-твоему, кидается камнем? А ну, говори, кто кидается камнем?

– Иди за стол, – ответила Делла. – И миссис Уильямс тоже звонила. Они уже там четверть часа не могут дождаться Сэма за ленчем! Поэтому отпустите несчастных собак и дайте им убежать. Конечно, если они вообще еще могут бегать, несчастные животные! Так вы собираетесь идти есть, мистер Пенрод? Идите, поешьте, как человек, а то вчера вы вообразили, будто вы носорог. Вы сами знаете, что потом из этого вышло!.. И я очень рада! Поделом вам!

С этим она удалилась обратно в кухню и громко захлопнула за собой дверь.

– Что она имела в виду? – спросил Сэм, отвязывая Уолтера-Джона от стены. – За что тебе попало, и чему она так радуется?

– Да так, пустяки, – равнодушно ответил Пенрод. И, хотя лицо его помрачнело, спокойно добавил. – Вечно она что-нибудь болтает.

– Это верно, – согласился Сэм. – Слушай, давай после ленча еще потренируем наших собак. Приходи с Герцогом к нам во двор.

Пенрод так и поступил, и после часа дня они продолжили дрессировку во дворе Уильямсов. Наслаждение, которое получали в эти часы Герцог и Уолтер-Джон, можно уподобить только радости человека, проведшего пару-другую часов в кресле зубного врача. Оба дрессировщика осипли, но продолжали утверждать, что прибегают лишь к методам мягкого убеждения своих подопечных. В конце концов, они отложили дальнейшие эксперименты с мячом на следующий день, ибо оба пса по-прежнему продолжали уворачиваться и отказывались понять, что должны делать с мячом, даже после того, как каждому несколько раз насильно запихнули его в пасть и на некоторое время задерживали в таком положении.

Герцог уже давно был обучен команде «служить!», и сегодня служил уже множество раз, а Уолтера-Джона в это время насильно держали в том же положении и убеждали, что он обязан последовать примеру Герцога. Однако щенок даже смотреть не желал на старшего друга. После того, как и этот эксперимент не удался, мальчики сняли обруч с бочки. Один из дрессировщиков держал обруч, а другой старался научить собак прыгать сквозь него. Пенрод, запасясь всем возможным терпением и упорством, бросал по очереди Герцога и тяжелого, неуклюжего Уолтера-Джона в обруч. Когда у него от напряжения заныла спина, они поменялись с Сэмом. Теперь Пенрод держал обруч, а Сэм обучал собак.

– Ну, – сказал Сэм и со вздохом выпрямился, – теперь, надеюсь, они наконец поняли, что должны делать? Во всяком случае, любой на их месте уже давно бы понял!

– Прыгай, Герцог! – упрашивал Пенрод. – Прыгай в обруч, как я тебе показывал! Ну, давай, Герцог! Прыгай!

И снова терпение дрессировщиков подверглось серьезному испытанию. И Герцога, и Уолтера-Джона можно было уговорить пройти под обручем или с любой стороны от него, но, ни тот, ни другой не соглашался по собственной воле прыгнуть сквозь обруч. Этот обруч явно вызывал у них предубеждение. И сколько Пенрод и Сэм ни убеждали их, они не желали менять своих взглядов.

Пенрод некоторое время обескураженно молчал.

– Я знаю, чему мы с тобой можем их научить, – наконец предложил он. – Мы можем научить их ходить по канату. Уж хоть это-то мы можем!

Сэм удивился. Все, что они до сих пор предпринимали, казалось ему гораздо легче. Раз уж по кончилось неудачей, то что говорить о такой сложной задаче, которую предложил Пенрод.

– Ты что, спятил? – спросил Сэм.

– Да ты послушай, Сэм! – объяснил Пенрод. – Послушай, а уж потом говори. Мы их запросто научим ходить по канату! Если только мы все сделаем так, как я придумал. Вот тогда ты сам увидишь. Представляешь, как будут выглядеть наши псины, когда только мы им скомандуем: «Эй, Герцог, прыгай на эту веревку для белья!» – а потом ты скажешь: «Эй, Уолтер! Прыгай на…»

– Нет, я так не скажу! – перебил его Сэм. – Его зовут Джон!

– Ну, все равно, – уклончиво продолжал Пенрод, – ты скажешь ему, чтобы он прыгал на веревку и шел по ней, как Герцог. И он это сделает! Вот! – воскликнул Пенрод и глаза его заблестели, словно все, о чем он говорил, уже осуществилось. – Вот это, я тебе скажу, будет представление! Да мы будем брать по целому доллару за вход! Представляешь? Леди и джентльмены! начинаем большое представление! А ну, на канат, старина Герцог! Леди и джентльмены! Перед вами единственные в мире собаки, которые умеют ходить по канату! Они обучены…

– Да погоди ты! – крикнул Сэм. – Я хотел бы сначала узнать, каким образом мы сможем научить их ходить по канату. Пока что у них не хватает соображения даже на то, чтобы поймать мяч или прыгнуть сквозь обруч и…

– Слушай, я тебе сказал, что знаю, как это сделать, – перебил Пенрод, – и сейчас я тебе объясню, как. Сначала мы прямо здесь, у тебя во дворе, научим их ходить по забору. Мы будем их поднимать по очереди и сажать на забор. Один из нас будет мешать ему спрыгнуть, а другой – подталкивать сзади. Понимаешь, если он не сможет спрыгнуть, ему придется идти вперед. Ну, и если мы это будем проделывать достаточно долго, ну, там, целую неделю подряд, сможет он у нас ходить по забору или нет?

– Да, но как…

– Слушай, я же тебе сказал. Когда они освоят забор, нам останется только взять доску в два раза уже забора и проделать с ними на ней то же самое. Потом – на доске, которая будет еще в два раза тоньше, потом – еще тоньше, до тех пор, пока не дойдем до доски толщиной с веревку. После такого, по-моему, каждый сможет пойти по веревке, как по доске, потому что ему будет все равно, что доска, что веревка.

– Ну, положим, ты прав, – сказал Сэм, – только готов поспорить, на что угодно, на это потребуется целая вечность.

– Конечно, если сидеть сложа руки и только болтать.

– А я что, по-твоему, отказываюсь работать? – возразил Сэм.

Полчаса спустя, мать Сэма вышла из дома. Лишь умение держать себя в руках позволило ей сохранить хладнокровие после того, что она увидела. Уолтер-Джон сидел на заборе и, одновременно, двигался вперед. Сэм мешал ему покинуть забор, а Пенрод упирался двумя руками ему в спину и толкал вперед, из-за чего Уолтер-Джон и двигался по забору. Морда Уолтера-Джона выражала при этом недоумение и беспокойство. Что касается Герцога, то он был привязан к дереву, которое росло возле забора, и взирал на окружающий мир совсем уныло.

– Отпустите собак, мальчики! – крикнула миссис Уильямс. – У меня для вас кое-что есть. А потом Сэму надо переодеться и сходить к бабушке.

– А что у тебя там для нас? – спросил Сэм.

Она показала блюдо, прикрытое салфеткой.

– Ого! – хором воскликнули мальчики и подбежали к миссис Уильямс.

– А что под салфеткой? – заинтересованно спросил Сэм.

– Вот! – сказала она, снимая салфетку.

– Пончики! – восторженно завопил Сэм.

Он бурно набросился на них, но мать отстранила его.

– Как тебе не стыдно, Сэм! – укоряюще сказала она. – Неужели нельзя, хоть чуть-чуть потерпеть? Посмотри, как замечательно ведет себя Пенрод! Он и не думает набрасываться…

– Это потому что он в гостях, – перебил ее Сэм. – Ну, дай мне пончик!

– Нет, – сказала она. – Тут десять пончиков. Вы должны поделить их поровну, чтобы каждому досталось по пять штук.

– Но, мэм… – мучительно выдавил из себя Пенрод и густо покраснел.

– Не стесняйся, – засмеялась миссис Уильямс и радушно протянула ему блюдо, – ты гость Сэма и должен взять первый.

Пенроду совсем не хотелось, чтобы неудача, которую он совсем недавно потерпел на ниве пончиков, получила огласку. В то же время он понимал, что категорический отказ от лакомства неизбежно вызовет у миссис Уильямс подозрения. Значит, надо было делать вид, что он ничего не имеет против пончиков. Но тут перед ним вставала другая, достаточно серьезная проблема: он совсем не был уверен, что сможет без ущерба для своего организма не только съесть, но даже взять в руки целых пять пончиков.

– Ну, Пенрод! Я ведь знаю, как ты любишь пончики.

Он вытянул руки и взял пять пончиков. Три в одну руку и два – в другую. Затем он опустил руки по швам и замер. Стоял он очень прямо, задрав голову, а с нею – и нос к небу.

– Ну вот, – сказала, удаляясь, миссис Уильямс. – Теперь все в порядке. Сэмми, как только расправитесь с пончиками, иди переодеваться. Ты должен прийти не позже, чем через десять минут.

Сэм наслаждался пончиками. Он жевал, урчал от удовольствия, потом так набил рот, что уже даже урчать не мог, но, по-прежнему исполненный радостных чувств, прыгал от восторга. Сэм был далек от смакования того, что ему приходилось по вкусу. Если еда ему нравилась, он попросту поглощал ее в том количестве, в котором ее ему давали. Пять пончиков моментально превратились в единую массу. Еще четыре минуты спустя от них осталось только некоторое количество сахарной пудры, прилипшей Сэму к щекам.

– Ах! – воскликнул он. – Объедение!

Потом он внимательно поглядел на опущенные руки Пенрода и спросил:

– А ты что, не собираешься есть?

– Ну, понимаешь, – ответил Пенрод глухим и каким-то безжизненным голосом, – я иногда предпочитаю их отложить на потом. Так мне кажется даже вкуснее.

Он пару раз с трудом проглотил слюну, а потом кашлянул.

– Жаль, что от моих уже ничего не осталось, – посетовал Сэм. – Ну, Джон, пойдем, старина, – обратился он к щенку и поволок его домой.

– А где он будет, когда ты уйдешь? – спросил Пенрод.

– Запру в подвале до того, как вернусь. Родители мне разрешили его там держать.

– Зачем? – возразил Пенрод. – Пусть побудет у меня. А перед обедом я приведу его обратно.

Но Сэму это предложение показалось чуть ли не кощунством.

– Ну уж нет, сэр! – закричал он. – Тебе что, своей собаки мало? Ты хочешь еще приучить, чтобы он слушался не меня, а тебя? Не выйдет! Джон Кармайкл будет сидеть в подвале! Он будет сидеть там всегда, когда меня нет дома!

– Да брось ты, Сэм! – уговаривал Пенрод. Уолтер-Джон нравился ему все больше и больше, и ему хотелось, чтобы он побыл у него. – Какой вред твоей собаке от того, что она погостит у меня? Ведь никакого, сам понимаешь. Так?

– Все равно не хочу!

– Но слушай, Сэм! Пес-то чем виноват? Из-за тебя он должен будет сидеть в пыльном темном подвале. А щенкам нужен свежий воздух. Они должны расти и набираться сил. Да и Герцога он полюбил. Ему будет приятно поиграть с ним. Тебе не кажется, что с твоей стороны просто жестоко запирать щенка в какой-то паршивый темный подвал, а самому уйти веселиться к бабушке?

– Можешь говорить, что хочешь, я все равно его запру, – сказал Сэм. – А к бабушке я совсем не веселиться иду. Мне просто надо к ней сходить.

И, вынеся окончательное решение, а также опровергнув обвинение в эгоизме, Сэм потащил Уолтера-Джона ко входу в подвал.

– Погоди, Сэм, – не отставал Пенрод, – если ты дашь мне его до того, как вернешься, я тебе дам свои пончики.

– Сколько?

– Бери все! – не стал скупиться Пенрод.

– Уй-я! – зашелся от восторга Сэм.

В то же мгновение пончики перекочевали из рук Пенрода к Сэму, а Пенрод схватил веревку, за которую был привязан щенок.

– Пошли, Уолтер – громко сказал он.

Сэму уже нелегко было говорить. Однако, несмотря на набитый рот, он моментально запротестовал.

– А ну, перестань! – строго сказал он. – Его зовут Джон Кармайкл, и ты тоже должен звать его Джоном. Если ты будешь называть его Уолтером, я тебе его не дам.

– Ну и ну! – горестно воскликнул Пенрод. – Ведь пока ты не вернулся, он будет все равно что моей собакой. Согласен?

– Конечно, нет!

– Я же тебе заплатил за него! Это все равно, что купить право на то, чтобы считать его своим, пока будешь у бабушки. А пока он моя собака, я имею право называть его, как мне нравится. Если тебя что-нибудь не устраивает, отдавай назад пончики.

В ответ Сэм издал протяжный стон.

– Только потом ты все-таки перестань называть его Уолтером. Должен же бедный пес хоть когда-то выучить свое имя!

Пенрод с видом скромного победителя отвязал Герцога от дерева, к которому тот по-прежнему был привязан, и повел обеих собак к задней калитке. Но прежде, чем он покинул двор Уильямсов, он сделал еще кое-что, и это повергло Сэма в полное изумление. Пенрод остановился у колонки и тщательно вымыл руки. Только после этого он открыл калитку и вышел на улицу, а Сэм смотрел ему вслед и не мог отвести удивленного взора от его удаляющейся фигуры.

Герцог послушно семенил за хозяином. С Уолтером-Джоном дело обстояло иначе: он все еще не понимал назначения поводка и весь путь проделал в сидячем или, по крайней мере, почти сидячем положении. Несмотря на это неудобство, Пенрод благополучно добрался до своего двора и, остановившись, окинул довольным и любящим взглядом Уолтера-Джона.

Он сел на траву, и под каждой его рукой оказалось по собаке. Воображение его сейчас работало очень активно, и он безо всякой натуги перенесся из настоящего в блестящее и радостное будущее. Он видел себя в большом цирковом шатре. Вот он обращается к завороженным зрителям, и гулкий бас его разносится по всему помещению.

– Леди и джентльмены! Позвольте предложить на ваше обозрение замечательную собаку-канатоходца Уолтера!

Сразу же после его слов Уолтер-Джон с белым жабо на шее выскакивает прямо на задних лапах и, высоко подпрыгивая в воздух, приветствует публику.

А Пенрод, тем временем, объявляет:

– Теперь, леди и джентльмены, позвольте предложить на ваше обозрение маленького друга Уолтера – Герцога. Это величайшая собака-канатоходец в мире.

И тут Герцог, тоже наделенный жабо, становится по другую сторону от короля арены, и все трое отвешивают низкий поклон двадцати тысячам аплодирующих зрителей. Затем служители бегут натягивать канат на столбах, а Пенрод, одаривая зрителей приветливой улыбкой, в которой, однако, чувствуется и огромное достоинство…

Тут суровая реальность прервала его грезы. Она выступала в облике медного колокола и топота подкованных копыт. Звуки эти все приближались. Вот они уже раздаются совсем рядом. Вот уже фургон с бочкой, шлангом, насосом и лестницей стал виден Пенроду. Он завернул на полном ходу за угол и понесся вверх по соседней улице, а за ним с радостными воплями поспешила толпа мальчишек.

Пенрод в сотую долю секунды оказался на ногах. Идти до конюшни было слишком далеко. Поэтому, подтащив Герцога и Уолтера-Джона к парадному крыльцу, он ткнул парадную дверь. Замок не был заперт. Пенрод впихнул Герцога и Уолтера-Джона в переднюю, захлопнул дверь и поспешил на пожар.

Очутившись в прохладной передней, Герцог и Уолтер-Джон обменялись выразительными взглядами. Они, наконец, обрели свободу и тут же оценили это. На морде Уолтера-Джона появилось игривое выражение. Не имея никаких определенных намерений, он ринулся в большую комнату, дверь которой выходила в переднюю, и тут же сбил большую серебряную вазу с лилиями. Вазу кто-то оставил на полу, и она попросту оказалась у него на пути. Потом он бросился на Герцога, повалил его и, пока тот болтал лапами в воздухе, щенок просто из любви к движению несколько раз пробежался взад и вперед. Герцог мгновенно заразился игривым настроением приятеля. Как и утром, он снова вспомнил о годах своего детства и снова стал вести себя соответственно воспоминаниям. Словом, он тоже налетел на Уолтера-Джона и повалил его.

Оба пса много пережили за этот день. Дрессировщики подвергли их серьезным испытаниям, и не было ничего удивительного в том, что теперь им захотелось хоть немного скрасить существование. Вот почему, в компенсацию за труды в области бейсбола, служения на задних лапах, прыганья сквозь обруч и хождения по канату, оба пса устроили что-то, напоминающее шабаш. Кроме них в доме сейчас не было ни единой живой души. Уолтер-Джон и Герцог устроили шуточное сражение, превратив весь дом в поле боя. Если на их пути попадалось хоть что-нибудь, что можно было перевернуть или опрокинуть, они не упускали такой возможности. Делали они это безо всякого злого умысла: просто Уолтер-Джон по молодости лет был еще чрезвычайно неуклюж.

Поборовшись вволю, Уолтер-Джон заинтересовался приземистым столиком в библиотеке. На столике лежали семь новеньких томов с золотым тиснением. Это была энциклопедия, которую мистер Скофилд купил на прошлой неделе. Уолтеру-Джону удалось стащить на пол два тома. Один – от «А до В», другой – от «М до П». Он принялся жевать от «А до В», а Герцогу достался второй фолиант. И куда девалась культура, накопленная старым псом за долгие годы жизни в цивилизованном обществе! Стоило ему вспомнить о детстве, как воспитание слетело, словно сухая кора с дерева, и он принялся жевать энциклопедию с тем же азартом, что и его юный приятель. Они больше жевали ее, нежели ели. Никто из них не обременял желудок слишком большим количеством бумаги. Однако двум вышеупомянутым томам от этого было не легче, и они являли миру поистине трагичное зрелище.

Когда научная работа несколько утомила псов, они отыскали наверху в меру съедобные туфли Маргарет, а также скатерть. Последняя очень напугала Уолтера-Джона, потому что, когда он стянул ее со всем, что стояло на столе, на пол, раздался очень сильный грохот. Затем Уолтер-Джон обнаружил в открытом шкафу той же комнаты какой-то предмет из бисера. Попробовав, он счел, что предмет этот очень приятен для зубов. Во всех описанных выше занятиях впавший в детство Герцог принимал самое активное участие. И шабаш продолжался.

Пенрод попал на пожар, и сразу понял, что бежал не зря. Горел большой склад, который был полон шкур. Он отлично горел, и попросту невозможно было уйти, прежде чем он не сгорел дотла.

Когда Пенрод, достаточно сильно благоухая ароматами этого пожара, добрался до дома, уже сгущалась тьма. Он открыл калитку. Из-за угла навстречу ему вышел Герцог, и вид у него почему-то был подавленный и виноватый. В его походке проявлялась какая-то робость и неуверенность, и стоило Пенроду позвать его, как он тут же исчез. В полутьме юный хозяин Герцога не разобрал, куда направился пес. Но внезапно он вспомнил, что оставил их вместе с Уолтером-Джоном, и по спине у него побежали мурашки. «Где же Уолтер?» – испуганно подумал он.

Он на всех парах ворвался в прихожую, но то, что он услышал, повергло его в столбняк. Теперь его юную спину сковал прямо-таки леденящий холод. Из недр библиотеки до него донесся жалобный голос матери. По всей видимости она обращалась к мистеру Скофилду.

– В жизни еще не видела такого в своем доме! И зачем только я согласилась пойти в гости с Маргарет! Мы велели Делле выпороть Герцога! Можешь себе представить, у него к носу прилип кусок лучшего платья Маргарет! Значит, он помогал этому мерзкому щенку! Делла выгнала его и швырнула ему вслед куски угля. Надеюсь она попала в него. Трудно поверить, чтобы всего две собаки могли натворить такое в доме! Взять хотя бы энциклопедию; другим бы целого дня не хватило, чтобы так изуродовать ее. А они вон еще сколько всего наделали! Делла уверена, что это Пенрод пустил их в дом. Если так, я не буду против, когда ты скажешь, что ты должен…

Стоя у двери библиотеки, Пенрод слушал, как отец громко шуршит газетой. Потом шорох затих, и мистер Скофилд сказал:

– И еще придется надеть на него это.

Пенрод содрогнулся и сильнее прижал ухо к двери. Но из библиотеки больше не доносилось ничего, кроме шороха газеты. Видимо, мистер Скофилд опять углубился в чтение. Неизвестность повергла Пенрода в трепет. Произнеси сейчас отец свое обычное: «Я должен…» – Пенрод и то обрадовался бы больше. Порка, которая неизбежно за этим следовала, все же предполагала какую-то определенность. Теперь же герой наш изнывал от смутных предчувствий. Не сомневался он только в одном: сюрприз, который готовит ему отец, будет не из приятных. Правда, у Пенрода пока еще оставалась возможность сбежать. Тихо пробравшись к выходу, он в считанные секунды покинул пределы владений Скофилдов.

Сэма он застал в тот момент, когда тот запирал в подвал Уолтера-Джона.

– Где ты его отыскал? – с искренним беспокойством осведомился Пенрод.

– Отличная манера, ничего не скажешь, – возмущенно ответил Сэм. – Так-то ты выполняешь свои обещания! Ты ведь сказал, что сам приведешь его обратно. Я нашел его на углу улицы.

– У него был ужасный вид. Кто-то напугал его до полусмерти. Он даже не узнал меня.

– Погоди минуту, Сэм, – голос Пенрода звучал ласково и, одновременно, озабоченно. – Ты помнишь, я ведь тебе отдал свои пончики. Ну, вот, а могу я за это… Ну, в общем, твоя мать не будет против, если я сегодня у вас останусь ужинать?

Приют изгнанник нашел, таким образом, у Сэмюеля Уильямса. Он просидел у него до самого вечера и с радостью откликнулся на приглашение к ужину. Но даже общество друга не отвлекло его от тревожных предчувствий. Обещание мистера Скофилда «надеть это» не давало покоя мальчику, и ел он из рук вон плохо. Впрочем, ему даже не дали досидеть до конца ужина. Родители позвонили по телефону Уильямсам, и Пенроду было велено срочно возвращаться домой.

Едва волоча ноги от страха и неизвестности, герой наш переступил порог родного жилища. Мистер и миссис Скофилд велели ему немедленно отправляться спать.

Пенрод ворочался в темной спальне и продолжал думать. Что они хотят надеть на него? Каким образом «надеть»? И как, наконец, выглядит таинственное «Это»? В конце концов, сон все же сморил мальчика. Он проснулся от голосов, доносившихся с лестницы. Родители громко беседовали.

– Нет, нет, – говорил отец, – сегодня мы, пожалуй, не станем это надевать на него. Пусть спит спокойно. И завтра тоже нет смысла. Не надо портить ему воскресенья. Наденешь в понедельник утром. Прямо перед тем, как он уйдет на занятия.

– Хорошо, – согласилась мать.

Голоса стихли. Родители удалились в библиотеку. Промучившись еще какое-то время, Пенрод снова уснул. Все же слова родителей принесли какое-то облегчение. Теперь он, по крайней мере, знал, что в выходной день «это» на него не наденут. Но все равно воскресенье не принесло радости нашему герою. Весь день он бродил словно подсудимый, которому завтра предстоит выслушать приговор. Порой неизвестность начинала мучить Пенрода до такой степени, что он готов был пойти к родителям и выяснить, что они собираются проделать с ним завтра утром? Но каждый раз истина представлялась ему столь жуткой и неприглядной, что он предпочитал оставаться в неведении.

И вот, наконец, наступил роковой понедельник. Пенрод заранее разработал несложный план. Сразу после завтрака он выпрыгнет из окна в сад и, изображая приступ бурного смеха, побежит прямиком в школу.

Однако за завтраком Пенрод чувствовал себя столь скованно, что все откладывал и откладывал побег. Наконец, Маргарет и мистер Скофилд ушли. Пенрод остался один на один с матерью. Теперь план, который в теории казался таким простым, осуществить уже не было никакой возможности. Пенрод промедлил, и теперь изо всех сил проклинал себя за нерешительность.

Тут Делла и внесла в столовую «это». «Оно» представляло собою небольшой мешочек с тесемкой. Пенрод пока не понимал лишь одного: какое отношение мешочек может иметь к его скромной персоне? Да и откуда было несчастному знать, что в городе, отстоящем на сорок миль от их собственного, вспыхнула эпидемия сразу нескольких детских болезней. Мистер Скофилд по этому поводу очень встревожился. Вспомнив, сколь часто сам болел в детстве, глава семейства Скофилдов решил уберечь от эпидемии любимого сына. На беду Пенрода, мистер Скофилд во всем отличался консервативностью. В области медицины он тоже придерживался «здоровых традиций». Вот почему, едва прослышав об эпидемии, мистер Скофилд вспомнил асафетиду[1].

– И я повешу мешочек с асафетидой ему на шею, – тихо, но грозно заявил он жене. – Повешу, чего бы мне это ни стоило.

Теперь Делла стояла с маленьким аккуратным мешочком в руках. Миссис Скофилд подошла к ней и, взяв «здоровое средство», осторожно направилась к сыну. Наконец-то ноздрей Пенрода достиг запах. Трудно было даже поверить, что столь маленький мешочек может вонять с такой силой! Как только герой наш учуял дивный аромат асафетиды, он понял все. Мешочек сейчас наденут ему на шею, и ходить с ним придется несколько дней, а, может, и две-три недели! Нет, он не вынесет этой вони! И тут Пенрод сделал самое страшное открытие: каждый, кто окажется рядом с ним, тоже почувствует этот кошмарный запах!

Миссис Скофилд приблизилась еще на шаг. Сопротивление Пенрода было ужасно. Мать отступила. Битва, которую развернул сын против мешочка, намного превышала ее физические и духовные возможности. Убедившись, что понедельник выигран в его пользу, Пенрод первый раз за все годы учения с удовольствием отправился в школу.

Во вторник утром мистер Скофилд пришел на работу часом позже обычного. Общаясь за завтраком с сыном, глава семейства Скофилдов проявил себя в равной мере блестящим оратором и правителем «сильной руки». Мешочек с асафетидой, висящий под рубашкой Пенрода, явился достойным результатом трудов мистера Скофилда-старшего. Отправляя сына в школу, он счел своим долгом дать несколько родительских наставлений. Выслушав их, Пенрод окончательно понял, что дальнейшая борьба с ненавистной асафетидой ни к чему не приведет.

Мистер Скофилд-старший предвидел, что сын в какой-то момент захочет избавиться от своего мешочка. На этот случай он надавал любимому отпрыску множество самых различных обещаний. Взвесив все «за» и «против», Пенрод решил, что учинять новый бунт попросту не имеет смысла.

Итак, Пенрод отправился в школу. Только пусть никто не подумает, будто наш герой мрачно поник головой. Напротив, спасаясь от омерзительного запаха, голову он поднял весьма высоко. Наблюдая за его шествием издали, легко было предположить, что этот мальчик вознамерился разглядеть Царствие Небесное еще до того, как коридор школы сокроет от него небосклон.

Справедливости ради следует добавить несколько слов в защиту асафетиды. Тот, кто обречен носить мешочек с ужасным зельем, становится равно противен себе самому и окружающим. Заразен человек или нет, он старается сделать все, от него зависящее, чтобы держаться подальше от запаха асафетиды. Ясно, что опасность заразиться таким образом сводится к нулю.

Однако хорошее состояние здоровья – не единственный залог нашего счастья. Эту старую, как мир, истину, нагляднейшим образом доказывал несчастный Пенрод Скофилд. С тех пор, как злополучный мешочек висел у него на груди под рубашкой, мир словно померк. Душа нашего героя пребывала в ужасном смятении. Сейчас он, как никогда раньше, нуждался в хорошем пастыре, ибо готов был возненавидеть весь мир и все сущее в нем! Мог ли он чувствовать себя иначе, когда каждая секунда жизни с асафетидой приносила горькое открытие: популярность и вес его в обществе катастрофически падают!

Избегая Пенрода, друзья даже не пытались скрыть причины. Посторонние вели себя не лучше. Какой-то господин опустился в трамвае рядом с Пенродом, но тут же пересел подальше. Потом точно также повел себя другой пассажир. Оскорбленный до глубины души, Пенрод вылез из трамвая и предпочел дойти до кино пешком.

В зал он постарался проникнуть как можно незаметней. Но скромность не всегда приводит нас к желаемым результатам. Как ни пытался Пенрод оставаться в тени, он все же сумел произвести весьма сильное впечатление на небольшую компанию дам.

Проведя всего какие-то полторы минуты в обществе Скофилда-младшего, одна из них воскликнула:

– И чего нам сидеть в кино, когда сегодня так прекрасно на улице! Пойдемте, подышим воздухом!

Подруги с такой охотой ринулись вон из зала, что оставалось только удивляться, зачем они покупали билеты в кино? Но Пенрод Скофилд не удивлялся.

Еще большее оскорбление нанесли ему в классе. Цветная девочка без обиняков попросила переменить место. Учительница подошла ближе. Мудрой наставнице потребовалось всего лишь один раз втянуть воздух носом, и судьба цветной девочки была решена.

В семье его ожидали новые унижения. Сыграв роль тирана, отец, казалось, переключился на дипломатическое поприще. Он изобретал самые разнообразные предлоги, только бы не остаться надолго в одной комнате с сыном. Маргарет вела себя куда более прямолинейно. Стоило прийти какому-нибудь молодому человеку, и она требовала, чтобы Пенрод немедленно покинул гостиную.

Даже на улице несчастному не давали ни на минуту забыться. Казалось, все было против Пенрода, и он постоянно ждал новых ударов судьбы. Чего стоили хотя бы две милые женщины, которые повстречались ему однажды ясным солнечным утром. Сначала Пенрод отметил, что у этих женщин очень приятные лица. Они тоже с симпатией оглядели его.

– Какие грустные глаза у этого мальчика! – шепнула одна из женщин.

Потом они поравнялись с Пенродом и прошли мимо.

– Ужас какой! – немедленно раздалось тихое восклицание за спиной у мальчика.

Даже не обернувшись, Пенрод продолжал свой скорбный путь в школу.

К концу недели его охватило отчаяние. Он слонялся с потерянным видом по улице и лишь Герцог, один во всем мире согласился составить ему компанию. Когда Пенрод свернул в очередной переулок, его вдруг окликнули:

– Погоди! Мне надо поговорить с тобой!

О ужас! Это была Марджори Джонс – самая прекрасная девочка на свете! Она уже шла навстречу. Подпустить ее на близкое расстояние Пенрод не решился.

– Куда ты, Пенрод Скофилд? – пыталась остановить его Марджори. – Не убегай! Я хочу пригласить тебя в гости!

Пенрод бежал, не оглядываясь. Следом за ним тянулся весьма ощутимый аромат асафетиды. Однако Марджори, казалось, не замечала этого.

– Хорошо же, Пенрод Скофилд! – мстительно крикнула она в пустоту. – Больше я никогда не буду с тобой разговаривать!

И, круто развернувшись, Марджори побежала домой. Говорят, многие из убеждений, которые мы позже проносим через всю жизнь, закладываются в детстве. Возможно, именно бегству Пенрода человечество обязано тем, что позже Марджори Джонс всегда повторяла: «О, эти мужчины! На них ни в чем нельзя положиться!» Но такое мнение сложится у нее лишь во взрослые годы. Сейчас же поступок Пенрода лишь разогрел ее любопытство, и она принялась ломать голову, как бы с ним встретиться и выяснить отношения.

Впрочем, строить хитроумные планы слишком долго ей не пришлось. Едва вернувшись домой, она узнала, что мама собирается к миссис Скофилд. Миссис Джонс объяснила дочери, что им с миссис Скофилд надо обсудить кое-какие задачи Благотворительного комитета.

– А мне с тобой можно, мама? – скромно потупилась дочь. – Очень не хочется оставаться одной!

Миссис Джонс не имела ничего против, и они вместе отправились к Скофилдам.

Теперь вернемся минут на тридцать назад и проследим, как сложилась судьба нашего героя. Сбежав от Марджори, он свернул в переулок. Там ему предстало зрелище поистине восхитительное, и он остановился полюбоваться. Два плотника сооружали сарай! Сейчас они обстругивали доски. Рубанки шуршали в унисон, и стружки кольцами ложились справа и слева от досок. Наслаждаясь слаженной работой плотников, Пенрод вдыхал запах свежего дерева, и душа его впервые за эту невыносимо тяжелую неделю, исполнилась восторга. Ему вдруг захотелось самому хоть разок провести по доске рубанком, и он чуть подался вперед. Вдруг эти плотники одолжат ненадолго рубанок?

Однако шаг, который сделал Пенрод по направлению к одному из этих трудолюбивых людей, в корне изменил ситуацию. Дотоле радушное лицо плотника внезапно исказилось. Он отложил рубанок и, брезгливо морщась, принялся озираться по сторонам. Затем он вновь принялся за работу, но по судорожным его движениям было легко догадаться, что прежнего удовольствия работа уже не приносит. Не замечал этого один лишь Пенрод. Завороженно следя за стружками, он еще на шаг приблизился к плотникам.

– Может, ты лучше погуляешь где-нибудь в другом месте? – вернул его к действительности тот плотник, который находился поближе.

Очарование было разрушено. Пенрод попробовал попытать счастья в обществе второго плотника. Однако стоило ему повернуть в его сторону, как тот завопил:

– Эй, ты! Не вздумай! Только попробуй ко мне подойти!

– Тебе что, больше деваться некуда? – поддержал первый плотник. – Знаешь, вали-ка отсюда, пока мы тебе не врезали!

Пенрод повернулся и побрел прочь от нелюбезных мастеровых. Герцог сразу почувствовал, что угрозы плотников к нему не относятся, и догонять хозяина не спешил. Вволю отдохнув, он лениво потрусил к дому и поравнялся с Пенродом почти у калитки. Мальчик не обращал на него никакого внимания. Да и могло ли сейчас его радовать общество Герцога? Даже яркое солнце раздражало его. Ему казалось, что оно светит в насмешку.

– Постой-ка! – вдруг услышал Пенрод за спиной.

Обернувшись, Пенрод увидал седовласого господина. Он был очень грязен. Костюм его состоял из какого-то засаленного тряпья. Давно немытое лицо усеивали прыщи. Пенрод повидал на своем веку немало бродяг, однако немедленно понял: ни один из прежних его знакомых такого рода не проявлял столь полного пренебрежения к своему внешнему виду.

– Я вижу, ты добрый мальчик. – тем временем продолжал бродяга. – Ты из таких, которые всегда помогают в беде.

Пенрод ответил взглядом, исполненным сострадания. Сердцу его сейчас были близки нужды отверженных всего мира.

– Скажите, как мне помочь вам! – тоном милосердного короля отозвался он.

Вдохновленный таким началом, старик подошел чуть поближе. Это был типичный бродяга. Таких можно встретить в любой части света. Они бывают молодыми и старыми. Одни из них одеты чуть хуже, другие – получше. Иные даже держатся с некоторым шиком и независимостью. Вот только в глазах у них застыло какое-то странное выражение. Словно каждый из этих бродяг отпустил в свое время невинную шутку, за которую его почему-то обидели на всю жизнь.

– Когда-то у меня был такой же сынишка, как ты, – сказал Пенроду бродяга и всхлипнул. – Он рос, пока я не отправился на войну. Останься он жив, ему сейчас сравнялось бы как раз столько, сколько тебе.

Пенрод еще сильнее расчувствовался. Неясность в судьбе сынишки, который почему-то перестал расти с уходом отца на войну, совершенно его не смутила. Впрочем, в двенадцать лет мальчики еще не успевают проникнуться скептицизмом и многое принимают на веру.

– Вот я и хочу у тебя спросить, – перешел к делу бродяга, – не мог бы ты мне принести что-нибудь из одежды папы?

Пенроду очень хотелось помочь несчастному человеку. Если бы речь шла о его собственной одежде, он отдал бы ее, не задумываясь, но распоряжаться одеждой отца…

– Прямо не знаю, – с сомнением покачал Пенрод головой. – Я мог бы, конечно, спросить у папы. Но его сейчас нет дома.

– Ну, тут тебе нечего волноваться, – поспешил успокоить старик. – Я уже видел твоего папу сегодня в городе. Мы очень славно с ним побеседовали, и он разрешил забрать все, что я захочу. Вот так прямо и говорит: «Велишь моему сыну, чтобы вынес тебе мой пиджак и брюки. Он у меня мальчик добрый. Он живо тебе все доставит».

Старик ласково погладил Пенрода по голове и, чуть склонившись к нему, продолжал:

– Вот так, юный мой друг. Вот что мне сказал твой папаша. «Мальчик он, говорит, у меня хороший!» Про это он мог и не добавлять. Я и сам сразу смекнул: душа у тебя просто ангельская. Такой мальчишка нипочем не оставит в беде старого несчастного человека. Вот как увидел тебя, так сразу и по…

Старик внезапно осекся. На его сияющей под солнцем физиономии застыл ужас. Он с шумом втянул в себя воздух, и ужас сменился паникой.

– Что это с тобой такое, сынок? – поспешно отступая, проговорил он.

Мог ли подумать бродяга, что именно эти слова переполнят чашу терпения? Секунду назад мистер Пенрод Скофилд был готов вынести несчастному старику лучший костюм отца. Но роковые слова были произнесены, и незнакомец с замечательными прыщами не мог более рассчитывать возле этой калитки ни на что, кроме ненависти. Несколько мгновений спустя он уже улепетывал с несвойственной его возрасту прытью. Старый бродяга навеки покидал эти места. Вот он уже скрылся за поворотом, а из-за забора Скофилдов все еще продолжали лететь новые и новые комья глины. Продемонстрировав миру, что между двумя отверженными совсем не обязательно возникает привязанность, Пенрод, наконец, успокоился и ушел в сарай.

Он сел на пол и крепко прижался спиною к стене. И поза и лицо сейчас замечательно олицетворяли внутреннее его состояние. Мечты о революции и жестоком терроре снедали Пенрода. Натешившись славой политического деятеля, он начал мстить человечеству по-другому. Теперь Пенрод превращался в главаря банды ковбоев. Тут его воображение заработало с удвоенной силой. Картины, одна прекрасней другой сменялись, как в кинофильме. Вот уже банду Скофилда знают повсюду. Довольно скоро границы Соединенных Штатов становятся им тесны. Сжигая и круша на своем пути города и селения, банда Скофилда причиняет боль и страдания всему человечеству. Особенно беспощадно изничтожали славные ковбои Скофилда плотников и бродяг. Когда с последним представителем этих ремесел было покончено, Пенрод вернулся в родной город. Обложив со своими ковбоями здание школы, он потребовал, чтобы учительница вывела к ним во двор цветную девочку. Это немедленно было исполнено. И тогда Пенрод приказал лучшему из своих ребят по имени Билл:

– Привяжи-ка этой девчонке мешок, который висит у меня на седле!

И Билл надел на цветную девочку громадный мешок с асафетидой. Теперь громила из банды Пенрода будет ходить по пятам за этой девчонкой! Он ей не позволит ни днем ни ночью снимать мешок. И все потому, что Пенрод Скофилд добр, но когда кто-нибудь заденет его достоинство, он умеет постоять за себя!

Пенрод тронул горячего скакуна. Отряд медленно двинулся. Лучший духовой оркестр в мире громко играл торжественный марш. Но жизнь воина полна неожиданностей. Передовые, которых Пенрод послал за угол, вернулись с донесением.

– В переулке целое скопище плотников, сэр! – доложил разведчик.

Уничтожая бродяг и плотников по всему миру, Пенрод совсем забыл о родном городе. Теперь ему предстояло расправиться с последним оплотом этих мерзавцев. И он скомандовал:

– Вперед, мои доблестные ковбои!

– Мистер Пенрод! – крикнула Делла из кухни.

Пенрод как раз вступил в рукопашную схватку с последним из плотников, и призыв кухарки тягостным диссонансом ворвался в его сознание.

– Мистер Пенрод! – послышалось снова. Мальчик нехотя поднялся на ноги и выглянул из двери сарая.

– Чего там еще? – мрачно осведомился он.

– Иди в дом, мама зовет, – внесла некоторую ясность Делла.

– Зачем?

– Иди в дом, тебе говорят! – повысила голос кухарка.

– А я что, не иду? – останавливаясь после каждого шага, огрызнулся Пенрод. – И не ори на меня.

Настроение у него снова упало. Путь от сарая до дома он преодолевал с такими муками, что нескоро добрался до цели. Заметив сухие листья, которые сгребли в кучу со всей лужайки, Пенрод разметал их. Он вложил в это столько ярости и азарта, словно это были не листья, а все плотники, бродяги, а также цветная девочка-одноклассница. Справившись с листьями, Пенрод немного приободрился и нашел в себе силы добраться до кухни.

Делла смотрела на него с явным ехидством. Заподозрив, что и она издевается над ним из-за проклятого мешочка с асафетидой, он заорал:

– Заткнись!

– Я тебе вообще еще пока ничего не сказала, – обиделась кухарка. – А теперь вот скажу: изволь-ка идти в гостиную, мистер Пенрод.

Делла хихикнула в кулак, и добавила:

– Она тебя ждет.

Пенрод, конечно, решил, что речь идет о матери.

– Не вижу тут ничего смешного, – буркнул он в ответ и вошел в гостиную.

– Звала, мам? – с порога спросил Пенрод и только после этого огляделся по сторонам.

Лучше бы он ничего не видел! Миссис Скофилд была не одна. Рядом сидела прекрасная Марджори! Вселенская скорбь охватила Пенрода. Ему казалось, что он видит, как облако, насыщенное парами асафетиды, коснулось нежнейших ноздрей Марджори Джонс. Внутренне сжавшись, он ждал, что ее лицо скривится от отвращения. Но, как ни странно, Марджори по-прежнему улыбалась.

– Что ж ты стоишь, Пенрод! – проговорила ласково миссис Скофилд. – Марджори пришла к тебе в гости. Можете посидеть в библиотеке, а мы пока поговорим с миссис Джонс.

– Пошли, Марджори, – едва выдавил из себя Пенрод.

Марджори встала. Она хотела пойти рядом с Пенродом, но тот шарахнулся в сторону.

– Боюсь, вы не очень огорчились, что Марджори ушла из гостиной, – печально покачала головой миссис Джонс. – Не хотелось мне извиняться, пока она была тут, но теперь могу спокойно вам все объяснить, дорогая. Понимаете, – доверительно склонившись к маме Пенрода, продолжала она, – мой муж – человек старомодный. Стоило ему прочитать об эпидемии детских болезней, и он просто заставил меня надеть на Марджори мешочек с асафетидой. Бедная девочка! Это лекарство пахнет несколько резковато.

– Ну, обо мне вам нечего было тревожиться, – засмеялась миссис Скофилд. – Мой муж уже неделю назад заставил Пенрода надеть такой же мешочек. Мы уже так принюхались, что иногда даже не замечаем, как это пахнет. Самое трудное для нас было уговорить Пенрода. Он до последнего сопротивлялся. Надеюсь, Марджори не очень протестовала?

– Ну, сначала она, конечно, чуть-чуть покапризничала, – начала объяснять миссис Джонс, – но потом приняла это просто с ангельской кротостью. Видимо, девочки в таких случаях проявляют куда больше терпения.

– Наверное, вы правы, – отозвалась миссис Скофилд и в голосе ее прозвучала изрядная доля зависти.

В то время как две любящие матери говорили о своих детях, сами дети уже перешагнули порог библиотеки. Пенрод предпринимал немыслимые усилия, чтобы находиться как можно дальше от Марджори.

– Какие книги будешь смотреть? – осведомился он из своего угла.

– Любые, – пытаясь подойти к нему ближе, ответила Марджори. – Мне все равно.

– Тогда ступай к полке и выбери, – отскочив в сторону, предложил Пенрод.

Марджори склонилась к одной из нижних полок и потянула на себя толстый том.

– Я решила взять Библию, – объяснила она. – Давай поглядим в ней картинки.

– Можешь глядеть, если хочешь, а я просто так посижу, – запротестовал Пенрод.

– Тогда хоть помоги мне! – взмолилась девочка. – Я одна ее отсюда не вытащу. Ну, пожалуйста, Пенрод! Очень тебя прошу!

Затаив дыхание, он приблизился к книжной полке и потянул Библию на себя. Теперь Марджори стояла совсем рядом. Он ждал страшного момента и пытался представить, как поведет себя эта надменная красавица, когда унюхает запах асафетиды. Но вот он уже достал Библию с полки, Марджори по-прежнему стояла рядом, а ничего страшного не произошло. Наоборот, Марджори сказала:

– У нас тоже есть такая же Библия, и там очень хорошие картинки в Ветхом Завете. Ну, садись, Пенрод. Давай вместе посмотрим!

Посидеть рядом с Марджори Джонс было слишком большим искушением, и Пенрод отказаться не смог. И они сели рядышком на диван. И одна половина книги покоилась у него на коленях, а другая – у нее. Они сидели совсем рядом и перелистывали картинки, и запаха асафетиды словно не было вовсе. Во всяком случае, прекрасная Марджори не выказывала неудовольствия. Можно было подумать, ее увлекали только картинки.

– Ой, Пенрод! Смотри как красиво! – то и дело восклицала она так безмятежно, что, казалось, воздух в библиотеке насыщен не асафетидой, а благоуханием роз.

Пенрод удивлялся все больше. Его нос так и не смог сродниться с запахом, который источал мешочек на его шее. Сейчас он прекрасно чувствовал, что от него несет противно, как никогда. Но почему же Марджори воспринимает это так равнодушно? Потом он вспомнил, как мистер Скофилд однажды сказал, что когда сильный насморк, человек никаких запахов вообще не чувствует. «Наверное, у Марджори тоже насморк», – подумал Пенрод. Натуру более искушенную в медицине, быть может, смутило бы то обстоятельство, что никаких признаков насморка у Марджори нет. Но Пенрод просто решил, что у нее «скрытый насморк», и совсем успокоился.

Некоторое время спустя картинки наскучили Марджори. Откинувшись на спинку дивана, она капризно свела брови.

– Между прочим, Пенрод Скофилд, я сегодня тебя уже видела, – сказала она.

– Когда? – изо всех сил разыгрывая недоумение, отозвался Пенрод.

– Ты сам прекрасно знаешь, когда, – не поддалась на уловку девочка. – Зачем ты убежал от меня в переулок?

– Ах, в переулок, – тихо пробормотал он.

– Да, да, в переулок. Ты ведь прекрасно слышал, как я звала тебя, Пенрод Скофилд!

– Ну, Марджори, вообще-то я не совсем уверен, что слышал, – слабо защищался он.

– Не совсем уверен! – покачала головой Марджори Джонс. – Не-ет, Пенрод, ты уверен. Я помню, как ты оглянулся.

– Но… – совсем запутался мастер Скофилд. – Понимаешь, мне было надо… Я очень спешил в переулок.

– Зачем? – не проявила сострадания к его мукам Марджори.

Глаза у Пенрода подернулись поволокой. Он лихорадочно придумывал историю, которая была бы в силах извинить его невежливость.

– В этом переулке стояло немного плотников, – наконец изрек он.

– Ну и что? – пожала плечами Марджори.

– Как это что? – возмутился Пенрод, и глаза его загорелись. – Да я ведь бежал за ними! Один плотник меня оскорбил. Должен же я был отомстить?

С этого момента воображение его заработало в полную силу, и речь его едва поспевала за полетом фантазии.

– Когда ты меня позвала, я как раз заглянул в переулок. Вижу – он там, этот плотник. Ну, я и кинулся вслед. С тех пор, как он меня оскорбил, я его в первый раз увидел. Пойми, Марджори, не мог я его просто так отпустить.

Марджори уже не обижалась. Слова Пенрода совершенно потрясли ее.

– Пенрод Скофилд, – замирая от восторга, проговорила она. – Ты хочешь сказать, что погнался за взрослым плотником? Но он же, наверное, был сильнее тебя?

– Да уж не из слабых, – моментально согласился Пенрод. – Но меня, Марджори, никогда не интересует, взрослый плотник или невзрослый, слабее или сильнее меня. Главное, что это – плотник. Потому что все плотники в мире – мои враги.

– Пенрод! – с еще большим восхищением воскликнула Марджори.

– Да я ни одного плотника не боюсь! – вдохновленный такой поддержкой заявил Пенрод. – Мы, мальчики, вообще не очень боимся плотников. То есть, – поспешил уточнить Пенрод, – многие из нас могут сразиться с каким-нибудь плотником один на один. Но я-то веду себя по-другому. Меня не интересует, один передо мной плотник или десять. Все равно я расправлюсь со всеми.

– Пенрод! – с благоговением произнесла Марджори.

Взглянув в ее широко раскрытые глаза, Пенрод понял, что она преклоняется перед ним. Марджори давно уже знала, что мальчики ведут какую-то захватывающую жизнь, и слова Пенрода не вселили в нее никакого сомнения.

– Да, Марджори, – еще более вдохновляясь, продолжал он. – Я всегда сначала предупреждаю плотников, чтобы они остерегались меня. Если бы мы с тобой, Марджори, жили на одной улице, ты сама бы увидела, что в наши края плотники вообще не суются. Ни одного плотника, Марджори! Но успокаиваться мне рано. Я буду с ними бороться, пока не изведу всех до последнего!

– Как же ты справляешься с ними? – шепотом осведомилась прекрасная Марджори.

– Справляюсь, – небрежно махнул рукой Пенрод. – Они очень быстро начинают жалеть, когда попадаются мне на глаза.

– Ну, Пенрод! Ну, скажи, как ты с ними справляешься! – молила Марджори.

– Ладно, скажу, – смилостивился наш герой. – Я дожидаюсь, пока плотники попытаются меня пнуть, а потом бросаю их всех на землю.

– Как же ты бросаешь их всех на землю? – спросила Марджори.

– Не знаю, как другие, но я обычно это делаю так, – произнес Пенрод с тем скромным достоинством, под которым, однако, чувствуется огромное превосходство собственного метода. – Стоит плотнику задрать ногу вверх, и он – труп. Я хватаю его за ботинок, выкручиваю ногу, и плотник летит наземь! Потом он долго об этом помнит и старается не попадаться мне на пути.

– Пенрод, – доверительно взглянула на него Марджори, – а ты мог бы вывернуть ногу еще кому-нибудь, кроме плотников?

Вопрос застал нашего героя врасплох. Его воображение сейчас работало в тесной связи с ненавистными плотниками.

– Что? – выигрывая время, переспросил он.

– Ты мог бы так вывернуть ногу еще кому-нибудь кроме плотников? – повторила покорно Марджори.

– Кроме плотников… – словно во сне забормотал он. – Кроме плотников… Не знаю… Вот если только с бродягами.

Стоило ему вспомнить о бродягах, как воображение заработало с новой силой.

– Мне как раз попался один, когда я домой шел, – начал Пенрод Скофилд. – Думаю, теперь этот старый бродяга жалеет о нашей встрече не меньше, чем плотники. Я засек его, Марджори, в тот момент, когда он на меня уставился.

Пенрод выдержал паузу и очень грубым голосом (в этот момент он не сомневался, что именно так говорил с бродягой на самом деле) произнес:

– Ну, я ему, Марджори, и говорю: «Чего вылупился?» «Чего вылупился?» – говорю. – «Ты на кого это смотришь?» – спрашиваю.

Марджори внимательно выслушала эту грозную речь.

– И на кого же, Пенрод, он ответил, что смотрит? – полюбопытствовала она.

– Он ничего не ответил, – многозначительно улыбнулся герой.

– Почему? – удивилась девочка.

– Он не успел, – внес еще немного ясности Пенрод.

– Ты и ему сумел выкрутить ногу? – благоговея, произнесла Марджори.

– Лучше бы тебе у него самого спросить, – мечтательно глядя в туманную даль, отозвался мальчик. – Да, Марджори, лучше спроси у него самого. Только, боюсь, тебе не удастся. Нет, я не стал тратить на него много сил. Но все-таки, думаю, этот старый бродяга никогда больше не сунется в наши края. О, мы с ним славно провели время!

– А он полетел на землю, Пенрод?

– Думаю, если бы ты его об этом спросила, ему пришлось бы ответить «да».

– Наверное, он очень забавно выглядел, когда лежал на земле, а Пенрод?

– Я уже точно не помню, Марджори.

– Но он, конечно же, извинился перед тобой!

– Он? – захохотал мастер Скофилд. – О, нет, он не извинился передо мной. Он просто полз на коленях, пока не свернул за угол. Вот так он повел себя, Марджори.

Пенрод откинулся на спинку дивана и замолчал. Некоторое время Марджори не решалась нарушить тишины. Наконец она робко спросила:

– Скажи мне, Пенрод, когда я сегодня звала тебя в переулке, ты гнался только за одним плотником?

– За одним? – с трудом переключаясь обратно на плотников, переспросил Пенрод.

– Ну, еще какие-нибудь плотники с ним рядом были? – продолжала допытываться Марджори.

– Были ли с ним еще плотники! – воскликнул Пенрод с таким выражением, что Марджори почти наяву увидела переулок, запруженный плотниками. Пытаясь спастись от Пенрода, они пихались, теснили друг друга, а некоторые слезно вымаливали пощаду.

– Значит, ты спрашиваешь, были ли там еще плотники? – еще раз спросил Пенрод, который, наконец, овладел ситуацией.

– Они что, все бросились бежать от тебя, да, Пенрод?

– Ну!

– Они боялись, что ты им станешь выкручивать ноги, да?

– Тебе бы лучше у них спросить…

– О, Пенрод! – крикнула Марджори так, что голос ее отозвался эхом. – Умоляю, расскажи мне еще про плотников!

Пенрод не обманул ее ожиданий. Истории о плотниках и победах следовали одна за другой! Ни один плотник не ушел от карающей руки Пенрода Скофилда. Марджори содрогалась от ужаса и восторга. Так рождалось на свет огромное полотно. Пенрод писал его широкими мазками. Вот почему батальные сцены, которыми наш герой щедро усеивал белизну холста, могли показаться стороннему наблюдателю несколько расплывчатыми. Однако Пенрод рассказывал не кому-то вообще, а Марджори. Для нее же каждое слово его было напоено искренностью, и она ни на секунду не усомнилась в правдивости этих историй.

Поединки с плотниками были прекрасны, и ничто не могло поколебать веры Марджори. Даже, когда Пенрод вошел в такой раж, что начал творить с плотниками вовсе уж немыслимые расправы; даже когда сами плотники пустились в невероятно подлые авантюры; даже когда стычки Пенрода с плотниками стали повторяться так часто, что и на половину из них не хватило бы самой длинной из человеческих жизней, – Марджори по-прежнему верила. Пенрод же, ощущая ее поддержку, фантазировал все смелее и ярче. Сейчас он словно брал реванш за всю неделю унижений. Расправляясь в воображении с плотниками и бродягами, он снова стал себя чувствовать личностью. А Марджори… Марджори Джонс первый раз в жизни отчетливо осознала, что Пенрод Скофилд просто удивительный мальчик.

Пенрод уже вскочил с дивана. Теперь он носился по библиотеке и не только рассказывал, но и показывал, каким способом побеждал очередного плотника или зарвавшегося бродягу.

– Или еще, Марджори, – принимался он за очередную историю, – иду я однажды по улице, вдруг навстречу мне плотник.

Марджори покорно следовала за полетом его фантазии. Она гордилась дружбой с таким человеком и радость его побед воспринимала, как победы собственные.

– Марджори! – послышался внезапно за дверью голос миссис Джонс. – Нам пора домой!

Но прежде, чем покинуть библиотеку, самая прекрасная девочка подбежала к Пенроду.

– Ты можешь мне дать слово? – пылко спросила она.

– Какое еще слово? – величественно осведомился мастер Скофилд.

– Дай слово, что сегодня больше не станешь гоняться ни за одним плотником.

Пенрод нахмурился. Похоже, ему совсем не хотелось связывать себя таким обещанием.

– Прямо не знаю, Марджори, – покачал он с сомнением головой.

– Конечно, тебе будет трудно, – понимающе отозвалась девочка. – Но все-таки ты должен дать мне слово, Пенрод. Тогда я открою тебе одну тайну.

– Тайну? – заинтересовался Пенрод. – Какую? Говори!

– Сначала ты дай мне слово.

– Ладно, Марджори, – сдался непобедимый герой, – все равно уже скоро вечер. Пусть себе плотники походят спокойно до завтра.

Марджори подошла совсем вплотную к Пенроду и прошептала:

– Джорджи Бассет мне говорил, что тебе пришлось носить мешочек с асафети…

Пенрод так побледнел, что девочка остановилась на полуслове. Одним махом Марджори вновь низвергла его с заоблачных высот в бездну. Словно сияющий пьедестал, на который Пенрод взбирался с таким упорством, вдруг рухнул, и он вновь опустился на дно, чтобы разделить горькую долю отверженных. Пусть только попадется ему Джорджи Бассет!…

Пенрод в панике отпрянул в сторону. Он собирался спасаться бегством, но Марджори опередила его.

– Постой! – закричала она. – Ты же еще не дослушал про мою тайну!

И, понизив голос, она быстро проговорила:

– Твой мешочек меня не волнует, Пенрод. Я сама ношу точно такой же.

С этими словами Марджори выбежала из библиотеки. Но в ушах Пенрода еще долго звучал ее шепот. Он снова вознесся к сияющим вершинам славы. «Раз Марджори все равно…» – подумал он и даже с какой-то радостью ощутил на груди асафетиду. Ее запах впервые за всю неделю показался ему совсем не противным. Во всяком случае, сейчас он не променял бы его даже на аромат весенних фиалок.

Сумерки застали Пенрода во дворе. Он решил немного потренировать Герцога. Но у того дела с сальто явно не клеились. Тогда Пенрод оставил его в покое и вновь подумал о Марджори. Он и не заметил, как у забора остановился мужчина в рабочей одежде. Это был один из тех плотников, которые прогнали сегодня Пенрода. Теперь он узнал мальчика, и ему захотелось так-то загладить вину.

– Эй! – крикнул он. – Когда с тебя снимут асафетиду, обязательно приходи! Мы дадим тебе самому Поработать рубанком.

Как раз в этот момент Пенрод думал о Марджори. И, хотя он уже не мечтал приблизить тот день, когда отец избавит его от старинного средства, слова плотника пришлись ему по душе. «И среди них, оказывается, не все потеряли совесть», – подумал он. А вслух произнес:

– Спасибо, сэр! Я обязательно приду к вам!

Он тут же увидел себя с рубанком в руках.

Стружки кольцами летят во все стороны, пахнет свежим деревом, и Марджори Джонс восхищенно наблюдает за его работой.

Пенрод относился к тем представителям человечества, которые умеют одновременно существовать в воображаемом и действительном мире. Даже взрослые этого типа переходят от одного состояния к другому совершенно безболезненно, да и безо всякой натуги. Что же говорить о юных, фантазия которых еще не надорвана борьбой за существование! Вот почему нет ничего удивительного в том, что, предаваясь мечтам, Пенрод Скофилд порой создавал подлинные шедевры. К величайшим творениям его мятежного духа, конечно же, следует отнести несравненного Джорджа Б. Джашбера, которого Пенрод создал для себя и пожертвовал ему лучшие черты своего характера. Великий джашберовский период возник не на пустом месте. Джашбер, как герой и как личность, складывался постепенно и исподволь. Он развивался порывисто, нерегулярно, целиком и полностью подчиняясь капризам вдохновения своего создателя. Порой он совсем исчезал на несколько дней, потом появлялся вновь и вот, наконец, родился и воплотился в столь совершенном виде, что обрел способность действовать и оказывать влияние на людей, возраста несравненно более солидного, чем Пенрод.

В аскетическом уединении ящика для опилок время от времени извлекалась на свет рукопись «Гарольда Рамиреса». Это случалось, когда Пенрод бывал в плохом настроении или же когда его угнетали какие-то явления окружающего мира. В таких случаях на свет рождалась часть новой главы, или целиком новая глава, или даже несколько глав подряд.

Ранние главы повествования, как мы помним, были посвящены проделкам бандита Рамиреса и его побегам от сыщиков и других злобных преследователей, среди коих иногда попадались даже привидения. Это произведение строилось таким образом, что читатель должен был неизбежно сочувствовать разбойнику и осуждать всех остальных. Однако метод, по которому творил Пенрод, обладал тем недостатком, что автор отождествлял себя с героем. И вот, по ходу повествования, Пенрод вдруг изменил своему герою. Если раньше он отождествлял себя с Гарольдом Рамиресом, то теперь стал восхищаться сыщиками, которые его преследовали, и, отняв у благородного разбойника все лучшие черты, щедро наделил ими дотоле глупого и злобного сыщика Джашбера. Теперь все переменилось: разбойник превратился в подлинного злодея, а Джашбер расцвел и стал воплощением доброты и мужества. Произошло это сколь стремительно, столь и неожиданно. Злодея Джашбера от праведника Джашбера отделяла всего лишь коротенькая главка. Правда, на создание ее Пенрод затратил целых два утра, которые безвылазно провел в ящике для опилок, и между первым и вторым утром лежал временной промежуток в месяц. За этот месяц автор побывал на двух спектаклях, прочел несколько детективных романов в мягких обложках, а также посмотрел несколько остросюжетных фильмов. Вот после этого в его собственном повествовании и произошел крутой поворот. Эпохальная глава гласила: «Глова тринадцат

Гарольд Рамирес решил пойти из земли, в которой происходило кровопролитие и козни этого гада Джашбера. Вот он и попрощался с теми или иными друзьями. Он сел в омнибус оглянулся вокруг и с холодным сердцем закурил сигарету. Ну сказал кондуктор тут не каждый допускается курить а билета наверно нету тоже. Я это уже и сам знаю промолвил герой но чего вам столько расспрашиват у меня сколько угодно денег я заплачу. На пять долларов и давай билет. Кондуктор взял пять долларов и положил к себе. Потом вышел. Скоро Гарольд Рамирес доехал до одного города. Он там ходил и смотрел на всякие дома и магазины и никого не затрогивал.

И вот когда раздался удивительный выстрел он вдруг очень парозился. Что это такое сказал Гарольд я очень недоумен по поводу того кто стреляет в меня сдесь ведь я никого сдесь не знаю. Паф! Паф! Стрелял старый пистолет. Паф! Паф!

Одна пуля зашла в пиджак нашего героя. Другая достала его до шляпы и незночительно поцарапала череп и волосы. Потом появилась рана на теле. Гарольд Рамирес улыбнулся. Он сказал рана на теле чепуха заживет но в меня кто-то стреляет здесь где я не с кем ни знаком. Кто же такие эти враги? Те ведь не знали в какое другое место я поеду!

О конечно. Они не знали! издевательски дразнился какой-то голос. Нет! повторил он свое издевательство.

Гарольд заинтересовался кто это так издевательско дразнится потому он и оглянулся вокруг себя. И вот сразу увидел мерзкого Джашбера, а у него в руках револьвер еще дымился. Он весь стоял за деревом, только кусок лица и старого пистолета были снаружи.

Ну и хотел бы я знать сказал наш герой зачем ты всю дорогу следишь за мной ничего я тебе не сделал и не надо в меня стрелять. Я вообще тут имею право на что-то!

Разразилось долгое ругательство. Довай довай сказал ему в ответ Гарольд Рамирес только когда пойдешь на небеса каждая издевательская ругань какую ты ко мне допускаешь тогда тебе зачтется. Это наверно тебе не так уж понравится!

Ну у меня такие розговоры не пройдут сказал Джашбер. Он издал еще несколько проклятий и амерзительных проклятий, Я неновижу тебя Гарольд Рамирес и спорим я тебя еще много раз поймаю сказал он.

Наш герой с холодным сердцем дразнил подлого Джашбера. От того же и слышу заявил он. Ты хуже чем то чем ты меня сейчас обзывал. А со мной у тебя ничего не получится!

– Я застрелю тебя насмерть! издевался негодяй Джашбер. Ты такой-то и такой-то………..»

После длинного и выразительного многоточия Пенрод продолжал:

«Наш герой холодно улыбнулся. Не на такого напал сказал он, а вот ты все что сказал про меня и еще вдвое хуже. И он разразился справедливой бранью негодяю Джашберу.

Ну этого я терпеть не могу! сказал негодяй.

Он достал из кармана свисток и стал дуть в него а другой детектив сидел в одних кустах не вдалеке и еще четыре тоже скрывались кругом и теперь они вдруг все прыгнули вперед.

И вот нашему герою пришлось отстаивать свою самую дорогую жизнь. Все свое оружие он оставил в домах друзей где уехал в омнибусе. Теперь с трудом соображая что делать он отнял старый револьвер у гнусного Джашбера и три раза стрельнул. Трое подлецов тут же отправились на небо но у него тоже кончились патроны. Кроме Джашбера на свете остался еще один негодяй. Эти два негодяя стали кусать его. Потом их зубы сомкнулись в его теле и нанесли тяжелые раны от которых он быстро поправится.

Он заколол того подлеца и теперь только один подлец Джашбер остался рядом с ним на свете. Наверное теперь ты уже жалеешь, что затеял это? сказал Рамирес. Быстро поискав он нащупал где-то кусок веревки и прикрепил ее негодяю за шею. Я сейчас замотаю тебя сказал он чтобы ты больше не смог глядеть как я еду в омнибусе.

Подлец начал орать и наш герой справедливо пнул его и поддразнил. Он сказал о да ты опять погонишься за мной но веревка тебя удержит! Вот так он и сказал!

Джашбер еще чуть-чуть поорал. Он подло опустился на колени и умолял пощадить. Но после всех козней Рамирес не хотел ничего делать для такого мерзавца. Он укрепил веревку как полагается когда надо кого-нибудь повесить. Он прикрепил ее к дереву. Негодяй громко рыдал но в скором времени уже завершил жизненный путь и был совершенно мертв. Гарольд удалился дальше по своему пути и вскоре нашел отличное место. Там он решил поспать. Он развел огонь чтобы поджарить немного бекона потому что он очень устал».

На этом эпизоде Пенрод прервал свою работу над рукописью. Вернулся он к ней лишь четыре субботы спустя.

«Вскоре один человек прибил объявление которое обещало 500 000 долларов в награду тому кто поймает этого преступника Гарольда Рамиреса и отправит его в заключение. И сыщик Джашбер решил еще раз отправиться ему по следу. На дверях его конторы было написано Джордж Б. Джашбер детективная контора. Да его так звали Джордж Б. Ну сказал Джордж мне бы хотелось получить эту награду в 5 000 долларов он опять принялся за свое и я могу преследовать его. Джашбер сыщик вышел из своей конторы и первое что он увидел автомобиль с молодой леди внутри которая захотела поехать с ним и он сел туда. Они поехали далеко. Ну вот я теперь еду с вами сказал Джашбер что вы от меня хотите? Молодая ледй стала плакать и изображать другое горе. А потом она сказала хорошо я вам все расскажу.

Это насчет преступников. Разве вас зовут не знаменитый сыщик Джордж Б. Джашбер? Да ответил Джордж это я что вам от меня понадобилось. Скоро молодая леди возобновила свои слезы и свое горе и она сказала может он слышал имя Гарольд Рамирес. Он сказал да я слышал такое имя Гарольд Рамирес(здесь Пенрод, несмотря на общество дамы, вложил в уста Джашбера бурное многоточие) и я пустился в погоню за ним потому что я хочу получить! 50000 долларов за то что его убью. Но откуда вы знаете про имя Гарольд Рамирес? Этот негодяй испортил жизнь почти всем.

Ну сказала молодая леди теперь я уже вам расскажу. У меня есть старый папаша-банкир и этот Гарольд Рамирес поработил бедного моего папашу-банкира в свою власть и хочет получить все деньги которые другие люди положили в его банк. Только вы можете спасти моего несчастного старого отца! Гарольд Рамирес может быть его убьет и тогда мне придется выйти за него замуж. Но если вы спасете моего старого папу, я выйду замуж за вас.

Скоро они пошли в дом и старый папаша-банкир сказал если Джордж спасет его он может забрать себе в жены молодую леди и деньги тоже. Скоро Гарольд Рамирес тоже туда пожаловал потому что он смотрел за ними через дырку в потолке. Он начал надсмеиваться над Джашбером. Ну ты хорош обидно надсмеивался он пришел сюда мне мешать. Сейчас я тебе покажу! Нет не покажешь отвечал наш герой. Нет покажу издевательски измывался Гарольд и начал стрелять в Джорджа из своего автоматического пистолета. Скоро еще шесть преступников вбежали в дом к старому папаше-банкиру потому что все они тоже смотрели через дырку и у них была мечта убить Джорджа Б. Джашбера как известного сыщика. Но тут молодая леди сняла со стены кинжал и очень скоро старый папаша-банкир был убит Гарольдом Рамиресом, а Джашбер убил преступников в низ живота кинжалом.

Смотри что ты тут натворил начал издеваться Рамирес. Он обдавал Джашбера грязными потоками ругани. Подожди чуть-чуть сказал Джордж тогда ты увидишь что твои проклятые проклятия не принесут мне вреда! И он начал улыбчиво и справедливо дразнить его.

Негодяй еще чуть-чуть пообзывал его разными словами но Джордж с холодным сердцем закурил сигарету и собрался уже взять руку протянутую ему молодой леди когда Рамирес вдруг выкинул ее и окно и она упала вниз прямо в моторную лодку которую там поставили остальные убитые преступники. Рамирес прыгнул вслед за ней и Джорджу пришлось одному возвращаться в свою контору. Вскоре секретное известие появилось прямо на стене в нем писалось про эту молодую леди, которая находилась во власти негодяя Гарольда Рамиреса и банды преступников. Когда наш герой хотел что-нибудь узнать, то у него всегда на стене появлялось то что ему было нужно. Сначала появлялась одна надпись которая говорила одно потом другая которая говорила другое и так далее.

Джашбер решил проследить какого-то человека которого выглянул в окно и увидел. Он прослеживал этого человека днем и ночью пока негодяй не пошел в притон к фальшивомонетчикам туда, где скрывался другой большой негодяй Рамирес. Он выслеживал его снова и еще раз снова и потом попал в притон.

Джордж надел на себя очень много морской одежды и так себя загремировал что некто его не смог узнать в таком удивительно морском виде. Когда он пришел в притон негодяй Рамирес как раз выкручивал руку молодой леди и потом собирался ее выпороть. Она тоже злилась, но драться не любила.

Наш герой сказал ему ты больше так никогда лучше не делай! Но негодяй продолжал пихать ее в разные стороны так как он не знал, что это Джордж Б. Джашбер сыщик. Но скоро негодяю пришлось на секунду выйти. Тогда Джашбер объявил молодой леди что это он. Теперь я скажу, что нам лучше сделать провозгласил перед ней детектив. Ну и что спросила молодая леди. Ну вы оденьте мой морской костюм, а я надену ваш и вы в моем морском виде отправляйтесь ко мне в контору и когда он вернется назад, он подумает, что я молодая леди и попробует меня побить. Но я много сильнее него и он у меня узнает! И они поменялись одеждой. Молодая леди вышла вон потому что все преступники подумали, что она настоящий моряк и она пошла в контору Джорджа Б. Джашбера. Она засела там а наш герой ждал в притоне фальшивомонетчиков. Скоро негодяй Рамирес вернулся и подумал что Джордж молодая леди. Он начал снова свое битье но Джашбер тут же свалил его на пол и душил его до тех пор пока его руки не повстречались на его теле. Ну попробовал выпороть меня сказал он негодяю. Я могу побить тебя так же как сейчас потому что я не молодая леди!

Ну а кто ты такой и почему много разговариваешь? издевался Гарольд Рамирес. Я вот сейчас покажу тебе кто сказал он я Джашбер сыщик. Я думаю ты теперь знаешь кто я! Скоро они начали бороться за свою жизнь. Скоро вошли еще несколько преступников и Джашберу пришлось его отпустить и вернуться к себе в контору. И вот он вошел и тут молодая леди как спросит его а удалось ли ему арестовать Гарольда Рамиреса?

Нет сказал он Я пока еще не смог этого сделать. Но потом я это сделаю потому что хочу получить награду в 500 000 долларов.

И вот он надел более мужское платье и они решили пойти в гости где должен был гостить и Гарольд Рамирес.

Глова четырнадцат

Гости собирались в доме у каких-то людей и там играл оркестр когда наш герой и молодая леди…»

Тут раздались настойчивые призывы с заднего крыльца, и Пенрод был вынужден снова спрятать рукопись в ящик с опилками. Двигаясь навстречу ленчу, он сохранял задумчивость. Ел он тоже рассеянно, однако после завтрака в ящик с опилками не вернулся. Вместо этого он побродил по двору, потом опустился на ступеньку заднего крыльца, уперся локтями в колени и, подперев ладонями голову, задумчиво уставился на пустую конюшню.

Он думал именно так, как должен был думать автор «Гарольда Рамиреса». Однако замысел его сейчас настолько опередил написанное, что Пенроду не хотелось снова приниматься за рукопись. Все, о чем он мечтал в прошлом, теперь казалось ему сущим пустяком. Теперь он не представлял себя больше в сверкающей золотом и галунами военной форме (даже будущность генерала, сидящего на белом коне, перестала его прельщать!), не хотел он быть и дирижером духового оркестра. Нет, сквозь все эти профессии (и как только они могли ему раньше казаться такими желанными?) его воображение лениво скользило дальше. Ибо теперь Пенрод был не кем иным, как находчивым, смелым детективом, который предстает людям в самые драматические моменты жизни и спасает их от смертельных столкновений с преступным миром. Он ходит в мягкой шляпе и надвигает ее так низко на лоб, что почти невозможно уловить взгляда его серо-стальных всевидящих и все замечающих глаз. Днем и ночью он выслеживает преступников-мужчин и преступников-женщин и всегда поднимает воротник пальто, чтобы никто не мог распознать его знаменитого лица. Сигареты у него тоже всегда под рукой, – ему надо вовремя закурить, чтобы отвлечь преступника от взгляда своих пронзительных глаз. А автоматический пистолет всегда лежит у него в кармане, чтобы, выходя из конторы или возвращаясь в нее, можно было извлечь его на свет и окинуть задумчивым взглядом все тех же стальных и пронзительных глаз. Словом, прежние мечты о выступлениях в цирке, оркестре или о генеральской ниве теперь представлялись Пенроду мишурой, не стоящей внимания. Теперь с этим покончено. Он обрел настоящее призвание! Пенрод Скофилд будет сыщиком и никем больше!

Что касается реальной жизни (а, надо заметить, у подростка в возрасте Пенрода, житейский опыт обычно еще невелик!), то герой наш никогда не встречал живого сыщика. Правда, сам он долго не отдавал себе отчет в этой досадной частности. О, он был уверен как раз в обратном, и если бы кто-нибудь спросил его, знаком ли он с сыщиками, он бы без тени внутренних сомнений моментально ответил, что встречал их сотни. При этом он был бы убежден, что говорит чистейшую правду. Потому что театры тогда просто кишели спектаклями о преступниках и детективах; газеты тоже в изобилии поставляли заметки о преступлениях и расследованиях. Публиковались сериями романы, в коих деятельные детективы выслеживали и обезвреживали целые города преступников. И, наконец, детективные фильмы дополняли этот мир, который наделенный пылким воображением подросток неизбежно должен был посчитать частью реальности. Ведь мечты для мальчика, подобного Пенроду, быть может, более реальны и действенны, нежели все, что его действительно окружает. Вот почему нет ничего удивительного в том, что Пенрод ни минуты не сомневался, что встречал в своей жизни множество сыщиков. Бесспорно, Пенрода наилучшим образом характеризует тот факт, что, испытывая влияние криминальных сюжетов, он, поддавшись на первых порах пагубной притягательности преступного мира, все же сумел самостоятельно встать на путь праведной жизни и склонился в сторону правосудия. Дело в том, что на многих спектаклях, которые он успел посмотреть, преступники выглядели гораздо привлекательнее сыщиков да и вообще положительных действующих лиц, которые у большинства этих драматургов получились столь пресными и пустыми, что подросток запросто мог расценить их как душителей свободы. Нравственности Пенрода помогло кино. Уж там-то детектив всегда был фигурой положительной, и, посмотрев несколько фильмов, Пенрод твердо склонился на сторону закона.

И вот сейчас, сидя на ступенях заднего крыльца, Пенрод окончательно пересмотрел взгляды на свое «я». Самим актом создания новой главы он уже словно воплотил наяву изменение жизненного кредо. Теперь его отношение к Джорджу Б. Джашберу обрело четкие контуры. Примечательно, что, чем больше он думал о Джашбере, тем сильнее забывал о себе. Действительный Пенрод точно таял на глазах и, когда он случайно опустил голову, то вместо своих ног в бриджах, увидел ноги Джорджа Б. Джашбера, его длинные брюки и солидные взрослые ботинки. Ведь Пенрод был совершенно уверен, что на нем сейчас длинные брюки, туфли на толстой резиновой подметке, длинное пальто с поднятым воротником (разумеется, в кармане пальто лежит непременный пистолет, ствол которого в любую минуту готов упереться в живот какому-нибудь «подлецу»). Ну и, конечно, на голове Пенрод явственно ощущал широкополую фетровую шляпу. В общем, пока длилось это исполненное тайной значимости сидение на крыльце, личности Пенрода Скофилда и Джорджа Б. Джашбера окончательно слились и стали нерасторжимы.

Посидев еще некоторое время, он решительно встал, оглянулся и, засунув правую руку в карман коротенькой куртки (ведь это было пальто, а в кармане рука нащупывала пистолет!), нарочито небрежной походкой направился к конюшне. Дойдя до нее, он остановился, настороженно посмотрел направо, а затем налево, втянул голову в плечи, неосознанно подражая актеру одного фильма, который именно в такой позе представал в заключительном кадре. Спроси кто-нибудь сейчас Пенрода, почему он принял эту позу, он бы не смог ответить ничего вразумительного. Потому что, строго говоря, никакого Пенрода Скофилда сейчас вообще не существовало. Это был Джордж Б. Джашбер, и это не Пенрод, а он вел себя так, а не иначе. И вот, только после того, как Джашбер проделал все это, Пенрод Скофилд вошел, наконец, в конюшню.

Он опустился на перевернутый ящик и сел лицом к тачке. Но сейчас не было никакого ящика. Пенрод сидел в вертящемся кресле, а то, что наивному наблюдателю могло показаться тачкой, представляло собой не что иное, как широкий, сиявший лаком письменный стол. Ободранная дверь в чулан превратилась в застекленную дверь из красного дерева, на которой висела табличка. Впрочем, табличка несколько секунд спустя из мира воображаемого перешла в мир действительный. Эта надпись, начертанная Пенродом кистью, которую он обмакнул в стоявшую поблизости банку с краской, гласила:

Джордж Б. Джашбер Сыскная контора Входите!

И во сне и наяву Пенрод все сильнее сживался со своей новой ролью. Даже когда несравненный детектив предавался обычным забавам в обществе закадычного друга Сэма Уильямса, или Германа и Вермана, или Родди Битса и Джорджи Бассета, он все-таки понимал, что теперь он им как бы и не ровня, и не терял чувства превосходства. У него все время был такой вид, будто он знает какой-то секрет, который им недоступен. Когда же случалось, что друзья вели себя по отношению к нему несправедливо или пытались в чем-нибудь ущемить его права, он совершенно искренне бормотал себе под нос: «Спорю на что угодно, они бы были поосторожнее, если бы знали, кто я такой!» И однажды Маргарет услышала, как он, одеваясь, чтобы идти в школу, говорил сам себе:

– Ну, Джордж, ты смотришь в оба? Ну, еще бы, сэр! Ну, Джордж, нам надо вести себя очень осторожно. Разумеется, мы так и будем себя вести. Еще как будем!

Маргарет засмеялась.

– Пенрод, а кто такой этот Джордж? – крикнула она.

Воцарилось молчание, потом Пенрод невнятно произнес:

– Да так, ничего.

И тут вмешалось стечение обстоятельств. То самое стечение обстоятельств, которое так часто правит нашими судьбами и которое мы, тем не менее, когда сталкиваемся с ним в романе или на сцене, называем неправдоподобным. О, как часто бывает несправедлив человек, когда начинает судить о том, что соответствует реальной жизни, а что – нет. Дело в том, что у Деллы был какой-то очень дальний родственник, такой дальний, что она затруднялась определить степень их родства и с уверенностью называла лишь имя. Звали его Джардж. Джардж был рыжеволосый, веснушчатый молодой человек с блеклыми глазами. К тому же у него на шее был большой кадык. До того большой, что он отличался от подбородка лишь названием. По воскресениям Джардж надевал синий шелковый галстук. Это был один из тех галстуков, который навечно завязан в форме сплюснутого банта с тем, чтобы уже никогда не развязываться. Разумеется, он носил не только галстук, но, как любят писать газетчики, кроме галстука в его гардеробе не было ничего примечательного. Этот галстук, а также подбородок и кадык Джарджа произвели на Пенрода большое впечатление. Он сразу счел Джарджа личностью выдающейся и не упускал случая побеседовать с ним. Джардж обычно приходил к Делле по воскресеньям, но его можно было встретить на кухне и в другие дни. Когда туда заходил кто-нибудь из Скофилдов, тот неизменно окидывал его невозмутимым взглядом. Делла всегда его звала просто по имени. Он был много моложе нее, и Скофилды посчитали, что он ей приходится племянником. Между собой они так его и называли «Деллин племянник».

И вот как-то, в солнечное майское воскресенье, Джардж поджидал на крылечке ту, которую в семье Скофилдов именовали его теткой. И тут Пенрод осторожно приблизился к нему и завел беседу о сыщиках. Джардж нашел эту тему стоющей и сообщил Пенроду, что он, Джардж, тоже был детективом. Однако, по его словам, эта работа ему не пришлась по душе. Она, сказав он, не принесла ему ничего, кроме неприятностей. Он добавил, что каждый, кто заплатит три доллара, может стать сыщиком. Надо только послать эту сумму по одному адресу в Висконсине и в ответ получить значок, удостоверение и сборник инструкций, если, конечно, только почтовый поезд не сойдет с рельс. Год назад Джардж сам убедился в этом, потому что прочитал объявление и послал по этому адресу три доллара. Однако теперь он жалеет, что послал деньги, и был бы совсем не прочь получить их обратно. Пенрода его скептицизм отнюдь не обескуражил, а вот полученная информация чрезвычайно вдохновила. Она блеснула перед ним, как молния, освещающая самый короткий путь к заветной цели.

– Слушайте! – воскликнул он, и глаза его при этом горели. – А сколько бы вы хотели получить за все эти вещи?

Книжку с инструкциями Джардж потерял, удостоверение его квартирная хозяйка случайно употребила на растопку печи, а вот значок должен до сих пор валяться у него в сундуке. В ближайший четверг всего за тридцать пять центов Пенрод приобрел это сокровище в безраздельную собственность. Не требуя дополнительной платы, Джардж отполировал значок, и он теперь блестел, как зеркало. Значок обладал формой геральдического щита, а на щите были выдавлены черные веские и внушительные слова: «Детективное агентство братьев Грей. Агент № 103».

Это была важная веха в жизни Пенрода. Именно с этого момента он окончательно поверил, что он сыщик. Теперь у него даже был номер. Он был агентом № 103. Дальше значка он в своем знакомстве с сыскным агентством братьев Грей не пошел, и оно навсегда осталось для него некоей могущественной и таинственной субстанцией, скрытой от постороннего взгляда густым висконсинским туманом. Пенроду было достаточно и того, что теперь он агент номер 103. Однако, несмотря на то, что теперь он не сомневался в своей подлинности, он все-таки не думал о себе, как о Пенроде Скофилде № 103. Нет, он думал о себе, как о Джордже Б. Джашбере, этот последний и был агентом номер сто три. Никому из своей семьи Пенрод не показал значка даже издали. Долгое время не видели значка и его приятели, и даже закадычный Сэм Уильямс не подозревал о существовании агента номер сто три. Пенрод носил значок под курточкой у левой подмышки, а на ночь прятал под подушку. Он считал, что значок надо всегда держать наготове. Ведь грабители могут застигнуть его и в постели, и надо тут же предъявить им значок. Должны же они знать, с кем имеют дело!

И все-таки существовал один человек, которому посчастливилось мельком взглянуть на это сокровище. Этим человеком была Марджори Джонс. Пенрод специально сделал большой крюк и задержался возле ее дома, когда возвращался из школы. Он был очень занят или, во всяком случае, делал вид, что занят. Марджори, взглянув на него, сразу с интересом спросила:

– Что с тобой, Пенрод?

– Да так, ничего, – ответил он, озабоченно наморщив лоб, – во всяком случае, ничего такого, что я бы смог тебе объяснить. Потому что ты не поймешь.

– Да что тут понимать! – отозвалась Марджори. – Наверняка подрался с кем-нибудь из мальчишек и теперь боишься, как бы на тебя не напали из-за угла!

– Ничего подобного! – решительно ответил Пенрод, показывая, что не собирается вдаваться в подробности.

– Ну, так в чем же дело? – не сдавалась Марджори. – Я ведь уже второй раз тебя вижу таким!

– Ну и что?

– Пенрод, я прекрасно вижу, что у тебя что-то случилось. – настаивала Марджори. – Может быть, твоя мама узнала о чем-нибудь, что ты сделал, а им не сказал?

– Ни о чем она не узнала!

– Ну, значит, ты боишься, что она потом узнает.

– Ничего я не боюсь!

– Уверена, что боишься! Вот в этом все и дело! – торжествующе сказала она и нарочито нежным голосом запела только что пришедшую на ум дразнилку:

Эта дразнилка настолько задела его, что он временно покинул Джорджа Б. Джашбера и превратился в обиженного Пенрода Скофилда.

– Перестань Марджори!

Марджори его мольба, напротив, вдохновила на дальнейшие подвиги в той же области. Она видела, что он уже вышел из себя, и решила закрепить успех.

– Бедняжка Пенрод Скофилд!

– Лучше перестань, Марджори!

Она засмеялась и, перегнувшись через забор, ткнула в него маленьким чисто вымытым пальчиком.

– А почему я должна перестать? Кто меня заставит перестать, а, мистер Пенрод Скофилд? Сколько хочу, столько и буду петь. Захочу, целый день буду петь! И даже ночью буду петь! А возьму, и вообще буду повторять это до самого четвертого июля. Вот, послушай:

– Ну, и ладно! – с надрывом произнес Пенрод и, круто развернувшись, обиженно зашагал прочь.

– Подожди, Пенрод! Ну, пожалуйста, подожди минутку!

Пенрод замедлил шаги.

– А ты перестанешь? – спросил он.

– Я уже перестала, – ответила Марджори. – И все-таки скажи мне, что с тобой?

И вот, когда она снова перегнулась через забор, так что лицо ее оказалось совсем близко от его лица, он быстро посмотрел сначала на южную сторону улицы, а затем – на северную сторону улицы. Убедившись, что за ним никто не подсматривает, он напустил на себя еще более суровый вид и сказал:

– Побожись, что никому не скажешь, пока жива?

На Марджори его слова произвели огромное впечатление. Глаза ее широко раскрылись.

– Хорошо, – прошептала она и затаив дыхание, ждала, что последует дальше.

– Ну, смотри!

Пенрод отогнул полу курточки, и Марджори открылся блестящий значок у него под мышкой. В последующее мгновение он уже застегнул курточку и, круто развернувшись, зашагал домой. Он шел быстро и не обернулся ни на один из призывов, которые в обилии посылала ему вслед Марджори. Сама же Марджори вынесла весьма неопределенное впечатление о тайне Пенрода и, разумеется, жаждала разобраться во всем подробнее. Прошла еще минута, и Пенрод, так ни разу и не обернувшись, завернул за угол. Марджори в полном недоумении осталась стоять у забора.

Впрочем, в своем изумлении она была не одинока: поведение Пенрода сейчас удивляло многих. Даже мисс Спенс, – а уж она-то достаточно привыкла к выходкам Пенрода, – пребывала сейчас в полном недоумении. Поистине, даже самый невнимательный наблюдатель непременно бы заметил, что Пенрод довольно сильно изменился. С беспокойством перехватывая его взгляды, мисс Спенс все отчетливее убеждалась, что это совсем не тот Пенрод Скофилд и этот, другой Пенрод Скофилд смотрит и на нее и на одноклассников не так, как раньше. От ее внимания не укрылось и то, что, выходя из школы, он опасливо озирается по сторонам, а потом, подняв плечи, быстро и целеустремленно удаляется с таким видом, будто решился на какой-то отчаянный поступок. В той же манере он входил в класс, и она никак не могла отделаться от впечатления, что за дверью он тоже озирается, а затем втягивает голову в плечи. Больше всего мисс Спенс удручало то, что Пенрод, хоть и вел себя очень странно, тем не менее ни в чем не нарушал школьную дисциплину, а, значит, придраться к нему и выяснить, в чем дело, не было никакой возможности. В общем, учительница чувствовала себя беспомощной и не знала, как к нему подступиться.

Перед началом летних каникул мисс Спенс обнаружила еще одну странность. Она тоже, казалось бы, не имела никакого отношения к школе, но все-таки ей показалось, что положение достаточно серьезно и необходимо с кем-нибудь посоветоваться. И она рассказала все другой учительнице, которая жила в соседней квартире.

– Мне и в голову такое не приходило, мисс Картер, – говорила она. – Я никогда в жизни не сталкивалась ни с чем подобным. Да я бы и не заметила, пока это не произошло несколько раз подряд. Но каждый вечер, как я выходила на прошлой неделе из дома, у меня появлялось очень странное чувство. Будто кто-то за мной следит.

– Ужас какой! – воскликнула мисс Картер.

– Сначала это было только чувство, не больше, – продолжала мисс Спенс, – когда в прошлый понедельник я шла на восьмичасовую лекцию, мне вдруг показалось, что за мной кто-то идет. Потом я подумала, что мне это почудилось. Я посмеялась над своими страхами и пошла дальше. Но вы ведь знаете, я ходила прошлую неделю на лекции все дни подряд, кроме субботы, и вот, и во вторник, и в среду, и в четверг, и в пятницу случилось то же самое. Два раза я отчетливо слышала позади шаги, а однажды оглянулась и заметила, как кто-то поспешно скрылся за деревом.

– И что же было потом?

– Я пошла обратно, но там уже никого не было. Тот, кто за мной шел, куда-то скрылся.

– А как он выглядел? – поинтересовалась мисс Картер.

– Было уже темно, и я не смогла разглядеть. Я опять пошла вперед, и он тут же за мной снова увязался следом и шел, пока я не дошла до места.

– Ну, а когда вы возвращались с лекции, он опять…

– Нет, – не дала ей договорить мисс Спенс, – и это меня очень удивило. По пути домой я ни разу за эти дни ничего не замечала. Понимаете, если бы это был какой-нибудь преступник, ему было бы удобнее всего подстеречь меня после лекций.

– А есть у вас какой-нибудь враг? Ну, который мог бы вас преследовать?

– Мне кажется, у меня нет врагов.

– Но зачем кому-то понадобилось следить за вами, когда вы идете на лекцию? – воскликнула мисс Картер. – В жизни не слышала ничего более странного!

– Я перебрала в памяти всю историю своей семьи, всех своих знакомых, – сказала мисс Спенс, – но мне вспомнился только один человек, который мог бы себя повести подобным образом.

– Кто же это?

– Это мой двоюродный брат. Его зовут Уильям Боут. Он так много пил, что в результате все от него отвернулись. В конце концов, он превратился в настоящего бродягу и исчез. Ну, моя тетка Милли живет тоже тут. А Уильям так же, как я, приходится ей племянником. У нее есть кое-какие сбережения, и она собирается оставить их мне. Может, он об этом узнал как-нибудь и теперь хочет ей помешать? Или…

Мисс Картер была женщиной решительной. Кроме того, она была очень высокого мнения о своей интуиции.

– Ну, так и есть! – уверенно воскликнула она. – Если вы не можете представить себе никого больше, значит, это и есть Уильям, как его…

– Уильям Боут.

– Вот-вот, я уверена, что это Уильям Боут, – заявила мисс Картер, – женщина, не испытавшая того, что испытали вы, может более трезво взглянуть на это дело. И вот, пока вы говорили, я почувствовала, что во всем виноват этот самый Боут. – Она взглянула на часы. – Сейчас четверть восьмого. Вы говорите, что именно в это время он следил за вами всю прошлую неделю? Как вы думаете, он вас сейчас тоже поджидает?

– Возможно.

– Давайте проверим! – предложила мисс Картер.

– Каким образом?

– Пошли! Наденьте шляпу и выходите первой, будто идете одна. А через пару минут выйду я и пойду за вами. Если он будет вас преследовать, он окажется впереди меня, и я его замечу. Какого он роста?

– Кто, Уильям? Он маленький, худенький и всегда нетвердо стоит на ногах.

– Я поймаю его, – заявила мисс Картер без тени сомнения, – я его не боюсь. Поспешите. Идите медленно и никуда не сворачивайте с улицы. Мы заставим этого Уильяма Боута убедиться, что время запуганных женщин давно миновало.

И две учительницы решительно принялись расставлять западню, в которую неминуемо должен попасть мистер Боут. Мисс Спенс вышла из дома и медленно пошла по улице, а двумя минутами позже показалась ее подруга и пошла немного быстрее.

Не успела мисс Спенс пройти и полквартала, как мисс Картер при свете фонарей заметила, что между ней и подругой мечется от дерева к дереву какая-то тщедушная фигурка. Мисс Картер глубоко вздохнула, и во вздохе этом волнение мешалось с торжеством. Теперь сомневаться не приходилось: мисс Спенс, действительно, кто-то преследовал!

Мисс Картер немедленно перешла к решительным действиям.

– Мисс Спенс! Корнелия Спенс! – завопила она. – Мы поймали его!

И она ринулась вперед, а мисс Спенс одновременно резко повернула назад и побежала навстречу подруге. Таинственный преследователь непременно бы попал в эту ловушку, если бы на его удачу вблизи от дерева, за которым он прятался, не было переулка. Увидев, как он нырнул в переулок, обе женщины одновременно вскрикнули от досады. Однако они не растерялись. Продолжая громко кричать, они бросились за ним в погоню.

– Смотрите! – кричала мисс Спенс. – Кажется, он лезет на забор!

Послышался громкий стук обуви о дерево.

– А теперь он на крыше сарая! – догадалась мисс Спенс. – Вот он! Глядите!

– Верно! Он там! – согласилась мисс Картер. – Я слышу, как он топает! Вот он! Я слышу!

Этот сарай обе женщины знали как скромную часть единого целого, имя которому – двор Уильямсов. Сэмюел Уильямс учился в классе мисс Картер, и наши неукротимые учительницы сочли возможным постучаться в наружную стенку сарая. Мисс Спенс стучала зонтиком, а мисс Картер – кирпичом, который нашла тут же, на земле. Кроме стука, они свободно пользовались голосами и, надо сказать, производили довольно много шума.

– Уильям! – взывала мисс Спенс. – А ну, спускайся, Уильям! Мы узнали тебя!

Мисс Картер решила подкрепить слова делом и метнула на крышу сарая кирпич.

– Эй, Уильям Боут! – яростно крикнула она. – Мы все равно знаем, что вы тут. Лучше спуститесь сами! Иначе мы вас арестуем!

В следующее мгновение они испуганно завизжали. Их испугал внезапно возникший свет фонаря. Свет этот сначала выхватил верхнюю часть крыши и чуть выбелил темное небо. Затем тот, кто держал фонарь, поднялся на забор, а оттуда – на крышу. Но когда он туда попал, выяснилось, что тут нет ничего страшнее шифера. Во всяком случае, ни Уильяма Боута, ни какого-нибудь другого существа на крыше не оказалось.

– Тут никого нет, – сказал человек с фонарем.

Затем он отворил калитку, и обе учительницы увидели миссис Уильямс, мистера Уильямса, Сэма и двух чернокожих женщин. Несколько жителей соседних домов, несколько прохожих, в это время проходивших по улице, небольшой автобус и даже полицейский патруль с интересом наблюдали за происходящим возле сарая. Крики, доносившиеся с улицы, красноречиво свидетельствовали, что новые силы спешат пополнить ряды зрителей.

Пенрод понял, что допустил оплошность. Быстро, но не безболезненно, чему виной был явно лишний гвоздь на крыше сарая мистера Уильямса, Пенрод достиг земли и, проскользнув сквозь дыру в заборе, быстро направился домой. Он явственно слышал шум взволнованной толпы и понимал, что вызвал переполох, на который совсем не рассчитывал. Вот почему, несмотря на то, что ему очень хотелось выяснить, кто такой Уильям Боут, он решил пожертвовать любознательностью во имя безопасности.

Пенрод с полной очевидностью убедился в одном: мисс Спенс оказалась слишком нервной и не выдерживала слежки. И Джордж Б. Джашбер понял, что теперь на роль Гарольда Рамиреса придется подыскивать «другого негодяя».

Дни стали длиннее, и Пенрод мог теперь после школы уделять все больше времени сыскному делу. Всю неделю с понедельника до четверга он посвятил слежке за знакомыми одноклассниками. Однако, несмотря на то, что он отдал этой работе все дневные часы после уроков и часть вечеров, результаты явно не оправдывали затраченного времени. Наконец, в пятницу после обеда счастье, кажется, улыбнулось ему. Выйдя под покровом чистых сумерек из дома, он заметил Сэма Уильямса, который в сопровождении Уолтера-Джона направился в аптеку на углу. Проследив за ним, Пенрод увидел через окно аптеки, как тот приобрел пакетик соленых орехов. Когда он вышел, Пенрод снова незаметно пошел за ним. Сэм и Уолтер-Джон остановились, не доходя до дома. Вот тут-то Пенрод и обнаружил свое присутствие. Резко выступив из тьмы, он приказал:

– Лучше дай мне соленых орехов, Сэм Уильямс!

Сэм в этот момент держал пакетик в кармане и очень удивился, откуда Пенрод знает о нем.

– А ты почем знаешь, что у меня орехи? И вообще, откуда ты взялся?

– Это не имеет значения, – мрачно ответил Пенрод. – Мне вообще многое известно. Я знаю способ, как все выяснить.

– Ничего тебе не известно!

– Не веришь, могу доказать. Ты с Уолтером-Джоном ходил в аптеку Смита и Мюльбаха и купил там пакет соленых орехов. Могу еще сказать, что когда тебе их протянули, ты не сразу смог их взять, потому что Уолтер-Джон в это время заметил аптечную кошку и потащил тебя в сторону от прилавка. А кошка выгнула спину и собиралась прыгнуть на него. Давай сюда свой пакетик!

Сэм достал пакетик. Пенрод угостился, и некоторое время настолько был поглощен жеванием, что не произнес ни слова.

– Ну, – сказал, наконец, Сэм, – положим, это ты знаешь, но все-таки у тебя таких знаний не много. Потому что много такого ты знать не можешь.

– Успокойся, могу. Я же тебе сказал, что я знаю способ. Я могу узнать про каждого, чем он занимается. Стоит мне только захотеть.

– Ну, хорошо, – сказал Сэм и в голосе его послышался вызов. – Если ты все так хорошо знаешь, скажи, что я ел сегодня на обед, и что моя мать сказала отцу, когда он спросил ее, когда мой брат Роберт в этом году вернется из колледжа? Ответь мне на это, если тебе так много всего известно!

– Если бы я захотел, я бы и это узнал. Но мне это не надо. Я сказал, что могу узнать, о ком угодно все, что мне надо узнать, потому что у меня есть способ, который кроме меня, никто не знает.

– Могу поспорить на что угодно, нет у тебя никакого способа!

– Подожди, и сам увидишь. Может быть, я скоро тебе покажу, Сэм.

– Когда?

– Может быть, даже очень скоро. – Пенрод задумался. – Может быть, завтра после уроков. Или в субботу. Мне надо подумать, Сэм. Но мне кажется, я тебе покажу, Сэм.

Такой ответ, по всей видимости, удовлетворил Сэма. Правда, он не проявил по этому поводу и особой радости. Пенрод удалился. Он размышлял. Он уже почти решил, что Джорджу Б. Джашберу необходимо нечто вроде организации.

Иными словами, ему нужны младшие чины, которые будут слушаться его приказов и идти по следу разных подозрительных личностей, когда сам Джордж Б. Джашбер будет занят другими делами или обременен обязанностями по дому. На эти роли, по его мнению, подходили Сэм, а также Герман и Верман. Идея показалась Пенроду превосходной, и прежде, чем заснуть, он принял в эту ночь твердое решение. Завтра же, как только кончатся занятия, он приступает к созданию организации. Но действительность внесла свои горестные поправки, и осуществление блестящего плана пришлось отложить. Мало того, та же действительность потребовала временного изгнания самого Джорджа Б. Джашбера. Вот почему, когда на следующий вечер Сэм Уильямс пришел во двор Скофилдов, Пенрод известил его, что непредвиденные обстоятельства вынуждают отсрочить обещания и сейчас он ничего не сможет рассказать.

Пенрод в это время восседал на ступеньках заднего крыльца, и вид у него был самый унылый. Он сидел, подперев голову руками, а неподалеку какой-то мальчик лет девяти с видимым удовольствием таскал за ошейник Герцога. Он искушал терпение пса и другими способами, видимо полагая по детской наивности, что все, что приятно ему, в той же мере вызывает восторг во всем окружающем мире.

– Посмотри, Пенрод! – не переставая кричал этот незнакомый мальчик. – Ты только посмотри, что я делаю с дурацкой старой собакой! Смотри, что я делаю, Пенрод!

– Это мой двоюродный брат! – мрачно объяснил Пенрод. – Его зовут Рональд Пассло. Он к нам приехал погостить вместе со своим отцом. Он что-то вроде сироты, потому что у него нет матери. Теперь я должен все время быть с ним. Я ничего о нем не знал, пока не пришел из школы. Они мне не сказали, сколько он у нас пробудет. Может, неделю или еще дольше. Мне велели с ним вежливо обращаться, пока он не уедет. Я уже ходил с ним гулять, но гулять он больше не хочет, и теперь я должен околачиваться тут возле него. Может, ты приведешь сюда Уолтера-Джона, а Сэм? Пускай поиграют!

Сэм еще раз взглянул на Рональда Пассло и тот произвел на него неблагоприятное впечатление.

– Нет, Пенрод. Пожалуй, нет. Я вот все думаю о том, что ты мне вчера говорил. Как тебе удается узнавать о людях все, что ты хочешь? Но ты ведь сказал, что сегодня не сможешь…

– Нет, – мрачно отрезал Пенрод. – Я собирался тебе рассказать, но теперь вынужден околачиваться возле него только потому, что он мой брат и он у нас в гостях.

Сэм еще раз взглянул на маленького Рональда.

– Ну, тогда ладно, Пенрод, – сказал он и пошел прочь.

– Эй, Пенрод! – снова закричал Рональд. Оставив, наконец, Герцога в покое, он подбежал к двоюродному брату. – Пойдем зайдем к моему папе в библиотеку. Мы попросим у него денег и купим тот маленький пистолет, который мы видели в витрине аптеки. Пошли!

Он кинулся со всех ног в дом, а Пенрод пошел за ним. Он не проявил такой прыти, и к тому времени, как достиг библиотеки, уже услышал громкий голос Рональда.

– Папа, ну, пожалуйста, папа! Ну, я тебя очень прошу! Ну, что тебе, жалко, да? Ну, пожалуйста, папа!

– Мистер Пассло в это время сидел за столом у окна и писал письмо.

– Нет, не дам, – ответил он.

Стоя у двери, Пенрод наблюдал, как маленький брат все более настойчиво прибегает к тактике, которая лично Пенроду еще ни разу в жизни не принесла успеха. Но маленький Рональд не сдавался.

– Папа, – спокойно продолжал он, – но ведь нам надо только двадцать пять центов! Больше я у тебя и просить не собираюсь.

– Мне все равно, сколько вам надо, – холодно ответил его отец. – Иди, и поиграй еще с Пенродом. Оставь меня в покое, я занят.

– Но, папа…

– Я тебе сказал, иди играть!

– Но, папа, как же мы можем играть, если ты не хочешь дать нам денег на то, что нам как раз нужно для игры?

– Мне нет дела до того, что вам нужно. Поиграйте во что-нибудь другое. Мне надо дописать письмо. Иди, и не мешай!

После этого в голосе Рональда послышалась усталость, однако в остальном он по-прежнему был само терпение и рассудительность.

– Я уже много раз объяснял тебе, папа, – продолжал он взывать к разуму своего родителя, – как, скажи, мы можем идти играть, когда у нас нет ничего интересного для игры? А если ты мне сейчас дашь всего четверть доллара, ведь это все, что нам надо, я обещаю тебе, больше я никогда…

– Ничего я тебе не дам! Я ведь тебе уже говорил. Ты что не слышал?

– Да. Но, папа…

– Хватит! Я не люблю повторять одно и тоже. Не трать время попусту. Ничего нового ты от меня все равно не услышишь.

В голосе Рональда появились жалобные интонации.

– Папа, ну неужели ты не понимаешь? Это ведь просто маленький пистолет, который стреляет водой! Мы с Пенродом…

– Ты прекрасно знаешь, что я запрещаю тебе играть с любыми пистолетами.

– Но ведь это почти не пистолет, папа! Из него просто брызжет струйка воды. Им даже блоху, и то не обидишь. Он даже полезен больше любой другой игрушки. Честное слово, папа! Если ты, например, гуляешь и тебе вдруг захотелось пить, и если у тебя с собой будет такой водяной пистолетик, ты можешь глотнуть из него воды и идти себе спокойно дальше! А потом, вдруг вот ты идешь и видишь, что загорелся дом, а там какие-то несчастные люди, и они все сидят в пламени. А если у меня в руках такой пистолет, я брызну и потушу пожар…

– Ну, знаешь ли, хватит! – приказал мистер Пассло. – Если я еще услышу, хоть слово про этот пистолет, я…

– Ну, прошу тебя, папа!

– Прекрати!

Голос и жесты Рональда неожиданно исполнились страсти.

– Папа, мне нужен этот пистолет! – крикнул он.

– Нет, не нужен!

– Папа! Па-па!

– Замолчи! – гаркнул мистер Пассло. – Замолчи!

– Па-па!

– Все равно не дам!

– Ну, пожалуйста!

Тут мистер Пассло тоскливо завыл и он Принялся обеими руками массировать голову.

– Если ты, пока я досчитаю до десяти, не уйдешь из комнаты, я сам отведу тебя наверх и уложу на весь день в постель.

– Па-па!

– Три, четыре, пять…

– Ну, пожалуйста! Ой, пожалуйста! Разреши мне купить этот водяной пистолетик!

Теперь в голосе Рональда слышались рыдания, и всякому было ясно, что он невыносимо страдает.

– О, папа! Ты же знаешь, как я хочу, чтобы у меня был такой пистолетик! Ты все знаешь, па-па! Да, ты знаешь! Прошу тебя, папа!

– Восемь, девять, десять!

Мистер Пассло встал, и Пенрод решил, что песенка Рональда спета (надежду на покупку пистолета он утратил еще в самом начале беседы кузена с отцом).

– Ну вот! – сказал мистер Пассло. – Я досчитал до десяти. И ты знаешь, что…

– Мне нужен этот писто-ле-е-етик! – закатился в рыданиях Рональд. – Что тебе, жалко, чтобы он у меня был?! Хотел бы я знать, почему ты так жестоко со мной поступаешь, па-па! Вот если бы я был твоим отцом и ты бы мне сказал, что хочешь водяной пистолетик, а я бы тебе сказал «нет», ты бы решил, что я очень злой! Ты говоришь, что не дашь, потому что не хочешь, чтобы мне было весело! Не хочешь! Я знаю, что не хочешь! Ну, прошу тебя! Прошу! Прошу-у-у!

– Боже милостивый! – воскликнул мистер Пассло, и изумленный Пенрод увидел, что его рука опустилась в карман. – На, возьми! Тихо! Тихо! Успокойся, пожалуйста! Пойди и купи свой пистолетик!

Рональд без лишних слов схватил блестящую монетку, и оба мальчика удалились, оставив за закрытой дверью мистера Пассло, который снова начал что-то тихо бурчать себе под нос. Пенрод и Рональд быстро вышли во двор и направились к калитке. Поступь их была легка.

– Ну, все обошлось довольно просто, – деловито произнес Рональд.

Пенрод начал проявлять к нему интерес. Мальчиков такого типа он еще не встречал. Он ничего не сказал двоюродному брату, но все время пока они шли, не сводил с него глаз, и во взгляде его можно было прочесть одобрение.

Рональд еще несколько раз упомянул о недавней победе. При этом он не проявлял никакого уважения к противнику, над которым одержал верх, о себе же говорил с вполне понятной, в данном случае, гордостью.

– Но вообще-то это пустяки, – сказал он, – когда я чего-нибудь хочу, я всегда добиваюсь!

После этих слов, глаза Пенрода засияли еще большим одобрением. Правда, пока они покупали пистолет и в последующие мгновения после покупки, одобрение несколько угасло. Дело в том, что водяной пистолет оказался на деле еще привлекательнее, чем оба мальчика себе представляли, и, естественно, каждому хотелось владеть им в равной мере. Вот тут-то, впервые в жизни, Пенрод был обезоружен тем, кого считал еще малым ребенком. Двоюродный немедленно заявил, что он гость, а гостю надо во всем уступать. Кроме того, он напомнил, благодаря кому и чему они смогли завладеть замечательным пистолетом. Это повергло Пенрода в отчаяние, и он был вынужден пойти на очень кабальный для себя компромисс.

– Ну, и что из того, что это были деньги твоего отца? – сказал он. – Да и в том, что ты первый заметил в витрине наш старый добрый пистолет, нет ничего особенного. Ведь я первый сказал, что было бы хорошо, если бы такой пистолет появился у нас с тобой! Верно? Кроме того, ты заправляешь пистолет из ведра, и воду в ведро мы тоже набираем из нашего крана. Верно? А ведро чье, хотел бы я знать? Если не ошибаюсь, это ведро моего собственного отца. Верно? Да и двор тоже моего отца. Верно? Значит, я имею право пользоваться этим пистолетом столько же, сколько ты. А, может, даже больше, чем ты. Но мы вот как с тобой поступим. Каждый из нас будет пользоваться им по очереди десять минут. Ты будешь первый. Потом я. А тот, кто будет ждать, может стоять у входа в кухню. Оттуда видны часы, и мы будем знать, когда настанет следующая очередь.

Он выпустил из рук пистолет, который на протяжение всей речи во имя формального протеста держал в руках. Потом, повернувшись спиной к Рональду, он направился к двери, занял удобную позицию, и впился взглядом в стрелки часов.

Рональд носился по двору и щедро стрелял во все стороны водой.

– Гляди, Пенрод! – кричал он. – Гляди на меня, Пенрод! Смотри, как он у меня работает! Смотри! Я – отличный пожарный шланг номер девять! Пф! Пф! Пф! Огонь! Огонь! Огонь! Эй, люди! Запрягайте лошадей! Скорей! Скорей! Иначе я за целый день не доберусь до этого пожара! Пф! Пф! Струя!

Он закреплял воображаемые рамки и садился на воображаемую скамью пожарной повозки.

– Отлично, ребята! А теперь вперед! Галопом!

Тут он не только замечательно изобразил звуки скачущих галопом лошадей, но одновременно стал подрагивать в такт плечами и ногами, превратившись, в пожарника, седока и колесницу, а пистолет играл роль кнута.

– Бом! Бом! Бом! Эй ты, белый конь, ты что это, заснул? Ты что, за черным не можешь угнаться? Вот он, пожар! А ну, дайте мне шланг! Сейчас все вы увидите, как надо тушить пожары! П-ш-ш-ш! Вот видите, с каким шипением гаснет пламя! Гляди, Пенрод! Гляди на меня, слушай, что я говорю! Ты почему не смотришь? Смотри, как я умею тушить пожар! П-ш-ш-ш! Ф-р-р-р! Ф-р-р-р! Пенрод! Что с тобой? Почему ты не смотришь, как я тушу пожар? Гляди! П-ш-ш-ш!

Наконец, Пенрод посмотрел. Дело в том, что все это время он не сводил глаз с часов. Теперь подошла его очередь, и ему казалось, что прошла целая вечность, пока он дождался.

– Теперь я! – воскликнул он.

С сияющим от радости лицом он подошел к Рональду и выхватил у него водяной пистолет.

– Теперь я! – повторил он. – А ты иди к двери и следи за часами.

– Не пойду! – с яростью заявил Рональд. – Отдай! Это мой пистолет!

– Но сейчас моя очередь. Мы ведь договорились, что будем меняться каждые десять минут. Сначала пистолет у тебя, потом у меня, потом опять у тебя…

– Ни о чем я не договаривался! Это тебе так хотелось. Отдай мой пистолет! Я…

– Не отдам! – твердо ответил Пенрод. – Пойди и заметь на часах десять минут. Когда они пройдут, пистолет опять будет у тебя! Я же ждал десять минут. Верно?

– Отдай мой пистолет! – все более громко требовал Рональд. – По-моему, этот пистолет куплен на мои деньги! Или, по-твоему, за него ты заплатил?

– Плевал я, кто за него платил, – небрежно ответил Пенрод, – гляди, Рональд, теперь я начальник пожарной команды! Вот, как я это делаю!

Он залил в пистолет новую порцию воды и принялся скакать по траве.

– Смотри, Рональд, я иду!

Но Рональд выказывал к действиям Пенрода еще меньше интереса, чем Пенрод – к действиям Рональда. И пока Пенрод, который и тут проявил свое вечное стремление к совершенству, изображал целый комплекс Городского пожарного управления, оборудованный по последнему слову техники (тут были и пожарные автомобили, и выдвижные лестницы, и цистерны с химическими веществами, сбивающими огонь, и еще какое-то сооружение, которое называлось «пожарной башней»), тушил свой пожар, Рональд стоял поодаль и злобно взирал на старшего брата.

Но по прошествии четырех минут очереди Пенрода, выяснилось, что Рональд все же следил за ним. Новоиспеченный пожарник не очень крепко держал пистолет в левой руке, а правой жестикулировал. Стоял он в это время спиной к Рональду, и тот решил использовать преимущество. Он подскочил к нему сзади, резко вырвал пистолет и бросился бежать, награждая неудачника торжествующим смехом.

– А ну, отдай сейчас же! – крикнул Пенрод и побежав за ним. – Сейчас моя очередь! Еще даже Минуты не прошло! Ты же не смотрел на часы! Ну, держись, если я тебя поймаю…

Но Рональд хорошо бегал. Он скрылся за углом дома, и больше в тот день Пенрод водяного пистолета не видел. Рональд вскарабкался на подоконник открытого окна, прежде чем его преследователь успел завернуть за угол дома. Полчаса спустя он, оставив пистолет в надежном укрытии, снова появился во дворе. Пенрод с мрачным видом жевал яблоко.

– Чур, я кусаю! – закричал Рональд. – Ты слышал, Пенрод? Я успел крикнуть. Чур, я кусаю! Я успел…

– Еще бы ты не успел! – ответил Пенрод. – Не видать тебе этого яблока, как…

Но тут его перебил истошный вопль Рональда. На этот раз он устремился в лобовую атаку на Пенрода и с ловкостью фокусника вырвал у него из рук яблоко. После этого он вновь скрылся за углом дома, и Пенрод не смог его догнать.

– Ну и ладно! – горестно крикнул Пенрод и, прекратив погоню, добавил: – Можешь оставить себе это яблоко! Плевал я на него! Я знаю, где можно достать кое-что получше яблок! Но ты так гнусно себя ведешь, что ничего у меня не получишь.

Но Пенрод оказался плохим пророком. Когда через несколько минут он вышел из кухни, неся с торжествующим видом шесть румяных печений, которые выпросил у Деллы и собирался съесть на глазах у умирающего от зависти Рональда, тот внезапно атаковал его из засады за дверью, и атака была не менее успешна, чем две предыдущие. Рональд относился к той породе мальчиков, которые действуют быстро, хитро и ловко, словно кошки.

Рональд так быстро избавил Пенрода от печенья, что тот некоторое время изумленно разглядывал левую руку и никак не хотел смириться с мыслью, что несколько крошек, прилипших к ладони, это действительно все, что осталось от лакомства.

Переведя взгляд на тонкую шею Рональда, Пенрод заметил, что она колышется от непрерывно поглощаемых печений. Теперь крик поднял Пенрод. Он предпринял попытку вернуть награбленное.

Но Рональд уже знал, что превосходит Пенрода в резвости. На этот раз он даже не стал убегать. Он уворачивался, пригибался, отклонялся, продолжая одновременно бурно заглатывать печенье. При этом он даже умудрялся похваливать лакомство и ехидно благодарить Пенрода за прекрасное угощение. И так, уворачиваясь от Пенрода и издеваясь над ним, он, всего лишь на расстоянии вытянутой руки от него, съел печенье до последней крошки. Пенрод, тем временем, вынашивал планы мести. Он собирался попросить у Деллы еще печенья. Но теперь он решил, что съест его, не выходя из кухни. Он будет показывать Рональду печенье в окно, и тому ничего не останется, как стоять и злиться. Он уже прекрасно представлял, какими издевательскими жестами наградит коварного кузена, каким презрением обдаст его! Но для всего этого требовалась кухарка с отзывчивым сердцем. Увы, Делла такой отзывчивостью не обладала. Она была из тех людей, которым плевать на чужие страдания. Кроме того, это была чрезвычайно догматичная женщина, и сегодня ее очередная догма выразилась в словах: «Шести на один день вполне хватит». И сколько Пенрод ни пытался ее переубедить, он не услышал ничего, кроме слов: «Можешь не просить, все равно больше не получишь!» После такого холодного приема Пенроду только и оставалось, что убедиться: если Делла захочет, она может спрятать противень с печеньем так, что отыскать его нет никакой возможности. После этого он снова вернулся во двор, но, так как прошло уже достаточно много времени, от обиды его почти не осталось следа.

Однако Рональд приготовил Пенроду новые оскорбления. Ему явно понравилось вырывать различные предметы из рук двоюродного брата. И он решил продолжить это занятие. Стоило Пенроду поднять с земли ветку, или палку, или даже просто камень, Рональд тут же выхватывал их. Редкие исключения составляли лишь моменты, когда Пенрод особенно бдительно следил за двоюродным братом. К заходу солнца Пенрод приобрел совершенно затравленный вид.

За вечерней трапезой он хранил мрачное молчание. На лице его лежала тень тревоги и озабоченности, и теперь его вид чрезвычайно напоминал отца Рональда, мистера Пассло. Когда же, не заметившая ничего странного миссис Скофилд (ах, как часто матери не проявляют достаточной наблюдательности по отношению к сыновьям!), спросила, весело ли Пенрод «провел время вместе с Рональдом», Пенрод ничего не ответил. Он словно не расслышал вопроса.

Рональд, напротив, был очень оживлен и словоохотлив. Его голос, несмотря на нервные протесты мистера Пассло, царил в столовой, и взрослая часть семейства Скофилдов со снисходительным добродушием слушала его болтовню. Они вели себя так, как ведут себя почти все воспитанные взрослые по отношению к чужим детям.

Вот почему, пока Рональд разглагольствовал, поминутно восклицая, взвизгивая и издавая прочие пронзительные звуки, родители Пенрода и Маргарет делали вид, будто слушают очень приятного и остроумного собеседника и получают живейшее наслаждение от разговора с ним. И только Пенрод смотрел на вещи не предвзято. Ему-то было ясно, что этот Рональд просто-напросто болтун и нахал. Сначала Пенроду было горько. Потом он начал завидовать Рональду. Еще чуть позже он принялся размышлять и пришел к довольно забавному умозаключению. Он видел, что методы Рональда приносят ощутимые плоды, и уже мысленно прикидывал, как может обернуть их на пользу в собственной повседневной практике.

Во время десерта наблюдения Пенрода подкрепились еще одним наглядным доказательством. Рональд заявил, что пойдет на вечернее представление в цирк. Отец категорически возражал и наотрез отказывался финансировать это предприятие.

– Ты будешь в постели еще до того, как пробьет половину девятого, – твердо заявил он, – иначе я тебя накажу!

– Но, папа…

– Ничего не желаю больше слушать, Рональд!

– Я тебе запрещаю идти в цирк, и нечего приставать ко мне с этим!

– Но, папа, – настаивал Рональд, – ведь это всего десять центов. Вот папа Пенрода даст ему десять центов, и мы…

– Нет, он не дает, – ответил мистер Пассло.

– Ну, тогда я и без него могу пойти, – быстро заявил Рональд, – я ничего не имею против. Одному даже лучше.

– Нет, одному нельзя!

– Ну, тогда дай мне двадцать центов, и я куплю билет Пенроду.

– Ты что, разве не слышал, что я тебе вообще не разрешаю идти в цирк?

– Па-а-апа!

– Ничего не хочу больше слышать!

– Я прошу тебя, па-а-апа!

– Я уже сказал…

– Па-а-а-апа!

– Я повторяю…

Тут Рональд подпустил горестных интонаций, и его голос жалобно задрожал.

– Папа! Я прошу у тебя всего каких-то двадцать центов! Я думал, ты можешь нам дать их, ведь ты знаешь, как мы с Пенродом отлично ладим! Папа, мне обязательно нужно пойти на это представление! Мне очень нужно!

– Я бы на твоем месте постыдился! – строго сказал отец. – Устраивать такой шум за столом, да еще в гостях! Посмотри на Пенрода! Как тихо он сидит! Как хорошо ведет себя за столом!

– Ну, он не всегда так себя ведет, – вмешался мистер Скофилд; он посчитал, что должен похвалить Рональда и добавил: – По-моему, Рональд хороший мальчик.

– Мне за него стыдно, – ответил мистер Пассло. – Надо же, поднять такой скан…

– Па-а-апа! – страстно прервал его Рональд. – Ты должен мне дать эти десять центов! Должен!

Тут в дело вмешалась миссис Скофилд. Улыбнувшись, она попробовала склонить спорящие стороны к небольшому компромиссу.

– Послушай, мой милый, – ласково обратилась она к Рональду, – если твой папочка не хочет, чтобы ты шел сегодня в цирк, из-за того, что уже поздно, честно говоря, и мне бы не хотелось, чтобы Пенрод ходил в темноте, почему бы тебе не подождать до завтра? Подождите, пока выглянет солнце, и пойдете себе в цирк спокойненько завтра утром. Так будет лучше…

И она продолжала рассуждать в том же духе, всячески рекламируя прелести грядущего дня. Даже Пенрода эти завтрашние перспективы не повергли в особенный восторг. Мальчик может с нетерпением ожидать дня рождения, веселых праздников. Эти «завтра» для него полны заманчивости. Но когда ему предлагают перенести на завтра то, что он собирался сделать сегодня, он воспринимает это как ущемление в правах и, разумеется, не испытывает никакого восторга. Нельзя, правда, сказать, чтобы Рональда оставили равнодушным увещевания миссис Скофилд. Можно даже сказать, что, слушая их, он весьма-таки сильно расчувствовался.

– Чушь! – страстно завопил он.

Затем он издал раздирающий душу вой.

– О-о-о-о! – верещал он. – Не нужно мне это идиотское дневное представление. Не хочу-у-у завтра-а-а! Хочу смотреть сегодня!

– Рональд! – теперь в голосе мистера Пассло слышались угрожающие интонации. – Ты безобразно себя ведешь! Это просто хамство!

– Ну, что вы, – тут же возразила миссис Скофилд. – Рональд совсем не хотел никого обидеть! Он хороший мальчик. Ведь правда, Рональд?

Но Рональд не уделил ей ни секунды своего драгоценного внимания. Он вновь предпринял яростную атаку на отца, и ему было не до пустяков. Зато Пенрод достаточно внимательно посмотрел на мать, и в невеселом его взгляде обида мешалась с недоумением. В общем-то, тут не было ничего удивительного. Для мальчика гость остается гостем всего первые час или два после того, как он появился в доме. По прошествии этого времени гость уже воспринимается как свой человек. И Пенрод не мог понять, почему Рональд не подвергается гонениям за то, за что ему самому давно бы влетело. Пенрод бы не понял этого даже, если бы ему объяснили, что с гостями так полагается обращаться. Он бы наверняка счел это правило не только никому не нужным, но и попросту лживым. Потому что каждый нормальный подросток стоит за равенство отношений и не принимает такого миропорядка, при котором тебе прощается любая выходка только за то, что ты – гость. Зато Пенрод все больше убеждался в другом: родители, его собственные родители, которые так часто наказывают его, проявляют неожиданную мягкость к этому Рональду. Значит, продолжал свою мысль Пенрод, родителям такое поведение по душе…

– Па-а-апа! – вопил тем временем Рональд.

– Раз, два, три, четыре, – открыл свой грозный счет мистер Пассло.

– Па-а-апа! Ну, пожа-а-алуйста, прошу тебя! Ты знаешь, как мне хочется пойти на это представление! Ну, почему, почему ты не хочешь, чтобы я был счастлив! Ведь тебе ничего не стоит позволить мне! Ничего тебе это не стоит! Ты просто не хочешь, чтобы мне было весело! Да-а-а! Не хочешь! О, па-а-па! Умоляю тебя-а-а-а!

Он довел себя почти до исступления.

– Скотина! – тихонько простонал мистер Пассло.

Он тут же полез в карман и извлек оттуда два дайма.

– Пошли, Пенрод! – тут же скомандовал Рональд.

– Можно, мама?

– Ну, раз Рональд так хочет… – ответила миссис Скофилд и ласково улыбнулась.

Когда два мальчика выходили на улицу, Пенрод чихнул и извлек из кармана носовой платок. Но не успел он им воспользоваться, как коварный Рональд вырвал его из рук и со злорадным воплем ринулся через калитку на улицу. И Пенрод еще раз убедился, что этот парень неплохо устроился.

Рональд совершенно измотал Пенрода своей манерой выхватывать все из рук. Вот почему, несмотря на горячие уверения кузена, что он «просто шутил», Пенрод на следующий день решил уйти от его общества на расстояние нескольких дворов.

Миновав их, он вышел на отдаленную тихую улочку. Он шел по ней и кое о чем размышлял, когда вдруг увидел Германа, который, как всегда, ознаменовал приближение лета полным отказом от обуви. Он шел, приминая черными босыми ступнями уличную пыль. Теперь он так будет ходить до самого октября. Сейчас он вышагивал очень медленно и осторожно, потому что на ладони его покоилась черепаха. Она была как раз размером с ладонь, и Герман внимательно следил, чтобы она не упала.

– Эй! – крикнул Пенрод, и печальное настроение разом покинуло его. – Откуда у тебя черепаха, Герман?

– Поменялся с Кубеной Хаулис.

– А кто такая Кубена Хаулис?

– Она живет на канале, – объяснил Герман. – Она мне сказала: «Погляди, кого я нашла вчера вечером на полу в сковородке!» Она говорит, она гак кричала, что у нее чуть шея не отвалилась. Она сказала, что вообще-то черепаха ей ни к чему. Но она никогда ничего не отдаст даром. Поэтому я с ней поменялся.

– А что ты ей дал?

– Я ей принес хорошее полено для растопки и еще хорошую доску, я ее нашел на стройке, и еще отличный нож, только он без ручки.

Черепаха высунулась из панциря, и Пенрод с интересом потрогал ей голову.

– Слушай, Герман! – воскликнул Пенрод. – А ты знаешь, какие черепахи умные? Стоит только дотронуться ей до головы, или до хвоста, или до лап, и она тут же прячет их в панцирь. Ну, конечно, если только не схватиться посильнее и не помешать ей.

– Да что я сам не знаю? – возмутился Герман. – Стал бы я брать черепаху, если бы я ничего про нее не знал! Отдал бы я Кубене такие отличные вещи, как полено для растопки, и доску, и лезвие от ножа, если бы я не знал, какие такие черепахи! Уж можешь быть спокоен, я о них побольше твоего знаю!

– Да я же не говорил, что ты не знаешь, Герман! – возразил Пенрод. – А что ты будешь дальше с ней делать?

– Сначала я вырежу у нее на спине свои инициалы, а потом положу ее в ведро, отнесу в старый сарай для дров и буду ждать, когда она вырастет. Когда она вырастет, мои инициалы тоже вырастут. Когда-нибудь они станут длиной в два фута.

Глаза Пенрода широко раскрылись и заблестели. Эта идея показалась ему больше, чем заманчивой. Она захватила его.

– Послушай, Герман, – произнес он, затаив дыхание, – а у этой Кубены Хаулис еще черепахи есть? Где она живет?

– Нет у нее больше, – ответил Герман, – у нее была только одна черепаха. А теперь у нее больше не осталось.

– Ох! – воскликнул Пенрод. – Знаешь, Герман, мне бы очень хотелось иметь такую черепаху. Что ты за нее возьмешь?

– Я ее не меняю. Не для того я ее выменивал, чтобы потом отдавать.

– Но почему?

Однако Герман явно не собирался вступать в спор по этому поводу. С тупым упрямством он повторил:

– Я ее выменял, чтобы она была у меня, а не для того, чтобы отдавать.

– Ну, Герман! – умолял Пенрод.

– Я обменялся, чтобы получить ее. Не стану я меняться. Я хочу ее иметь, а не потерять.

– Сколько ты за нее хочешь?

Герман задумался. Он явно начал сдаваться.

– Ну, сэр, хорошая доска, наверное, стоит не меньше дайма, лезвие от ножа – никель, а полено для растопки потянет на добрых два цента. Всего получается семнадцать центов. За это я, пожалуй, продам тебе черепаху.

– Я ее покупаю, – тут же согласился Пенрод, – ты получишь свои семнадцать центов.

– У тебя есть деньги? – удивился Герман, который никогда не ждал ничего хорошего от жизни.

– Пока нет, но когда папа придет в полдень домой, будут. Я заставлю его дать их мне.

Пенрод доверительно улыбнулся и, пожалуй, с чрезмерной хвастливостью добавил:

– Это я запросто!

– Значит, достанешь?

– Да. Вот что, Герман. Ты погоди вырезать па ней свои инициалы. Ведь как только я достану деньги, она станет моей. А я не хочу, чтобы на моей черепахе было чье-нибудь чужое имя. Так не будешь вырезать, а?

– Я тебе вот что скажу, – ответил Герман. – До шести часов вечера я буду ждать. Заплатишь семнадцать центов до шести, получишь черепаху без букв. Не заплатишь до шести, я начну вырезать.

– Идет! – сказал Пенрод. – Я достану эти семнадцать центов гораздо раньше шести часов. Можешь не волноваться.

Контракт был заключен к обоюдной радости обеих сторон. После этого Герман отправился домой, унося интересующую Пенрода собственность, а Пенрод продолжил прогулку. Теперь его настроение окончательно поднялось. Увидев черепаху в руках Германа, он сразу понял, что это самое лучшее животное на свете. Сейчас же ему казалось, что эта черепаха уже вроде бы как стала его черепахой, и это его несказанно радовало. Он только удивлялся, как же это у него до сих пор не было ни одной черепахи, и понял, что теперь-то ему без черепахи не обойтись.

Воображение унесло его в будущее. Он видел, как его черепаха год от года растет и хорошеет, и инициалы «П.С.» становятся на ее спине все крупнее и крупнее. Он представлял себе, как она ходит за ним по двору – большая, неторопливая и послушная. Он обучит ее разным трюкам, и она вместе с Герцогом и Уолтером-Джоном (взятым на время у Сэма) будут выступать вместе. Он устроит в конюшне представление и пригласит уйму народа. И Марджори Джонс тоже придет. А он будет вести это представление.

– Леди и джентльмены, позвольте представить на ваше внимание…

По его груди разлилось благостное тепло, и душа его исполнилась всепоглощающей любовью к черепахе.

Перед самым ленчем Пенрод перемахнул через забор и попал на задний двор. Рональд с водяным пистолетом в руках как раз коварно подкрадывался к Герцогу. Пользуясь этим, Пенрод сумел не замеченный им проскользнуть в дом. Он поднялся в комнату отца и застал там обоих родителей.

– Папа, – без предисловий начал он, – я хотел попросить тебя: дай мне, пожалуйста, семнадцать центов.

– Вот как? – ответил отец, и Пенрод не услышал в его вопросе никакого воодушевления.

– Да, папа, я тебя очень прошу.

– Интересное совпадение, – ответил отец, – я как раз только что подумал, что было бы неплохо, если бы кто-нибудь дал мне семнадцать тысяч долларов. Боюсь только, никто не даст.

– Папа! Дай мне, пожалуйста, семнадцать центов!

– Нет, сэр.

– Папа…

– Зачем тебе семнадцать центов? – вмешалась миссис Скофилд.

– Чтобы купить черепаху.

– Что? – спросил мистер Скофилд.

– У черного мальчика Германа есть самая лучшая в мире черепаха, я такой еще никогда не видел, – объяснил Пенрод. – Он выменял ее на отличное полено для растопки, отличную доску и отличное лезвие от ножа у одной Кубены Хаулис. Доска стоила десять центов, а лезвие от ножа пять центов, а полено для растопки два цента, вот он и просит за черепаху семнадцать центов. И он сказал, что не уступит ни цента.

Мистер Скофилд почувствовал раздражение.

– Вот как? – снова угрожающе спросил он.

– Ну, да, сэр. И мне очень хочется, чтобы у меня была такая черепаха.

– Ты ее не получишь. Пора тебе поучиться не тратить деньги на пустяки. Неважно, большие это деньги или маленькие. К тому же ты можешь сам найти сколько угодно черепах.

– Я никогда в жизни не находил черепах, – упорствовал Пенрод. – Только один раз, на пикнике, когда ты меня заставил посадить ее обратно в ручей. Папа, – теперь его голос зазвучал настойчивее, – дай мне, пожалуйста, семнадцать центов.

– Нет.

– Папа, это самая лучшая черепаха…

– Довольно! Тебе не нужна черепаха! Зачем, скажи на милость, тебе понадобилась черепаха? Лично мне не улыбается держать ее в доме. Я не позволю…

– Она может спать в конюшне, – уговаривал Пенрод, – я устрою ей там место. Она не будет тебе доставлять никаких хлопот, папа!

Мистер Скофилд повысил голос:

– Ты разве не слышал, что я тебе сказал? Я не разрешаю тебе покупать черепаху!

– Папа, – теперь Пенрод говорил вымогающе-плаксивым тоном, – прошу тебя, дай мне семнадцать центов! Это ведь все, что я у тебя прошу. Ну, неужели ты не можешь дать мне семнадцать центов?

– Нет!

– Па-а-апа!

– Нет!

– Па-а-апа!

– Ты что, не слышишь, что я говорю?

– Ну, пожалуйста, папа, прошу тебя, пожалуйста!

Мистер Скофилд посмотрел на жену и поймал ее озабоченный взгляд.

– Что это с ним?

Прежде чем миссис Скофилд успела высказать свою точку зрения, Пенрод снова начал действовать. Он издал вопль и впал в настоящий транс.

– Па-а-апа! – завопил он. – Мне нужна эта черепаха! Мне нужны семнадцать центов! Тебе ничего не стоит разрешить мне держать эту черепаху! Ты просто не хочешь, чтобы я весело проводил время с ней! Не хочешь! Папа! О, па-а-апа! Пожалуйста! Я прошу тебя! Пожалуйста!

Мистер Скофилд бросился к сыну. Он ухватил его за плечи и таким образом пресек дальнейшее развитие тирады. Не мог же Пенрод продолжать ее в столь рабском положении. Ведь все, что он говорил – было не что иное, как плод импульсивного творческого порыва. Подобные сцены рождаются в импровизации, природа которой не совместима с насилием.

Отец основательно потряс его.

– Клянусь, он заразился!

С этими словами он подтолкнул Пенрода к двери и мрачным голосом приказал миссис Скофилд отворить ее. Та исполнила приказ, и лицо ее в этот момент было полно печали. Дверь эта вела в унылый и темный чулан, где ничто не располагало к веселому времяпрепровождению.

– Будешь сидеть здесь, пока не опомнишься! – сказал мистер Скофилд и закрыл дверь в эту обитель скорби. Потом он повернулся к жене: – Клянусь, нам надо сразу же отучить его от этого! Иначе он нас доведет, как Рональд бедного Генри!

Когда после ленча мистер Скофилд ушел из дома, мать выпустила Пенрода. Ему было разрешено подкрепиться остывшей едой. Потом миссис Скофилд сообщила, что до четырех часов его свобода ограничивается пределами дома. Потом он может выйти на улицу, но не дальше двора. Гак должно продолжаться до следующего дня. Выслушав текст приговора, он ничего не ответил, только в глазах его сверкнула ярость.

Он отбыл наказание полностью. Он сидел у окна и с загадочным видом смотрел во двор. Взгляд его немного оживлялся лишь тогда, когда в поле его зрения оказывался Рональд, который по-прежнему гонялся за Герцогом. Но уже через восемь секунд после четырех часов Пенрод отворил заднюю дверь конюшни и начал сосредоточенно наблюдать за жилищем Германа и Вермана.

– Эй, Герман! – крикнул Пенрод.

Герман вышел на улицу.

– Герман, я не могу выйти со двора. Мне велели никуда до завтра не выходить. А где черепаха?

У Германа был подавленный вид. Его явно что-то угнетало.

– Оставь свои семнадцать центов себе, – сказал он, – у меня больше нет черепахи! Я хорошенько устроил ее в миске. Потом папаша послал меня в аптеку за своим лекарством, а мамаша взяла и бросила эту черепаху в кучу золы. А человек, который пришел убирать золу, взял и унес мою черепаху! Я сказал мамаше: «Хорошо же ты обошлась с черепахой, которая стоит целых семнадцать центов!» А она треснула меня кухонным полотенцем по голове. Так что, оставь свои семнадцать центов себе. У меня больше нет черепахи.

Пенрод вздохнул.

– Мне только хотелось поглядеть на нее. Я не смог достать семнадцать центов. Ничего не вышло.

– Ну, а у меня была черепаха. И если бы не мамаша, она бы у меня до сих пор была, – сказал черный мальчик и с мрачным видом ушел.

Пенрод, в свою очередь, горестно вздохнул, затворил дверь конюшни и некоторое время сидел в полутьме. Потом до него донесся запах пекущейся сдобы, и в его разочарованной душе вновь зародился интерес к жизни. Он вышел из сарая и отправился на кухню.

– Иди отсюда! – сказала Делла. – Эти маленькие кексики я сделала к обеду. Если твой папа будет их есть, как раньше, остальным больше, чем по одному, не достанется.

– Ну, Делла, дай мне хоть один! – просил Пенрод. Кексики были пухлые, румяные. Они были красивы на вид и восхитительно пахли. – Ну, можно я возьму только один?

– Если я дам тебе, ты обещаешь съесть и уйти отсюда?

– Честное слово!

Делла дала ему кексик.

– Надеюсь, ты хоть раз сдержишь слово! – сказала она.

Пенрод поднес кексик ко рту, но тут с улицы донесся визг Герцога и торжествующий возглас Рональда. Услышав это, Пенрод вдруг сообразил, по чьей вине подвергся наказанию. Рука с кексиком замерла в воздухе, а на лице его появилось опасное выражение.

– Ты ведь хотел есть? – спросила Делла. – Так чего же не ешь и не уходишь?

– Пожалуй, я его съем попозже, – пробормотал Пенрод и, по-прежнему сжимая кексик в руке, быстро прошел из кухни в столовую.

Там он посвятил себя тонкой работе химического характера, и буфет служил ему отличнои лабораторией. Работал он напряженно. Не прошло и семи минут, как он снова покинул столовую. В руке Пенрод держал кексик, и он по-прежнему выглядел абсолютно целым. Во всяком случае, каждому было ясно, что Пенрод так и не откусил от него ни крошки. Он вышел во двор и встал на виду у Рональда.

– Эй, Пенрод! – тут же завопил его маленький гость. – Посмотри на меня! Я научился так здорово злить твоего Герцога своим пистолетиком, что он готов сам себя загрызть!

– Меня не волнует твой дурацкий пистолетик, – лениво процедил Пенрод, – у меня есть кое-что получше.

– Что у тебя есть?

Пенрод небрежно вытянул руку с кексиком. Он посмотрел куда-то вверх, потом широко раскрыл рот и, едва придерживая кексик большим и указательным пальцем, стал медленно подносить его ко рту. Подобная рассеянность, после богатого опыта общения с Рональдом, выглядела, по меньшей мере, странно.

Но Рональд не придал никакого значения расслабленным жестам Пенрода. Его глаза хищно засверкали, и, бросившись стрелой вперед, он молниеносно выхватил кексик и умчался с торжествующим хохотом.

– Ну, сейчас я тебе покажу! – закричал Пенрод, – Я сегодня отлично натренировался в беге. Теперь мне ничего не стоит тебя догнать. Пусть я сломаю себе шею, если не догоню тебя и не отберу свой кексик!

Не желая испытывать судьбу, а также стремясь, чтобы Пенрода постигла та участь, которую он сам себе предрек, в случае если не сможет лишить кузена лакомства, Рональд, уворачиваясь от не очень-то ловко протянутых рук, широко разинул рот, засунул туда всю добычу и, подражая удаву, постарался проглотить ее не разжевывая.

Но этот трюк ему не удался. Он испустил истошный вопль, и, выпучив глаза, стал выделывать какие-то удивительно разнообразные движения. Затем, продолжая извиваться, он направил себе в рот струю из водяного пистолета, но это лишь усилило его страдания. Тогда он с воем бросился к колонке и жадно приник к крану губами.

Струя все лилась и лилась. Она отливала на свету и получалось нечто вроде радуги, которая доставляла большое наслаждение Пенроду. Что касается Рональда, то он, кажется, совсем не радовался этому царству льющейся воды. Он корчился и выражал протест нечленораздельным и диким воем.

Его муки не прекращались, и он, наконец, убедился, что водой делу не поможешь. Тогда он начал глубоко дышать, пытаясь втянуть в себя как можно больше воздуха. Но вскоре он убедился, что и от воздуха не больше пользы, чем от воды. Некоторое время он посвятил бешеной жестикуляции и, наконец, сумел выкрикнуть первое членораздельное слово.

– Па-а-апа!

Он кинулся в дом, и кухонная дверь с шумом захлопнулась за ним. Но даже и после этого из дома доносились его страстные причины к родителю. Пенрод некоторое время стоял и слушал. И мало-помалу его суровые черты облагородились выражением радости и покоя. Гак обычно выглядит человек, который после серьезных передряг обретает, наконец, душевное равновесие.

Однако вскоре в его душу закралась некоторая тревога. Он опасался, как бы представители власти не сочли, что он зашел слишком далеко, и потому решил на всякий случай укрыться в конюшне.

Дождавшись сумерек, он незаметно пробрался и дом и тихо поднявшись по лестнице, вошел в свою комнату. Но мать все-таки услышала, как он крадется, и зашла к нему. Слабый свет проникал из окна, которое выходило на запад. Он мягко выхватывал из тьмы понурую фигуру Пенрода, который сложа руки, неподвижно сидел на кровати.

– Что, мама? – робко осведомился он.

– Скажи, что ты сделал с Рональдом?

– Ничего.

– Он говорит, что ты отравил его. Он так кричал и требовал, чтобы прислали доктора. Но его папа не захотел посылать за доктором. Тогда он попросил, чтобы его уложили в постель. Говори, что ты с ним сделал?

– Ничего я с ним не сделал.

– Пенрод! – теперь голос ее звучал угрожающе.

– Ничего я с ним не делал, мама. Просто у меня был кексик, и я чуть-чуть посыпал его красным перцем и капнул в середину соуса «Табаско» и…

– И ты дал ему эту жуткую…

– Нет, мама. Он подскочил ко мне, вырвал кексик у меня из рук и, не успел я его предупредить, как он его засунул в рот.

Миссис Скофилд сокрушенно покачала головой.

– Мы так и думали, что это все от перца, – сказала она, – я не знаю, что теперь с тобой сделает папа, Пенрод!

Именно в это время мистер Пассло и мистер Скофилд вышли на лестничную площадку. Пенрод и мать прислушались.

– Я как раз тогда выглянул в окно, – говорил мистер Пассло, – и увидел, как Рональд вырвал печенье у Пенрода из рук. Так ему и надо. У него отвратительная привычка все выхватывать из рук! Кроме того, мы сегодня, хоть раз можем поесть спокойно. Он не будет сегодня с нами обедать.

– Он все еще немного страдает? – спросил мистер Скофилд, и в голосе его прозвучала явная надежда.

– О, я думаю, он уже выздоравливает.

После этого Пенрод и миссис Скофилд услышали, как оба джентльмена сдержанно засмеялись. Видно было, что они пребывают в прекрасном расположении духа. Они пошли вниз по лестнице, а миссис Скофилд решила еще раз попытаться поговорить с Пенродом строго.

– Пенрод, ты очень неосторожно поступил, когда позволил Рональду съесть…

– Я не позволял!

– Он такой хороший мальчик, – продолжала она, – тебе должно быть стыдно!

Но когда она это произносила, с ней творилось что-то странное. Ее слова явно противоречили выражению лица. Вот почему, когда она открыла дверь и свет упал ей на лицо, Пенрод не знал, что и подумать. Он так и не понял, почему, сокрушаясь по поводу страданий «бедного крошки Рональда», она не могла сдержать улыбки?

На другой день в двенадцать часов Пенрод возвращался с Маргарет и миссис Скофилд из церкви. На голове у него была новая соломенная шляпа с сине-белой лентой, и она так нравилась ему, что даже походка у него стала солиднее. Крошка Рональд устроившись на веранде в обществе мистера Пассло и мистера Скофилда, лениво следил за тремя любимыми родственниками, которые возвращались из Церкви. Он дождался, пока Пенрод миновал веранду, и проследовал за ним в прихожую.

– Ты мне дашь померить шляпу? – спросил он, и в голосе его прозвучали почти уважительные интонации. – Я просто хочу посмотреть, идет она мне, или нет. Дашь, Пенрод?

– Нет, не дам, – поспешил внести ясность Пенрод и, положив шляпу на стол в прихожей, строго и твердо добавил: – Не смей трогать мою шляпу!

– Ну, конечно, раз ты против, – с неожиданной покорностью ответил кузен. – Пенрод, а что значит эта надпись в конюшне: «Джордж Б. Джашбер» и все такое прочее?

– Тебя это не касается. Не суйся не в свои дела!

– Хорошо, – задумчиво произнес Рональд, – а вот краску ты, наверное, брал из тех банок в сарае, да? А, Пенрод?

– Не суйся не в свои дела!

– Ладно. Ты знаешь, мы с папой уезжаем сразу после ленча. Мне кажется, Пенрод, когда я уеду, ты пожалеешь, что так подшутил надо мной вчера. Зачем ты заставил меня вчера заболеть, а, Пенрод? А вдруг что-нибудь такое потом случится, и ты пожалеешь, что так поступил со мной?

И, так как Пенрод ничего ему не ответил, Рональд, открывая дверь, чтобы вернуться на веранду к отцу и мистеру Скофилду, снова повторил:

– Может ведь так случиться, что ты вспомнишь и пожалеешь? Правда, кузен Пенрод?

Он говорил так ласково, что Пенрода и впрямь начала мучить совесть. Мягкость Рональда удивила его. Впрочем, не меньше он был поражен и благонравным молчанием кузена за ленчем. Когда приехало такси, на котором гости должны были ехать на вокзал, начали звать Рональда. Он не отозвался ни на один из щедро разносящихся по дому криков. Однако некоторое время спустя он прибежал со стороны заднего двора, где, по его словам, «прощался с Герцогом». Отменно вежливо попрощавшись со всеми Скофилдами, он следом за отцом сел в такси, и машина тронулась. Рональд чуть было не оставил о себе хорошее впечатление. Однако в последний момент он постарался исправить эту оплошность. Высунувшись из машины, он сделал руками «нос» и захохотал самым омерзительным образом. Он не умолкал и не убирал свой «нос» до тех пор, пока машина не завернула за угол.

Торжествующие выкрики Рональда посеяли в сердце кузена сомнение. Пенрод вдруг вспомнил, сколь сильный интерес проявил Рональд к его новой шляпе и очень обеспокоился ее судьбой. Шляпы в прихожей не оказалось, не было ее и в других частях дома. Когда же Пенрод увидел во дворе Герцога, который катался по траве, тщетно пытаясь избавиться от многочисленных пятен краски на шерсти, в душу его закралось тревожное предчувствие. Он побежал в сарай и там нашел свою новую шляпу. Достаточно было беглого взгляда на нее, чтобы понять: идея покрасить Герцога пришла Рональду лишь в самый последний момент, когда он размышлял, как поступить с остатками краски. Пенрод поддел кончиком палки жалкие остатки того, что еще недавно было его шляпой, и понес их вокруг дома на веранду, где сидели отец и мать. С негодующим видом он продемонстрировал красноречивое свидетельство вандализма их недавнего гостя, и родители отозвались искренним сочувствием. Потом он удалился на задний двор, оставив загубленную шляпу в сарае, и пошел разыскивать Сэма Уильямса. Сэма не оказалось дома, и Пенрод вышел на улицу. Против конюшни Скофилдов, восседая на пороге своего скромного жилища, нежился в лучах послеполуденного солнца Герман.

– Эй, Пенрод, – сонно произнес он.

Пенрод остановился.

– А где Верман? – спросил он.

– Верман далеко, в Теннесси. Его взяла с собой мамаша. Там бабушка заболела, мамаша поехала за ней ухаживать и взяла с собой Вермана.

– А когда он вернется?

– Как только бабушке станет лучше. А зачем тебе Верман?

– Ну, – сказал Пенрод и, выдержав многозначительную паузу, добавил: – Я вообще-то хотел вас двоих пригласить. Я собирался вам рассказать кое о чем еще на прошлой неделе, но у меня в гостях был маленький кузен. Видел бы ты, сколько он наделал разных гадостей! По-моему, когда он вырастет, он станет самым отъявленным преступником во всех Соединенных Штатах. Во всяком случае, думаю, не сыщешь ни одного преступника, который бы так плохо себя вел. Вот кое. о чем в этом роде я и хотел рассказать вам с Верманом.

– В каком роде? Что у тебя в гостях живет мерзкий маленький парень?

– Нет, я имел в виду преступников. Ты ведь знаешь, кто такие преступники, а, Герман? То есть, я хотел сказать, если мы, например, поймаем какого-нибудь одного…

– Где? – вяло спросил Герман. Он явно не проявлял особенного интереса к тому, что говорил Пенрод, и снова принялся клевать носом. – Где мы его возьмем? – уточнил он.

Пенрод поковырял землю носком ботинка.

– Ну, если я не передумаю и расскажу, когда Верман вернется, тебе и ему то, что я знаю, ты сам поймешь, что в преступниках у нас недостатка не будет. Видишь ли, Герман, мы будем вот как их ловить. Сначала я должен буду решить, за какой бандитской шайкой нам лучше всего начать следить. Потом может случиться так, что я направлю тебя или Вермана и Сэма Уильямса по их следу или еще что-нибудь поручу, когда сам буду занят.

Германа уже настолько сморил сон, что он не мог реагировать как следует. Один его глаз уже закрылся совсем, другой был полузакрыт. Он пробурчал что-то уж вовсе неразборчивое. Правда, потом он немного пришел в себя и спросил:

– А что тебе сделал этот маленький парень?

Пенрод, не таясь, рассказал о последней подлости отбывшего кузена.

– Готов поспорить на что угодно, у вас никогда еще не было такого подлого гостя, как этот маленький Рональд, – закончил он свой рассказ, – готов спорить на что угодно, у тебя никогда не было маленького кузена, который бы раскрасил твою собаку, новенькую шляпу, а потом бы уехал и показал из машины «нос» тебе и всему твоему семейству!

Герман несколько отошел ото сна.

– Это все пустяки. Вот мой папаша однажды остался ночевать у моего дяди Бена. Ночью папаша положил пиджак и брюки себе под голову и спал на них. У него в кармане брюк лежало четырнадцать долларов. Но когда он проснулся, у него под головой была только куча каких-то тряпок. Брюки, пиджак и четырнадцать долларов пропали. «Где ты дел мой пиджак, брюки и четырнадцать долларов?» – спросил он у дяди Бена. А дядя Бен сказал, что они пропали. «Это я и так вижу, что пропали, – сказал папаша, – я тебя спрашиваю, где ты их дел?» А дядя Бен ответил: «Уфус забрал».

– Кто? – удивился Пенрод. – Что это за имя такое, Уфус? Может, Руфус?

– А я почем знаю? – сказал Герман. – Дядя Пен сказал «Уфус», а больше мне про это ничего не известно. Он сказал: «Уфус пришел и унес». Пот так и сказал: «Уфус пришел и забрал пиджак, и брюки, и четырнадцать долларов, пока папаша спал. Забрал, пошел, развел костер и сжег на нем пиджак, и брюки, и четырнадцать долларов». Тогда папаша и говорит: «А где же пепел?» Вот так и говорит: «Где, – говорит, – пепел?» И еще папаша сказал: «Если этот Уфус взял мой пиджак, брюки и четырнадцать долларов и сжег их на костре, где же, – говорит, – пепел?» Дядя Бен говорит, этот Уфус взял и раскидал весь пепел. Дядя Бен говорит, он даст папаше комбинезон, чтобы дойти до дома. Дядя Бен говорит: «Не виноватый я, это все Уфус делает!»

Пенрод почувствовал, что злодеяния крошки Рональда не идут ни в какое сравнение с кошмарными выходками Уфуса. Герман явно победил в этом споре. Его родственник, несомненно, представлял куда большую опасность нежели мистер Пассло-младший. Однако это преимущество Герману еще следовало доказать.

– Слушай, Герман, а кто этот Уфус? Он сын твоего дяди Бена?

– А я откуда знаю? Дядя Бен не сказал, кто такой Уфус. Он сказал: «Уфус взял их, развел костер и все сжег». Вот так и сказал. И все.

– Ну, тогда, – возразил Пенрод, – он, может, не был совсем твоему папе маленьким кузеном? Иначе, наверное, дядя Бен так бы и сказал. Я думаю, этот Уфус кто-то другой.

– Какой «другой»? – лениво спросил Герман. Он снова начал засыпать и как раз закрыл оба глаза. – И что, дядя Бен сказал бы «иначе»? – пробормотал он.

– Твой дядя Бен сказал бы твоему папе, если бы Уфус был его маленьким кузеном. Так ведь? Значит, то, что он не сказал, доказывает, что у вас нет такого ужасного маленького кузена, как тот, который был у нас в гостях. Уфус, конечно, тоже очень плохой, он даже хуже Рональда, но он не родственник ни твоему папе, ни тебе, Герман!

Построив эту цепь доказательств, Пенрод ощутил гордость. Теперь его голос обрел победные интонации, – ведь, несмотря на происки Германа, он блестяще доказал несостоятельность его притязаний: нет, звание обладателя самого скверного маленького кузена по-прежнему оставалось за Пенродом.

– Неважно, насколько плох был этот Уфус, – продолжал Пенрод, – вот у меня самый плохой маленький кузен на свете. Я могу это доказать. А ты не можешь доказать, потому что Уфус явно не кузен твоего папы. А потом – мой кузен испоганил мою новую шляпу, а у твоего отца одежда, может, была совсем старая. Значит, Уфус, даже если он и был кому-нибудь из вас маленьким кузеном, все равно сжег не новую одежду. А потом, он ведь не вымазал липкой краской бедную старую собаку! Бедную старую собаку, которая ничего не могла с ним поделать и теперь ходит вся разноцветная! И «нос» из окна такси Уфус твоему отцу не показывал, и «Ха! Ха! Ха!» не кричал твоему отцу и всей вашей семье. А Рональд все это сделал! Конечно, Герман, может этот Уфус и преступник. Но я думаю, твой отец мог бы легко с ним справиться, если бы знал, как обращаться с преступниками. Вот я тебе, Герман, и говорю, что надо знать, как вести себя, если тебе попадется преступник.

Тут Пенрод посмотрел сначала в один, потом в другой конец улицы, коснулся правой рукой левой стороны груди и произнес таинственным шепотом:

– Герман, если ты обещаешь никому не рассказывать, я тебе сейчас кое-что покажу. Это секрет. Это то самое, про что я хотел рассказать нам с Верманом и Сэму Уильямсу. Когда-нибудь, если решу, что вам стоит сказать. Я думаю, ты очень удивишься, Герман. Но я тебе все равно покажу.

Он опять бросил хмурый взгляд исподлобья вправо, влево, вверх и вниз по улице. Потом он эффектным жестом откинул левую полу курточки, обнаружив всего лишь на миг значок сыщика.

– Видел, Герман?

Реакция Германа его совершенно обескуражила. Он не удивился, не восхитился, да и вообще никак не отреагировал. Дело в том, что к тому моменту, когда Пенрод созрел до откровенности, Герман крепко уснул. Когда Пенрод убедился в этом, он испытал сильное разочарование. Так чувствует себя актер, который вдруг убеждается, что битый час распинался перед пустым залом.

Пенрод застегнул курточку и снова начал ковырять землю носком ботинка. Он сгорал от смущения. Он чувствовал, что должен немедленно что-то сделать. Ему было необходимо как-то компенсировать только что пережитое унижение. Он окинул хмурым взглядом неосмотрительно заснувшего Германа.

– Ха! – сурово произнес он. – Думаю тебе повезло, что ты не увидел моего значка! Вот так-то, Герман!

Он и сам до конца не понял, что хотел этим сказать. Однако тирада вышла грозной и вполне в духе Джорджа Б. Джашбера, и настроение нашего сыщика заметно поднялось. Он зашагал прочь, чтобы скрасить воскресный день купанием Герцога.

– Советую тебе впредь не засыпать, когда я с тобой разговариваю, – яростно выговаривал он разноцветному Герцогу, которого тащил к жизненно необходимому ведру с мыльной водой. – Не шевелись у меня, старый разбойник! Ты что, не слышишь, что я тебе говорю?

Над городом висела июльская луна, а под ней на веранде дома мистера Скофилда сидел в соломенном кресле молодой человек с гитарой. Время от времени он брал тихие аккорды и принимался негромко напевать. Однако все это были побочные занятия. Основные силы он употреблял на ухаживание за хорошенькой дочерью мистера Скофилда. На этом пути молодой человек встретил серьезные препятствия, которые вызвали кризис в его отношениях с Маргарет.

– Я не могу и не хочу, – ответила она после того, как терпеливо выслушала его мольбу. Эту мольбу можно было бы охарактеризовать как страстный призыв, если бы она не была произнесена шепотом.

– Это просто нелепо, Роберт, – продолжала она, – ты только три дня назад получил бакалавра. Осенью ты начнешь изучать право и будешь еще три года учиться, а потом проходить практику в чьей-нибудь адвокатской конторе и ждать, пока получишь разрешение открыть свою. Вот почему я и слушать не желаю о подобных глупостях. Во всяком случае, сейчас об этом просто рано говорить.

– Но почему? – хрипло воззвал Роберт Уильямс.

– Боже! – воскликнула Маргарет. – Да я же только что все объяснила. Просто нелепо было бы считать сейчас, что мы уже помолвлены. Ты должен быть совершенно свободен.

– Я? – удивился он. – Я должен? Но мне не нужно быть совершенно свободным!

– Но потом может стать нужно, – мягко возразила она. – Может случиться, что ты там кого-нибудь встретишь и захочешь жениться. Вот тогда тебе и понадобится свобода. Во всяком случае, до тех пор, пока ты не станешь адвокатом.

– Но если я кого-нибудь встречу и захочу жениться…

– Вот видишь, – тут же перебила его Маргарет, – ты и сам допускаешь, что такое может случиться!

– Ничего я не допускаю! Я просто так сказал. Я просто это для того говорю, чтобы ты поняла. Ведь если я захочу, к примеру, жениться на ком-то другом, значит я все равно свяжу себя обещанием. Понимаешь, все равно, значит, я не буду свободен до того, как стану адвокатом.

– Ну, ты меня совсем запутал! – объявила она.

– Это ты все запутываешь, – горестно возразил Роберт. – А я, наоборот, хотел внести ясность. Ты говоришь, что мне нужно быть свободным…

– Конечно, тебе нужно! В твоем возрасте человек только начинает жить. Пока ты не проложил себе дорогу к самостоятельной жизни, ты не должен обременять себя никакими обеща…

– Но разве стал бы я тебя просить о помолвке, если бы считал, что это меня обременяет?

– Хватит, Роберт, – твердо сказала она, – если бы я позволила тебе эту помолвку, я не смогла бы смотреть в глаза твоим родителям, а я вижу их по три раза на дню. Как бы я могла встречаться с ними, если бы знала, что позволила их единственному сыну…

– Что ты несешь, Маргарет! – возмутился он. – Какому единственному сыну? Тебя с Рождества как подменили. Ведь когда я приезжал на каникулы, мы с тобой обо всем условились. Зачем же ты теперь говоришь всю эту чушь?

– Ну, конечно, насчет единственного сына я не права, – покорно признала Маргарет, – это я просто так сказала. Но вообще-то Сэм настолько моложе тебя, что не идет в расчет. Во всяком случае, есть у тебя брат или нет, я все равно не смогу смотреть в глаза твоей матери и твоему отцу, если позволю тебе взвалить на себя…

– Маргарет! – прервал он ее с такой страстью, что она была вынуждена замолчать и прислушаться. – Маргарет, я все понял! Ты просто ищешь предлога, чтобы отказать мне! Тогда уж лучше признайся честно, что у тебя на душе!

Маргарет села очень прямо.

– Мне кажется, – холодно произнесла она, – ты меня в чем-то обвиняешь. В таком случае, потрудись объяснить, чем я вызвала твое недовольство?

– Да я же тебе все только что объяснил! – ответил вконец опечаленный Роберт. – Я хотел сказать, что прошлым летом ты хорошо ко мне относилась, и во время зимних каникул – тоже, и ты была так… так…

– Что «так»? – резко спросила она. – Какой я «была»?

– Ты ко мне так хорошо относилась и была так любезна со мной, что я думал, у нас уже все решено. А потом, три недели назад ты перестала мне писать…

– Я узнала, что у тебя все время уходит на занятия. Я не хотела тебе мешать…

– Но не целых же три недели подряд я был занят, – ответил Роберт, – я вот тебе успел за это время послать семь или восемь длинных писем!

– Тебе надо было заняться не письмами, а конспектами и докладом, или еще чем-нибудь важным, – с упорством произнесла она, – ты не должен был отвлекаться на…

Тут Роберт взорвался:

– Отвлекаться! – воскликнул он. – Как ты можешь так холодно говорить об этом!

– Вот! – крикнула она. – Теперь ты упрекаешь меня в холодности! Значит, это и вызвало твое недовольство?

– Ты сама знаешь! Ты очень изменилась по отношению ко мне. Вот в этом все и дело. Ты стала относиться ко мне хуже, чем раньше. А вместо того, чтобы честно признаться, выдумываешь какие-то фальшивые предлоги. Вот потому-то ты и твердишь все время о моем будущем. Вместо того, чтобы изображать самопожертвование, лучше скажи уж сразу, что у тебя появился кто-то другой!

– Что?

– А я что не вижу? Тебе просто хочется получить свободу, потому что теперь тебе нравится кто-то другой. Вот этого-то я и боялся. Но все-таки, даже когда мне говорили, я не верил, что п о так!

– Говорили? – возмущенно переспросила она. – Кто же тебе говорил?

– Неважно, кто. Но это ведь правда? Мне сказали, что как раз последние четыре или пять недель ты всюду ходишь с человеком, который недавно приехал в наш город. Его, кажется, зовут Дэйд?

– Мистер Дэйд? – сердито отозвалась Маргарет. – Да он не имеет ко мне никакого отношения. Я бы просила тебя не вмешивать мистера Герберта Гамильтона Дэйда в наши с тобой дела! Кроме того, советую тебе немного сдерживать свои чувства, если ты, конечно, не хочешь, чтобы папа с мамой услышали все, что ты говоришь. Ты поднял такой шум и панику, что лучше бы они тебя не слышали.

Роберт от волнения резко вскочил, и гитара полетела на пол.

– Значит, это правда! Правда! – и он, схватившись за голову, принялся сновать взад-вперед по веранде. – Никогда в жизни ты еще не разговаривала со мной так ужасно! Значит, это все из-за Дэйда! И после этого ты могла спокойно сидеть со мной и притворяться, что думаешь только о моем будущем! Говорила, что я не должен «взваливать на себя такую ношу»! Неужели тебе не стыдно?

– Ты!.. Как ты несправедлив! Никогда бы не поверила…

В это время Роберт находился в противоположном конце веранды. Однако услышав, что голос Маргарет задрожал, он повернулся и быстро подошел к ней. Он увидел, что она опустила голову и обеими руками прижимает платок к глазам. Сомнений не было: она плакала. Плакала навзрыд.

Бедный Роберт был потрясен. Он бросился перед Маргарет на колени.

– Маргарет! – умолял он. – Прошу тебя, не плачь. Я беру свои слова обратно. Я не хотел тебя обидеть! Перестань! Не надо! О, милая моя, родная, пожалуйста, не надо!

– Ты… Ты так жесток! – ответила она сквозь слезы. – Ты не имел права в этом обвинять! Ты ничего не понял! И как ты можешь называть меня «милой» после всего, что ты мне сказал! С каждой девушкой, наверное, случается, что она перестает сама себя понимать. Мистера Дэйда не было у нас с самого начала недели. Он был здесь вообще всего один раз. И я не скрою…

Роберт вскочил на ноги.

– Ты признаешь! – свирепо произнес он. – Ну, так я и думал! – и он горестно засмеялся. -

– Какой же я идиот! – воскликнул он. – Идиот! Сидел себе там, в колледже, и верил, что ты меня любишь и ждешь!

– Я никогда тебе этого не говорила! – Сказала она. – Уж тут ты меня не можешь ни в чем упрекнуть!

– Да, ты не говорила! Слов таких не произносила! Ты поступала как все кокетки! Ты мне дала надежду, а сама ничем себя не связывала!

От избытка чувств он сжал правую руку в кулак и что было силы двинул себя по левой ладони.

– Да, эта история стара как мир! – продолжал он. – Кокетки всегда держали возле себя влюбленных шутов, которых потом обманывали!

Маргарет горестно застонала и с мольбой простерла к нему руки.

– Не говори так, Роберт! – увещевала она. – Я не вынесу этого! Ты не имеешь права упрекать меня в том, что я играю твоими чувствами! Ты не представляешь себе, как мне плохо!

И он увидел в лунном свете, как она посмотрела на него своими прекрасными глазами, в которых сейчас стояли слезы.

– Я хочу сказать тебе, Роберт, что мистер Дэйд был тут во вторник…

В этот момент произошло событие, которое повергло двух молодых людей в состояние шока. Из-за большого кресла, стоявшего всего в четырех шагах от них, раздался голос:

– Нет, он приходил не во вторник, – горячо возразили из-за кресла. – Это была среда.

Маргарет вскочила на ноги.

– Пенрод! – крикнула она.

– Ты что? – спокойно спросил Пенрод, покидая свое убежище.

– Давно ты здесь?

– Ну, с тех пор, как вы с Робертом начали разговаривать, – честно ответил он и, без перехода, продолжил заинтересовавшую его тему: – Я прекрасно помню. Он был тут именно в среду, потому что во вторник мы с папой ходили в кино, и я…

Но Маргарет не дослушала его свидетельских показаний. Издав негодующий крик, она убежала в дом.

– Наверное, она разозлилась, – невозмутимо сказал Пенрод мистеру Уильямсу. – Но я-то точно знаю, что прав, – продолжал он, устраиваясь поудобнее в кресле, где только что сидела Маргарет, – я знаю, потому что мы с папой…

Тут он замолчал. Он увидел, что мистер Уиль ямс, который в это время поднимал с полу свою гитару и шляпу, был расположен к беседе не больше, чем Маргарет.

– Вы что, уже домой уходите? – несколько удивленно осведомился Пенрод.

Но гость не ответил ему ничего вразумительного. Пробубнив что-то себе под нос, он начал спускаться с крыльца.

Пенрод тут же встал и галантно проводил гостя до калитки.

– Я знаю, что говорю, – сказал он, – потому что тогда мы зашли за мамой на молитвенное собрание, а она на них ходит по средам, а когда мы пришли домой, этот Дэйд как раз был здесь, и папа услышал, что он называет ее принцессой, и все такое прочее. И папа на следующее утро за завтраком дразнил ее до тех пор, пока она не выбежала из-за стола… Ну, спокойной ночи!

Поспешное прощание было вызвано тем, что Роберт в этот момент выскочил за калитку и резко захлопнул ее за собой. Потом младший брат наблюдал за высокой фигурой, которая скрывалась под сенью кленов, росших вдоль улицы. И, исполненный самых благородных помыслов, он, прежде, чем окончательно удалиться в дом, почел своим долгом перегнуться через калитку и крикнуть:

– А вообще-то он здесь все время толчется!

После этого Пенрод постоял еще какое-то время молча. Он ожидал, что его, если и не похвалят, то, по крайней мере, хоть поблагодарят за труды. Но он так и не услышал ни слова.

Подобная холодность со стороны человека, Которого Пенрод считал своим другом, несколько озадачила его. Тем более, что до этого случая они были в самых хороших отношениях. Однако несколько поразмыслив, он понял, что во всем виновата Маргарет. Конечно, Боб Уильямс был оскорблен в лучших чувствах. Ведь она убежала с веранды, даже не попрощавшись с ним.

Пенрод искренне уважал и ценил Боба Уильямса. Он ему нравился больше всех остальных поклонников Маргарет. Он привязался к нему с тех пор, как прошлым летом тот пожертвовал ему доллар. И даже сегодняшняя сцена, когда Роберт ушел, не попрощавшись, не поколебала привязанности Пенрода. Пенрод не осуждал Роберта. К тому же в отношении Маргарет Пенрод стоял на очень твердых позициях. Он был бесспорно на стороне Боба Уильямса и столь же бесспорно не одобрял притязаний мистера Дэйда. Каждая девушка, у которой голова хоть немного варит, по мнению Пенрода, ни секунды бы не сомневалась, что Боб куда лучше этого Дэйда. Вот почему Пенрод пришел к выводу, что у Маргарет «голова вообще не варит».

Однако в их доме Маргарет пользовалась расположением властей, и, во избежание неприятностей, Пенрод не торопился входить внутрь. Он знал, как она умеет настраивать против него правительство, когда он вмешивается в ее беседы с ухажерами. А по тому, как она себя повела, он сразу понял, что на этот раз его вмешательство расстроило ее даже больше, чем раньше.

Вот почему для него явилось приятной неожиданностью, когда, по возвращении, он был вполне радушно встречен в библиотеке родителями. Родителей он застал за игрой в крибидж[2]. О Маргарет они вообще не упомянули. Оказалось, что она проследовала прямо в свою комнату и, как убедилась та часть Пенрода, которая именовалась Джорджем Б. Джашбером – сыщиком, затворила за собой дверь и даже заперлась изнутри. Постепенно в душе великого сыщика воцарились мир и покой. Он начал смутно догадываться, что Маргарет не очень-то хочется, чтобы родители узнали о сцене, разыгравшейся на веранде. И хотя он не совсем понимал, почему она так себя повела, однако, со своей стороны, горячо одобрял ее скромность.

На следующий день неповторимый Джордж Б. Джашбер проявил себя очень активно во время обеда, который вкушал вместе с семьей Скофилдов. Разумеется, ни семейство Скофилдов, ни Герберт Гамильтон Дэйд, присутствовавший на обеде в качестве гостя, не подозревали, какую честь оказал им знаменитый сыщик. Миссис Скофилд, правда, отметила, что сын ведет себя несколько необычно, но истолковала это по-своему.

– Пенрод, у тебя что, глаза болят? – шепнула она ему.

– Нет, – ответил он, – а почему ты спрашиваешь?

– Ты как-то болезненно морщишь лоб. И еще я заметила, что ты смотришь искоса, как будто тебе больно смотреть прямо. Тебе правда не больно?

– Нет, не больно.

– Тогда не смотри больше так, Пенрод. Если ты так привыкнешь, ты испортишь себе глаза.

– Не испорчу, мама.

– Ну, не знаю. По-моему, это вредно. Надо узнать у врача. Я не понимаю, если у тебя не болят глаза, зачем же ты это делаешь?

Пенроду эти расспросы надоели.

– Ни за чем, – буркнул он.

После обеда он удалился до девяти часов вечера. Таково было его священное право во время летних каникул. Мгновение спустя Пенрод уже медленно полз по земле вдоль веранды. Однако его тайным планам не суждено было сбыться. К его несчастью, на веранду вышла Маргарет. Обозревая дорогие ее сердцу уголки, она глянула через перила вниз и заметила маневры непревзойденного сыщика.

– Не надо тут играть, Пенрод, – сказала она суровым голосом, – на траве уже выступила роса, и ты можешь простудиться. Кроме того, если ты не подыщешь себе какое-нибудь более здоровое занятие, я пожалуюсь маме.

Пенрод не стал с ней спорить. Он молча поднялся с земли и ушел. Она же устроилась на перилах и, беседуя с мистером Дэйдом, то и дело оглядывалась назад. Джордж Б. Джашбер тоже некоторое время наблюдал за этими проявлениями бдительности, и убедившись, что они не уступают его собственным, бесшумно покинул заросли сирени, в которых сидел, вошел через кухню в дом, поднялся по черной лестнице, спустился по парадной лестнице, прошел на цыпочках через прихожую и опустился на пол возле самой двери библиотеки. Дверь была приоткрыта. Родители играли в крибидж, и то, что они обсуждали за игрой, очень заинтересовало Пенрода.

– Ну, мне просто хотелось бы знать, что он из себя представляет, – говорил мистер Скофилд. – Я не люблю, когда у меня за столом сидит человек, про которого я ничего не знаю, кроме того, что его зовут Дик или Гарри.

Но на вид мистер Дэйд такой приятный молодой человек, – мягко возразила миссис Скофилд, – и манеры у него хорошие…

– Манеры! – перебил ее мистер Скофилд. – Хорошие манеры бывают у кого угодно. Я знал одного конокрада, так у него тоже знаешь какие были манеры?

Тихий, нежный смех свидетельствовал, что слова мужа развеселили миссис Скофилд.

– Но я не думаю, чтобы мистер Дэйд был конокрадом, – пробормотала она.

– Какой-то он скользкий, – проворчал ее муж, – я бы хотел получше разузнать о нем, раз он так к нам зачастил.

– Маргарет познакомилась с ним месяц назад на церковной ярмарке, – объяснила миссис Скофилд.

– На церковную ярмарку может прийти кто угодно. Для того их и устраивают.

– Но он знаком со всеми подругами Маргарет.

– И со всеми познакомился на ярмарке?

Миссис Скофилд опять засмеялась.

– Они все от него без ума, из-за того, что он такой красивый, и на других наших молодых людей не похож. Ты прямо как Пенрод. Стоит молодому человеку заинтересоваться Маргарет, как ты сразу начинаешь подозревать его в чем-то нехорошем. У мистера Дэйда прекрасные манеры, он хорошо одевается, внешне он представителен и даже красив. Он много ездил, смотри, как он свободно говорит о многих городах, ко…

– Но мы не знаем, – сделав ударение на слове «но», подхватил мистер Скофилд, – чем он занимается, откуда появился у нас и даже где живет в нашем городе. Он не упомянул…

– Да нет же! В прошлый раз он мне сказал, что приехал из Госпорта, штат Иллинойс.

– Ну, а где он живет в нашем городе?

– Не знаю.

– Не знаешь, – мрачно повторил мистер Скофилд. – Ну, а чем он занимается?

Тон мужа слегка задел миссис Скофилд, и она с ехидным видом ответила:

– Об этом он не упоминал. Так что, наверное, ты прав. Тут можно сделать один вывод: он профессиональный конокрад.

Разумеется, она даже представить себе не могла, что ее заявление может быть воспринято всерьез. Но дело в том, что Джордж Б. Джашбер не умел распознавать иронию, если она не высказывалась откровенно насмешливым или издевательским тоном. А так как миссис Скофилд все это произнесла вполне обыденно, он тут же пришел к выводу, что родители подозревают мистера Дэйда в конокрадстве, которым тот занимается подобно тому, как другие ходят на работу или на службу. Такой вывод совпадал с его собственными впечатлениями и потому явился для него тем самым «моментом истины», после которого каждый из нас переходит от размышлений к активному действию. Он тихо поднялся с пола. Рука его скользнула в карман курточки и нащупала некую хорошо отполированную поделку, которая чуть-чуть смахивала на автоматический пистолет. Вынув и оглядев «оружие», он снова опустил его в карман, потом должным образом втянул голову в плечи и направился к парадной двери.

Он задержался, потому что услышал, как на веранде произнесли его имя.

– Вы имеете в виду Пенрода? – спросила Маргарет.

– Да, если именно так зовут вашего младшего брата.

– Да нет, мне кажется, он не так часто ходит в центр города. По-моему, он играет где-то поблизости. А почему вы об этом спрашиваете?

– Да сам не знаю, – ответил мистер Дэйд каким-то слишком небрежным тоном. – Просто мне кажется, что я все время встречаю его в центре. Вот я и подумал: интересно, а знает ли об этом ваша мать? Только и всего. Я подумал, может ей совсем не понравится, что…

– Конечно, не понравится, – уверенно ответила Маргарет. – Я скажу ей об этом. Разумеется, мальчику его возраста нечего околачиваться среди уличных мальчишек и разносчиков газет.

При этих словах на лице Пенрода воцарилась презрительная гримаса, и держалась она так долго, что ему даже пришлось перестать хмуриться, ибо у него от напряжения начал болеть нос.

Тем временем на веранде раздалось какое-то невнятное бормотание, а затем молодые люди начали прощаться.

– И вам не совестно уходить так рано! – воскликнула Маргарет.

А мистер Дэйд, уже стоя на нижней ступени лестницы, шутливо ответил:

– Совестно! Но меня ждет междугородний разговор. Я заказал его ровно на восемь тридцать, моя принцесса!

– У вас кто-то живет в другом городе?

Мистер Дэйд обладал благозвучным голосом и столь же благозвучным смехом и слегка гордился и тем и другим. И вот, с удовольствием рассмеявшись, он чуть-чуть насладился собой как бы со стороны, а затем сказал:

– Это всего лишь деловой звонок, моя принцесса! Но дело достаточно важное.

Она ответила ему приглушенным, но восторженным восклицанием. Он снова засмеялся и уже от калитки крикнул:

– Спокойной ночи! Спокойной ночи, моя принцесса!

Раскрасневшаяся и недовольная Маргарет вошла в дом. Но они с Пенродом друг друга не видели. Он выскользнул из окна темной комнаты, которая примыкала к передней, и быстро миновав лужайку перед домом, устремился по горячему следу. Мистер Герберт Гамильтон Дэйд оказался преступником, и Джордж Б. Джашбер решил, что будет выслеживать его до полного разоблачения. Сейчас нашему сыщику впервые представился случай последить за ним под покровом вечерних сумерек. До сих пор он наблюдал за мистером Дэйдом только днем, и работа эта не принесла никаких результатов. Дело в том, что Пенроду все время мешали какие-то досадные мелочи. То ему приходилось идти на ленч, то близилось время обеда. Вот почему до сих пор Пенроду даже не удалось обнаружить, где живет мистер Дэйд. Но теперь Джордж Б. Джашбер твердо решил: не позже сегодняшней ночи он доберется до логова этого негодяя. Он узнает не только, где тот живет, но и раскроет тайник, в котором спрятаны украденные лошади.

Мистер Герберт Гамильтон Дэйд шагал по улице. Он тихо напевал себе под нос. На руке, обтянутой замшевой перчаткой, висела тросточка, которая покачивалась в такт его шагам. Когда он проходил под фонарем, трость отбрасывала желтые блики. Любой сыщик почел бы за подлинную удачу столь заметный предмет в руках преступника, и, разумеется, Джордж Б. Джашбер с его богатейшим опытом сразу же оценил это обстоятельство. Правда, он, быть может, зря, в данном случае, принимал меры предосторожности. Мистеру Дэйду и в голову не приходило, что кто-то его преследует, и на протяжении всего пути он ни разу не оглянулся.

А Джордж Б. Джашбер продолжал, тем не менее, пользоваться любой возможностью, чтобы укрыться. Он перебегал от одного дерева к другому, или нырял в боковые улочки, а потом выскакивал обратно, или вдруг кидался плашмя в придорожный газон, полз несколько футов по-пластунски и лишь только после этого снова поднимался на ноги. Он сейчас очень напоминал пуделя, который, хоть и следует по тому же пути, что и хозяин, однако тратит намного больше сил.

Не меньшую изобретательность проявил наш сыщик и тогда, когда они оказались в центре города. Центр был ярко освещен, и Джордж Б. Джашбер то укрывался за спинами прохожих, то пристраивался к влюбленным парочкам, то прятался в нишах подъездов. Не забывал он и о классическом приеме всех детективов, суть которого заключается в том, что ты делаешь вид, будто с интересом разглядываешь витрину. Но все эти маневры не отвлекали его от главного, и он цепко держал в поле зрения поблескивающую трость и руку в желтой замшевой перчатке. Вот так он и следовал добрый час за зловещим мистером Гербертом Гамильтоном Дэйдом. Дэйд зашел в вестибюль гостиницы, приобрел, как тут же установил сквозь дверное стекло Пенрод, пачку сигарет и о чем-то поговорил с телефонистом. Потом он примостился неподалеку в кресле, зажег сигарету и выкурил ее. Потом телефонист громко позвал его, и он зашел в одну из кабин. Он пробыл в ней добрых четверть часа и вышел оттуда потный и с подозрительно мрачным лицом. Он протянул телефонисту деньги. Оказавшись снова на улице, он пересек ее, вошел в аптеку, где купил стакан содовой и мороженое с каким-то фруктовым сиропом. Опознать более точно характер лакомств Пенрод сквозь стекло не сумел. Потом Дэйд покинул аптеку, дошел до угла и с задумчивым видом остановился. Немного спустя он решительно продолжил путь. Он зачем-то два раза обошел квартал. Пенроду это совсем не понравилось. Он уже порядком устал, и ноги у него ныли от ходьбы. Но он не собирался сдаваться. Он решил довести дело до конца, чего бы это ему не стоило.

Наконец, Пенрод издал внутреннее (конечно же, он по-прежнему ничем не обнаруживал своего присутствия!) восклицание и ускорил шаг. Дело в том, что мистер Дэйд вдруг шумно зевнул и, прибавив ход, свернул на темную тихую боковую улочку, которая вела в сторону от центра. Не прошел он и дюжины шагов, как встретился с человеком, нижняя часть лица которого была тщательно замаскирована черной бородой. (Пенрод тут же решил, что борода явно фальшивая). Мистер Дэйд и другой мужчина остановились. Джордж Б. Джашбер сидел на ступеньках, которые вели в парикмахерскую, расположенную в подвале. Находясь, таким образом, ниже уровня тротуара, он слышал каждое слово их беседы.

– Ну, добрый вечер, – сказал бородач.

– Привет, – ответил мистер Дэйд.

– Какие новости?

– Да никаких.

– А погода теплая, – сказал бородач.

– Да, – согласился мистер Дэйд, – Ну, я пошел домой. Спать хочется. Спокойной ночи.

– Ну, тогда спокойной ночи! – ответил другой.

Едва переводя дух, Пенрод выждал, пока чернобородый пройдет мимо парикмахерской. Когда это, наконец, произошло, он выбрался на тротуар и снова устремился по следу. Ведь он слышал, как Дэйд отчетливо произнес: «Ну, я пошел домой. Спать хочется». «Прекрасно!» – подумал Пенрод. Конечно, наш несравненный Джордж Б. Джашбер уже понимал, что выявить место, где скрывают украденных лошадей, сегодня не удастся. Но в одном он теперь был абсолютно уверен: скоро, быть может, уже секунду спустя, он обнаружит притон этого негодяя. Ведь бандит идет туда!

Мистер Дэйд прошел половину квартала, затем пересек улицу и остановился перед большим подъездом в форме арки, который тускло освещался шарообразным фонарем. Мистер Дэйд отворил дверь, бесшумно шагнул через порог и скрылся в подъезде. Дверь столь же бесшумно затворилась за ним.

Пенрод бросился через дорогу и запечатлел в своей цепкой памяти место, форму подъезда и расстояние до угла улицы. Теперь он был уверен, что при необходимости сможет его найти и днем и ночью. Джордж Б. Джашбер удовлетворенно хмыкнул. Затем он чуть отступил назад и, задрав голову вверх, обнаружил под светящимся шаром деревянную вывеску. Это была великолепная «особая примета»! На вывеске красовались три большие буквы и, хотя шар светился очень тускло, Джорджу Б. Джашберу удалось с абсолютной точностью разобрать их и даже расшифровать, что они обозначают. Там было написано: «О. М. X.», и Джордж Б. Джашбер тут же сообразил, что логово мистера Дэйда расположено в «Обществе молодых христиан».

Подходя к дому, Пенрод заметил, что парадная дверь открыта, а у калитки стоит мать. Из двери падал свет, и Пенрод хорошо видел, как миссис Скофилд пристально вглядывается в темноту. Поскольку Пенрод уже видел мать, а она еще его не заметила, он принял необходимые меры предосторожности. Не доходя до калитки, он быстро одолел высокий забор и оказался на заднем дворе. Затем он вступил в полосу света, который падал из открытой двери дома и освещал спину миссис Скофилд, которая продолжала тревожно вглядываться во тьму за калиткой. Пенрод лениво зевнул и спросил:

– Что ты тут делаешь, мама?

– Пенрод! – она резко повернулась и подбежала к нему. – Где ты ходил так поздно?

– Что, мама?

– Где ты был? Ты знаешь, сейчас уже больше десяти!

– Я не знал, мама. Я не думал, что уже так поздно.

– Безобразие! Папа очень сердится. Где ты был?

– Да нигде я не был, мама, – жалобно запротестовал Пенрод, – вот так вот всегда. Человек еще пальцем не пошевельнул, а вы вообразили, что я уже что-то наделал. А я вообще ничего не делал!

– Где ты был?

– Просто играл.

– С кем играл?

– Да просто так, – ответил он обиженным, по рассудительным тоном.

– У Сэма Уильямса тебя не было, – сказала миссис Скофилд, – мы им звонили. Сэм сказал, что он вообще тебя сегодня не видел.

– А я тебе и не говорю, мама, что был у Сэма. Так ведь? – продолжал тихо возмущаться Пенрод. – Не понимаю, зачем ты мне говоришь, будто я тебе говорю, что был у Сэма? Я никогда не говорил тебе об этом. Даже не говорил, что близко подходил…

– Прекрати, Пенрод! Я не говорила, что ты меня обманываешь. Я только сказала…

– Но ты так сказала, будто считаешь, что я тебя обманываю, – укоризненно произнес Пенрод, – по-моему, мне вообще стоит пальцем пошевельнуть, как меня начинают обвинять в чем-то ужасном, что я совсем не делал, а только всего-навсего пошевельнул пальцем. Думаю, нигде больше не найдешь ни одного мальчика, которому даже пальцем нельзя пошевельнуть, потому что стоит мне пошевельнуть пальцем, как…

– О! Да перестань ты, наконец, твердить про свой палец! – воскликнула миссис Скофилд. Терпение ее уже иссякло. Кроме того, она была сбита с толку. – Быстро домой и ложись прямо в постель! А то папа не знаю, что с тобой сделает! Он очень беспокоился!

Входя в дом, Пенрод, естественно, испытывал кое-какие опасения. Но потом он услышал, как в родительской спальне стукнулся об пол ботинок. Это успокоило его. Звук свидетельствовал о том, что миссис Скофилд несколько преувеличила меру тревоги главы семьи. Если он и беспокоился, то не настолько, чтобы это помешало ему лечь спать.

Несколько позже Пенрод услышал из-за закрытой двери спальни его голос, обращенный к жене:

– Он тебе сказал, где был?

– Играл по соседству, – ответила миссис Скофилд. – Но вообще-то очень плохо, что он задержался после десяти. Дети не должны возвращаться так поздно. Ты должен ему сказать об этом. Не понимаю, как ты мог спокойно себе улечься в постель, когда я так волновалась!

Мистер Скофилд ничего ей не ответил. Джордж Б. Джашбер еще не научился смотреть сквозь закрытую дверь и не мог установить, спит отец или еще бодрствует. Одно ему было совершенно ясно: интересующей его информации из спальни больше не последует. Вот почему, облаченный в ночную рубашку, Джордж Б. Джашбер, тихо ступая босыми ногами, вернулся в свою комнату и улегся в кровать.

Он ушел, но, несмотря на это, не смог сразу заснуть. Мысли, одна другой приятнее, будоражили его воображение. Возможно, настоящему взрослому сыщику, который следил бы за предполагаемым преступником и вдруг убедился, что ют обитает в Обществе молодых христиан, это открытие показалось бы не слишком обнадеживающим. Можно даже предположить, что настоящий взрослый детектив попросту прекратил бы слежку за этим объектом. Но живой и деятельный ум Пенрода еще не был отравлен взрослым скептицизмом. Пенрод считал, что Общество молодых христиан ничуть не хуже подходит для притона конокрада, чем любое другое место. Вот почему он решил, что завтра непременно пойдет по горячему следу.

Разница между образом мышления мужчины и мальчика красноречиво подтвердилась несколько дней спустя, когда за завтраком мистер Скофилд снова заговорил о мистере Дэйде.

– Папа, но объясни мне, – взволнованно спросила Маргарет в конце разговора, – почему мне нельзя с ним ходить на прогулки?

– Потому что мы не знаем, кто он такой.

– Но он ко всем ходит, и все говорят о нем только хорошее. Да и в твоем собственном доме он обедал уже несколько раз!

– Я его не приглашал, – возразил отец.

– Но я не понимаю, папа! Почему ты так против него настроен?

– Я тебе уже сказал.

– Ну, а что ты хочешь узнать о нем?

– Я хотел бы узнать одну вещь, – ехидно ответил мистер Скофилд, – полагаю тебе это тоже должно быть любопытно: где он живет?

В глазах Маргарет появился торжествующий блеск.

– Он живет в ОМХ.

– Что?

– Он живет в Обществе молодых христиан, – с усмешкой объяснила она.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал вчера вечером, что снимает там квартиру. А сегодня он мне оттуда звонил. Я познакомилась с ним на церковной ярмарке, а живет он в Обществе молодых христиан. Теперь, папа, тебя больше не беспокоит, где он живет?

Тут выражение недоверия сменилось на лице мистера Скофилда выражением разочарования. Маргарет, напротив, явно оживилась.

– Хочешь, я еще что-нибудь узнаю о нем, а, папа?

Сраженный глава семьи, ничего не ответив, сосредоточенно занялся едой. Миссис Скофилд громко засмеялась.

– Можешь идти с ним гулять, Маргарет, – сказала она, – папа у нас чересчур мнительный. Видимо, сейчас ему придется переменить точку зрения.

Мистер Скофилд еще некоторое время ел, не произнося ни слова. Потом он положил салфетку, встал из-за стола и, глядя на жену и на дочь, нехотя произнес:

– Что ж, может быть, в данном случае, вы первый раз в жизни оказались правы.

Они в ответ одарили его мелодичным смехом. Когда же он покинул столовую, исполненная радости Маргарет игриво ткнула пальчиком в противоположную сторону стола, где сидел Пенрод, и воскликнула:

– Ты только погляди на него!

Действительно, на Пенрода сейчас стоило посмотреть. Нет, он ничего особенного не делал, но зато выражение его лица сразу останавливало на себе внимание. Однако, в отличие от Маргарет, миссис Скофилд не засмеялась, а встревожилась.

– Перестань строить рожи, Пенрод! – воскликнула она. – Ты испортишь себе глаза, а к двадцати годам у тебя все лицо будет в морщинах! Тебе надо отвыкать от этой ужасной приписки!

Несколько обескураженный, Пенрод глубоко вздохнул и с самой что ни на есть постной миной вышел из-за стола. Все это сопровождалось строгими напутствиями миссис Скофилд и неуместным весельем Маргарет. Только плотно затворив за собой дверь, он, наконец, отделался от двух назойливых голосов. Потом он отправился в заброшенную конюшню, где располагалось частное сыскное агентство Джорджа Б. Джашбера, сел в тачку и завел серьезный разговор с воображаемой клиенткой. Голос его звучал негромко, но отчетливо.

– Значит, вы говорите, мисс, что кое-кто украл вашу любимую лошадь? Ну, смею полагать, теперь мы ее разом отыщем. Я вас прошу ответить мне только на один вопрос: кто ее украл? Готов поспорить на что угодно, что это наш старый знакомый Дэйд. Так ведь? Ну, что я говорил! Присядьте, пожалуйста, мисс. Мне надо позвать с воих людей. (Тут Пенрод прибег к помощи воображаемого телефона). Алло! Соедините меня с номером двести восемьдесят девять. Алло! Это ты, Билл? Билл, мне нужен Джим. Пришли его ко мне в контору. (Он положил трубку, засунул в рот огрызок карандаша, который олицетворял сигару, встал, постучал по двери чулана, прислушался, снова постучал и вернулся к тачке). – Это Джим, один из моих лучших людей, мисс. Входи, входи, Джим. Джим, эта леди очень зла на банду Дэйда. Они украли у нее лошадь и все такое прочее. Мы должны ей помочь, Джим. Пистолет у тебя с собой, Джим? Отлично. Теперь, мисс, вы пойдете с Джимом в центральную часть города. Там есть дом с надписью ОМХ над дверью. Вы пойдете на улицу за домом и будете ждать, пока не покажется ваша лошадь. Когда вы увидите ее, вы скажете Джиму, какая из них ваша. Джим схватит ее, уж он-то сумеет заставить их отдать ее вам! С вас пятнадцать долларов. Ну, что вы! Не стоит благодарности. До свидания, мисс! Джим, как только вернешь леди ее любимую лошадь, возвращайся в контору. У нас есть еще одно дело, это тоже касается банды Дэйда, и мне надо…

Пенрод внезапно умолк. Он вздрогнул, вскочил на ноги и с тревогой поглядел на перегородку, которая отделяла конюшню от чулана для упряжи. По спине его пробежали мурашки. Из-за перегородки доносились звуки, которые не могли производить ни крысы, ни кошки, ни собаки. Эти звуки, несомненно, могли исходить только от человека. Их составляли приглушенные восклицания, сдержанный кашель. Звуки не прекращались, а, напротив, становились все громче и громче. Некоторое время Пенрод неподвижно стоял и слушал. Потом он схватил рукоятку от грабель, кинул ее изо всей силы в стену и, издав тревожный возглас, выскочил во двор.

Там он вооружился подпоркой для белья и побежал к открытым воротам каретного сарая.

– Эй ты! – крикнул он и голос его дрожал. – Вылезай из чулана, бродяга проклятый! Лучше сам выходи! У меня отец полицейский!

Тут удушливые звуки сменились откровенным, громким смехом и фырканьем. Пенрод тут же признал двух представителей диких племен. Теперь, когда он успокоился, страх уступил место раздражению. Он вошел в конюшню и яростно ткнул шестом в темный чулан.

– Ах вы, скотские чернокожие! – крикнул он. – Я вам покажу, как надо мной смеяться!

Из чулана послышались слезные мольбы о пощаде, и Герман с Верманом вышли на свет. Смех отнял у них много сил, и они не могли сопротивляться шесту для белья.

– Оставь меня в покое! – слабо уворачиваясь, просил Герман.- Перестань меня бить! Ну, прошу тебя! Что мы тебе сделали, Пенрод! Мы только послушали!

– Что же вы послушали? – свирепо спросил Пенрод.

– Тебя слушали, – сказал Герман, – Ну и здорово же ты разговаривал один в конюшне. И мы думали: что это он там твердит сам себе? А потом мы забрались сюда и засели в чулане. И когда ты стал с таким важным видом говорить с какой-то мисс и с Биллом о Дэйде, Верман не выдержал и начал ржать. У тебя и впрямь очень смешная получилась игра.

– Игра! – презрительно отозвался Пенрод. – Думаю, я сумею вам доказать, что это не игра! Думаю, когда я расскажу вам, что знаю, ваши глупые глаза на лоб вылезут! Да, да!

Он говорил это с таким мрачным видом, что любой бы испугался. Любой, но не Верман, у которого нахмуренное лицо Пенрода вызвало новый взрыв хохота.

– Эй! – крикнул он. – Хрипятьте вес.

Пенрод безошибочно понял, что Верман хотел сказать: «Присядьте, мисс!». Пенрода это очень оскорбило. Верман не только издевался над его словами, но и принялся кривляться. Он выпятил живот и похлопал себя по нему.

– Хрипятьте вес! – давясь от смеха, повторил он.

Он снова принялся нарочито важно расхаживать по конюшне, но кончилось это для него плохо. Разъяренный Пенрод больше не мог терпеть издевательств. Он размахнулся подпоркой для белья, и та, описав в воздухе дугу, вплотную соприкоснулась с мягким местом Вермана. Удар пришелся как раз по той области, где на штанах шутника красовалась заплата.

– Те хехань! – завопил он.

– Хорошо, – согласился Пенрод. – А ты перестань смеяться над тем, в чем ничего не смыслишь. Да будет тебе известно, я занимаюсь опасным делом. Ты бы сам с удовольствием этим занялся, если бы я тебе позволил. Но я тебе не позволю!

– В чем бы он принял участие? – спросил Герман. – О чем ты все время говоришь?

– А это ты видел? – спросил Пенрод, показывая на дверь чулана, и Герман с Верманом не без интереса прочли о профессии и местопребывании Джорджа Б. Джашбера.

– А кто такой этот Джашбер? – спросил Герман. – И что значит «детектив»? А где он, этот мистер Джорж Б. Джашбер?

– Это я, – скромно ответил Пенрод.

– Кто?

– Я.

– О чем ты говоришь, белый мальчик? Какой же ты Джордж Б. Джашбер, когда ты – Пенрод.

– Сейчас я вам покажу, кто я! – страстно воскликнул Пенрод. – Взгляните сюда! Думаю, после этого вам все станет ясно!

И, подняв полу курточки, он продемонстрировал приколотый к подкладке у самой подмышки значок, который приобрел у Деллиного Джарджа.

На этот раз он одержал полную и безоговорочную победу. Значок произвел на Германа и Вермана сильное и неизгладимое впечатление. Оно угадывалось и по тому, как они тут же присмирели, и по их широко раскрывшимся от удивления глазам. По причине своей материальности, значок оказался для них наиболее веским доказательством, ибо они не могли игнорировать его существование. Несоответствие облика Пенрода с их представлением о том, какими бывают сыщики, теперь для них не имело никакого значения. Этот белый мальчик был всегда для них в некотором роде загадкой. И вот теперь они узнали, что он агент номер сто три. Сомнений не было: ведь у него был значок, красноречиво подтверждающий это.

– Ну как, теперь до вас дошло, кто я такой? – гордо спросил Пенрод.

– А как это получилось? – спросил Герман. – Как ты умудрился?

– Ха! – тихо пропищал Верман.

У Пенрода в это время было такое выражение лица, что окажись тут миссис Скофилд, она наверняка бы потребовала, чтобы он «прекратил немедленно».

– Слушайте, – не торопясь начал он, – я выслеживаю банду этого негодяя Дэйда.

– А как это «выслеживаю»? – спросил Герман.

– Выслеживать, – нетерпеливо объяснил Пенрод, – значит все время ходить за преступником, куда бы тот ни направлялся. Да ты что, Герман, ни разу в кино не был?

– Был. Много раз.

– Так вот, у этого Дэйда самая опасная банда в стране. И я их всех преследую. Ты, Герман, будешь Биллом, а ты, Верман, можешь быть Джимом. Я разрешу вам работать вместе со мной. Я вам объясню, что надо делать, и вы станете моими людьми. Теперь вы должны называть меня Джорджем и номером сто три. Ну, Билл и Джим, пошли! Мы идем в центр города, потому что…

– В центр города? – разочарованно протянул Герман. – А чего мы там забыли?

– Да вы что, совсем глупые? Не можем же мы выслеживать преступника, сидя тут, верно? По пути я объясню вам, что надо делать. Мы туда пойдем закоулками. Я не хочу, чтобы моих людей или меня узнали. Ведь тогда они сразу поймут, что я номер сто три. Пошли, Билл, пошли, Джим! Сдается мне, что нам на этот раз выдалось опасное дельце!

Герман и Верман отправились вместе с ним. Они еще не знали, что будут делать, но значок Пенрода сразил их, и они готовы были исполнять любую его команду. И несколько секунд спустя две небольшие фигурки, и еще одна, совсем маленькая и оборванная, пошли вниз по улице. По пути Пенрод не умолкая говорил, а Герман и Верман ловили каждое его слово.

Всего несколько дней спустя мистер Дэйд посетовал на странное явление, которое он подметил в жизни этого города. Они как раз сидели с Маргарет на веранде и наслаждались вечерней тишиной, когда из кустов, росших у забора, донеслось уханье, которое чем-то напоминало крик совы. Ответом был печальный, но явно не собачий лай, бравший начало в каких-то более отдаленных от веранды зарослях.

Мистера Дэйда передернуло.

– Это еще что такое? – спросил он.

Маргарет засмеялась.

– Это Пенрод играет с приятелями.

– Ом софи на фулеськах! – раздался вдруг крик. – Ма фефанде!

– А это что? – нервно спросил мистер Дэйд.

– Это всего лишь Верман, – объяснила Маргарет и снова засмеялась.

– Кто?

Маргарет объяснила, что так зовут мальчика.

– Это маленький чернокожий мальчик, – сказала она, – он живет на нашей улице. Он косноязычный.

– Странно, – задумчиво произнес мистер Дэйд, – мне кажется, последние несколько дней я только и делаю, что натыкаюсь в центре города на маленьких чернокожих мальчиков. Я уже видел их, по крайней мере, сотню. У меня такое впечатление, что в вашем городе маленькие черные мальчики только и делают, что крутятся под ногами у взрослых. Но самое удивительное, что из той сотни, с которой я столкнулся, пятьдесят, по крайней мере, были косноязычными.

Из этого замечания мистера Дэйда можно сделать вывод, что Верман, а иначе Джим или «номер сто пять» оказался подлинной находкой дня Джорджа Б. Джашбера. Он оказался даже ценнее, чем Герман. Дело в том, что сообразительность и ловкость старшего брата он с лихвой восполнял косноязычием, которое в деле сыска оказалось незаменимым средством. Ведь недостаток речи (впрочем, Верман никогда не считал его недостатком и даже гордился им, как талантом) позволял ему передавать тайную информацию во всеуслышанье и в самых людных местах.

Вот и сейчас Верман громко огласил сумерки сообщением, что:

– Ом софи на фулеськах! Ма фефанде!

Пенрод и Герман, надежно укрывшись от взоров преследуемого, были достаточно знакомы с произношением Вермана, чтобы тут же расшифровать: «Он сидит на ступеньках! На веранде!»

А когда мистер Дэйд, выходя из дверей Общества, чуть не наступил на Вермана, тот бодро и громко вопил:

– Ом випил! Випил ом!

Из чего Герман тут же заключил:

– Он вышел! Вышел он!

И передавал эту информацию мистеру Джорджу Б. Джашберу, который скрывался за углом.

Безошибочно понимал Вермана один только Герман. Правда, и Пенрод за время общения с братьями научился хорошо понимать младшего из них и ошибался очень редко. Единственно, когда Джордж Б. Джашбер проявлял нетерпение по отношению к своему одаренному помощнику, была запись в журнал. Этот ритуал наш сыщик вынес из множества прочитанных детективов и свято соблюдал его каждое утро. Усевшись в своей «конторе», Дж. Б. Джашбер тщательно заносил результаты деятельности помощников в специальный журнал. Вот такие-то моменты «доклада» Вермана порой и утомляли его. Герман «докладывал» четко и быстро. Верман же любил поговорить и считал «запись в журнал» хорошим поводом для обстоятельной беседы. Вытаращив глаза, он принимался жестикулировать и нес что-то непонятное, чем обычно выводил из себя Джорджа Б. Джашбера. Красноречие Вермана невозможно было прервать чем-нибудь вроде: «Достаточно!» или: «Замолчи! Ты что не можешь помолчать?» Такие слова на Вермана не производили никакого впечатления, и он продолжал вещать все громче, визгливее и самодовольнее. Только после того, как Джордж Б. Джашбер топал ногой и грубо кричал: «Да заткнись ты, наконец!» – Верман с хохотом умолкал.

Воцарялась тишина.

– О чем он говорил, Герман? – спрашивал Пенрод.

– Ни о чем. Он все время повторял то, что сказал в самом начале.

И все же Пенроду удавалось написать что-то вроде отчета, в котором накапливалось все больше данных о передвижениях мистера Герберта Гамильтона Дэйда. Этот документ, обычно хранящийся в ящике для опилок, мог бы вполне удовлетворить типичного детектива из любого спектакля, фильма или романа. Ведь именно подобных сыщиков и брал Пенрод за образец своей деятельности.

Как-то Пенрод дал почитать выдержку из журнала Марджори Джонс. Он искоса наблюдал, какое это производит на нее впечатление. С трудом разбирая текст, она медленно читала вслух, и голос ее звучал с тем же выражением, что на уроках.

– Контора, – начала она, – Джордж Б. Джашбер. Доклад Билла и Джима. Мы должны поймать этого приспешника…

– Преступника! – поправил Пенрод.

– А что такое преступник, Пенрод? – без особого интереса спросила Марджори.

– Читай дальше. Там все сказано.

– Мы должны поймать, – продолжала Марджори, – этого приспеш… я хотела сказать преступника, и идти после, нет, наверное, все-таки, идти по следу ночью и днем. Джим. Отчет. Не годится… Не годный… Негодяй пошел обедать в место, где сказано поесть стоит двадцать пять центов. Доклад Билла. Негодяй говорит с преступником с фальшивой накладенной борой…

– Накладной бородой, Марджори! Неужели ты не знаешь…

– Бородой… около лестницы парикмахерской.

– Джордж Б. Джашбер. Доклад. Я был с Биллом. Преступник сказал, что у парикмахера внутри прохладно и нет особых новостей. А тот с фальшивой накладной бор… бородой сказал, что постригся. Конец доклада.

– Отдай! – потребовал Пенрод и спрятал журнал в карман курточки.

– Но что все это значит, Пенрод? – вежливо спросила Марджори.

Однако кроме вежливости Пенрод уловил в ее голосе и в выражении лица нечто такое, что порядком уязвило в нем Джорджа Б. Джашбера.

– Это что, игра, в которую ты играешь сам с собой? – добавила она.

Это еще больше задело его.

– Играю! – мрачно воскликнул он. – Если бы ты хоть что-нибудь в этом понимала, ты бы выбирала выражения. Знаешь, ведь это очень опасное дело.

– А на что оно похоже?

– Ну, ты помнишь, что я тебе в тот раз показывал?

– В какой раз?

Тут Пенрод резко вскочил с травы (все это время они сидели во дворе у Марджори на траве) и зашагал к калитке.

– Ну, и пожалуйста! – крикнула ему в след Марджори. – Конечно, злиться гораздо легче, чем объяснить, как следует, в чем дело. Можешь уходить. Мне все равно!

Пенрод в нерешительности остановился. Затем повернул назад и снова опустился на траву рядом с Марджори.

– Ты же знаешь, что я тебе тогда показал, – произнес он с укором, – зачем же делаешь вид, что…

– Честное слово, Пенрод! Я не знаю! – совершенно серьезно ответила Марджори. – Я ничего не разглядела.

– Ну, тогда гляди!

И, откинув полу курточки, Пенрод выставил на ее обозрение блестящий символ избранной им профессии. На этот раз он позволил ей разглядеть значок как следует.

– Ой, Пенрод, какой красивый значок! – воскликнула она и стала читать надпись.

Но это были какие-то странные буквы, которые не складывались в сколько-нибудь определенные слова, и Марджори спросила:

– Слушай, а что значит «Г.Д.А.» и еще там другие буквы?

– Тебе этого все равно не понять, – тяжело дыша, ответил он, – я ведь тебе уже сказал очень важную вещь, а ты даже внимания не обратила.

– Какую вещь?

– Насчет того, что я слежу за этим преступником. Я же тебе уже сказал: это очень опасное дело.

– Пенрод, ты ведь обещал объяснить мне, кто такие преступники!

– Ну, – он с опаской оглянулся, – преступники, они и есть преступники. Это такие люди, которых надо арестовать. Каждый, кого посадили в тюрьму – преступник. Ну, например, это может быть конокрад или еще там кто-нибудь. Я сейчас как раз ловлю банду преступников.

– Ты ловишь? – удивленно спросила Марджори.

– Ну да, я.

– А что они тебе сделали, Пенрод?

– Что?

– Что они тебе сделали? Зачем тебе ловить их?

– Ну… – он замялся. – Но я их точно поймаю, тогда они узнают!

– Но кто они такие, Пенрод? А маленький Карли Читтен тоже с ними?

Непонятливость Марджори начала злить Пенрода. Он понял, что даже значок не произвел на нее впечатления, и она по-прежнему думает, будто это какая-то игра.

– Нет, – сокрушенно произнес он. И добавил ее голосом: – Маленький Карли Читтен не тоже с ними! Боже, я думал, ты, хоть немного, разбираешься в таких вещах!

– Но почему же ты мне не объясняешь, кто эти преступники? А?

– Успокойся, я объясню тебе, кто они. Надеюсь, уж после этого ты оставишь в покое своего «маленького Карли Читтена»!

– Ну, тогда возьми, да и объясни!

– Объясню, если ты мне дашь хоть слово сказать!

– Ну, говори, говори! Пожалуйста! Я буду молчать, пока ты не скажешь!

– Ну, один из них ходит с наклеенной черной бородой.

– Ты хочешь сказать, это взрослый человек, да, Пенрод?

– Конечно, это «взрослый человек»! Именно это я и хочу сказать, – ответил наш отважный сыщик. – О чем по-твоему я тебе все время твержу? Он постоянно ошивается поблизости, и с ним часто еще один. У него черная накладная борода. Их двое.

– Значит, и у того, и у другого накладная черная борода? – спросила Марджори.

– Нет, я этого не говорил! С чего ты взяла, что у того и у другого накладная черная борода? Я сказал только, что у того, который носит накладную черную бороду, есть накладная черная борода! Я не говорил, что она есть у другого. У другого бороды совсем нет.

– Ну, а кто же этот, другой, а, Пенрод?

– Это старый негодяй мистер Дэйд.

– Кто?

– Тот самый негодяй Дэйд, который вечно сидит у нас.

– Пенрод! – воскликнула Марджори. – Да я же его знаю! Он иногда приходит к моему папе.

– Но он все равно преступник.

Марджори отнеслась к этому заявлению явно недоверчиво.

– Не говори ерунды! – громко запротестовала она. – Стал бы мой папа пускать в дом человека, по которому тюрьма плачет! Он бы и близко такого к нашему дому не подпустил! Ты все это выдумал, Пенрод Скофилд!

– Нет, не выдумал! – негодующе воскликнул Пенрод. – Ты просто не понимаешь. Преступники часто так себя ведут. Они ходят в гости к порядочным людям, а потом, в один прекрасный день, что-нибудь у них крадут. Илй заставляют подписать какую-нибудь бумагу, а потом отбирают все деньги. Мало ли что этот Дэйд ходит к твоему отцу? Все равно он заядлый преступник!

– Нет!

– Да! И очень скоро он или что-нибудь украдет, или заставит твоих отца с матерью подписать какие-нибудь бумаги, и у вас не останется за душой ни цента!

Эти слова произвели на Марджори впечатление, и она не смогла спрятать беспокойства.

– Пенрод! – крикнула она.

Ее прелестные глаза округлились, а нежно-розовый рот приоткрылся.

– Сама увидишь!

– Пенрод, ты действительно думаешь, что он украдет папины деньги?

– Не знаю, – скромно ответил Пенрод. – Может, он вытащит их у него из кармана, а, может, заставит подписать какие-нибудь бумаги. Но что-нибудь он сделает. Это уж точно. Если твой отец не перестанет водиться с этим Дэйдом и с человеком с черной накладной бородой…

Пенрод осекся и челюсть у него слегка отвисла от изумления. Да и было чему изумляться: именно в этот момент в калитку вошли отец Марджори, мистер Паоли Джонс, а с ним – тот самый человек с черной накладной бородой. Поглощенные разговором, мужчины дошли до парадной двери и скрылись в доме.

– Ого! – вырвалось у Пенрода.

– Ты что?

– Это он и есть!

– Кто? – громко спросила Марджори. – Кого ты имеешь в виду?

– Того, с твоим отцом, Марджори! Это и есть другой преступник, за которым мы с Герма… Мы с Биллом и Джимом все время следим. Это тот самый, с черной накладной бородой.

Марджори смерила его гневным взглядом.

– Вовсе нет! – воскликнула она. – Неужели тебе не стыдно так лгать, Пенрод Скофилд? У него совсем не фальшивая борода! Просто у него недавно был тиф, и мама уговорила его отпустить бороду. Она говорит, что так меньше видно, какой он бледный после болезни!

– Так ты его знаешь, Марджори?

– Еще бы, – возмущенно отозвалась она, – ведь это мой дядя Монтгомери!

Нельзя умолчать о том, что на мгновение Пенрод растерялся. Он начал тереть колено, словно оно вдруг заболело. Потом тихо осведомился:

– А как его фамилия?

– Чья фамилия? – оскорбленно спросила Марджори. – Моего папы?

– Нет, я имел в виду человека с нак… в общем, я хотел спросить, как фамилия твоего дяди?

– Джонс! – ответила она тоном обиженной взрослой женщины.

– Ну, – ответил Пенрод по-прежнему неуверенным тоном, – ну, хорошо.

– Не вижу ничего хорошего! Говорить такое о моем дяде Монтгомери! Да если ты сейчас же не возьмешь свои слова обратно, я с тобой никогда не буду разговаривать!

Пенрод был в отчаянии. Он специально пришел сюда, чтобы поразить Марджори. Он думал, что, узнав об опасной работе, которой он себя посвятил, она будет сражена наповал. И надо же было случиться, что именно в тот момент, когда Марджори, наконец, начала не на шутку интересоваться историей с бандой конокрадов, злая судьба свела на «нет» все его усилия. Однако он не сдавался. Он лихорадочно искал путь к спасению.

– Ладно, беру обратно все, что сказал про твоего дядю.

– Все-все? До последнего слова?

– Да все, что о нем сказал, беру обратно.

Марджори с подозрением посмотрела на Пенрода.

– А о чем же ты не берешь свои слова обратно?

– Об этом негодяе Дэйде, – упрямо ответил Пенрод. – О нем я ничего не беру обратно. Мы следили за ним и будем дальше следить, потому что он – настоящий преступник.

– Я не верю тебе! Я не верю ни одному твоему слову! Раз ты мог сказать такое про моего дядю Монтгомери, ты…

– Марджори! – завопил доведенный до отчаяния Пенрод. – Я ведь тебе только что сказал, что беру обратно все, что сказал про твоего дядюшку Монтгомери. Но это же не имеет никакого отношения к остальному. Так ведь? Я думаю, у тебя глаза вылезут на лоб после того, как я тебе все расскажу про этого негодяя Дэйда! Да! Да! Можешь не сомневаться!

– Тогда сначала скажи, откуда ты знаешь о нем?

– Ну…

– Я ничему не поверю, пока ты мне не скажешь, откуда узнал.

– Марджори…

– Значит, тебе известно о нем не больше, чем о дяде Монтгомери. В том-то все и дело! Потому ты и не можешь сказать, откуда узнал.

– Выслушай меня! – что есть силы крикнул Пенрод. – Выслушай, и тебе все станет ясно!

– Ну, я тебя слушаю.

– Так вот, Марджори! Это мой папа сказал, что Дэйд ворует лошадей. И моя мама сказала то же самое. Я сам это слышал! Думаю, ты не можешь сказать, что мои папа и мама говорят неправду. Каждый, кто назовет моего папу или мою маму лгунами…

– Пенрод! Ты честно говоришь, что слышал, как твои папа и мама сказали это?

– Да, слышал! И каждый, кто скажет, что мой папа или моя мама…

– Но отстаивать честность Пенродовых родителей было излишне: все о ней знали. Вот почему Марджори тут же поверила, что мистер Герберт Гамильтон Дэйд действительно конокрад.

– Но это ужасно, Пенрод! – воскликнула она.

– Я о нем знаю и кое-что похуже, – заявил Пенрод.

– Хуже, чем то, что он конокрад? Да, Пенрод?

Пенрод понял, что одержал верх над злыми происками судьбы: он снова овладел вниманием Марджори и произвел на нее именно то впечатление, которое хотел произвести. Стоит ли удивляться, что он постарался как можно дольше продлить сладостное мгновение?

Марджори теперь, судя по всему, готова была верить каждому его слову, да он и сам сейчас верил той зловещей характеристике, которую собирался дать мистеру Дэйду. Его лицо приняло столь загадочное выражение, что теперь, уже не только мать, но и любой окулист, которому бы он попался на глаза, посоветовал ему быть поосторожнее. И вот, нагнав на себя такую таинственность, он сказал:

– Конокрадство – пустяки по сравнению с тем, что эта банда может у нас сделать. Им стоит только начать.

– А кто же еще в этой банде? – спросила Марджори и поспешила напомнить: – Про дядю Монтгомери ты взял свои слова обратно, Пенрод!

– Да, ладно. Он не из них. Но они, возможно, заставят его подписать какие-нибудь бумаги. Или еще что-нибудь такое с ним сделают.

Глаза Марджори раскрывались все шире и шире.

– Слушай, Пенрод, а папу они тоже заставят что-нибудь подписать?

– Ну, а я-то о чем тебе твержу? Все заядлые преступники так делают. Сначала они заставят твоего отца подписать какие-нибудь гнусные бумаги, а потом он, может быть, захочет жениться па тебе или еще что-нибудь…

– Да ты что, Пенрод? – воскликнула изумленная Марджори. Родители не пускали ее в кино и подобный образ действий был ей неведом. – Неужели эти преступники на такое способны? А потом я слышала, как моя мама говорила, что мистер Дэйд хочет жениться на твоей сестре Маргарет.

– Да, он, наверное, хочет – согласился Пенрод. И, тут же спохватившись, добавил: – Уж это я как-нибудь и без тебя знаю.

– Но ты ведь только что сказал…

– Слушай, ты можешь помолчать, хоть минутку? Неужели ты не можешь всего минуту послушать и не перебивать? Тупая башка! Если он приберет к рукам дом и все имущество твоего отца, почему же он не сможет жениться на Маргарет? Так ведь?

– Но ты же…

– Сможет или нет?

– Я же не говорю, Пенрод, что он не сможет.

– Балда! Да ты можешь потерпеть хоть минуту?

– Я слушаю тебя, – согласилась Марджори. Она чувствовала, что в словах Пенрода заключено какое-то противоречие, но теперь это противоречие уже как бы потеряло контуры, расплылось, и она забыла о нем. Пенрод тоже забыл и продолжал себе спокойно дальше обличать заядлого преступника.

– Так, Марджори, поступает этот негодяй Дэйд. Сначала он ищет того, кто пьет или еще что-нибудь в этом роде. Тот помогает ему ограбить старого отца. Ну, например, отец ставит подпись на каких-нибудь гнусных бумагах, а потом Дэйд доводит его до тюрьмы или просто убивает…

– Кого, Пенрод? Кого из них он убивает?

Пенрод задумался.

– Ну, в основном, того, кто пьет. А потом он отнимает все деньги у другого, и его дом, и все остальное. Вот, например, если твой дядя Монтгомери тот, который пьет…

– Он не пьет! Он совсем не пьет, и ты не имеешь права говорить…

– Но я же не говорил, что он пьет! Я просто сказал… Ну, в общем, если он и не пьет или что-нибудь такое, все равно готов поспорить на что угодно, этот негодяй Дэйд отнимет у твоего отца и деньги, и дом, и участок, и все такое прочее. И с чем, хотел бы я знать, ты тогда останешься?

Марджори удручала такая перспектива, однако ей пришла в голову спасительная мысль, и она поняла, что еще не все потеряно.

– Папа этого не сделает. Он не отдаст дяде Монтгомери…

– А я и не говорю, что он все отдаст твоему дяде. Он все отдаст этому подлому Дэйду. И как ты сама не понимаешь!

– Но папа и мистеру Дэйду не отдаст! Уж если он дяде Монтгомери не отдаст, так зачем же ему отдавать какому-то Дэйду?

– Погоди, и сама увидишь!

– Ну, я не думаю, что он отдаст, Пенрод!

– Слушай, Марджори, но ты же не знаешь столько, сколько я. Правда?

– Ну, положим, я знаю почти столько же, сколько ты, – не сдавалась она.

– Ну, почти не считается, – не растерялся Пенрод. – Ты не знаешь и половины того, что я знаю про преступников. Ты вообще о них ничего не знаешь, а я почти все знаю!

– Ну и что?

– Ну и то, – ответил Пенрод, – что ты лучше берегись. И отец твой пусть бережется. Он и оглянуться не успеет, как тут такое начнется…

Его манера (а говорил он с видом человека, который знает гораздо больше, нежели может сказать) произвела на Марджори сильное впечатление. Она не на шутку встревожилась.

– Но папа может пойти в полицию и сказать, чтобы мистера Дэйда арестовали, раз он такой плохой человек! – сказала она.

Но в голосе ее не было особенной уверенности. Она уже стала опасаться, что подлый Дэйд успел заманить отца в какую-нибудь западню. Но тут у нее родилась еще одна спасительная идея. Она решила, что отец скорее велит арестовать мистера Дэйда, чем позволит ему отнять у них все.

Пенрод не нашел, что ответить на ее разумный довод. Но он был абсолютно уверен, что мистер Джонс уже попал в ловушку коварного мистера Дэйда, и потому недоверчиво покачал головой.

– Правда ведь? – допытывалась Марджори. – Папа ведь может пойти в полицию? Почему бы ему не пойти?

– Потерпи Марджори Джонс, – мрачно сказал он. – Потерпи, и сама увидишь.

Марджори загрустила. Теперь она и сама не верила, что папа пойдет в полицию.

– Пенрод, ты точно знаешь, что он все отнимет у нас?

– Потерпи, и сама увидишь.

– Пен…

Она не договорила, ибо в это время ее позвали на ленч.

– Иду, мама! – крикнула она.

Пенрод уже двинулся к калитке, но она догнала его и снова спросила:

– Пенрод, а ты не думаешь…

– Потерпи, и сама увидишь, – перебил он ее.

– Ну, пожалуйста, Пенрод…

Невзирая на ее мольбы, он продолжал шагать к калитке.

– Марджори! – вновь раздалось из дома.

Марджори повернулась и медленно пошла по направлению к дому. Пенрод же, оставшись в одиночестве, испытывал смешанные чувства. Он, несомненно, был доволен собой и, одновременно, искренне тревожился за семью Джонсов. Кому, как не Джорджу Б. Джашберу было знать, какие тяжелые испытания им грозят в самое ближайшее будущее!

Пенрод пришел к верному выводу: Марджори теперь считала его значительной личностью. Впрочем, Джорджа Б. Джашбера уважали все, кто хоть раз сталкивался с сыскным делом. Однако, кроме удовлетворения и тревоги, Пенрод испытывал еще одно чувство! Оно, это третье чувство, он ощущал меньше, чем два других, но все-таки – ощущал. Правда, если бы он видел, как взволнованно следила Марджори во время ленча за дядей Монтгомери и родителями, быть может, именно это, третье чувство, разрослось бы до таких масштабов, что затмило два остальных.

В общем, скорее это даже было не чувство, а предчувствие. Оно заключалось в смутной тревоге и какой-то не очень приятной уверенности, что он вмешался не совсем в свое дело, и деятельность Джорджа Б. Джашбера теперь может привести к скандалу в стане взрослых.

Как раз в это время Сэм Уильямc вернулся с фермы своего дяди, куда уехал в самом начале летних каникул. Он провел там восхитительных две недели. На ферме он узнал нечто такое, что заставило его совсем по-иному взглянуть на будущность Уолтера-Джона. Вот почему, взяв за поводок своего неуклюжего щенка, он тут же пошел вместе с ним разыскивать Пенрода. Вот так он, сам того не зная, обусловил одно из удивительных совпадений, какими так славится сыскное дело. Когда он пришел, Пенрод вместе с Германом и Верманом был как раз занят составлением очередного отчета. Однако Сэм понятия не имел, чем они заняты. Мало того, он даже не знал, что вошел не в конюшню, а в контору несравненного Джорджа Б. Джашбера. Он изрек шумное приветствие, и, даже не догадываясь, насколько им помешал, тут же начал излагать свою новую идею.

– Смотри, Пенрод! – говорил он. – Слушай! Я узнал одну вещь. Готов спорить на что угодно, ты такого еще не слышал. И Герман с Верманом – тоже. Джон Кармайкл сказал мне это на ферме у моего дяди, где я был. Спорим, никто из вас такого ни разу не слышал!

– Неважно, – сухо ответил Пенрод, – ты прости, Сэм, мы сейчас немного заняты. Может быть, я как-нибудь расскажу тебе об этом. Но сейчас я не могу. У нас с Германом и Верманом сегодня куча дел. Если тебе хочется во что-нибудь поиграть, лучше поищи Джорджи Бассета или Родди Битса и…

– Не собираюсь я играть во всякие паршивые игры, – обиженно ответил Сэм, – Джон Кармайкл на ферме у моего дяди сказал мне одну очень важную вещь, и я собираюсь научить свою псину это делать. Вот когда я приучу его, тебе, наверное, станет обидно. Ты ведь даже не догадываешься, что мог бы и Герцога научить тому же самому. Да, вот тогда-то вы будете выглядеть со своим Герцогом много хуже, чем мы с Джоном! Да, да, много хуже! И ты даже не сможешь подойти ко мне и спросить: «Сэм, а почему мы с тобой вместе не учили наших собак?» Нет, не сможешь! Потому что ты даже не захотел ничего слушать!

– А время откуда мне взять? – спросил Пенрод. – Откуда, скажи мне на милость, я возьму время, чтобы учить Герцога прыгать через обруч пли еще там чему-нибудь? – Прыгать через обруч! – с издевкой воскликнул Сэм. – Моя собака тоже не станет тратить время на такую чепуху!

– Потерпи, и сам увидишь! Однажды ты увидишь, как стоит Джону Кармайклу понюхать ботинок какого-нибудь преступника, или там, например, его записную книжку, или еще что-нибудь, и порядок. Вперед, ищейка, вперед!

– Что ты имеешь в виду?

– А вот послушай, – ответил Сэм. – Джон Кармайкл сказал мне, что в тех местах, где находится дядина ферма, у шерифа есть две ищейки. Если какой-нибудь негодяй-преступник сбежит из тюрьмы, или еще там что-нибудь, он дает ищейке понюхать его вещи, ну, там ботинки, шапку или еще что-нибудь, и – фр-р-р! – ищейки мчатся за ним, ловят и валят на землю! Вот это-то мне и сказал Джон Кармайкл. Сказал: валят на землю и держат, пока шериф не придет и не арестует. Джон Кармайкл сказал, что в Джоне Кармайкле есть много породы от ищейки. А потом много других собак можно тоже научить, и они будут бегать за преступниками не хуже ищеек. Так что, у Герцога тоже может это выйти, если мы его научим вместе с Джоном Кармайклом. Джон Кармайкл мне сказал, что почти уверен насчет Джона Кармайкла, что в нем много породы от ищейки. Поэтому он сказал, что Джон без труда научится бегать за преступником. Так что, если хочешь…

– Постой! Постой! – вмешался изумленный Герман. – Что это за странная история со всеми этими Джонами Кармайклами? Ты говоришь, Джон Кармайкл сказал, что у Джона Кармайкла много породы от ищейки. Я совсем запутался. Как может сам Джон Кармайкл говорить, что в нем много породы от ищейки? Я совсем…

– По-моему, все ясно, – сердито прервал его Сэм. – Джон Кармайкл работает на ферме у моего дяди, он и есть тот самый человек, который дал мне Джона Кармайкла и сказал, что я могу научить его…

– Постой, постой! Ты меня совсем запутал. Джон Кармайкл сказал тебе…

– Да их ведь двое, – объяснил Сэм, – что с тобой, Герман? Ты что, ничего не понимаешь? Гляди. Эту собаку зовут Джон Кармайкл, потому что я назвал ее в честь другого, который мне ее подарил. Тот, кто на ферме, это человек, а этот, который тут, собака. Но обоих их зовут Джонами Кармайклами. Человека на ферме зовут Джон Кармайкл. Он – человек. Но здесь ты видишь Джона Кармайкла – собаку, и он не человек, а…

– Хватит! – прервал его Герман; он чувствовал, что Сэм завелся надолго и собирается продолжить свое путаное объяснение. – Хватит, я уже все понял.

Пенрода идея Сэма заинтересовала. Он решил, что если агентству Джашбера придать двух безукоризненно обученных ищеек, эффективность сыскного дела явно повысится.

– Слушай, Сэм, – сказал он. – Я думаю, если в Уолтере есть что-то от породы ищеек, его можно научить выслеживать преступников. Ну, а Герцог нам поможет его тренировать, потому что Герцог – чистопородная собака. В общем-то, мы и так хотели предложить тебе работать в нашей конторе, как только ты вернешься домой. Так что, присоединяйся.

После этого незамысловатого вступления он открыл изумленному взору Сэма значок, а затем разъяснил задачи и цели агентства. Затем ему присвоили особое имя и порядковый номер, и он стал, хоть и подчиненным Пенроду, но зато законным служащим сыскного агентства Джорджа Б. Джашбера. Потом они приступили к тренировке собак. Для этого в контору доставили

Герцога и начали его учить вместе с Уолтером-Джоном первоосновам слежки за злоумышленниками.

– Мне кажется нашим добрым старым ищейкам надо бы немного потренироваться, – сказал Пенрод. – Мы вот, пожалуй, как сделаем. Чтобы они поняли, что от них требуется, когда их пустят по следу банды Дэйда, мы пожалуй… Слушай, Сэм! Слушай, Герман! Слушай, Верман! Мы дадим им что-нибудь понюхать. Ну, какую-нибудь вещь, которая принадлежит кому-нибудь из нас. Потом тот, чья вещь, сделает вид, что убегает, а мы пустим ищеек. Мне нельзя изображать, что я убегаю, Герцог и так за мной ходит повсюду. И Сэму тоже, нельзя, потому что Уолтер и так пойдет за ним.

– И я тоже не буду, – быстро сказал Герман, стоило только Пенроду посмотреть на него. – Я не позволю никаким ищейкам валить себя на землю, и никакой шериф меня не будет сажать в тюрьму!

– Лучше всех подходит Верман, – сказал Пенрод. – Жалко только у него нет ни ботинок, ни шляпы. Даже куртки у него нет.

Пенрод задумался. Вскоре лицо его оживилось.

– Ничего, – сказал он, – на первый раз мы дадим понюхать нашим добрым ищейкам просто самого Вермана. Потом он побежит, а мы пустим по его следу наших старых добрых ищеек.

Но Верман не выразил никакой радости.

– Мот! – решительно возразил он. – Мот!

– Но слушай, Верман! – начал убеждать его Пенрод. – Ты же не хочешь, чтобы у нас ничего не вышло, верно? Ну, что тебе стоит? А если ты будешь вести себя как плакса, я не разрешу тебе больше быть Джимом. Ну, давайте начинать. Сейчас мы дадим нашим ищейкам его как следует понюхать.

– Мот, – повторил Верман. Однако на этот раз его ответ звучал не так категорично.

Минуту спустя к нему подвели двух упирающихся ищеек, и он окончательно сдался. Он не только согласился принять участие в дрессировке ищеек, но даже весело захихикал, когда холодный нос Уолтера-Джона уткнулся ему в живот.

– Они меме капутят! – крикнул он.

Герман тоже захихикал.

– Он говорит, что они его щекочат, – объяснил он.

– Ну, ладно, – сказал Пенрод, – по-моему, наши ищейки больше уже ничего не учуят, даже если целый год будут нюхать. А теперь, Верман, беги!

Верман выбежал во двор. Пенрод и Сэм отпустили собак и принялись убеждать их, что они должны преследовать беглеца.

– А ну, возьми его! – крикнули Пенрод и Сэм. – Возьми его, ищейка! Беги! Беги за ним! Возьми его! Возьми.

Вдохновленные подобным образом, Герцог и Уолтер вели себя превосходно. Они побежали за Верманом и с громким лаем принялись прыгать вокруг него, получая ото всей процедуры явное удовольствие. Уолтер-Джон, разыгравшись, схватил край самой большой заплаты на брюках Вермана и не отпускал до тех пор, пока не послышался треск рвущейся ткани, а за тем – горестный вопль Вермана. Он вернулся в конюшню громко сетуя и придерживая рукой надорванную заплату. Но Сэм все равно был доволен и горд.

– Ну, что я тебе говорил? – кричал он. – Разве я не сказал тебе, что у Джона Кармайкла много породы от ищейки! А ну давай, Верман, еще раз попробуем. Пусть он тебя снова обнюхает, и на этот раз, готов спорить на что угодно, мой превосходный Джон Кармайкл…

– Мот! – сказал Верман, и теперь на него не действовали никакие уговоры.

Герман тоже решительно отклонил предложение заменить брата, а Пенрод и Сэм повторяли, что они не могут изображать беглецов, потому что они тренеры. Словом, несмотря на удачное начало, дальнейшие эксперименты на сегодня решено было прекратить.

– Теперь нам надо заниматься другим, – сказал Пенрод, – надо раздобыть какие-нибудь ботинки или еще что-нибудь такое, что принадлежит банде Дэйда, и дать это понюхать нашим добрым ищейкам. Тогда они пойдут за ним точно так же, как бежали сейчас за Верманом. Вот если бы у нас была пара их ботинок, мы бы могли надеть их на Вермана. Вот тогда бы мы вроде бы тренировали Герцога и Уолтера бегать за Верманом, а в действительности они уже как бы бежали за Дэйдом или там за кем-нибудь из его банды. А потом эта банда снова надела бы свои ботинки и, фс-с-с!, вперед, ищейки, вперед!

Эта идея так захватила Пенрода, что он в тот день еще несколько раз возвращался к ней. И вот вечером он вдруг заметил, что мистер Дэйд, сидевший с Маргарет на веранде, оставил на столике в передней свою соломенную шляпу. Легко себе представить, что идея захватила Пенрода с новой силой.

Вечер выдался прохладный, и Маргарет с мистером Дэйдом сидели не на веранде, а в гостиной. Ровно в десять часов мистер Дэйд начал прощаться. Он всегда уходил ровно в десять, благодаря чему снискал у миссис Скофилд репутацию «воспитанного молодого человека», каковым, по всей видимости, и являлся. Итак, ровно в десять он стал спускаться по ступеням веранды. Шляпу он все это время держал в руке. Маргарет спустилась вместе с ним. Потом он махнул ей шляпой и с возгласом «Спокойной ночи, моя принцесса!» – водрузил шляпу на голову.

Тут его ожидал небольшой сюрприз. Однако мистер Дэйд не хотел ничем омрачать свидания с Маргарет, и только отойдя на солидное расстояние от калитки, позволил себе снять шляпу и как следует рассмотреть ее в свете уличного фонаря.

Он не ошибся. Шляпа претерпела некоторые изменения. Внутренняя ее часть изобиловала мокрыми пятнами, а на поверхности появились разводы, которых тоже раньше явно не было. «Странно, – подумал мистер Дэйд, – может быть на стол пролили воду? Или кто-нибудь надел по ошибке мою шляпу?»

Впрочем, если бы мистер Дэйд догадался, что Герцог и Уолтер-Джон несколько минут с помощью хозяев прижимали к шляпе носы, а потом Верман носил ее на протяжении нескольких тренировочных побегов… Знай это мистер Дэйд, он бы наверняка пришел к выводу, что его головной убор мог бы понести куда больший урон. Но он пи о чем не догадывался и потому, снова водружая щляпу на голову, еще раз подивился странным превращениям, которые она претерпела.

Затем он пошел дальше. Потом он вздрогнул и зашагал быстрее. Он снова услышал этот странный голос, который уже довольно хорошо шал. Голос за его спиной изрек:

– Бде шатуйки?

Потом издалека раздался другой голос, который, как показалось мистеру Дэйду, повторил те же звуки. Впрочем, мистер Дэйд не разобрал слов.

Что касается Пенрода и Сэма, которые двигались позади мистера Дэйда, то они все прекрасно разобрали. Это кричал Герман. Он переводил слова брата, а тот, в свою очередь, спрашивал, где ищейки?

– А, чтоб тебя! – проворчал Пенрод.

Его досаду можно было понять. Герцог чрезвычайно любезно следовал за хозяином. Однако в ответ на команду «вперед», он лишь кидал на Пенрода укоряющий взгляд, а то и вовсе останавливался. Сэм шел позади Пенрода, и Уолтер-Джон вел себя не лучше Герцога. Идти по следу его удавалось заставить только с помощью поводка, причем большую часть пути он проделал сидя. Он, если так можно выразиться, оказывал пассивное сопротивление с помощью веса.

– Мне кажется, он хочет домой, – догоняя Пенрода, сказал Сэм. Едва дыша от усталости, он добавил: – Во всяком случае, он все время садится. Я вот что подумал, Пенрод. Может быть, ищейки не любят работать ночью? Джон Кармайкл совсем ничем не интересуется, не то, что днем. И мне тоже пора домой. Мне и так влетит за то, что я так поздно гуляю.

Они остановились, чтобы посоветоваться. Некоторое время ни тот, ни другой не произносили ни звука. Пока они стояли, раздался новый крик Вермана и тут же последовал перевод Германа:

– Верман говорит, что не видит ищеек!

– Ну, что будем делать? – спросил Сэм, бросив угрюмый взгляд на ищеек.

Герцог, воспользовавшись остановкой, улегся на спину, а Уолтер-Джон начал лениво его обнюхивать.

– По-моему, нам лучше сказать Герману и Верману, что мы идем домой. А, Пенрод?

– Они нас, наверное, не услышат. Если, конечно, мы за ними не побежим. А мне ведь тоже пора домой, Сэм. Пускай лучше продолжают за ним следить.

Они повернули и пошли обратно. Уже по пути домой Пенрод сказал:

– Я думаю, ты прав, Сэм. Нашим ищейкам нравится преследовать бандитов только днем. Будем учить их преследовать шайку Дэйда пока еще светло. И я, кажется, уже знаю, когда это лучше всего сделать. В позапрошлое воскресенье этот Дэйд ходил гулять с моей сестрой. И в прошлое тоже. Если в это воскресенье они тоже пойдут, мы возьмем Германа, Вермана, наших добрых старых ищеек и…

– Ты слышишь? – спросил Сэм.

– Высокий голос африканца прорезал ночную тишь, а вслед за ним, словно эхо, раздался еще один крик.

– Ты понял, что он сказал? – спросил Сэм.

– Нет, они уже слишком далеко ушли вниз по улице. Теперь они будут преследовать его до самого дома. Нам очень повезло, Сэм, что у нас такие работники, как Билл и Джим.

– Почему? – удивился Сэм.

– Ну, во-первых, попробуй их разгляди в темноте, – ответил Пенрод, – а потом… – он задумался. – Понимаешь, им не надо вовремя ложиться спать.

В следующее воскресенье мистер Роберт Уильямс со всей своей семьей в составе отца, матери и одиннадцатилетнего брата Сэма отправился в церковь. Мрачное выражение его лица заставляло предполагать, что, мечтая на лекциях о прелестях летних каникул, он совсем упустил из вида посещение церкви. Во время службы взгляд его часто останавливался на скамье четвертого ряда, где сидели Скофилды. И по дороге домой он тоже выхватывал жадным взглядом ту, которая шла впереди него. О, он-то знал, сколь легкомысленная натура скрывается под этим скромным нарядом! Впрочем, никто сейчас не мешал ему подойти к Маргарет, ее окружали только отец, мать и Пенрод. Тем не менее, Роберт Уильямс проделал весь путь до дома ни на шаг не отходя от своей семьи. Это, быть может, прибавило ему солидности, но никак не способствовало поднятию настроения.

Часа в четыре дня он появился на веранде своего дома, опустился в плетеное кресло, открыл книгу, однако не прочел в ней ни строчки. Его взгляд был прикован к лужайке и калитке, расположенным чуть ниже по улице, а выражение лица напоминало то, что можно увидеть у человека, ждущего очереди к зубному врачу. Человека, который уже лечил зубы и знает, что его ждет. И вот, вскоре, его смутные предчувствия обрели вполне реальные и достаточно неприятные контуры. Как и ожидал удрученный мистер Роберт, из калитки мистера Скофилда вышла Маргарет и мистер Герберт Гамильтон Дэйд. Судя по лицам и голосам, оба были настроены самым лучшим образом. Роберт продолжал делать вид, что читает книгу. Маргарет вместе со своим импозантным спутником проследовала вдоль забора Уильямсов, и Роберт услышал, как мистер Дэйд мелодично произнес слово «принцесса». Он сделал вид, что с еще большим интересом углубился в книгу и, пока они не прошли мимо, не поднимал головы. Когда он, наконец, решился поднять глаза, ему показалось, что Маргарет быстро повернула голову и посмотрела на него. Это было, по мнению Роберта, очень жестоко с ее стороны, ибо никогда еще она не была столь прекрасна.

– Кокетка! – горестно прошептал он и со злостью добавил: – Принцесса!

Тут Роберт вспомнил одного студента. Когда они учились на первом курсе, тот опубликовал в студенческой газете свою поэму. Это было произведение очень личного характера. Оно называлось «Миледи», и это прозвище закрепилось за беднягой-студентом на все остальные годы учебы.

– «Принцесса»! – повторил Роберт. – Ну, хорошо же!

Он с гневом наблюдал за жестокой кокеткой, вышагивающей в паре с мистером Дэйдом. Да, ему были отвратительны ее нынешние склонности, однако даже несмотря на гнев, он признавал, что никогда еще не видел ни на ком такого красивого платья, да и вообще не встречал никого грациознее и привлекательнее ее. И Роберт не мог оторвать от нее восхищенных глаз. Он бы рассмотрел ее еще лучше, однако, к его досаде, большой помехой для наблюдений стал черный мальчик, потому что он шел очень близко за Маргарет. Потом он вроде бы принялся обгонять Маргарет и мистера Дэйда, однако в последний момент почему-то раздумал и снова отступил назад. Этот маневр он повторил несколько раз. В десяти шагах от него шел другой чернокожий мальчик, побольше ростом. Вдруг Роберт заметил такое, что выронил книгу из рук. На расстоянии тридцати или сорока футов за вторым мальчиком вышагивал его собственный брат Сэм Уильямс. На поводке он вел большого, неуклюжего и к тому же изрядно упирающегося Джона Кармайкла. Еще дальше, вышагивал мальчик, у которого было такое свирепое выражение лица, что Роберт без труда признал в нем вожака. Разумеется, он тут же понял, что это не кто иной, как Пенрод! Пенрода сопровождал Герцог, к которому он время от времени обращался со страстными, но тихими речами. Роберт оживился. Эта процессия его очень заинтересовала, и теперь он уже не меланхолическим, а полным живости взглядом следил за тем, что произойдет дальше.

Роберт не собирался вмешиваться. Он сразу понял, что всю жизнь будет испытывать угрызения совести, если помешает сейчас этим славным ребятишкам вместе с их очаровательными собаками провести время в обществе Маргарет и мистера Дэйда. И Роберт решил ограничиться ролью наблюдателя. Сначала он следил за процессией с веранды. Когда же она настолько удалилась, что он перестал что-либо видеть, он спустился во двор, подошел к калитке и около нее устроил себе новый наблюдательный пункт.

Мистер Дэйд и Маргарет дошли до угла улицы, и тут Роберт заметил, что мистера Дэйда стало раздражать присутствие маленького чернокожего. Обернувшись, мистер Дэйд начал что-то строго ему выговаривать. Маленький чернокожий тут же ответил и речь его отличалась страстностью, многословием, а также неразборчивостью. Другой чернокожий стоял поодаль и что-то кричал Сэму и Пенроду, которые старались укрыться от Маргарет и мистера Дэйда. Сэм избрал в качестве прикрытия ствол дерева, Пенрод же растянулся плашмя за большим декоративным камнем, который украшал газон. Эти маневры вызвали любопытство прохожих, и они остановились, чтобы проследить за дальнейшим развитием событий. Мистер Дэйд, тем временем, завершил пререкания с маленьким чернокожим. Они с Маргарет свернули за угол, а чернокожий, как ни в чем не бывало, продолжал идти за ними по пятам. Второй чернокожий по-прежнему выдерживал некоторую дистанцию, но тоже шел за ними. Пенрод медленно поднялся с газона, Сэм расстался со стволом дерева, и вскоре они, вместе со своими послушными собаками, тоже скрылись за поворотом.

Роберту все это очень понравилось. Душой он был вместе с Пенродом и Сэмом, и только гордость мешала ему присоединиться к ним. Когда он вернулся в дом, на его устах блуждала улыбка, а его еще недавно печальное лицо просветлело. Он ждал. Вот уже солнце склонилось к закату, близилось наступление сумерек, а ни Пенрод, ни Сэм не возвращались. Похоже было, что они продолжают свое шествие, и чем больше проходило времени, тем лучше становилось на душе у Роберта. К обеду он вышел в прекрасном расположении духа, и миссис Уильямс с радостью отметила, что с его лица ушло мрачное выражение, которое вселяло в нее такую тревогу с тех пор, как Роберт приехал на каникулы. Сейчас он был настолько любезен, что даже пришел на выручку Сэму, когда тот на целых десять минут опоздал к обеду.

После еды он разыскал младшего брата на заднем дворе. Он начал с того, что вручил Сэму целых четверть доллара. Душа Сэма исполнилась благодарности, однако он постарался сдержать свои чувства.

– Большое спасибо, – вежливо произнес он, двигаясь по направлению к забору. – Но мне, понимаешь, уже пора.

– Куда тебе пора, Сэм?

– К Пенроду.

– Зачем?

– Да просто так.

– Ты идешь играть с Пенродом и с двумя чернокожими мальчиками?

– Не знаю, – ответил Сэм и, заметив, что Роберт хочет еще о чем-то спросить его, добавил: – Ну, спасибо тебе большое, Боб. Пока!

С этими словами он положил руку на забор и собирался через него перепрыгнуть.

– Погоди минутку! Я хотел…

– Но мне уже правда пора!

Словно в подтверждение с улицы донесся крик:

– Эй, Тейбер!

– Иду, Билл! – ответил Сэм.

– Мы начинаем, Тейбер! – снова крикнул Герман. – Старик Джордж уже заждался тебя.

– Да иду же!

Но стоило Сэму взобраться на забор, как ему на плечо твердо легла рука брата.

– Мне надо поговорить с тобой. Это не долго. Всего минуту.

– Но, Боб, мне правда уже пора…

Тут Роберт протянул Сэму еще четверть доллара.

– Ну, большое тебе спасибо, – сказал Сэм и спустился с забора, – о чем же ты хотел поговорить?

– Кто тебя сейчас звал?

– Это один черный мальчик. Его зовут Герман.

– А как он тебя назвал?

– О, это просто так. Кажется, Тейбером. Мы вроде как делаем вид, что нас всех зовут по-другому, чем нас зовут. Пенрод сказал, что меня будут звать Тейбером. – Сэм издал смущенный смешок. – Вообще-то он, наверное, придумал это имя.

– А кто такой Джордж?

– Это Пенрод. – Сэм снова застенчиво засмеялся. – Его зовут Джорджем Б. Джашбером. Герман у нас – Билл. Верман – Джим, а я вот Тейбер. Они приняли меня всего несколько дней назад. После того, как я приехал.

– Сэм, а что вы делали сегодня днем?

– Когда?

– Когда шли за сестрой Пенрода и … и ее приятелем через весь город.

Лицо Сэма приняло серьезное выражение.

– Ну, это уже не шутки. Это очень опасное дело.

– Да? А что в этом опасного?

Прежде чем Сэм успел ответить, с улицы снова раздался крик:

– Ну, ты идешь Тейбер? Долго ли тебя будем ждать?

– Неужели нельзя потерпеть минутку? – отозвался Сэм. – Ты видишь, Боб, – повернулся он к брату, – я правда больше не могу, мне…

– Нет, можешь. За пятьдесят центов можешь, – перебил его Боб.

– Ну, а где…

– Ты их уже только что получил, – объяснил Роберт.

– А-а-а, – разочарованно протянул Сэм. Но он тут же понял, что брат прав и с готовностью спросил:

– Боб, ты хочешь меня о чем-нибудь попросить?

– Скажи мне, что опасного в этом деле и зачем вы ходили за этой парочкой сегодня днем? А, кстати, вы долго еще шли за ними?

– Пока они не вернулись, – с подкупающей искренностью ответил Сэм.

– Да, – задумчиво произнес Роберт, – я всегда считал, что за молодыми людьми надо тщательно наблюдать. Вы совершенно правильно поступили, Сэм. Ну, а что они делали?

– А ты папе с мамой не скажешь?

– Обещаю, что никому ничего не скажу.

– Ну, по-моему, они здорово разозлились, – признался Сэм. – Сначала они сказали, чтобы Верман катился от них подальше. Но они не поняли, что он им ответил и, по-моему, просто решили, что ему с ними в одну сторону. Ну, и они отправились к новому парку. Они вышли и постояли на новом мосту, а потом этот Дэйд попытался прогнать Вермана. Верман от него начал уворачиваться. У Дэйда ничего не вышло. Ну, а потом они с Маргарет сели на скамейку. Они немного посидели и пошли домой, и этот Дэйд просто начал беситься, когда Верман опять пошел за ними. Он его все время отгонял, а потом бросился за ним бежать и бежал до самой площади. Но Верман, конечно, все равно потом каждый раз возвращался и снова шел за ними. А Дэйд опять его прогонял. И Германа тоже. А нас с Пенродом он ни разу не заметил. Но другие люди нас заметили, и им почему-то стало смешно, и этот самый негодяй Дэйд тут же решил, что во всем виноват Верман. Но он его все равно не смог поймать.

– Спасибо, Сэм, – сказал Роберт.

Сэм ничего не понимал. Он никогда еще не слышал, чтобы брат разговаривал с ним таким нежным голосом.

– Теперь, – продолжал Роберт, – объясни мне, в чем дело, и я не буду тебя больше задерживать. Скажи, зачем вам ходить за ними? Что вы задумали?

Сэм опять издал смущенный смешок.

– Ну, мы думали, что сможем научить Джона Кармайкла и Герцога, чтобы они были ищейками. Но, видимо, от этого придется отказаться! Эти псы очень упрямые. Они никак не хотят делать то, что мы им велим.

– Ясно, – сказал Роберт, – но мне интересно, зачем вы ходили за Маргарет и мистером Дэйдом?

Сэм приблизился к брату. Теперь он заговорил совсем тихо.

– Ты понимаешь, – доверительно произнес он, – Пенрод ведь теперь стал сыщиком.

– То есть, вы играете в то, что Пенрод – сыщик?

– Да нет, – серьезно ответил Сэм. – Он действительно сыщик. Настоящий. Правда, Боб! У него и значок есть. Он – номер сто три. Это точно. Я бы и сам ему не поверил, если бы он не показал мне значок. Ему пришлось заплатить за этот значок много денег. Правда, Боб! И теперь он имеет право следить за кем хочет. И еще он может кого хочет послать следить за кем хочет, и они имеют право следить. Это все по закону, Боб!

– Ну, хорошо, – сказал Роберт. – А сегодня днем-то вы что делали?

– Мы как раз и следили. Мы все время следим за этим Дэйдом. Иногда мы не все ходим за ним. Это когда Герману и Верману приходится помогать дома. Но вообще они почти всегда следят с нами. Они ведь могут подойти к нему совсем близко, потому что Верман косноязычный.

– Не понимаю, при чем тут косноязычие?

– Ну как, при чем? – удивился Сэм, который не понимал, что тут может быть непонятно. – Верман понимает все, что говорит этот Дэйд, а Дэйду Вермана не понять. За последнее время этот Дэйд пытался четыре или пять раз пнуть Вермана ногой. Но, по-моему, никто на свете не сможет пнуть Вермана. Я еще никогда не видел мальчика, который бы умел так здорово уворачиваться от ударов.

– Но все-таки, как получилось, что вы начали следить за мистером Дэйдом? Что он вам сделал, Сэм?

– Да я же тебе уже сказал, – удивился Сэм. – Это Пенрод. Он ведь сыщик. Вот он все и открыл.

– Что он открыл?

– Что этот Дэйд преступник.

– Что-что?

– Что он преступник. А разве это не так, Боб? Ты что, думаешь по-другому?

– Ну, – замялся Роберт, – я вообще-то слыхал, что он вместе с мистером Паоли Джонсом и его братом Монтгомери собирается основать какое-то страховое общество. Но я не знал, что он жулик. А что Пенрод открыл? Он тебе рассказывал?

– Пенрод сказал, что сперва он выяснил, что этот Дэйд ворует лошадей.

– Не может быть!

– Ты не веришь?

– Ну, я не знаю, – задумчиво произнес Роберт. – Вообще-то Пенрод умный парень. Надеюсь, он не ошибся.

– Но это еще не самое худшее, – продолжал Сэм, которого доброжелательность старшего брата подвигла на новые откровения. – За ним водится еще кое-что похуже.

– А что, Сэм?

– Ну, ты ведь сам только что сказал, что он собирается что-то сделать отцу Марджори и ее дяде.

– Ну…

– Так вот, Пенрод выяснил, что этот Дэйд сначала заставит дядю Марджори Джонс пить вино, а потом убьет его. А отца Марджори Джонс заставит подписать какие-то там гнусные бумаги, а потом отберет у него дом и женится на Маргарет. Пенрод говорит, что мы должны ни на минуту не упускать его из вида. Он говорит, это такой хитрый негодяй, что в любой момент может совершить преступление. Этот Дэйд сейчас сидит у Пенрода, поэтому и мне туда надо идти. Мы должны следить за ним, пока нас не отправили спать.

– Тогда беги, – сказал Роберт. – А я попрошу маму, чтобы она позволила тебе погулять на полчаса больше. И вот… – Роберт полез в карман. – Вот еще двадцать пять центов. Но это не тебе, а Пенроду. Только предупреди его, что это по секрету. Пусть никому не говорит, что я ему дал деньги. Пенрод хороший парень, Сэм. Я рад, что вы с ним дружите.

Когда Сэм спрыгнул по ту сторону забора, Роберт с умилением подумал, что его брат и Пенрод – просто отличные ребята. «Такие умные и дотошные, – с удовольствием размышлял он, – пожалуй, из этих мальчиков выйдет толк!»

Он засунул руки в опустевшие карманы и, насвистывая, отправился побродить по городу, окутанному лунным светом. Проходя мимо забора Скофилдов, он перестал свистеть, и тут же услышал странные звуки. Сначала раздалось уханье совы, потом – собачий лай. Однако это были слишком откровенные подражания, и не только Роберт, но даже маленький Герцог без труда догадывались, кто нарушает вечернюю тишину во дворе Скофилдов.

Роберт продолжил прогулку. Он снова засвистел, и свист его становился все громче и веселей.

На следующее утро Роберт получил письмо. Оно было написано накануне вечером. Девичий почерк местами был неровен, и это свидетельствовало о том, что автор пребывал в расстроенных чувствах. Это обстоятельство чрезвычайно льстило самолюбию Роберта, и он отнесся к нему с куда большим вниманием, чем к тексту письма.

Текст же гласил следующее:

«Роберт!

Меня, право, очень позабавило, когда ты притворился, будто читаешь книгу и даже не поздоровался со старыми друзьями, когда они проходили мимо калитки твоего дома. Я думаю, среди прочих полезных занятий в колледже учат и кланяться, хотя бы издали, старым друзьям. Наверное, ты еще сердишься за то, что я сказала в тот вечер. Вообще-то мне все равно, потому что все это для твоей же пользы и не имеет отношения к тому, в чем ты меня бессмысленно упрекал. Я действительно очень хочу знать, что произошло? Неужели только из-за того, что девушка проявила мимолетный интерес к человеку, которого она и знает-то совсем чуть-чуть и, может, вообще считает скучным и даже смешным, да и видеть часто не очень хочет? Неужели только из-за такой не стоящей причины ее старые друзья могут перестать с ней здороваться? Мне всегда говорили, что в отношениях со старыми друзьями хорошие манеры так же необходимы, как и в отношениях со всеми остальными. Правда, может быть, я и ошибаюсь.

С наилучшими пожеланиями Маргарет Пассло Скофилд»

В тот вечер Роберт был при деньгах, и Сэм получил от него целый доллар. Изумление Сэма было не меньше, чем благодарность.

– Ой, спасибо тебе большое! – выдохнул он.

– Знаешь, – ласково ответил Роберт, – я хочу, чтобы ты поделился с Пенродом. Он такой чудный мальчик, что мне всегда приятно о нем вспомнить. А-а-а, – он на мгновение замялся, – я хотел у тебя еще спросить насчет того, что вчера…

– Это насчет того, что мы не будем больше учить ищеек?

– Нет, – ответил Роберт, – не совсем, конечно, это очень обидно, что у вас ничего не вышло с ищейками, они все-таки давали бы дополнительный эффект! Но я вот что хотел узнать.

– Много людей вчера увидело, как вы за ними идете? Ты ведь говорил, что прохожие вас заметили и, кажется, ты даже сказал, что они смеялись? Да?

– Да, – небрежно ответил Сэм. – Я думаю, они в основном смеялись над Верманом. Некоторые стояли на верандах и вроде как смеялись, а некоторые из тех, кто шли по другой стороне улицы, тоже смеялись и показывали пальцами.

– Ясно. А ты не заметил, Сэм, как вела себя Маргарет Скофилд? Как тебе кажется, ей это не понравилось?

– Да, по-моему, нет. У нее все время было такое красное лицо, и шла она очень быстро. А когда этот негодяй Дэйд разозлился и погнался за Верманом, и пытался пнуть его ногой, она еще больше покраснела, потому что это было в парке, там было много людей, и многие очень громко смеялись, а некоторые даже кричали, когда Верман уворачивался. Да, вот тут она, по-моему, очень разозлилась. Она стала такая красная и шла домой странно быстро. Хорошо еще, что она не заметила Пенрода и не догадалась, что он имеет к этому отношение.

– Да, это верно, – согласился Роберт. – Но Пенрод все-таки большой молодец. Сэм, ты не забудь, пожалуйста, отдать ему полдоллара.

– Не забуду, Боб. Я прямо сейчас ему отдам.

– Вы, наверное, и дальше будете играть… Нет, я хотел сказать…

– Ты имеешь в виду этого негодяя Дэйда?

– Да, – ответил Роберт, – я имел в виду это опасное дело, о котором ты мне вчера говорил. Вы и сегодня будете продолжать?

– Ну, конечно!

– Тогда не буду тебя больше задерживать, – очень предупредительно сказал Роберт. – Тут ведь каждая минута, наверное, дорога!

Однако, когда Сэм уже пошел, Роберт остановил его и вручил Сэму еще две монетки по десять центов – одну для Германа, другую – для Вермана.

Когда Сэм, а вместе с ним и щедрые подношения Роберта, прибыли в контору Джорджа Б. Джашбера, руководитель и его подчиненные Билл я Джим, иными словами, «сто третий», «сто четвертый» и «сто пятый» или, еще по-другому, Джордж Б. и его люди», сразу поняли, что их дела явно пошли в гору. Это их воодушевило, и они немедленно отправились в аптеку на углу улицы, где каждый подкрепился содовой с сиропом, а также доброй порцией мороженого. Затем, запасясь солеными орехами, лимонными драже, лакричными палочками, пакетиком раскисших шариков из кокосовой муки и сахара, а также приобретенным в бакалейной лавке длинным батоном «отличной копченой колбасы», они вернулись в контору Джорджа Б. Джашбера и исполнили ритуал под названием «Ежедневный отчет». Надо сказать, что в этот день записи, которые Джордж Б. Джашбер заносил в журнал происшествий, отличались несравненно большим лаконизмом, чем обычно, Это объяснялось тем, что от непрерывного жевания дикция Билла и Тейбера сильно пострадала, и сообщения их сейчас были столь же непонятны, как и доклады Джима. Однако записи эти лишь фиксировали результаты вчерашней слежки и, так как в ней участвовали все работники сыскной конторы Джорджа Б. Джашбера, фрагментарность записей в журнале не наносила ущерба делу.

Ни шефа, ни его подчиненных совсем не обескуражил тот факт, что вчерашний день не выявил в поведении мистера Дэида ничего более предосудительного, чем прогулка с сестрой Пенрода и вспыльчивость, которую он проявил по отношению к Верману. Впрочем, остальные отчеты тоже не содержали сколько-нибудь существенных доказательств преступной деятельности мистера Дэйда, однако ведь это тоже не обескуражило наших сыщиков. Путь отпетого негодяя Дэйда порой лежал из Общества молодых христиан в контору недвижимости братьев иногда он из того же общества направлялся в парикмахерскую, или в закусочную, или в какой-нибудь ресторан, или на почту. Куда бы он ни шел, сыщики, в тех случаях, когда располагали достаточным количеством времени для работы, могли убедиться, что он неизменно возвращается в Общество молодых христиан. Несколько раз они засекали негодяя в тот момент, когда он входил в кондитерскую, и еще – он дважды посетил цветочный магазин. Однако ни разу в журнале Джорджа Б. Джашбера не указывалось, что Дэйд посетил питейное заведение. Возможно, ознакомившись с результатами слежки, иной взрослый человек почел бы мистера Дэйда безобиднейшим существом, а, возможно, даже решил, что тот ведет безукоризненный образ жизни. Если бы сам мистер Дэйд узнал о подобных записях, он смог бы представить их, в случае надобности, на суде, и они бы явились превосходным доказательством его здоровых привычек и высокой нравственности. Но горе было бы тому, кто в беседе с Джорджем Б. Джашбером, усомнился бы в наличии компрометирующих факторов. Такое заявление, несомненно, вызвало бы глубокое недоумение как со стороны самого Джорджа Б. Джашбера, так и его блестящих работников – Билла, Джима и честного Тейбера. Они начали с безусловной уверенности в том, что Дэйд – преступник, и все его поступки поневоле расценивали как предосудительные.

Его преступления они представляли себе не очень-то четко. В иные дни они расценивали его как конокрада, в другие – как негодяя, который задался целью завладеть домом чьего-нибудь отца, после того, как заставит этого отца подписать «разные гнусные документы». Однако ни у кого из них не возникло и тени сомнения по поводу преступного поприща Дэйда. Нет, присвоив ему звание преступника, наши юные сыщики с каждым днем все больше и больше утверждали его в этом качестве. Можно даже сказать, что они определяли Дэйда на звание официального преступника своего сыскного агентства. В один прекрасный день Пенрод и Сэм проследили Дэйда до молитвенного собрания, которое устроили деловые люди их города. Неутомимые сыщики проникли внутрь. Однако и то, что они там увидели, ничуть не поколебало их уверенности, что Дэйд – матерый преступник, и Пенрод по-прежнему был убежден, что, начав следить за Дэйдом, принял единственно верное решение.

Собственно, в этом проявилась черта, свойственная не только мальчикам, но и взрослым мужчинам. Как часто мы, сочтя кого-то дурным человеком, с досадой воспринимаем все, что свидетельствует об обратном. Даже когда такой человек совершает хорошие поступки, мы, не желая расставаться со своим мнением, пытаемся убедить и себя и окружающих, что поступки эти – не больше, чем притворство. Что же касается Джорджа Б. Джашбера, Билла, Джима и Тейбера, то они, будучи мальчиками, не нуждались ни в каком толковании. Они попросту оставались при своем мнении. Вот почему на следующий день после того, как «этот негодяй Дэйд» посетил молитвенное собрание, в журнале сыскного агентства появилась скромная запись:

«Отчет № 103. Джордж Б. Джашбер и № 106 Тэйбер проследили до места в котором чему-то молятся и еще все такое. Преступник распевал Гимны».

В результате слаженных действий доблестного отряда Джорджа Б. Джашбера мистер Герберт Гамильтон Дэйд дошел до состояния близкого к помешательству. То, что в первые дни показалось ему лишь досадным стечением обстоятельств, теперь повторялось так регулярно, что ни о какой случайности не могло быть и речи. Раньше мистеру Дэйду показалось бы дикой сама мысль о том, что в окружающем его мире водится нечистая сила. Однако теперь он подверг сильному сомнению свои прежние взгляды на этот предмет. Его воображение так распалилось, что он вздрагивал даже среди бела дня, если ему вдруг попадался на улице чернокожий мальчик. В библиотеке Общества молодых христиан мистер Дэйд отыскал солидное и глубокое исследование об африканских колдунах. Однако чтение этой глубокой книги не прибавило ему бодрости. Одолев несколько страниц, он начал испуганно озираться по сторонам и вскоре вообще пришел к выводу, что чтение подобной литературы на него вредно влияет. Он резко захлопнул книгу, поставил ее на полку и спустился в вестибюль. Тут он ненадолго задержался. При этом он выглядел словно ученый, который из каких-то своих соображений ставит эксперимент, хотя почти уверен, что он не удастся. Затем он слегка толкнул входную дверь, и рука его при этом дрожала. Дверь поддалась, но с трудом, словно кто-то прислонился к ней и никак не хотел отходить.

– Хе хо хут! – тут же услышал мистер Дэйд знакомый голос. – Хе хот не хеш!

Герман, стоявший на углу здания, тут же перевел слова брата:

– Он сказал, Дэйд выходит! Он сказал, Дэйд выпихнул его прямо под дождь. Мне кажется, Верман недоволен. Нам вообще надоело следить и все остальное – тоже. Когда-нибудь мы прекратим это? Неужели тебе самому не надоело?

– Что вам с Верманом надо? – спросил Пенрод. – Хотел бы я знать, чего Верман добивается?

– Он хочет домой. Хватит с нас этой слежки! Я еще никогда в жизни так долго не ходил под дождем!

– Ты что, больше не хочешь работать? – не поверил Пенрод.

– Не хочу! – твердо и страстно ответил Герман. – Я уже пять раз на этой работе вымокал до нитки! Мне уже все равно, что будет дальше делать этот твой Дэйд. Что-то я еще ни разу не видел ни лошадей, ни бумаг, которые, по твоим словам, он только и делает, что подписывает! Может, он их и подписывает, но не тогда, когда мы за ним следим. Может, он делает это дома? Или когда мы с Верманом сидим у себя дома, или едим или спим? Но вообще-то мне теперь все равно. Мы уже и так следим за ним долго. Не можем же мы следить без конца? Я больше не хочу!

– Но не можешь же ты бросить работу прямо сейчас, Билл? – с упреком спросил Пенрод.

– Сегодня уж так и быть, а завтра можешь брать на мое место кого хочешь, – твердо заявил Герман. – Я прямо вымотался от этой слежки. Все слежка, слежка, слежка! Могу поспорить, любой другой на моем месте уже помер бы от усталости.

Пенрод уже не первый раз слышал подобные жалобы. Вообще-то, будь он на месте своих подчиненных, а не на месте Джорджа Б. Джашбера, отдающего приказания подчиненным, ему бы наверняка тоже наскучила эта работа. Но так как он был Джорджем Б. Джашбером, жалобы Германа обидели и рассердили его.

– Ну и ну! – произнес он со стоном. – У тебя что, совсем башка не варит, а, Герман? По-моему, ты забыл, как тебе повезло.

– Теперь это называется «повезло»! В чем это мне повезло? В том, что я сбился с ног от усталости, промок до костей и, когда вернусь домой, получу нагоняй, и у меня на спине живого места не останется? Да, действительно, мне очень повезло! И все благодаря тебе!

– Ну и ну! В жизни еще не встречал такого болтливого парня. Пока ты стоишь тут и разглагольствуешь, этот негодяй Дэйд уже вышел…

– Никуда он не вышел.

– Но ведь Верман кричал…

– Ну и что, что кричал. Он опять скрючился в подъезде и сидит. Он кричал, что этот Дэйд вышел, а потом опять ушел внутрь.

Все соответствовало действительности, за исключением того, что мистер Дэйд наружу не выходил. Стоило раздаться голосу Вермана, как мистер Дэйд опустил ручку двери и углубился в недра Общества молодых христиан. Вид у него при этом был очень сосредоточенный, и внимательный наблюдатель, быть может, даже уловил бы в его лице выражение тревоги. Он встретил в коридоре соседа. Тот предложил ему сыграть партию в шашки. Он отказался. Некоторое время он с нерешительным видом постоял в библиотеке, потом поднялся в комнату и, усевшись на край кровати, принялся сосредоточенно разглядывать чемодан.

В окно немилосердно барабанил дождь. Тот самый дождь, который обильно поливал Пенрода и Германа, стоявших под самым этим окном. Верман сидел в нише подъезда и, казалось, единственный из всех троих был надежно укрыт от дождя. Однако и с ним произошла неприятность, и он не только был вынужден покинуть свое убежище, но и вообще навсегда разуверился в безопасности всех подъездов на свете. Здоровенные игроки баскетбольной команды, надежно защитив свои атлетические фигуры водонепроницаемой одеждой, собрались прогуляться под дождем. Настроение у них было превосходное. Повинуясь естественному приливу бодрости, молодые люди стремительно отворили дверь подъезда. Верман не успел встать. Это привело к тому, что он заклинил собой дверь, и она смогла отвориться только наполовину. Но ребятам из баскетбольной команды ничего не стоило справиться с подобным препятствием. Увидев, что дверь плохо открывается, они налегли на нее посильнее, и она тут же распахнулась во всю ширь. Верман, разумеется, не остался сторонним наблюдателем. По-прежнему сохраняя сидячее положение, он с отчаянным криком пулей вылетел из ниши и приземлился на мокрый тротуар. Теперь полет сменился скользящим движением. Проехав еще некоторое расстояние на мягком месте, Верман, наконец, остановился на мостовой. Там он не стал задерживаться. Быстро вскочив на ноги, он устремился домой. Когда он поравнялся с Пенродом и Германом, те попытались его остановить. Но он не прислушался к их доводам. Гардероб его понес значительные потери, а защемленное дверью тело ужасно ныло! И он решительно потребовал отставки. Герман тоже ушел.

На следующее утро Герман и Верман в контору не явились. Когда же мистер Джашбер, высунувшись из двери каретного сарая, призвал их для составления отчета, они пришли и снова попросили отставки.

– Ты когда-нибудь слышал такое? – обратился Пенрод к Сэму.

– Сразу видно, что ни у того, ни у другого голова не варит.

Сэма вчера не выпустили из дома, и он по-прежнему сохранял лояльное отношение к сыскному делу.

– Слушай, Герман, – продолжал несравненный Джордж Б. Джашбер, – мне кажется, что у тебя-то хватит ума, чтобы не уходить. Зачем вам с Верманом сейчас уходить? К тому же всего две недели назад вы получили по дайму, и сладости, которые мы с Сэмом купили, вы тоже ели с нами поровну.

– Вспомнил тоже! – презрительно отозвался Герман. – Я уж и забыл, какой у них вкус. Зато я помню, что случилось потом… Когда мы съели эту копченую колбасу, и выпили всю содовую, и все другое тоже съели и выпили… Мамаша меня так отлупила, что я уже ничего не соображал, а она все лупила и лупила. И Вермана тоже! Нет, нам это совсем не по душе!

Тогда Пенрод с мольбой обратился к Верману:

– Ну, если у Германа голова не варит, думаю, старина Верман-то не уйдет от нас с Сэмом. Ты-то уж, Верман, наверняка понимаешь, как тебе повезло, а? Останешься, Верман?

– Мот! – не колеблясь, выкрикнул Верман. – Мот!

– Верману это больше, чем мне, надоело, – сказал Герман. – Мамаша не смогла отчистить его брюки, и он теперь вообще никуда выйти не может. К тому же его так прищемило, что мамаша не знает, что с ним теперь делать. Она говорит, что в ближайшие две недели не сможет его пороть. Что до меня, то мне нет дела, сколько лошадей украдет этот негодяй Дэйд и сколько отнимет домов. Мне все равно! Пусть отнимает! Пусть себе хоть четыре миллиона присвоит домов или чего другого и убирается, куда хочет! Я следил за ним днем и ночью тоже следил. Я себе все ноги отбил, пока ходил за ним по всему городу. И больше я ходить не буду. Вот и все, сэр, больше вы от меня ничего не добьетесь. Мы с Верманом уходим.

И Пенроду стало ясно, что с этим уже ничего не поделаешь.

После ленча Пенрод и Сэм с унылым видом сидели в сыскной конторе. С уходом двух верных помощников преследование потеряло смысл, и даже за дневной отчет не хотелось браться. Посидев еще немного, друзья вышли во двор, а оттуда – на улицу. Разговор явно не клеился, и они обменивались лишь редкими словами. Поняв, что сыскное дело уже не оживишь, они напряженно размышляли, чем отныне заняться. Выходка Германа и Вермана казалась им отвратительной. Ведь именно по милости двух братьев лучшие дни сыскного агентства безвозвратно миновали…

– Пенрод! Пенрод Скофилд! – раздался с улицы мелодичнейший голос Марджори Джонс.

Возбужденно жестикулируя на ходу, она снова и снова громко звала Пенрода. Мальчики остановились и с вялым видом ждали, когда она добежит до них.

– Пенрод! – кричала Марджори.

Она наконец добежала и, прислонившись к забору, перевела дух.

– О! Пенрод! О!

– Что случилось, Марджори?

– Папа! – выпалила она. – Папа! Папа зовет тебя к нам. Он хочет поговорить с тобой до того, как уйдет к себе в контору.

– О чем? – удивленно спросил Пенрод.

– Ой, я так быстро бежала! Пенрод, он хочет поговорить с тобой об этом гнусном преступнике.

Пенрод изумлено уставился на Марджори. Он не верил собственным ушам, но все же на душе у него стало как-то скверно, и он ощутил смутную тревогу.

– Он хочет, чтобы ты сейчас же пришел. Это все из-за того, что я рассказала ему все, что ты мне говорил в прошлый раз. Я все ему рассказала, Пенрод!

– Что «все»?

– Все насчет Дэйда, Пенрод. Я рассказала папе все, что ты мне объяснил тогда и все, что ты об этом думаешь. И он сразу велел, чтобы ты пришел и все ему сам рассказал.

– Я все-таки не пойму, что ты имеешь в виду, Марджори?

– Именно то, что ты сказал тогда про этого гнусного преступника, – весело ответила Марджори. – Я рассказала папе, как ты выследил этого гадкого Дэйда и открыл, что он опасный преступник. Как ты сказал, что он заставит папу подписать какие-нибудь гнусные бумаги и отнимет у него дом и все остальное, а, может, даже убьет дядю Монтгомери. Правда, насчет дяди ты не был уверен, и я сказала папе, что дядю он, может, и не убьет. В общем, я все папе в точности рассказала.

– Когда? – спросил Пенрод, и по спине у него пробежали мурашки. – Когда ты ему рассказала?

– Только что. За ленчем. Папа как раз сказал маме, что мистер Дэйд очень приятный молодой человек. А я состроила гримасу, и они спросили меня, в чем дело. Мама всегда ругает меня за то, что я строю рожи, вот мне и пришлось объяснить ей, почему я состроила рожу. И я рассказала папе все про этого негодяя Дэйда. Когда я сказала, что это твои папа с мамой сказали тебе про Дэйда, папа ответил, что они, наверное, пошутили. Он сказал, что выяснит все у твоего отца. Может, он даже сегодня ему позвонит. Но сперва он велел мне сходить за тобой и привести тебя к нам. Он хочет, чтобы ты сам сказал, где ты услышал все остальное про этого негодяя Дэйда. Ну, что он подписывает разные гнусные бумаги и все другое тоже. Так что, пошли быстрее, Пенрод, папа ждет. Сэм, ты тоже можешь пойти, если хочешь.

– Я? – Сэм взглянул на Пенрода. Заметив, какой у друга растерянный вид, он решил не искушать судьбу:

– Нет, мне, пожалуй, пора. Может, мне придется купать Джона Кармайкла или еще что-нибудь.

– Ну, тогда пошли, Пенрод, – поторопила Марджори, – папа просил, чтобы ты немедленно пришел.

Но Пенрод с каждой секундой чувствовал себя все более неуверенно.

– Немедленно? – нахмурившись, спросил он. -

– Но мне кажется, я сейчас не смогу пойти. Может, чуть позже, Марджори.

– Как! – воскликнула она. – Ты не хочешь выполнить папину просьбу? Он ведь сказал…

– Но мне надо спросить у мамы, – перебил ее Пенрод. И, словно заправский пай-мальчик, с укором добавил: – Должен я, по крайней мере, узнать у матери, разрешит она мне пойти или нет?

– Ну, пойди, спроси ее, – ответила Марджори. Последнее заявление Пенрода изрядно ошеломило ее, однако она по-прежнему сохраняла спокойствие. – Беги, Пенрод. Я жду тебя здесь…

– А вдруг ее нет дома, – возразил Пенрод. – Вдруг она куда-нибудь ушла и вообще… По-моему, она хотела навестить нашу старую тетку. А тетка живет далеко за городом. Ну, да, я думаю, она к ней и поехала.

– Нет, она не уехала! – уверенно сказала Марджори. – Я всего две минуты назад видела, как она смотрела в окно. Быстрее, Пенрод! Сбегай, спроси ее, а я подожду. Ясно, она разрешит. Ведь папа тебя просил.

Пенрод все еще медлил. Он словно что-то обдумывал.

– Слушай, – с расстановкой произнес он, – мы вот как сделаем. Ты ведь торопишься. Значит, иди прямо сейчас, а я поднимусь наверх, спрошусь у мамы и, если она разрешит…

– Ну, ясно, она разрешит!

– Ну, если она разрешит, я побегу следом. Думаю, я догоню тебя еще до того, как ты войдешь в дом. Иди, иди, Марджори.

Она растерялась.

– Но почему ты не идешь спросить у мамы, Пенрод?

– Я пойду, – он двинулся к парадному входу, – ты иди, а я пойду.

– Ну… – Марджори замялась.

Но то ли пререкания с Пенродом утомили ее, то ли доводы его показались ей разумными… Во всяком случае, она повернулась и, то и дело оглядываясь, словами и жестами призывая Пенрода поторопиться, направилась домой.

– Поспеши, Пенрод! – кричала она. – Я передам папе, что ты идешь!

Она быстро пошла вниз по улице, и солнечный свет переливался в ее янтарных кудрях.

Пенрод смотрел ей вслед и первый раз в жизни не испытывал от этого никакого удовольствия, Нарочито замедляя шаги, он продвигался к дому не быстрее черепахи. Мистер Уильямс все еще стоял рядом и с растущим беспокойством взирал на Пенрода. Правда, все его страхи не шли ни в какое сравнение с тем бедственным положением, в котором оказался Пенрод, но все-таки оба мальчика испытывали сходные чувства. Был момент, когда ни тот, ни другой не мог выдавить из себя ни слова.

– По крайней мере, – произнес Сэм, обретя наконец дар речи, – мы с Германом и Верманом делали только то, что ты нам велел, Пенрод.

Эти слова тяжелым гнетом придавили Пенрода. Теперь он испугался по-настоящему и чувствовал себя почти больным. Наверное, нет для мальчика угрозы болезненнее той, что его тайные планы будут обнародованы и преданы таинственному суду взрослых, который не принимает в расчет добрых намерений, да и вообще непредсказуем. А ведь Пенрод понимал, что по-видимому ему вскоре придется предстать перед этим судом.

– Ну, – произнес он. И, тяжело вздохнув, больше не смог ничего добавить.

– Она опять торопит тебя, пойди, спроси свою мать, – сказал Сэм, глядя на Марджори, которая продолжала посылать издали знаки. – Лучше иди, Пенрод, – строго добавил он. – Если ты не поторопишься, тебе же будет хуже!

С этим он повернулся и зашагал к своему дому. Чувствовал он себя не очень-то хорошо, что, однако, не помешало ему напустить на себя добродетельный вид. Теперь, глядя на Сэма, каждый мог бы сказать, что он не боится последствий, кои, быть может, и ожидают других зачинщиков всяких недозволенных шалостей, но уж никак не таких тихих и покладистых ребят, как он, Сэм.

– Я больше не могу тут оставаться, – произнес он таким тоном, будто отвечал на какое-то возмутившее его до глубины души предложение. – Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, Джон Кармайкл может рассчитывать, что я его выкупаю хоть один раз за это лето! Может или нет несчастная собака рассчитывать хоть на такую малость? Или ее должны до смерти закусать блохи?

И удовлетворенный своей речью, Сэм быстро пошел прочь. Он шел мыть Джона Кармайкла и теперь всем своим обликом еще отчетливее выражал уверенность, что если над чьей-то головой и сгущаются тучи, то это голова не его, и вообще он к этому не имеет никакого отношения.

Пенрод вошел в дом.

Минуту спустя его мать подошла к лестнице, ведущей на чердак.

– Пенрод! – звала она. – Пенрод!

Пенрод не отвечал.

– Пенрод! – вновь позвала она. Она прислушалась и уловила слабый звук, который можно извлечь, проведя пуговицей по доске. Руководствуясь слухом, она обнаружила сына. Тот полз на четвереньках за старыми сундуками.

– Силы небесные! – воскликнула она. – А я думала, к нам забрались воры! Что ты тут делаешь?

– Я потерял кое-что, – хрипло ответил он.

– Что же ты потерял?

– Что, мама?

– Что ты искал?

– Ну, я искал свой волчок.

– Откуда же ему тут взяться? Глупости какие! Только мальчику может прийти в голову, что на чердаке найдется потерянный волчок! Вылезай отсюда, Пенрод!

– Что, мама?

– Вылезай! Это неподходящее место для игры. Тут такая жара, что тебя хватит солнечный удар. Вставай немедленно и… – В это время он поднялся, и она в отчаянии всплеснула руками: – Пенрод! Ты весь в пыли и паутине! Будет просто удивительно, если ты не окончательно загубил костюм. Немедленно иди в ванную и вымой с мылом руки и лицо. Потом возьмешь метелку и щетку и придешь ко мне. Попробую отчистить тебе костюм.

Пенрод бегом кинулся исполнять приказание. Он и впрямь торопился. Достигнув подножия лестницы, он повернул в сторону ванной комнаты, но заходить туда не стал. Вместо этого он прошел по черной лестнице на кухню, выскользнул на задний двор и, достигнув сарая, нашел уединение от суетного мира в ящике для опилок.

Две минуты спустя он вновь вышел наружу и, сжимая что-то в руке, украдкой побежал к резервуару с водой у заднего крыльца. Он поднял крышку и опустил в воду небольшой предмет, который до этого держал в руке. Раздался тихий всплеск, и, сверкнув серебристым бликом, предмет исчез в темной пучине. Это был значок частного детектива номер сто три Агентства Братьев Грей. Вернее, отныне он прекратил свое существование, по крайней мере, до тех пор, пока резервуар не будут чистить.

Проделав эту операцию, тот, кто еще недавно был Джорджем Б. Джашбером, а ныне снова стал всего лишь бесправным мальчиком, сильно, к тому же, побледневшим от густого слоя паутины и пыли на лице, кинулся обратно в сарай и снова затаился в своем укрытии.

Когда он услышал слова Марджори: «Я рассказала папе все, что ты говорил», – он сразу почувствовал, как над его головой сгущаются тучи. А пока она продолжала свой бесхитростный рассказ, Пенрод все отчетливее понимал, что скоро грянет настоящая буря. Весь мир теперь стал для него сплошной угрозой. Ему было очень плохо.

Инстинкт побуждал его к бегству. Но бежать через город, где столько полицейских, каждый из которых может арестовать его, казалось ему рискованным. И он предпочел спрятаться. Родной ящик с опилками он избрал своим последним прибежищем на этом свете. После того, как с вещественным доказательством в виде значка было покончено, Пенрод зарылся в опилки, а потом еще присыпал себя ими сверху, наподобие того, как загорающие на пляже посыпают себя песком.

Потрясенный сообщением Марджори, он полностью изгнал из своего существа Джорджа Б. Джашбера. Теперь он весь без остатка был Пенродом Скофилдом, и этот Пенрод Скофилд считал, что ему грозят неприятности куда хуже всех, какие случались с ним раньше. В этом свете даже образ прекрасной Марджори обрел какие-то зло вещие черты, и Пенрода передергивало от ужаса, когда он представлял себе, как она пересказывает его слова своему отцу. Эти слова сраженному катастрофой Пенроду тоже представлялись ужасными. Теперь, перестав быть Джашбером, он не видел в них ничего, кроме лжи, и понимал, что именно ложь привела его к гибели. Вспоминая о том, как вел себя последнее время, он лишь горестно сокрушался и решительно был не в силах понять, что заставило его свернуть в сторону со стези добродетели. Он нашел лишь одно объяснение, которое, хоть и слабо, но все же смягчало его вину. «Все-таки папа с мамой сказали про Дэйда, что он конокрад, и я сам это слышал». Правда, отец Марджори сказал, что, наверное, они пошутили, и теперь, перестав быть Джашбером, Пенрод вполне допускал такое истолкование. В общем-то, у Пенрода уже довольно давно закрались в душу сомнения, и он почти перестал верить, что мистер Дэйд зарабатывает себе на жизнь конокрадством. Но сначала он все-таки поверил, и это оставалось единственным его оправданием.

Он пытался представить себе, какая кара его ожидает. Воображение рисовало картины, одна другой ужаснее. То ему представлялся выросший до размеров высокого дерева мистер Дэйд, который в обществе мистера Паола Джонса, мистера Монтгомери Джонса и разъяренного полицейского явился требовать отмщения. Пенрод представил себе, как эта страшная компания склонится над ящиком для опилок, а потом они все хором закричат на него. Пенрод содрогнулся и постарался еще глубже зарыться в опилки.

С улицы донесся шум. Пенрод вздрогнул. Ему было от чего вздрогнуть – ведь это звук сирены, а их устанавливают только на скорой помощи и на полицейских машинах. Звук приближался, и Пенрод больше не мог оставаться в неведении. Содрогаясь всем телом, он покинул убежище и выглянул на улицу. Сделал он это так осторожно, что из-за двери были видны лишь его волосы, лоб и глаза.

На дороге появилась открытая машина ярко-красного цвета. Она пронеслась мимо и скрылась за поворотом. Пенрод облегченно вздохнул: его худшие прогнозы пока не оправдывались. Ведь он-то ждал, что машина сейчас остановится, и из нее выйдут мистер Дэйд, мистер Паоли Джонс, мистер Монтгомери Джонс и начальник полиции.

Пенрод снова полез в ящик, зарылся в опилки, и жизнь для него потянулась томительно медленно, безмолвно и душно. Он весь взмок, опилки набились ему за шиворот, за пазуху, в глаза и в ботинки. Кожа у него зудела, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как скверно было у него на душе.

Сквозь опилки до него донесся приглушенный крик Деллы:

– Пенрод! Мистер Пенрод! Пенрод! Вам сказано идти домой! Ваша мать велит вам вымыться перед обедом! Мистер Пенрод!

Он не ответил.

– Вам лучше придти домой, мистер Пенрод!

Потом кухонная дверь хлопнула, и Пенрод понял, что Делла отчаялась его дозваться.

И вновь потянулась жизнь, исполненная духоты и молчания.

Тем временем Сэмюел Уильямс решил с максимальной отдачей провести этот чудесный денек. Пользуясь тем, что летом темнеет поздно, он задался целью совершить как можно больше хороших поступков. Никогда раньше он не проявлял склонностей к подобного рода занятиям. Но сейчас он действовал исключительно под влиянием инстинкта самосохранения, и по тому, как он рьяно взялся за дело, можно было судить, что этот инстинкт у него развит просто великолепно. Покинув Пенрода, Сэм тотчас же попросил у Роберта немного денег и объяснил, что они требуются для покупки «Собачьего мыла». Роберт проявил отзывчивость. Правда, вручая Сэму монетку, он заметил:

– Но, по-моему, таких собак не полагается мыть, а Сэм?

– Ну, нет! Джон Кармайкл вполне заслуживает, чтобы его мыли не меньше других собак. Это ему просто необходимо. Он уже никуда ходить не может. Стоит его куда-нибудь повести, как он садится на землю и начинает чесать за ухом. Он уже просто чокнулся на этом чесании. Пет уж, сейчас я его вымою так, как еще ни одну собаку на свете не мыли!

Поначалу Роберт не очень-то поверил, что Сэм действительно проявит усердие. Однако последующие действия младшего брата показали, что он не бросал слов на ветер. Мытье длилось целых два часа. Роберт в это время сидел в библиотеке, и разнообразные манипуляции брата, которые он мог наблюдать через окно, настолько увлекли его, что он никак не мог сосредоточиться на книге. Сначала Сэм направил на Джона Кармайкла садовый шланг. Окатив пса мощной струей, он тщательно намылил его «собачьим мылом», снова направил на него шланг и поливал до тех пор, пока полностью не смыл обильный слой мыльной пены. Потом он погрузил Джона Кармайкла в ушат, куда перед этим вылил несколько ведер горячей воды, которые приволок из кухни. Тут пес снова был намылен, а затем тщательно прополоскан. Потом на него опять полилась вода из шланга, вслед за тем вся процедура с ушатом, намыливаньем и выполаскиваньем повторилась. Тут Роберт стал опасаться, как бы щенок не растворился без остатка. На такие опасения его толкнул сам Джон Кармайкл, который в мокром виде являл собой сколь тщедушное, столь и жалкое зрелище. Но тут Сэм принялся вытирать его и проявил в этом деле не меньшее рвение. Притащив из дому несколько отслуживших свой век больших полотенец, он путем долгих и яростных растираний восстановил тот облик, который был свойственен Джону Кармайклу до мытья, с той только разницей, что теперь щенок выглядел куда опрятнее. Настроение у Джона Кармайкла тоже улучшилось. Ощутив, наконец, давно желанную свободу, он опустил морду на землю и, поместив ее между передними лапами, игриво повел глазами, потом издал шутливый рык и принялся носиться кругами, ловя воображаемых врагов.

Роберт посмеялся над выходками щенка. Koгда же он снова взглянул на младшего брата, у него просто лицо вытянулось от изумления. С выражением крайнего прилежания Сэм хорошенько сполоснул ушат, отнес его на место в подвал, а потом вновь возник во дворе, вооруженный большой метлой. С помощью метлы он, аккуратно отогнал воду на обочину кирпичной дорожки. Однако самое потрясающее заключалось в том, что Сэм и этим не ограничился. По-видимому, он решил, что вся дорожка изрядно загрязнилась, и он тщательнейшим образом принялся чистить ее. Неторопливо водя метлой из стороны в сторону, он медленно приближался к дому. Когда он наконец оказался около окна библиотеки, Роберт решился задать ему вопрос:

– Что случилось, Сэм?

– Случилось? Ничего не случилось. А почему ты спрашиваешь?

– Ну, ты такой прилежный сегодня. Тебя ведь никто не просил чистить дорожку.

– Но сюда налетело с улицы столько пыли. Придется промыть дорожку до самой калитки.

– И ты делаешь это по собственной воле, Сэм? – засомневался Роберт. – Может, тебе все- таки велели?

– Никто мне не велел, – с укором ответил Сэм. – Мне просто приятно, – добавил он тем же тоном, – сделать что-то полезное. Каждому из нас дана жизнь, чтобы приносить какую-то пользу! Или я что-то не так понял?

– Что-что? – переспросил в конец пораженный Роберт.

– Ну, может я не совсем правильно все понимаю, но я вдруг решил, что, прежде, чем умереть, все-таки надо принести какую-то пользу, – ответил Сэм.

И он с таким рвением принялся снова мести дорожку, что, если бы Роберт не задержал его, наверняка счистил бы ее до самой земли.

– Слушай, Сэм. Я тебя еще ни разу таким не видел. А ну, говори, что ты натворил?

Сэм оторвался от работы и оскорбленно посмотрел на брата.

– По-моему, ты сам видел, что я делал. Сперва купал свою собаку, а теперь чищу дорожку. Между прочим, мы все по ней ходим.

– Вот это-то меня и удивляет. Мне кажется, ты ждешь каких-то неприятностей после того, как вернется папа. Правду я говорю, Сэм?

– Нет!

– Это не убедило Роберта, и он продолжал строить догадки.

– А с тем делом, о котором мы с тобой говорили, тоже все в порядке? А, Сэм? – понизив голос до заговорщицкого шепота, спросил он.

– С каким делом?

– Сам знаешь, с каким. Я имею в виду, что Пенрод Скофилд стал сыщиком и…

– Пенрод? – с наигранным удивлением перебил его Сэм. Однако теперь он почему-то смотрел не на Роберта, а поверх его головы, и можно было подумать, что его вдруг очень заин тересовала верхушка росшего под окном клена. – Пенрод? – снова переспросил он. – Мне ничего не известно ни про Пенрода, ни про все эти штуки, о которых ты говоришь. У меня своих дел полно. У меня просто времени не было всем этим заниматься.

– Что? – воскликнул старший брат. – Да ты же мне сам недавно сказал, что Пенрод теперь настоящий сыщик!

Сэм по-прежнему буравил взглядом пышную крону клена.

– Знаешь, по-моему, какая-то птица свила там гнездо, – сказал он.

– Сэм! Разве не ты мне сказал, что у Пенрода есть значок и…

Сэм оторвался от созерцания кроны и, не вдаваясь в дальнейшие предположения о наличии гнезда, принялся полировать полой куртки рукоятку метлы.

– Ну, возможно у него действительно появился какой-то завалящий значок или еще что-нибудь, но я что-то уже плохо помню. Может, он просто изображал, что он сыщик или еще что-нибудь такое. Ну, конечно, он просто делал вид.

– Но ты же сам говорил…

– Я? Ну, вообще я, может быть, так подумал. Но я не долго так думал. Вообще-то все это ерунда. Никакой он не сыщик, и он сам об этом прекрасно знает. Ну, если и не знает, то уж скоро наверняка узнает!

Все это Сэм высказал чрезвычайно строгим и рассудительным тоном. Он стремился во что бы то ни стало отдалиться ото всех неприятностей, связанных с деятельностью ближайшего друга. К тому же он сейчас действительно не понимал, как мог еще недавно поверить (а он ведь верил!), что Пенрод стал настоящим сыщиком. Теперь-то Сэму было абсолютно ясно, что Пенрода никто бы и близко не подпустил к настоящему сыскному агентству! Так, сама того не понимая, наивная Марджори Джонс поставила все на свои места. Оказывается, стоило лишь вывести сыскное дело Джорджа Б. Джашбера на взрослый уровень, и сами участники слежки за мистером Дэйдом тут же убедились, сколь глупо себя вели. Ну, а с этим и предприятие их полностью утратило привлекательность.

– Мне кажется, у Пенрода голова совсем не варит, – добавил Сэм таким тоном, каким часто даже взрослые люди отзываются о своих бывших начальниках. – Во всяком случае, другой бы на его месте давно уже понял, что никакой он не сыщик.

Роберту и тон, и замечание младшего брата показались весьма знаменательными.

– У Пенрода, что, какие-нибудь неприятности, Сэм? Что с ним стряслось, а?

– У Пенрода? Понятия не имею.

– М-м, – замялся Роберт. Затем как можно более доверительным тоном осведомился: – Вы и потом продолжали то, о чем ты мне тогда говорил?

– Я? – возмутился. Сэм. – Ты ведь прекрасно знаешь, что вчера шел дождь, и мама не выпустила меня из дома. Я весь вечер был дома. Тебе это известно не хуже, чем мне.

– Да, да. А до вчерашнего дня, а Сэм? Я спрашиваю о тех вечерах до вчерашнего дня. Ну, мистер Дэйд ведь приходил к Скофилдам? Разве вы тогда…

– Он не приходил, – утратив на время бдительность, признался Сэм. – После той прогулки в воскресенье, когда ты нас видел и дал мне потом пятьдесят центов, а на другой день дал мне еще доллар, половину которого велел отдать Пенроду, и еще по дайму для Германа и Вермана… Это вообще-то был единственный раз, что ты мне что-то дал, а так от тебя только по праздникам или на день рождения можно чего-нибудь дождаться! – совершенно некстати выпалил Сэм.

Роберт не поддержал сего лирического отступления и вернулся к интересующей его теме.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. – Откуда тебе известно, что мистер Дэйд с того воскресенья только один раз заходил к Скофилдам?

– Потому что он пришел на другой же вечер, – сообщил Сэм. – Они с Маргарет ушли в дом. Но они не закрыли окно, и мы слышали, как она сердито с ним разговаривала. В общем, он быстро ушел и больше не приходил, потому что… – Сэм осекся.

– Потому что, – повторил Роберт.

Сэму не хотелось обнаруживать слишком большую осведомленность по поводу мистера Дэйда. Конечно, он видел, что Роберт вроде как поддерживал это дело. Но все-таки он был уже взрослым, а со взрослыми Сэм привык держать себя настороже. Он опасался, что Роберт вдруг может изменить точку зрения и подвергнуть его наказанию, и предпочел дальше не распространяться на эту тему.

– Я не знаю, – хмуро ответил он. – И вообще, Боб, у меня нет времени стоять и болтать целый день. Так я никогда не дочищу эту дорожку.

– Но, слушай…

– Я хочу как следует заняться дорожкой, Боб, – повторил Сэм и усердно налег на метлу. – У меня нет времени болтать целый день, даже с тобой, Боб!

После того, как Роберт был подобным образом поставлен на место, ему ничего больше не оставалось, как с изумлением наблюдать за Сэмом. А тот снова принялся совершать чудеса прилежания. Он промел дорожку до самой калитки; покончив с этим, он с невероятной аккуратностью убрал швабру в подвал. Вернувшись из подвала, Сэм взял шланг, перенес его на переднюю часть двора и начал усердно поливать лужайку. Возвратившийся домой отец застал младшего сына поглощенным именно этим занятием. Когда пораженные отец и мать похвалили его, он небрежным тоном сообщил, что промел и прочистил всю дорожку, и в довершение заявил, что хочет сделать как можно больше полезного на этом свете.

За обедом Сэм восседал с видом, исполненным сдержанного достоинства. Быть может, он даже вел себя излишне чопорно. Если бы Сэм заметил испытующие взгляды, которыми награждал его старший брат, он бы наверняка покраснел. Результаты слежки за мистером Дэйдом, о которых недавно поведал Сэм, приятно удивили Роберта. Вместе с тем, за последний час он окончательно уверился, что предприятию, которое возглавил младший брат Маргарет и в котором его собственный младший брат принимал участие, угрожает какая-то таинственная катастрофа. Когда же после обеда Сэм пошел в библиотеку и смиренно сел за книгу, которую его уже очень давно уговаривали прочитать родители, Роберт окончательно убедился: из Сэма больше ему не удастся вытянуть никакой информации. И все-таки Роберт не удержался:

– А я думал, ты не станешь читать эту книгу, Сэм, – заметил он, – ведь ты говорил, она скучная.

Сэм бросил на него укоряющий взгляд. Потом, наблюдая краем глаза за тем, как отреагируют на это сидящие рядом родители, вкрадчиво проговорил:

– Ну, да, мне раньше так казалось. Но видишь, теперь я ее читаю. Мне кажется, надо стараться…

– Да, да, это я уже слышал, – не дал договорить Роберт, – тебе хочется сделать как можно больше полезного на этом свете, Сэм.

Голос старшего брата звучал насмешливо, и это не понравилось Сэму. Он уже приготовился достойно ответить обидчику, но в это время зазвонил телефон. Роберт отправился в другую комнату, где стоял аппарат. Он снял трубку, и в ответ на свое «алло» услышал голос Маргарет:

– Мистер Уильямс? – спросила она.

– Да, – подтвердил Роберт.

– Собственно, он вполне имел на это право, ибо так же, как и отец, был именно мистером Уильямсом. Однако в его ответе все же присутствовала небольшая ложь, которая заключалась в том, что он немного изменил голос.

– Мистер Уильямс, это Маргарет Скофилд. Скажите, Пенрод не у вас?

– Нет, он не приходил сюда.

– Совсем не приходил?

– Совсем.

– Понимаете, он не явился к обеду, вот мы и подумали, что он, наверное, заигрался с Сэмом и остался обедать у вас. Прошу вас, спросите у Сэма. Может быть, он знает, где Пенрод?

– Одну минуту.

Роберт положил трубку рядом с аппаратом, а потом снова поднес ее к уху.

– Нет, Сэм ничего не знает, – ответил он. – Он говорит, что расстался с Пенродом сразу после ленча и с тех пор они больше не виделись.

– Спасибо, мистер Уильямс. Будьте добры, подождите секунду у телефона!

Судя по всему, Маргарет о чем-то совещалась с родными. Во всяком случае, Роберт услышал сразу несколько голосов, и звучали они взволнованно. Правда, слов он не разобрал. Затем Маргарет снова произнесла в трубку:

– Мистер Уильямс?

– Да, слушаю.

– Если Сэм не очень занят, вы не смогли бы его попросить ненадолго зайти к нам? Разумеется, если это никак не нарушит ваших планов…

– Нисколько. Я сам приведу его.

– О, не затрудняйте себя, мистер Уильямс. Но если Сэм не против…

– Нет, он не против. Я приведу его, – твердо повторил Роберт и, прежде, чем Маргарет успела еще что-нибудь возразить, положил трубку.

Он вернулся в библиотеку.

– Вставай, Сэм. Скофилды ждут тебя, и я пойду с тобой вместе.

– Где они меня ждут? – спросил Сэм, пытаясь укрыться книгой, словно черепаха панцирем.

– Они тебя ждут у себя дома. Пошли, Сэм.

– Зачем?

– Не знаю. Может быть потому, что никак не могут разыскать Пенрода и думают, что ты им поможешь. Ну, пошли, быстро!

Но Сэм не проявил никакого рвения. Наоборот, он еще глубже забился в кресло и так увлекся чтением своей книги, что даже зашевелил губами.

– Сэм! – строго сказала миссис Уильямс. – Ты еще успеешь почитать, когда вернешься. Раз уж ты заинтересовался такой полезной книгой, мы с удовольствием разрешим тебе почитать вечером. Можешь сегодня попозже лечь спать. А сейчас мистер и миссис Скофилд просят тебя помочь им найти Пенрода. Будет невежливо, если ты заставишь их ждать. Немедленно отправляйся с Робертом!

Услышав это, Сэм понял, что визита к Скофилдам избежать не удастся. Он тянул время, как мог. Сначала он бормотал, что все равно не знает, где Пенрод, затем чуть ли не вечность потратил на то, чтобы поставить книгу обратно в шкаф и, наконец, поразил всех до глубины души заявлением, что, прежде чем выйдет из дома, должен хорошенько вымыть руки и лицо. Последнее его требование не было удовлетворено. Родители вспомнили, что он недавно привел себя в порядок и не сочли нужным повторять эту процедуру перед отходом к Скофилдам.

– Немедленно отправляйся! – приказал отец.

И Сэм в сопровождении Роберта пошел. Когда они приблизились к цели своего маленького путешествия, предубеждение Сэма против визита в семью друга достигло такой стадии, что Роберт предпочел властно положить руку на плечо младшего брата. Навстречу им вышла Маргарет. Судя по ее раскрасневшемуся лицу, в гостиной Скофилдов велась чрезвычайно оживленная беседа. Когда же она увидела Роберта, к волнению, вызванному разговором в гостиной, прибавилось смущение, и она покраснела еще сильнее.

– Но, – растерянно произнесла она, – я думала, придет мистер Уильямс.

– А я и есть мистер Уильямс, – важно ответил Роберт. – Или ты считаешь, что я кто-то другой?

И, не вдаваясь в дальнейшие споры, он, а также его младший брат проследовали за ней в гостиную, где застали чрезвычайно представительное собрание. Там были мистер и миссис Скофилд, мистер Паоли Джонс, а на диване восседала прелестная юная Марджори. Вид у нее был очень серьезный, и она взирала на окружающих широко раскрытыми глазами. Правда, Сэма она не удостоила вниманием, и угрюмый взгляд, который он бросил на нее исподлобья, входя в гостиную, остался без ответа.

С приходом Роберта и Сэма суровая атмосфера в гостиной не рассеялась. Их встретили приветливо, с ними обменялись положенными словами о сегодняшнем положении с погодой, но затем беседа вернулась в деловое русло.

– Мы решили, что Сэм поможет нам прояснить некоторые обстоятельства, – объяснил мистер Скофилд, – но сначала мне бы хотелось узнать, где, по его мнению, может находиться Пенрод. Вот Марджори уверяет, что Сэм должен точно знать, где он может быть.

Мистер Уильямс снова бросил на Марджори совсем не приветливый взгляд, но она по-прежнему не обратила на него никакого внимания.

– Спорю на что угодно, что знает, – хладнокровно подтвердила прелестная, но жестокосердная девочка. – Могу поспорить, что он прекрасно знает, где сейчас Пенрод. И про это дело он тоже все знает. Ну-ка, спросите его.

– Сэм, – спросил мистер Скофилд, – может быть, ты просто плохо подумал, когда мы звонили? Роберт тебя спросил, и ты ответил, что не знаешь, где Пенрод. С тех пор у тебя было время подумать. Ты ничего не вспомнил?

Сэм шумно глотнул и сосредоточенно уставился на носок правого ботинка, которым начал выписывать на полу воображаемые узоры.

– Что вы сказали, сэр? – спросил он.

Этот вопрос несколько вывел мистера Скофилда из себя, однако он сдержался и повторил все снова.

– Мне кажется, Марджори права, – добавил он в заключение. – Думаю, если бы ты постарался, ты бы обязательно вспомнил, где он.

Теперь на лице Сэма воцарилось какое-то чрезвычайно тупое выражение.

– Вы имеете в виду, где сейчас находится Пенрод Скофилд? – спросил он.

– Боже праведный! – воскликнул мистер Скофилд. – Боже праведный!

Тут в беседу снова вмешалась Марджори:

– Спорю на что угодно, он знает! Спорю на что угодно, я и без него знаю! Могу поспорить, он в том самом ящике с опилками, где обычно сидит.

Но мистер Скофилд покрутил головой.

– Нет. Делла смотрела. Она поднялась и заглянула в ящик. Она сказала, что не заметила ничего, кроме опилок. Но мы чувствуем, что он где-то недалеко. Мы не очень тревожимся. Он и раньше часто исчезал, когда… когда оказывался в трудном положении. Через некоторое время он, конечно, объявится. Но он нам нужен сейчас. Ты уверен, что ничего не знаешь о нем, Сэм?

Тут Роберт решил вмешаться. Он понял, что если некоторым образом не выступит в защиту Сэма, дело еще долго не сдвинется с мертвой точки.

– Не думаю, что Сэм знает, где сейчас Пенрод. Он целый день был занят по дому, я сам это видел. Нет, не думаю, чтобы он видел Пенрода. Может быть, Сэм вам еще чем-нибудь сможет помочь?

– Да, – тут же отозвался мистер Джонс. – Конечно, может. Марджори сказала, что Сэм тоже знает об этом деле. И раз уж нет Пенрода, пусть нам все объяснит Сэм. Я вижу, вы, Роберт, понятия не имеете, о чем мы тут говорим. Давайте, я вам все объясню, а потом мы послушаем Сэма. Речь идет о джентльмене, который недавно приехал в наш город. По-моему, он появился тут перед тем, как вы приехали на каникулы. Да вы, наверное, встречали его. Это мистер Герберт Гамильтон Дэйд.

– Дэйд? – переспросил Роберт и сделал вид, будто пытается вспомнить. – Дэйд. Да, кажется меня с ним знакомили. Во всяком случае, я его видел.

– Тогда вы должны были заметить, какой это приятный молодой человек, – сказал мистер Джонс. – Я бы даже сказал, что это высоконравственный молодой человек. Он приехал с намерением обосноваться в нашем городе и открыть собственное дело. Знаете, Роберт, он привез рекомендательные письма, адресованные мне и моему брату Монтгомери. Не знаю, помните ли вы нашего чудного пастора Беринга. Он был пастором нашей церкви до того, как десять лет назад принял приход в Госпорте, штат Иллинойс. Так вот, среди рекомендательных писем было и письмо от мистера Беринга. Он весьма-таки высоко отозвался о мистере Дэйде. Мистер Дэйд два года возглавлял воскресную школу в приходе доктора Беринга, и он очень хвалил молодого человека. Должен сказать, мне и самому показалось, что мистер Дэйд вполне достоин самых лестных отзывов. Вообще-то это довольно редко бывает, чтобы молодой человек с такой эффектной внешностью обладал такими высокими добродетелями. Вы согласны со мной, миссис Скофилд?

– Да, да, разумеется, – ответила она, И глянув на мужа, у которого вдруг сделался очень смущенный вид, добавила: – Прошу вас, мистер Джонс, продолжайте. Надо, чтоб Роберт окончательно во всем разобрался.

Мистер Джонс так и сделал.

– Я просто хотел, чтобы Роберт обратил внимание, от кого у мистера Дэйда было рекомендательное письмо. Кроме того, мне хотелось сказать, что мистер Дэйд вполне достоин подобных рекомендаций. Мистер Дэйд поселился в Обществе молодых христиан, поступил учителем в нашу воскресную школу и везде, где только ни появлялся, производил самое хорошее впечатление. Что касается практической стороны дела, то он задумал основать в нашем городе новую страховую компанию. Он очень хотел, чтобы мы с Монтгомери заинтересовались и вошли с ним в долю. Мы действительно заинтересовались. Мы уже вовсю строили планы, но в последнее время мой брат заметил, что мистер Дэйд стал какой-то нервный. Мы поняли, что его что-то тревожит. Настолько тревожит, что он почти перестал интересоваться новым делом, а ведь он сам его и задумал. Он все время заговаривал о том, что, может быть, еще решит основать страховую компанию в другом городе. А несколько дней назад он порядком удивил меня. Мы вели серьезный разговор, и вдруг он посреди беседы вскочил с места, подбежал к окну, выглянул наружу, а потом крикнул: «Неужели вы думаете, что я не могу основать компанию в любом другом городе? Уж, во всяком случае, мне будет не хуже, чем здесь!» Ну, и я тут же понял, что мистер Дэйд решил уехать от нас. Но, честно говоря, меня это удивило. Чтобы такой уравновешенный, благоразумный молодой человек так резко менял планы…

Мистер Джонс замолчал. Он полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда письмо.

– Я уже читал его остальным, – сказал он, – но я хочу прочесть еще раз для Роберта. Это прощальное письмо мистера Дэйда. Он послал его нам перед отъездом из города.

– Перед отъездом? – переспросил Роберт и только вежливость побудила его не отводить глаз от мистера Джонса. – Вы хотите сказать, что мистер Дэйд уехал из нашего города… Навсегда?

– Навсегда! – ответил мистер Джонс. – Вот, что он пишет: «С ранним утренним поездом я возвращаюсь в Госпорт. Я решил остаться там. Думаю, что смогу там без особого труда основать страховую компанию, которой хотел заинтересовать Вас и Вашего брата. Конечно, поле деятельности будет там несравненно уже. Однако, подумав как следует, я все же решатся на этот шаг. Некоторое время назад я начал убеждаться, что климат Вашего города вреден для моего здоровья. Кроме того, несмотря на очень сердечный прием, который я встретил во многих семьях Вашего города, полагаю, что общественная жизнь Госпорта более насыщена, а в вопросе выбора постоянного места жительства это обстоятельство имеет для меня большое значение. Ну и, повторяю, климат Госпорта, несомненно, лучше влияет на мое здоровье, а этим тоже нельзя пренебрегать. Словом, я чувствую, что с отъездом тянуть больше не стоит. Позвольте поблагодарить Вас за Вашу доброту. Остаюсь искренне Ваш…» Ну и так далее. – мистер Джонс поднял глаза от письма. – Замечательное письмо! – серьезно добавил он.

– Вы так считаете? – почтительно отозвался Роберт. – Честно говоря, мне оно не особенно понравилось. Он говорит, что климат… общественная жизнь… Все, по его словам, у нас плохо.

– Если бы вы знали все обстоятельства, Роберт, – внес мистер Джонс некоторую ясность, – вы бы тоже сочли это письмо замечательным. Сейчас я вам все расскажу. Сегодня за ленчем я с грустью сообщил жене об отъезде мистера Дэйда и сказал, что считаю его очень положительным молодым человеком. Но тут мы заметили, что Марджори начала корчить гримасы, а когда мы стали ее ругать, она рассказала нам невероятную историю. Она заявила, что мистер Дэйд совсем не тот, кем хочет казаться. Она сказала, что он очень плохой человек. Мы стали расспрашивать ее, и тут выяснилось, что Пенрод сказал ей, будто мистер Дэйд ворует лошадей. Ну, мы, конечно, засмеялись. Однако Марджори настаивала. Она сказала, что Пенрод слышал, как его папа и мама назвали мистера Дэйда конокрадом. Вот это мы и обсуждали перед вашим приходом. Мистер Скофилд говорит, что не припоминает, чтобы когда-нибудь говорил такое. Но миссис Скофилд вспомнила. Оказывается, они как-то обсуждали прекрасные манеры мистера Дэйда и вот в шутку заметили, что хорошие манеры иногда и у конокрадов бывают. Миссис Скофилд думает, что Пенрод случайно услышал их разговор и не понял, что они шутят. Но главное не в этом. Пенрод ведь сказал Марджори, что доподлинно знает о мистере Дэйде и другие вещи. Он сказал, что мистер Дэйд обманывает людей. Он якобы заставляет их подписывать какие-то бумаги и… Пенрод убедил Марджори, что Дэйд собирается заставить меня и моего брата Монтгомери что-то подписать и таким образом разорить нас. Но если бы мы основали с мистером Дэйдом страховую компанию, нам бы действительно пришлось подписывать много бумаг. Вот я и подумал, что надо выяснить у Пенрода, кто распространяет эти слухи. Надо ведь принять меры, прежде чем весь город не стал говорить то же, что Марджори.

– Вряд ли кто-то распространяет это среди взрослых, – отозвался благоразумный Роберт, – во всяком случае, я ни разу не слышал ничего подобного. Мне кажется, мистер Дэйд действительно очень порядочный молодой человек. Вряд ли он мог заниматься чем-нибудь подобным.

– Возможно, вы правы, – продолжал мистер Джонс, – но есть и еще кое-какие странности, которые побуждают меня добраться до сути этой истории. К примеру, на прошлой неделе мистер Дэйд и Монтгомери шли вместе по улице. Вдруг мистер Дэйд вздрогнул и принялся бормотать себе что-то под нос. Все это происходило в разгар дня, на улице было полно народа. Мой брат, естественно, спросил, что случилось. Мистер Дэйд схватил брата за руку и взволнованно спросил: «Вы видите этого чернокожего косноязычного мальчика?» Брат ответил, что видит чернокожего мальчика, однако, косноязычный тот или нет, утверждать не может, так как никогда не разговаривал с ним. «Он косноязычный!» – злобно ответил мистер Дэйд и быстро переменил тему. Монтгомери говорит, что очень тогда удивился.

– Действительно, странно, – согласился Роберт. – Прошу вас, мистер Джонс, продолжайте.

– Продолжаю. Видите ли, возможно, тут кроется отгадка. Пенрод сказал Марджори, что он должен поймать, как он выразился, «негодяя Дэйда», и все время следит за ним. Марджори сказала еще, что Пенрод часто играет с двумя чернокожими мальчиками и один из них – косноязычный. Может быть, в этом все и дело? Не из-за этого ли мистер Дэйд стал вдруг таким нервным? Вам не кажется, Роберт, что это вполне возможно?

– Может быть, – глубокомысленно произнес Роберт, – вполне может быть.

– В общем-то это очень странная история, – заметил мистер Джонс, – и мне кажется, мы должны во всем разобраться. Ну, и так как Пенрода сейчас нет дома, я подумал, что Сэм может внести какую-то ясность. Все же они с Пенродом близкие друзья.

– Да, – согласился Роберт. – А ты что на это скажешь, Сэм?

Сэм продолжал выписывать носком ботинка какие-то воображаемые узоры и по-прежнему делал вид, что это занятие очень его увлекает.

– Я? – рассеянно отозвался он. – Что?

– То, что сказал мистер Джонс, – довольно резко одернул его Роберт.

– Ах, вот как, – очень вежливо отозвался Сэм.

Однако продолжения не последовало, и присутствующие напрасно ждали, что он произнесет еще что-нибудь.

– Слушай, Сэм… – угрожающе начал Роберт, но тут в разговор вмешалась миссис Скофилд.

– Давайте я попробую, – ласково произнесла она, – я уверена, что Сэм не откажется мне ответить на пару вопросов.

– Не откажусь, мэм, – подтвердил тот.

– Ну и прекрасно. Сэм, ты ведь слышал, что нам сейчас рассказал мистер Джонс. А теперь мы хотим, чтобы ты нам рассказал все, что об этом знаешь. Расскажи, пожалуйста, Сэм. Я очень тебя прошу!

– Хорошо, мэм.

– Ну, так что тебе об этом известно?

– О чем, мэм?

– Давайте-ка, лучше я! – потерял терпение мистер Скофилд. – Сэм, ты слышал, что говорил мистер Джонс о косноязычном мальчике?

– Да, сэр.

– Замечательно! Вот это-то мы и хотим узнать. Сперва скажи нам, зачем косноязычный черный мальчик ходил за мистером Дэйдом? Зачем ему надо было доводить мистера Дэйда до нервного расстройства? Говори живо!

Сэм поморщил лоб и помолчал, словно пытаясь о чем-то вспомнить. Затем он спросил:

– Сэр, я никак не возьму в толк, про какого это косноязычного мальчика вы сейчас говорили?

– О, Небо! – пророкотал мистер Скофилд. – Я говорил… – он осекся и стер платком капельки пота со лба. Затем он повернулся к Роберту: – Послушайте, это ваш брат или нет? Неужели вы не можете заставить его говорить?

– Попытаюсь, – отозвался Роберт. – Слушай, Сэм, – сурово сказал он брату. – Все эти! твои трюки ни к чему не приведут. Ты себе делаешь хуже. Всем тут понятно, что маленький я косноязычный мальчик поступил так с бедняжкой мистером Дэйдом не по своей воле. Вернее, придумал все это не он. Марджори ведь говорит, что вы с Пенродом и два чернокожих мальчика, среди которых один был косноязычный, самым ужасным образом преследовали бедного мистера Дэйда. Видишь, Сэм, мы все это уже знаем. Значит, будешь ты или не будешь отвечать на вопросы, все равно всем ясно, что ты тоже в этом участвовал. Значит, тебе прекрасно известно, что вы с Пенродом и двумя черными мальчиками изображали из себя сыщиков и следили за бедняжкой мистером Дэйдом. Отпираться нет смысла, Сэм.

– Я ничего не делал, – жалобно проговорил Сэм, – сначала меня вообще не было. Когда они это начали, я был у дяди Генри на ферме. Откуда же я мог знать, что тут творится, когда меня даже в городе не было?

– Ну вот, теперь мы хоть чуть-чуть продвинулись, – удовлетворенно отметил Роберт, Но в следующий же миг он допустил оплошность, о которой сразу же горько пожалел.

– Итак, Сэм, – сказал он строго, - ты признаешь, что вы вчетвером играли, будто бедняжка мистер Дэйд – преступник, а вы…

– Вот тут-то Сэм и ответил такое, что Роберт горько упрекнул себя за несдержанность.

– Но ты ведь сам мне сказал, что это хорошее занятие! – перебил Сэм, которого Роберт сам же загнал в угол. – Разве не ты дал мне доллар семьдесят центов, когда узнал, что мы делаем?

– Что? – почти одновременно воскликнули мистер и миссис Скофилд и мистер Джонс.

А Маргарет, подавшись вперед, переспросила:

– Повтори, что ты сказал, Сэм?

Сэм расценил поведение старшего брата как подлинное предательство и, горя местью и яростью, перешел к активной защите.

– Да, он дал! – злобно произнес Сэм. – Сначала он дал мне полдоллара, чтобы я ему все рассказал. А когда я рассказал, он дал мне еще полдоллара для меня и полдоллара для Пенрода и еще по десять центов для…

– Неважно, Сэм, – поспешил перебить его Роберт. Лицо его так горело, что, казалось, его можно будет разглядеть даже в полной тьме. Путем огромного напряжения воли Роберту удалось выдавить из себя некое подобие смешка. Затем он небрежно, будто дело шло о сущих пустяках, сказал:

Пожалуй, тут следует пояснить. То, о чем говорит Сэм, было довольно давно. К тому же он мне так об этом рассказал, что я решил, что это всего лишь шутка. В общем, я не нашел в этом ничего опасного.

– Вот как, – с явным пристрастием сказала Маргарет. – Не нашел ничего опасного.

Вместо ответа Роберт издал тихое мычание и приложил все усилия, чтобы не встретиться с Маргарет взглядом.

Видя, что назревает кризис, мистер Паоли Джонс, который славился на весь город своей добротой, поспешил разрядить атмосферу. Он громко кашлянул и вернулся к прерванной теме.

– Думаю, нам лучше поступить по-другому, – предложил он. – Мы ведь можем точно выяснить, кто этот косноязычный маль…

И тут снова подтвердилась истина, которая гласит, что всякое расследование изобилует удивительными стечениями обстоятельств. Не успел мистер Джонс договорить слово «мальчик», как в открытое окно, вместе с ароматами июльского вечера, проник неподражаемый звук.

Миссис Скофилд вздрогнула.

– Вы слышите? – хрипло прошептала она.

Где-то футах в сорока от них послышалась громкая, но совершенно непонятная речь:

– Эпол мегамяй Бейб эсре фуп? Ко ом фефус бекает, Кеннод?

На горе Пенроду именно в этот момент у Вермана вновь возродился интерес к сыску, и он решил выяснить, где сейчас находится опасный преступник. После того, как Делла не смогла его обнаружить среди опилок, Пенрод, наконец, решился покинуть укрытие. И вот он пробрался под покровом темноты под самое окно гостиной и давно уже с тревогой внимал развернувшейся там беседе. И надо же было именно в этот момент появиться Верману! А Верману просто стало скучно. Поглядев в сад Скофилдов, он заметил под окном Пенрода. Тогда он взобрался на забор и, не ведая, что агентство Джорджа Б. Джашбера давно перестало существовать, задал, по мнению Пенрода, совершенно нетактичный и неуместный вопрос. «Этот негодяй Дэйд еще тут? – спросил Верман. – Что он сейчас делает, Пенрод?»

Сперва Пенрод жестом попросил Вермана удалиться. Потом новая информация, почерпнутая из окна гостиной, настолько встревожила его, что он принялся удаляться сам. Но он опоздал. Легко расшифровав, что значит созвучие «Кеннод», мистер Скофилд, не мешкая, выбежал из дома. Так Пенрод оказался в объятиях родителя, которые, по причине долгого ожидания блудного сына, отличались особой цепкостью. Когда мгновение спустя несчастный пленник предстал обществу, собравшемуся в гостиной, у миссис Скофилд вырвался жалобный стон.

Внешний вид Пенрода впечатлял. Несмотря на неоднократное погружение в опилки, на его костюме все еще оставалось изрядное количество паутины и пыли с чердака. Правда, и опилки были в наличии, и когда мистер Скофилд легонько вытолкнул сына вперед, немалая их толика просыпалась на пол гостиной.

Теперь Пенрод стоял посреди комнаты, и, мучаясь предчувствием неведомой кары, ничуть не радовался, что все взоры направлены на него. Оба брата Уильямса, напротив, очень обрадовались этому обстоятельству и облегченно вздохнули.

– Неважно, как он выглядит! – резко пресек мистер Скофилд сетования жены. – Его внешний вид мы после обсудим. У нас с ним будут кое-какие дела, – добавил он грозно, – но это, когда мы останемся вдвоем наверху…

Тут мистер Паоли Джонс взглянул на Пенрода, и у него снова пробудились гуманные чувства.

– Нет, нет, – тут же запротестовал он, – я никогда не прошу себе, если у Сэма Уильямса или у Пенрода будут из-за меня неприятности. Мне просто хотелось выяснить, что произошло с мистером Дэйдом. Теперь, кажется, я все понял. Мне кажется, Роберт совершенно правильно заметил. Я тоже считаю, что это была всего лишь безобидная игра.

Мистер Джонс засмеялся и посмотрел почему-то не на Роберта, а на Маргарет. Взгляд его излучал добродушие, но, несмотря на это, Mapгарет возмущенно выпрямилась в кресле.

– Совершенно очевидно, – продолжал мистер Джонс, – что Пенрод, Сэм и два черных мальчика только играли в сыщиков. Для игры им нужно было выбрать человека, который якобы известен своими преступлениями. Тогда все становится на свои места. Когда Пенрод говорил Марджори то, о чем она рассказала мне, он просто продолжал игру. Он явно не ожидал, что онас всерьез станет повторять его слова. Вообще я считаю, что эту историю нельзя воспринимать всерьез. Возможно, мистер Дэйд все равно бы уехал в Госпорт. В письме он говорит об общественной жизни, которая там, по его мнению, интереснее. Может быть, его тут постигли еще какие-нибудь разочарования. Все может быть. Ни привлекательная внешность, ни хорошие манеры – еще не гарантия, что тебе ответят взаимностью. Это все понятно. Одно только остается для меня загадкой. Словом, мне хотелось бы спросить одну вещь, и я бы попросил Пенрода ответить.

– Он ответит, – сумрачно пообещал мистер Скофилд, – уж я позабочусь об этом!

– Тогда, – сказал мистер Джонс, – ответь мне, пожалуйста, Пенрод, почему, когда тебе надо было выбрать, за кем следить, ты остановился именно на мистере Дэйде? Неужели ты считаешь, что молодой человек, который ведет такую образцовую и безупречную жизнь, похож на преступника?

– Что, сэр?

– Почему, скажи на милость, ты выбрал в преступники такого положительного человека, как мистер Дэйд?

Пенрод начал переминаться с ноги на ногу, отчего опилок на полу гостиной значительно прибыло.

– Ну… – выдавил он из себя и снова умолк.

– Говори! – приказал отец, и в голосе его прозвучала явная угроза. – Ты слышал, что тебя спрашивает мистер Джонс? Почему ты выбрал Дэйда?

– Да, – подхватил мистер Джонс, поднимаясь с кресла. – Почему ты остановил выбор на нем?

Пенрод шумно вздохнул. Он не мог придумать ничего путного и в отчаянии выпалил:

– Ну, он так влюбился в мою сестру Маргарет, вот я и подумал, что с ним не все ладно!

Мистер Джонс посмотрел на него очень странным взглядом. Он будто хотел еще что-то сказать, но тут из угла, куда некоторое время назад скромно удалился мистер Роберт Уильямс, раздался очень странный звук. Как будто Роберт пытался изо всех сил подавить приступ смеха. Маргарет метнула в сторону Роберта очень выразительный взгляд, затем встала с кресла и величественно удалилась на веранду.

– Думаю, нам с Марджори уже пора идти, – вымолвил мистер Джонс, и голос его как-то странно дрожал. – Пойдем, Марджори.

У мистера Джонса сейчас было очень красное лицо. Проходя мимо мистера Скофилда, который тоже стоял с очень красным лицом, он, поглядев в сторону Пенрода, тихо сказал:

– Надеюсь, вы не…

На его мирную инициативу отозвалась миссис Скофилд. Щеки у нее алели не меньше, чем у обоих мужчин, и говорила она сквозь платок, плотно прижатый к губам, отчего ее слова прозвучали не слишком внятно. Все же мистер Джонс разобрал.

– Нет, – сказала она. – Он не будет.

Потом гости направились к выходу, а мистер и миссис Скофилд, будучи вежливыми хозяевами, пошли их проводить. Мистер Роберт Уильямс направился на веранду. Теперь в гостиной остались только Пенрод и Сэм. Оба они поняли, что угроза миновала, и это повергло их в полное замешательство. Они в равной мере не понимали ни того, в чем заключается их преступление, ни того, почему вдруг перестали быть правонарушителями.

Правда, это не мешало им чувствовать огромное облегчение.

Сэм продолжал чертить ботинком воображаемые узоры на полу. Пенрод вытряс из себя еще немного опилок. Однако ни тот, ни другой не произнесли ни слова.

Было так жарко, что, казалось, еще чуть-чуть и все вокруг начнет плавиться. Задний двор Скофилдов парился в солнечных лучах. В это время Пенрод и Сэм, затаив дыхание от восторга, наблюдали за неким удивительным существом. Существо это они обнаружили на ветке густого куста, росшего в углу двора. С виду оно напоминало крохотную гармошку тускло-зеленого цвета, на которой вполне бы могли играть эльфы. Но Пенрода и Сэма не так-то легко было провести. Они знали, что это никакая не гармошка, а табачный червь. Правда, столь крупного и, можно даже сказать, чистопородного экземпляра они еще никогда не встречали и потому довольно длительное время провели в безмолвном созерцании этого чуда. Но вот, наконец, Пенрод тихо сказал:

– Интересно, о чем он сейчас думает?

Червяк и впрямь сидел так неподвижно, словно о чем-то задумался.

– Ну, может быть, он думает о том, какой он толстый, – высказал предположение Сэм.

– Спорим, ты не знаешь, где у него голова, – сменил тему Пенрод.

– Спорим, ты тоже не знаешь.

– А я и не говорил, что знаю, – сварливым тоном ответил Пенрод.

– А я что, по-твоему, говорил?

– А кто сказал, что ты говорил?

Этот вопрос порядком разозлил Сэма, кроме того, он вконец запутался.

– Но ты ведь сказал, что я не знаю, где у него голова, – начал он, – а я…

– Но ты ведь не знаешь, где у него голова!

– Ну, и ты не знаешь.

– А я не говорил, что знаю.

– А я что, по-твоему, говорил?

– А кто сказал, что ты говорил?

– Слушай, – начал Сэм, но тут же умолк. Его не покидало ощущение, что когда-то он уже испытал нечто подобное. Наверное, это было то самое чувство, которое побуждает некоторых людей верить в переселение душ.

Казалось, сейчас вспыхнет очередная ссора. Однако зеленое существо вдруг пришло в движение, и это отвлекло двух друзей от дальнейшего развития конфликта.

– Смотри! – закричал Пенрод. – Он пошел!

– Лезет по ветке, – уточнил Сэм, – теперь ясно, у него голова сверху.

– То, что он лезет вверх, еще ни о чем не говорит, – высокомерно возразил Пенрод. – Мне кажется, он может лезть и задом, и передом. Ты не согласен?

– Нет, не согласен, – настаивал на своем Сэм. – Зачем, скажи на милость, ему ходить задом наперед, когда гораздо удобнее ходить, как все ходят? А если так, у него голова наверху. Тут и говорить не о чем.

– Нет, есть о чем! Надо найти, где у него лицо. Только тогда будет ясно, где у него голова. Где лицо, там и голова. Так или нет?

– Нет! – категорически возразил Сэм. – У него вообще нет лица. Он вообще сверху выглядит точно так же, как снизу. Сам не видишь? Никакой разницы нет. Каждый, у кого голова хоть немного варит, поймет, что голова у него сверху. Думаю, ему бы самому не очень понравилось, если бы у него голова была внизу.

– А ты откуда знаешь, что бы ему понравилось? – спросил Пенрод. – Может, он как раз хочет, чтобы у него голова была не сверху, а где-нибудь в другом месте?

– А зачем ему это хотеть? – раздраженно возразил Сэм. – Зачем ему может понадобиться, чтобы голова была в другом месте? Зачем кому-нибудь такое надо?

– Зачем? – предвкушая, как сразит сейчас соперника убийственным аргументом, переспросил Пенрод. – Ты не знаешь, зачем?

– Нет, не знаю. И ты не знаешь!

– Ах вот как, значит, я не знаю?

– Конечно, не знаешь! – выкрикнул Сэм.

Пенрод одарил его высокомерной улыбкой.

– Спорим, сейчас я тебе скажу, зачем?

– Ну, скажи.

– Вот. Слушай! Допустим, кто-то охотится за ним, и тогда он, вполне естественно, захочет, чтобы лицо у него было внизу. Потому что так ему будет лучше видно, ползет за ним кто-нибудь или нет. Так или не так? Думаю, тут и спорить не о чем!

Сэм был повержен. На блестящие доводы друга ему было нечего возразить. Пенрод, в свою очередь, не собирался облегчать Сэму горечь поражения.

– Ну, – язвительно заметил он, – теперь ты, наконец, убедился, как много понимаешь в червяках?

У Сэма хватило присутствия духа, и он признал поражение.

– Может, я и не понимаю в табачных червях, – скромно проговорил он, – не так-то уж я много их видел. – Он растерянно поскреб землю носком ботинка. Потом, словно о чем-то вспомнив, он оживился и несравненно более веселым тоном добавил:

– Зато, могу поспорить, ты не знаешь про кузнечиков то, что я знаю!

– Спорю на что угодно, если я не знаю, и ты не знаешь.

– Спорим, сейчас я тебе скажу?

– Ну, давай, говори!

– Спорим, ты не знаешь, что кузнечики жуют табак!

Пенрод презрительно фыркнул.

– А вот и жуют! – настаивал Сэм, и в голосе его послышалось возмущение.

Пенрод хохотал, строил рожи, приплясывал и издавал какие-то дразнящие вопли. По мнению Сэма, он вел себя просто отвратительно.

– Сейчас сам увидишь!

Сэм принялся шарить в траве. Пенрод с подчеркнуто пренебрежительным видом плюхнулся на землю под кустом и продолжал издеваться над приятелем. Он перекатывался с живота на спину, колотил ногами по земле, размахивал руками и, не переставая, смеялся.

– Кузнечики жуют табак! – вопил он. – Кузнечики. Жуют! Ха-ха-ха!

– Вот, – сказал Сэм. Он, наконец, нашел кузнечика и теперь предлагал Пенроду небольшой эксперимент.

– Гляди!

Сэм поднес к челюстям кузнечика палец, затем чуть-чуть сжал пленника и тут же получил веществнное доказательство.

– Ну, теперь понял? – крикнул он, тряся перед носом Пенрода указательным пальцем, на конце которого осталась «табачная» жвачка. – Может ты и теперь скажешь, что кузнечики не жуют табак?

Пенрод от восхищения не мог выговорить ни слова.

Следующие четверть часа никак нельзя было назвать удачными для окрестных кузнечиков, ибо Сэм, а с ним и Пенрод продолжали изучать степень пристрастия этих насекомых к табаку.

– Подумаешь, – сказал наконец Сэм, – я с пяти лет знаю, что кузнечики жуют табак.

– И ты ни разу не сказал мне об этом! – поразился Пенрод скрытности друга.

– Пенрода настолько удивило это открытие, что он понял: уж в тот период лета, когда водятся кузнечики, он теперь никогда в жизни не сможет соскучиться.

– Я просто думал, что все это знают, – скромно ответил Сэм. – Ну, а когда ты сказал, что я ничего не понимаю в червяках, я вспомнил, что зато знаю кое-что про кузнечиков. И я подумал: а вдруг ты не знаешь? Но все-таки мне казалось, что ты это тоже должен знать.

– А что еще умеют кузнечики? – спросил

Пенрод. Самим вопросом он как бы подчеркивал, что во всем, что касается кузнечиков, целиком и полностью уповает на знания Сэма.

– Ничего, – ответил Сэм. – Больше они ни на что не способны.

– Слушай, а где они берут табак? Из табачных магазинов что ли таскают?

– Ну да. И из других мест тоже.

Потом они снова принялись экспериментировать. Похоже, несчастным кузнечикам уже не суждено было предаваться, как пагубному пристрастию к табаку, так и хорошим привычкам. И вот, когда поблизости больше не оказалось ни одного живого кузнечика, Пенрод спросил:

– А еще что-нибудь ты знаешь, Сэм?

Мистер Уильямс решил, что Пенрод опять над ним издевается и в праведном гневе рявкнул:

– Успокойся, побольше твоего знаю!

– Да ты не сердись, Сэм. Я не то имел в виду. Я хотел только спросить, знаешь ли ты еще что-нибудь, чего я не знаю?

– Ну, – моментально сменил Сэм гнев на милость, – пожалуй, знаю. Дай-ка подумать. А! Вот. Спорим, ты не знаешь, что если вырвать черный волос из хвоста у лошади, опустить в бутылку с водой и оставить на три недели, он превратится в змею.

– Это я еще в детстве знал, – сказал Пенрод.

– Я тоже, – ответил Сэм. – Спорю, на что угодно, я все равно это раньше тебя узнал.

– Это все знают. Каждый с детства знает, что черный волос из хвоста лошади можно превратить в змею, – заявил Пенрод. – Ну, скажи, кто этого не знает?

– Но я ведь не говорил, что кто-то не знает, так ведь?

– Ну, а кто говорил, что ты… – тут Пенрод осекся. Глаза у него загорелись. – Слушай, Сэм? – спросил он. – А ты когда-нибудь пробовал это?

– Нет, – задумчиво отозвался Сэм. – Мне кажется, когда я об этом узнал, у нас уже не было лошади. А потом я был тогда еще маленький и ничего не умел. Если бы даже я захотел вырвать черный волос у лошади из хвоста, у меня бы тогда все равно не получилось.

Пенрод подпрыгнул от возбуждения.

– Ну, теперь-то, думаю, мы достаточно выросли! – воскликнул он.

В ответ раздался оглушительный вопль Сэма. Вопль, казалось, исходил из самого его сердца, из чего можно было заключить, что и Сэма охватил священный пламень энтузиазма.

– А где мы найдем лошадь? – спросил он.

И, не успел он это произнести, как оба они увидели именно то, что им требовалось. На соседней улочке стоял фургон зеленщика. Сам зеленщик ушел в кухню, и ничто не мешало друзьям немного поговорить с запряженной в повозку лошадью гнедой масти и достаточно преклонного возраста. Самое главное, у лошади был черный хвост. Отметив эту бесспорную удачу, два будущих фабриканта змей, направились добывать исходный материал.

Старушка-гнедая взмахнула хвостом. Она хотела всего лишь отогнать муху, но воздействие хвоста оказалось несравненно более широким. Дело в том, что Пенрод в это время находился очень близко, и удар хвоста пришелся ему по лицу.

– Тьфу! – Пенрод, отплевываясь, отскочил в сторону, а лошадь изумлено посмотрела назад. Заметив мальчиков, она выразила явное недовольство и достаточно свирепо уставилась на них.

– Давай, Пенрод, – торопил Сэм, – дергай. Много не надо. Двух нам вполне хватит.

Пенрод задумчиво потер лицо.

– Как ты думаешь, а из гривы не подойдет? – с надеждой спросил он.

– Ну уж нет, сэр. Волос обязательно должен быть из хвоста. Уж это я точно знаю!

– Ну да, знаешь ты, – возразил Пенрод, – ты даже не знаешь, где взять бутылки и…

– Чем столько болтать, – перебил его Сэм, – лучше быстрее рви волосы из этого проклятого хвоста. А то они уедут, а мы так и останемся ни с чем. Ты начал это дело, значит, должен довести его до конца. И нечего так много болтать. Так серьезные люди не поступают.

– А я что, по-твоему, не собираюсь рвать? Чем же тогда я сейчас занимаюсь?

– Давай скорей! – закричал Сэм. – Она отвернулась от нас. Давай же!

Воспользовавшись благоприятным моментом, Пенрод решился на подвиг, и его решимость была вознаграждена. То ли старая лошадь неожиданно впала в апатию, то ли изменила свое отношение к Пенроду и Сэму, но только на ограбление хвоста ответила лишь легким содроганием.

– Отлично, – удовлетворенно проговорил Пенрод, когда они снова вернулись во двор. Он высокомерно глянул сквозь изгородь на понурое четвероногое и добавил: – Не так уж трудно добыть несколько волосков из хвоста лошади. Надо только знать способ. Если бы мне было надо, я бы у нее хоть все волосы из хвоста запросто вырвал!

Но это была просто мимолетная реплика, на которой ни Пенрод, ни Сэм не собирались заострять внимания. Все их помыслы сейчас были обращены на другое, и им было некогда размениваться на мелочи. Из всех бутылок, которые были у них в наличии, они отобрали две самые крупные. Мальчики тщательно промыли их, а затем наполнили чистой водой. Потом с возможными предосторожностями в каждую из бутылок было опущено по длинному черному волосу из хвоста гнедой лошади, после чего бутылки закупорили. И, наконец, на обе бутылки наклеили по этикетке с именем и адресом владельца. Однако и на этом увлекательная работа не завершилась. Пенрод совершил паломничество к кухонным часам, после чего на обеих бутылках появилась еще одна тщательно продуманная надпись: «Волос от лошадиного хвоста Джекоба Криша и компании помещен без шестнадцати минут одиннадцать одиннадцатого июля. Змея выйдет без шестнадцати минут одиннадцать тридцать второго июля».

Они водрузили бутылки на ящик в помещении бывшей конторы Джорджа Б. Джашбера. Потом они постояли, молча разглядывая плоды своей деятельности.

– Слушай, Сэм, а сегодня они никак не могут появиться? – спросил Пенрод, и в голосе его слышались тоска и надежда. – Неужели надо обязательно ждать три недели?

– Обязательно. Так полагается, Пенрод.

– Да я знаю, что полагается. Но я считаю, что лучше бы не полагалось. Ну, ладно. Во всяком случае, уж через три-то недели у нас будут две отличные змейки. Это уж точно!

– Через три недели! – в жадном предвкушении чуда воскликнул Сэм. – Через три недели они появятся! Это уж точно, сэр!

– А чем мы их будем кормить?

– Не знаю. А ты думаешь, они захотят вылезти из бутылок?

– Конечно, захотят! Не знаю, как ты, а я свою научу, чтобы она ходила за мной по двору. А когда начнутся занятия, я, может быть, буду носить ее с собой в кармане на уроки.

– Идея! – поддержал Сэм. – Я тоже так сделаю.

И представив себе, как будут счастливы со своими змеями, они огласили сарай радостными возгласами.

– Я свою и за миллион долларов не продам! – заявил Пенрод.

– И я не продам, – согласился Сэм. – Пускай мне даже два миллиона предложат.

– И я за два не продам!

Потом Пенрод сел на пол конюшни и, словно завороженный, уставился на ящик, где стояли бесценные бутылки. Сэм тоже сел на пол и уставился на бутылки. Разумеется, каждый смотрел на свою бутылку и на свой конский волос, и зрелище это представлялось обоим мальчикам верхом изящества и совершенства. Некоторое время они были полностью поглощены этим занятием. Они чувствовали себя подобно родителям, которые ожидая появления потомства на свет, предаются сладостным грезам о будущем ребенке. Наконец, они заметили, что и в той и в другой бутылке вокруг волосков появились едва заметные пузырьки воздуха. Это показалось им добрым признаком. Они словно присутствовали при каком-то начальном таинстве.

– Сэм, – прошептал Пенрод, – По-моему, мой уже начал дышать.

– Тс-с-с, – призвал к тишине Сэм.

Мистер Уильямс настолько был занят наблюдением за своей будущей змеей, что даже не заметил, когда кто-то сильно задышал ему в затылок. Однако, когда еще мгновение спустя то же место было облизано мокрым языком, Сэм решил, что некое существо явно вышло за рамки дозволенного.

– А ну, пошел отсюда! – яростно прошипел Сэм.

Уолтер-Джон не обиделся. Он просто спокойно повернулся и, отойдя к входной двери, оказался возле несравненно более отзывчивого существа. Некоторое время они общались молча, затем Уолтер-Джон громко зевнул прямо перед мордой Герцога, что, однако, ни в коем случае не являлось оскорблением, да и не было как таковое воспринято. Затем оба пса медленно вышли из залитой солнцем светлой части конюшни и удалились в темноту. Там Герцог потянулся и лег на спину. Уолтер-Джон, шумно плюхнувшись рядом, положил свою тяжелую голову Герцогу на живот, намереваясь, видимо, использовать друга в качестве подушки. Герцогу это не понравилось. Он сердито тявкнул, встал и перелег в другое место. Уолтер-Джон проводил его взглядом, потом закрыл глаза и спокойно уснул на голом полу.

Когда Герцог выразил свое негодование, Сэм снова сердитым «Тс-с-с!» потребовал тишины. Однако не успели угомониться собаки, как в конюшню проникли новые резкие звуки. Они становились все громче, пока, наконец, у Пенрода и Сэма не осталось никаких сомнений, что это Герман и Верман играют в мяч. Сначала они просто громко кричали. Потом им, видимо, показалось, что этого недостаточно, и они начали, кидать мяч в стену конюшни, пытаясь поймать его в тот момент, когда он отскакивал.

– Да они что, совсем одурели? – с негодованием воскликнул Пенрод. – Стук мяча об стену сейчас казался ему непереносимым. Подойдя к двери, он широко распахнул ее и возопил: Да вы что, совсем соображать перестали?

– А ты чего злишься? – мрачно отозвался Герман. – Что с тобой, Пенрод?

– Неважно, – сухо ответил Пенрод, – у нас там кое-что происходит, и этот стук мяча об стену нам ни к чему!

– А что у вас там происходит? Чего ты так важничаешь, Пенрод?

– Тебя не касается!

Но в это время Верман тоже заинтересовался и вошел в конюшню. Пенрод и Сэм сочли его поступок бесцеремонным.

– Ну и ну! – воскликнул Сэм. – Тебе еще не надоело тут околачиваться и шуметь? Ты бы лучше поиграл в свой дурацкий мяч где-нибудь подальше. Чтоб тебя слышно не было. Неужели ты не понимаешь? Мы заняты.

Произнося эти слова, Сэм для пущей убедительности нахмурился, и строгое выражение его лица вызвало у Вермана еще большее любопытство.

– Кофефу ом каптяется? – спросил младший брат, обращаясь к старшему.

– Верман хочет знать, почему ты кривляешься? – объяснил Герман. – Ему, наверное, кажется, что ты хочешь его рассмешить.

Теперь хмурости на лице Сэма прибавилось, и Верман больше не смог сдерживаться. Он захохотал и принялся поочередно показывать пальцем то на Сэма, то на Пенрода. Пенрод тоже нахмурился и выглядел не менее сурово, чем Сэм. Верман до такой степени зашелся хохотом, что принялся визжать. Когда же он, наконец, немного успокоился, он высказал соображение столь неуместное, что негодование Пенрода и Сэма возросло.

– Оми маномеш каймули мегомяя Мэйда? – спросил он.

– Он спрашивает: «Они, наконец, поймали негодяя Дэйда?» – тут же перевел Герман.

– Вот тупые! – почти одновременно воскликнули оба фабриканта змей. Потом они обменялись выразительными взглядами, суть которых сводилась к тому, что бесполезно тратить слова, ибо столь неразумному существу все равно ничего не объяснишь. С того душного дня, который Пенрод провел под слоем опилок, а Сэм посвятил чрезвычайно похвальным занятиям по дому, минуло добрых две недели. Для Пенрода и Сэма это был очень большой срок, и теперь все, что касалось деятельности Джорджа Б. Джашбера, отдалилось от них не меньше, чем первый день занятий в прошлом году.

– Ты что, ничего не знаешь? – глядя на Вермана, снова воскликнул Пенрод. – Да ведь мистер Дэйд давно уже не живет в нашем городе!

Однако на Вермана это сообщение не произвело никакого впечатления. Именно в этот момент он заметил две наполненные водой бутылки, возле которых по-прежнему сидел насупившийся Сэм.

– Это фо?

Он потянулся к бутылке, но прежде, чем священное стекло осквернило невежественное прикосновение, Сэм сердито отпихнул его.

– Уйди! Сколько раз говорить! Неужели ты не можешь хоть куда-нибудь уйти? Попробуй только дотронуться до этой бутылки и ты…

Но тут Верман снова засмеялся, а Герман, которому сцена тоже показалась забавной, поддержал брата, и их дружный хохот заглушил конец речи Сэма.

– Оми бекают мей! – сквозь смех верещал Верман. Он подпрыгивал, хлопал в ладоши и снова кричал: – Мей бекают! Бекают мей!

– Да, мы делаем змей! – в ярости крикнул Пенрод. – А вы не шумите! Думаете, нам хочется, чтобы вы испортили своим дурацким шумом наших змей? Конечно, если тут каждый будет ходить и шуметь, у нас даже самой паршивой змеи не выведется! Думаете, хоть один волос может во что-нибудь превратиться, когда тут так шумят и…

– Змеям шум не мешает, – перебил его Герман, который, наконец, перестал смеяться. – Могу сказать, что, шуми не шуми, у вас все равно никаких змей не выйдет. Вот если вы положите конские волосы в бутылку и не будете смотреть, тогда у вас, может, действительно получатся змеи. Все три недели нельзя смотреть на бутылку, иначе змея не получится. Если вы хоть раз посмотрите, змея испортится, и в бутылке так и останется конский волос.

– Что-о-о? – крикнул Пенрод, и голос его звучал так угрожающе, что Герман хотя и снова засмеялся, однако предпочел несколько отступить назад.

– А ну, убирайтесь отсюда! – закричал Пенрод. – Немедленно убирайтесь! Вы просто ничего не понимаете, а сюда явились нарочно! Вам, видно, захотелось испортить наших змей!

– При чем же тут я, Пенрод? – принялся оправдываться Герман. Он пошел к двери конюшни, и на ходу его одолел новый приступ смеха. – Ну, что я тебе сделал? – продолжал он. – Я только сказал, что, если глядеть на конский волос, он не превратится в змею и…

– Уходи отсюда! – перебил его Пенрод и огляделся по сторонам, точно искал предмет, подходящий для того, чтобы запустить его в Германа и Вермана.

Заметив это, Герман и Верман быстро покинули конюшню. Однако две пары покрасневших от негодования ушей еще долго принуждены были слышать с улицы громкие голоса и звонкий смех чернокожих братьев.

Пенрод затворил дверь и, вернувшись к ящику, устроился рядом с Сэмом.

У них всегда головы плохо варили, – проворчал он, имея в виду двух братьев, чей неистовый хохот по-прежнему слышался за стеной. – Вообразили, что понимают в змеях!

– Вот-вот, – согласился Сэм, – да пусть я все продам без остатка, если не понимаю в змеях больше Германа и Вермана, вместе взятых! Продам свою долю и уйду! Да он просто сказал, чтобы похвастаться. У них с Верманом даже конских волос-то нет. А хороших бутылок тем более. А выставляются, будто им все на свете известно! Никто на свете еще не слышал, чтобы нельзя было глядеть на бутылки! Это же чушь какая-то – продолжал он отстаивать свою точку зрения. – Ну, что, Пенрод, может сделаться любой вещи, если ты на нее просто будешь смотреть? Например, если ты будешь хоть целый день смотреть на головастика, помешает это стать ему лягушкой? Не помешает, верно? Ты это не хуже меня знаешь. Ну, а Герман, наверное, про головастика бы тоже сказал, что если на него смотреть, он никогда не превратится в лягушку.

– Да, уж, Герман, наверное, именно так и скажет, – согласился Пенрод, – наверное, он про лягушек знает столько же, сколько про змей. Слушай, Сэм, а как, по-твоему, можно положить конский волос в бутылку и не смотреть?

– Нельзя! – горячо поддержал Сэм.

Пенрод поджал губы и с сосредоточенным видом изрек:

– Знаешь, я сам слышал, как мой отец однажды сказал, что у Германа голова набита суевериями.

– Чего? – не понял Сэм.

Однако Пенрод решил не искушать судьбу. Он и сам не знал, что такое «суеверие» и предпочел уйти от этой темы.

– Я сам слышал, как отец говорил, – быстро ответил он. – Думаю, из-за этого Герман и не понимает ничего в змеях. Правда?

– Конечно, – согласился Сэм.

Они помолчали. И тот и другой были вполне довольны собой. Совместными усилиями им удалось полностью доказать несостоятельность взглядов Германа и опровергнуть его суждение о змеях. Они снова принялись разглядывать свои бутылки, и теперь в глазах их было еще больше преданности и нежности. Так смотрят на любимое существо, которое удалось уберечь от серьезной опасности. Несколько минут спустя Сэм тихо сказал:

– Смотри, Пенрод! У моего сверху появился еще один пузырек! Там у него будет лицо. У моей змеи обязательно будет лицо…

– Тс-с-с! – шепотом перебил его Пенрод. – Ты что, не можешь посидеть тихо?

Визит Германа и Вермана разбудил обеих собак, и они вышли во двор. Однако теперь они снова вернулись и улеглись на полу позади хозяев. Герцог видимо успел забыть, какая тяжелая го лова у Уолтера-Джона, и улегся на спину. Уолтер-Джон тут же воспользовался этим и положил голову на живот Герцогу. Герцог уже спал, ему было лень перебираться на другое место, и, он ограничил свой протест глухим рычанием.

– Перестань! – моментально раздался хриплый шепот Пенрода. Бросив через плечо взгляд на Герцога, он добавил: – Просто никакого терпения не хватает.

Сэм тоже оглянулся на Уолтера-Джона. Тот, завилял хвостом, отчего хвост громко застучал по полу.

– Перестань! – сердито прошептал Сэм. – Просто никакого терпения не хватает!

Послушный и необидчивый Уолтер-Джон немедленно замер. А Герцог, хотя и испытывал серьезные неудобства из-за эгоизма своего юного друга, так и продолжал дремать в прежней позе. Теперь стало совсем тихо. Мальчики наблюдали каждый за своим волосом из хвоста лошади Джекоба Криша и компании.

Иногда Герцог вдруг поднимал голову и, окинув хозяина преданным взором, вновь погружался в сон. То же время от времени проделывал Уолтер-Джон с той только разницей, что объектом его внимания был не Пенрод, а Сэм.

Мальчики тоже все чаще обменивались выразительными взглядами, и тот, кто их знал, легко мог понять, что стен полутемной конюшни для них сейчас просто не существует. На месте старой конюшни Скофилдов вознеслось под самые небеса великолепное здание из белого камня. В этом храме науки под руководством величайших биологов Пенрода и Сэма выводили для всего мира необычайные породы змей из конских волос.

– Ну, как твоя змейка? – наконец, отрешившись от грез, осведомился Пенрод.

– Подрастает, – уверенно отвечал мастер Уильямс.

– И моя тоже. Мне кажется, Сэм, из них уже завтра что-нибудь выйдет.

– И мне, – кивнул головой приятель.

Они поднялись на ноги, позвали собак и, условившись встретиться рано утром «в лаборатории», пошли по домам.

Асафетида – растительная смола, которую используют в медицине. Отличается крайне неприятным и резким запахом (прим. переводчиков).

Крибидж – карточная игра (прим. переводчиков).