Трилогия о Пенроде – одна из тех редких книг, которые остаются с тобой на всю жизнь. Читая ее, ты будешь сопереживать героям и смеяться над их поступками от первой до последней страницы. В США, других англоязычных странах трилогия о Пенроде известна уже более семидесяти лет, а вот на русском языке из нее недавно вышла лишь пара фрагментов в альманахе «Мальчик», да первая часть в сокращенном переводе была издана в 20-е годы. Полный перевод всех частей и глав – так, как они задуманы автором – наше издательство выпускает впервые.

Написал эту замечательную книгу американский прозаик и драматург Бус Ньютон Таркинтон (1869-1946). Его детство прошло в Индианаполисе (штат Индиана). Город тогда был маленьким, утопал в садах, не ведал ни автомобилей, ни телефонов, а немногочисленные его жители почти все были знакомы друг с другом и, по большей части, отличались доброжелательностью. Позже Бус Таркинтон учился в Экстерской школе, окончил знаменитый Принстонский университет, жил в Нью-Йорке, Риме, Париже, на Капри, но, по собственному признанию, душой всегда оставался в Индианаполисе своего детства. Наверное, поэтому писателю и удавалось столь полно раскрыть в своих книгах характеры детей, их сложные и неоднозначные отношения с миром взрослых.

Интересно и то, что в детстве Бус Таркинтон хотел быть художником – не оттуда ли великолепные «портреты» персонажей, выполненные всего в двух-трех словах, удивительное точное описание городка, в котором живет и действует юный Пенрод Скофилд? Однако вскоре увлечение изобразительным искусством уступает место литературе. Таркинтоновскому восприятию жизни, его юмору требуются словесные образы. Заметив первые произведения молодого писателя, пожилой Марк Твен сказал, что этим юмористом Америка еще будет гордиться. Он не ошибся. Бус Таркинтон одну за другой создает великолепные пьесы, дважды удостаивается Пулитцеровской премии – высшей литературной награды США. В 1942 году ему вручают медаль Рузвельта – «за достоверное и поэтичное изображение жизни на Среднем Западе». Но самую большую славу принес писателю мальчик – сорванец Пенрод.

Ныне трилогия о Пенроде выдержала множество переизданий, несколько раз экранизирована, неизменно фигурирует среди шедевров юмористической литературы США. На родине автора ее с одинаковым восторгом читают и дети и взрослые.

«Я успел сделать так много, – заметил Бус Таркинтон в автобиографии, – потому что занимался любимым делом». К книге, которую ты сейчас прочтешь, эти слова можно отнести в полной мере.

Издатели

Пенрод сидел на заборе, а его маленький пес по имени Герцог с самым очаровательным и беззаботным видом взирал на хозяина. «Тебе-то хорошо!» – бросив на собаку угрюмый взгляд, подумал Пенрод.

Мрачное настроение отражалось в каждой черте его лица. Конечно, как и всякий нормальный мальчишка, двенадцатилетний Пенрод Скофилд давно уже умел владеть собой, и в присутствии взрослых мог напустить на себя самый беззаботный вид, чего бы это ему ни стоило. Но сейчас вокруг не было никого, кроме верного Герцога, и он, не боясь взрослых, которые вечно пристают со своими нотациями, дал волю съедающей его ярости. Жгучей, всепоглощающей ярости, причиной которой было творение некоей миссис Лоры Рюбуш.

Эту Лору Рюбуш – чего Пенрод совершенно не разделял – уважали чуть ли не все в их городке. А мать Пенрода вообще души в ней не чаяла, и они были закадычными подругами. Сама же миссис Рюбуш просто жить не могла безо всяких благотворительных сборищ и изящной словесности. И вот, одержимая страстью и к тому и к другому, она недавно скроила что-то вроде инсценировки «Рыцарей Круглого стола». Разница заключалась в том, что в ее пьесе действовали не взрослые рыцари, а дети. Она так и называлась – «Маленькие рыцари Круглого стола», и представление с декламацией и шествиями юных рыцарей должно было состояться сегодня днем в зале «Женского клуба искусств и ремесел». Весь сбор от продажи билетов миссис Рюбуш передавала «Обществу развития цветных детей».

А ведь неделя школьных занятий и без того была тяжким испытанием. К концу ее душа Пенрода неизменно утрачивала многие из черт, свидетельствующих о высоком предназначении человека. Все же, обычно, перед наступлением выходных он сохранял хоть немного доброты и мягкости. Сегодня жестокий удар судьбы испепелил и эти последние крохи добродетели. Дело в том, что в предстоящем спектакле ему предстояло играть ведущую роль, и избежать этой участи не было никакой возможности. А это значило, что ему придется вслух произносить слащавые стишки, которыми в пьесе миссис Рюбуш изъясняется болван по имени сэр Ланселот-дитя.

После каждой репетиции Пенрода посещала мысль, что час пробил и пора покинуть родные края. Да он бы и сбежал, но десять дней назад дело приняло иной оборот, и можно было надеяться, что ничто не омрачит выходных. У миссис Лоры Рюбуш разыгралась такая сильная простуда, что предполагали воспаление легких. Никто не сомневался, что спектакль отменят. А она умудрилась справиться с болезнью так быстро, что даже репетицию не пришлось переносить, и мир для Пенрода снова померк. Какое-то время он лелеял планы членовредительства, – ведь если он изуродует себя, его придется освободить от роли сэра Ланселота-дитя. Но, предприняв несколько не слишком решительных попыток в этом направлении, он понял, что на подобные страдания не способен. Итак, пути к спасению не было. Час спектакля близился. И бедному Пенроду оставалось только сидеть на заборе и, предаваясь тоске, с завистью взирать на беззаботного Герцога.

Несмотря на громкое имя, Герцог явно не принадлежал ни к одному из знатных собачьих родов. Маленький, неказистый, с седой бородкой и бакенбардами неопределенного цвета, он больше всего напоминал старого почтальона. И все-таки Пенрод завидовал Герцогу. Не приходилось сомневаться, что ему-то никто никогда не предложил бы роли сэра Ланселота-дитя. А, значит, Герцог мог распоряжаться своим временем, как угодно. Неизвестно, правда, что сказал бы по этому поводу сам Герцог. Ведь Пенрод довольно часто ущемлял его свободу.

Сидя на заборе, мальчик мысленно посылал проклятия в адрес ненавистного спектакля. Это была тирада без существительных. Пенроду хватило и прилагательных, и уж ими-то он щедро наделил события, которые должны были развернуться в ближайшем будущем. Нагнетая эпитеты, он придал картине предстоящего спектакля столь омерзительные черты, что тоска, и без того им владевшая, достигла крайней степени. Вопль, леденящий душу, вырвался из его груди. Верный Герцог испуганно вскочил. Подняв ухо, он с тревогой следил за хозяином. А тот, злобным голосом продекламировал:

Все, кроме «с-собаки», принадлежало гению миссис Лоры Рюбуш и воссоздавало образ сэра Ланселота-дитя, каким он виделся автору. Вложив в декламацию изрядный запас ярости, Пенрод чуть-чуть успокоился. Он спрыгнул с забора и с задумчивым видом вошел в сарай, пристроенный к конюшне. Тут на цементном полу валялись старые ведра, банки из-под краски, дырявый шланг для поливки, вытертые ковры, сломанная мебель и прочий хлам, который почему-то осел тут, на полпути к помойке.

Добрую четверть сарая занимал высокий ящик, пристроенный к стене. Сверху он был открыт и предназначался для опилок, которыми посыпали пол в стойле, пока была жива лошадь. Но после того, как два года назад лошадь пала, этот замечательный ящик, который возвышался в сарае подобно башне, оказался в распоряжении Пенрода. И пока мистер Скофилд-старший, говоря его собственными словами, «подумывал об автомобиле», ящик верой и правдой служил сыну. Он стал для Пенрода и крепостью, и конторой, и кабинетом.

На передней стенке ящика еще можно было прочесть полустершуюся надпись: «Фирма «Кролик». Пенрод Скофилд и К°. Справки о ценах», из чего явствовало, что юный владелец ящика-крепости был не чужд коммерции.

Это предприятие он затеял год назад. Оно сулило самые блестящие перспективы и даже принесло доллар тридцать восемь центов чистого дохода. Картины, одна другой прекраснее, уже рисовались в воображении Пенрода, когда внезапно разразилась катастрофа. Она свела на нет все усилия. От злого рока не уберег ни отличный замок на двери сарая, ни бдительность Пенрода, который самолично нес охрану своего имущества. Двадцать семь кроликов и бельгийских зайцев, все, как один, сложили головы в одну ужасную ночь.

Они пали не от руки человека. Бродячие коты, известные изощренным коварством, были всему виной. Подкопав опилки со стороны бывшего стойла, они пробрались в ящик. Трагедия, разыгравшаяся там, еще раз подтвердила, что коммерция – та же война; в ней есть свои жертвы и свои победители…

Пенрод взобрался на бочку и, встав на цыпочки, дотянулся до верхнего края ящика. Чуть ниже в дереве было пропилено отверстие. Воспользовавшись им, как стременем, Пенрод оседлал край ящика, потом перебрался внутрь. Теперь он стоял на плотно спрессованных опилках и из ящика виднелась только его голова.

Герцог за хозяином в сарай не последовал. Он остановился у дверей и, понурив голову, чего-то ждал с совершенно обреченным видом. Тем временем Пенрод, повозившись в темном углу ящика, извлек оттуда корзину, обе ручки которой прихватывались длинной веревкой. Протянув веревку через катушку, которая была примотана проволокой к балке под потолком, Пенрод спустил это немудрящее изобретение вниз.

– Дзинь-дзинь! Люфт подан! – торжественно объявил он.

Произнося это, Пенрод Скофилд отнюдь не хотел подчеркнуть, что изобретенную им лебедку сильно мотает при подъеме и спуске. Он имел в виду не «люфт», а «лифт», но, будучи натурой широкой, он не придавал значения таким мелочам, как произношение или правописание.

Герцог, которому адресовалось это известие, не выразил никакого энтузиазма. Медленно приблизившись к корзине, он почтительно и осторожно потрогал ее лапой. Потом, делая вид, что не понимает, чего от него еще ждут, тявкнул и уселся рядом с корзиной. Напустив на себя победоносный вид, он словно гипнотизировал хозяина. Но все эти уловки Пенрод знал наизусть, и они ничуть не трогали его. Свой «люфт» он считал очень надежным, и паника, которая неизменно охватывала пса перед подъемом, была ему просто смешна.

– Люфт подан! – неумолимо повторил он. – Ты что, хочешь, чтобы я за тобой спустился?

Теперь весь вид Герцога свидетельствовал о крайнем расстройстве. Но пес, видимо, еще надеялся выкрутиться. Он снова легонько потыкал лапой в корзину, а когда сверху раздался новый окрик, сделал вид, что не так понял команду. Он улегся на пол и начал с подлинным артистизмом изображать, как люди потягиваются спросонья. Но и это не помогло.

– Сядешь ты, наконец, в люфт или нет?! – опять раздался голос хозяина.

Убедившись, что обстоятельства не предоставляют иного выбора, Герцог, наконец, решился на отчаянный подвиг. Он прыгнул в корзину и от ужаса застыл в самой неестественной позе, от которой решился избавиться только после того, как был поднят наверх и, извлеченный из корзины, почувствовал под ногами твердь спрессованных опилок. Тогда он, наконец, свернулся калачиком. Правда, он еще некоторое время дрожал всем телом, но вскоре целительный сон окончательно избавил его от переживаний.

В ящике было темно. Какой-нибудь простак предпочел бы отодвинуть деревянную панель, которая прикрывала окно в стене, но у Пенрода было средство куда интереснее. Опустившись на колени, он достал из картонной коробки, в которой когда-то хранилось мыло, керосиновую лампу без стекла и большую канистру с керосином. Лампа немного прохудилась, но течь была столь мала, что причина, по которой такую замечательную вещь отправили в сарай, не укладывалась у Пенрода в голове, и ему оставалось лишь радоваться удаче.

Он поднес лампу к уху и потряс ее. Вместо плеска он услышал сухое позвякиванье, керосин опять вытек, но это его не обескуражило, в канистре керосина было, хоть отбавляй. Он зажег спичку и при ее свете наполнил лампу. Потом он повесил лампу на стену и зажег фитиль.

Вообще-то предприятие с лампой было не совсем безопасным. Керосин капал на опилки, фитиль, не прикрытый стеклом, коптил, а черные следы на стене ящика свидетельствовали, что пламя изрядно лизало дерево. Но Пенрод уже много раз разжигал свою лампу, и пока все проходило благополучно.

Наладив освещение, он снова пошарил в опилках. На этот раз он извлек коробку из-под сигар; в ней он хранил с полдюжины курительных изделий собственного производства. Свернутые из коричневой оберточной бумаги и набитые сеном, они выглядели совсем как настоящие сигары. Там же лежали карандаш, ластик и тетрадь, на которой рукой Пенрода было выведено: «Грамматика. Пенрод Скофилд. Седмой клас. Комнота шест».

Достаточно свободное правописание, которого придерживался Пенрод, заставляло предполагать, что грамматике он отдавал не слишком много сил. Содержание тетради уверяло в этом окончательно. Уже на второй странице, после слов «К наречиям нельзя прибегать в тех случаях, когда…», Пенрод окончательно прервал отношения с сей сухой дисциплиной. Так и не выяснив, в каких случаях нельзя прибегать к наречиям, Пенрод решил перейти от сухой теории к созданию литературного произведения. Заглавие гласило:

«Гарольд Рамирес – расбойник или Дикая Жизнь среди Сколистых гор».

Дальше следовала история, не имеющая никакого отношения ни к «седмому класу» ни к «комноте шест».

Сходство можно было уловить лишь в одном. И тут и там наш сочинитель решительно сметал на своем пути орфографию, пунктуацию и прочие мелочи.

Создатель «Гарольда Рамиреса» разжег сигару из сена и, усевшись поудобнее, пристроил на коленях тетрадь. Он прислонился спиной к стене и устроился так, чтобы свет лампы падал на бумагу. Потом он перевернул страницу и аккуратно вывел на чистом листке: «Глава шест».

С самым что ни на есть задумчивым видом он зажал сигару в зубах, извлек из кармана складной ножик и начал точить карандаш. Проделал он это почти машинально – так справляется с досадными мелочами быта творец, целиком погруженный в замысел.

Справившись с карандашом, Пенрод со столь же задумчивым видом вытянул ногу и кончиком ботинка почесал Герцогу бок. Мысли одна другой значительней брезжили в его голове, но безошибочное наитие творца подсказывало Пенроду, что еще не пора. И он терпеливо ждал, когда смутный замысел обретет отточенность и изящество.

И вот, наконец, почувствовав, что вдохновение подступает, Пенрод начал писать. Поначалу дело шло медленно, но чем больше слов ложилось на бумагу, тем сильнее разгоралось воображение, и в какой-то момент из искры, тлевшей где-то в недрах его существа, разгорелся огонь, тот самый огонь, без которого, как известно, давно угас бы светильник изящной словесности. Следует, конечно, заметить, что понятия о словесности и изяществе у юного автора были весьма своеобразные, зато сильные страсти просто кипели:

«Мистер Уилсон хотел вынуть пистолет, но наш герой скора сказал а также держал под прицелом.

– Ну пожалуй са мной тебе это не пройдет мой друг.

– Он с чего-то уверен! – надсмеивался другой и так злобно закусил зубы в свою губу что брызнула кров. – Стану я поссовать перед ним. Простой расбойник какой-то!

Рамирес прямо подыхал от смеха над такой наглостю и наставил на мистера Уилсона свой автаматичиский пистолет.

Скоро они от оскорблений пришли в драку и началась агония предсмертья. Уилсон связал его и заткнул кляпом рот уйдя ненадолго. Наш герой пребывал в одиночестве. Ему стало темно и он извивался на полу его укусили крысы и насекомые наползли на него с пола потому что связанный он не мог смыться из такого адского места. Но скоро он своим атлитически сильным языком выпехнул кляп изо рта и даже снял с себя все чем завязал его мистер Уилсон.

Мистер Уилсон пришел назад надсмеятся над положением беспомощного врага и привел похвастаться толпу своих сыщиков.

– О, глядите! – сказали они. – Они издивались над Рамиресом и его муками. И дразнили его беспомощностью потому что хитрец Рамирес надел обратно путы и все видели что он такой же как был а он мог сбросить когда захочет.

– Только поглядите на него! – издивались они – А каким смелым был! Сейчас никто бы ни захотел попасть на его место.

Скоро Гарольда это разозлило и он с горячими глазами выскочил из пут будто из воздуха.

– Ха-ха! – усмехнулся он. – В другой раз поведете себя умнее!

Тут проистекла новая опасная битва. Автоматический пистолет был забран обратно от мистера Уилсона и убил двух сыщиков прямо в сердце. «Ба-бах!» – раздалось еще два выстрела из пистолета и еще два сыщика улетели к своему небесному создателю. Теперь в живых были только двое сыщиков и он заколол одного и он улетел к своему небесному создателю потому как наш герой баролся ни на жизнь а на смерть. Теперь там совсем встемнело потому что уже была ночь и взглянув открывался ужасный вид. Все забрызгано кровью и крысы грызут мертвецов…

Вскоре нашему герою удалось встать спиной к стене и бороться за свою жизнь, ранив мистера Уилсона в живот.

– О! – сказал мистер Уилсон. – Ты…

(Тут Пенрод был вынужден поставить многоточие. Ибо, если он был не слишком сведущ в вопросах грамматики, то уж, во всяком случае, знал, что изящная словесность не терпит таких сильных выражений, какие употребил раненый мистер Уилсон).

Мистер Уилсон отступил. Ему было больно и рот его осквернился самыми грязными ругательствами.

– Ах ты… – глумливо издивался он. – Я тебе еще покажу… Гарольд Рамирес.

– У… - проклинал он Гарольда Рамиреса. – Зачем ты меня загрыз?

– И меня поранил в живот… – продолжал глумливо издиватса мистер Уилсон.

Потом они стали хором проклинать и глумливо издиваться. Они спрашивали зачем понадобилось колечить нас?

– Гарольд Рамирес ты… у тебя башки нет на пличах много воображаешь а сам… как другие.

Скоро терпение у нашего больше не могло сдерживаться.

– Если вы не можете держать себя джентельменами – сказал он. – Я ничего вам больше сейчас ни причиню. До лампочки мне ваши ругательства. Теперь вы полетите на небо к своему создателю и сами будете жалеть какие грубые были. Нодеюс вам теперь ни скоро нападет охота чтоб покушаться на Гарольда Рамиреса!

Насмешливо потешаясь он хладнокровно зажег сигарету и отняв ключи от камеры из кармана мистера Уилсона вышел вон.

Скоро мистер Уилсон и раненый сыщик проявили смекалку и перевязали свои раны получив возможность встать с пола.

– Этот… – глумливо издивались они вместе. – Он теперь ни уйдет от нас. Пускай нас даже повесят!

И они снова изрыгнули грязное ругательство.

Глава сем

Караван мулов с золотом на спине шел с золотых приисков и ясно виднелся бредущим среди высоченных скал и бездонных пропастей Сколистых гор. Слышался высокий человек с патронтажем и шелковистыми усами. Он страшно ругался потому что тут был притон Гарольда Рамиреса.

– Ах вы… Мулы вы… – глумливо издивался он над невозможностью бедных животных идти быстрее. – Я вам покажу!

Он изводился все гнуснейшими ругательствами и сказал я вас отстегаю и вообще не сможете ходить неделю.

Не успели такие гнусные слова вырваться из его губ, как…»

– Пенрод!

Это миссис Скофилд, выйдя на заднее крыльцо, звала сына домой. И тут же с разных концов городка почти одновременно раздались свистки, возвещавшие полдень. Спустившись с заоблачных высот, наш романист вновь ощутил себя в ящике с опилками. Рука с карандашом, так и не успев вновь коснуться тетради с историей Гарольда Рамиреса, замерла в воздухе. Переход от творческого парения к суровой реальности вызвал у Пенрода болезненное ощущение. Пока он писал, ему было легче; глаза его сияли и лицо дышало вдохновением. В эти мгновения он и думать забыл, что на свете существует миссис Лора Рюбуш. Не исключена, правда, возможность, что проклятия пенродовых персонажей, которые он решался выразить лишь многоточиями, адресовались, по сути, именно сэру Ланселоту-дитя. Может быть, и сцена, в которой Гарольд Рамирес расправляется со своими мучителями, тоже адресовалась юному сэру Ланселоту и именно потому была насыщена столь неподдельной авторской страстью. Словом, как бы то ни было, но пока Пенрод писал, тоска отпустила его.

– Пенрод! – снова раздалось с улицы, и тоска снова вползла Пенроду в душу.

Он вздохнул, но продолжал неподвижно сидеть на опилках.

– Пенрод! Мы хотим сегодня позавтракать раньше. Тебе ведь надо еще нарядиться к спектаклю! Иди быстрее!

Пенрод затаился в своем убежище и хранил гробовое молчание.

– Пенрод!

Теперь голос миссис Скофилд звучал громче; она явно приближалась к сараю.

Пенрод зашевелился. Он задул лампу и с нарочитой покорностью в голосе ответил:

– Я слышу! Сейчас иду!

– Поторопись! – раздалось уже тише. Потом он услышал, как хлопнула дверь в кухню.

Пенрод, не торопясь, наводил порядок в своих владениях.

Он сложил в сигарную коробку рукопись и карандаш и аккуратно зарыл ее в опилки. Потом положил канистру и лампу в коробку из-под мыла и привел в рабочее состояние лифт, на котором должен был спуститься Герцог. Вслед за этим последнему было категорически предложено занять место в корзине.

Герцог в ответ стал сладко потягиваться, делая вид, что все еще спит и потому ничего не слышит. Когда же понял, что и этот трюк разгадан, просто отошел подальше и сел спиной к хозяину, уткнувшись мордой в стену. Когда так поступает собака – это равносильно крайней степени протеста. Пенрод приказывал, угрожал, пытался воздействовать лаской, обещал награды. Но Герцог сидел, закатив глаза, и ни на что не реагировал. А время шло. Пенрод унизился до лести и лицемерных комплиментов. Потом, потеряв терпение, снова перешел к угрозам. Герцог не двигался. Он словно окаменел, и в этом чувствовалось отчаяние демонстранта, решившего не сдаваться.

У входа в сарай послышались шаги.

– Пенрод! Вылезай сейчас же из этого ящика!

– Ну, мама!

– Опять ты залез сюда? – поскольку миссис Скофилд слышала, откуда доносится голос сына, вопрос ее можно было отнести к разряду риторических.

– Если это так, – поспешила добавить она, – я скажу папе, чтобы он запретил тебе здесь играть…

Тут из ящика высунулась голова Пенрода.

– Я не играю! – возмущенно ответил он.

– А что же ты делаешь?

– Я спускаюсь вниз, – обиженно, но со сдержанным достоинством объяснил он.

– Почему же ты не двигаешься?

– Со мной тут Герцог. Должен же я его спустить. Или ты считаешь, что я должен оставить бедную собаку здесь? Чтобы она умерла с голоду? Так, да?

– Протяни его через край, я подхвачу его.

– Как я его сюда поднял, так и опущу! – решительно сказал Пенрод.

– Ну, тогда опускай!

– Опущу, если ты не будешь мне мешать. Иди домой. Я тебе обещаю, что приду через две минуты. Ну, честное слово!

В его голосе звучало столько мольбы, что мать повернула к дому.

– Но если через две минуты тебя не будет…

– Буду!

Когда она ушла, Пенрод попытался еще раз воздействовать на Герцога словом. Однако вскоре он убедился, что это совершенно бесполезно. Тогда он сгреб его в охапку и, положив в корзину, с криком:

– Кому на первый этаж, займите места! Отойдите, мадам! Готово, Джим! – опустил корзину с собакой на пол сарая.

Герцог тут же выпрыгнул из корзины и, испытывая бурный восторг оттого, что остался жив, кинулся к хозяину, когда тот вылез из ящика, и облизал ему лицо.

Пенрод слегка отряхнулся. Он был удовлетворен исходом этой операции. Конечно, предстоящие испытания умеряли его радость, но все же, Герцог вполне благополучно спустился в «люфте». Конечно, пес пока немного нервничал, но главное было в другом – Пенрод сумел уговорить мать уйти. Он никогда бы не решился проделать этот трюк – ни при ней, ни при любом другом взрослом. Почему – Пенрод и сам не знал. Не смог бы, и все тут.

Сразу же после завтрака миссис Скофилд и чрезвычайно хорошенькая особа девятнадцати лет по имени Маргарет, которую Пенрод имел счастье называть своей родной сестрой, принялись наряжать его. Это было ужасно, и настроение у него совсем упало. Так, наверное, чувствует себя приговоренный, которого тщательно одевают лишь для того, чтобы отвести на казнь. И вот, отдав себя на волю палачей, Пенрод оказался в материнской спальне перед окном, а обе его мучительницы принялись самым изощренным образом глумиться над ним.

Первые мгновения он терпел пытки молча. Однако, несмотря на апатию приговоренного, внимательный наблюдатель мог бы заметить, как на его лице все более властно утверждается выражение протеста.

На последней репетиции миссис Лора Рюбуш пытливым взором оглядела участников представления, одетых в обычные костюмы, и вдруг заявила:

– Мне бы хотелось, чтобы костюмчики у наших юных актеров были очень праздничные, изящненькие и непременно средневековые. Мы ведь юные рыцари, друзья мои! В остальном, дорогие родители, я полагаюсь на вашу выдумку! Я знаю, у всех у вас замечательный вкус!

Положа руку на сердце, миссис Скофилд и Маргарет не могли себя назвать знатоками средневековья. Но уж в том, что вкус у них не хуже, чем у остальных родителей, они были уверены. Руководствуясь последним, они и создали Пенроду костюм, которым остались очень довольны. Единственное, чего они теперь опасались – бурного сопротивления самого сэра Ланселота-дитя.

Его раздели до нижнего белья и велели тщательно вымыться. Потом они задрапировали его ноги в шелковые чулки, которые были когда-то синими, но после многих лет носки стали почти белоснежные. Кроме всех остальных достоинств, они на ногах Пенрода привлекали внимание своей шириной. Но миссис Скофилд и Маргарет прельщало другое качество: чулки были длинные, а значит, по их мнению, могли заменить трико.

Верхнюю же часть Пенрода поместили в одеяние столь странное, что ему трудно подобрать название. В 1886 году, когда мать Пенрода была совсем юной девушкой и готовилась к выезду на первый бал, ей сшили платье цвета лососины. После того, как она вышла замуж, платье претерпело ряд более или менее серьезных переделок в соответствии с капризами моды. Предпринятая однажды попытка изменить цвет окончательно доконала старый наряд. Выйдя из красильни, оно приобрело столь вызывающий вид, что миссис Скофилд поставила на нем крест. Поначалу она думала пожертвовать его кухарке. Но Делла была ей нужна. Боясь, как бы та не сочла подобный дар оскорблением, миссис Скофилд решила не искушать судьбу. Ведь новую кухарку будет найти не так-то легко.

И вот после того, как миссис Лора Рюбуш заговорила о средневековье, мама Пенрода вспомнила о своем древнем платье. От него остался сравнительно целый и очень узкий верх. Поразмыслив, она решила дать ему возможность последний раз проявить себя во всем блеске. И верх платья некогда лососиновый, а ныне невыразимого цвета был водружен на торс сэра Ланселота-дитя.

Однако, как ни старался старый наряд, он все же не смог целиком выполнить возложенную на него задачу. Прикрыв плечи, грудь и спину юного рыцаря он все же не достал до чулок, и посредине сэра Ланселота-дитя образовался довольно значительный и не слишком средневековый пробел. Но и эта задача не устояла перед изобретательным женским умом. Чтобы объяснить способ ее решения, придется со всей возможной деликатностью сказать несколько слов о той части туалета мистера Скофилда, которая обычно бывает скрыта от взоров широкой общественности. Дело в том, что изыски модельеров двадцатого века не повлияли на его вкусы, и в холодную погоду отец Пенрода по-прежнему пользовался кальсонами из красной байки. Недавно как раз пришла пора убрать зимнее белье мужа; перебирая его, миссис Скофилд заметила, что оно изрядно износилось. Тут-то на нее и снизошло вдохновение, которое после нескольких взмахов ножниц и недолгой работы с иголкой и ниткой, воплотилось в короткие панталоны для сэра Ланселота-дитя. Этот сияющий штрих скрадывал пробел между верхней и нижней частью рыцарского костюма и, несомненно, напоминал что-то старинное. Ну, возможно, и не средневековое, но о джентльменах-то средних лет при виде красной байки каждый должен был вспомнить. Тогда миссис Скофилд снабдила швы этого перелицованного шедевра серебряными кантами. Теперь, придирчиво осмотрев свою работу, она была уверена, что догадаться о происхождении панталон совершенно невозможно.

Панталоны надели на Пенрода и прикрепили к чулкам английскими булавками; миссис Скофилд и Маргарет решили, что издали это будет не слишком заметно. Пенроду было строго-настрого приказано не наклоняться, после чего его обули в туфли на кожаной подошве, в которых он ходил на уроки танцев. К спектаклю туфли украсили большими красными помпонами.

– Но если мне нельзя нагибаться, – возразил сэр Ланселот-дитя, и в голосе его звучала ярость, – как же я буду вставать на колени, когда…

– Как-нибудь встанешь! – перебила его миссис Скофилд, не разжимая рта, потому что во рту она держала булавки.

На тонкую шею Пенрода нацепили что-то с рюшками и прикололи несколько бантов. Потом Маргарет густо напудрила ему волосы.

– Нет-нет, все правильно, – успокоила она мать, которой последнее действие показалось несколько чрезмерным. – Я видела на картинах. Во времена колониальных войн все офицеры пудрили волосы.

– Но, по-моему, сэр Ланселот жил гораздо раньше колониальных войн, – не очень уверенно возразила миссис Скофилд.

– Ну и ладно, – решительно отмела ее сомнения Маргарет. – Никто об этом и не задумается. Тем более, миссис Лора Рюбуш. Думаю, она не очень-то в этом разбирается, хотя, конечно, – добавила она, вспомнив о Пенроде, – пьесу она написала замечательную. Стой смирно, Пенрод! – одернула она автора «Гарольда Рамиреса», который в это время начал изображать нечто напоминавшее судороги. – К тому же, – продолжила она прерванную мысль, – пудреные волосы кого хочешь украсят. Даже наш Пенрод похорошел. Ты посмотри, мама, его просто не узнать!

В другое время восклицание сестры, быть может, не на шутку обидело бы Пенрода. Но сейчас, услышав его, он даже несколько приободрился, и, не имея возможности поглядеться в зеркало, которого не было поблизости, Пенрод представил себе нечто среднее между пышными одеяниями актеров в постановке «Двенадцатой ночи» Шекспира с участием мисс Джулии Марло и портретами Джорджа Вашингтона. Это его вполне удовлетворило.

Обрадовал и меч; его одолжил сосед, который был членом общества «Рыцарей Пифии». Меч прикрепили к поясу, потом облачили Пенрода в мантию – старую накидку для гольфа Маргарет. Теперь на нее нашили пушистые кружочки из ваты, а кроме того украсили большим крестом, материалом для которого послужила та же красная байка. Фасон и украшения мантии были навеяны изображением крестоносца на какой-то рекламе, опубликованной в газете. Мантию тоже прикрепили к плечам Пенрода или, точнее, к плечам бывшего верха от платья миссис Скофилд, английскими булавками. Сзади она свисала до самых пят, спереди же ничто не мешало созерцать рыцарский костюм как в целом, так и в малейших деталях. Теперь, наконец, Пенроду разрешили подойти к зеркалу.

Это было стоячее зеркало, и увидев себя в полный рост, Пенрод немедленно ощутил весь трагизм своего положения. Подросток менее поэтичный и возвышенный, возможно, не обратил бы особого внимания на некоторые несуразности костюма. Но перед зеркалом стоял Пенрод, и сила гнева его была, по меньшей мере, равна извержению вулкана.

Возьмите «Тружеников моря» великого Гюго. Прочитав сцену с рыбой-дьяволом, вы получите какое-то представление о том, что за сражение происходило в доме Скофилдов. Однако и Гюго, доживи он до наших дней и вознамерься описать полчаса, которые последовали после того, как Пенрод увидел себя в зеркале, должен был бы изрядно поломать голову над образами. Даже сам мистер Уилсон, подлый, но красноречивый враг Гарольда Рамиреса, тут наверняка зашел бы в тупик. Все выразительные многоточия мистера Уилсона были детским лепетом в сравнении с чувствами, которые заклокотали в груди Пенрода после того, как у него не осталось сомнений: любящие родственники выставляют его на публичное осмеяние; они хотят, чтобы он вышел на сцену в какой-то штуке от платья матери и в чулках сестры!

Пенрод так хорошо знал обе эти вещи, что ничуть не сомневался: посмотри на него человек, хоть с другого конца света, он тут же распознает их. Чулки удручали его даже больше всего остального. Сколько его ни уверяли, что никто не догадается, он не верил. Чем дольше он разглядывал себя в зеркале, тем отчетливее убеждался: каждый дурак поймет, что это не мужская одежда, а дамские чулки! Чулки были ему широки, они топорщились и пузырились, и это на тысячи ладов вопило об их предыстории. Лишь подумав об этом, Пенрод готов был умереть от стыда. И он бушевал, как узник, который надеется, что, отбившись от стражи, избежит позорной казни. Он затих лишь после того, как миссис Скофилд, чьи аргументы были исчерпаны, соединила его по телефону с отцом. Состоялся долгий мучительный разговор, и сопротивление Пенрода было сломлено.

Миссис Скофилд и Маргарет решили не дожидаться новой вспышки отчаяния, и с возможной поспешностью передали страдальца с рук на руки миссис Рюбуш. Они еще дешево отделались. Ведь Пенрод не распознал, из чего сделаны его панталоны. А они не заблуждались на тот счет, что последовало бы после того, как он понял это. Но вроде бы все обошлось, и они поздравили друг друга с успехом. Теперь они могли сказать, что костюм в целом удался. Конечно, никто бы не стал оспаривать того факта, что Пенрод никак не походил на персонажей, которые родило вдохновение сэра Томаса Мелори или Альфреда Теннисона. Вообще-то, если быть до конца честным, надо сказать, что он вообще никого и ничего не напоминал, ибо такое на земле появилось впервые. И все же, несмотря на волнение, свойственное родным и близким актеров, миссис Скофилд и Маргарет были уверены в одном: внешний вид Пенрода не посрамит семью.

Войдя в зал «Женского клуба искусств и ремесел», они с чувством выполненного долга заняли места среди остальных зрителей.

Со стороны сцены слышался гул полного зала. Помещение за кулисами, куда водворили Пенрода, было набито возбужденными детьми в более или менее «средневековых» костюмах. Если бы Пенрод внимательно посмотрел вокруг, он мог бы убедиться, что одежда остальных юных рыцарей не слишком отличается от его собственной. Но стыд захлестнул его до такой степени, что он не видел ничего вокруг. Он ждал, что на него с минуты на минуту посыпятся насмешки, и собрал все свое мужество. Он готовился достойно встретить шуточки, которые вот-вот начнут отпускать по поводу чулок сестры. Сразу же забившись в угол, он ухитрился отстегнуть манию и понял, что еще не все потеряно. Он закутался в мантию и заколол ее под горлом. Теперь она закрывала весь костюм, и Пенрод завоевал временную передышку. Но теперь, когда он несколько успокоился, перспектива предстоящего спектакля предстала ему в совсем мрачных тонах. Ведь по ходу действия придется откинуть мантию назад.

Большинство юных рыцарей тоже плотно укутались в мантии. Лишь немногие счастливчики из зажиточных семей вели себя по-другому. Те, наоборот, гордо откидывали свои мантии из ярких тканей. Им было нечего стыдиться, и они нагло похвалялись костюмами, которые им взяли напрокат в костюмерной. Некоторые из этих последних вели себя и вовсе вызывающе, ибо родители сподобились заказать им костюмы у лучшего портного в городе. Особенно выставлялся Морис Леви. Он прямо сиял от восторга, что будет представлять этого идиотского сэра Галахада-дитя и считал своим долгом назвать каждому кругленькую сумму, в которую обошлось родителям его рыцарское одеяние. Средневековый дух, как его понимал лучший портной города, тут воплощался с подлинным мастерством и блеском. Панталоны из синего бархата сидели великолепно, атласный жилет ослеплял белизной, а изящество пиджака со скругленными фалдами подчеркивали перламутровые пуговицы. Последними штрихами этого шедевра были мантия из желтого бархата и белые сапожки с золотыми кистями.

И вот все это великолепие вдруг остановилось возле сэра Ланселота-дитя. И добро бы сэр Галахад-дитя был один. Увы, девочки, повинуясь вечной страсти, которую испытывает слабый пол к изяществу и блеску, конечно же, сгрудились вокруг и с любопытством разглядывали счастливого обладателя костюма.

Выдав им очередную информацию по поводу суммы, в которую стал его родичам рыцарский наряд, мистер Леви обратил благосклонное внимание на Пенрода.

– Ты чего это закутался в старую накидку для гольфа? А под ней у тебя что? – спросил он.

Пенрод наградил его ледяным взглядом. Раньше этот остряк себе такого не позволял. Почтительность и робость, – вот что до сегодняшнего дня определяло его отношение к Пенроду. Но сейчас сэр Галахад-дитя был настолько опьянен блеском своего костюма, что явно съехал с тормозов и, похоже, униматься не собирался.

– Так что у тебя под ней? – повторил он, хотя в иной обстановке непременно почувствовал бы угрозу, которую таил в себе взгляд Пенрода.

Ценой титанического напряжения воли Пенрод напустил на себя самый беззаботный вид.

– Да так, ничего особенного! – небрежно ответил он.

Это повергло Мориса в еще большее веселье.

– Ага! Значит, ты голый! – теперь он просто визжал от восторга. – Слушайте все! – продолжал он. – Пенрод Скофилд сказал, что у него под накидкой ничего нет! Он голый! Голый!

Девочки тут же громко захихикали. На их месте Пенрод вел бы себя поскромнее, но тут новый удар потряс все его существо, заставив забыть о неделикатных выходках толпы.

Взгляд его упал на рыжекудрую красавицу Марджори Джонс. Одетая в костюм девы Элен-дитя, она сейчас хохотала вместе со всеми, и ее прелестный серебристый смех разносился по всей комнате.

На шум сбежались мальчики и девочки, сидевшие в других углах комнаты.

– Он голый! Голый! – продолжал вопить сэр Галахад-дитя. – Пенрод Скофилд голый! Голый!

– Ну, ну, детки, успокоились, успокоились! – сюсюкала миссис Лора Рюбуш, проталкиваясь сквозь гомонящий клубок, – не забывайте, сегодня все мы маленькие рыцари и дамы. Маленькие рыцари и дамы Круглого стола никогда не позволяли себе так шуметь! Итак, если все в сборе, нам пора выходить на сцену.

Пользуясь заминкой, Пенрод проскользнул за спиной миссис Лоры Рюбуш и оказался рядом с дверью. Он тихонько открыл ее и выскочил вон. Плотно затворив дверь, он огляделся. Он попал в какой-то узкий коридор. Тут не было ни души. На противоположном конце он заметил дверь с табличкой, которая уведомляла, что это комната сторожа.

Гордость Пенрода была уязвлена, а сердце при воспоминании о нежном, но жестоком смехе Марджори Джонс разрывалось от боли. Он думал, что все счастливые дни для него уже позади, и, облокотясь на подоконник, пытался представить, какое впечатление произведет на всех, если выпрыгнет сейчас со второго этажа. Но тут он вспомнил о Морисе Леви, и мысль о самоубийстве оставила его. Решительно, он не мог покончить счеты с жизнью, пока сэр Галахад-дитя ходит неотмщенным по этой земле.

В это время по коридору прошествовал толстяк в синем комбинезоне. «Надеюсь, теперь-то им будет достаточно тепло!» – пробормотал он себе под нос, из чего Пенрод пришел к заключению, что какие-то особы из числа деятельниц искусств и ремесел совершенно напрасно сгоняли его в котельную. Толстяк скрылся за дверью с табличкой. Вскоре он снова вышел в коридор. Он снял комбинезон и был теперь в обычной одежде. Брюзгливо бормоча под нос не очень лестные слова по поводу посетительниц клуба, которым «вечно чего-то надо», он удалился, открыв дверь, и в коридор проник гул зрительного зала. Теперь к остальным чувствам Пенрода добавился страх, знакомый каждому, кто хоть раз выходил на сцену. Тем временем оркестр заиграл увертюру, и, спасаясь от надвигающегося спектакля, Пенрод прокрался на цыпочках в комнату сторожа. Но войдя в нее, он понял, что попал в ловушку: другого выхода не было.

В отчаянии Пенрод сбросил мантию и оглядел себя. Увы, чулки свидетельствовали, что принадлежат Маргарет, не менее явно, чем дома, когда он смотрел на них в зеркало. Правда, теперь он вспомнил, что большинство других юных рыцарей выглядело не лучше. Ему уже показалось, что, быть может, позор не столь неминуем, когда одна из булавок, прикреплявших чулки к панталонам, вдруг расстегнулась. И вот, пытаясь застегнуть ее, он впервые переключил внимание с чулок на панталоны из красной байки. И тут он все понял.

Дом Скофилдов стоял на людном перекрестке. Забор был низкий, и когда по понедельникам миссис Скофилд приглашала прачку, Пенрод испытывал адские муки. Мальчики очень болезненно воспринимают многое из того, чему взрослые не придают значения. И если прочие члены семьи не видели ничего зазорного в том, что прачка вывешивает сушить белье на улицу, то Пенрод не находил себе места от стыда. И из всех экспонатов, с помощью которых эта деловитая женщина давала городской общественности представление о вкусах Скофилдов, его больше всего удручало зимнее белье отца. Однажды произошел кошмарный случай. Именно в тот момент, когда эти ужасные байковые вещи развевались на ветру, алея на весь город, мимо прошла сияющая и накрахмаленная Марджори Джонс. Пенрод спрятался и долгое время не решался показаться на улице. Ведь он ни минуты не сомневался, что весь город знает о пристрастии отца к красной байке.

И вот сейчас, находясь в комнате сторожа, Пенрод прозрел в отношении своих панталон. Нет, в этом он даже близко не подойдет к сцене. Ведь каждый из юных рыцарей тут же узнает, во что его одели мать и сестра, и страшная истина прогремит на весь мир. Ибо куда громче, чем чулки, эта красная байка возопит о секрете его костюма и о том, как, в действительности, называется то, из чего его сделали.

Каждому, наверное, хоть раз в жизни снился сон, что он идет в нарядной толпе и вдруг с ужасом убеждается, что на нем нет ничего. Чувство неловкости, которое в таких случаях охватывает спящего, лишь в малой степени отражает то, что испытывал наш юный рыцарь Круглого стола. Ведь с ним все было, увы, наяву, и он переживал жесточайшие муки.

Мужчины вообще достаточно болезненно реагируют, если в их костюме появляется хоть малейшая деталь, которая может повлечь насмешки. В таких случаях они страдают гораздо сильнёе, чем женщины, и не успокаиваются, пока их одежда не станет такой, какая считается приличной среди других мужчин. То же происходит с мальчиками, и ничего нет удивительного, что, разглядев свои злосчастные панталоны, Пенрод почувствовал себя хуже, чем голым.

– Пенрод Скофилд! – раздалось с противоположного конца коридора.

Погоня началась, и Пенрод понял, что ему не уйти. Рано или поздно преследователи загонят его в угол. В его распоряжении оставалось всего несколько секунд. И, не зная, что предпринять, он сидел, съежившись, на стуле.

– Пенрод Скофилд! – возопила сердито миссис Лора Рюбуш.

Пенрод вскочил с растерянным видом. От резкого движения еще одна булавка расстегнулась и впилась ему в спину. Он резко выдернул ее. Тут же раздался треск рвущейся ткани, и на его панталонах появилась брешь в самом неподходящем месте.

– Пенрод Скофилд! – миссис Лора Рюбуш шла по коридору.

В тот момент, когда Пенрод уже счел битву проигранной, его блуждающий взор упал на синий комбинезон, который сторож повесил на гвоздь. С находчивостью обреченного Пенрод в отведенные судьбой секунды задумал и осуществил план. Честь его была спасена.

– Пенрод! – миссис Лора Рюбуш открыла дверь и негодующим взором буравила сэра Ланселота-дитя, который стоял перед ней, по горло укутанный в мантию.

– Да будет тебе известно, – продолжала она, – что по твоей милости начало спектакля уже задержалось на десять минут. Пятьсот зрителей ждут в зале! – воскликнула она, и Пенроду невольно подумалось, что теперь эти пятьсот человек вынуждены будут вместе с ним еще подождать, пока миссис Рюбуш не дочитает свою нотацию.

– Вы уж извините меня, – сказал он самым миролюбивым тоном, шествуя за ней на сцену. – Мне отчего-то захотелось посидеть в тишине, и я немного замечтался.

Две минуты спустя занавес наконец поднялся. Зрителям предстала зала средневекового замка, щедро задрапированная розовой и голубой марлей. Тут находились король Артур-дитя и королева Гвиневера-дитя. Они восседали на тронах в окружении девы Элейн-дитя, сэра Галахада-дитя и прочих знаменитостей. А пятнадцать рыцарей- детей пировали за круглым столом, скатертью для которого служил большой персидский ковер. Эти рыцари утоляли жажду из серебряных кубков, позаимствованных на время спектакля у местного Спортивного клуба.

Роскошь обстановки дополняло такое количество самых разнообразных растений в горшках и пальм в кадках, какого наверняка не знали дотоле ни подлинные замки, ни спектакли. Кроме огней, освещавших сцену, на декорацию и исполнителей был направлен луч прожектора из глубины зала, придававший окончательный блеск этому великолепному зрелищу.

Воспитанная публика с трудом сдерживала восхищение, ограничиваясь приглушенным гулом. Когда шум в зале совсем затих, дети дрожащими голосами запели, неимоверно коверкая слова:

Тут король Артур-дитя вскочил с трона и, размахивая скипетром, как жезлом регулировщика, завопил:

Первым вышел сэр Мордред-дитя – единственный злодей в этой пьесе. Отведенные ему слова были тем немногим в творении миссис Лоры Рюбуш, что не вызывало у Пенрода протеста. Но почему-то эти слова достались не ему, а Джорджу Бассету, который не только обладал ангелоподобной наружностью, но и славился примерным поведением. Из-за того, что он был таким паинькой, сверстники называли его не иначе, как «маленьким джентльменом», и не желали иметь с ним ничего общего.

И все они дружно сходились во мнении, что именно за примерное поведение ему дали единственную стоящую роль в спектакле. Сэр Мордред-дитя встал из-за стола и тоненьким голоском продекламировал:

После этого, понятное дело, сэру Мордреду-дитя наотрез отказали в рыцарском посвящении, и этот счастливчик навсегда удалился восвояси. Правда, тут останавливала внимание одна деталь: почему-то сэр Мордред, не будучи посвященным, все же носил рыцарские доспехи, но на эту мелочь мало кто обратил внимание.

Тем временем из-за стола поднялся Морис Леви. Поклонившись, он объявил, что зовется сэром Галахадом-дитя, затем бойко затараторил:

Король Артур-дитя всем своим видом показывал, что явно одобряет такую позицию. Он повелел Морису подойти к трону, что тот и не приминул сделать, стараясь как можно выгоднее выставить достоинства своего костюма.

Теперь настала очередь Пенрода. Стоя за столом, который, подобно барьеру, отгораживал его от зрительного зала, он, стараясь отделаться как можно быстрее, проговорил:

Пенрод запнулся и громко проглотил слюну. Тут он услышал громкий шепот миссис Лоры Рюбуш, исполнявшей роль суфлера. И сэр Ланселот-дитя повторил:

Его заявление тоже снискало монаршью милость. Его также попросили подойти к трону и встать подле сэра Галахада-дитя. Когда он шел вдоль сцены, миссис Скофилд шепнула Маргарет:

– Ну, что за мальчишка! Надо же так заколоть мантию, чтобы она закрыла весь костюм. Все наши труды пошли насмарку!

- Не расстраивайся, – успокоила Маргарет. – Мантию ему скоро придется сбросить.

Потом, прищурившись, внимательно посмотрела на брата.

- Что это болтается у него на левой лодыжке? – прошептала она с тревогой. – Не понимаю! Может, он в чем-то запутался?

- В чем запутался? – испугалась миссис Скофилд.

- На левой ноге. Видишь, он сейчас чуть не споткнулся. Что же это такое намоталось? Издали нога кажется толстой, как у слона…

Сэр Ланселот-дитя и сэр Галахад-дитя взялись за руки и повернулись лицом к королю. Вот сейчас, наконец, Пенрод ощутил подлинное воодушевление. Еще мгновение, и ему предстоит сбросить мантию. Но теперь это не пугало его: он знал, что надежно защищен от позора. Не мучил его больше и страх сцены, – он уже вполне освоился. Позорный текст, где он вынужден был называть себя «крошкой» тоже был позади. И, главное, подлый сэр Галахад-дитя, наконец, попался. Ловко ухватив его за запястье, Пенрод хором с ним начал декламировать:

На какую-то долю секунды воцарилась пауза, потом тишину прорезал истошный вопль сэра Галахада-дитя. Он орал и корчился, словно вместо концовки блистательного дуэта, которая так и не прозвучала, решил изобразить человека-змею.

– Спасите! Он выкрутил мне руку! Отпусти! – наконец выкрикнул он.

Из-за кулис немедленно послышался шепот миссис Лоры Рюбуш. На этот раз он звучал столь кровожадно, что Пенрод почел за лучшее отпустить свою жертву. Тогда король Артур-дитя, которого эта неожиданная импровизация несколько сбила с толку, поднял скипетр и, при поддержке суфлерши, чей шепот по-прежнему сохранял гневные интонации, произнес:

И Пенрод сбросил мантию. Зал охнул. Словно пять сотен пловцов одновременно окунулись в ледяную воду. Этот звук не был однороден. Множество оттенков слышалось в нем. Тут был и плохо скрытый восторг, и даже бурное ликование, и два горестных вопля. Такое сочетание чувств, слившихся в одном крике, услышишь не часто, и те, кто присутствовал при этом, надолго запомнили славное представление. Крику ничуть не уступало породившее его зрелище. Вид Пенрода, который, сбросив средневековую мантию, предстал залу в комбинезоне сторожа, был сногсшибателен.

Сторож был человеком дородным, и его комбинезон омывал Пенрода как море. А складки синей ткани словно штормили, ежесекундно грозя захлестнуть сэра Ланселота-дитя. Левая штанина, которую Пенрод впопыхах не успел как следует завернуть, теперь спустилась. Она-то и создавала эффект «слоновой ноги», так озадачившей Маргарет. Словом, на нашего юного рыцаря стоило посмотреть.

Возможно, некоторые из присутствующих уже тогда осознали, что стали очевидцами исторического события. Великое распознается сразу, ибо даже на первых порах несет печать бессмертия. Не ощутил величия лишь сам виновник торжества. Со скромностью, этой неразлучной сестрой истинного дарования, он решил продолжать спектакль. И, выставив плечо, по которому при посвящении король должен был ударить мечом, начал декламировать:

Он продолжал свой монолог и дальше, однако его не слушали. Потеряв самообладание, зрители разразились хохотом. Позже один из них назвал это происшествие «культурным безобразием».

Что касается участников представления, то на них вид Пенрода не произвел столь сильного впечатления. Наиболее проницательные из них, – правда таких было меньшинство, – сразу догадались, что комбинезон – не что иное, как необходимая поправка, на которую Пенрода вынудили неправомерные действия матери. Эта часть актеров прониклась к нему невольным почтением. Так молодые заключенные робко и, одновременно, восторженно взирают на соседей по камере, приговоренных к виселице. Другие дети просто решили, что Пенрода так одела мать. Наряд им казался немного странным, но они считали, что родители и не такое могут придумать, и пытались продолжать представление.

Их мужество было беспредельно, но кратко. Неудержимый хохот зрителей выбивал детей из колеи. Они не понимали, в чем дело, но от этого им было не легче. Стоило сэру Ланселоту-дитя открыть рот, как зал начинал неистовствовать, повергая актеров во все большее замешательство. Наиболее решительные из зрителей, собрав последние силы, покидали зал. Эти девушки и женщины доходили до фойе, чтобы упав друг другу в объятия, снова зарыдать от смеха. Малодушные продолжали хохотать в зале.

Места радом с миссис Скофилд и Маргарет незаметно опустели – так зрители проявили свою деликатность. Друзья автора пьесы поспешили за кулисы, и там миссис Лора Рюбуш открылась им с совершенно неожиданной стороны. Позже они уверяли, что та сама не ведала, что творит. Как бы там ни было, она со слезами на глазах молила, чтобы ей дали возможность хоть ненадолго остаться один на один с Пенродом Скофилдом.

Ее увели.

Солнце скрылось за забором Скофилдов. Конечно, от их заднего двора светило, даже и заходящее, находилось на солидном расстоянии, но вечер все-таки наступил. Пенрод подошел к забору и бросил на него задумчивый взгляд. Он уже было собрался, по обыкновению, оседлать его, но, осторожно ощупав себя сзади, почел за лучшее вообще ни на что не садиться. Он тяжело вздохнул, прислонился к забору и посмотрел на верного Герцога. После этого он предался воспоминаниям. Картины, одна другой драматичнее, проносились у него в голове. И, наконец, он дошел до самой ужасной. Это случилось в тот момент, когда ненасытного сэра Ланселота-дитя оттаскивали от сэра Галахада-дитя. Последнего он атаковал прямо на сцене. Едва над провалившимся спектаклем опустился занавес, сэр Галахад был повержен и продолжал истошно вопить до тех пор, пока Пенрода не оттащили от жертвы.

О, коварство женской натуры! Вместо того, чтобы встать на сторону справедливости, торжествовавшей в лице Пенрода, Марджори Джонс рыдала над участью сэра Галахада-дитя. Когда обозленный сторож схватил Пенрода и потащил вон, она залепила ему звонкую пощечину, а потом, презрительно отвернувшись, заключила в объятия сэра Галахада-дитя.

– Не смейте никогда больше разговаривать со мной, Пенрод Скофилд! – крикнула она вдогонку.

Дома бывшего сэра Ланселота-дитя заперли в чулан, где он принужден был дожидаться прихода отца. Вернувшись домой, мистер Скофилд прибег к очень древнему методу воспитания. Может быть, к нему прибегали еще первобытные люди. Что касается античного мира, то там он совершенно определенно применялся, и с той поры пользуется популярностью среди тех, кто привержен жизни по-спартански суровой и простой.

Именно потому Пенрод стоял теперь на заднем дворе, подпирал спиной забор и переживал события минувшего дня.

Можно поразиться столь пестрой биографии, куда входили работа над «Гарольдом Рамиресом», позор, который навлек на семью Пенрод, когда, спасая личное достоинство, воспользовался комбинезоном сторожа, вызов соперника на дуэль, измена любимой, арест и, наконец, казнь. И, что самое удивительное, все эти события, испытать которые иному представителю взрослого мира не хватает целой жизни, нашему герою удалось пережить за какие-нибудь восемь часов. И вот теперь, снова взглянув на Герцога, он вполне обыденным тоном заметил:

– Ну и денек сегодня был…

Потом он посмотрел на небо и заметил первую звезду. Особенного восторга это у него не вызвало, и он зевнул. Потом у него опять вырвался глубокий вздох, но на этот раз не от горя. Просто день кончился, и ему стало скучно.

На другой день Пенроду удалось разжиться мелкими деньгами. Способ, которым он этого добился, был старым, как мир, и, наверное, им пользовались еще мальчишки из Вавилона. Когда учительница воскресной школы стала собирать еженедельные пожертвования, Пенрод – сначала он это сделал действительно по ошибке – сунул руку не в тот карман, где лежали деньги. Обнаружив, что карман пуст, Пенрод так растерялся, что добрая леди поспешила прийти ему на помощь. Она просила не придавать значения тому, что произошло, и добавила, что с ней самой такое частенько случается, ибо она очень забывчива. Это было так трогательно, что Пенрод поневоле задумался кое о чем, и перед ним возникли совсем недурные перспективы скромного, но зато регулярного дохода.

После того, как воскресная служба кончилась, Пенрод, вместо того, чтобы пойти домой, направил свои стопы к аптеке рядом с церковью. Там он решил потратить средства, которых так и не досчитался многострадальный Китай. Иными словами, душеспасительную благотворительность он променял на пагубное чревоугодие. Повинуясь сей зазорной, но соблазнительной страсти, Пенрод приобрел пакетик карамели. В подавляющем большинстве его составляли конфеты того сорта, которые напоминают засахаренные конские копыта. Они обладают такой дивной крепостью, что растворить их не в силах никакая слюна, и только тот, кто скуп до крайности, мог, по мнению Пенрода, не понять, сколь выгодно вкладывать средства в эту, поистине неиссякающую во рту сладость.

Спасаясь таким образом от голода, Пенрод потратил оставшуюся мелочь на билет в кино, где, вопреки запретам церкви, сеансы по воскресеньям не отменяли. Он уселся в уютном полумраке и принялся методично истязать свою печень конскими копытами из пакетика, удовольствие от которых усиливалось немым кино.

Один из фильмов произвел на него неизгладимое впечатление. Это была трагическая история пьяницы. Началось все с пристрастия к пиву, которое герой картины поглощал в компании растленных коммивояжеров. Затем он – Пенрод так и не понял, почему это произошло – предстал зрителям в вечернем костюме среди каких-то не слишком воспитанных дам. Потом демонстрировалось пагубное влияние алкоголя на взаимоотношения героя фильма с домашними: вооружившись тростью, которая невероятной толщиной больше напоминала дубину, он сперва лупил ею жену, а позже – молившую о пощаде малолетнюю дочь. Вскоре дочь и жена сбежали из дома и, пробившись сквозь метель, которая бушевала на улице, нашли защиту у родственников. Все кончилось тем, что пьяница попал в сумасшедший дом.

Пенроду фильм так понравился, что он не выходил из зала, пока лента не повторилась вновь.

Размышляя над фильмом, он почти решил, что, когда вырастет, никогда не будет пить.

Когда он, наконец, окончательно насытился зрелищем и вышел на улицу, взгляд на часы, выставленные в ювелирном магазине, вызвал у него замешательство. Как объяснить дома, почему его так долго не было? Ведь ему раз и навсегда велели тут же после воскресной школы возвращаться домой. А в воскресенье он с такими приказами предпочитал не шутить. Отец был дома и в любой момент мог перейти к действиям, наносящим серьезный урон. И Пенрод понял, что ему предстоит одно из тяжелейших испытаний детства. Придется из кожи вон лезть, чтобы объяснить поступок, который ему самому казался совершенно естественным, и, по его мнению, не нуждался ни в каких оправданиях.

Пока он шел к дому, начали сгущаться сумерки, и припустившись бегом, он продолжал размышлять на ходу, что скажет домашним. На самом подходе к дому, речь окончательно сложилась, и Пенрод стал репетировать ее вслух.

– Послушайте, – начнет он. – Я, конечно, не возражаю, чтобы меня обвинили, и все-таки ни я, ни кто-нибудь другой ничего не смогли бы поделать на моем месте. Я проходил мимо одного дома, и тут вдруг какая-то леди выглянула в окно и сказала, что ее муж напился пьяный и отлупил ее и малютку-дочь. Она попросила меня прийти и помочь ей. Она сказала, что одной ей этого пьяницу не удержать. Ну, и я пошел. Я старался этого мужа ухватить, где только мог, но он не обращал внимания и стегал малютку-дочь. Тогда я тоже сказал, что больше не могу, что меня ждут дома, а эта леди все просила меня еще остаться…

Тут Пенрод подошел к углу своего забора и увидел, что некое поразительное совпадение избавляет его не только от продолжения репетиции, но и от публичного выступления с оправдательной речью. Кэб, ехавший со стороны вокзала, вдруг остановился около их ворот, как раз в тот момент, когда Пенрод приблизился к ним с другой стороны. Из кэба вышли крайне расстроенная дама в черном и хрупкая девочка лет трех. Тут же из дома выбежала миссис Скофилд и заключила их в объятия.

Это были тетка Пенрода по имени Клара и его двоюродная сестра, тоже Клара, которые жили в Дейтоне, штат Иллинойс. В суматохе, вызванной их приездом, Пенрода забыли подвергнуть допросу. Однако, как ни странно, он теперь был скорее разочарован этим и чувствовал себя, как актер, которому не дали сыграть хорошую роль.

Когда его послали умыться перед ужином, он, отнесясь к расходу воды с подлинно аскетической строгостью, успел улучить момент для гораздо более важного дела. Он прошествовал из ванной в розово-белую спальню сестры и голосом, приглушенным полотенцем, которым он усиленно тер лицо, спросил:

– Мама говорила тебе, что тетя Клара с маленькой Кларой едут к нам в гости?

– Нет, она узнала об этом только тогда, когда увидела их в окно. Она случайно выглянула на улицу, когда они подъехали. Тетя Клара говорит, что она утром отправила телеграмму, но мы ее не получили.

– А сколько они у нас пробудут?

– Не знаю.

Пенрод, наконец, перестал тереть и без того раскрасневшееся лицо и швырнул полотенце в ванную.

– Как ты думаешь, дядя Джон не заставит их вернуться назад? (Муж тети Клары, дядя Джон, всю жизнь страдал от того, что не стал проповедником у баптистов. Правда, это не помешало ему стать процветающим фабрикантом газовых печек и плит). – Так как ты думаешь, – продолжал Пенрод, – он их оставит в покое?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду? – спросила Маргарет и от удивления даже перестала разглядывать себя в зеркале. – Дядя Джон сам их прислал к нам. Зачем же ему теперь мешать им оставаться?

Пенрода это разочаровало.

– Значит, он не пристрастился к вину?

– Конечно, нет! – громко рассмеялась Маргарет.

– Но почему же тогда, – уныло осведомился Пенрод, – у тети Клары был такой встревоженный вид?

– Боже! Неужели ты считаешь, что люди не могут ни о чем беспокоиться, кроме пьянства? И где ты такого набрался?

– Значит, ты все-таки не уверена, из-за пьянства или нет она беспокоилась?

Теперь Маргарет просто зашлась от смеха.

– Это дядя Джон-то пьяница? Да он даже виноградный сок и имбирное пиво не позволяет держать в доме. А приехали они потому, что боятся, как бы маленькая Клара не заразилась корью. Она очень слабенькая, а в Дейтоне такая эпидемия, что даже в школах занятия отменили. Дядя Джон очень беспокоится. Вчера ночью ему даже во сне приснилось, будто малышка заболела. Вот он и отправил их в то же утро сюда. Хотя вообще-то он считает, что путешествовать по воскресеньям – грех. А тетя Клара была встревожена из-за того, что забыла сдать в багаж сундук и его теперь придется досылать скорым поездом. Но ты мне лучше скажи, с чего тебе взбрело в голову, что дядя Джон пристрастился к вину?

– Да так, ни с чего… – Пенрод отвернулся и с унылым видом пошел по лестнице. Надежда в его душе угасла окончательно, и он думал о том, как невыносимо однообразна бывает порой жизнь.

На следующее утро гнет образования вновь придавил Пенрода, и жизнь показалась ему еще скучнее. Он сидел, уставившись ненавидящим взором в учебник, и при этом не проявлял ровно никакого желания ни читать, ни слушать, ни даже думать. Больше того: сейчас он даже мечтать не мог. Его воображение парализовала скука, и, подобно глазам, не видящим текста, мозг не воспринимал никаких впечатлений. Словом, Пенрод находился в том редкостном состоянии, которое из всех одушевленных существ доступно, пожалуй, лишь мальчикам, когда они сидят в классе. Он продолжал жить, в остальном же больше напоминал неодушевленный предмет, ибо не испытывал ровно никаких ощущений.

Но вот с улицы донесся звук. Коварно пробив все преграды, он вторгся в дремлющее сознание Пенрода Скофилда, и тот возродился к реальной жизни. Это была весенняя песня, которую какой-то прохожий наигрывал на гармошке. Окна в классе располагались достаточно высоко. Это было сделано специально. Когда ученики сидели за партами, им не было видно, что делается на улице. Но, несмотря на это, Пенрод отчетливо представил себе музыканта. Все эти рулады и переливы, похожие, одновременно, на звуки гобоя, мелодии негритянских песен и вопли, которые издает кот, если ему наступят на хвост, мог извлекать только чернокожий мальчишка. Мелодия продефилировала мимо школьного окна, отбила стоптанными туфлями такт, и удалилась. Скоро она была уже едва слышна, а затем и вовсе затихла. Но песня сделала свое дело. Чувства Пенрода были разбужены, и он начал мечтать. К счастью, поблизости не оказалось доброй феи. В противном случае Пенрод уже шел бы по улице, наигрывая на гармошке, а изумленный чернокожий вкушал бы вместо него блага образования, к которым совсем не рвался.

Очнувшись от апатии, Пенрод огляделся. Все то же, набившее оскомину зрелище предстало ему. Аккуратненькая учительница, стоящая за кафедрой, затылки учеников, сидящих в первых рядах, унылый простор классной доски, которую сейчас покрывали какие-то математические формулы, и еще несколько менее значительных орудий просвещения. Стена, обрамляющая доску, была покрыта побелкой, похожей на снег в городе, где работает много шахтеров. Эту унылую равнину оживляли четыре литографии – результат вдумчивого отбора, который предпринял издатель, прежде чем преподнести подарок школе.

На литографиях были изображены люди – хорошие, великие, добрые и любившие детей. Лица их светились благородством и доброжелательностью.

Однако литографии эти были единственным оазисом среди унылой пустыни класса, где не на чем было остановиться взгляду ученика, истомленного однообразной обстановкой. Один томительный день за другим, одна нескончаемая неделя за другой, один длиннейший месяц за другим сидели школьники в классе, и все те же лица изливали на них со стен свой лучезарный свет. Они превратились для учеников в подлинное наваждение. В школе на них приходилось смотреть, дома они преследовали, подобно кошмару. Они стояли перед глазами засыпающих детей, они представали детям, когда те просыпались среди ночи, и, когда пробуждались по утрам, четыре джентльмена были тут, как тут. Ну, а уж то, что они непременно виделись детям, которые бредили от высокой температуры, так это само собою разумеется. Пока ученики этого класса бродят по нашей грешной земле, им нипочем не отделаться от этих литографий. Они будут помнить малейшие детали, и Лонгфелло им будет представляться не иначе, как с рукой, навеки вцепившейся в бороду.

Четыре литографии, висящие в классе, выбывали у Пенрода Скофилда самые неприятные ассоциации. В результате у него накопилось столько ненависти и к полному обаяния Лонгфелло, и к Джеймсу Расселу Лоуэлу, и к Оливеру Уэнделу Холмсу, и к Джону Гринлифу Уиттиеру, что творчество этих великих уроженцев Новой Англии, не вызывало у него ничего, кроме сильнейшего внутреннего протеста.

Сейчас он медленно перевел враждебный взгляд со лба Уиттиера на косу Викторины Риордан, маленькой девочки-креолки, которая сидела прямо перед ним. Спина Викторины и ее кофточка в яркую клетку были знакомы Пенроду не меньше, чем галстук на портрете Оливера Уэндела Холмса, и, может быть, именно поэтому он переносил свою ненависть на ни в чем неповинную Викторину. Когда соседствуешь с кем-то не по своей воле, это часто убивает добрые чувства.

Вообще-то волосы у Викторины были густые и красиво отливали медью. Но Пенроду они надоели. Снизу коса Викторины была перехвачена тонкой зеленой ленточкой, под которой оставался короткий хвостик незаплетенных волос. Когда девочка откидывалась назад, хвостик попадал на парту Пенрода. Так произошло и сейчас. Пенрод задумчиво взял косу двумя пальцами и погрузил хвостик вместе с зеленой лентой в свою чернильницу. Когда он их вытащил, с них капали фиолетовые чернила. Он взял промокашку и слегка промокнул излишки. Проделал он все так осторожно, что Викторина ничего не заметила. Он отпустил косу. Чернил на ней осталось достаточно, и стоило девочке наклониться вперед, как на клетчатой кофте появилось несколько живописных мазков.

Рудольф Краус, который сидел через проход от Пенрода, вытаращил глаза и, словно одержимый, следил за ним. Вдохновленный его примером, он схватил кусок мела и быстро начертил слово «ябеда» на спине мальчика, сидевшего перед ним. Потом он гордо посмотрел на Пенрода. Но, вместо одобрения, Пенрод зевнул. Это был эгоцентричный поступок, и он вынуждает признать, что Пенрод не всегда умел радоваться успехам своих последователей.

Полкласса (в том числе и окрашенная в лиловый цвет Викторина) перешло в другую комнату. Другая половина подверглась пытке, ибо мисс Спенс стала их спрашивать по математике. Когда она вызвала нескольких мальчиков и девочек к доске, Пенрод, получивший временную отсрочку, стал следить за их ответами. Следил он чисто внешне; его мысль в этой операции не участвовала. Вскоре, правда, он и вовсе прекратил сие бесполезное занятие. Устроившись поудобнее, он занялся другими делами. Он сидел с открытыми глазами, но ничего не видел и не слышал вокруг. Ото всего этого он был сейчас чрезвычайно далек. Воспарив над низменным миром, где властвовали сухие факты, он позволил увлечь себя в мир грез. Ему только что пришла в голову удивительная идея.

Монотонность школьных занятий вызывает в сердцах учеников страстное ожидание, и они готовы пережить любой катаклизм, если он в силах нарушить привычное течение урока. В мечтах о подобных происшествиях непременно присутствуют и сами мечтатели, которые умудряются как-то отличиться с самой выгодной для себя стороны и проявить себя личностями поистине незаурядными. И вот именно эту жажду всеобщего восхищения и внимания познал Пенрод во время урока математики. Да, он предвидел большой успех, ибо открыл в мечтах секрет гравитации. Извилистые пути фантазии привели его к открытию, суть которого сводилась к тому, что летать по воздуху даже удобнее, чем плавать под водой, ведь кислорода сколько хочешь, и дыхание задерживать не надо.

Пенрод представлял себе, как грациозно расправляет руки на уровне плеч и тихонько подгребает воздух ладонями, отчего сразу взмывает с места и парит между полом и потолком. И вот он уже обретает равновесие, а с ним восхитительное парение в воздухе, ощущение которого только усиливают восторженные вопли одноклассников. Да, все они поражены чудом! Даже мисс Спенс изумлена и немного напугана. А он, в ответ на ее приказ немедленно спуститься на землю, лишь снисходительно улыбается. Тогда она взбирается на парту и пробует ухватить его, чтобы насильно стянуть вниз. Но он еще немного загребает ладонями и несколько набирает высоту. Теперь ей уже не достать до его ног. Он пару раз перекувыркивается в воздухе – пусть все видят, насколько он уже овладел техникой полета.

Ну, а сейчас можно проделать трюк посерьезнее: Пенрод переворачивается на бок и под вопли изумленных учеников выплывает в окно, взмыв выше крыш. Прохожие визжат от удивления, и даже троллейбус резко тормозит. А сам герой происшествия не чувствует никакой усталости. Одним лишь гребком он покрывает несколько ярдов и оказывается над частной школой для девочек, где учится янтарнокудрая Марджори Джонс с серебряным голоском. Еще задолго до представления о «Рыцарях Круглого стола» она множество раз давала Пенроду понять, что его общество ей неприятно и она не желает иметь с ним ничего общего. Когда по пятницам они вместе занимались в танцклассе, она не упускала случая посмеяться над ним каждый раз, когда учитель на его примере показывал, как не надо ставить ноги и как не надо себя вести.

А не далее, чем вчера, она отругала его, когда он, встретив ее по дороге в воскресную школу, решился поздороваться. Она в ответ сказала, что у него, наверное, память отшибло.

– Ты что, забыл, что я велела тебе никогда больше не разговаривать со мной? Если бы я была мальчишкой, у меня хватило бы гордости не лезть к тем, кто не хочет со мной разговаривать. Даже, если бы я была самым ужасным мальчишкой в городе!

Вот так она отчитала его. А теперь он влетает через окно в ее класс и неслышно поднимается к потолку словно сорвавшийся с нитки воздушный шар. И она падает на колени подле своей маленькой парты, и простирает к нему руки, и голосом, исполненным любви и восхищения, говорит:

– О, Пенрод!

А он небрежно пинает плафон на большой люстре и, минуя холл, вылетает на парадную лестницу, а Марджори бежит за ним и молит хоть разок взглянуть на нее.

На улице уже стоит огромная толпа, которую возглавляет мисс Спенс. Играет духовой оркестр, и громогласное ура на тысячи ладов разносится по всей округе, и от этого шума даже трясется земля. Пенрод парит над толпой. А Марджори преклоняет колени прямо на ступеньках лестницы и с обожанием глядит, как Пенрод берет у дирижера палочку и, описывая круги над толпой, сам дирижирует оркестром. А потом он так высоко подбрасывает палочку, что она скрывается из вида, а он гонится за ней, и это приносит ему двойное наслаждение, потому что он как бы раздваивается. Он несется, точно комета на фоне голубизны неба и, одновременно, следит за собой из толпы. И вот он уже превращается в едва видимую точку, а затем вновь спускается с облаков, и палочка теперь снова у него в руках. Он снижается до верхушек деревьев и начинает отбивать такт для оркестра и огромной толпы, в которой по-прежнему стоит и Марджори Джонс. И вот, наконец, все затягивают в его честь гимн Соединенных Штатов. Волнующая, знаменательная сцена!

Да, знаменательная сцена! Но какая-то угроза неожиданно нависает над его торжеством. Слишком уж реальные черты обретает лицо мисс Спенс, взирающей на него из толпы. У этой реальности появляется какой-то неласковый оттенок. Мисс Спенс манит его пальцем и кричит: «Спускайся, Пенрод Скофилд! Я жду тебя!» Голос ее перекрывает звуки оркестра и хоровое исполнение национального гимна, и в ее тоне слышится твердость человека, который решил во что бы то ни стало отравить всем праздник. А Марджори Джонс, тем временем, продолжает рыдать, это она показывает, как раскаивается, что раньше презирала его. Теперь она шлет ему воздушные поцелуи, чтобы доказать, как в него влюблена. Но мисс Спенс и тут мешает. Она все время встает так, чтобы закрыть от него Марджори, и продолжает выкрикивать его имя.

Она все больше и больше раздражает его. Ведь он теперь самый знаменитый и доказывает всему городу и Марджори Джонс, какой он великий, а мисс Спенс видимо считает, что может по-прежнему понукать им, как тогда, когда он еще был обыкновенным учеником. Это приводит его в бешенство. Он не сомневается, что от нее не дождешься ничего, кроме какой-нибудь пакости. А она все выкрикивает и выкрикивает его имя. Наверное, уже тысячу раз выкрикнула.

С самого начала полета Пенрод ни разу не разомкнул рта. Молчание было одним из главных условий полета. Но громогласный напор мисс Спенс совсем сбил его с панталыку. Потеряв терпение, он гневно ответил на ее бестактность. И тут же рухнул на землю.

Мисс Спенс, уже окончательно обретшая свой привычный облик, теперь спрашивала его, как поделить поровну семнадцать яблок между тремя мальчиками. Не отрывая от нее взгляда, Пенрод ничего не отвечал, и это явно не улучшало ее настроения. Она вновь повторила вопрос. На этот раз голос ее звучал совсем строго, но результата она добилась не большего, чем раньше. Тогда она еще строже позвала его по имени. Она повторяла его имя снова и снова. Никакой реакции. Теперь уже все в классе с изумлением взирали на Пенрода, который, похоже, пребывал в совершенной прострации.

Учительница сошла с кафедры.

– Пенрод Скофилд!

– О, Господи! – неожиданно воскликнул он. – Неужели вы не можете хоть немного постоять на месте?

Мисс Спенс ахнула. Остальные последовали ее примеру, и класс потрясло многоголосое «ах!» Сам Пенрод был потрясен не меньше остальных. Сидя с разинутым от изумления ртом, он и сам не понимал, как мог ляпнуть такое учительнице? Его полет прервался столь стремительно, что, приземлившись на школьную парту, он пребывал в совершеннейшем шоке. Но по мере того, как его сознание возвращалось к действительности, все больший и больший ужас вползал в его душу.

Всеобщее оцепенение длилось довольно долго. Но вот мисс Спенс начала приходить в себя. Поднявшись снова на кафедру, она повернулась лицом к ученикам. И тут воцарилась такая тишина, что, казалось, слышно было, как рождается на свет дурная слава Пенрода.

– Встань, Пенрод Скофилд! – разрядил, наконец, напряженную тишину голос учительницы.

Несчастный, который так еще до конца не пришел в себя после воздушной катастрофы встал. Он стоял, опустив голову, и колупал пол носком ботинка. Потом, раскачиваясь взад-вперед, несколько раз судорожно сглотнул. Затем с таким интересом посмотрел на свои руки, точно увидел их в первый раз в жизни. После этого он решительно сцепил руки за спиной. Класс, как завороженный, ловил каждое его движение и трепетал от сладостного предчувствия катастрофы.

В общем-то, положа руку на сердце, каждый в том числе и учительница, должен был бы признаться, что благодарен Пенроду. Ведь он доставил всем несколько поистине незабываемых мгновений. Но, к сожалению, это был тот род неосознанной благодарности, которую люди предпочитают не афишировать и уж, тем более, никогда не знаменуют ее вручением наград. Жаль, конечно, но такова жизнь.

– Пенрод Скофилд!

Он снова проглотил слюну.

– Отвечай сейчас же: почему ты позволил себе так разговаривать со мной?

– Я был… – он запнулся… Нет, он никогда не расскажет, что было на самом деле.

– Продолжай!

– Я просто… задумался, – выговорил он с трудом.

– Это не объяснение. Я тебя спрашиваю, почему ты мне так ответил?

Пенрод был совершенно растерян, и, не зная, что делать дальше, он вновь и вновь повторял:

– Потому что я просто задумался…

Сколько он ни ломал голову, он не мог придумать ничего более вразумительного. Ведь, по правде говоря, все так и обстояло на самом деле: он действительно задумался.

– О чем задумался? – упорствовала мисс Спенс.

– Просто думал…

Лицо мисс Спенс приняло какое-то напряженное выражение, из чего можно было заключить, что самообладание вот-вот покинет ее. Но она все-таки сумела взять себя в руки.

– Подойди сюда! – скомандовала она.

Он медленно приблизился. Она поставила стул так, что он оказался на возвышении рядом с кафедрой, и сказала:

– Садись!

После этого она вернулась к уроку арифметики, но это все равно уже был не тот урок, что прежде. Ведь в назидание непокорным на позорном месте восседал изгой по имени Пенрод Скофилд. Пытаясь всем своим видом изобразить равнодушие, он, на самом деле, пускался на феноменальные ухищрения, чтобы избежать взглядов жестокосердных одноклассников и, приняв самую невообразимую позу, не отрывал глаз от пуговицы на жилете Джеймса Расэла Лоуэла.

В их классе урок арифметики давно прошел. Теперь Пенрод уже сидел перед другими учениками, которые, сменяясь, не забывали передать по цепочке впечатляющую историю его падения. А изгой сидел, сидел и сидел. А душу его леденил ужас, какой, наверное, чувствует преступник перед приговором суда. Будь это из обычных его проделок, Пенрод бы не волновался, ибо доля возмездия уже была отмерена. Но такого, как сегодня, ему еще совершать не доводилось, и, не зная, что ему за это полагается, он изнывал от самых мрачных предположений. Самой вероятной карой ему казалось исключение из школы, и он почти наяву представлял себе, как в присутствии членов семьи, мэра и попечительского совета вершится унизительная процедура, которая, по его мнению, неизбежно должна закончиться поркой, которой подвергнет его отец прямо на ступенях мэрии; порку будут созерцать все жители города.

Настал полдень, и ученики отправились по домам обедать. Вот уже последние из них, разглядывая на ходу нарушителя спокойствия, вышли гуськом из класса. Мисс Спенс затворила двери, которые вели в гардероб и вестибюль, и, вернувшись, села за кафедру, рядом с Пенродом. Топот ног, визг малышни и ломающиеся голоса старших школьников затухали, отдалялись, и, наконец, школу окутала тишина. Пенрод чувствовал на себе пристальный взгляд мисс Спенс, но по-прежнему делал вид, что чрезвычайно интересуется Лоуэлом.

– Пенрод, – упорствовала мисс Спенс, которую, по-видимому, не тронул его интерес к Лоуэлу. – Прежде, чем доложить о тебе директору, я хочу выяснить, чем объясняется твой поступок?

Слово «директор» подействовало на него магически. Отрешившись, наконец, от достойного лика Лоуэла, он выпрямился на стуле.

– Итак, я жду. Зачем ты кричал на меня?

– Ну, – пробормотал он, – я просто… думал…

– Что ты думал? – спросила она жестко.

– Не знаю.

– Так мы с тобой ничего не добьемся.

– Взявшись правой рукой за щиколотку левой ноги, Пенрод уставился на нее и с самым беспомощным видом начал ее изучать.

– Нет, Пенрод Скофилд, это никуда не годится, – сурово повторила она. – Если у тебя больше нет никаких объяснений, я сейчас же пойду и доложу о тебе.

И она встала, намереваясь осуществить роковое решение.

В обычной обстановке Пенрод был порой нерешительным и даже ленивым. Но в минуты крайней опасности он умел мобилизовать все свои силы.

– Вообще-то я могу объяснить! – тут же выпалил он.

– Ну? – нетерпеливо спросила она. – Как же ты можешь объяснить?

Пенрод понятия не имел, «как». Но ему надо было выиграть время, и он, еще не зная, что скажет дальше, жалобно затянул:

– Каждый, кому досталось бы, как мне прошлой ночью, сказал бы, что у него есть оправдание!

Мисс Спенс присела на стул, но было видно, что она готова в любую минуту снова вскочить.

– Какое отношение может иметь вчерашняя ночь к тому, что ты сегодня мне надерзил?

– Ну, это нетрудно понять, – возразил Пенрод, еще немного усилив жалобные интонации. – Ах, если бы вы знали то, что знаю я!

– Ну-ну, Пенрод, – сказала она несколько мягче. – Я очень уважаю твоих родителей. Мне бы очень не хотелось доставлять им неприятности. Но одно из двух: или ты расскажешь мне, что случилось, или я буду вынуждена пойти к миссис Хаустен.

– А я что не рассказываю? – воскликнул Пенрод, вдохновение которого при новом упоминании директора, заработало, наконец, на полную мощность. – Все произошло потому, что я не спал всю прошлую ночь.

– Ты плохо себя чувствовал? – вопрос был задан слишком сухо, и Пенрод понял, что браться за развитие этой темы не следует.

– Нет, мэм. Плохо себя чувствовал не я.

– Значит, кто-то из твоих домашних заболел так серьезно, что ты не смог всю ночь заснуть? Но зачем же они отпустили тебя в школу?

– О, это не совсем болезнь, – ответил Пенрод и с мрачным видом покачал головой. – Это в сто раз хуже любой болезни. Это было… ну, просто ужас какой-то!

– Что «было»? Какой «ужас»? – в ее тоне опять послышалось недоверие, и это встревожило Пенрода.

– Это я насчет тети Клары, – сказал он.

– Твоей тети Клары? – переспросила она. – Ты имеешь в виду мамину сестру, которая замужем за мистером Фэрри из Дейтона, штат Иллинойс?

– Точно, за дядей Джоном – печально подтвердил Пенрод, – из-за него-то все и произошло.

– Мисс Спенс нахмурилась, и Пенрод тут же уловил, что она отнеслась к его словам с недоверием.

– Мы с ней вместе учились в школе, – сказала она. – Мы были подругами, а потом она вышла замуж, и я слышала, что она счастлива. А ты говоришь…

– Да, она была счастлива, – перебил ее Пенрод. – Была до прошлого года. А потом дядя Джон связался с бродячими торговцами…

– С кем, с кем?

– Не удивляйтесь, мэм, вы не ослышались, – и Пенрод для пущей убедительности кивнул головой. – С этого все и началось. Сначала это был добрый и хороший муж. Потом коммивояжеры заманили его в заведение, где по пути с работы научили его пить пиво. А потом по пути с работы полились эль, вино, ликеры и сигары и…

– Пенрод!

– Да, мэм?

– Я тебя не просила рассказывать о личной жизни тети Клары. Я спрашивала, как ты можешь объяснить…

– Так об этом я и рассказываю, мисс Спенс! – воскликнул Пенрод. – А вы мне говорите, что не спрашиваете об этом. Когда тетя Клара и ее маленькая дочка вчера вечером приехали к нам…

– Ты хочешь сказать, что миссис Фэрри приехала в гости к твоей маме?

– Да, мэм. Только это не совсем в гости. Ей… пришлось приехать! А что же ей оставалось? Крохотная малютка Клара вся покрывалась синяками и ушибами там, где он ударял ее своей тростью…

– И как только у твоего дяди рука поднялась?! – воскликнула мисс Спенс, совершенно сраженная сообщением Пенрода.

– Да вот, мэм, поднялась… И маме с Маргарет пришлось всю ночь ухаживать за крохотной малюткой Кларой, а тетя Клара была в таком состоянии… и я…

– А почему же твой папа с ней не поговорил? – удивилась мисс Спенс.

– Как вы сказали, мэм?

– Почему твой папа…

– Ах, папа… – Пенрод позволил себе небольшую паузу, во время которой соображал, куда бы отправить уважаемого родителя. Затем, сияя взором, объяснил: – Папа был на станции. Он следил, чтобы дядя Джон не приехал и не уговорил их вернуться домой, чтобы ему снова было, над кем издеваться тростью. Я предлагал, что сам его задержу, но мне сказали, что у меня сил не хватит, если… – и, не договорив, Пенрод скромно потупился.

Теперь выражение лица мисс Спенс обнадеживало. Глаза ее широко раскрылись от удивления, и в них появилось что-то такое, из чего впоследствии могло родиться не только восхищение, но даже раскаяние. Заметив это, Пенрод совсем разошелся. Он чувствовал себя все увереннее и увереннее.

– Вот потому-то, – продолжал он, – мне и пришлось сидеть с тетей Кларой. У нее тоже были довольно большие синяки от трости, и я…

– Но почему никто не послал за доктором?

Пенрода этот вопрос совсем не обескуражил; в нем маячила лишь жалкая тень былого недоверия.

– Как же, заставь их позвать доктора! – быстро подбросил вдохновенный сочинитель реалистическую подробность. – Да они бы никогда не допустили, чтобы кто-то чужой узнал об этом. Дядя Джон, может, еще исправится, и куда он денется, если все будут говорить, что он пьяница, который избивает свою жену и крохотную малютку-дочь?

– Ох! – только и могла вымолвить мисс Спенс.

– Понимаете, он был очень порядочный, – объяснил Пенрод, – все началося…

– Правильно надо сказать «началось», Пенрод!

– Ну да, мэм. Все пошло с того, как эти коммивояжеры заманили его в питейное заведение.

Тут Пенрод начал подробно описывать падение дяди Джона. На детали он не скупился. Эпизоды из жизни пьяницы следовали один за другим, и рассказчик снабжал их столь живыми, красочными и достоверными деталями, что будь на месте мисс Спенс сам Уильям Дж. Бернс, он и то бы не посмел высказать даже тени сомнения. К тому же сплошь и рядом вполне добродетельные люди гибнут от злоупотребления вином, и кто же мог поручиться, что, вовлеченный в дурную компанию, дядя Джон не разделил той же участи? Добродетельный же племянник развернул перед учительницей такое впечатляющее полотно, что по силе воздействия оно далеко превзошло фильм, из которого он черпал детали для своей печальной повести.

Красноречие его все возрастало, и чем драматичнее становился его рассказ, тем больше корила себя добрая учительница. И пока Пенрод живописал ночные муки тети Клары, к горлу ее не раз подкатывал ком.

– И я сказал ей: тетя Клара, ну, какой смысл так казниться? И еще я сказал: тетя Клара, тут слезами дела не исправить. А она хваталась за меня и издавала какие-то стоны. А я ей говорил: не плачьте, тетя Клара, ну, пожалуйста, не плачьте.

Потом Пенроду вспомнилась воскресная школа, и он придал своему рассказу возвышенность проповеди. Он даже дошел до того, что вспомнил строку из псалма, которую и не преминул процитировать, лишь совсем немного исказив смысл. Этот раздел повествования он завершил сообщением о том, что посоветовал тете Кларе искать защиты и утешения в молитве.

Пенрод возводил здание повести все выше и выше, и с каждым новым этажом на нем появлялись все более яркие украшения. Это была поистине великая импровизация, и, подпав под ее обаяние, мисс Спенс растроганно взирала на мальчика, исполненного такой доброты и такого благородства. Когда же Пенрод подошел к объяснению, почему «просто задумался», сочувствие ее достигло такой степени, что она была вынуждена отвернуться.

– Ты хочешь, наверное, сказать, милый мой мальчик, – произнесла она дрожащим голосом, – что эта ночь измучила тебя, и ты сам не понимал, что говоришь?

– Да, мэм.

– И тебя так поразили все эти ужасы, что ты забыл, что находишься в школе?

– Да, и еще я обдумывал, как спасти дядю Джона, – скромно добавил он.

И он тут же понял, что финал прозвучал как нельзя лучше. Потому что учительница поцеловала его. Он был спасен.

Когда после перерыва одноклассники Пенрода вернулись в школу, они сразу заметили, что место за его партой по-прежнему пустует. По общему мнению, это не сулило ничего доброго, и все решили, что Пенрод находится под арестом. Каково же было их удивление, когда в начале второго урока он появился в классе. Он вошел не с видом жертвы. Так могут входить только победители. В походке его сквозила небрежность. Мало того, идя к своей парте, он потирал пальцами веки, как это делает человек, только что урвавший часок для праведного сна. Ну, а потом он уселся за парту с таким безмятежным видом, словно с ним вообще ничего особенного не произошло.

Поначалу все расценили поведение Пенрода, как еще одну неслыханную дерзость. Но когда мисс Спенс, увидев Пенрода, приветливо кивнула ему, одноклассники вообще перестали что-либо понимать.

После того, как уроки кончились, Пенрода окружили любопытные. Многие из них попытались выяснить истину. Но к их удивлению, Пенрод наотрез отказался что-либо объяснять.

– О, мы просто немного поболтали с мисс Спенс, – сказал он, и это было все, что удалось из него вытянуть.

Зато на следующий вечер в доме Скофилдов произошел довольно забавный разговор, который был бы просто невозможен, не приложи Пенрод накануне столько труда.

Все уже собрались за ужином, когда в столовую вошла тетя Клара. Она была явно чем-то озадачена.

– Вы встречаетесь с Мэри Спенс? – спросила она миссис Скофилд, садясь за стол и разворачивая салфетку.

Пенрод в это время как раз подносил полную ложку ко рту. Но ложка не достигла цели. Она замерла в воздухе, а Пенрод уставился на тетю Клару, всем своим видом изображая внимание и почтительность.

– Иногда встречаемся, – отвечала тем временем миссис Скофилд. – Она ведь учит Пенрода.

– Вот оно что! А не кажется вам… – миссис Фэрри замялась. – Ну, в общем, вы не заметили, что она последнее время себя ведет как-то странно?

– Нет, – возразила сестра. – А почему я должна была что-то замечать?

– Странные у нее какие-то стали манеры. Во всяком случае, на меня она сегодня произвела удручающее впечатление. Я только что встретила ее на углу, возле вашего дома. Мы поздоровались, и вдруг она схватила меня за руку и долго не отпускала. Она хотела что-то сказать, но будто раздумала, и молча смотрела на меня, а е глазах у нее были слезы…

– Ну, и что тут странного, Клара? Вы ведь вместе учились в школе, правда?

– Да, но…

– Вы уже много лет не виделись. Вполне естественно, что она…

– Постой, дай мне договорить. Понимаешь, она схватила меня за руку и стояла так, будто не знала, что мне сказать. Я чувствовала себя ужасно неловко. Наконец, она прошептала, давясь от слез: «Мужайся! Все будет хорошо!»

– Действительно, странно! – воскликнула Маргарет.

Пенрод вздохнул и с рассеянным видом продолжал есть.

– Просто ума не приложу, – задумчиво произнесла миссис Скофилд, – что она имела в виду? А может, она говорила про эпидемию кори в Дейтоне. Ведь она же знает, что ты там живешь, а сейчас там даже школы закрыли…

– Неужели можно с такой страстью говорить о кори? – удивилась Маргарет.

– Потерпите, это еще не все, – продолжала тетя Клара. – Дальше она мне сказала совсем странную вещь. А потом приложила платок к глазам и поспешила уйти.

Пенрод снова перестал есть. Он отложил ложку и слегка отодвинулся от стола. На него точно снизошел дар пророка, и он явственно чувствовал, что, как это ни печально, сейчас кто-нибудь задаст тете Кларе вопрос, отвечая на который, она вновь коснется явно невыигрышной для него темы.

– Что же она тебе сказала? – не замедлила спросить миссис Скофилд.

– Она сказала… – медленно произнесла миссис Фэрри и оглядела по очереди всех, кто сидел за столом. – Она сказала, что знает, какую поддержку и заботу я нашла в Пенроде.

Может быть, этот штрих и не прибавит ничего к репутации Пенрода, но именно услыхав о том, что мисс Спенс про него сказала, все удивились. Теперь уже никто из взрослых не сомневался, что учительница повредилась в уме.

Мистер Скофилд горестно покачал головой.

– Боюсь, бедняжка неизлечима, – веско сказал он, – недуги этого рода редко проходят.

– Просто бред какой-то! – воскликнула Маргарет.

– А больше она ничего не говорила? – продолжала допытываться миссис Скофилд.

– Ничего! – подтвердила сестра.

Пенрод вернулся к еде. Мать внимательно поглядела на него, потом обвела выразительным взглядом всех взрослых, которые тотчас поняли свою оплошность. Разумеется, Пенроду не следовало слышать этот разговор. Все-таки мисс Спенс, как бы странно она себя ни вела, его учительница. И, с молчаливого согласия окружающих, миссис Скофилд перевела разговор на другую тему. Правда, еще до исхода вечера, в ее душу начали закрадываться кое-какие подозрения, и они так растревожили ее, что она в эту ночь долго не могла уснуть.

Когда на следующий вечер мистер Скофилд по обыкновению вернулся в пять часов с работы, жены дома не было. Он отправился в комнату, которая в их доме называлась гостиной, и, развернув вечернюю газету, уселся в кресло. И вдруг кто-то чихнул. Звук получился сдавленный: тот, кто чихал, явно не хотел выдавать своего присутствия.

Проницательный отец тут же догадался, кто это мог быть.

– Пенрод, где ты? – спросил он, оглядываясь по сторонам.

– Здесь, – голос Пенрода раздался откуда-то снизу.

Мистер Скофилд нагнулся и увидел сына под роялем, который стоял у окна. Пенрод сидел на корточках. Он был не один. Рядом устроился верный Герцог.

– Что ты тут делаешь?

– Я?

– Именно ты. Что тебе понадобилось под роялем?

– Ну, – ответил Пенрод, и голос его был исполнен кротости, – я просто сижу и мечтаю.

– Сиди, сиди, – растрогался мистер Скофилд.

Потом, повернувшись спиной к роялю, он снова углубился в газету, где его внимание привлекло сообщение об убийстве. А Пенрод тихо вытащил из-за пазухи книгу в бумажной обложке, на которой было написано: «Доносчик из племени Сиу, или Не виноват, ваша честь».

Так отец и сын мирно существовали в тишине до тех пор, пока резкий стук входной двери не вернул их к действительности. В комнату влетела миссис Скофилд. Увидев мужа, она застонала и опустилась в кресло.

– Что случилось, мамочка? – спросил мистер Скофилд, откладывая газету.

– Генри Пэсло Скофилд, – торжественно изрекла она. – Я не знаю, что делать с этим мальчиком! У меня руки опускаются!

– Ты имеешь в виду Пенрода?

– А кого же еще мне иметь в виду? – сердито ответила она. – Генри Пэсло Скофилд, придется тебе самому им заняться. Мои средства исчерпаны.

– Но что он…

– Прошлой ночью, – перебила его миссис Скофилд, – я никак не могла уснуть. У меня иикак не выходили из головы все эти странные пещи, которые рассказала Клара о мисс Спенс. Ох, слава Богу, что они сейчас с Маргарет и маленькой Кларой ушли пить чай к кузине Шарлотте, но они скоро вернутся. Только бы они ни о чем не узнали!

– Что они не должны узнать? И о чем ты думала всю ночь? – переспросил мистер Скофилд. – О том, что мисс Спенс назвала Пенрода нашей опорой и утешением?

– Вот-вот. Я все думала и думала об этом и, наконец, не выдержала…

– О! – воскликнул вдруг мистер Скофилд и, резко обернувшись к роялю, нагнулся.

Утверждение, что он внезапно вспомнил о присутствии сына было бы преувеличением. Пенрод всегда остро чувствовал опасность, и они с Герцогом уже оставили плацдарм под роялем.

– Что ты там ищешь? – спросила миссис Скофилд.

– Ничего, – ответил мистер Скофилд.

Он подошел к окну и выглянул во двор.

– Продолжай, – сказал он жене.

– О, только бы Клара ничего не узнала! Я умру от стыда, если это дойдет до Джона Фэрри!

– Что дойдет?

– Ну вот, я не выдержала и решила, если мисс Спенс действительно повредилась в уме, мой долг убедиться в этом лично. Мать я или не мать, в конце концов? Не могу же я допустить, чтобы наш Пенрод ходил в класс к сумасшедшей учительнице! Я дождалась, пока в школе кончатся занятия и пошла к ней на квартиру.

– Ну, и что ты узнала?

– Все узнала! – выдохнула миссис Скофилд. – Я сейчас прямо от нее. Она мне все рассказала. Я еще никогда в жизни не слышала ничего подобного!

– Что она тебе рассказала?

Миссис Скофилд так разволновалась, что с трудом держала себя в руках. Тем не менее она, не повышая голоса, серьезно сказала:

– Я хочу, чтобы ты запомнил одно, Генри. Как бы ты ни поступил с Пенродом, ты должен сделать так, чтобы Клара ничего не услышала. Но сначала еще надо его найти.

Мистер Скофилд продолжал смотреть в окно. Он видел закрытую дверь сарая, перед которой Герцог проделывал удивительные номера. Юный хозяин выдрессировал Герцога, и, когда он хотел что-нибудь попросить он начинал ходить на задних лапах или сидел, болтая передними лапами в воздухе. Сейчас он явно что-то просил, обращаясь к закрытой двери. Мало того, свои цирковые номера он время от времени поддерживал громким, отрывистым лаем.

Над дверью находилось окно без стекла. Сейчас из него вдруг вылетела старая банка с краской. Пущенная невидимой, но меткой рукой, она задела Герцога, который продолжал настойчиво осаждать дверь, стукнула его по правому уху, заставила его совершить несколько фантастических прыжков и, в конце концов, окрасила часть его шерсти в блекло-синий цвет. Но, вопреки намерениям невидимой руки, маневр с банкой не отвлек Герцога от двери. Он попытался слизать с себя краску. Однако, убедившись, что это занятие не доставляет ровно никаких гастрономических наслаждений, снова принялся облаивать дверь сарая.

Мистер Скофилд уселся на подоконник и продолжал с интересом наблюдать, как разворачивается эта сцена неразделенной любви.

– Продолжай, дорогая, – сказал он миссис Скофилд. – Я найду Пенрода, когда он мне понадобится. – Он помолчал. – И я думаю, что он окажется в подходящем месте. Тетя Клара ничего не услышит.

А Герцог по-прежнему заливался лаем и прыгал перед закрытой дверью.

Пятница. Уроки кончились. Впереди два выходных, но Пенрод еще не чувствует себя счастливым. Ведь он по-прежнему влачит существование мученика.

– Раз, два, три, скользим! Раз, два, три, скользим! – повторяет учитель танцев, мистер Бартэ, хлопая на каждом «скользим» в ладони.

И семнадцать юных пар, которые, как и Пенрод, каждую пятницу приходят в Детскую танцевальную школу, кружатся по темному полу класса. Пол отполирован до блеска, и танцоры отражаются в нем, как в зеркале. Бело-розово-голубые силуэты девочек. Черные костюмы, белые воротнички и перчатки мальчиков. Сияющие лаком бальные туфли, на которые свет падает бликами, и блики движутся, как стаи рыбок в аквариуме. К этому нужно прибавить серьезность и старательность, которые можно прочесть на порозовевших от движения лицах всех танцоров. Всех, кроме Пенрода.

– Раз, два, три! Раз, два, три, скользим! Раз, два, три… О! Мистер Пенрод Скофилд! Вы сбились с такта. Левую ногу, пожалуйста. Я сказал, левую! Нет, это не левая нога! Вот, где приделана левая! Смотрите на меня. Начнем снова. Раз, два, три, скользим! Раз, два, три! Вот теперь лучше. Гораздо лучше! Ну вот, опять! Раз, два, три! Раз, два, три, скольз… Стоп. Мистер Пенрод Скофилд! Глубокоуважаемые родители посылают сюда своих детей не только для того, чтобы приучиться искусству танцевать. Вы здесь должны найти еще хорошие манеры. Может ли джентльмен щекотать свою даму до истошного визга? Уверяю вас, настоящий джентльмен никогда себе такого не допустит!

– Итак, начнем снова. Музыку, пожалуйста, – обратился он к аккомпаниатору, сидевшему за роялем. – Раз, два, три, раз, два, три, скользим! Мистер Пенрод Скофилд, я же сказал: правая нога! Правая! Нет, нет! Стоп!

Все остановились.

– Мистер Пенрод Скофилд, прошу вас и вашу партнершу следить за мной. Раз, два, три, скользим! Вот так! Нет, не так! Остальных леди и джентльменов прошу не двигаться. Мистер Пенрод Скофилд, смотрите внимательно. Я показываю специально для вас.

– Опять он ко мне лезет, – с возмущением прошептал Пенрод своей маленькой партнерше, – ну, прямо ни секунды покоя!

Но девочка смотрела на него безо всякого сочувствия.

– Мистер Джорджи Бассет, – сказал учитель, – выйдите, пожалуйста, на середину.

Мистер Джорджи Бассет вышел. Лицо его озаряла самодовольная скромность.

– Учительский любимчик, – свирепо прошептал Пенрод.

Он глубоко презирал таких, как Джорджи Бассет. Родители, опекуны, тети, дяди, служанки, кухарки, шоферы, кучера, – словом, все, кто жили в этой части городка и имели хоть малейшее отношение к ученикам и ученицам Детской танцевальной школы, считали Джорджи Бассета Лучшим Мальчиком города. Столь же дружного мнения они были о Пенроде, которого признавали Самым Плохим Мальчиком города с населением в сто тридцать пять тысяч человек. Такую громкую славу Пенрод снискал, главным образом, благодаря блестящей, но неравной борьбе, которую вел в последнее время с превосходящими силами противника.

– Мисс Ренсдейл, не будете ли вы так любезны стать на время партнершей мистера Джорджи Бассета? – продолжал мистер Бартэ. – Мистер Пенрод Скофилд! Смотрите, внимательно. Мистер Бассет и мисс Ренсдейл, начинайте! Остальных прошу смотреть! Музыку, пожалуйста!

Мисс Ренсдейл восьми лет от роду была самой юной дамой в танцевальном классе. Но, несмотря на это, она танцевала не хуже Джорджи Бассета. С безукоризненной техникой они заскользили по классу в назидание Пенроду Скофилду.

Возможно, прекрасную Марджори Джонс раздосадовало, что не ее, а мисс Ренсдейл выбрали для показательного танца, а, может, она просто решила высказать свое мнение. Как бы там ни было, но она достаточно отчетливо сказала:

– Подумать только! Весь класс остановили из-за этого мальчишки!

Пенрод стоял в другом конце класса. Но он услышал, что сказала Марджори. Впрочем, она именно на это и рассчитывала. Однако ей не удалось вывести его из себя. Уязвленный до глубины души, Пенрод выглядел внешне спокойным Тогда Маргарет демонстративно наклонилась к уху своего партнера Мориса Леви. С самым ехидным выражением лица она принялась что-то нашептывать этому щеголю, у которого галстук был заколот жемчужной булавкой.

– Итак, леди и джентльмены, начнем сначала! – воззвал мистер Бартэ. – Мистер Пенрод Скофилд! Вам надо быть особенно внимательным! Музыку, пожалуйста! Начали!

Урок возобновился. Напоследок мистер Бартэ вышел в центр класса и, привлекая к себе внимание, хлопнул в ладоши.

Нетрудно заметить, что мистер Бартэ выражался чересчур выспренне. Это объяснялось не только тем, что он старался привить ученикам хорошие манеры, но и тем, что он был иностранцем и не очень хорошо говорил по-английски. Поэтому и неудивительно, что в речи, с которой он обратился к ученикам, были кое-какие ошибки.

– Леди и джентльмены, – сказал он, когда все затихли. – Прошу вас, посидите спокойно, я буду говорить вам о завтра. Мистер Пенрод Скофилд, за окном, на том дереве, которое вы смотрите, меня нет! Сделайте одолжение, посмотрите на меня. Уверьтесь, прошу вас, что я по-прежнему нахожусь вместе с вами в классе! Итак! Музыку, пожа… Нет, не надо музыку! Как вы знаете, сегодня последний урок в этом сезоне. А завтра – наш специальный день. Начало в три часа, и все танцуют котильон. А сегодня – пытка хороших манер. Проверим, умеет ли каждый из вас произвести маленький формальный визит, будто он человек порядочного взрослого общества. Вы получили от меня руководство. Посмотрим, как вы усвоили идеальное поведение леди и джентльменов светских манер. Когда я вас отпущу, каждая леди пойдет домой и приготовится принять визитирующего гостя. Джентльмены вытерпят время, пока леди придут домой и приготовятся к приему. Затем каждый джентльмен посетит леди и попросит оказать ему радость, чтобы стать его дамой на завтрашнем котильоне. Все вы знаете, какую форму должен носить этот визит. Я вам втолковывал о нем на прошлом уроке, пока не устал, будто умер. Надеюсь, я сделал это не зря. Итак, каждый джентльмен, если он пришел к леди, у которой уже успел быть другой джентльмен, должен идти к другой леди, и так он будет ходить, пока не найдет партнершу. А так как у нас леди и джентльмены поровну, каждый обязательно найдет партнершу. Теперь запомните: если выйдет такой случай… Мистер Пенрод Скофилд! Я вас умоляю! Когда джентльмены взрослого приличного общества идут посетить свою леди, они не чешут спину. Так что, расслабьте руки и положите их себе на колени! Теперь запомните: в случае… Мистер Пенрод Скофилд! Прошу вас. Джентльмены взрослого порядочного общества также не чешут спину путем потирания ее спинкой стула! Никогда! Посмотрите кругом себя! Никто здесь не чешется! Я не чешусь! Я не могу говорить, когда вы чешетесь! О, небо! Почему вы всегда чешетесь? О чем я говорил? Где… А! Котильон! В котильоне должны участвовать все. Но если кто-то из вас сильно заболеет, он должен, на примере хорошего общества, объясниться вежливой запиской с сожалением партнерше и объяснением причины. Я не думаю, чтобы кто-нибудь так страшно заболел уже завтра. Не думаю. Если кто-то попробует и не придет, я выясню и пожалуюсь родителям. Однако котильону нужно определенное количество танцоров. Если кто-то действительно не придет с изложением настоящей причины в записке партнерше, мне нужно тут же передать эту записку, чтобы я смог найти другого партнера. Понятно? Еще раз: джентльмены должны дать леди время для дохода домой и приготовки к приему. Благодарю за ваше вежливое внимание!

До дома Марджори Джонс было девять кварталов. Пенрод взял такой быстрый темп, что меньше, чем за семь минут, добрался до места. Он торопился, чтобы положить себя и свою руку к ногам той, с которой будет завтра танцевать котильон. Да, она очень грубо обошлась с ним. Но Пенроду все равно так хотелось с ней танцевать, что он забыл об обиде.

Конечно, он догадывался, что мисс Джонс относится к нему не лучше, чем Саймон Легри к дяде Тому. Допускал он и то, что, когда он придет и предложит Марджори Джонс с ним танцевать, ей больше всего захочется ударить его. Но все же он надеялся, что если придет первым, она не станет нарушать правил.

Вот почему он несся, что есть духу. Он твердо решил обогнать всех соперников и, если бы мог, обогнал бы даже самого себя. Но около самого ее дома его ждало разочарование. У самых ворот стоял большой автомобиль. И тут же Пенрод увидел, как хиляк Морис Леви выходит из парадного.

– Привет, Пенрод! – небрежно бросил он.

– Что тебе там понадобилось? – спросил Пенрод.

– Где?

– У Марджори.

– Как, что мне понадобилось у Марджори? – возмутился мистер Леви. – Я пригласил ее на котильон. А ты что думал?

– Ты не имел права! – запротестовал Пенрод. – Срок еще не настал.

– Но я уже ее пригласил, – сказал Морис.

– Ты нарушил правила! – настаивал Пенрод. – Ей надо было дать время. Леди должны были отдохнуть и подготовиться.

– А разве у нее не было времени подготовиться?

– Когда? – зарычал Пенрод, наступая на соперника. – Когда, скажи мне на милость?

– Когда? – взвизгнул Морис Леви, и в голосе его послышалось торжество. – Она отдохнула в нашей машине, пока мы с мамой везли ее домой.

Лицо Пенрода приняло суровое выражение. Чувствовалось, что он готов применить насилие.

– Мне кажется, тебя надо, немного проучить, – сказал он грозно. – Фингал тебе, что ли, на память поставить?..

– Давай! – с неожиданной дерзостью отозвался Морис Леви и даже занял некое подобие обороны.

На какой-то миг такое сопротивление совершенно ошарашило Пенрода. Но его быстро осенило, в чем дело. Посмотрев на автомобиль, он заметил сквозь стекло не только бдительного шофера, но и рельефные очертания миссис Леви. Тут Пенрод понял, что нужно срочно разоружаться. Он разжал уже занесенный для удара кулак и почесал ухо, делая вид, что такова была единственная цель, ради которой он поднял руку.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – сказал он небрежно. – Завтра увидимся.

После этого Морис исчез в салоне роскошного автомобиля, а Пенрод зашагал прочь, всем своим видом изображая полнейшее равнодушие. Его выдержка подверглась жестокому испытанию. Едва он отошел, как окно на задней дверце машины опустилось, и Морис Леви, высунув кудрявую голову, заверещал:

– Проваливай отсюда, дубина!

Котильон уже не сулил Пенроду никаких радостей. Но обстоятельства были выше него: завтра он должен привести на котильон партнершу. И, скрепя сердце, он пустился на ее поиски. Неудачный поход к Марджори и препирательство с соперником отняли достаточно много времени, и другие леди успели не только подготовиться к визитам, но и принять предложения джентльменов. Одиннадцать раз он предлагал себя в партнеры и получил одиннадцать вполне законных отказов, ибо другие джентльмены его опередили. После этого осталось еще только пять партнерш. Но мальчики, которых Пенрод встретил в пути, сказали, что из этих пяти партнерш, четыре уже тоже заняты.

Итак, осталась всего одна леди. Склонив голову перед неумолимой судьбой, Пенрод отправился к ней. Пока он ходил из дома в дом, сгустились сумерки. И к дому мисс Ренсдейл – а это была она! – он подошел под покровом темноты.

Мисс Ренсдейл была свободна. Она была красива. Она танцевала, как балерина. Преградой к успеху был лишь ее юный возраст, из-за которого ей и пришлось так долго готовиться к визиту джентльмена. Сидя в одиночестве, она старалась сдерживаться изо всех сил, и только дрожащие губы выдавали, что творится у нее на душе.

И вот долгожданный претендент появился.

Нарядная горничная провела его туда, где мисс Ренсдейл сидела под надзором гувернантки.

– Мистер Пенрод Скофилд! – торжественно объявила нарядная горничная.

Тут выдержка оставила мисс Ренсдейл, и она громко зарыдала.

– О! – воскликнула она сквозь слезы. – Я так и знала, что это будет он!

Тут с нарядной горничной произошло что-то странное. Чопорность с нее как ветром сдуло, и, она, зажав рот руками, кинулась вон из комнаты. Зато гувернантка проявила себя с наилучшей стороны. Она гут же стала утешать свою подопечную, и вскоре мисс Ренсдейл настолько пришла в себя, что снова смогла вернуться к роли леди. Она была готова принять визит джентльмена, который пришел, чтобы пригласить ее на котильон. Правда, время от времени она еще всхлипывала.

Положение, в котором оказался Пенрод, никак нельзя назвать выигрышным для джентльмена, который пришел пригласить леди на танец, и он пребывал в некотором замешательстве. Тем не менее, он, соблюдая предписания мистера Бартэ, приблизился на несколько шагов к убитой горем леди и поклонился.

– Надеюсь, вы пребываете в добром здравии и ваши родители тоже, – начал бубнить он заученный текст. – Не доставите ли вы мне удовольствие быть вашим партнером завтра на котильоне?

Мисс Ренсдейл со слезами на глазах смотрела на Пенрода и зрелище это не доставляло ей удовольствия, и, судя по конвульсивному подрагиванию плеч, она была готова вновь зарыдать. Но тут чуткая гувернантка наклонилась и прошептала ей что-то на ухо.

– Я благодарю вас за ва-ваше любезное при-при-приглашение и принима… – но тут она снопа не совладала с собой. Рыдания прорвались с такой силой, что она бросилась ничком на диван и заколотила по подушкам руками и каблуками туфель. – А я так надеялась, что это будет Джорджи Бассет! – крикнула она.

– Нет-нет! – вмешалась гувернантка.

Она опять зашептала что-то мисс Ренсдейл на ухо, после чего та постаралась завершить свой ответ по всем правилам.

– И я при-принимаю с удо-удовольствием! – простонала она, но тут же ее вновь сломили рыдания.

Громко голося и судорожно цепляясь за гувернантку, она повалилась на диван.

– Благодарю вас за ваше любезное согласие, – затараторил Пенрод, – и надеюсь… надеюсь… забыл… Ах, да! Я надеюсь, это доставит большое удовольствие нам обоим. Пожалуйста, заверьте ваших родителей в совершеннейшем моем почтении. Позвольте пожелать вам всего хорошего!

Завершив эту светскую речь прощальным поклоном, он удалился так, как предписывал мистер Барте. Лишь одно обстоятельство шло явно вразрез с распорядком светского визита. Когда Пенрод выходил, до него донесся, вопль неутешной партнерши:

– Ну, хоть бы кто-нибудь другой, а не он!

На следующее утро Пенрод проснулся в самом скверном расположении духа. Мрачная тень котильона нависла над ним. Он представлял себе, как неотразимая Марджори Джонс будет грациозно порхать в танце с Морисом. Разумеется, она не упустит случая посмеяться над Пенродом. Он уже словно наяву слышал ее серебристый смех. Ведь он ни минуты не сомневался, что не сможет хорошо танцевать с партнершей, которая на четыре года младше его и на два фута ниже ростом. Даже танцуя со своими сверстницами, он и то сбивался с такта.

Мрачные предчувствия терзали его все утро. Они принимали все более зловещие очертания и не давали ему ни на чем сосредоточиться.

Даже удалившись в компании верного Герцога в ящик для опилок, Пенрод не обрел обычного вдохновения, и шедевр о Гарольде Рамиресе ни на шаг не продвинулся вперед. И все-таки именно тут, в сарае, Пенроду было суждено убедиться, что в жизни еще есть светлые стороны.

Мать Пенрода крайне неохотно расставалась со старыми вещами. Лишь после того, как многолетнее хранение доказывало полную непригодность того или иного предмета, его относили на помойку. Вот почему, когда после недавней уборки из дома выгребли множество пузырьков и банок с лекарствами, Делла сложила их в большую корзину. Это были очень древние лекарства. Они скопились за семь последних лет, и могли свидетельствовать, какие недуги посещали семью Скофилдов в этот период. Прибавив к ним несколько душистых экстрактов, которые, по той или иной причине, не пришлись домочадцам по вкусу, бутылки из-под кетчупа, пару-другую банок скисших солений, старый эликсир для зубов и еще кое-какие предметы в том же роде, Делла понесла корзину в сарай.

Поначалу появление кухарки не произвело на Пенрода никакого впечатления. Он сидел на краю пустого аквариума и, подперев голову рукой, безучастно следил, как ее клетчатая спина удаляется обратно к дому. То, что Делла принесла в сарай подлинное сокровище, обнаружил не он.

Мистер Сэмюел Уильямс одиннадцати лет, сверстник и единомышленник Пенрода, – вот кто сразу оценил по достоинству поступок Деллы. Он появился в дверях сарая. В руках у него была бутылка. Заткнув ее пальцем, Сэмюел Уильямс взбалтывал пенящуюся внутри жидкость.

– Привет, Пенрод!

– Привет, – ответил Пенрод без особой радости. – Что это у тебя?

– Лакричная вода.

– Глотаю до пальца! – быстро сказал Пенрод.

Таковы были правила игры. Если владелец бутылки со сладкой водой или, например, яблока, не успел поставить своих условий, то, выкрикнув «глотаю до пальца!» или «кусаю до пальца!», ты получал возможность отведать лакомство до того предела, который указывал палец хозяина.

– Вот досюда, – сказал Сэм, показывая предел наслаждений, отпущенных Пенроду.

После того, как они завершили эту церемонию, посетитель и обратил внимание на корзину, которую оставила Делла. Он покопался в ее содержимом и вскоре радостно воскликнул:

– Гляди! Гляди! Вот это запас!

– Какой запас? – спросил Пенрод.

– Как какой? Да тут же целая аптека! Давай будем компаньонами?

– Нет, – предложил Пенрод свой вариант. – Давай лучше я буду аптекарем, а ты – покупателем.

– Нет, лучше будем партнерами! – настаивал Сэм, и хозяин дома сдался.

А минут десять спустя аптека вела бойкую торговлю с воображаемыми покупателями. Соорудив из ящиков и досок прилавок, друзья расставили на нем товар из корзины, который действительно имел вполне аптечный вид. Каждый из компаньонов выбрал себе занятие по вкусу. Пенрод подвизался на ниве продавца, а Сэм был провизором.

– Прошу вас, мадам! – выкликал Пенрод, предлагая воображаемой покупательнице очередную смесь, которую изготовил Сэм. – После этого ваш муж сразу встанет на ноги! Вот ваша камфара, сэр! Заходите еще, пожалуйста! Пилюль на пятьдесят центов? Прошу вас, мадам! Вот они. Поспеши с микстурой для чернокожей леди, Билл!

– Постараюсь, как можно скорее, Джим! – отвечал провизор. – Я готовлю лекарство от оспы. Полицейский из нижней части города заболел.

Это лекарство так заинтересовало Пенрода, что он даже приостановил на время торговлю и начал наблюдать за Сэмом. А тот колдовал над пустой бутылкой. Прищурив глаза и закусив нижнюю губу, он с уверенностью бывалого химика сливал туда понемногу жидкостей из разных пузырьков и банок. Сначала он налил немного сиропа из банки с прокисшим вареньем и чуть-чуть питательного лосьона для волос. Потом он слил туда же остатки из дюжины каких-то маленьких пузырьков с аптечными этикетками, на которых были непонятные надписи, вслед за этим в качестве компонентов были использованы остатки кетчупа, мясного экстракта и зубного эликсира. Затем Сэм добавил немного эссенций и специй. В заключение он высыпал в бутылку порошки из розовых пакетиков, сохранившиеся как воспоминание о гриппе, которым прошлой зимой болел мистер Скофилд.

Сэм озабоченно посмотрел на смесь. В его взгляде можно было прочесть неудовлетворенность творца, который чувствует, что его произведению не хватает какого-то штриха.

– Оспа – тяжелая болезнь, – серьезно заметил он. – Чтобы лекарство подействовало, оно должно быть как можно сильнее.

Он уже настолько вошел в роль провизора, что забыл обо всем на свете. Схватив бутылку с лакричной водой, он безо всякой жалости вылил четверть оставшейся жидкости в «лекарство от оспы».

– Ты что, спятил? – запротестовал Пенрод. – Зачем воду-то портить? Я думал, мы ее выпьем, после того как кончим играть!

– Моя вода, что хочу, то и делаю! – отозвался Сэм. – Я же тебе сказал, лекарство от оспы должно быть очень сильным! Вот, теперь получилось то, что надо, – гордо сказал он, посмотрев на бутылку. – Смотри, оно стало черное, как лакрица. Бьюсь об заклад, оно кого хочешь вылечит!

– Интересно, каково оно на вкус? – спросил Пенрод.

– Пахнет не так уж противно, – понюхав снадобье, сказал Сэм. – Ну, разве совсем чуть-чуть.

– Как ты думаешь, если мы попробуем, нам станет плохо? – спросил Пенрод.

Сэм задумчиво оглядел бутылку. Потом его взгляд остановился на Герцоге, который мирно дремал возле двери, и у него возникла идея.

– Давай дадим немного Герцогу! – воскликнул он.

Пенрод нашел эту мысль здравой и немедленно осуществил ее. Минуту спустя Герцог, не совсем добровольно отведавший солидную порцию лекарства, вновь обрел свободу. Теперь у обоих аптекарей не оставалось никаких сомнений по поводу того, как действует их лекарство. Пес вышел за дверь, недовольно потряс головой и начал широко разевать пасть. Он закрывал и открывал рот так энергично, что юные аптекари открыли счет. Сэм насчитал тридцать девять, а Пенрод – сорок один, когда Герцог, наконец, завершил свои упражнения.

Все рождается из земли и возвращается обратно в землю. Герцог на этот раз возвратил земле с поистине монаршей щедростью. Потом он долго ел траву. Покончив с этим занятием, он бросил на хозяина укоряющий взгляд и неверной походкой побрел к дому.

Оба мальчика наблюдали за Герцогом с живейшим интересом.

– Я же говорил, что это сильное лекарство! – в голосе мистера Уильямса слышалась гордость.

– Да, ничего не скажешь, сэр, – хватило у Пенрода великодушия признать успех друга. – Думаю, оно достаточно сильное даже для… – Он вдруг замолчал. Потом с сожаление добавил: – У нас теперь нет лошади.

– Готов побиться об заклад, оно бы и на нее подействовало! – заверил Сэм и, возможно, у него были на то основания.

После того, как лекарство столь блестяще прошло испытания, игра в аптеку уже не возобновлялась. Оба компаньона жаждали более острых ощущений, и аптека с воображаемыми покупателями казалась им детским лепетом. Развалившись у дверей сарая, они потягивали оставшуюся в бутылке лакричную воду и беседовали.

– Бьюсь об заклад, от этого лекарства и мистеру Бартэ не поздоровилось бы, – мечтательно произнес Пенрод. – Хотел бы я, чтобы он прошел мимо и попросил глоточек.

– Я бы мог сказать ему, что это лакричная вода, – подхватил Сэм, – по виду лекарство не отличишь от нее.

– Да, тогда бы нам не пришлось идти на этот дурацкий котильон, – вздохнул Пенрод. – Урок танцев пришлось бы отменить.

– У тебя кто партнерша, Пен?

– А у тебя?

– Сначала ты ответь, я первый спросил.

– У меня ничего себе, – гордо ответил Пенрод.

– Спорим, ты хотел танцевать с Марджори? – спросил Сэм.

– Я? Да я с ней не стал бы танцевать, даже если бы она меня умоляла об этом! Даже если бы она сказала, что она умрет, если я не соглашусь, все равно не стал бы…

– Ну, да, не стал бы, – не поверил ему мистер Уильямс.

Пенрод чуть сбавил тон. Теперь он уже не хвастался, а словно убеждал друга.

– Понимаешь, Сэм, – доверительно говорил он, у меня отличная партнерша, но моей матери не нравится ее мать. И, понимаешь, мне из-за Этого не очень-то удобно с ней танцевать. Знаешь, Сэм, может, мы так сделаем? У меня дома есть отличная рогатка. Я могу тебе ее отдать, если ты со мной поменяешься партнершей.

– Значит, ты хочешь меняться, даже не узнав, кто моя партнерша? – спросил Сэм. – Представляю, кто тебе достался, – заключил он. – Ну, а я пригласил Мэйбл Рорбэк, и она бы не захотела, чтобы я ее на кого-то выменял. Мэйбл Рорбэк хотела танцевать только со мной и ни с кем другим, – продолжал он, прикрывая гордость невозмутимым тоном, – она сказала, что очень боялась, как бы ты ее не пригласил. Но я не смогу с ней танцевать. Она прислала записку, что у нее умер дядя. Теперь мистер Бартэ мне будет искать другую партнершу. И еще могу поспорить, что у тебя нет никакой рогатки! И партнерша твоя, догадываюсь кто. Крошка Ренсдейл, так?

– Ну и что? – сказал Пенрод. – Меня она вполне устраивает.

Он сказал это таким тоном, что каждому должно было сразу стать понятно: скромность тут ни при чем. Не он такой непритязательный, а дама его так хороша, что вполне достойна столь завидного кавалера.

– Ты мне только вот что объясни, – ехидно проговорил в ответ мистер Уильямс, который не поверил Пенроду, – каким образом твоей матери может не нравиться ее мать? У крошки Ренсдейл ведь нет мамы! Ну, а видок у вас будет, что надо! Представляю, как вы станцуете!

Сэм словно читал мысли Пенрода, и тот не смог ничего возразить. Он лишь вновь с ужасом подумал о предстоящем котильоне и совсем затосковал. Он сел на пороге и, понурив голову, тупо уставился в пол. Сэм направился к колонке и долил воды в бутылку с лакричной, после чего напиток значительно потерял свою прелесть, но зато приобрел утраченный объем.

– Твоя мать пойдет с тобой на котильон? – спросил он, вернувшись к Пенроду.

– Нет, она придет прямо в школу. Ей еще надо перед этим куда-то зайти.

– И моя тоже придет в школу. Я за тобой зайду.

– Ладно.

– Ну, мне пора, – сказал Сэм, услышав гудок, который возвещал полдень.

– Ладно, – снова ответил Пенрод.

Сэм сделал несколько шагов, но вдруг остановился. Над забором показалась новая соломенная шляпа. Ее владелец шагал по тротуару вдоль участка Скофилдов. И оба мальчика тут же поняли, кто это был. Это был Морис Леви. Они смотрели на его шляпу, а Морис Леви внимательно смотрел на них.

Поистине сама судьба привела его сюда.

– Привет, Сэм, – сказал Морис вежливым голосом. – Что это вы делаете?

И тут Пенрода озарила блестящая идея. Это было подобно молнии. Точно он блуждал во тьме и вдруг его мозг пронзил ослепительный свет истины. И, когда истина предстала ему, Пенрод не удержался и вскрикнул от восторга.

– Что это вы делаете? – повторил тем временем Морис Леви.

Пенрод вскочил на ноги, схватил бутылку с лакричной водой и, заткнув пальцем горлышко, как следует взболтал содержимое. Затем он сделал изрядный глоток и изобразил величайшее наслаждение.

– Что это вы делаете? – в третий раз спросил Морис Леви, которого Сэм так и не удостоил ответа.

– Пьем лакричную воду, – ответил за Сэма Пенрод.

Он вытер рукой губы, и лицо его при этом выражало такое удовольствие, что у Сэма тоже пробудилась жажда. Он вырвал у Пенрода бутылку и припал к горлышку.

– Уф! – выдохнул Пенрод. И, причмокивая зубами, добавил: – Вкусная штука!

В глазах, которые взирали из-за забора, загорелся огонь.

– Спроси его, не хочет ли он глотнуть? – быстро зашептал Пенрод Сэму. – Да перестань ты пить, она же никуда не годится! Ты его спроси!

– А зачем мы ему будем давать воду? – спросил практичный Сэм.

– Да спрашивай ты быстрей! – настойчиво шептал Пенрод.

– Эй, Морис! – крикнул Сэм, размахивая бутылкой. – Хочешь глотнуть?

– Давай сюда! – тут же отозвался мистер Леви.

– Сам подойди, тогда получишь, – повторил Сэм то, что ему шецнул Пенрод.

– Я не могу. Пенрод Скофилд на меня вчера обозлился.

– Да ничего я не обозлился, – успокоил его Пенрод. – Ты что, Морис, забыл, что мы с тобой вчера помирились? Так что, заходи смело.

Морис по-прежнему колебался. Но Пенрод снова завладел заманчивой бутылкой. Он подносил ее ко рту, причмокивал и изображал такое блаженство, что у Мориса потекли слюнки.

Подпав под власть актерского мастерства Пенрода, Сэм закричал:

– Эй, ты так все один выдуешь! Оставь мне хоть чуть-чуть!

Пенрод опустил бутылку, которая, как ни странно, была по-прежнему полной. Пенрод не уступал ее Сэму. Держа руку с бутылкой на отлете, он другой рукой отбивал атаки друга, а тот яростно сражался за право глотнуть лакричной воды. Трюк подействовал. Аппетит Мориса Леви достиг апогея.

– Пенрод, ты честно не тронешь меня, если я зайду к тебе во двор?

– Конечно, честно! – ответил Пенрод. – Мы и не думаем тебя трогать. Заходи, и мы дадим тебе глотнуть сколько захочешь.

Это было сильнее Мориса Леви и, забыв осторожность, он полез на забор. Пока он преодолевал это препятствие, Пенрод быстро проделал маневр, наблюдая за которым, Сэм, наконец, кое-что понял. Пенрод стоял на пороге сарая. Когда Морис полез на забор, он быстро протянул руку в сарай и поменял бутылки. Теперь он держал лекарство от оспы, которое со всем радушием и протягивал подошедшему Морису Леви.

В жесте Пенрода воплотились черты подлинной гениальности. Это был величественный, простодушный и широкий жест. Сэм просто остолбенел. И так как все гениальное просто, он больше всего поражался, как же ему самому не пришла в голову столь блестящая мысль?

Но он удивился бы еще больше, если бы до конца понял, сколь коварную и по-талейрановски изощренную интригу задумал Пенрод. В этой интриге Сэму тоже предстояло сыграть свою роль. Если Морис не придет в танцевальную школу, – а у Пенрода теперь были основания считать, что именно так и может случиться, – Сэм должен будет взять на себя заботу о мисс Ренсдейл. Ведь у него не было партнерши. План был такой. Узнав, что Морис не придет, мистер Бартэ поставит Сэма с Марджори Джонс. Уверенность в том, что Сэм уступит право танцевать с Марджори, Пенрод черпал не столько в надежде на благородство друга, сколько в том, что стоит мисс Ренсдейл предложить другого партнера, как она с радостью согласится. И вот, предложив мисс Ренсдейл танцевать с Сэмом, Пенрод, наконец, добьется своего. Он будет танцевать с Марджори Джонс!

– Можешь сделать большой глоток, – ласково сказал Пенрод Морису Леви.

– Только глоток? Но ты же говорил, что я могу пить сколько захочу, – запротестовал Морис и потянулся к бутылке.

– Нет, я этого не говорил, – возразил Пенрод и отодвинул бутылку в сторону.

– Нет, говорил, говорил! Правда, Сэм?

Сэм, как завороженный, глядел на бутылку и молчал.

– Ты же слышал, Сэм, как он мне это сказал? – не унимался Морис.

– Может, я так и сказал, но думал другое, – быстро ответил Пенрод. Эти слова, как он знал, принадлежали какому-то властителю прошлого. Какому – Пенрод не помнил, но слова ему очень нравились, и сейчас они были вполне уместны.

– Понимаешь, Морис, – добавил он уже более мягко, – если ты выпьешь все, это будет несправедливо. Нам ведь тоже нравится лакричная вода. А в бутылке осталось всего две трети. Поэтому я имел в виду, что ты можешь выпить все, что ухватишь одним духом.

– Как это так?

– А так, пока будешь глотать, пей. Но как только тебе захочется перевести дух, ты должен отдать бутылку обратно. Тогда настанет очередь Сэма.

– Нет, следующий ты, Пенрод, – благородно уступил Сэм.

– Там разберемся, – не стал спорить Пенрод. – Я просто хотел объяснить Морису, что он должен сразу отдать бутылку, когда захочет перевести дух.

Вдруг лицо Мориса озарилось лукавым выражением. Так яркая афиша оживляет унылую стену.

– Значит, без передышки я могу выпить сколько хочу? – спросил он.

– Верно.

– Понял. Давай сюда бутылку! – заорал он.

И Пенрод вложил ему в руку бутылку.

– Значит, вы разрешаете мне пить, пока я не переведу дух? – еще раз уточнил Морис.

– Да! – хором ответили обо друга.

И тут Морис приложился к бутылке. Он пил и пил, а Пенрод и Сэм, подались вперед и, затаив дыхание, следили за ним. Они очень волновались. Морис мог почувствовать запах лекарства, но эта опасность уже миновала. Теперь они рассчитывали, что Морис сделает солидный глоток. Дальше одного глотка их воображение не заходило, – они помнили, что было с Герцогом.

Но они явно недооценивали Мориса. Он сделал один глоток, второй, третий и продолжал глотать дальше. Морис был еще юн, и на его горле не было кадыка. Но и без этого оба мальчика могли наблюдать, как лекарство от оспы безо всякой натуги вливается в его нутро. Глаза Мориса при этом блаженно сверкали. Он пил и торжествовал. Это было торжество победителя, который хитростью одолел врагов.

Двое наблюдателей застыли от изумления.

Морис проглотил уже больше, чем дали Герцогу, а жидкость из бутылки все убывала и убывала. Вот уже полбутылки опустело, а Морис так и не останавливался. Темная жидкость все больше уступала место светлому стеклу бутылки.

Мистер Уильямс в ужасе поднял руку. Он хотел предостеречь Мориса от смертоубийства, но тот протестующе замахал свободной рукой. Он издал несколько булькающих звуков, как бы показывая, что честно выполняет условия контракта, а потому по закону имеет право пить дальше. Перед таким натиском гуманизм Сэма не устоял, и он продолжал с интересом наблюдать за Морисом.

Морис выпил лекарство до дна. Осушив последнюю каплю, он подбросил бутылку в воздух. Из его груди вырвался победный вопль. Он раздувал щеки, блаженно похлопывал себя по животу и непрестанно повторял:

– Славная водичка! Теперь я напился всласть!

У Пенрода и Сэма просто глаза вылезли из орбит.

– А я думал, вы меня обманете, – сказал Морис тоном человека, который никак не может поверить своему счастью.

Тут Пенрода одолели сомнения. Он кинулся в сарай и взял с прилавка бутылку с лакричной водой. Сначала он понюхал жидкость, потом для верности даже немного попробовал. Сомнения оставили его. В сарае действительно стояла, хоть и сильно разбавленная, но абсолютно не ядовитая лакричная вода. Значит, Морис действительно осушил бутылку с адской смесью лосьона для волос, старого кетчупа, прокисшего варенья, ванильного, лимонного и мясного экстракта, разнообразных эссенций, эликсира для зубов, нашатыря, арники, спирта, хинина, клекуаны, рвотного корня, нюхательных солей, лакричной воды, с небольшими добавками мышьяка, белладонны и стрихнина.

Пенрод запрятал подальше бутылку с лакричной водой и вернулся к остальным. Морис сел на ящик и извлек из кармана пачку сигарет.

– Меня здесь никто не увидит? – спросил он и зажег спичку. – А вы курите, ребята?

– Нет, – ответил Сэм, с ужасом разглядывая его.

– Не курим, – шепотом произнес Пенрод.

Морис зажег сигарету и с видом завзятого курильщика начал выпускать изо рта клубы дыма.

– Признаюсь, ребята, не ожидал от вас такого, – сказал он. – Я думал, ты на меня злишься, Пенрод. Я считал, что, кроме гадостей, от вас ничего не дождешься. Теперь-то я вижу, что ошибся. Вы отличные ребята. И у вас все по-честному. Сказали, что могу пить, сколько хочу, пока не переведу дух, и так оно и вышло. Но, я вижу, вы и относитесь ко мне неплохо. Правила-правилами, а фиг бы вы мне просто так разрешили пить сколько захочу. Ведь вы же не знали, сколько я могу глотать, не переводя дух?

И он долго еще нес что-то в этом же роде, совершенно искренне упиваясь своей победой и их великодушием. Потом, продолжая курить, он начал разглагольствовать на какие-то другие темы, но оба его собеседника не очень-то прислушивались к нему. Они по-прежнему пребывали в каком-то оцепенении и не сводили с Мориса глаз. А он становился все жизнерадостней. Наконец, он докурил сигарету и собрался уходить.

– Ну, ребята, – сказал он на прощание, – вы так здорово обошлись со мной, что я хочу пригласить вас к себе. Заходите, когда сможете.

– Будем дружить. Знаете, с такими ребятами, как вы, отлично себя чувствуешь!

У Пенрода отвисла челюсть. А Сэм уже давно сидел с разинутым ртом. И оба они не находили слов для ответа пылкому Морису Леви. А он взглянул на свои изящные часы.

– Мне надо идти, – вздохнул он. – Пора завтракать, а потом придется одеваться для котильона. Сэм, а тебе ведь тоже пора?

Сэм тупо кивнул.

– Ну, пока, Пенрод, – сказал Морис со всей сердечностью. – Я рад, что мы с тобой подружились. Пошли Сэм.

Пенрод прислонился к столбу и отрешенно уставился на уходящих гостей. Морис продолжал оживленно жестикулировать, а Сэм двигался подобно заводной игрушке и ничего не отвечал своему спутнику. Кроме того, он явно не хотел приближаться к Морису и держался от него на некоторой дистанции.

Они уходили все дальше и дальше. Пенрод видел, что Морис продолжает размахивать руками. Потом они скрылись из виду, а Пенрод, понурив голову, медленно поплелся к дому.

Часа три спустя мистер Сэмюел Уильямс, облаченный в сияющий чистотой танцевальный костюм, вновь поравнялся с домом Скофилдов. Он издал возглас, напоминающий тирольское пение. Это был условный сигнал, и Сэму пришлось повторять его много раз, прежде чем откуда-то сверху послышался глухой ответ.

– Где ты? – крикнул мистер Уильямс и воздел голову ввысь.

Пенрод лежал животом на крыше сарая и смотрел вниз.

– Ты что там делаешь?

– Ничего.

– Осторожно, – предостерег Сэм. – А то поскользнешься и брякнешься прямо на мостовую. Прошлый раз я чуть не слетел оттуда. Ну, слезай же! Ты что, не идешь на котильон?

– Пенрод не ответил.

– Слушай, – глухо произнес Сэм, – я недавно звонил ему по телефону. Я спросил, как он себя чувствует, и он ответил, что хорошо!

– И я звонил, – сказал Пенрод. – Он мне сказал, что никогда еще не чувствовал такой бодрости.

Сэм засунул руки в карманы и задумался. Тут со стороны кухни открылась дверь, и из нее появилась Делла.

– Мистер Пенрод! – завопила она, приближаясь к ним. – Слезайте оттуда! Ваша мама ждет рас в танцклассе. Она звонила и спрашивала, почему вас еще нет? Там скоро начинают. Слезайте!

– Давай, спускайся, – поддержал ее Сэм. – Опоздаем ведь! Видишь, Морис и Марджори уже едут.

Из-за угла выехал сверкающий лимузин. В нем сидела царственная Марджори Джонс. На ней было бальное платье розового цвета, а на коленях у нее лежал огромный букет роз. Рядом с ней примостился Морис Леви. Заметив Пенрода и Сэма, он заулыбался и махал им рукой, пока автомобиль не скрылся за поворотом.

И тут произошло непредвиденное. Издав какое-то странное мычание, Пенрод взмахнул руками. То ли он не нашел иного способа, чтобы выразить протест, то ли слишком засмотрелся на лимузин и забыл о бдительности, но голова его вдруг исчезла, а двор огласился криками Деллы и Сэма.

Издерганный мистер Бартэ уже собирался, несмотря на отсутствие двух пар, объявить начало котильона, когда в класс вошел Сэмюел Уильямс.

Вскоре после этого миссис Скофилд спешно покинула Детскую танцевальную школу. А мисс Ренсдейл, сияя от счастья, сделала книксен.

– Пятьдесят раз я уже утверждал вам! – яростно закричал мистер Бартэ, не дав ей вымолвить ни слова. – Я не могу ничто менять! Ваш партнер еще способен появиться. С кем же тогда он будет в паре? О! Вы меня с ума спятите! Что вам еще от меня надо! – воскликнул он, увидев, что мисс Ренсдейл снова делает книксен в его сторону.

На этот раз она протянула учителю записку. Согласно предписанию мистера Бартэ, записка была адресована лично мисс Ренсдейл. Содержание ее гласило:

«Дорогая мадам! Пожалуйста, освободите меня от котильона с Вами сегодня днем из-за причины падения меня с крыши.

Ваш искренний Пенрод Скофилд».

В понедельник утром Пенрод пришел в школу с тростью. Она была специально укорочена под рост двенадцатилетнего калеки, и он гордо опирался на нее. О, он отнюдь не скрывал свою хромоту, и, наверное, такая откровенность вызывала негодование у завистников. Но разве может герой избежать зависти? И Пенрод, невзирая ни на что, шел гордо. Он опоздал на двадцать минут, но и это его не заставило прибавить шаг. Он шествовал медленно. При каждом шаге его мужественный рот искажала гримаса боли, и, видя, какое сильное впечатление производит на окружающих, Пенрод был готов страдать еще больше. Одну лишь мисс Спенс ничуть не трогали его муки. Скепсис до такой степени разъел душу этой женщины, что она утратила способность к состраданию. Стоило Пенроду появиться в классе, как она моментально вынесла ему выговор за опоздание, точно речь шла не о раненом, а о самом обыкновенном ученике. Знаменательно, что свое порицание мисс Спенс вынесла столь поспешно, будто не только не желала выслушать объяснение Пенрода, но даже боялась вступить с ним в разговор.

Как бы там ни было, Пенрод до конца учебной недели растянул привилегии, которые доставляло положение хромого. Потом все рухнуло. Это случилось после того, как мистер Скофилд однажды увидел Пенрода, который на всех парах гнался за Герцогом. Тогда родитель отнял у него палку, добавив, что он не замедлит пустить ее в дело, если еще раз увидит, как Пенрод хромает. Это случилось в пятницу вечером. Вот почему уже в субботу Пенроду пришлось ломать голову, что бы придумать на выходные.

Цвели яблони, и утро благоухало. Пенрод быстро вышел из кухни. Его карманы и щеки были чем-то изрядно набиты. Он лихорадочно жевал и заглатывал на ходу большие куски. Вслед за Пенродом из кухонной двери показалась карающая рука в клетчатом рукаве. Рука угрожающе трясла шваброй. Но шустрый Герцог, ловко увернувшись от Деллы, выбежал из кухни с пончиком в зубах и помчался вслед за хозяином. Дверь кухни с треском захлопнулась, поглотив щедрые эпитеты, которыми Делла еще долго награждала как Пенрода, так и его собаку. А сам Пенрод и Герцог уселись на траву и начали расправляться с добычей.

С проезжей части донеслись звяканье сбруи и конный топот. Пенрод взглянул поверх забора и увидел старомодную карету, запряженную парой лошадей. Внутри, развалившись на сиденье, ехал толстый парень. Пенрод знал его. Это был Родерик Мэгсуорт Битс-младший. Они с Пенродом были товарищами по мучениям в Детской танцевальной школе, однако во всем остальном каждый шел своей дорогой. Изнеженный юнец обучался на дому, ибо любящие родственники тщательно оберегали его от грубого влияния окружающей среды. Они бдительно следили за информацией, которую он получал и еще более бдительной проверке подвергались его связи. От лени и неподвижного образа жизни этот увалень до того разжирел, что стал поперек себя шире. Пенрод считал его добродетельным бараном и не испытывал к нему ровно никакого интереса. Но, несмотря на это, Родерик Мэгсуорт Битс-младший был заметной фигурой, ибо принадлежал к влиятельной семье. Пенроду же было суждено распространить эту известность далеко за пределы аристократических кругов.

Мэгсуорт Битсы представляли собой тот род известных семейств, которые считались влиятельными, потому что умели производить впечатление и производили впечатление благодаря тому, что считались влиятельными. Других сколько-нибудь явных достоинств сей благородный клан не обнаруживал, но это не мешало ему считаться самым респектабельным семейством местного общества. Взрослые члены семьи источали корректность, гордились носами одинаковой формы, одевались подчеркнуто элегантно и носили одинаковое выражение на лицах. Выражение, которое сразу давало понять, что Мэгсуорт Битсам известно нечто такое, до чего никто, кроме них, дойти попросту не может. Оказавшись в их обществе, люди начинали испытывать комплекс неполноценности. Они вдруг начинали сомневаться в своем произношении, происхождении и даже в собственных перчатках, которые переставали казаться им чистыми.

Вели себя Мэгсуорт Битсы с окружающими холодно и сдержанно. Сдержанные улыбки, – вот высшая милость, которой они могли одарить, да и то наиболее достойных. Ну, а уж если кто-нибудь из общества совершал неподобающий поступок или промах, или нарушал общепринятые обычаи, или родственник у него сбивался с пути праведного, больше всего несчастный боялся, что это дойдет до Мэгсуорт Битсов. Если бы жители городка попытались разобраться в своих чувствах, они бы неизбежно пришли к выводу, что надоедливое семейство Мэгсуорт Битсов уже много лет угнетает их. Но местное общество пока что не задумалось об этом и неизменно говорило о Мэгсуорт Битсах, как об «очаровательном клане».

Даже самые богатые граждане, – а только такие удостаивались чести принадлежать к знакомым благородного семейства, – добровольно уступили миссис Мэгсуорт Битс роль блюстителя и законодателя нравственности. Ведь именно ее род составлял наиболее длинную часть звучной аристократической фамилии. Она была урожденная Мэгсуорт, и герб Мэгсуортов украшал не только ее почтовую бумагу, но и чайные сервизы, и печные трубы на доме, и матовое стекло кареты, и экипаж, и конскую сбрую. Герба не было только на газонокосилке да на шланге для поливки.

В последнее время фамилия Мэгсуорт приобретала известность и несколько другого рода. Газеты уделяли все больше места некоей Рине Мэгсуорт, которая обвинялась в отравлении восьми человек. Но никто в городе и мысли не допускал, что эта грешница может иметь какое-то отношение к славному семейству. Лишь один человек подозревал обратное, и имя ему было Пенрод Скофилд.

Пенрод никогда не пропускал в газетах сообщений, которые касались убийств и казней. Вот почему он знал о Рине Мэгсуорт не хуже присяжных, которые за сотни миль от их городка судили ее. И он давно уже хотел выяснить у Родерика Мэгсуорт Битса-младшего, не состоит ли он в близком родстве с отравительницей?

Сегодняшняя встреча ничего не прояснила. Она явно не располагала к откровенности. Пенрод снял шапку, а Родерик, сидевший между матерью и старшей сестрой, вяло кивнул в ответ. Миссис Мэгсуорт Битс и ее дочь вообще не удостоили мальчика какого-либо приветствия. Они не одобряли таких, как он. Они не только считали его личностью малозначительной, но были уверены, что даже такая малость, каковую воплощает собой Пенрод, исполнена самых пагубных черт. Обескураженный такой холодностью, Пенрод снова надел шапку. Он не понимал причины, по которой его обдали таким презрением. Сначала он покосился на огрызок пончика, который держал в руке. «Может, это недостаточно аристократическое блюдо?» – подумал он. Потом он взглянул на Герцога и пришел к выводу, что и он мог произвести неблагоприятное впечатление на блестящее семейство. Ведь его породу никак нельзя было отнести к числу модных…

Но юность недолго предается обидам. Вскоре Пенрод обнаружил, что на одном колене у него сидит жук, а на другом – паук. Наблюдение за ними настолько поглотило его, что он и думать забыл о миссис Мэгсуорт Битс.

Он немедленно занялся опытами в духе доктора Карреля[1]. С помощью булавки он попытался совершить пересадку органов, но операция прошла неудачно, и он вынужден был смириться с тем фактом, что паук не может передвигаться на ногах жука. Но тут Делла подбросила ему новую тему для занятий зоологией. Она выставила на крыльцо крысоловку, в которой бегали четыре живые крысы. Они попались в подвале и теперь их ждала казнь. Однако Пенрод решил их участь по-другому.

Он мигом завладел крысоловкой и удалился с ней в сарай при конюшне. Там он выпустил крыс в небольшой деревянный ящик и накрыл сверху стеклом, которое сверху придавил обломком кирпича. Теперь за крысами можно было наблюдать в свое удовольствие. Стоило только встряхнуть ящик или ударить по нему, как крысы начинали проявлять все признаки оживления. Словом, суббота начиналась неплохо.

Через некоторое время внимание юного натуралиста привлек какой-то странный запах. Путем многократного принюхивания он, наконец, определил, что запах исходит с улицы. Он открыл заднюю дверь сарая, она выходила в переулок. На другой стороне переулка находился коттедж. Практичный хозяин сдавал его внаем чернокожим семействам, и сейчас как раз въезжали новые жильцы. Об этом событии свидетельствовала расхлябанная повозка с тощим мулом в упряжке, которая стояла у крыльца. На повозке была навалена какая-то кухонная утварь, а рядом с мулом стоял чернокожий мальчик очень маленького роста.

В руке у мальчика была цепь, на другом конце которой наш пытливый исследователь и обнаружил источник странного запаха. Это был большой енот. Герцог, совершенно индифферентно отнесшийся к крысам, решил симулировать боевые действия по отношению к еноту. Он наскакивал, отпрыгивал назад, лаял охотничьим фальцетом, но слишком близко к еноту не подходил. Герцог был существом немолодым и научился извлекать из жизни глубокие уроки. Вот почему, исполнив необходимый ритуал, он улегся на почтительном расстоянии и продолжал выражать свой гнев лишь глухим рычанием.

– Как зовут этого енота? – спросил Пенрод.

– Нота нут, – ответил маленький чернокожий.

– Чего?

– Нота нут!

– Че-его?

Негритенок кинул на Пенрода обиженный взгляд.

– Я ал то нота нут, – ответил он, и в голосе его послышалось раздражение.

Пенрод решил, что чернокожий обругал его.

– Ты что это? – спросил он, переходя в наступление. – Вот я тебе сейчас врежу, узнаешь, как надо разговаривать!

– Эй ты, белый мальчик! – раздался крик из коттеджа.

Тут же из двери вышел другой чернокожий мальчик. Он был побольше ростом, и, видимо, одного возраста с Пенродом.

– Не трогай моего брата! Что он тебе сделал?

– А он, что, ответить нормально не может?

– Не может. У него язык не в порядке.

– Ах вот как, – сказал Пенрод уже более дружелюбным тоном. Потом подчиняясь столь естественному в таких случаях побуждению, он обратился к младшему брату.

– А ну, скажи еще что-нибудь?

– Я ал то нота нут, – быстро проговорил тот, и лицо его озарилось гордостью. Видно было, что внимание Пенрода льстит ему.

– А что это значит? – спросил Пенрод. Он был в восторге.

– Он сказал, что енота никак не зовут.

– А как тебя зовут?

– Герман.

– А его?

– Верман.

– Как?!

– Верман. Нас было трое братьев. Старший – Шерман, средний, я, Герман, а вот он, младший, Верман. Шерман умер.

– Вы будете тут жить?

– Да, а приехали мы вон оттуда, с фермы.

Он указал рукой куда-то на север, и тут Пенроду пришлось поразиться еще раз. На правой руке у Германа не хватало указательного пальца.

– Ого! – закричал Пенрод. – У тебя что, совсем нет пальца?

– Я ел му! – гордо заявил Верман.

– Он говорит, что это он сделал, – перевел Герман и засмеялся. – Это давно было. Он играл с топором. А я положил палец на подоконник и говорю: «Руби, Верман!» Он взял и отхватил начисто. Вот так, сэр!

– Зачем?

– А так!

– Он вел ме! – объяснил Верман.

– Да, сэр. Я ему велел, и он сделал, а на месте старого другой палец не вырос. Нет, сэр, не вырос!

– Но зачем же ты ему велел?

– А так. Велел, и все. А он взял и просто так отрубил.

Было видно, что оба брата вполне довольны собой и гордятся друг другом. Внимание Пенрода им льстило, и они чувствовали свою исключительность.

– Квим э боб бо бай поам му, – предложил Верман.

– Давай, – согласился Герман. – У нас есть взрослая сестра Куини, – объяснил он. – У нее зоб.

– Что у нее?

– Зоб. Такой большой мешок под подбородком. Она сейчас дома. Маме помогает. Хочешь посмотреть? Загляни в окно, она там пол метет.

Пенрод заглянул в окно. Он еще никогда не видел ничего подобного. И только стремление еще поболтать с Верманом заставило его оторваться от такого дивного зрелища.

– Верман говорит: «Скажи ему про папу», – объяснил Герман. – Мама и Куини переехали в город и хотят все устроить к возвращению папы.

– К возвращению? Откуда?

– Из тюрьмы. Папа проткнул одного человека, и полиция его держит за это в тюрьме. С самого Рождества. А через неделю его выпустят.

– А чем он проколол того человека?

– Вилами.

И тут Пенрод понял: иной за целую жизнь не узнает того, что знают эти ребята. А братья сияли. Они пребывали в таком же восторге, как и Пенрод, ибо впервые за свою короткую жизнь они грелись в лучах славы. Герман щедро жестикулировал правой рукой. Верман радостно хохотал и, не умолкая, бубнил. Они сразу согласились, когда Пенрод предложил держать енота в бывшей конюшне. В какой-то момент Пенрод вообще стал называть енота «наш енот». Когда же животное посадили на цепь рядом с крысами и дали ему миску воды, Пенрод предложил назвать безымянного зверя Шерманом в честь покойного брата мальчиков. Врожденное чувство гармонии подсказало Пенроду этот замысел, и братья с восторгом приняли его.

В этот момент Со двора послышались тирольские трели; мальчики, пока у них не начал ломаться голос, исполняют их не хуже самих тирольцев. Пенрод тут же ответил на условный сигнал, и в сарай вошел Сэм Уильямс с большим рулоном бумаги под мышкой.

– Привет, Пенрод, – по обыкновению сказал он.

Однако, посмотрев на гостей, он замер, а потом протяжно свистнул.

– У-и-я-я! – закричал он. – Енот!

– Да, именно так он и называется, – гордо заявил Пенрод. – Но тут найдется и еще на что посмотреть. Верман, скажи что-нибудь!

Верман сказал.

У Сэма его речь вызвала самый живой интерес.

– Как ты, говоришь, его зовут? – спросил он.

– Вер-ман.

– А как это пишется?

– Так и пишется: В-е-р-м-а-н, – проконсультировавшись с Германом, ответил Пенрод.

– Ну да? – удивился Сэм.

– Покажи-ка нам что-нибудь, Герман, – велел Пенрод.

Герман показал. Реакция Сэма и на этот раз не обманула ожидания, и Пенрод с видом первооткрывателя продолжал демонстрировать свою коллекцию чудес из Шермана, Вермана и Германа. Потом с гордостью владельца он повел Сэма на улицу, чтобы продемонстрировать ему Куини (которая почему-то не испытывала восторга от свалившейся на нее популярности). Затем настал самый главный момент. Пенрод поведал Сэму историю с вилами и тюремным заключением.

Все вместе взятое произвело на Сэма сногсшибательное впечатление. Дальнейший ход его мыслей напрашивался сам собой.

– Давай устроим представление!

Пенрод и Сэм выкрикнули это хором, и вопрос, кому из них первому пришла в голову столь блестящая идея, остался в числе вечных загадок. Рулон бумаги, который Сэм принес безо всякой определенной цели, теперь оказался сущей находкой. Это были большие листы желтой оберточной бумаги, которую мать Сэма выбросила во время весенней уборки дома. А так как в сарае валялось множество банок с остатками краски, скоро стена конюшни, выходящая на улицу, украсилась большой и яркой афишей.

Справившись с рекламой, которая, как известно, необходима для успеха любого настоящего предприятия, Пенрод и Сэм принялись лихорадочно готовиться к приему посетителей. Они преобразовали пустой сеновал в нечто, что не укладывалось в рамки известных до сих пор представлений. Но, несмотря на то, что детищу двоих устроителей невозможно было подобрать точного названия, подготовка шла полным ходом.

Герцога и Шермана привязали к задней стене сарая на почтительном расстоянии друг от друга. Их можно было бы привязать и рядом, не проявляй Герцог нетерпимости, которую трудно было даже предположить у такого маленького и старого пса. Для зрителей соорудили что-то вроде скамеек. Крыс поставили на видное место. И, наконец, к стропилам подвесили флаги и цветные полотнища, которые Сэм принес со своего чердака. Там же он отыскал цилиндр, который нацепил себе на голову. А возвращаясь обратно, он повстречал на улице отличную таксу, которую с помощью веревки убедил сопровождать себя.

В качестве грима участники представления широко использовали все ту же краску. Спиральные линии белого и зеленого цвета очень эффектно легли на темный фон Германа и Вермана. А лица Пенрода и Сэма украсили нарисованные черным усы и бородки, без которых, как им казалось, не могут обойтись ведущие ни одного настоящего представления.

Потом состоялось совещание, после которого Пенрод и Сэм решили не обращаться к Куини. Конечно, ее участие в представлении было бы желательно, но Герман и Верман категорически отказались от роли посредников. Герман к тому же рассказал и показал, как поступает Куини, когда ей кто-нибудь докучает своим вниманием. После этого устроители окончательно убедились, что лучше обойтись без нее. Пенрод, разумеется, был немного разочарован, но вскоре его вдохновение обратилось на таксу. Вся группа направилась к афише, чтобы под руководством Пенрода обогатить ее новым анонсом.

Выйдя на улицу, они увидели, что около афиши уже собралась группа из семи человек, среди которых были двое взрослых. Все они с большим интересом изучали программу представления, которая гласила:

Горячий спор возник у Пенрода с Сэмом по поводу таксы. Им даже пришлось тянуть жребий. После того, как Пенрод вытащил длинную соломинку, он с чувством вполне обоснованной гордости, которую только усиливало присутствие публики, подошел к афише. Не спеша, он вывел внизу слова, навеянные созерцанием таксы:

Предоставив зевакам бесплатно наслаждаться афишей, Пенрод и Сэм отвели свое войско в составе Германа и Вермана на исходные позиции. Оказавшись снова в сарае, они решили начинать представление. Об этом уважаемой публике сообщил мистер Сэмюел Уильямс, после чего слух будущих зрителей усладили звуки оркестра. Чарующие звуки. Их производили Пенрод и Сэм, дуя изо всех сил в расчески, обернутые курительной бумагой, и Герман с Верманом, которые изо всех сил дубасили палками по старым кастрюлям и тазам.

Эффект не обманул ожиданий администрации. Заинтригованная публика столпилась у двери сарая. Видя, что зрители явно хотят войти внутрь, Пенрод и Сэм приготовились встречать их. Германа и Вермана отослали к стене, где находились другие экспонаты. Сэм встал у двери. Он был одновременно продавцом билетов и зазывалой. А Пенрод вооружился всей учтивостью, на какую только был способен, и взял на себя обязанности капельдинера, конферансье и режиссера. И вот он уже поклоном, который, как ему кажется, исполнен галантности и изящества, приветствует первых посетителей. Ими оказались мисс Ренсдейл с гувернанткой, заплатившие за вход настоящими деньгами.

– Входите, входите, ле-е-еди! – заорал Пенрод совершенно противоестественным голосом. – Не загораживайте проход! Садитесь! Места всем хватит!

За мисс Ренсдейл с гувернанткой вошли мистер Джорджи Бассет с младшей сестрой. Наличие младшей сестры еще раз свидетельствовало, какой это хороший мальчик. После сей трогательной пары в сарай вошло еще шесть или семь соседских ребят. Правда, мисс Ренсдейл с гувернанткой так и остались единственными, кто заплатил настоящими деньгами, остальные купили право на вход с помощью булавок, но все-таки устроители пришли к выводу, что публика подобралась вполне сносная.

– Джентльмены и ле-е-еди! – снова завопил Пенрод. – Сперва обратите внимание на нашу настоящую южно-американскую собаку-крокодила! – он простер руку в сторону таксы, и, забыв на мгновение о «специальном голосе», совершенно естественным тоном добавил: – Вот она.

Потом он набрал новую порцию воздуха в легкие и опять, точно балаганный зазывала, завопил:

– Дальше вы видите Герцога! Это настоящая индейская собака. Порода распространена на Диком Западе и в Скалистых горах. Еще дальше – ученые крысы с озера Мичиган; их там поймали и научили бегать и прыгать по ящику от каждого при-нуж-де-ни-я!

Пенрод сделал паузу. Отчасти она требовалась ему, чтобы перевести дух. Но основная причина крылась в другом: Пенроду очень понравилось выражение, которое он придумал прямо на ходу. И он решил насладиться им сполна.

– От каждого при-нуж-де-ни-я! – гордо повторил он. – Теперь я постучу по ящику. – Пенрод говорил и немедленно подтверждал свои слова действием. – Вот, теперь вы видите, – продолжал он, что наши дрессированные крысы с озера Мичиган изображают от каждого при-нуж-де-ни-я (пока это все, что они умеют изображать, но к вечеру мы с Сэмом их еще чему-нибудь научим!). Джентльмены и ле-е-еди! Теперь посмотрите на Шермана, дикого зверя из Африки. Не один охотник принял смерть от его ногтей. Но теперь он у нас, и его не нужно больше опасаться. А сейчас я представляю вам Германа. Их отец рассердился и убил насквозь вилами одного другого человека, как мы вам и обещали в своей афише. За это он попал в тюрьму, а его детишки перед вами. Посмотрите, ле-е-еди и джентльмены! Смотрите, сколько хотите, дополнительной платы мы за это не берем! Смотрите и запоминайте. Перед вами два татуированных дикаря! Их папа сидит в тюрьме, а они сидят тут. Ну-ка, покажи нам что-нибудь, Герман! Каждый может убедиться своими глазами: это единственный в мире дикий татуированный человек, у которого нет одного пальца на руке! И, наконец, последний номер нашей программы, ле-е-еди и джентльмены! Дикий татуированный мальчик, у которого папа сидит в тюрьме, по имени Верман. Он говорит только на иностранных языках своих туземцев. Скажи что-нибудь, Верман!

Верман сказал, и это имело бешеный успех. Его вызывали на «бис» снова и снова. Внимание публики так льстило ему, что, казалось, он мог говорить хоть до завтра. Но тут в дело вмешался Сэм Уильямс, который был подлинным мозговым трестом представления. Он шепнул что-то на ухо Пенроду, а тот моментально прервал Вермана.

– Джентльмены и ле-е-еди! – заорал он. – Наше представление окончено! Прошу выходить из зала спокойно! Не нарушайте порядка! Не толкайтесь! Как только вы выйдете, мы объявим следующий сеанс. Плата прежняя. Не толкайтесь! Выходите спокойно! Напоминаю: цена входного билета один цент или двадцать булавок. Погнутых булавок не принимаем. Спокойно, спокойно выходите! Не толкайтесь! Военный оркестр Скофилда и Уильямса будет играть для вас перед каждым сеансом. Просим всех посетить второй сеанс. Плата прежняя, джентльмены и ле-е-еди! Спокойно, спокойно выходите! Прошу вас, не толкайтесь!

После того, как все вышли, военный оркестр Скофилда и Уильямса во второй раз усладил слух публики.

Теперь исполнители добились такого совершенства, что некоторые из зрителей смогли даже различить что-то напоминающее мелодию. Вся публика, которая была на первом сеансе, снова вернулась в зал.

Большинство зрителей употребило перерыв на то, чтобы раздобыть необходимое количество булавок. Заметим, однако, что мисс Ренсдейл с гувернанткой опять заплатили официальной валютой Соединенных Штатов и за это им были отведены лучшие места.

Когда начался третий сеанс, к зрителям-ветеранам прибавилось семеро новичков, увидев которых устроители поняли, что успех представления бешено растет. Любой, даже самый знаменитый антрепренер разделил бы тот священный трепет, который испытали Пенрод и Сэм. Ведь волнение так естественно, когда мечты становятся явью.

Теперь уже никто не сомневался, что Верман – подлинный гвоздь программы. Дикий татуированный Верман. Мальчик, говорящий «только на иностранных языках своих туземцев» – вот, кто снискал шумный успех. Он сиял и расточал очаровательные улыбки, а сарай, затаив дыхание, ловил каждый звук, вырывающийся из его рта. А когда Пенрод объявил об окончании очередного сеанса, сарай оглашался аплодисментами в честь Вермана, который в ответ заливался счастливым смехом.

Но, увы, довольно скоро Вермана обуяла мания величия. По-видимому, он относился к тому типу людей, которым совершенно противопоказана слава. Как бы там ни было, он стал походить на самых капризных знаменитостей. Правда, на первых порах все капризы сходили ему с рук. Пока Пенрод рассказывал публике о других диковинах, татуированный мальчик, говорящий «только на иностранных языках своих туземцев», гопал ногами, строил рожи, подавал публике знаки, колотил себя в грудь, всем своим видом выражая полное презрение к происходящему. «Все это ерунда, – словно говорил он, – вот погодите, дойдет до меня очередь, тогда увидите, что я и есть главный номер!» Так пагубна слава для нестойких духом. Несчастный баловень судьбы!

Скоро, очень скоро тебе предстоит убедиться, как преходяща слава!

Однако Верману еще предстояло все утро греться в лучах популярности. Пик его славы пришелся на пятый сеанс, перед началом которого военный оркестр Скофилда и Уильямса напрочь заглушили вопли мисс Ренсдейл. Оказывая бешеное сопротивление гувернантке, она пыталась вновь проникнуть в сарай.

– Не пойду я домой! Не хочу обедать! – вопила она, и в унисон ее голосу раздавался треск рвущейся ткани. – Хочу еще раз послушать татуированного мальчика! Мне он нравится! Нравится! Хочу слушать Вермана! Хочу-у-у!

Так она продолжала выть и отбиваться от гувернантки, пока та силой не уволокла ее домой.

Познав успех у прекрасного пола в лице мисс Ренсдейл, Верман зарвался еще больше. Но Пенрод и Сэм, как и все подлинные антрепренеры, не обращали внимания на его причуды. Ведь Верман сейчас был звездой и, несмотря на свои идиотские выходки, привлекал публику.

Дневные сеансы прошли с тем же успехом, что и утренние. Правда, после ухода мисс Ренсдейл поступление в кассу официальной валюты прекратилось. Но вскоре организаторы представления были вознаграждены. В зал вошли Морис Леви и Марджори Джонс, и Морис небрежным жестом бросил в руку Сэма монетку, – он платил сразу за двоих. Увидев Марджори Джонс, Пенрод залился краской.

Этот сеанс он вел с невиданным вдохновением. Движения его обрели плавность, а в голосе послышались мужественные интонации. Переходы от одного номера к другому отличало сдержанное величие. Когда же Пенрод хладнокровно и небрежно постучал по ящику с крысами, он впервые заметил в глазах Марджори нечто, напоминавшее восхищение. И оно предназначалось ему, Пенроду. Но счастье длилось всего лишь несколько мгновений. Стоило заговорить Верману, как Марджори забыла о Пенроде.

Потом в сарай вошел шофер в униформе. Он сообщил, что миссис Леви ждет сына и его даму. И вот, насладившись последним звуком из тех, что Пенрод разрешал произносить Верману за один сеанс, мистер Леви и мисс Джонс отправились в настоящий театр, где должны были смотреть настоящий спектакль. Выходя, Марджори обернулась. Но ее прощальный взгляд адресовался не Пенроду, а Верману.

Следующий сеанс прошел далеко не так удачно. То ли любопытство большинства зрителей было удовлетворено, то ли запасы булавок окончательно иссякли, но на призыв отозвалось лишь четверо зрителей, затем лишь трое. И, наконец, наступил момент, когда представление было дано всего для одного зрителя. Когда оркестр сыграл в следующий раз, на его звуки не откликнулся никто.

Около трех часов пополудни обескураженные Пенрод и Сэм стали мрачно обсуждать планы на будущее. Надо было чем-то срочно привлечь внимание публики. Они как раз обдумывали,как это сделать, когда заплатив за вход звонкой монетой, в зал неожиданно вошел новый зритель.

Слух о Большом Представлении Пенрода Скофилда и Сэмюела Уильямса, видимо, уже дошел до сливок местного общества. Во всяком случае только так можно было объяснить появление нового зрителя. Ведь им был не кто иной, как мистер Родерик Мэгсуорт Битс-младший. Воспользовавшись занятостью своей родительницы и наставников, он сбежал из дома и теперь, облаченный в белый матросский костюм, предстал Пенроду и Сэму.

Он нахально развалился на скамье, и представление началось для него одного. Верный наставлениям леди Клары, своей несравненной родительницы, Родерик изо всех сил старался не посрамить достоинства семьи. Он сидел со скучающим видом, и лицо его не выражало ничего, кроме надменности и презрения к окружающим. Тучный, исполненный важности, он восседал на скамье, как куль, и, надо заметить, вид его не способствовал вдохновению участников спектакля. Нельзя сказать, что он вообще не реагировал на происходящее. Однако реакция его была такова, что лучше бы уж он помалкивал.

Каждый номер представления он подвергал уничтожающей критике.

– Это такса моего дяди Этельберта, – бессовестно объявил он уже в самом начале представления. – Я бы посоветовал вам отвести ее обратно, а то в дело вмешается полиция.

Когда же Пенрод, несколько смущенный этим заявлением, переключился на чистокровную индейскую собаку Герцога и начал восхвалять ее достоинства, Родерик спросил:

– Неужели ты думаешь, что кто-нибудь польстится на эту дряхлую собаку?

– Папа купил бы мне енота получше, – объявил он, когда дело дошло до Шермана, – если бы я, конечно, вообще захотел держать такую мерзость.

– Подумаешь, пальца нет! – воскликнул он по поводу Германа. – У нас есть два фокстерьера. Обе собаки чистейших кровей. И у обеих откушены хвосты. Есть такие люди, которые специально откусывают фокстерьерам хвосты.

– Ну это уж ты врешь! – не поверил Сэм. - Продолжай представление, Пенрод, он ведь заплатил.

Настала очередь Вермана. Уверенный в своей неотразимости, он вылил на зрителя целый поток самых загадочных звуков. И тоже потерпел неудачу.

– Фигня, – лениво произнес Родерик. – Каждый может так говорить. Если бы мне захотелось, я бы тоже смог.

Верман умолк.

– Ах ты бы мог? – разозлился Пенрод. – Ну попробуй!

– Да, сэр, – вскричал компаньон Пенрода, – покажите нам, как это у вас получается!

– Я же сказал: смог бы, если бы захотел, – ответил Родерик. – Я ведь не сказал, что хочу так говорить.

– А! Слабо! – начал поддразнивать его Сэм.

– Совсем не слабо, захочу и смогу.

– Ну, так захоти.

Тут надменный зритель не выдержал. Он попробовал поговорить, как Верман, и немедленно был освистан беспристрастными судьями. Его попытки признали совершенно бездарными.

Когда шум несколько утих, Родерик сказал:

– Если бы я не мог устроить представление лучше вашего, я бы попросту продал все и смылся из этого города.

Не вдаваясь в подробности, что собирался продавать благородный мистер Родерик, его противники испустили негодующие вопли.

– Да я бы безо всяких усилий сделал представление почище вашего, – продолжал Родерик.

– И что бы ты показал на этом своем представлении? – ехидно спросил Пенрод.

– Да уж нашел бы что показать.

– На твоем представлении не будет Германа и Вермана.

– А на что они мне сдались?

– Ну, а что же у тебя будет? – в голосе Пенрода звучало презрение. – Что-то ведь придется показывать. Или ты собираешься показывать только самого себя?

– А тебе-то какое дело, что я собираюсь показывать? – спросил Родерик явно только для того, чтобы выиграть время, чем вызвал в стане противников новый приступ негодующих возгласов.

– Значит, ты думаешь, что кто-то пойдет смотреть на тебя одного? – спросил Пенрод.

– Откуда ты знаешь, что я думаю?

Два белых и два черных мальчика снова разразились громкими возгласами, с помощью которых выражали презрение к хвастуну.

– Нет, у меня найдется, что показать! – крикнул Родерик, перекрывая их вопли.

– Ну что же, что ты покажешь? Объясни нам.

– Я-то знаю, что, – ответил Родерик. – Если кто-нибудь будет спрашивать, можете смело сказать, что у меня есть, на что посмотреть.

– Да ни фига у тебя нет, – не верил Сэм. – Нечего тебе показать, кроме самого себя. Ну, ладно. Показывай самого себя. А делать ты что будешь? Покажи, что ты умеешь?

– Я не говорил, что я буду что-то делать, – пытался оборониться Родерик; он чувствовал, что его загнали в тупик.

– Как же ты собираешься давать представление, если ничего не будешь делать? – спросил Пенрод. – Вот у нас, например, даже если Герман не будет показывать, а Верман – говорить, все равно есть, чем развлечь публику. Ведь у Германа и Вермана есть отец. Он проткнул вилами человека.

– Подумаешь!

– А то, что он сидит в тюрьме, это тоже «подумаешь»? «Подумаешь», да?

– Ну и что? Я же не говорил, что их отец не сидит в тюрьме.

– Значит, ничего интересного ты в этом не видишь? У тебя что, отец тоже в тюрьме сидит?

– Я же не говорил, что он сидит.

– А раз не сидит, значит…

Пенрод не договорил. Ошеломляющая догадка пришла ему в голову. Он вдруг вспомнил, что давно уже собирался выяснить у Родерика Мэгсуорта Битса-младшего, не приходится ли он родственником Рине Мэгсуорт. И вот, слушая теперь туманные заявления юного отпрыска аристократического рода, что он, мол, и один может устроить представление, Пенрод вдруг начал кое-что подозревать.

– Слушай, Родди, – теперь голос Пенрода звучал вполне дружелюбно, – Рина Мэгсуорт не твоя родственница?

Несмотря на то, что имя Рины Мэгсуорт взывало с множества газетных полос и заставляло содрогаться всю страну, Родерик никогда не слышал о ней. Газеты ему читать запрещали. Благородного же негодования, коим пылало его семейство по тому поводу, что дерзкая преступница осмелилась носить одну с ними фамилию, в его присутствии никто не выказывал. И все-таки он сразу сообразил: Пенрод Скофилд и Сэмюел Уильямс придают этому имени значение чрезвычайное. Да что там Пенрод и Сэм. Даже Герман и Верман, услышав о Рине Мэгсуорт, затаили дыхание и ждали, что он ответит. И это несмотря на то, что длительное пребывание в деревне нанесло значительный ущерб их образованию. Но, не умея читать, они были изрядно наслышаны о Рине Мэгсуорт.

Уверенность в абсолютном своем превосходстве – одно из самых опасных заблуждений. С ранних лет Родерик Мэгсуорт Битс-младший вместе с едой вкушал за столом рассуждения об исключительности своего рода. Что его больше всего поражало, так это то, что в компании сверстников никто не хотел признавать блестящих качеств, дарованных ему аристократической фамилией. Его беззастенчиво дразнили и всеми способами выказывали полное пренебрежение. И вот он почувствовал, что, наконец, наступил его звездный час. Видимо род Мэгсуортов, действительно, всемогущ, если таит в себе какие-то достоинства, перед которыми преклоняются даже эти циничные мальчишки! Ну, мог ли он, в чьих жилах текла кровь, исполненная всех мыслимых и немыслимых достоинств, упустить такой случай? Сказав «да», он докажет свое превосходство и, может быть, даже, наконец, они отстанут от него с расспросами о представлении.

– Родди, – повторил Пенрод торжественным тоном. – Рина Мэгсуорт не твоя родственница?

– Скажи Родди, – подхватил Сэм, который даже охрип от волнения.

– Она моя тетя! – воскликнул Родди.

В сарае наступила тишина. Сэм и Пенрод не могли оторвать глаз от мистера Родерика Мэгсуорта Битса-младшего. И Герман с Верманом вытаращились на него. Поступок Родерика трудно было назвать ложью во спасение. Скорее это была ложь к возвышению, и она принесла весьма ощутимые результаты. Его слова прозвучали для всех откровением. И никому даже в голову не пришло, что все это слишком эффектно, и уже хотя бы поэтому не может быть правдой.

– Родди, мы приглашаем тебя в наше представление, – предложил Пенрод голосом, в котором слились мольба и вера в счастливый исход. – Соглашайся, Родди!

И Родди согласился.

Даже ему стало ясно, что положение его среди мальчиков неизмеримо выросло. И он почувствовал, что его не просто приглашают. Его приглашают на ведущую роль, и он теперь будет в центре внимания. Его давно приучили, что именно такое положение он должен занимать везде и всюду только потому, что родился в своей семье. С ним часто носились взрослые гости, подруги матери и старших сестер. Все эти леди и джентльмены расточали ему похвалу, называли «прелестным ребенком» и «милым ребенком». Порой ему оказывали почтение и маленькие девочки. Но никогда еще ни один мальчик не принимал его всерьез. Теперь же его не только сразу приняли в компанию, его возвысили до исключительного положения. Недаром же мистер Скофилд и мистер Уильямс сразу подыскали для него ящик повыше, чтобы он стоял на нем, словно на пьедестале. Да, это была знаменательная победа. Список доблестей Мэгсуорт Битсов явно пополнялся еще одним славным деянием.

Правда, впоследствии в душу Родерика начали закрадываться кое-какие опасения. Однако они были слишком смутны, чтобы заставить его отказаться от первой роли в представлении. Он был не из тех ребят, которые ловят все налету, и прошло много времени (а также произошло много событий), прежде чем он полностью осознал причину своей популярности. Справедливости ради, надо заметить: он все же чувствовал: узнай обо всем мама, она не одобрила бы его действий. Но блеск и суета, эти вечные спутники славы, совершенно опьянили его, и он был не в силах устоять. А когда Пенрод и Сэм начали готовиться к новому сеансу, он стал изо всех сил помогать им. Он тут же подчинился приказу Сэма, и ему нарисовали синие усы и бакенбарды. А затем он вместе с Пенродом и Сэмом писал новую афишу, которую повесили на месте старой.

Теперь каждый, кто оказался на оживленном перекрестке, мог прочесть:

Пенрод, Сэм и Герман разбрелись по разным концам квартала. Они шли и с помощью самодельных рупоров, которые смастерили из оберточной бумаги, выкрикивали текст, запечатленный на афише. Родерика Мэгсуорта Битса-младшего и Вермана оставили в сарае; устроители считали, что до начала спектакля их следовало оберегать от нескромных взоров тех, кто предпочитает бесплатные зрелища. Тотчас по возвращении глашатаев, окрестности снова потрясли звуки военного оркестра Скофилда и Уильямса, и публика, изрядно пополняя финансы антрепренеров, устремилась в сарай.

Фортуна вновь улыбалась им. Первый же сеанс с участием Родерика собрал больше, чем самые удачные утренние представления. Маэстро Битс – единственный экспонат, который водрузили на пьедестал, оказался подлинной находкой. И пока Пенрод произносил завораживающую и страстную речь, публика, не отрываясь, смотрела на Родерика.

Новая звезда всегда затмевает старую. Жизнь наша подобна качелям, и лавры, увы, не вечны. Верман – дикий татуированный мальчик, который «говорил только на иностранных языках своих туземцев», Верман, еще недавно пленявший всех своими гримасами, улыбками и своей неотразимой речью, теперь тихонько стоял у стены среди других экспонатов и сгорал от жгучей зависти к сопернику. История эта стара, как мир. Она внове только для тех несчастных, которые переживают ее на собственном опыте.

На втором сеансе среди зрителей оказался один взрослый молодой человек в очках. Он был из тех, кто расплатился звонкой монетой. А повышенный интерес, который он проявил к представлению, чрезвычайно польстил устроителям. После сеанса он задержался, чтобы задать Родди несколько вопросов. Тот отвечал сбивчиво, но Пенрод вовремя пришел ему на помощь и начал подсказывать. Выслушав его, молодой человек ушел. Он так и не объяснил, с какой целью расспрашивал Родерика; цель его визита выяснилась несколько позже. Покинув Большое представление Скофилда и Уильямса, загадочный молодой человек позвонил в несколько мест по телефону. Говорил он коротко, но, несмотря на это, его звонки очень быстро возымели весьма ощутимые последствия.

Тем временем успех Большого представления все рос и рос. Скоро сарай уже не вмещал всех желающих, и у входа даже во время сеансов стояла толпа жаждущих проникнуть внутрь. Эта толпа состояла отнюдь не из одних подростков. Тут было множество не только взрослых, но и вполне солидных людей. Немало их собралось и около афиши. Афишу они изучали подолгу, и лучи заходящего солнца как-то особенно подчеркивали вдумчивое выражение, царящее на их лицах. Эта афиша привлекала не только прохожих: многие из тех, кто проезжал мимо в автомобилях и другом транспорте, выглядывали из окон и с любопытством читали текст.

Вот так и обстояли дела, когда к месту всеобщего паломничества на довольно большой скорости подъехал экипаж с гербом на дверце. Он остановился, и из недр его вышла дама. Она вела себя подчеркнуто высокомерно. Правда, сейчас общее впечатление несколько портило ее раскрасневшееся лицо, которое выдавало изрядное волнение. Толпа расступилась, и дама решительно и с явно недобрыми намерениями направилась к сараю. Унылый лакей в ливрее покорно шествовал за нею следом.

При виде знатной дамы, очередь как бы сама собою распалась. Взрослые, пряча глаза, быстро покидали заманчивое зрелище; затор, который образовали автомобили и экипажи, тоже рассосался во мгновение ока.

Лестница, ведущая в зрительный зал, отличалась крутизной и шаткостью. Миссис Мэгсуорт Битс была отнюдь не хрупкого телосложения, и подъем ей давался совсем не легко. И самым ужасным было то, что, совершая восхождение, она могла сполна насладиться речью Пенрода. Его голос отчетливо доносился сверху.

– За-пом-ни-те, ле-е-еди и джентльмены, – скандировал он. – Сейчас каждый из вас может видеть Родерика Мэгсуорта Битса-младшего. Это е-дин-ствен-ный живой племянник знаменитой Рины Мэгсуорт. Она убила мышьяком в молоке восемь совершенно разных людей. Она налила им молока в кофе, и все умерли. Замечательная женщина – отравительница Рина Мэгсуорт, уважаемые ле-е-еди и джентльмены, в родстве со всеми Мэгсуорт Битсами. Но Родерик – ее единственный племянник. Других родичей у нее сколько хотите, а племянников, уважаемые ле-е-еди и джентльмены, больше нет! За-пом-ни-те это! В июле ее повесят, и тогда она уже сама не сможет сказать, что Родди – ее единственный любимый племянник. А вы все будете знать, что…

Пенрод внезапно умолк. Он увидел перед собой разгневанную особу голубых кровей, и собственная кровь похолодела у него в жилах. Публике, пришедшей на этот сеанс, так и не дано было узнать, какие еще ценные сведения они должны сохранить после кончины Рины Мэгсуорт.

Миссис Мэгсуорт Битс моментально увидела своего дражайшего отпрыска. Его положение (он так и стоял на ящике-пьедестале), его окружение (его составляли Шерман, Верман, мичиганские крысы, индейская собака Герцог, Герман и собака – «кракадил») – все, решительно все вызвало глубокую скорбь в сердце любящей матери. Родди тоже сразу увидел ее. И тоже проникся глубокой скорбью. Как уже говорилось, Родди не обладал особой тонкостью чувств. Но даже ему сразу стало ясно, что в ближайшее время ждать от жизни чего-нибудь приятного не придется. Рот у Него раскрылся, и на какое-то мгновение Родди остолбенел. Затем он издал душераздирающий вопль, в котором слились воедино отчаяние, страх и еще множество самых тоскливых чувств.

Все это было ужасно, и Пенроду казалось, что он вот-вот лишится рассудка. Дородная миссис Мэгсуорт Битс наползла на него, точно горная лавина. Казалось, она все увеличивается и увеличивается в размерах, стремясь обрести размах стихийного бедствия. Позже он готов был побиться об заклад, что над ее пунцовым лицом сверкали молнии и грохотал гром. Именно неожиданно разразившаяся гроза обратила зрителей в паническое бегство, и люди спешно покидали Большое представление. Дальше Пенрод мало что помнил: лавина надвинулась и поглотила его…

Потом он стоял над открытым люком, через который, пока была жива лошадь, подавали вниз корм. Не дожидаясь, пока миссис Мэгсуорт Битс вновь настигнет его, он зажмурил глаза и прыгнул в люк. Он приземлился не то, чтобы мимо кормушки, но на Сэма Уильямса, который уже был там, ибо изловчился прыгнуть в люк несколько раньше своего компаньона.

А сверху еще доносился шум катастрофы, и лестница снаружи сотрясалась от толчков вулканической силы. Потом раздался жалобный вой. Он знаменовал отход мистера Родерика Мэгсуорта Битса-младшего, которого волокли к экипажу. Потом воцарилась тишина…

…Солнце заходило. Его прощальные лучи проникали через окно и мягко освещали библиотеку в доме Скофилдов. Там заседал объединенный трибунал в составе четырех человек. Мистер и миссис Скофилд, мистер и миссис Уильямс решали, как поступить с организаторами нашумевшего представления. Мистер Уильямс прочитал вслух выдержку из статьи; она появилась в вечерней газете и заняла там почетное место.

«Известное в нашем городе семейство, – читал мистер Уильямс-старший, – по-видимому состоит в родстве с женщиной, приговоренной к казни через повешение. Родство признано младшим членом всеми уважаемого семейства Мэгсуорт Битсов, мистером Родериком Мэгсуорт Битсом-младшим, который именует себя племянником отравительницы, что подтверждают и его друзья. Миссис Мэгсуорт Битс отрицает какое бы то ни было родство с вышеупомянутой особой…»

– Довольно! – прервала мужа миссис Уильямс. – Все мы уже знаем это наизусть. И без того тошно!

Но, как ни странно, миссис Уильямс, вопреки своим словам, совсем не выглядела убитой горем. Если быть совсем точным, следует сказать, что она изо всех сил старалась изобразить, что расстроена, но это не слишком хорошо у нее получалось. То же самое происходило с миссис Скофилд. И мистер Скофилд с мистером Уильямсом недалеко ушли от них.

– Что она вам сказала по телефону? – спросила миссис Скофилд у миссис Уильямс.

– Сначала она только мычала, а потом заговорила так быстро, что я ничего не могла разобрать…

Миссис Скофилд кивнула головой.

– Вот и со мной то же самое. Мне ведь она тоже звонила.

– Никогда не думала, что взрослый человек может так себя вести, – продолжала миссис Уильямс, – она просто кипела от злобы…

– Ну, ее можно понять, – заметила миссис Скофилд.

– В общем-то, да. Она сказала, что Пенрод и Сэм выманили Родерика из дома. Обычно его никуда не выпускают без присмотра, он всегда ходит с воспитателем или лакеем… По ее словам, Пенрод с Сэмом заставили его сказать, что эта ужасная особа приходится ему теткой…

– Хотела бы я знать, как они умудрились придумать такое? – воскликнула миссис Скофилд. – Наверное, они это придумали, чтобы представление было поинтересней. И ведь они добились своего. Делла мне сказала, что целый день зрители толпой валили. Конечно, если бы мы с Маргарет были дома, мы бы этого не допустили. Но мы ушли к тете Сарре. Подумать только…

– Вообще-то она сказала мне одну странную вещь, – прервала ее миссис Уильямс. – По правде говоря, мне кажется, что это не слишком вежливо с ее стороны. Конечно, она была сильно расстроена, но все же я бы на ее месте так не поступила. Тем более, что она все время говорит о своей деликатности. Так вот, она мне заявила, что Родерику всегда запрещали водиться с простыми мальчиками…

– Она имела в виду нашего Пенрода и вашего Сэма, – подхватила миссис Скофилд. – Мне она сказала то же самое.

– Она говорит, что подаст в суд на газету, – продолжала миссис Уильямс, – но все равно она в ужасе. Она говорит, что многие поверили и теперь всегда будут…

– Конечно будут, – задумчиво проговорила миссис Скофилд. – Ну, те, которые, вроде нас с вами, хорошо знают их семью, разумеется, понимают, что все это ерунда. Ну, а другие будут верить, что все так и есть на самом деле, и никакие оправдания Мэгсуорт Битсов тут не помогут.

– А таких, наверное, наберется несколько сотен! – сказала миссис Уильямс. – Они не скоро оправятся от такого удара.

– Боюсь, что так! – в голосе миссис Скофилд послышалось участие. – Очень серьезный удар, очень…

Они некоторое время помолчали.

– Ну, что ж, – произнесла, наконец, миссис Уильямс, – думаю нам остается только одно, и чем скорее мы с этим покончим, тем лучше.

И она окинула многозначительным взглядом обоих джентльменов.

– Ну, разумеется, – согласился мистер Скофилд. – Но где они?

– А в конюшне их нет? – спросила миссис Скофилд.

– Нет, я проверял. Боюсь, они подались на Дикий Запад.

– А в ящике для опилок?

– Я не смотрел.

– Значит, они там.

И вот, под сенью сумерек, оба родителя подкрались к сараю, который приобрел теперь почти эпохальную известность. Они шли сюда, чтобы сделать то, что еще можно было сделать в сложившейся ситуации.

Они вошли в сарай.

– Пенрод! – позвал мистер Скофилд.

– Сэм! – позвал мистер Уильямс.

Вечерняя тишина была им ответом.

Мистер Скофилд подставил лестницу к ящику для опилок. Он поднялся и заглянул внутрь. Три силуэта маячили в темноте. Один принадлежал Герцогу, в двух других нетрудно было узнать Пенрода и Сэма.

Мистер Скофилд отдал приказ, и оба мальчика, не забыв прихватить с собой Герцога, вылезли наружу. И вот они предстали перед теми, кому были обязаны появлением на свет. Их лица все еще украшали намалеванные усы и бакенбарды. Но сейчас им было не до веселья, ибо близился час суровой расплаты.

Судьба любого мальчишки порой чревата самыми неожиданными поворотами. Как часто оказываешься в глазах взрослых чуть ли не преступником, когда по твоему собственному разумению не совершил ничего дурного. А бывает совсем наоборот. Словом, заранее не предугадаешь…

Ни одному подростку не дано постичь природу возмездия и вознаграждения. Это одна из величайших тайн мира сего…

Мистер Уильямс схватил сына за ухо.

– А ну, марш домой! – велел он.

И Сэм направился домой. Он не оглядывался назад. Он и так слышал, что отец следует за ним по пятам.

– Опять будешь пороть? – грустно прошептал Пенрод, оставшись один на один со своим Высшим судом.

– Иди к крану и вымой лицо получше! – строго сказал отец.

Четверть часа спустя Пенрод на всех парах вбежал в аптеку на углу соседнего квартала. Поравнявшись со стойкой, он увидел Сэма.

– Привет, Пенрод! – по обыкновению воскликнул тот. – Содовой хочешь? Знаешь, он меня не выпорол. Он вообще меня не стал наказывать. И дал четверть доллара.

– Мой поступил так же, – ответил Пенрод.

Каждый нормальный школьник ждет летних каникул. А так как в детстве время вообще тянется медленно, то последний семестр, кажется длинною в тысячелетие. Но даже тысячелетие когда-нибудь кончается. Ликующий Пенрод в толпе столь же ликующих одноклассников выбежал с мощеного двора школы, чтобы не возвращаться туда целое лето. Душа его переполнялась восторгом, и это требовало выхода в художественной форме.

Пенрод предпочел песню, в коей и излил свои чувства. При этом он проявил широту и размах, которые всегда отличают подлинно творческие натуры. Всего в двух строках ему удалось не только выразить свою признательность родной школе и классу, но даже найти словечко для сторожа по имени Капс.

Вот такие были строки. И Пенрод громко распевал их, а другие вторили ему, и это хоровое пение впечатляло.

Почти каждый мальчик в каком-то возрасте начинает петь. Не миновала чаша сия и Пенрода, который именно сейчас переживал свой «песенный» период. Подобное увлечение не могло оставить равнодушными ни родных Пенрода, ни ближайших соседей Скофилдов, ибо самым непосредственным образом влияло на их жизнь. Мистер Скофилд-старший, будучи человеком раздражительным, стал частенько читать сыну строки из теннисоновой «Леди из Шэлотта», особенно останавливаясь на тех местах, где певунью настигла страшная кара. Другие члены семьи испытывали не меньшие муки, но страдали молча.

Летние каникулы располагают к блаженству и неге не только школьников, но и тех, кто постарше. И вот одним прелестным солнечным утром (своею идилличностью оно напоминало картинки в детских книжках) мисс Маргарет Скофилд сидела в качалке на веранде, а рядом с ней примостился изысканно одетый студент-первокурсник. В руках он держал гитару. Он уже несколько раз пытался начать играть, но истошно звучащий пол веранды сводил на нет все его усилия. Кто-то, неимоверно фальшивя и растягивая слоги, пытался петь надрывающий душу романс.

Мисс Скофилд в сердцах топнула ногой.

– Это Пенрод, – объяснила она. – Он забирается под веранду и поет часами. Пол немного подгнил, и он оттуда вылезает весь в трухе и паутине. Что с ним произошло? Может, кино и водевили так на него действуют?

Мистер Роберт Уильямс одарил ее еще одним восхищенным взглядом. Он извлек из гитары несколько полнозвучных аккордов и подсел к Маргарет поближе.

– Вы говорили, что соскучились по мне, – заворковал он, – и я…

Продолжить он не смог. Пенрод снова запел:

– Пенрод! – крикнула Маргарет и снова топнула ногой.

– Вы говорили, что соскучились по мне, – поторопился воспользоваться паузой мистер Роберт Уильямс, – но разве вы…

Теперь его заглушила песня несравненно более актуального содержания. Видимо, решив не углубляться далее в невеселую проблему старости, Пенрод переключился на любовную лирику:

Тут Маргарет взвилась с шезлонга и начала прыгать по полу веранды. Она почти сразу же поняла, что точно выбрала участок для прыжков. Пенрод сначала затих, потом, давясь от кашля, выдавил:

– Перестань!

Но даже после того, как Маргарет «перестала», Пенрод еще долго кашлял и чихал там, внизу. Потом он поднялся на веранду. Ко лбу прилип большой клок паутины.

– Ты что, хочешь, чтобы я задохнулся? – спросил он сурово. Тут же решив, что настал удобный момент, он пустил в ход выражение, которое недавно где-то услышал.

– Учись относиться к конфорту других, – величественно проговорил он и с видом оскорбленной добродетели удалился.

Он перебрался на солнечную сторону двора и, устроившись вместе с верным Герцогом на прогретой солнцем траве, продолжил песню:

– Пен-род!

Это уже кричал мистер Скофилд. Он стоял у окна библиотеки с книгой в руках.

– Прекрати! – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Неужели нельзя, хоть раз в жизни остаться дома с головной болью, чтобы… – он осекся, подбирая слова. – Уж лучше бы я пошел на службу, чем слушать это вытье!

Он отошел от окна, призывая в свидетели всех святых, что в жизни еще не слышал такого противного воя.

Его слова очень уязвили Пенрода. Он удалился в дом. Вскоре до сидящих на веранде донесся его голос. Он беседовал с матерью.

– Ну и что из того? – говорил он. – Сэм Уильямс мне сказал, что его мать сказала, что если Боб когда-нибудь женится на Маргарет, то они…

Тут Маргарет почла за лучшее с шумом захлопнуть дверь, ведущую в дом. Но Пенрод тут же открыл ее.

– Ты что, хочешь, чтобы всех в доме хватил солнечный удар? – возмущенно сказал он. – Оставить всех без воздуха в такой зной!

После этого Пенрод уселся на пороге. Устроился он основательно, и было ясно, что он собирается пробыть тут долго. Но Роберт Уильямс тоже не собирался сдаваться. Будучи старшим братом мистера Сэмюела Уильямса, он обладал кое-каким опытом общения с подростками. Правда, в кармане у него лежал всего лишь доллар. Но он не постоял за ценой и решительно протянул этот доллар Пенроду.

Почувствовав себя по меньшей мере Рокфеллером, Пенрод тут же встал и направился навстречу удаче. Счастье и благодарность переполняли его душу. Это требовало немедленного выхода, и Пенрод снова затянул песню:

Справедливости ради надо признать: песенная лихорадка порой охватывает даже вполне взрослых и солидных людей. Даже тот, кто справил золотую свадьбу или перешагнул порог девяностолетия, никак не застрахован от музыкального безумия. В один прекрасный день он может вдруг разразиться громкой песней.

Горе было тем, мимо чьих домов лежал путь Пенрода. От его пения страдали инвалиды, впадали в прострацию люди умственного труда, и проклинали час, в который наш герой родился на свет, несчастные, намеревавшиеся передохнуть после тяжелой работы. Но Пенрод ничего не замечал вокруг. Он шагал с гордо поднятой головой и, воздев глаза к июньскому небу, самозабвенно пел:

Если бы он мог хоть на минуту представить, какой леденящей ненавистью переполняются души людей, которые слышат его пение! Но он ничего этого не знал. Он целиком и полностью был захвачен целью, к которой и шагал сейчас, никуда не сворачивая. Лавка старьевщика – вот куда направлял он свои стопы. Там лежало подлинное сокровище, которого давно вожделело все его существо. Этот предмет относился к тому роду вещей, которые совсем развалились и обла дают лишь архивной ценностью, ибо починить их уже невозможно. Тем не менее, старый аккордеон, давно облюбованный Пенродом, еще был способен издавать кое-какие звуки. Отрывистые, хриплые и пронзительные, они казались нашему юному исполнителю чудесными. Особенно пленяла его одна клавиша. Стоило нажать ее, как раздавалось нечто, напоминающее мычание теленка.

И вот мечта Пенрода осуществилась. Инструмент был выкуплен за двадцать два цента. Об этой цене они со старьевщиком уже давно условились, и тот терпеливо ожидал, когда финансовые дела Пенрода пойдут в гору. Конечно, когда сделка состоялась, старый скупердяй не преминул заявить, что терпит убыток. Но таковы уж нравы старьевщиков: подберут вещь на свалке, а потом еще набивают цену.

Пенрод обнаружил на инструменте выцветший зеленый шнурок и повесил его на плечо. Потом он зашагал по направлению к дому. Теперь он шел другой дорогой, и выбор был далеко не случаен. Он хотел покрасоваться с этой замечательной вещью перед Марджори Джонс. Теперь он заблаговременно извещал о своем приближении жителей других кварталов, и звуки, которые он распространял вокруг себя, без сомнения, показались бы чрезвычайно дерзкими даже самому смелому музыканту-новатору. Из всех живых существ, находящихся подле Пенрода, пожалуй, лучше всего было Герцогу (к старости он стал несколько глуховат, благодаря чему мог теперь совершенно спокойно следовать за хозяином).

Пенрод завернул за угол и, наконец, достиг дома, который ему был милее всех остальных домов на свете. Он тут же увидел перед собой Марджори. Радость его была так велика, что он даже перестал играть.

Марджори шла с непокрытой головой, и солнце сияло в ее рыжих локонах, за руку она держала четырехлетнего братишку Митчелла. На ней было розовое платье, которое так хорошо помнил Пенрод, и широкий лаковый пояс, сиявший, как зеркало. Ах, как она была хороша! И каким счастливчиком показался Пенроду ее младший брат, – ведь он мог сколько угодно держаться за эту очаровательную руку, которую так красили мелкие веснушки!

– Привет, Марджори, – сказал Пенрод как можно небрежнее.

– Привет, – ответила Марджори, и Пенрод уловил в ее голосе неожиданную сердечность.

Она наклонилась к брату и, по-матерински нежно, подражая его речи, шепотом попросила:

– Ну, Митчи-Митч, скажи зентамену пивет.

Она повернула его лицом к Пенроду, но заискивания ее ни к чему не привели.

– Не скажу! – твердо произнес Митчи-Митч и, видимо, решив подтвердить слова делом, пнул джентльмена в лодыжку.

Чувства Пенрода подверглись серьезному испытанию, и ему пришлось потратить немало драгоценных минут, чтобы справиться с крепнущей ненавистью к Митчу. Окажись поблизости мистер Роберт Уильямс, он живо провозгласил бы, что все младшие братья возлюбленных подобны стихийному бедствию. Но его тут не было, да и вообще, видимо, каждому приходится решать этот вопрос в одиночку.

– Ай-ай-ай! – воскликнула Марджори и с показной строгостью, в которой было больше от ласки, нежели от наказания, схватила Митчи-Митча за руку. – А Морис Леви уехал с мамой в Атлантик-Сити, – добавила она, оттягивая братца подальше от Пенрода.

– Подумаешь! – ответил Пенрод, напряженно наблюдая за Митчи-Митчем. – Многие летом ездят в места получше. В Чикаго или еще куда-нибудь…

Это было вопиющей неблагодарностью. Ну, можно ли было умалять достоинства Атлантик-Сити, когда именно благодаря этому курорту мисс Джонс встретила его сейчас столь приветливо! Конечно и аккордеон тут сыграл свою роль. Может быть, даже и пакетик, выглядывавший из его кармана оказал какое-то влияние на прекрасную Марджори. И все же совсем не следовало сбрасывать со счетов Атлантик-Сити.

Что касается пакетика, то он был начинен карамелью. Пенрод приобрел его по пути в аптеке, а чувства его к Марджори были столь глубоки, что он до сих пор умудрился не вскрыть лакомство. А, между тем, это был пятнадцатицентовый пакетик, полный самых разнообразных чудес. Там были лимонные и коричные леденцы, зубодробительные карамельки, лакричные палочки и затвердевшие от времени шоколадки с начинкой.

Он протянул пакетик Марджори.

– Бери, сколько хочешь, – сказал он, – и это была отчаянная щедрость.

– Пенрод Скофилд! – воскликнула Марджори. – Я и не думала, что ты такой хороший мальчик!

И тут Пенрод понял, что сердце ее оттаяло.

– Бери, бери, – повторил он небрежно, – у меня сегодня много денег.

– Откуда?

– Достал, – неопределенно ответил он и, соблюдая возможную осторожность, протянул зубодробительную карамельку Митчи-Митчу.

Тот налетел на нее, как хищник, и тут же засунул в рот.

– Ты умеешь играть на нем? – не очень внятно спросила Марджори, ибо рот у нее был набит конфетами.

– Хочешь сыграю?

– Она кивнула, и глаза ее радостно заблестели.

– Собственно, для этого он и пришел. Откинув голову и мечтательно закатив глаза, он с видом заправского музыканта растянул аккордеон и приготовился извлечь замечательное телячье мычание, в котором, главным образом, и заключалось очарование инструмента. Но именно в этот момент гораздо более громкий вой напрочь заглушил изумительный звук.

– Иа-а-а! Йа-а-а! Иа-а-а! – вопил Митчи хором с аккордеоном.

Но, видимо, посчитав, что выражает протест против аккордеона недостаточно громко, он пошире открыл рот и тут же выронил карамельку. Конфета упала в пыль. Митчи с ревом нагнулся, чтобы поднять ее, но Марджори опередила его. Она наступила на конфету ногой. Пенрод тут же протянул Митчи-Митчу другую карамельку такого же качества, но тот со злобой вышиб ее у него из рук. Он хотел свою конфету. Он уже испробовал ее на вкус и считал, что лучше быть не может.

Марджори отошла чуть в сторону. Митчи-Митч мигом бросился к месту падения зубодробительной карамели и, не счищая того, что на нее налипло, засунул в рот. Сестра закричала от ужаса и кинулась спасать его от верной инфекции. Пенрод помогал ей. Он держал Митча, а Марджори извлекала конфету. Когда их совместные старания, в ходе которых Митчи больно укусил Пенрода за большой палец, наконец, завершились успехом, Пенрод получил еще одну травму. Митчи зажмурился, топнул ногой, заревел и неожиданно снова лягнул Пенрода.

Пенрод полез в карман и извлек оттуда медяк достоинством в два пенса. Он протянул его Митчи-Митчу.

Вид большой, круглой и блестящей монеты примирил Митчи-Митча с окружающими. Он тут же перестал реветь и одарил своего недавнего врага взглядом, исполненным собачьей преданности.

Теперь Пенрод завоевал право поступать, как ему заблагорассудится. Не испытывая больше ни малейшего сопротивления со стороны Митчи-Митча, он начал играть на аккордеоне. Эти чудные звуки доставляли равное удовольствие, как даме его сердца, так и ему самому. Никогда еще Марджори не была так благосклонна к нему! Никогда еще они не были так дружны! Они разгуливали взад-вперед по улице. Они грызли леденцы. Вскоре он начал учить ее игре на аккордеоне. Она оказалась способной ученицей и очень быстро научилась извлекать столь же чудесные звуки, как он. Так минул божественный час, о котором могли только мечтать личности вроде Доброго короля Рене Анжуйского. Митчи-Митч тоже по-своему наслаждался. Он подружился с Герцогом. Время от времени он принимался скакать вокруг сестры и ее воздыхателя. При этом он брал Пенрода за руку и смотрел на него взглядом, в котором светились доверие и любовь.

Свистки, возвещавшие полдень, не нарушили идиллии в этой маленькой Аркадии. Только когда миссис Джонс в третий раз позвала Марджори и Митчи-Митча домой, Пенрод решился уйти.

– Я могу прийти сюда после обеда, – сказал он, прощаясь.

– Меня не будет дома. Я иду в гости к малышке Ренсдейл.

Пенрод расстроился. Но Марджори именно этого и хотела. Увидев, что он не обманул ее ожиданий, она объяснила:

– Там будут одни девочки.

Лицо Пенрода озарилось улыбкой.

– Марджори…

– Что?

– А ты бы хотела, чтобы я там был?

Она смущенно отвернулась.

– Марджори Джонс! – снова донесся голос из дома. – Сколько раз я тебя должна звать?

И Марджори, так и не посмотрев на Пенрода, пошла по направлению к дому.

– Тебе бы хотелось? – не отставал Пенрод.

Дойдя до калитки, она резко повернула голову и, глядя на него через плечо, сказала скороговоркой:

– Да! Приходи завтра. Я жду тебя на углу. Аккордеон не забудь!

И Марджори побежала домой. А Митчи-Митч махал Пенроду рукой до тех пор, пока не скрылся за входной дверью.

Окрыленный Пенрод шел домой. Он сиял от счастья и вел себя так, точно это шагал не мальчик в сопровождении маленькой собаки, а целая праздничная процессия. Во всяком случае, не всякая процессия в состоянии произвести столько шума, сколько распространял вокруг себя Пенрод. Когда это праздничное шествие остановилось в столовой, вся семья Скофилдов уже сидела за ленчем.

– Проклятие! – взревел мистер Скофилд, хватаясь за голову. – Ты можешь хоть секунду помолчать. Мало мне твоего пения, так ты еще и шумишь! Марш за стол! Нет, сними сначала эту дрянь! – показал он на аккордеон. – Пойди выброси его в помойку. Откуда ты это взял?

– Что взял, папа? – кротко спросил Пенрод, пряча аккордеон за дверью столовой.

– Эту прокля… эту подержанную гармошку.

– Это не гармошка, это аккордеон, папа, – гордо возразил Пенрод. Он заметил, что Маргарет и Роберт Уильямс, которого пригласили на ленч, покраснели.

– Меня не интересует, как ты это барахло называешь, – сказал раздраженно мистер Скофилд. – Я спрашиваю, где ты взял его?

Пенрод обменялся взглядами с Маргарет и прочел в ее глазах тревогу. Она незаметно покачала головой. Пенрод преданно посмотрел на мистера Уильямса. Он, наверное, был бы очень удивлен, увидев себя в зеркале. Сейчас его лицо приняло точно такое же выражение, с каким взирал на него самого Митчи-Митч. А между тем преданные взгляды Митчи-Митча вызывали в душе Пенрода изрядное отвращение.

– Мне дал его один человек, – ответил Пенрод и тут же поймал на себе обожающий взгляд Маргарет. Она откинулась на спинку стула и взирала на брата ласково, как никогда. Его благодетель тоже явно почувствовал себя лучше.

– Наверное, он до сих пор рад, что избавился от этой мерзости, – сказал мистер Скофилд. – А кто это такой?

– Что? – спросил Пенрод, уплетая крокеты из омаров; обилие леденцов, поглощенных в обществе Марджори и Митчи-Митча, ничуть не испортили ему аппетит.

– Кто это такой?

– Ты о чем это, папа?

– О человеке, который дал тебе эту дрянь!

– Да, папа, этот человек дал мне ее.

– Я тебя спрашиваю, кто это?! – заорал мистер Скофилд.

– Да я просто шел по улице и вдруг ко мне подошел человек. Знаешь, это там, где краска на заборе облупилась…

– Пенрод! – в голосе отца послышалась угроза.

– Да, папа?

– Кто тебе дал эту гармошку?

– Не знаю. Я просто шел…

– И ты никогда его раньше не видел?

– Нет, папа. Я просто шел…

– Ну, довольно, – сказал мистер Скофилд и встал из-за стола. – Нет семейства у которого бы не было тайных врагов. Наверное, это один из них. Простите, но я должен идти.

С этими словами он ушел и, ненадолго задержавшись в коридоре, отправился куда-то дальше. Когда же Пенрод после ленча вышел из столовой, аккордеона в коридоре не было.

Пенрод обыскал весь дом. Он даже зашел в библиотеку, где сидел отец с книгой в руке. Мистер Скофилд поинтересовался у сына, что он ищет. Пенрод ответил, что ищет учебник. Он добавил, что, поразмыслив хорошенько, решил даже в летние каникулы каждый день, хоть немножко, заниматься математикой. Это заявление очень растрогало мистера Скофилда-старшего, и он стал помогать сыну в поисках. Учебник он нашел довольно быстро. Знал бы он, что именно удачно завершенные поиски вынудят его ближайшей осенью раскошелиться на новый учебник математики!

Пенрод отправился заниматься на задний двор. Дойдя до цистерны с водой, он осторожно огляделся вокруг. Убедившись, что за ним никто не следит, он сдвинул с цистерны крышку и быстро опустил туда учебник. Книга с плеском ушла на дно, и Пенроду понравился этот звук. Когда он в следующий раз вознамерится потерять свой учебник, даже папа ничем не поможет! Пусть ему помогают хоть все в доме, никто не найдет ничего. Он установил крышку на место и с задумчивым видом вышел на улицу. Герцог хотел последовать за ним, но Пенрод, то кидая в него мелкие камешки, то изображая, что кидает, принудил его остаться во дворе.

Ветерок донес до Пенрода отдаленные звуки барабанов и труб, и он вспомнил, что в мире существует еще много радостей. Оркестр принадлежал цирку Барзи и Поттера, который давал представления с дрессированными собаками и пони на окраине города. И Пенрод направился туда. В его карманах лежали нерастраченные средства. Двадцать два цента он заплатил за аккордеон, пятнадцать – за сладости, за два цента он купил сердце Митчи-Митча. Теперь у него остался шестьдесят один цент – целый капитал, который нечасто удается собрать мальчику его возраста.

Дойдя до места, где в праздничной и многолюдной обстановке собаки и пони разыгрывали свои спектакли, Пенрод сначала решил оказать честь владельцам ярко раскрашенных киосков, которые лепились вокруг циркового шатра. Там продавались надувные шары, орехи, воздушная кукуруза, и все это сопровождалось торжественными звуками оркестра, радостными возгласами ребятишек и собачьим лаем. Зрелище было настолько захватывающее, что Пенрод затрепетал от восторга. Но это отнюдь не значит, что он потерял голову. Нет, он не стал транжирить деньги, он расходовал их расчетливо и с толком. Он нашел чернокожую торговку с усталым лицом, и она уступила ему всего за один цент маринованный огурец такого размера, что выгоднее сделки просто нельзя было представить. У соседней стойки он с не меньшей выгодой приобрел стакан розовой жидкости, именуемой «малиновой водой», и принялся с наслаждением запивать маринованный огурец.

Допив и доев эти лакомства, Пенрод продолжил пир внутри палатки, на которой красовалась надпись «Ресторан». Там, всего за десять центов ему выдали вилку и банку сардин. Правда, банка была уже открыта, и половины сардин не хватало. Но все-таки вторая половина досталась Пенроду, и он был вполне доволен. С сардинами он тоже расправился основательно, от них остались только банка и вилка. Потом он позволил себе приобрести по сходной цене полпинты теплого сидра. Держа кружку в руках, он с наслаждением смотрел на пузырящийся напиток, и душа его исполнялась покоя. Но вдруг раздался новый призывный клич, и покой Пенрода исчез.

– Холодный арбуз! Огромная порция! Редкостное качество! Самый большой и сладкий в мире кусок арбуза! Покупайте холодный арбуз!

Страстный призыв торговца тут же нашел отклик в благородном сердце Пенрода. Он допил сидр и купил кусок арбуза, который оказался действительно внушительных размеров. Несмотря на это, Пенрод и его съел без остатка, если не считать внешней части кожуры.

Потом Пенрод обзавелся пакетиком орехов. Когда он заплатил за билет, у него все же осталось еще четверть доллара. Правда, он тут же разменял эту монету в палатке, где ему вручили большую, овальной формы коробку с воздушной кукурузой. Но и после этого наш богач не обанкротился, в его распоряжении оказалось еще двадцать центов.

Коробка не лезла в карман. Усевшись рядом с компанией детей-поляков, Пенрод пристроил коробку на колени и, наслаждаясь представлением, методично поглощал лакомство. Кукуруза была обильно смазана патокой, и Пенрод ел ее вперемежку с орехами. Потом орехи кончились, а кукуруза еще оставалась. Но к концу представления Пенрод почти наелся, и аппетит его несколько увял. Лишь с завершением программы Пенрод покончил со всеми запасами.

Поднявшись с места, он почувствовал, что немного отяжелел. У выхода он прикупил истошно орущий «уйди-уйди», который, к его собственному удивлению, не вызвал у него никакого восторга. Еще чуть дальше от выхода Пенрод вдруг обнаружил палатку, где продавались вафли. Раньше он ее не замечал, и теперь, повинуясь чувству долга, купил три вафли. Кондитер испек их прямо у него на глазах и обильно посыпал сахаром.

Пенрод съел их, но тоже не ощутил удовольствия. Вафли показались ему пресными и вызвали только сухость во рту. Вот почему лоток, где продавались квадратные брикеты «неаполитанского мороженого», очень обрадовал его. Но и мороженое совершенно его разочаровало. У него был какой-то противный привкус.

Он пошел прочь от лотка, и ему было лень даже надувать свой «уйди-уйди». Лоток с ирисками, попавшийся ему на пути, не вызвал у него никаких чувств. Продавец, засучив рукава, накручивал на крючок густую, белую массу и ждал пока она застынет. Но Пенрод, против обыкновения, не остановился и не стал наблюдать за ним. Удивительно, но сегодня это зрелище показалось ему отвратительным, и он принужден был даже отвернуться. Он не пытался осмыслить, что с ним происходит. Просто он чувствовал, что глядеть на эту массу противно.

Он поспешил уйти от лотка, но тут его настигла палатка с очень приветливого вида торговцем. Толстый, с раскрасневшимся лицом мужчина ловко колдовал над жаровней и весело кричал: – Все сюда! Горячие венские колбаски! Лучшая пища для усталых голов и пустых желудков! Вкусно и питательно! Улучшает пищеварение! Пользуйтесь случаем! Горячие венские! Три штуки всего за пять центов!

Горячие венские колбаски были любимым блюдом Пенрода Скофилда. Несмотря на это инстинкт подсказывал ему, что его чрево не жаждет даже колбасок. Но память – коварная штука, и мозг Пенрода вступил в конфликт с его организмом. Пенрод понимал, что сейчас ему предоставляется редкостная возможность. Ведь родители категорически запрещали ему есть «горячие венские», и уж, тем более, их никогда не подавали у них дома. Кроме того, у него еще было десять центов. Да и не зря же коварный повар уверял, что его лакомство улучшает пищеварение…

Словом, инстинкт был побежден голосом разума, и Пенрод вложил свои пять центов в огромную лапищу раскрасневшегося торговца.

Съев две из трех сигарообразных колбасок, которые предоставил в его распоряжение торговец, Пенрод убедился, что все-таки совершил ошибку. Торговец бессовестно лгал. Его «горячие венские» не отличались высоким качеством. Мало того, что они были совсем невкусные, но они и целебными свойствами не обладали. Как бы там ни было, пищеварения Пенрода они не улучшили. Но ему почему-то стало стыдно перед краснолицым торговцем. Он боялся, что тот обидится на него, и продолжал есть. Это занятие так удручало его, что ел он медленно. Теперь у него появилось другое опасение. Он испугался, что задерживает торговлю, и краснолицый за это может тоже обидеться на него. С Пенродом явно творилось что-то неладное. В противном случае, он бы догадался отойти в сторону, вместо того, чтобы маячить со своими «горячими венскими» прямо перед глазами краснолицего и действительно мешать торговле. И все-таки омерзение, которое он испытал тотчас же после того, как попытался начать третью колбаску, хоть и не полностью, но привело его в чувство, и он нашел своеобразный выход из положения.

– Очень вкусно, – пробормотал он слабым голосом и дрожащей рукой запихал колбаску в карман. – Съем-ка я ее, пожалуй, дома после обеда, – добавил он и неверной походкой пошел прочь от не в меру гостеприимного колбасника.

Упоминание о предстоящем обеде не улучшило его состояния, и он настолько ушел в себя, что даже реклама, к которой он приблизился, совсем не привлекла его. В другое время он бы непременно упрекнул себя в неосмотрительности. Ведь он истратил почти все деньги, так и не посмотрев еще одного представления.

Сейчас же, стоя перед афишей, Пенрод, похоже, даже не отдавал себе отчета, что на ней изображено. Какое-то время он в полной прострации смотрел на поблекшие краски. Потом его рассудок снова заработал, но лучше бы этого не происходило. Потому что, увидев субъекта зеленоватого цвета, который, как гласила афиша, питается рептилиями, Пенрод окончательно скис. «Только бы дойти до дома», – пронеслось у него в голове.

– Вы абсолютно правы, доктор, – убежденно и одновременно взволнованно говорила миссис Скофилд часов в восемь вечера того же дня. – Теперь я точно знаю: горчичники и грелка – чудодейственное средство. Без него бы он не дожил до вашего прихода.

– Маргарет! – раздался из спальни голос мистера Скофилда. – Куда ты девала нашатырный спирт? Где Маргарет?

Но Маргарет не отзывалась, и ему пришлось самому искать нашатырный спирт. Маргарет не было дома. Она стояла на углу улицы под сенью клена. В руках она держала гитару в чехле. Было темно, и она тревожно приглядывалась к быстро приближающемуся человеку. Уличный фонарь раскачивался на ветру, но все же он отбрасывал какой-то свет, и Маргарет, наконец, удалось разглядеть: это именно тот, кто ей нужен. Он подошел к их дому и, не замечая ее, вошел в калитку. Но Маргарет тут же окликнула его.

– Боб! – властно прошептала она.

Мистер Роберт Уильямс резко повернулся.

– Это ты, Маргарет?

– Вот, возьми свою гитару, – быстро прошептала она. – Я боялась, что она попадется отцу на глаза. Он бы тогда разбил ее вдребезги!

– Почему? – удивился Роберт.

– Потому что он знает, что она твоя!

– Но что он имеет против…

– О, Боб, – со стоном перебила Маргарет. – Я специально ждала тебя, чтобы предупредить. Я боялась, как бы ты не вошел в дом…

– Как бы я не вошел… – повторил Боб. Это заявление его совершенно сбило с толку.

– Да, прежде, чем я тебя предупредила. Я ждала, чтобы сказать тебе, Боб… Тебе даже близко к нашему дому подходить не стоит. Даже у нас в квартале старайся не появляться! Так будет безопаснее… Ну, хоть на время, старайся держаться подальше отсюда!

– О чем ты, Маргарет!..

– Это все из-за твоего доллара. Зачем только ты его дал Пенроду? – она снова застонала. – Сначала он купил на него эту кошмарную гармошку, и папа жутко обозлился.

– Но ведь Пенрод не сказал, что это я…

– Не перебивай! – горестно воскликнула она. – Ты не знаешь, что было дальше. За ленчем он не сказал. Но к обеду он явился в таком виде… На него страшно было смотреть! О, я немало повидала больных людей, и бледных людей, но такого зеленого лица, как у Пенрода, я еще никогда не видела. Просто вообразить невозможно! Ты бы сам испугался. К тому же он так странно себя вел, и лицо его искажали такие гримасы… Сначала он сказал, что съел кусочек яблока и, наверное, на нем сидели микробы. Но ему делалось все хуже и хуже. Пришлось нам уложить его в постель. Тут мы решили, что он умирает, и, конечно, от куска яблока такого не может быть. Ему становилось все хуже и хуже, а потом он сказал, что у него был доллар. Он сказал, что купил на него гармошку, арбуз, шоколадные конфеты, лакричные палочки, орехи, зубодробительные леденцы, сардины, малиновую воду, маринованные огурцы, воздушную кукурузу, мороженое, сидр и колбаски. Одну колбаску у него выудили из кармана, и мама сказала, что пиджак уже не отчистить от пятен. Еще он сказал, что купил леденцы и вафли, а за ленчем ел крокеты из омаров… Тут папа, как закричит: «Кто дал тебе доллар?» В общем-то, я немножко смягчила, Боб. Вместо «кто» папа сказал такие ужасные слова, что мне даже повторить их страшно! А Пенрод думал, что умирает. Вот он и сказал, что это ты подарил ему доллар. На него прямо невозможно было смотреть без слез, Боб. Бедный ребенок! Он думал, что умирает и во всем винил тебя! Он сказал, что если бы ты оставил его в покое и не всучил этого проклятого доллара, он смог бы вырасти и стать хорошим человеком. А теперь он умрет, так и не сделав ничего хорошего! Это было так трогательно, что мы зарыдали. Голос у него был слабый. Он едва шептал и все время повторял, что не винит никого, кроме тебя.

Тусклый фонарь не давал возможности разглядеть наверняка, какое выражение лица было у мистера Уильямса. Но интонацию его голоса нельзя было истолковать двояко.

– Он… очень мучается? – спросил он, и в голосе его звучала надежда.

– Говорят, что кризис миновал, – сказала Маргарет. – Но доктор пока не отходит от него. Он говорит, что лечит уже много лет, но никогда еще не сталкивался с таким серьезным несварением желудка.

– Можно подумать, что я дал ему этот доллар специально, чтобы он заболел, – сказал Роберт.

Маргарет молчала.

– Маргарет! – взмолился он. – Надеюсь, ты не…

– Я никогда не видела, чтобы папа и мама так сердились, – сказала она, поджав губы.

– Ты хочешь сказать, что они на меня рассердились?

– Мы все очень рассердились, – сухо произнесла Маргарет. Сейчас она думала не столько о страданиях Пенрода, сколько о явно незавидном положении, в котором оказалась сама.

– Маргарет, неужели ты…

– Роберт, – произнесла она твердо. Дальнейшие ее слова были настолько рассудочны, что трудно было предположить наличие такой бездны здравого смысла у юной особы. Закрадывалось сильное подозрение, что Маргарет скорее не изобрела эту речь, а заучила с чужого голоса.

– В настоящее время, – говорила она, – я могу это расценивать только однозначно. Дав Пенроду деньги, ты вложил в его руку оружие, которое могло привести, да и почти привело, к гибели неразумного ребенка! Мальчики не могут контролировать себя, когда…

– Но ведь ты видела, что я дал ему доллар и ничего не…

– Роберт, – перебила она его, и в ее голосе послышалось еще больше строгости, – я, может быть, не умею соображать так быстро, как ты. Женщины больше подвластны чувствам, чем рассудку. И я не могу так быстро переменить свое мнение. Может быть, потом…

– То есть, ты полагаешь, что сегодня мне лучше уйти?

– Сегодня! – вздохнула она. – Нет, ты должен исчезнуть на несколько недель! Папа не…

– Но, Маргарет, – умолял он, – я же не виноват, что…

– А я разве говорила о том, что ты виноват? – снова прервала его Маргарет. – Просто из-за твоей неосторожности бедный мальчик чуть не погиб. Теперь я уже не могу доверять тебе, как раньше. И сегодня я, наверное, не сумею посмотреть на это иначе. И стоять больше с тобой я тоже не могу. Вдруг я нужна нашему бедному мальчику? Спокойной ночи, Роберт.

С этими словами она удалилась, и даже в походке ее чувствовались холод и высокомерие. Она вошла в дом и направилась в комнату больного, а Роберт остался в одиночестве. Ему предоставили достаточно времени, и теперь он мог спокойно поразмыслить о своем проступке и о Пенроде.

Наш страдалец поправился только на третий день. Но прошла целая неделя, прежде чем ему позволили гулять в одиночестве. И вот, наконец, желанный день настал, и он, в сопровождении одного лишь верного Герцога, направился к дому Джонсов. Настроение у него было как нельзя лучше, и он ни минуты не сомневался, что его изнуренный вид лишь укрепит расположение Марджори.

Одна только мысль не давала ему покоя. Теперь он знал, что в одном никогда не сможет превзойти своего соперника Мориса Леви. Как ни неприятно было признаваться в этом даже самому себе, Пенрод все же не мог отрицать очевидное. Морис Леви, наверняка, мог бы съесть за один присест шоколадные конфеты, лакричные палочки, лимонные леденцы, зубодробительные карамельки, орехи, вафли, крокеты из омаров, сардины, коричные леденцы, арбуз, маринованные огурцы, воздушную кукурузу, мороженое и колбаски. Пусть бы Морис даже запил все это малиновой и сидром, все равно Пенрод был уверен, что он остался бы в добром здравии. Пенрод знал, что Морис мог бы даже преспокойно веселиться, не испытывая ровно никаких скверных ощущений. В такой оценке не было преувеличения. Пенрод попросту отдавал лишь должное одному из совершеннейших организмов нашего столетия. Пенрод не сомневался: попадись Морис даже такому серьезному отравителю, как Борджио, злодей потерпел бы неудачу.

Но, к счастью, Морис был в Атлантик-сити. Размышления исцеленного страдальца были прерваны. Он увидел вдали Марджори. На ней, как и тогда, было несравненное розовое платье, а над головой она держала очаровательный солнечный зонтик. Сердце Пенрода забилось. Она была одна! Значит, никакой Митчи-Митч не омрачит сегодня радости свидания!

Пенрод подчеркнуто неуверенной походкой подошел к забору и в изнеможении прислонился к нему.

– Как живешь, Марджори? – спросил он, и в голосе его звучала томность серьезно больного.

В следующее мгновение ему пришлось удивиться и огорчиться одновременно. Задрав свой прелестный носик, Марджори прошествовала мимо. Она даже не удостоила его взглядом!

Забыв о роли тяжелобольного, Пенрод бросился за ней вдогонку.

– Марджори! – воскликнул он с мольбой. – Что случилось? Ты что, обиделась? Ты что, обиделась? Мы с тобой договорились тогда встретиться на углу, но я, честное слово, не смог прийти! Я болел! Я чуть не умер, Марджори! Ко мне даже доктора вызывали!..

– Доктора!.. – она повернула к нему голову и окинула гневным взглядом. – У нас в доме тоже хватало докторов, и за это я могу поблагодарить только вас, мистер Пенрод Скофилд! Папа сказал, что вы наверное так глупы, что даже в дождь не догадаетесь уйти под навес. Он считает, что только совершенно безмозглый мальчишка мог так поступить с Митчи-Митчем.

– Как поступить?

– А так, что он до сих пор лежит в постели! – продолжала Марджори и ее глаза по-прежнему горели гневом. – Папа сказал, что если вы попадетесь ему в нашем квартале…

– Но что я плохого сделал Митчи-Митчу? – пробормотал Пенрод.

– Вы прекрасно знаете, что сделали Митчи-Митчу! – крикнула Марджори. – Вы дали ему эту мерзкую монету в два цента!

– Ну и что в этом плохого?

– А то, что Митчи-Митч проглотил ее!

– Проглотил?!

– Да, и папа сказал: «Пусть только он попадется мне в нашем квартале»…

Но Пенрод больше не стал искушать судьбу. Он отправился домой. Его сердце ожесточилось, и в нем даже нарастало что-то вроде протеста. Он вдруг понял, что в мироздании есть существенный просчет. Создавая хорошеньких девочек, Всевышнему, по мнению Пенрода, следовало остановиться и не создавать их младших братьев.

В течение нескольких дней после этой истории Пенрод всерьез подумывал о монастыре. Он знал, что монахи должны делать добро, и встал на стезю добродетели. Он спас котят, которых хотели утопить. Присовокупив к ним изрядно поношенные бальные туфли Маргарет, он пожертвовал это одинокому старику, жалкая хижина которого стояла наверху их улицы. Правда, старик оказался существом совершенно неблагодарным, но ближние часто не ценят благодеяний, которые мы им оказываем.

Мистер Роберт Уильямс после короткого перерыва вновь продолжил упражнения на гитаре и, как ни в чем не бывало, наигрывал на веранде. Пенрод, который, в силу своего возраста, не мог столь легкомысленно относиться к наказам отцов, предпочитал держаться на солидном расстоянии от дома Джонсов. К домашним он теперь был ласков и предупредителен. Правда, все это продолжалось совсем не долго, и они даже не успели встревожиться по поводу его здоровья. Потому что уже в конце недели он резко вернулся к старым замашкам.

Начало положил Герцог.

Герцог способен был выгнать собаку, превосходящую его размерами, если она оказывалась на участке Скофилдов. В таких случаях он даже преследовал ее за пределами участка, пока она не скрывалась из вида. Подобное поведение ни в коем случае нельзя объяснить ни отчаянной храбростью Герцога, ни трусостью больших собак. Дело было в другом. Все собачьи драки основываются на предрассудках, верность которым собаки соблюдают даже больше, чем мальчишки. Один же из самых почитаемых собаками предрассудков заключается в том, что любая собака, пусть и самая маленькая, на своей территории непобедима.

Даже моська верит: пусть на ее территорию проникнет слон, она справится с ним. Вывод напрашивается сам собой: большая собака непременно побежит от крохотной шавки, если оказалась на территории, которая граничит с владениями последней. Если большая собака в такой ситуации ответит на нападение, она поступит непоследовательно. Иными словами, она нарушит собачий кодекс, ибо собаки столь же последовательны, сколь и суеверны. Собака не возражает против войны, но она считает, что есть случаи, когда законы чести повелевают убегать. Достаточно пристально вглядеться, с каким выражением улепетывает большая собака, чтобы понять: она полна сознания честно выполненного долга.

Пенрод в таких делах разбирался отлично и знал, что облезлая коричневая собака, которая удирала от Герцога вверх по улице, бежит только из уважения к традициям. Тем не менее он не смог удержаться и начал расхваливать достоинства Герцога хозяину коричневой собаки – толстомордому парню лет тринадцати. Этот парень забрел откуда-то из другого квартала. Раньше Пенрод его никогда не встречал.

– Ты бы попридержал своего линялого кобеля, – сказал Пенрод, перелезая через забор. – Так будет, пожалуй, лучше всего. Поймай его и держи на привязи, пока я не загоню своего во двор. У нас в округе Герцог задрал уже нескольких бульдогов.

Толстомордый парень метнул на Пенрода недоверчивый взгляд.

– Лучше отучи его от этого, – сказал он, – а то он когда-нибудь заболеет.

– От чего это он заболеет?

Незнакомец хрипло рассмеялся. Он посмотрел в ту сторону, куда побежали собаки. Теперь картина изменилась. Коричневый пес уже никуда не бежал. Он спокойно сидел и с выражением сдержанным, но добродушным наблюдал за Герцогом. Тот, в свою очередь, тоже явно умерил свой пыл. Теперь он только лаял и лишь делал вид, что наскакивает на соперника.

– Так от чего это Герцог может заболеть? – спросил Пенрод.

– От того, что объестся мясом дохлых бульдогов.

Фраза эта явно не была импровизацией. Чувствовалось, что толстомордый парень пользовался ею не раз. Но Пенрод ее слышал впервые, и она привела его в восторг. Он запомнил ее слово в слово, и решил, что пустит ее в ход при первой же встрече с хозяином какой-нибудь собаки. От его недоброжелательности по отношению к толстомордому парню не осталось и следа, и он чрезвычайно приветливым тоном осведомился:

– Как зовут твою собаку?

– Дэн. Я тебе советую позвать твоего престарелого щенка. Что касается Дэна, он ест живых собак!

Действия самого Дэна подобных заверений не подтверждали. Как только Герцог перестал лаять, Дэн встал и выразил явное желание завести дружбу с недавним своим гонителем. Видимо, Дэн при этом соблюдал все принятые у собак правила хорошего тона, ибо Герцог благосклонно принял его предложение и сменил гнев на милость. Во всяком случае, оба они с самым дружелюбным видом подошли к хозяевам и уселись подле них так спокойно, точно их связывали годы и годы приятельских отношений.

Поведение собак хозяева не прокомментировали ни единым словом. Оба мальчика лишь молча смотрели на своих питомцев. Пауза длилась несколько секунд. Первым нарушил молчание Пенрод.

– Ты в какую школу ходишь? – спросил он.

– Я-то? – в голосе незнакомца послышалось презрение. – Не знаю, как другие, но я, лично, во время каникул не хожу ни в какую школу.

– А когда каникул нет?

– Тогда я хожу в третью, – резко ответил толстомордый. – Меня там все боятся.

– А почему? – спросил Пенрод.

Третья школа находилась на другом конце города, и для него она была все равно, что чужая страна.

– Почему? А ты приди в третью хоть на денек, сразу поймешь! Твое счастье, если останешься жив!

– У вас что, учителя злые?

Парень презрительно сморщился.

– Учителя! Плевал я на этих учителей! Могу тебя заверить, они сто раз подумают, прежде чем задеть Рюпа Коллинза.

– А кто это такой, Рюп Коллинз?

– Кто? – переспросил толстомордый таким тоном, который появляется, когда человек не верит своим ушам. – У тебя что, с головой не в порядке?

– Что?

– Тебе что, мозги вправить, а?

– Да нет, – мирно ответил Пенрод и одарил верзилу подчеркнуто ласковым взглядом. – Наверное, Рюп Коллинз – это директор вашей школы?

Парень разразился хохотом, в котором слышался язвительный сарказм.

– Наверное, Рюп Коллинз – это директор вашей школы! – передразнил он Пенрода и снова начал хохотать.

Потом он снова принялся задираться.

– Ты что, парень, совсем чокнутый? Наверное, даже не соображаешь, что, когда идет дождь, надо под крышу прятаться? Что с тобой?

– Ну… – робко промямлил Пенрод. – Мне же никто не рассказывал, кто такой Рюп Коллинз. Вот я и подумал, что это директор школы. Нельзя, что ли?

Толстомордый с подчеркнутым отвращением покачал головой.

– Если хочешь знать, мне просто противно тебя слушать!

Пенрод готов был впасть в отчаяние, и это не замедлило отразиться у него на лице.

– Но кто же он такой? – крикнул он.

– Кто он? – с убийственным презрением спросил парень. – Кто он? Это я!

– А! – с облегчением воскликнул Пенрод.

Конечно, он был посрамлен, но все-таки теперь в этом вопросе появилась ясность, да и толстомордый вроде бы больше не угрожал ему.

– Значит, это тебя зовут Рюпом Коллинзом, в общем-то я так и предполагал, – сказал Пенрод.

Но толстомордый парень продолжал бушевать. Он не просто передразнивал Пенрода. Нет, повторяя его слова, он говорил нарочито противным тонким голосом.

– «Значит, это тебя зовут Рюпом Коллинзом, в общем-то, я так и предполагал!» – верещал толстомордый. – Ах, ты так и предполагал? – вдруг угрожающе спросил он и лицо его исказила гримаса гнева.

Он вплотную придвинул лицо к Пенроду.

– Да, сынок, – прошипел он, – меня зовут Рюп Коллинз, и советую тебе держаться от меня подальше. Иначе я за себя не отвечаю! Понял, пузырь?

Пенрод был раздавлен и, одновременно, очарован. Он чувствовал, что перед ним опасный парень, и это вселяло в его душу не только страх, но и восторг.

– Да, – сказал он тихо и подался назад. – А меня зовут Пенрод Скофилд.

– Значит, у твоих родителей тоже с головой не в порядке, – тут же отреагировал мистер Коллинз; видно, он вообще за словом в карман не лез.

– Почему? – спросил Пенрод.

– Потому что, если бы они, хоть что-нибудь соображали, они бы тебя назвали получше! – и очаровательный юноша отметил новую остроту еще одним приступом хриплого смеха.

Потом он вдруг заинтересовался правой рукой Пенрода.

– Откуда у тебя бородавка на пальце? – спросил он строго.

– Где? – удивился Пенрод и вытянул руку.

– На среднем пальце.

– Где?

– А вот где! – издал вопль Рюп Коллинз и, намертво зажав палец Пенрода, больно вывернул его.

– Отпусти! – Пенрод прямо взвыл от боли. – Отпусти же!

– Молись! – приказал Рюп.

Он продолжал выламывать палец, пока несчастный не бухнулся на колени. Тогда Рюп смилостивился и отпустил его.

– Ой-ой-ей! – вопил Пенрод, потирая палец.

Рюп внимательно наблюдал за ним. До сих пор с его лица не сходило презрительное выражение. Теперь Пенрод заметил, что настроение мистера Коллинза переменилось.

– Ой! – сказал он с сочувствием, – я и не думал, что тебе будет больно. Ладно, давай по-честному. Теперь твоя очередь.

И он протянул Пенроду левую руку, предупредительно выставив вперед средний палец. Пенрод ухватился за него, но вывернуть не успел. Во мгновение ока новый знакомый заставил его повернуться на сто восемьдесят градусов. Теперь он стоял к мистеру Коллинзу спиной, а тот правой рукой зажал его тонкую шею, а коленом больно уперся в спину.

– А-а-а! – заорал Пенрод и, повинуясь невыносимой боли, снова упал на колени.

– Ешь глину! – приказал Рюп и пригнул свою жертву лицом к земле.

Несчастный был загнан в угол и вынужден был исполнить этот ритуал.

Мистер Коллинз снова заржал, чем выразил одобрение Пенроду.

– Да, – сказал он, – в нашей третьей ты бы и дня не продержался. Еще до большой перемены убежал бы к мамаше жаловаться!

– Не побежал бы, – отряхивая колени возразил Пенрод, но в тоне его не слышалось уверенности.

– Побежал бы!

– Нет, не…

– Слушай, – мрачно перебил его толстомордый, – ты что, мне еще перечить будешь?

Он сделал шаг по направлению к Пенроду, после чего тот почел за лучшее придать своим возражениям менее категоричную форму.

– В общем-то я хотел сказать, что, мне кажется, я не побежал бы.

– Ты лучше берегись! – Рюп подошел ближе и вдруг опять зажал Пенроду шею. – А ну, говори, – продолжал он, – говори: «Я побегу домой и буду кричать: «Мамочка!»»

– Ой! Ладно. Я побегу домой и буду кричать: «Мамочка!»

– Ну, так-то лучше! – сказал Рюп и, сжав последний раз тщедушную шею Пенрода, отпустил его. – Вот так поступают у нас, в третьей.

– И ты можешь так поступить с любым парнем в третьей? – потирая шею, робко осведомился Пенрод.

– Слушай, ты, – сказал Рюп тоном человека, терпение которого, наконец, лопнуло. – Быстро говори, что именно так я и могу поступить с любым парнем в третьей, а то…

– Я знаю, что можешь, – поторопился согласиться Пенрод и даже попытался выдавить некое подобие улыбки. – Это я просто для смеха спросил.

– Я бы на твоем месте давно перестал спрашивать для смеха, – грозно произнес Рюп, – а то…

– Да я просто так! – Пенрод начал медленно отступать. – Я знал, что ты самый сильный. Я с самого начала понял. Я думаю, я тоже справлюсь с любым парнем из третьей. А что, нет?

– Не сможешь!

– Ну, хоть один-то найдется, кому бы я мог…

– И не найдется. Ты бы лучше не…

– Ну, нет, так нет, – быстро проговорил Пенрод.

– Именно, что «нет». Я же тебе сказал. Ты из третьей живым не выйдешь! Хочешь, могу показать, детка, как мы там поступаем с такими, как ты?

Он надвигался медленно, но неумолимо. Пенрод попытался его отвлечь.

– Знаешь, Рюп, у меня в сарае есть ящик с крысами. У него стеклянная крышка и, если постучать, видно, как крысы начинают бегать. Хочешь посмотреть?

– Пойдем, – уже мягче сказал толсторожий, – мы отдадим твоих крыс Дэну на ужин.

– Ну уж нет! Они были у меня все лето! Я даже имена им придумал!

– Слушай, ты опять за свое? Ты разве не слышал, что я сказал? Мы отдадим их Дэну, и он их съест!

– Да, но я не хочу…

– Чего ты там не хочешь? – Рюп снова начал вести себя угрожающе. – Сдается мне, ты что-то опять слишком осмелел!

– Но я не хочу.

Мистер Коллинз пристально посмотрел Пенроду в глаза. Этот гипнотический взгляд имел широкое распространение, как в третьей школе, так и на театральных подмостках. Наморщив лоб и выпятив нижнюю губу, Рюп почти прижался к лицу Пенрода. Немудрено, что тот даже глаза скосил от страха.

– Дэн съест этих крыс, ясно? – зашипел ему в лицо толсторожий.

– Ну, ладно, – сдался Пенрод и шумно глотнул. – В общем-то мне эти крысы не очень нужны.

Рюп отошел назад. Теперь Пенрод мог спокойно посмотреть на него. И он окинул нового знакомого почти благоговейным взглядом.

К нему снова вернулась бодрость. И он вдруг исполненным энтузиазма голосом воскликнул:

– Давай через забор, Рюп! Ты прав, дружище, дадим сегодня нашим собакам немного мяса!

В тот вечер Пенрод поверг в шок свое семейство. Голосом, которого раньше не было в его репертуаре, тоном, в котором сливались воедино апломб и нахальство, он заявил:

– Любой, кто зарабатывает сто долларов в месяц, имеет неплохие деньги!

– Что? – спросил мистер Скофилд, у которого даже рот раскрылся от изумления, – ведь разговор до сих пор шел о болезни малолетнего родственника Скофилдов.

– Любой, кто зарабатывает сто долларов в месяц, имеет неплохие деньги.

– О чем это он? – воскликнула Маргарет. Пенрод для солидности нахмурил лоб и продолжал:

– Ну, к примеру, бригадир на стройке столько имеет.

– Ты-то откуда знаешь? – спросила мать.

– Да уж знаю! Сто долларов в месяц – неплохие деньги. Это я точно вам говорю!

– Ну и что из того? – спросил отец.

– Ничего. Я просто сказал, что это неплохие деньги.

Мистер Скофилд не стал продолжать разговор на эту тему. Он лишь покачал головой и был глубоко неправ. Потому что, стоило ему поинтересоваться природой вклада, столь щедро внесенного Пенродом в общую беседу за ужином, и целая бездна разверзлась бы перед ним. Он узнал бы о существовании Рюпа Коллинза и его отца, который и работал бригадиром на стройке. Быть может, он узнал бы и еще что-нибудь новенькое, ибо, когда подросток начинает отпускать необычные замечания за столом, за этим уж наверняка что-то кроется.

– Неплохие деньги? – повторила Маргарет. – А что такое неплохие деньги?

Пенрод смерил ее строгим взглядом.

– Знаешь, тебе не мешало бы набраться ума!

– Пенрод! – повысил голос отец.

А мать растерянно посмотрела на сына. Никогда он еще так не разговаривал с сестрой.

Знала бы миссис Скофилд, что таким образом открывается новая эпоха в жизни сына, ее сердце исполнилось бы еще большей скорби. После ужина Пенрод отправился на кухню к Делле и объявил ей, что у нее бородавка на среднем пальце правой руки. Но Делла оказалась плохим партнером для отработки силовых приемов, и он добился лишь того, что получил несколько легких шлепков. После этого он отправился на задний двор. Найдя там Герцога, он поднял его за передние лапы.

– Заруби себе на носу, – прошипел он, – меня зовут Пенрод Скофилд! – Он наморщил лоб, выпятил нижнюю губу и нагнулся так низко, что почти уткнулся носом в нос Герцога. – Советую тебе вести себя осторожно, когда Пенрод Скофилд находится поблизости. Понял, детка?

На другой день и в последующие за ним дни поведение Пенрода все больше удивляло и огорчало домашних. Они чувствовали, что с ним творится что-то неладное, но не могли этому найти никакого объяснения. Да и могли ли они понять, что все это не больше и не меньше, как дань поклонения кумиру. Впрочем, и о кумире они не имели ровно никакого представления. Они знали, что какой-то скверно одетый мальчишка «не из их среды» несколько раз приходил «поиграть с Пенродом», и только. Но они отнюдь не усматривали в этом обстоятельстве ничего, что могло бы хоть в какой-то степени пролить свет на странное поведение Пенрода, взгляды которого на жизнь начали, по меткому определению мистера Скофилда, смахивать на идеалы цыгана-кочевника.

Что касается самого Пенрода, то ему открылись совершенно иные миры, и жизнь стала казаться ему неизмеримо богаче. Раньше он не испытывал особых склонностей к дракам. Теперь он только о них и говорил, и, слушая его, можно было подумать, что он все время кого-то бьет.

– Хочешь, покажу, как я поступаю, когда на меня нападают сзади? – спрашивал он Деллу. И, совершенно игнорируя то обстоятельство, что она не испытывает никакого восторга, он разыгрывал сцену кулачного сражения, в ходе которого, разумеется, обезвреживал воображаемого противника.

Подобные сцены он часто разыгрывал и наедине с самим собой. В таких случаях воображаемому противнику приходилось еще хуже, нежели в присутствии Деллы. Перехитрив его, Пенрод делал ловкий финт и наносил ему сокрушительный удар в пустое пространство.

– Вот так! – резюмировал он, обращаясь к бесплотному, но совершенно бездыханному телу. – Так мы всегда поступаем в третьей!

Иногда в пантомимах, которые он разыгрывал наедине с самим собой, он встречался не с одним, а сразу с несколькими врагами. Эти коварные противники подстерегали его всюду, и особенно бесчинствовали по утрам, когда Пенрод одевался и успевал просунуть одну ногу в штанину. Тут-то и разыгрывался жестокий поединок. Пенрод взвивался, как молния, и, сбросив с ноги так и не надетые до конца, а потому лишь сковывающие движения брюки, принимал бой. Уворачиваясь и маневрируя по комнате, он наносил удары притаившимся противникам. (Во время одной из таких схваток он разбил часы, которые стояли у него в комнате). Иногда подобные битвы длились достаточно долго и, пока все до единого враги не были наказаны его неумолимой дланью, его невозможно было дозваться к завтраку.

Частенько в таких случаях терпение миссис Скофилд иссякало, и она поднималась, чтобы поторопить сына, и заставала его за одеванием.

– Ну, я и иду, – невозмутимо отвечал он, натягивая носок. – Стараюсь как можно быстрее.

В доме и в особенности за столом он стал совершенно невыносим. Он всем досаждал своей болтовней, в ходе которой тоном, не допускающим возражений, излагал самые дикие домыслы и предрассудки. Над ним пробовали смеяться, пытались взывать к его разуму, но все было тщетно. Что касается сверстников, то они страдали даже больше, чем родные. Пенрод вел себя с ними ужасно. Он выламывал им пальцы, сдавливал шеи. Подобным экспериментам он подверг всех соседских мальчишек. В ответ на их возражения он разражался хриплым хохотом. Этот хохот дался ему не сразу. Он выработал его лишь с помощью длительных тренировок в сарае, где практиковался, измываясь над газонокосилкой, ручной косой и тачкой.

Кроме того, он часами хвалился перед мальчишками, и основным объектом хвастовства был он сам, а вслед за ним – Рюп Коллинз. При этом Пенрод то и дело повторял: «Вот так мы поступаем в третьей!» Ибо Пенрод, подобно Тартарену, иногда не мог отделить воображаемого от действительного, и сам порой уже верил в свою принадлежность к душегубам, которые, если верить Рюпу, составляли учеников «Третьей».

Набив всем оскомину бесчисленным повторением подвигов, где участвовал он и его несравненный друг, Пенрод переходил к двум другим объектам своего хвастовства, коими являлись мистер Скофилд-старший и Герцог.

Пусть матери смирятся: пока сыновья не вырастут, от них нечего ждать восхищения своими родительницами. Мальчик среди сверстников чувствует себя настоящим индейским вождем, и ему не пристало хвалиться ничем, кроме мужских добродетелей. Вот почему он не признает над собой женской власти. Когда подросток хочет унизить другого подростка, он называет его «маменькиным сынком», и, напротив, аргумент «мне отец не позволяет этого делать» звучит вполне достойно и принимается во всех случаях жизни. Над таким объяснением никому из мальчишек не придет в голову насмехаться. Горе тому мальчику, который решится в присутствии приятелей слишком много рассказывать о матери или о сестре! Его репутация неизбежно будет запятнана. И, наоборот, ничто так не поднимает престиж подростка, как рассказы об отце и собаке отца. Непобедимость собаки и мужество отца любой мальчишка должен отстаивать, чего бы это ему ни стоило.

Пенрод, разумеется, и раньше соблюдал этот кодекс. Теперь же, в свете новых идеалов, Герцог в его рассказах превратился в совершенно кошмарное существо, вобравшее в себя черты Боба – Сына Войны и южноамериканского вампира. И все эти кровавые истории Пенрод без зазрения совести излагал прямо при Герцоге, который сидел рядом. Так лгут на суде, когда знают, что свидетель по тем или иным причинам не сможет возразить. Что касается отца Пенрода, то, если верить сыну, он представлял собой причудливую смесь супермена с гладиатором и в равной мере обладал чертами Голиафа, звезд современного бокса и императора Нерона.

Даже походка у Пенрода стала какая-то странная. Ходил он вразвалку, с самым что ни на есть вызывающим видом. Как только он видел на улице других подростков, он тут же вставал в боксерскую стойку и шел в атаку. Когда жертва уворачивалась, он начинал хрипло ржать, ибо наконец-то освоил эту милую манеру смеяться. Даже Марджори Джонс не избежала подобной участи. Увы, так юные сердца иногда проявляют свою любовь. По уверению Марджори, хуже всего ей показалось то, что Пенрод удалился безо всяких объяснений, и она, оставшись на углу улицы, еще долго обращалась к нему, хотя он уже не мог ее слышать.

На пятый день знакомства с Рюпом Коллинзом переносить Пенрода стало совершенно невозможно. Он умудрился восстановить против себя даже Сэма Уильямса. Некоторое время тот терпел выкручивание пальцев и силовые приемы, которые Пенрод направлял на его шею, и новую манеру друга вести беседу. Но настал момент, когда и он объявил, что его «тошнит от Пенрода». Сие заявление было сделано в один из жарких дней, когда они вместе с Германом и Верманом сидели в сарае Скофилдов.

– Я бы на твоем месте вел себя поосторожнее, малыш, – угрожающе сказал Пенрод. – А то придется тебе узнать, как в таких случаях поступают у нас, в третьей!

– У нас, «в третьей»! – усмехнулся Сэм. – Да ты там никогда не был!

– Это я не был? – заорал Пенрод. – Я не был?

– Конечно, не был!

– Слушай, ты, – мрачно произнес Пенрод и приготовился применить гипнотический метод общения нос к носу. – Когда это я там не был?

– Да никогда ты там не был! – ответил Сэм; несмотря на то, что на него надвигалось свирепое лицо Пенрода, он не собирался сдавать позиций. – Скажи, Герман, – обратился он за поддержкой, – Пенрод был когда-нибудь там?

– Да, по-моему, нет, – со смехом ответил Герман.

– Что-о-о? – Пенрод переместил лицо поближе к носу Германа. – Значит, по-твоему, малыш, нет, не был? Так, да? Советую тебе держаться от меня подальше. Ясно, детка?

Герман не хуже Сэма вынес атаку гипнозом.

Судя по всему, она ему даже понравилась, потому что он не выразил ровно никаких отрицательных эмоций и продолжал смеяться. Верман тоже радостно хихикал. Братья провели целую неделю за городом, где собирали ягоды, и сегодня первый раз наблюдали Пенрода в новой роли.

– Так был я в третьей или нет? – угрожающе вопрошал Пенрод.

– По-моему, нет. Но зачем ты спрашиваешь меня об этом?

– Ты что, глухой? Ты же слышал, что я сказал, что был там.

– Ну, – произнес Герман лукавым голосом, – если верить всему, что слышишь…

Пенрод схватил его сзади за шею, но он с громким смехом высвободился и отошел к стене.

– А ну, возьми свои слова обратно! – взревел Пенрод, размахивая во все стороны кулаками.

– Да хватит тебе злиться, – увещевал его чернокожий.

Он выставил для защиты руки, и удары, которые щедро наносил Пенрод, не причиняли ему никакого вреда. Тогда Пенрод отвесил Герману звонкую пощечину, но и на это чернокожий отреагировал лишь новым приступом хохота. Глядя на него можно было подумать, что Пенрод просто щекотал его. Так же воспринимал это и Верман; он даже потерял равновесие от смеха и свалился в тачку. Пенрод продолжал наносить удары, пока совсем не выдохся. Но все его старания прошли даром, – он так и не смог напугать Германа.

– Ну, вот, – сказал он, отходя, наконец, от Германа, – теперь ты знаешь, был я там или – нет!

Герман потер щеку, по которой его ударил Пенрод.

– О! – воскликнул он. – Мне здорово от тебя досталось! Ой, как больно!

– Тебе будет еще больнее, – поспешил заверить его Пенрод, – если ты окажешься поблизости, когда сюда придет Рюп Коллинз. Он говорил, что зайдет сегодня днем. Мы будем делать вместе полицейские дубинки из рукоятки вот этих грабель.

– Но это ведь новые грабли! Твой папа их только что купил. Зачем же их портить?

– Плевать мы с Рюпом на это хотели. Нужны нам дубинки или нет?

– А как вы их будете делать?

– Мы выдолбим в палках дырки. Потом растопим свинец и зальем внутрь. Мы будем носить дубинки с собой. Пусть после этого к нам кто-нибудь подойдет! Звезданем по башке и – кранты! Уж это я тебе точно говорю.

– А когда придет этот твой Рюп Коллинз? – с опаской спросил Сэм Уильямс. Он был достаточно наслышан об этом субъекте, но до сих пор не имел счастья видеть его.

– Он может прийти в любую минуту. Я бы на твоем месте поостерегся. Тебе крупно повезет, если после его прихода ты выйдешь отсюда живым.

– Не испугался, – возразил Сэм, как того требовал кодекс чести.

– Испугаешься! – не без оснований возразил Пенрод. – В этом квартале не сыщется ни одного мальчишки, который бы не боялся Рюпа. Советую тебе не пытаться с ним разговаривать. Ты и рот не успеешь раскрыть, как Рюп и тебе врежет. Вот тогда ты пожалеешь, что не ушел раньше. Ты заорешь «мамочка» и побежишь домой лечиться.

– А кто такой Рюп Коллинз? – спросил Герман.

– «Кто такой Рюп Коллинз?» – передразнил Пенрод и выдал порцию хриплого хохота.

Но Герман и не думал пугаться. Наоборот он и Верман решили, что Пенрод хочет их повеселить, и снова начали смеяться.

– Ничего, – мрачно произнес Пенрод. – Вы только задержитесь подольше. Тогда узнаете, кто такой Рюп Коллинз! Ох, плохо вам тогда придется!

– А что он нам сделает?

– Скоро увидите! Только дождитесь.

И тут в сарай вбежала коричневая собака. Она приветливо помахала Пенроду хвостом, а потом дружески обнюхала Герцога.

В дверях показался толстомордый парень. Он окинул холодным взглядом собравшееся в сарае общество, после чего напустил на себя скучающе-равнодушный вид. Двое чернокожих тут же прекратили смеяться, а Сэм Уильямс на всякий случай подался поближе к двери, которая выходила во двор.

Сэм явно не ждал от пришедшего ничего хорошего. Тот был на голову выше Пенрода и Сэма и вдвое превосходил ростом Германа, который был явно не велик для своих лет. Вермана вообще не стоило принимать в расчет. Ему было всего девять лет, и он в сравнении с толстомордым казался маленькой черной точкой. Сэму показалось, что вид мистера Коллинза ничуть не противоречил страшным пророчествам Пенрода. Его толстое лицо выражало недовольство и злобу, доведенные до такого совершенства, что у Сэма душа ушла в пятки. Правда, в последние дни он наблюдал лишь немного ослабленную копию этого выражения на лице у Пенрода. Оно и сейчас царило на его бесхитростной физиономии, и было очень забавно наблюдать, как он ринулся навстречу знатному гостю.

Переваливаясь из стороны в сторону так, что даже плечи ходуном ходили, Пенрод приблизился к двери. По дороге он сделал выпад в сторону Вермана, но это была всего лишь шутка. Просто Пенрод хотел показать, что в ожидании равного себе он вынужден был убивать время с существами низшего порядка.

– Хэлло, детка! – приветствовал Пенрод друга самым низким голосом, какой только был в силах из себя выжать.

– Кого это ты назвал деткой? – не разделил радости Пенрода Рюп и тут же наказал дерзкого подданного. Зажав голову Пенрода под мышкой, он начал костяшками пальцев массировать ему виски.

– Да я это только для смеха сказал, Рюп! – взмолился страдалец.

Когда же Рюп отпустил его, он тут же сказал:

– Подойди сюда, Сэм!

– Зачем?

Пенрод снисходительно фыркнул.

– Да успокойся, не собираюсь я тебя трогать! Подойди!

Но Сэм не изъявлял никакого желания оставлять выгодную позицию около двери. Тогда Пенрод сам подошел к нему и схватил сзади за шею.

– Гляди, Рюпи! – крикнул он, после чего подверг Сэма той же экзекуции, от которой только что сам едва пришел в себя.

Сэм не сопротивлялся. Он лишь с растущим недоверием следил за Рюпом Коллинзом, который внушал ему все большее опасение. Предчувствие, что его ожидает пытка, несравненно более серьезная, росло в нем с каждой секундой.

– Это не больно, – сказал Пенрод, отпуская его.

– Нет, больно! – не согласился Сэм и потер висок.

– Видал, Рюпи? Мне не было больно, а ему больно! Слушай, Рюпи, покажи этому молокососу, где у него бородавка на пальце.

– Этот фокус я уже от тебя знаю, – запротестовал Сэм. – Ты только сегодня испробовал его на мне два раза, и раньше тоже пытался, только у тебя не получается. Силы не хватает. Но все равно я себе представляю, о чем вы говорите, и не хочу…

– Ну, Рюп, – не сдавался Пенрод, – заставь этого ребенка есть глину.

Услышав его просьбу, Рюп шагнул по направлению к Сэму, а тот переступил порог сарая, намереваясь бежать. Но Пенрод, издав негодующий вопль, схватил его за плечи и втянул обратно.

– Ребенок побежал к мамочке! – закричал он. – Нет, не выйдет! Я его держу, Рюпи!

Пенрод был тут же наказан за предательство. Рюпи подошел. Но вместо того, чтобы сдавить шею одному Сэму, он подверг той же участи и Пенрода, и вынудил обоих мальчиков опуститься на колени.

– А теперь лижите грязь! – приказал он и пригнул их головы к полу сарая.

Но тут случилось то, чего Рюп совершенно не ожидал. Тяжелый предмет обрушился ему на голову, и, обернувшись, он увидел Вермана, который уже занес обломок доски для нового удара.

– Осав и пое! – сказал «громила» Верман.

– Он косноязычный, – объяснил Герман. – Он велит тебе оставить их в покое.

Рюп не удостоил его ответа.

– Гони отсюда этих негров! – приказал он Пенроду.

– Я тебе покажу негров! – ответил Герман. – И вообще советовал бы не вмешиваться не в свои дела. И ребят оставь в покое.

Сэм все еще лежал на земле. Рюп перешагнул через него, потом наступил на Пенрода. Сообщив своей физиономии самое угрожающее выражение, он набычился и пошел в атаку на Германа.

– Слушай ты, негр. Тебе крупно повезет, если ты уйдешь отсюда живым! – и с этими словами он приблизил лицо к лицу Германа.

Все чувствовали, что сейчас разыграется страшная драма, и Пенрода, который успел подняться, вдруг охватили запоздалые муки совести.

Он надеялся, что Рюп не причинит Герману большого вреда. Однако увидев, как этот верзила со свирепым видом надвигается на тщедушного чернокожего, Пенрод вдруг почувствовал отвращение как к самому Рюпу, так и к его мировоззрению. Пенрод и сам не очень хорошо понимал, что с ним творится. Его вдруг охватили тоска и стыд за самого себя, и он неожиданно понял, как низко и, одновременно, смешно вел себя в последние дни.

– Слушай, Рюп, – предложил он, сам не веря в успех, – отпустил бы ты Германа. Давай лучше делать дубинки.

Но даже если бы Рюп согласился принять это предложение, дубинки им делать было не из чего. Потому что ни рукоятки, ни грабель уже не было на месте. Ими завладел Верман. Он поднял их над головой, и был готов в любой момент пустить сие грозное оружие в ход.

– Ну, ты, старый негр, – с убийственной иронией в голосе сказал Рюп Герману, – сейчас я тебе…

Но он чересчур долго стоял нос к носу с Германом. Когда этот номер проделывал Пенрод, потомки воителей с берегов Конго не испытывали ничего, кроме смеха, ибо считали, что к ним прижимается родной и дружелюбный нос. Но злобная физиономия Рюпа, его неприятный взгляд и нос враждебно настроенного чужака вызывали в Германе и Вермане совершенно иные чувства. Кровь воинственных предков забурлила в их жилах.

Вдруг до Пенрода и Сэма донесся истошный вопль Рюпа. Он по-прежнему стоял вплотную к Герману, но теперь почему-то, не переставая выл и корчился, словно стоял на раскаленных углях. По его конвульсивным рывкам нетрудно было догадаться, что он был бы непрочь отойти подальше от Германа. Но ему почему-то не удавалось этого сделать, и он только бешенно размахивал руками, точно это были не руки, а крылья ветряной мельницы.

Самое странное заключалось в том, что, при явном недружелюбии, лица противников как будто еще больше сблизились. Но потом их физиономии все-таки отделились одна от другой, и тут-то разразилась настоящая битва.

И вот Герман и Верман взялись за дело. Отчет о сей славной битве будет страдать лишь одним упущением. Ради чистоты языка здесь опускаются крепкие слова, которыми оглашалось поле боя. Все остальное передано абсолютно точно. Наверное, читатели уже догадались, что произошло с носом агрессивного мистера Коллинза. Зажав нос и громко вопя от гнева и боли, мистер Коллинз отступил назад. Правая рука оставалась свободной, и он занес ее для удара. Но ударить Германа он не успел, потому что в этот момент Верман огрел его граблями.

Верман ударил сзади. Он вложил в это все свои силы. Он не стал мучиться над тем, как повернуть грабли. Он направил их зубьями вниз, потому что кровь предков подсказывала ему: если человек добрый, его не надо трогать вовсе, но если он злой, его надо скорее убить, пока он не наделал большого вреда. Вот к этой цели он и стремился.

Словом, Рюп Коллинз попал в довольно скверный переплет. Он был смелым парнем и обожал драки, но среди его вожделений и страхов даже мыслей об убийстве не возникало. Раньше ему просто не приходило в голову, что постоянная агрессивность может в конце концов привести к тому, что противником окажется представитель нецивилизованного мира, до коего еще не дошли сведения, что даже драки должны вестись по правилам и есть удары, которые наносить не принято.

Грабли лишь смазали Рюпа по затылку. Основной удар пришелся на плечи, но он все равно рухнул, как подкошенный. Оба чернокожих тут же навалились на него, и все трое покатились по полу конюшни. Рюп изрыгал проклятия. Он сетовал на несправедливость, ибо считал, что драка развивается неверно. Правда, по возгласам Германа и Вермана легко было понять, что попав в отчаянное положение, Рюп Коллинз перестал придерживаться законов честной борьбы. Что касается Дэна и Герцога, то, они, не разобравшись, в чем дело, приняли драку за шутку и принялись весело тявкать.

Куча на полу стонала, извивалась, наносила удары; оттуда так же доносились слова, которых ни Пенрод, ни Сэм раньше никогда не слышали. Потом Рюп хрипло проинформировал присутствующих по поводу своего уха, и из его краткой реплики можно было вывести заключение, что ухо подверглось той же участи, что и нос. Оба свидетеля были совершенно потрясены происходящим. Они отошли к дверям, выходящим во двор, и, не произнося ни слова, следили за развитием драмы.

Борьба продолжалась по тем же первобытным законам, которые охарактеризовали ее начало. Несколько раз истошно вопящий Рюп предпринимал попытку подняться. Но дело не шло дальше того, что он вставал на колени, а потом, при содействии двух чернокожих братьев, снова распластывался на. полу. Сама стихия бушевала тут! Вмешиваться в это было равносильно нарушению простых и мудрых законов Природы, и двое бледнолицых, которые стояли на более высокой ступени эволюции, даже и не пытались чему-то препятствовать. И они были правы: никто из нас не в силах остановить землетрясение.

Наконец, от кучи отделился Верман. Он был порядком истерзан и блуждал безумным взором по сараю в поисках верных грабель. Их нигде не было: Пенрод еще в начале военных действий почел за лучшее выбросить их во двор. Увы, ему не пришло в голову выбросить заодно и газонокосилку, и Верман тут же воспользовался его оплошностью.

Его безумный взор тут же наткнулся на этот предмет, и он вцепился в рукоятки. Из его горла вырвался воинственный клич, и, направив бешено вращающиеся ножи косилки прямо на ноги поверженного Рюпа, он ринулся в атаку. Верман не шутил. Он действительно намеревался проехаться косилкой по всему телу Рюпа Коллинза. Почувствовав дыхание смерти, Рюп начал исполнять предсмертную песнь, и сарай огласился кошмарным воем.

– Вспори ему брюхо! – направлял Герман действия брата.

Ножи коснулись Рюпа и ободрали ему ногу ниже колена. Это придало ему сил, и он сумел скинуть Германа, который сидел на нем.

Рюп вскочил на ноги. Но и Герман, в свою очередь, вскочил. Он подпрыгнул и сорвал со стены косу.

– Сейчас я вспорю тебе брюхо! – заявил он уверенным тоном. – И съем твою печень.

До сих пор Рюпу Коллинзу приходилось спасаться бегством только от собственного отца. Перед остальными он никогда не трусил. Но он никогда еще не попадал в такое ужасное положение. Ситуация отличалась подлинным своеобразием. Потому что Герман и Верман уже добились его полного поражения и все же считали, что дело еще не доведено до конца. Верман приготовил косилку для новой атаки, он был недоволен, что не скосил Рюпа и решил попробовать еще раз. А Герман вполне ясно объяснил, для чего снял со стены косу.

Рюп задержался только для того, чтобы бросить еще один беглый взгляд на братьев, которые снова начали наступать. Он издал кошмарный вопль и кинулся из сарая на улицу. Он понесся так быстро, что верный Дэн с трудом поспевал за ним. Его усилий хватало только на то, чтобы дистанция между ним и хозяином не увеличивалась. Рюп оглянулся. Герман и Верман преследовали его. Он еще увеличил темп. Теперь он несся с просто-таки сумасшедшей скоростью, но, несмотря на это, в мозгу его созрело совершенно твердое решение. Он поклялся себе никогда даже близко не подходить к этим местам.

Пенрод и Сэм стояли у двери сарая. Они молча наблюдали за бегством мистера Рюпа Коллинза. Когда он и его преследователи скрылись за углом, они обменялись усталыми взглядами.

Но пока не вернулись чернокожие братья, они так и не произнесли ни слова.

Герман и Верман вернулись в самом веселом настроении и, не переставая, смеялись.

– Видал? – сказал сквозь смех Герман Верману. – Я и не думал, что этот парень так быстро бегает!

– О-бо-во! – с восторгом отозвался Верман.

– Никогда еще не видел, чтобы кто-нибудь так быстро бегал, – продолжал Герман. Он швырнул косу туда, где стояла тачка и добавил: – Спорим, он уже дома! Наверное, в постель успел лечь!

Верман катался по полу от смеха. Правда, веко над правым глазом у него потемнело и вспухло, а одежда, которая и до драки-то не была верхом элегантности, теперь давала ему полное право называться голодранцем, но Верман не придавал этому никакого значения.

Герман пребывал в столь же восторженном состоянии и так же мало обращал внимания на урон, который понесла его внешность.

Пенрод переводил взгляд с Германа на Вермана. Он был совершенно ошеломлен. Сэм Уильямс испытывал те же самые чувства.

– Слушай, Герман, – тихо произнес Пенрод, – ты ведь не стал бы действительно вспарывать ему брюхо косой?

– Я-то? – отозвался Герман. – Не знаю. Вообще-то он гнусный парень.

Герман глубокомысленно покачал головой, но тут Верман снова засмеялся так заразительно, что брат тоже закатился хохотом.

– Нет, – продолжал он сквозь смех, – наверное, я все-таки это просто так сказал. А он поверил! Конечно, поверил, раз стал так улепетывать! Он, верно, подумал: «Старый Герман – злой человек!» Нет, я просто так говорил, сэр. Я никому ничего вспарывать не собираюсь! Мне в тюрьму неохота! Нет, сэр!

Пенрод поглядел на косу. Потом на Германа. Потом – на газонокосилку. Потом – на Вермана. Потом – на двор, где лежали грабли. Сэм Уильямс в точности повторил его действия.

– Ну, Верман, нам пора, – сказал Герман, – мы ведь еще не накололи дров к ужину.

Братья с веселым хохотом ушли. В конюшне воцарилась гнетущая тишина. Пенрод и Сэм медленно удалились в темную часть сарая. Они то и дело с опаской косились на открытую дверь, сквозь которую в сарай проникал красноватый свет заходящего солнца. То один, то другой по очереди принимались сосредоточенно изучать свои ботинки. Наконец, так и не обменявшись ни словом, они вышли во двор. Но и там они продолжали молчать.

– Ну, ладно, – сказал, наконец, Сэм, – я, пожалуй, пойду.

– Пока, Сэм! – тихо ответил Пенрод.

Он задумчиво смотрел вслед уходящему другу. Потом он тоже пошел домой и посвятил себя на некоторое время неожиданному занятию. Потом он появился в библиотеке. В руках он держал пару вычищенных до блеска ботинок.

Мистер Скофилд в это время читал вечернюю газету. Он хмуро посмотрел на Пенрода.

– Вот, папа, – сказал Пенрод, – я нашел у тебя в комнате ботинки. Ты их снял и надел тапочки. Ботинки были такие пыльные… Я их отнес во двор и почистил. Здорово блестят, а?

– Чтоб мне пусто было! – воскликнул мистер Скофилд.

Он был совершенно ошеломлен поступком сына и не знал, что и подумать. А объяснялось все довольно просто. Пенрод возвращался в цивилизованный мир.

Пенрода стригли. Парикмахерская располагалась на углу улицы, рядом с аптекой. Это была солнечная сторона, и, так как день стоял знойный, Пенрод обливался потом. Чрезвычайно невыгодное состояние, когда тебя стригут! Часть волос, которые падают с парикмахерских ножниц, налипают на потное лицо, лезут в рот, в нос, забиваются за воротник и даже попадают в уши.

Нельзя сказать, чтобы Пенроду не нравилось стричься. Сама по себе стрижка, пожалуй, даже доставляла ему удовольствие. Но вот состриженные волосы… Они нещадно щекотали и кололи. У Пенрода даже слезы навернулись на глаза, и он начал корчиться, ерзать, дергаться и поводить плечами, ежеминутно рискуя, что ножницы па рикмахера отхватят вместе с волосами еще какую-нибудь часть его существа. Наконец, он добился своего: парикмахер задел кончик его уха.

– Уй-й-й! – заныл Пенрод.

– Что, поцарапал немножко? – осведомился парикмахер приторным голосом и неискренне улыбнулся.

– А-а! – немедленно запротестовал Пенрод против квасцов, которые парикмахер приложил к ранке.

– Это не больно, – сказал парикмахер, – но если вы не будете сидеть смирно, вам опять будет больно. Может быть, даже еще больнее.

Опередив таким образом Пенрода, который как раз хотел сказать, что ему и так уже достаточно больно, парикмахер продолжил работу.

Пенрод фыркнул. Он сделал это отнюдь не из презрения к парикмахеру. Просто он пытался сдуть усы, которые образовали волосы, прилипшие к верхней губе.

– Видели бы вы, как смирно сидит у меня, маленький Джорджи Бассет, – продолжал в том же духе парикмахер, – я слышал, его считают лучшим мальчиком у нас в городе.

Пенрод снова фыркнул. Но на этот раз он выражал презрение, ибо был совершенно не согласен с парикмахером.

– А вот по поводу Пенрода Скофилда я что-то не слышал ничего подобного, – не унимался парикмахер.

– Ну и что? – произнес Пенрод, с тудом освободив губы от волос. – Нужно мне очень! Ой-й-й!

– Я слыхал, Джорджи Бассета называют маленьким джентльменом, – подначивал коварный парикмахер.

– Пусть кто-нибудь только попробует меня так назвать, – тут же заявил Пенрод, – пусть только раз попробует! Готов спорить на что угодно: больше ему не захочется пробовать! Ой-й-й!

– Почему не захочется? Что вы с ним сделаете?

– Я-то знаю, что сделаю! Могу поспорить, я у всех отобью охоту так меня называть!

– Даже, если вас так назовет маленькая девочка? Неужели вы ударите маленькую девочку?

– Ну, я… ой-й-й!

– Значит, не ударите маленькую девочку? Нет ведь? – не отставал парикмахер. Он завладел вихром на затылке Пенрода и повернул его голову в совершенно неестественное положение. – Разве не сказано в Библии, что нельзя бить слабый пол? – добавил он.

– Ай! Осторожней!

– Значит, вы ударите даже несчастную слабую девочку? – снова пристал парикмахер.

– Да кто вам говорит, что я ее ударю? – спросил благородный Пенрод. – Я с ней по-другому разделаюсь. Но, уж будьте спокойны, она пожалеет!

– Но вы же не станете ее обзывать, а?

– Не стану! Руганью вреда не причинишь!

– Ну, понятно! – воскликнул парикмахер. – А я вот однажды проходил мимо вашего дома и слышал, что вы кричали шоферу бакалейщика. Значит, вы хотели причинить ему пользу? Надо сказать ему, а то он мне говорил, что если вы попадетесь ему где-нибудь на улице, он с вами рассчитается по-свойски. Он говорил, что сделает с вами то, что вам не понравится. Вот так-то, сэр.

– Пусть сначала меня поймает. Хвалиться-то каждый может.

– И все-таки вы так и не сказали, что намерены сделать маленькой девочке, если она вас назовет маленьким джентльменом? Хотел бы я знать, как вы поступите? Хотя, в общем-то, я и сам знаю, чего от вас ждать.

– Чего же?

– Вы натравите своего старого пса на ее кошку, если у нее есть кошка, – продолжал парикмахер дразнить его.

– А вот и не натравлю!

– Ну, а что вы сделаете?

– Да уж сделаю, не волнуйтесь!

– Ну, а если это будет мальчик? Мальчик подойдет к вам и скажет: «Хэлло, маленький джентльмен!» И что вы намерены предпринять?

– Его счастье, если он вернется домой живым, – мрачно ответил Пенрод.

– А если он будет вас на голову выше?

– Пусть только попробует, – тон у Пенрода стал угрожающим. – Пусть только попробует, и свет в его глазах померкнет. Вот так!

Парикмахер погрузил десять деятельных пальцев в беззащитную голову Пенрода и предпринял все, что от него зависело, чтобы сдвинуть ее с места. Этот парикмахер очень раздражал Пенрода. Он терпел его, сколько мог, но теперь его терпение лопнуло. Правда, он не стал выражать неприязнь прямо по адресу. Он изобрел более хитрый способ. Суть его заключалась в том, что ненависть к парикмахеру он перенес на воображаемого типа, который, несмотря на то, что выше на целую голову, решится назвать его «маленьким джентльменом», и стал детально смаковать способы отмщения. Парикмахер обращался с ним так, как даже отец не позволял. Он тряс его, хватал за щеки, раскачивал из стороны в сторону. Казалось, он решил сломать ему шею. А воображение Пенрода в это время рисовало картины, в которых он жестоко расправлялся с обидчиками огромного роста. Лица верзил мелькали одно за другим, и все, получив по заслугам, вопили и взывали к милосердию Пенрода.

Вдруг мучения прекратились. Парикмахер обмакнул лицо Пенрода салфеткой, и глаза его не только перестали слезиться, но даже вновь обрели способность видеть мир. Потом парикмахер освежил его голову одеколоном, после чего от него стал исходить запах, если не изысканный, то, во всяком случае, резкий.

– Ну вот, – сказал парикмахер, аккуратно приглаживая его немилосердно пахучие локоны, – и чего вам так не хочется, чтобы вас называли маленьким джентльменом? Ведь это же, можно сказать, комплимент. Зачем же вы собираетесь побить того, кто вас так назовет?

Этот вопрос не имел для Пенрода ровно никакого смысла. Он не собирался залезать в дебри психологии, и его совершенно не волновали истоки ненависти, которой он проникся к выражению «маленький джентльмен». Он просто знал, что считает его для себя оскорбительным и на дух его не переваривает, и этого ему было достаточно.

– Пусть только кто-нибудь попробует! – предостерег он, вылезая из кресла.

Он подошел к двери, обернулся и не менее грозным тоном добавил:

– Пусть только кто-нибудь попробует! Пусть хоть один раз попробует, мне много не надо! И одного раза будет достаточно, чтобы получить от меня по заслугам!

Парикмахер захихикал. Потом ему на нос села муха. Он хотел прихлопнуть ее, но не попал и только больно ударил себя по носу. Парикмахер разозлился. Но почти тут же выражение гнева в его маленьких глазках сменилось радостным блеском. Он увидел новых клиентов, и каких! В парикмахерскую вошла самая хорошенькая девочка на свете, а за руку она вела своего маленького братца Митчи-Митча, которого и надо было подстричь, чтобы он совсем не запарился.

День был жаркий, парикмахера одолевала скука. К тому же он был раздражен болью в носу, да и вообще не отличался добротой. Словом, этот коварный субъект при виде Марджори с братцем тотчас задумал скверную интригу, которую и не замедлил осуществить.

Тем временем Пенрод с мрачным видом шагал домой. Путь был невелик, но и его хватило, чтобы воображение подкинуло еще пару-другую блестящих схваток с возможными оскорбителями.

– Советую, никогда не называть меня так! – бормотал он на ходу. – Только попробуйте, и вы получите не меньше остальных. Я не люблю, когда по отношению ко мне позволяют вольности. Ах, вы все-таки будете? Будете? – и он изо всех сил пнул железную стойку забора.

Забор не понес сколько-нибудь ощутимого урона, чего нельзя было сказать о Пенроде. Он сразу же раскаялся в собственной неосмотрительности. Раскаяние выражалось достаточно бурно. Он стонал, скакал на одной ноге, не участвовавшей в схватке с забором, и, наконец, одарил железный столб гневным взглядом.

– Надеюсь, в следующий раз вы будете более осмотрительны, – сказал он своему врагу на прощание. – Если я снова поймаю вас тут, я за себя не отвечаю. Я…

Тут он стал бормотать что-то совсем невнятное, но достаточно грозное и агрессивное.

Правда, по мере приближения к дому его воинственный пыл несколько унялся. Тому причиной был новый объект, который всерьез привлек его внимание. Какая-то бригада, видимо, ремонтировала мостовую, и теперь на перекрестке, в непосредственной близости от конюшни Скофилдов стоял никем не охраняемый котел с варом. Первым делом Пенрод испытал вкусовые качества вара. Но этот вар ему не понравился. Он не отвечал кулинарным стандартам и даже не мог заменить жевательную резинку, ибо был слишком жидким. Но зато он был еще теплый и, главное, липкий. Последнее качество больше всего восхищало Пенрода. Он множество раз имел дело с варом, но такой ему еще не попадался. Когда Пенрод решил вытереть руки, он понял, что ни один предмет не в силах ему в этом помочь – ни жилет в горошек, ни брюки, ни забор, ни Герцог, который имел несчастье подойти, виляя хвостом, именно в этот момент, и отошел, внеся солидный вклад в копилку своего жизненного опыта.

Но вар есть вар. Даже, когда он слишком жидкий, он все же годится для множества интересных дел. Пенрод услышал за соседним забором голоса мальчишек и различил среди них голос своего друга Сэма Уильямса, но не двинулся с места. Котел не отпускал его воображения. Вокруг котла валялось множество щепок и палок. Пенрод засыпал некоторое количество этих материалов в котел и как следует размешал вар.

Потом он приготовил бригаде, которая придет работать с варом, другие сюрпризы. Котел был почти полон, и вот Пенроду захотелось проверить, какое потребуется количество булыжников и кирпичей, чтобы вар полез через край? Он начал усердно работать над осуществлением этого опыта и уже почти достиг цели, когда его вдруг осенило, как можно продолжить эксперимент и придать ему несравненно большую масштабность. На другой стороне улицы давно уже покоился в траве большой белый камень, круглый, словно арбуз. Он никому не был нужен, и его присутствие здесь объяснялось лишь эстетическими соображениями, в правомерности которых тоже легко было усомниться. И вот теперь старине камню предстояло послужить во благо науки.

Выковырять его оказалось не особенно трудно. Но вот доставить в котел – это была задача, и она потребовала от нашего скромного труженика немалого напряжения как умственного, так и физического. Вели ему проделать такое кто-то из старших, он с законным возмущением заявил бы, что это выше его сил. Но сейчас его никто не понуждал. Он повиновался лишь всепоглощающему инстинкту разрушения, настолько сильно выраженному у подростков, что с его помощью можно совершать подлинные чудеса. Словом, дело просто горело в его руках. Он предчувствовал, что вот сейчас в результате его трудов, произойдет самый замечательный в мире всплеск, и это удесятеряло его силы.

Весь вспотев, отчаянно кряхтя, он ценой огромного напряжения, которое легло на его мышцы и позвоночник, подкатил камень к подножию котла. Пенрод немного передохнул и собирался поднять камень, чтобы перевалить его через стенку котла, как сзади раздался медоточивый голосок:

– Как поживаете, маленький джентльмен?

Пенрод моментально ощутил серьезную душевную травму. Еще не разобравшись, кому принадлежит голос, он заорал:

– Заткнись, дурак!

Но это был не мальчик. Это была Марджори Джонс. Она, как всегда, блистала красотой. Сегодня на ней было белоснежное накрахмаленное платье, и она словно воплощала освежающий ветерок среди летнего зноя, а за руку она держала только что подстриженного и благоухающего Митчи-Митча. Оба они тихо подкрались к прилежному труженику и теперь награждали его веселым смехом.

С тех пор, как Пенрод оправился от увлечения Рюпом Коллинзом, он начал горько сожалеть, что так безобразно повел себя с Марджори во время их последней встречи. В общем-то, его сердце всегда таяло, стоило ему увидеть Марджори, и он сейчас с радостью помирился бы с ней. Но, увы, ее прекрасные глаза не выражали ничего, кроме жестокого превосходства, и она не желала слушать его объяснений.

– Ой! Ой! – передразнила она его смущенные возгласы. – Разве так должны разговаривать маленькие джентльмены? Маленькие джентльмены никогда не руга…

– Марджори! – бешенство и скорбь охватили Пенрода. Большего оскорбления ему никто не мог нанести. Слышать ненавистные слова из ее уст, ну мог ли он это пережить?

– Не называй меня так, Марджори! – добавил он.

– Почему же, маленький джентльмен?

Он топнул ногой.

– Лучше замолчи!

Марджори в ответ рассмеялась самым жестоким смехом.

– Маленький джентльмен! Маленький джентльмен! Маленький джентльмен! – повторяла она ему назло. – Как поживаете, маленький джентльмен? Хэлло, маленький джентльмен!

Не в силах более сдерживаться, Пенрод начал отплясывать на месте какой-то экзотический танец.

– Заткнись! – заорал он. – Заткнись, заткнись, заткнись!

Митчи-Митч визжал от радости. Потом он дотронулся пальцем до котла, но его чистоплотная сестра немедленно отодрала палец от грязи и вытерла своим чистым носовым платком.

– Майенький зентимен! – с восторгом произнес Митчи-Митч.

– А ну, заткнись! – Пенрод обратил искаженное гневом лицо к маленькому обидчику. С ним общаться было проще: как-никак этот ребенок относился к мужскому полу, и Пенрод мог воздействовать на него привычными методами.

– Еще раз скажешь, – предупредил он его, – я тебе так врежу…

– Не врежешь, – ехидно сказала Марджори, – сколько ему хочется, столько он и будет говорить! Митчи-Митч, скажи еще раз!

– Майенький зентимен!

Пенрод издал вопль, который достаточно ярко передавал состояние его души.

– Еще раз скажешь, тогда…

– Говори, говори, Митч! – перебила Марджори. – Ничего он тебе не сделает! Пусть только попробует! Скажи еще раз, Митчи-Митч!

– Майенький зентимен! – злобно выкрикнул тот. – Майенький зентимен! Майенький зентимен! Майенький зентимен!

Доведенный до крайности, Пенрод нагнулся над белым камнем и, превзойдя подвиги всех сказочных и реальных силачей, поднял его в воздух.

Марджори вскрикнула, но это уже ничего не решало. Огромный камень плюхнулся в самую середину котла, и Пенрод услышал тот самый могучий всплеск, которого так долго вожделела его душа. Результат намного превзошел его ожидания.

Непосредственно за всплеском последовал катаклизм. Больше всего он напоминал извержение вулкана. И еще чуть-чуть морской шторм. Гигантская волна черного цвета вздыбилась над котлом, а потом опустилась на троих детей. Уворачиваться уже не было времени.

Когда стихийное бедствие унялось, стало ясно, что больше всего пострадал Митчи-Митч. Он был к котлу ближе других и теперь сильно раздался вширь за счет налипшего вара. Пенроду и Марджори тоже кое-что перепало от щедрот котла. Увидь их сейчас Братец Кролик, и он бы испугался и убежал.

Как только Марджори и Митчи-Митч немного опомнились, они огласили округу протестующими криками. Надо отдать им должное: наверное, даже величайшие мастера вокала не могли бы заставить свои голосовые связки извлечь столь пронзительные звуки. Марджори просто обезумела от ярости. Схватив большую палку, она бросилась на Пенрода. У него оставалось еще достаточно здравого смысла, и он попробовал спастись бегством. Но Марджори устремилась за ним, и они начали бегать вокруг котла. Митчи- Митч предпринял несколько слабых попыток последовать их примеру. Но бегать он не мог. И манерой передвигаться, и цветом Митчи-Митч сейчас больше всего напоминал жука, который попал в чернильницу, сумел выбраться из нее и сохранить жизнь, но еще не оправился от сильного потрясения и не обрел былой уверенности в себе.

Шум привлек Сэма Уильямса, и он перелез через забор. Следом за ним на месте происшествия оказались Морис Леви и Джорджи Бассет. То, что они увидели, настолько потрясло их, что они глазам своим не поверили.

– Маленький джентльмен! – возопила Марджори и изо всех сил ударила палкой по обильно пропитанной варом шапке Пенрода.

– Ай! – крикнул Пенрод.

Только сейчас Сэм Уильямс убедился, что видит своего друга, – он узнал его голос.

– Ба, да это же наш Пенрод! – радостно воскликнул он.

– Пенрод Скофилд! – изумился Джорджи Бассет. – Как это все понимать?

Подобная манера изъясняться во многом способствовала тому, что Джорджи завоевал титул самого лучшего мальчика города.

Марджори оперлась на палку. Она тяжело дышала.

– Я наз-ва-ла его… – она всхлипнула, – я назвала его маленький джентльмен! – она снова всхлипнула. – И вот, что он сделал с моим платьем! И с Митчи-Митчем! Поглядите на него!

Внезапно она опять замахнулась палкой, и удар ее достиг желаемой цели. Потом, волоча за руку Митчи-Митча, она с ревом побежала домой.

– Маленький джентльмен? – спросил Джорджи Бассет, и в голосе его можно было уловить некоторые признаки беспокойства. – Но ведь это меня так называют.

– Конечно, ты такой и есть! – крикнул обозленный Пенрод. – Но меня никто не смеет так называть! Хватит, я и так сегодня натерпелся. Советую тебе, Джорджи Бассет, не задирать передо мной нос! Вдолби это в свою дурацкую башку, ясно?

– Конечно, когда обзывают – это плохо. Тут ты совершенно прав! – изрек Джорджи Бассет с апломбом. – Но я считаю, что каждый имеет полное право назвать кого угодно маленьким джентльменом. Это ведь не ругательство, а, можно сказать, компли…

– Заткнись!

Тело и душа Пенрода горели от ударов, нанесенных Марджори. Неотмщенные раны привели к тому, что власть тайных сил сейчас была особенно сильна над ним. Он напоминал стихийное бедствие и, подобно последнему, готов был щедро нести разрушение и гибель всему, что попадалось на его пути. Куда уж Джорджи Бассету было обуздать такое! Пробка вылетела вон, и джин вышел из бутылки.

– Я же не тебя назвал маленьким джентльменом, – попробовал оправдаться Джорджи, – я только сказал, что каждый имеет право так называть, кого хочет, потому что это не ругательство, а, можно сказать, компли…

– Попробуй только еще раз произнеси это при мне, и тогда…

– Я буду говорить, сколько захочу, – упорствовал Джорджи. – Я считаю, что каждый в нашем городе имеет право говорить «маленький джентльмен», потому что это не ругательство, а, можно сказать…

Взревев, точно помешанный, Пенрод погрузил руку в котел; в следующее мгновение лицо и волосы Джорджи Бассета пришли в самое плачевное состояние.

Но это была лишь разминка, вслед за которой разгорелась настоящая потасовка. Вид двух дерущихся воодушевил Сэма Уильямса и Мориса Леви, и, прыгая вокруг Пенрода и Джорджи Бассета, они кричали, как заведенные:

– Маленький джентльмен! Маленький джентльмен! Врежь ему, Джорджи! Врежь ему! Маленький джентльмен! Маленький джентльмен!

Тут Пенрод совсем потерял контроль над собой. Оснащенный новым запасом вара, он набросился на этих двоих. Для этого ему пришлось отпустить Джорджи Бассета, которому теперь представилась блестящая возможность испортить репутацию «лучшего мальчика в городе». И, надо отдать ему должное, он не упустил своего шанса. Он уже и так был безнадежно обмазан и пропитан варом, и, уже не боясь запачкаться, он решительно запустил обе руки в котел, а затем тщательно вытер их о Пенрода. Конечно, это было все равно, что возить уголь в шахты Ньюкасла, но все же настроение Джорджи несколько поднялось.

Четверо мальчиков совсем неплохо изображали смертные муки Лаокоона и его сыновей, с той только разницей, что их было не трое, а четверо. Сплетенные тела хрипели, издавали какие-то странные звуки и извергали различного рода проклятия. Время от времени кто-нибудь из них отвлекался, чтобы окунуть руки в котел с варом, и каждое обращение к щедрому источнику привносило пару-другую новых живописных штрихов всем участникам битвы. Котел удерживало в вертикальном положении несколько кирпичей. Это была не очень устойчивая опора, и нет ничего удивительного, что котел не выдержал натиска битвы. Один из толчков оказался решающим, и котел накренился. Половина его содержимого вылилась в придорожную канаву, где образовалось глубокое озеро вара.

Именно в этот момент судьбе было угодно привести сюда мистера Родерика Битса-младшего. Как всегда одетый с иголочки, он в этот жаркий день был облачен в матроску из изысканной и холодящей ткани. Праведный путь вел Родерика Битса в дом его незамужней тетки. Но он уклонился от сего чистого и верного пути ради низменного восторга, который испытал при виде четырех гладиаторов, измазанных варом. Радость его была такова, что он начал прыгать по тротуару. Когда же до его ушей донеслись многократно повторенные слова «маленький джентльмен», он, повинуясь какой-то самому ему непонятной силе, подхватил их.

– Маленький джентльмен! – с упоением орал Родерик и продолжал прыгать по тротуару. – Маленький джентльмен! Маленький джентльмен! Мале…

Дальнейшего не последовало. Потому что в этот момент одна из кошмарных личностей отделилась от общей группы и заключила вновь прибывшего в свои объятия, в основном состоящие из вара. Затем Родерик почувствовал сильный толчок и, как подкошенный, рухнул ниц в черное озеро. Кошмарной личностью, проделавшей это, был ни кто иной, как Пенрод. Черная стая тут же снова насела на него. Сопротивляясь, он споткнулся о Родерика и, падая, увлек за собой остальных. С этого момента Родерик тоже начал активно действовать, в чем не уступал остальным. Так началась Великая Битва при Варе, о начале и развитии которой среди родителей ходили самые разные легенды. Произошло это из-за того, что участники давали противоречивые показания. Например, Марджори Джонс уверяла, что начал битву Пенрод. Пенрод сказал, что начал все Митчи-Митч. Сэм Уильямс сказал, что во всем виноват Джорджи Бассет. Джорджи Бассет и Морис Леви говорили, что начал Пенрод. А Родерик Битс не понял, кто атаковал его первым, объявил зачинщиком Сэма Уильямса.

Самое странное, что никому не пришло в голову обвинить парикмахера. Но ведь, справедливости ради, надо сказать, что и парикмахер начал не первый. Потому что – сначала ему села на нос муха. Но, возможно, и муха не была зачинщицей. Никто не может поручиться, что до этого не произошло еще что-нибудь. Вот так и получается, что нам редко удается докопаться до причины того или иного явления.

Что касается завершения битвы, то его ознаменовало появление матери Пенрода. Она выдержала не слишком приятный разговор по телефону с миссис Джонс, матерью Марджори и, как только положила трубку, отправилась за своим блудным сыном. Но и этот период окутан некоторой тайной. Никто так и не понял, каким образом миссис Скофилд отличила своего сына от остальных. Ведь к тому времени, как она пришла, он так охрип, что голос его стал неузнаваем; другими же индивидуальными чертами никто из бойцов при Варе давно уже не обладал.

Мистер Скофилд взял у преступника интервью. Потом он удалился в библиотеку, а затем объявил свой диагноз.

– По-моему, он сошел с ума, – сказал мистер Скофилд. – И это – буйное помешательство. Я бы отослал его в военную школу, только, боюсь, его туда не примут. Вы знаете, как он все объясняет?

– Когда мы с Маргарет пытались его отмыть, он сказал, что его обзывали плохими словами.

– Плохими словами! – усмехнулся мистер Скофилд. – «Маленький джентльмен», вот как его обзывали! И из-за этого он поднял на ноги целых шесть семейств!

– Т-с-с, – шептала миссис Скофилд. – Нам он говорил то же самое. Он все твердил и твердил об этом. Я не считала, но он повторил это, по крайней мере, раз сто. Он прочно вбил себе это в голову. Сколько мы его ни убеждали, он оставался при своем. Кончилось тем, что нам пришлось запереть его в чулан, иначе он бы снова побежал драться с этими мальчиками. Не понимаю, что на него нашло?

– Я тоже, – сказал мистер Скофилд. – Он так и не объяснил, что имеет против «маленького джентльмена». Но зато он твердо заявил, что если кто-нибудь посмеет его еще так назвать, он сделает то же самое. Он сказал, пусть сам президент Соединенных Штатов его так назовет, он и его взгреет. Давно он сидит в чулане?

– Тс-с, – предостерегла миссис Скофилд. – Около двух часов уже. Но, боюсь, душа его не оттаяла. Я повела его к парикмахеру, чтобы состричь слипшиеся волосы. Там мы встретились с Сэмом Уильямсом и Морисом Леви, они оказались там по той же причине. Стоило им только едва слышно прошептать: «Маленький джентльмен!» – как Пенрод стал драться с ними. Даже то, что я стояла рядом, его не остановило. Мы с парикмахером едва оттащили его в сторону. Парикмахер был очень любезен, но Пенрод…

– Говорю вам, он тронулся! – упорствовал мистер Скофилд.

– Тс-с! – снова предостерегла миссис Скофилд. – Мне кажется, он взбесился.

– Что может нормальный человек иметь против того, чтобы его называли…

– Тс-с! У меня это не укладывается в голове, – отозвалась миссис Скофилд.

– Да что ты на меня все время цыкаешь? – разозлился мистер Скофилд.

– Тс-с! – ответила миссис Скофилд. – Там сидит мистер Кинослинг. Это наш новый пастор.

– Где он сидит?

– С Маргарет на веранде. Он останется у нас обедать. Я надеюсь…

– Он что, не женат?

– Да.

– Наш старый пастор с ним вчера беседовал, – сказал мистер Скофилд, – он от него не в восторге.

– Тс-с! Да, он холостяк. Ему под тридцать. Вполне солидный человек, не то, что эти студенты, которые увиваются вокруг Маргарет. Я знаю, ей кажется, что лучше Роберта Уильямса никого нет на свете. Но он только и делает, что смеется. Разве можно его сравнить с мистером Кинослингом. Он такой серьезный, и беседы ведет такие умные… Маргарет хотя бы для разнообразия полезно его послушать. К тому же, он очень возвышенный молодой человек. И, по-моему, Маргарет очень ему нравится, – она о чем-то задумалась и замолчала. – Знаешь, – сказала она через некоторое время, – у меня такое впечатление, что Маргарет тоже им заинтересовалась. Он такой необычный. Он уже в третий раз за эту неделю заходит к нам и…

– Н-да, – угрюмо произнес мистер Скофилд, – если вы с Маргарет хотите, чтобы он и дальше приходил, советую не показывать ему Пенрода.

– Но он как раз хотел с ним познакомиться. Он сказал, что ему хотелось бы узнать всю нашу семью. А Пенрод обычно хорошо себя ведет за столом.

Миссис Скофилд снова немного помолчала. Потом она начала расспрашивать, не применял ли муж во время интервью с Пенродом методов физического воздействия.

– Нет, – мрачно ответил мистер Скофилд, – не применял, но…

Громкий звон разбитого стекла и столовых приборов, крик Деллы и возмущенные вопли Пенрода, не дали мистеру Скофилду довести мысль до конца. Все объяснялось довольно просто. Делла знала о характере помешательства Пенрода, ей взбрело в голову пошутить над ним, и она назвала его «маленьким джентльменом». Реакция Пенрода была мгновенной. Ловким ударом ноги он поверг на пол поднос с посудой, который Делла имела несчастье держать в руках. Родители поспешили на кухню, и там мистер Скофилд договорил начатую фразу.

– Но сейчас применю, – сказал он и тут же подтвердил, что не собирается бросать слова на ветер. Экзекуцию он провел поспешно, но с возможными мерами предосторожности и выбрал комнату, которая располагалась на самом дальнем расстоянии от веранды.

Двадцать минут спустя Пенрод вышел к обеду. Так было решено на семейном совете. Достопочтенный мистер Кинослинг жаждал познакомиться с Пенродом, и надо было во что бы то ни стало создать впечатление дружной семьи, где никогда не возникает даже мелких конфликтов.

В то время как Пенрода, чей дух был опален, но не сломлен, вывели на арену светских утех, другой несчастный, по имени Роберт Уильямс, со скорбью в душе уносил прочь от их дома свою гитару. Если бы он знал, что высшие силы уже вмешались в драму, и он, сам того не ведая, обрел неожиданного союзника!

Экзекуция привела лишь к тому, что сердце Пенрода еще больше ожесточилось. Его смирение стало внешним. С каждым новым поворотом два ненавистных слова все острее ранили его, и негодование его крепло. При этом жажда мести не только не оставила его, но возрастала раз от раза. Вот почему к началу обеда он превратился в некое подобие карающего меча. Абсолютно убежденный в своей правоте, Пенрод принял твердое решение: пусть даже владыки мира сего вздумают его оскорбить, он будет отстаивать свою честь до последнего вздоха.

Когда Пенрода представили гостю, на лице его, обычно открытом, появилось выражение, которое мистер Скофилд истолковал, как фанатичное упрямство. Что касается миссис Скофилд, то, едва взглянув на сына, она вознесла Создателю безмолвную мольбу о спасении. Зато галантный мистер Кинослинг по-прежнему чувствовал себя превосходно. Угрюмые, исполненные подозрительности взгляды Пенрода он расценивал по-своему, и они показались ему добрым знаком. «Раз младший брат рассматривает меня с таким любопытством, значит, в семье уже всерьез обсуждают мою женитьбу на Маргарет», – подумал он и настроение его поднялось еще больше. Он даже погладил Пенрода по голове, хотя голова эта, в силу многих причин, сейчас не очень подходила для подобных нежностей. Во всяком случае, никто не мог гарантировать полной безопасности тому, кто отважится на этот шаг. Пенрод мгновенно учуял нового врага.

– Ой, какой дивный паренек! – засюсюкал мистер Кинослинг. – Ну, как мы поживаем? Уверен, мы станем закадычными дружками!

Надо заметить, что мистер Кинослинг не только произносил сюсюкающие речи, но и до полнял их соответственной дикцией. На слух его обращение к Пенроду звучало так: «Ой, какой дивный пайенек! Ну, как мы позиваем? Увейен, мы станем закадысными дьюзками!» Нет ничего удивительного, что подозрительно настроенный «дивный паренек» расценил тираду мистера Кинослинга, как новое оскорбление. Теперь его манеры и выражение лица могли бы вселить еще меньше надежды тому, кто рвался стать его «закадычным дружком», и миссис Скофилд поспешила позвать всех к столу. Маленькая процессия послушно направилась в столовую.

– Какой прелестный сегодня выдался день! – восторженным и, одновременно сдержанно-благовоспитанным тоном произнес мистер Кинослинг вскоре после того, как все уселись за стол. И, озарив лицо благосклонной улыбкой, обратился к Пенроду, который сидел напротив: – Наверно, маленький джентльмен в такой чудесный денек не упустил прекрасной возможности позаниматься спортом на открытом воздухе? Все школьники, кажется, так поступают во время каникул, а?

Пенрод отложил вилку и, с разинутым ртом, уставился на мистера Кинослинга.

– Положить вам еще кусочек куриного филе? – поспешно и громко осведомилась миссис Скофилд.

– Чудесный! Чудесный! Чудесный день! – воскликнула Маргарет тотчас после того, как голос матери начал затухать.

– Превосходный! Превосходный! Превосходный! – снова вступила миссис Скофилд. Беглого взгляда на Пенрода было совершенно достаточно; она поняла, что он намеревается что-то сказать, и полным энтузиазма голосом продолжила начатую мысль: – Да, превосходный, превосходный, превосходный, превосходный, превосходный, превосходный!

Пенрод захлопнул рот и откинулся на спинку стула, подарив, таким образом, своим родственникам минуты драгоценного отдыха.

У мистера Кинослинга стало совсем хорошо на душе. В этой семье он чувствовал себя все лучше и лучше. А готовность, с которой обе женщины откликались на его восторженные речи, особенно пришлась ему по сердцу. Он грациозно коснулся холеной рукой своего высокого и бледного лба и снисходительно улыбнулся.

– Лето – пора отдыха для детишек, – изрек он приторным голосом. – Что может быть лучше жизни паренька! Он резвится, он легок, раскован, и ничто ему не мешает наслаждаться обществом своих юных дружков. Все пареньки резвятся со своими дружками. Они толкаются, борются, дерутся, но так бережно, словно понарошку. Это, знаете, такие безобидные потасовки. Они только укрепляют паренькам мышцы и никому не приносят вреда. От них одна польза. Они воспитывают в пареньках дух рыцарства! Детишки все очень быстро усваивают. Они даже не замечают, как постигают замечательные истины. Они прекрасно усваивают понятие «благородство обязывает». Они усваивают правила своей касты и знают, что такое благородное происхождение. И что такое принадлежность к хорошей семье. Когда они играют в свои игры, они учатся проявлять вежливость друг к другу. А в других играх они учатся проявлять заботу. Так что, все их развлечения и радости несут в себе пользу. Я с удовольствием участвую в этих ребячьих забавах всегда, когда могу. Мне так симпатичны эти наивные беседы, здоровые радости. И я всегда стараюсь помочь им в их милых трудностях. Видите ли, я понимаю их мир. А это, осмелюсь заметить, не так-то легко. Они такие забавные, эти пареньки и девчушки!

Он одарил каждого из сидящих за столом лучезарным взглядом и, наконец, остановив глаза на Пенроде, спросил:

– А что вы думаете по этому поводу, маленький джентльмен?

Тут мистер Скофилд громко кашлянул.

– Еще кусочек цыпленка, а? Дайте, я вам положу!

– Кусочек цыпленка! – с мольбой в голосе подхватила Маргарет. – Еще только один кусочек! Ну, пожалуйста! Прошу вас!

– Прекрасный, прекрасный! – начала свое миссис Скофилд. – Пре-красный! Пре-красный! Пре-красный! Прекрасный…

Неизвестно, насколько понравилось лицо Пенрода мистеру Кинослингу. Вполне вероятно, что эта гримаса показалась ему знаком почтения к его особе. А, может быть, он вообще не заметил ничего странного, ибо полностью был поглощен собой. Он и вообще-то отличался самовлюбленностью, а сейчас его задача усложнилась. Он одновременно вещал и упивался собственным красноречием, и больше ни на что не обращал внимания. Кроме того, странные выражения на лицах мальчиков взрослые часто игнорируют, что порой приводит к совершенно неожиданным происшествиям. Как бы там ни было, выражение лица Пенрода, посеявшее такой переполох среди родственников, по-прежнему ничуть не смущало мистера Кинослинга.

Мистер Кинослинг наотрез отклонил цыпленка и продолжал держать речь:

– Да, смею заверить, я понимаю мальчуганов, – произнес он, и лицо его озарила вдумчивая улыбка. – Ведь когда-то я и сам был причастен к этому неугомонному народу! О, детство – это не одни лишь забавы. Надеюсь, наш очаровательный ученик не слишком усердствует над латынью и сочинениями классиков? Я вот, например, переусердствовал, и уже в восемь лет принужден был носить очки. Он должен очень опасаться за свои глазки. Во время занятий в школе не надо горбиться за партой. Ах, золотая юность! Вот такой ей и следует быть: золотой, яркой, блестящей! Юность – это ликование, это свет бодрости! Крикет, теннис, гандбол; стихи и песни о доблести и славе, беготня и прыжки; смех и песни, вот что такое юность! Юность поет мадригалы и дифирамбы жизни, щебечет жаворонком, разливается в народных песнях, читает баллады и рондо…

Время шло, а мистер Кинослинг все говорил и говорил. Мистер Скофилд принужден был вслушиваться в каждое слово этой вдохновенной речи. Ведь как только с красноречивых уст мистера Кинослинга вновь сорвется запретное выражение, надо будет вновь громко закашлять, а потом предлагать «еще кусочек цыпленка», чтобы заглушить Пенрода. Маргарет и миссис Скофилд тоже не позволяли себе расслабиться и были готовы в любую минуту прийти на помощь главе семейства. Вот так, в борьбе и напряжении длилась эта славная трапеза. Миссис Скофилд прилагала все силы, чтобы гость быстрее покинул столовую. Ей отчего-то казалось, что перейдя на полутемную веранду, все они окажутся в большей безопасности, и облегченно вздохнула, когда переход, наконец, свершился.

– Нет, нет, благодарю вас, – отказался мистер Кинослинг от сигар, которые предложил ему мистер Скофилд. Усевшись поудобнее в плетеном кресле рядом с Маргарет, он добавил: – Не курю. Вообще ничего не курю. Ни сигар, ни трубок, ни сигарет. Книги – вот моя услада. Сладкие звуки поэзии, изысканные ритмы стиха, яркие образы… Я предпочитаю это всему остальному. Теннисон – один из моих кумиров. Я упиваюсь его стихами, Ни у кого из более поздних поэтов не выходило из-под пера ничего подобного. Моя душа упивается также Лонгфелло; и читая его, я отдыхаю от трудов праведных. Да, я люблю посидеть с книгой в руках, и легкими пальцами листать страницы.

Произнося эту лекцию, мистер Кинослинг наградил удивительно ласковым взглядом свои пальцы. Потом он сделал какое-то очень плавное движение, в результате которого поднял руку к свету, лившемуся из дома, и еще немного полюбовался своими пальцами. Затем он легонько провел ими по волосам и повернулся к Пенроду, который устроился на перилах в темном углу.

Вечер принес с собой легкую прохладу, – изрек мистер Кинослинг, – могу ли я попросить маленького джен…

– Кха-кха-кха, – громко закашлял мистер Скофилд. – Может, все-таки возьмете сигару?

– Нет, нет, благодарю вас. Я хотел бы попросить малень…

– Попробуйте, хоть одну, – принялась уговаривать Маргарет. – У папы отличные сигары. Попро…

– Нет, нет, благодарю вас. Я заметил, что вечер принес с собой легкую прохладу, а я оставил свою шляпу у вас в передней. Я хотел попросить…

– Сейчас принесу, – неожиданно произнес Пенрод.

– Будьте так любезны, – сказал мистер Кинослинг. – Знаете, это такой черный котелок. Я оставил его в холле на столике. Посмотрите, пожалуйста, маленький джентльмен.

– Я знаю, где она.

Как только Пенрод вошел в дом, вся семья облегченно вздохнула, и каждый с радостью отметил, что, похоже, к мальчику вернулся рассудок.

День угас, и тьма настала, – начал декламировать мистер Кинослинг, и принялся читать одни стихи за другими.

Затем он выдержал паузу, во время которой все должны были осознать, какое мастерское чтение стихов только что продемонстрировал мистер Кинослинг. И только после этого он провел рукой по голове и сказал:

– Я думаю, маленький джентльмен, сейчас самое время надеть шляпу.

– Вот она, – сказал Пенрод и вдруг появился на веранде совсем с другой стороны.

Родители и Маргарет решили, что он не хотел мешать декламации и дожидался, пока мистер Кинослинг дочитает до конца. Позже все они припомнили этот эпизод и уверяли друг друга, что еще тогда подобная деликатность со стороны Пенрода показалась им подозрительной.

– Ваше поведение заслуживает похвалы, маленький джентльмен, – сказал мистер Кинослинг.

– Он действительно замерз. Взяв из рук Пенрода котелок, мистер Кинослинг постарался надвинуть его как можно глубже и сразу же ощутил блаженное тепло. Однако еще мгновение спустя мир его чувств обогатился какими-то новыми штрихами. Это, дотоле неизведанное ощущение распространялось на ту область головы, которую укрывал котелок. Не будучи в силах определить умозрительно причину странного чувства, мистер Кинослинг протянул руку, чтобы снять шляпу. Однако тут его ждала неожиданность: котелок явно не собирался сниматься. Он точно прирос к голове.

– А все же кто вам больше нравится, мистер Кинослинг, Теннисон или Лонгфелло? – спросила Маргарет.

– Я, м-м-м, трудно сказать, – ответил он рассеянно. – У каждого, знаете, свой колорит и а-а-аромат, у каж…

Эта невнятная, сбивчивая речь являла такой резкий контраст недавней словоохотливости мистера Кинослинга, что Маргарет порядком удивилась и начала внимательно приглядываться к нему. Его силуэт лишь смутно вырисовывался на фоне сумерек, но ей показалось, что он зачем-то задрал руки вверх. Он проделывал над собой что-то странное, точно хотел открутить себе голову.

– Что случилось? – спросила она с тревогой. – Вы не заболели, мистер Кинослинг?

– Н-нет, н-нет, – снова ответил он в совершенно не свойственной ему вялой манере. – Я-а п-полагаю…

Он отпустил шляпу и резко встал. Куда только девались плавность и изящество его манер!

– Боюсь, я, а-а-а, заработал некоторый, а-а-а, насморк. Мне будет лучше, а-а-а, пойти, а-а-а, домой. Позвольте, а-а-а, пожелать вам, а-а-а, доброй ночи.

Спускаясь по ступеням веранды, он хотел было снять шляпу, но рука замерла в воздухе, и котелок так и остался на голове. Очень холодно пожелав еще раз всем спокойной ночи, он какой-то скованной походкой зашагал прочь от этого дома, чтобы больше никогда не вернуться.

– Ну и ну! – воскликнула совершенно пораженная миссис Скофилд. – Что это с ним случилось? Вдруг встал и ушел, – она всплеснула руками. – Ты его ничем не обидела, Маргарет?

– Я? – возмутилась Маргарет. – Ничем я его не обидела.

– Странно, такой любезный молодой человек, а, уходя, даже шляпу не снял, – сказала миссис Скофилд.

Маргарет в это время шла по направлению к двери. Вдруг до нее донесся злорадный шепот:

– Могу поспорить, он ее не скоро снимет…

Шепот доносился из-за угла, в котором сидел Пенрод. Он явно не ожидал, что кто-нибудь услышит его.

И тут Маргарет заподозрила такое, что у нее все похолодело внутри. Она сразу же поняла, что, если ее подозрения подтвердятся, шляпу, либо придется отмачивать от головы мистера Кинослинга водой, либо сбривать. Она ужаснулась еще сильнее, когда вспомнила, как надолго исчез Пенрод, когда мистер Кинослинг послал его за котелком.

– Пенрод, – позвала она, – а ну-ка покажи мне руки.

Она сама отмывала сегодня днем эти руки. Рискуя ошпариться, она не отступала до тех пор, пока они не стали белыми, как лепестки лилии.

– Покажи руки!

Она схватила Пенрода за руки. Сомнений не оставалось: руки снова были вымазаны варом!

Для каждого нормального мальчика новый день подобен новой эпохе. Если накануне его наказали или он потерпел неудачу какого-нибудь иного рода – все это на следующее утро просто перестает волновать его. Неприятности должны достигнуть поистине невиданного размаха, чтобы мальчик помнил о них на следующие сутки.

Вот почему, проснувшись наутро, Пенрод и думать забыл о злосчастном мистере Кинослинге и о порке, которой наградил его мистер Скофилд-старший за эксперимент со шляпой достойного молодого человека. Даже вара словно и не существовало для Пенрода.

Всю ночь в душе нашего героя происходили какие-то таинственные процессы. К тому времени, как он пробудился, процессы эти оформились в ясное сознание цели. Отныне Пенрод знал, чему он посвятит себя. Бизнес – вот его подлинная стихия! Он открывает торговлю металлоломом! Это сулит головокружительные барыши! Какие же порой великие планы складываются у нас, когда нам кажется, что мы просто спим! Правда, не исключена возможность, что грандиозные замыслы Пенрода Скофилда родились просто благодаря старьевщику. Тот как раз проходил под окном их дома и криком своим разбудил мальчика.

К десяти утра необыкновенно деятельный Пенрод уже взял в долю Сэма, и торговый дом «Скофилд и Уильямс» ринулся в водоворот бизнеса. Хитроумные манипуляции со свинцом, а также тряпками и макулатурой принесли компаньонам к вечеру третьего дня двадцать три цента чистой прибыли. Такое блестящее начало подвигло Пенрода на новые замыслы. Он решил закрепить успех предприятия торговыми операциями с пустыми пузырьками из-под лекарств. Однако юный предприниматель еще не знал, как губительно может сказаться на самом прогрессивном начинании людской скепсис.

В роли скептика выступил, в данном случае, аптекарь с их улицы. Неверие этого человека достигало подлинного цинизма. Он взглянул на бутылки и баночки, доставленные Пенродом Сэмом, и решительно отверг товар. Он, видите ли, заявил, что «это стекло не стерильно»!

Не стерильно! Пенрод просто кипел от негодования. Как только у аптекаря повернулся язык! И это после того, как они с Сэмом целое утро терли все эти стекляшки песком и мыли водой из колонки!

Тогда компаньоны переключились на «зелень». Начали они с прекрасного растения под названием «одуванчик». Однако спроса у покупателей товар не нашел. Зато друзья столь тщательно собрали все одуванчики, что ни у Скофилдов, ни у Уильямсов этим летом так больше ни одного и не выросло. На этом славная торговая фирма временно свернула работу, и друзья посвятили себя дрессировке собак.

Однажды стоял такой знойный вечер, что даже мальчики почувствовали себя плохо. Во всяком случае, Пенрод, Сэм, Морис Леви, Джорджи Бассет и Герман забились в сумеречный закуток сарая Скофилдов и были просто не в состоянии двигаться.

Они беседовали. Автор этих строк настоятельно призывает всех, у кого растут мальчики, к особенной бдительности в августовский зной и в зимнюю слякоть. Оба эти периода очень опасны. Помните: когда ваши питомцы принуждены долго сидеть в помещении, они подобны вулкану. Это только на первый взгляд они мирно беседуют, но в недрах их закипает лава, и лишь бренный миг отделяет ваш дом, а порою и город от всесокрушающего извержения.

Если бы кто-нибудь подслушал ленивую беседу в сарае Скофилдов, вряд ли бы ему пришло в голову, что надвигается катаклизм.

– Когда я стану взрослым, – медленно проговорил Сэм, – найму себе парочку официантов из цветных. Потом я лягу в гамак. Один официант будет меня качать, а второму велю лить на меня день и ночь из лейки сверху холодную воду. Одним из этих официантов будешь ты, Герман, – с щедростью богача, предлагающего завидную должность, добавил он.

– Ни фига, – отозвался неблагодарный Герман. – Ты не цветок, чтобы я тебя поливал. И нанимать меня никто не будет. Когда подрасту, сам себе буду хозяином. Пойду на железную дорогу работать.

– А кем ты там решил быть? – заинтересовался Пенрод. – Супериндендантом или билеты пойдешь продавать?

– Супер… инт… ед… а, ладно, – отчаявшись справиться с трудным словом, махнул рукой Герман. – Ты говоришь, продавать билеты? О, нет, сэр – победоносно улыбнулся он. – Я буду носильщиком! Мой дядя сейчас в носильщиках. У него один мундир чего стоит! Все пуговицы из чистого золота!

– Положим, у генералов пуговиц из чистого золота побольше, чем у твоих носильщиков, – заспорил Пенрод, – генералы…

– Мне без разницы твои генералы, – перебил Герман, – носильщики зарабатывают лучше всех. Мой дядя тратит денег больше любого белого у нас в городе.

– Все-таки я предпочитаю стать генералом, сенатором или еще кем-нибудь в этом роде, – стоял на своем Пенрод.

– Тогда тебе придется жить в Варшингтоне, – важно проговорил Морис Леви. – Я, лично, там был. Варшингтон, по-моему, ничего интересного из себя не представляет, – упрямо коверкая название города, продолжал он. – Ниагарские водопады во сто раз лучше. И Атлантик-Сити тоже лучше. Я и там и там был. Я вообще был во всех самых интересных местах. Я…

– Все равно! – перекрикивая Мориса Леви, снова вмешался в беседу Сэмюел Уильямс. – Когда я стану взрослым, я буду лежать в гамаке и прикажу своим цветным официантам день и ночь лить на меня холодную воду из лейки! Я целый год могу так в гамаке пролежать!

– Спорим на что угодно, целый год у тебя не получится, – недоверчиво покачал головой Морис Леви. – Вот наступит зима. Что ты тогда делать будешь?

– Как это что? – удивился Сэм.

– Ну, что ты будешь делать зимой в гамаке со своими цветными официантами?

– Так и буду лежать, – убежденно проговорил Сэм и поглядел сквозь открытую дверь сарая на знойное марево. – Сколько бы ни поливали меня цветные официанты, мне все равно будет мало.

– Но ведь зимой ты от холодной воды весь покроешься льдом, – не унимался Морис Леви.

– Об этом-то я и мечтаю, – с вожделением отвечал Сэм.

– И еще на тебя снега целый сугроб нападает, – засмеялся Морис.

– Еще лучше! – воскликнул Сэм. – Снег будет падать, а я его буду глотать на лету. Если даже весь этот сарай набьется снегом, я и то ничего не имею против.

Стоило Сэму заговорить о снеге, как Пенрод и Герман с жалобными стонами побежали пить к колонке во дворе.

– Слушай, Сэм! – угрожающе сказал Пенрод, вернувшись обратно. – Заткнись ты со своим снегом! Мне из-за этого еще больше пить хочется. А у меня уже и так живот от воды раздулся. И вода в этом чертовом кране нагрелась от солнца!

– Вот когда я вырасту, – не обращая никакого внимания на муки Пенрода, стал разглагольствовать Морис Леви, – у меня будет большой магазин.

– Кондитерский? – вожделенно осведомился Пенрод.

– Бери выше, дружище, – отвечал Морис Леви. – Кондитерский отдел у меня, разумеется, точно будет. Но это все так, мелочи. Потому что я стану хозяином не какого-то там магазинчика, а «увинермага». Там будет и женская одежда, и мужская, и галстуки, и посуда, и кожаная галантерея, и шерсть, и кружево, и вообще все!

– Подумаешь! – презрительно фыркнул Сэм. – Да я за весь этот твой магазин не дам даже стеклянного шарика. А ты, Пенрод? – взглянул он на друга.

– Я тоже не дам! – решительно поддержал тот. – Я даже за миллион таких магазинов не дам стеклянного шарика.

– Да вы просто не понимаете! – возмутился практичный Морис Леви. – В моем «увинермаге» ведь будет специальный отдел игрушек, а в нем – навалом стеклянных шариков. Как же тогда мой магазин может стоить дешевле одного из них? Ну, вот, а когда у меня будет собственный «увинермаг», я женюсь.

– Вы только его послушайте! – захохотал Сэм. – Он женится!

– А чего смешного? – солидно продолжал Морис. – Разумеется, я женюсь. На Марджори Джонс. Я очень ей нравлюсь. Я ее жених.

– С чего это ты взял, что ты ее жених? – осведомился Пенрод, и голос его прозвучал как-то не совсем обычно.

– Да потому, что Марджори Джонс – моя невеста, – уверенно отвечал Морис Леви. – По-моему, это достаточный повод, чтобы считать себя ее женихом. Как только у меня будет «увинермаг», я женюсь на ней.

– У Пенрода задвигались скулы, но он сдержался.

– Женится! – продолжал хохотать Сэмюел Уильямс. – Нашел, чем гордиться. Я, лично, ни за что не женюсь. Я не женюсь даже за…

Он умолк, ибо вот так, сразу не мог придумать достойного искушения, ради которого было бы можно пойти на столь ужасный шаг, как женитьба.

– В общем, я ни за что не женюсь, и все, – упрямо продолжал он. – Нечего сказать, радость! Приходишь домой с работы усталый, из-за всего волнуешься, детей ругаешь, кухарку отчитываешь… Не женись, Морис! Очень тебе не советую. Потом ты наверняка пожалеешь.

– Все женятся, – непоколебимо изрек Морис, – значит, и каждый из нас должен.

– Бьюсь об заклад, я не должен! – яростно возразил Сэм. – Пусть только меня кто-то заставит сказать, что я должен! Никто не обязан жениться, если не хочет.

– Нет, Сэм, обязан! – по-прежнему настаивал Морис.

– Да кто тебе это сказал? – все больше распалялся мистер Сэмюел Уильямс.

– Ну, например, мой папа, – ответил Морис. – Он говорит, между прочим, что твой папа, Сэм, непременно должен был жениться на твоей маме. Иначе он не получил бы ни цента из ее денежек. Теперь, надеюсь, ты понял, что все жениться обязаны? Ну, назови мне кого-нибудь, кому больше двадцати и у кого жены нету?

– Учителя! – победоносно глядя на Мориса, выпалил Сэм. – И еще – полицейские! Посмотрел бы я, как ты заставил бы полицейского жениться!

От такой перспективы тщедушного Мориса Леви передернуло, и он поспешно ответил:

– Тут ты, пожалуй, прав, Сэм. Полицейские могут и не жениться, когда не хотят.

– Ну, а я как раз собираюсь стать полицейским, – подвел итог Сэм. – Ты, наверное, тоже Пенрод?

– Ну, да, – немедленно согласился друг. – Шеф полиции – это, пожалуй, именно то, что мне надо.

– Кстати, а ты кем собираешься стать? – повернулся Сэм к Джорджи Бассету, который все это время молчал.

– Я буду священником, – трепетно проговорил тот.

– Ответом ему была тишина. Подобного мальчики не ожидали даже от Джорджи.

– Проповедником, что ли? – первым нарушил молчание Герман. – Ты?.. – изумленно поглядел он на Джорджи. – Ты проповедовать будешь?

– Да, – с кротостью святой Цецилии произнес Джорджи Бассет.

Герман рот разинул от изумления.

– Ты чего, знаешь, о чем все эти проповедники говорят? – решил он выяснить вопрос до конца.

– Пока, конечно, не все, – с прежней кротостью ответствовал Джорджи, – но я буду учиться.

– И орать во всю глотку тоже научишься? – с сомнением покачал головой Герман.

– Куда ему! – презрительно воскликнул Пенрод. – Он же пищит, как девчонка!

– Знаешь, Джорджи, тогда тебе лучше оставить эту затею, – серьезно сказал Герман. – Дельный проповедник он ведь не только должен орать свои проповеди во всю глотку. Ему еще на столб нужно вскарабкаться. Ты, Джорджи, можешь быстро залезть на столб?

– Нет, – снова вмешался Пенрод. – Видел бы ты, Герман, как Джорджи…

– Проповедники не должны по столбам лазить! – с внезапной решимостью перебил Джорджи Бассет. – Предназначение проповедника в другом!

– Много ты в них, в проповедниках, понимаешь, – возразил Герман. – Уж кого-кого, а на проповедников я нагляделся. Самый лучший из них лазил по столбу, как циркач. Когда он лез наверх, он орал: «Иду в рай!» А потом соскальзывал вниз и орал: «Иду к дьяволу!» Так он целый час подряд вверх-вниз лазил и кричал то про рай, то про дьявола.

Подобно большинству чернокожих, Герман явно был наделен актерскими способностями. Он так рассказал об удивительном проповеднике, что история эта глубоко потрясла всех слушателей. Некоторое время никто от волнения не произносил ни слова. Наконец, Пенрод взмолился:

– Слушай, Герман, расскажи еще раз!

Герман с радостью повторил все сначала, несколько усиливая те эпизоды, которые, по его наблюдениям, больше всего захватили присутствующих. Особенно потрясла всех финальная сцена, когда окончательно съехав со столба, проповедник сидел на земле и вопил, что сатана держит его, как клещами, и вот-вот уволочет в преисподнюю.

Услыхав это, Пенрод вдруг резко вскочил на ноги.

– Да ты, Джорджи Бассет, не сможешь такого, даже если ухлопаешь на тренировки всю жизнь! – воскликнул он. – Я вот подумал, что лучше всего проповедником сделаться мне. Как ты считаещь, Герман, – заискивающе поглядел он на чернокожего, – у меня это выйдет все получше, чем у Джорджи?

– Я тоже хочу быть проповедником, – донесся из темноты сарая голос мистера Сэмюеля Уильямса. – Чем я хуже Пенрода, правда ведь, Герман?

– И я не хуже! – заявил Морис Леви. – А голос у меня даже громче, чем у вас всех!

Тут Пенрод, Сэм и Морис, перекрикивая друг друга, стали наперебой доказывать, насколько каждый лучше двух остальных подходит на роль проповедника. Конечно же подразумевался не проповедник вообще, а тот пленительный образ священнослужителя, который предстал им в рассказе Германа.

– Вы только послушайте, как я умею орать! – во всю глотку вопил Морис Леви. – Может, на столб я так быстро не влезу, зато кричать уж буду на славу!

– Заткнись! – сумел еще громче крикнуть Пенрод. – Иди в рай, а потом к дьяволу!

– Как ты можешь, Пенрод! – в ужасе всплеснул руками Джорджи Бассет, о котором в горячке спора друзья вообще позабыли. – Нельзя упоминать дьявола!

– Это правда, – испуганно подтвердил Сэм. – Нельзя, Пенрод.

– Вы просто не поняли, – победоносно усмехнулся Пенрод. – Я же не святотатствовал!

– Но ты ведь только что сам сказал: «Иди к дья…».

Джорджи Бассет осекся. Повторить подобное святотатство у него просто не поворачивался язык.

– Ничего подобного, – запротестовал Пенрод. – Я ведь сначала сказал: «Иди в рай!» Тот проповедник говорил точно так же. Правда ведь, Герман? Он ведь кричал: «Иду в рай!» А потом: «Иду к дьяволу!».

– Ну! – утвердительно кивнул головой чернокожий.

– Вот! – подхватил мистер Скофилд. – Если сам проповедник так говорил, значит это не святотатство! Правда, Герман? Значит, если сначала говоришь: «Иди в рай!» – то потом можно сказать: «Иди к дьяволу!» Тогда это уже вроде как не будет святотатством. Правда, Герман?

Герман, чрезвычайно польщенный ролью эксперта, взвесил все «за» и «против» и самым решительным образом признал правоту Пенрода. Получалось, что «Иди в рай!» как бы очищало от скверны вторую половину высказывания. Один только Джорджи Бассет по-прежнему не соглашался.

– Этот священник ведь про себя говорил, – занудливо пищал он. – Он говорил, что сам идет к дьяволу. Но ведь никого больше туда не посылал. А Пенрод…

Но остальные не захотели слушать дальше его рассуждения. В пику Джорджи они принялись орать наперебой: «Иди в рай! Иди к дьяволу!» Но через некоторое время занятие это им наскучило, и они умолкли. Тут каждый почувствовал, что спор по-прежнему не решен. Кто же из них больше всех подходит на роль проповедника? Они стали по очереди выдвигать свои кандидатуры на суд Германа. Тот совсем заважничал, однако никак не мог решиться отдать кому-нибудь предпочтение.

Вот мне только интересно бы знать, кто тут первый сказал, что будет священником? – внезапно вступил в спор Джорджи Бассет. – Может быть, это вы первые сказали? Нет уж. Я, я решил стать священником. Я давно мечтаю им стать. Ты же слышал, что я первый сказал, правда, Герман? Ведь после этого ты и вспомнил про своего проповедника!

– Точно! – кивнул головой Герман. – Ты, Джорджи, мне и напомнил.

Пенрод, Сэм и Морис укоряюще поглядели на Германа. Чувствовалось, что авторитет его в их глазах падает с каждой минутой.

– Ну и что дальше? – ринулся Пенрод в атаку на Джорджи Бассета. – Подумаешь, он первый сказал! Да мало ли кто тут что говорил?

– Вот именно! – подхватил Сэм. – А потом мамаша тебе все равно не позволит стать проповедником, Джорджи. Даже и не надейся. Она вообще не разрешает тебе ничего интересного.

– Разрешает! Разрешает! – возмущенно закричал Джорджи. – Даже когда я совсем маленький был, она…

– Маменькин сыночек! Маменькин сыночек! – выкрикнул Морис. – Куда тебе быть священником!

– И буду! И буду! – отчаянно вопил Джорджи. – Я буду священником лучше, чем вы все вместе взятые! Да я одной левой на этот столб залезу!

– Залезет он! – продолжали подтрунивать над ним мальчики.

Они хохотали, улюлюкали, придумывали Джорджи обидные прозвища. Такое вряд ли выдержал бы даже мальчик с более крепкими нервами. Джорджи внезапно почувствовал, как все существо его исполняется гнева. Еще некоторое время он из последних сил сдерживался.

– Нет я буду! Я буду! Буду священником! – усиленно бубнил он себе под нос.

Но мальчики расходились все больше и больше.

– Идите в рай! Идите к дьяволу! – вдруг выкрикнул Джорджи только что узаконенное выражение.

Ему стало немного легче, но ненадолго. Несколько минут спустя он вдруг совершенно потерял голову.

– Доказать, да? Доказать? – вдруг прохрипел он. – Дайте мне только возможность. Сами тогда убедитесь, каким я могу быть классным священником!

– Вот это уже деловой разговор! – похвалил Пенрод. – А ну, тихо! – прикрикнул он на продолжавших орать Сэма и Мориса. – Джорджи хочет держать экзамен на проповедника!

В следующие пять минут Пенрод проявил себя поистине блестящим организатором. Он разработал и согласовал с остальными участниками план испытания на сан священника, которое можно с полным правом именовать «Тестом Германа».

Все эти условия Джорджи воспринял абсолютно спокойно.

– Только-то? – окинув Пенрода безумным взглядом, проговорил он. – Ну, это вообще мне раз плюнуть!

В то время как в сарае Скофилдов разрабатывался «Тест Германа», мама юного соискателя на сан проповедника миссис Бассет принимала в своей гостиной разновозрастных особ женского пола, которые пожаловали к ней попить чая со льдом, а также встретиться с мистером Кинослингом. Достойный джентльмен уже успел произвести хорошее впечатление на женскую половину города, и гостьи миссис Бассет с нетерпением ожидали его.

Вскоре мистер Кинослинг с гордо поднятой головой вошел в парадное и прошествовал к остальным гостям. Одновременно калитка, ведущая из сада миссис Бассет в переулок, отворилась, и в нее вошел Джорджи с четырьмя сопровождавшими его лицами – тремя белыми и одним чернокожим. До сих пор миссис Бассет ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с тем, что часто именуют «фатальными совпадениями». Ведь она была мамой самого примерного мальчика в городе. Само имя его стало синонимом благовоспитанности, равно как и всех прочих добродетелей. Вот в семьях Скофилдов и Уильямсов фатальные совпадения совсем не были редкостью. Если бы миссис Бассет разрешала сыну поближе общаться с Пенродом, быть может, то, что произошло на исходе знойного августовского вечера, не показалось бы ей столь необычным. Но многие ли из нас способны на дальновидные решения?

Мистер Кинослинг устроился в гостиной, хлебнул чаю со льдом и одобрительно огляделся. Все семеро дам невольно подались вперед. Им показалось, что гость собирается говорить, и они не ошиблись.

– Столь душным вечером сидеть в такой прохладной комнате – истинное блаженство, – изящно поведя рукой, изрек он.

Присутствующие затаили дыхание.

– Да, блаженство, друзья мои, – напыщенно продолжал мистер Кинослинг. – Окна открыты, а шторы задернуты. Ветерок продувает комнату, а шторы не пускают жар со двора. Ведь так и должно быть. Мы сидим тут, как осажденные в крепости. Это наш бастион, надежно охраняющий от нападок зноя. Ах, тихая комната и книга в руках. Мне, грешному, больше ничего и не нужно. Я легонько придерживаю томик рукой и уношусь вместе с творцом в поэтические высоты. Ах! – снова, еще с большим изяществом поведя рукой, спохватился гость. – Что это я все о себе, да о себе! Что-то я сегодня вашего сыночка не вижу, миссис Бассет? Чудесный, просто чудесный мальчишечка! – просюсюкал он.

– По-моему, он играет с приятелями где-то на улице, – улыбнулась миссис Бассет. – Я недавно слышала его голос.

– Куда ни зайду, везде слышу о вашем сыночке самые превосходные отзывы! – воскликнул мистер Кинослинг. – Надо признаться, я неплохо понимаю таких пареньков. Мне сразу открылось: у вашего сына редкостно чистая и целеустремленная душа. Я говорю «душа» не случайно. Именно это возвышающее нас слово я слышу чаще всего, когда речь заходит о вашем сыне.

Дружный хор присутствующих немедленно подтвердил, что именно так и обстоит дело в действительности. Миссис Бассет раскраснелась от удовольствия. А гостьи щедро принялись приводить примеры духовного совершенства Джорджи. Говорили о его благочестии, почтительности, набожности, а в заключении вспомнили с десяток наиболее умных его высказываний.

– Увы, не все мальчики исполнены столь похвальных и чистых помыслов, – скорбно покачивая головой, проговорил мистер Кинослинг. – Есть по соседству с вами семейство, – выразительно глядя на миссис Бассет, продолжал он, – куда я не смогу наносить визиты до тех пор, пока родители не найдут средств обуздать младшего отпрыска. Вы все, наверное, догадываетесь, кого я имею в виду? – совсем распалился гость. – Это Скофилды. Мисс Маргарет и родители – люди просто прелестные, но Пенрод…

– Пенрод! – разом подхватили все дамы, и это прозвучало так, будто они предупреждали, что городу грозит смертельная эпидемия.

– Мой Джорджи с Пенродом не водится! – решительно заявила миссис Бассет. – Нет, конечно, они иногда играют. Джорджи говорит, что ему скучно с Пенродом, но эта добрая душа никого не обидит. Мой Джорджи такой деликатный. Он просто не может никому причинить боль. Я – мать. Мне, наверное, не стоило бы так расхваливать сына. Но просто в связи с этим ужасным Пенродом я вспомнила. Недавно мой Джорджи прочитал, как всегда, на ночь молитву, а потом вдруг и говорит мне: «Знаешь, мама, я теперь постараюсь видеться с Пенродом почаще. Мне кажется, он тогда станет лучше». И, можете себе представить, мой мальчик пришел к такому решению в тот самый день, когда Пенрод вымазал его с ног до головы варом.

Вздохи восхищения пронеслись по гостиной. Один лишь мистер Кинослинг при воспоминании о варе вначале вздрогнул, а затем довольно-таки сухо проговорил:

– В таком случае, у вашего сына просто дар прощать ближних. Я вот только подумал, не приносит ли порой всепрощение больше вреда, чем пользы? О, нет, спасибо, – любуясь собственным жестом, картинно поднял он руку. – Я уже вдоволь напился чаю. И пирога тоже больше не надо. Помнится, у кардинала Ньюмена…

Однако обществу, собравшемуся в гостиной, так и не удалось узнать, что вспомнилось мистеру Кинослингу. Его перебил голос Сэмюеля Уильямса, доносившийся со двора.

– Пусть выберет себе подходящее место! Мы же ему обещали, что он может найти дерево, которое ему больше понравится. Пускай все будет по-честному.

– О-о! Юные пареньки! – разразился приторными восклицаниями мистер Кинослинг. – У них свои игры! Свои виды спорта на воздухе! Свои развлечения! Их молодые организмы крепнут на воздухе, а солнце им не приносит вреда. Они растут. Взрослеют. Постигают премудрости жизни. Учатся друг у друга честности, самопожертвованию и деликатности. Они как камушки, которые перекатывает прозрачная вода ручейка! О, от общения друг с другом они получают куда больше, чем от нас. Их характеры формируются. Не будем же им мешать!

– Мистер Кинослинг! – дрожащим от трепета голосом произнесла одна из дам. – Мне очень бы хотелось узнать, как вы считаете…

Почтенная старая дева осеклась от смущения.

– Продолжайте, пожалуйста, дорогая мисс Косслит, – милостиво ободрил ее мистер Кинослинг и снова полюбовался своей рукой. – Я весь внимание.

– Тогда я хотела бы узнать, вдохновляли ли, по вашему мнению, Жанну д'Арк ангелы, когда она шла на подвиг?

– И да, и нет, – внимательно прислушиваясь к звукам собственного голоса, отозвался молодой человек. – Наверное, именно так будет вернее всего ответить на этот вопрос.

– Спасибо, спасибо большое вам! – издала восторженное восклицание мисс Косслит. – Жанна д'Арк – моя путеводная звезда. По ней я сверяю свой жизненный путь!

– Я тоже, если позволите, обращусь к вам с вопросом, – вступила в разговор миссис Лора Рюбуш. – Сама я не нахожу на него ответа. Разрешите же, мистер Кинослинг, разрешите мои сомнения!

– Да, да? – отозвался величественно тот.

– Как вы считаете, санскрит это более трудный язык, чем испанский?

– Наверное, все зависит от того, кто эти языки изучает, – нараспев произнес гость. – Не все обладают одинаковыми способностями. Если вы мне позволите, я обращусь к собственному примеру. У меня не возникает существенных трудностей в изучении любого языка.

– Тогда позвольте и мне, – вмешалась хозяйка дома. – Уместно ли, по вашему мнению, мистер Кинослинг, носить перья на шляпке?

Тут следует обратиться к знакам, которые присущи разным сословиям, – принялся за новую лекцию очаровательный джентльмен. – Различия в социальном положении влекут за собой различия духовные и интеллектуальные. Что перья на шляпке! – театрально воскликнул он. – Куда важнее те качества, которые каждый из нас впитывает с молоком матери. «Яблоко от яблони недалеко падает», – гласит пословица, и нет, на мой взгляд, ничего вернее. Не будем далеко ходить за примером, друзья. В ушах моих продолжают звучать похвалы, которые так верно охарактеризовали сегодня вашего сына, миссис Бассет. Вот это и есть… – и выдержав эффектную паузу, мистер Кинослинг отвесил поклон хозяйке дома.

Драме суждено было разыграться именно в этот момент. Со двора раздались истошные вопли Джорджи, и что он кричал! Четко выговаривая каждое слово, он несколько раз подряд сообщил всем, кому было дано слышать:

– Иду в рай! Иду в рай! Иду к дьяволу! Дьявол тащит меня вниз!

Душераздирающий вопль вырвался из груди миссис Бассет. Она подбежала к окну и раздвинула занавески. Джорджи Бассет (вид сзади) предстал взорам присутствующих. Обвив руками и ногами ствол клена, он медленно карабкался вверх. Под деревом стояли Пенрод и Герман. Они придирчиво оценивали каждое движение соискателя на сан проповедника. Наблюдатели, сгрудившиеся у окна гостиной, сразу заметили, что руководит и направляет всю процедуру в нужное русло ни кто иной как Пенрод.

На другом конце двора стояли двое других членов экзаменационной комиссии – Морис и Сэм. Им было доверено оценить силу голоса Джорджи. Именно отвечая на их требование «Повторить громче!» – Джорджи и завопил так, что его услыхали в гостиной.

– Молодец, просто молодец, Джорджи! – одобрил Пенрод. – Видишь, Морис и Сэм говорят, что теперь им слышно. Хорошо бы теперь закрепить успех. Попробуй еще чуть погромче.

Поддержка требовательного экзаменатора чрезвычайно воодушевила Джорджи Бассета. Вскарабкавшись еще на несколько сантиметров выше, он завопил:

– Иду в рай! Иду в рай!

Мать отчаянно пыталась привлечь внимание сына, но все попытки ее были тщетны. Джорджи сейчас ничего не слышал, кроме собственного голоса и указаний «экзаменационной комиссии». Гости были потрясены. Они завороженно следили за мальчиком, который, по общему мнению, был гордостью города.

«Гордость города» в это время попыталась залезть еще выше, но сил не хватило, и он поехал по стволу вниз.

– Иду в ад! К дьяволу! Иду в ад! – немедленно заорал он.

Благополучно достигнув земли, он продолжал распинаться про ад и про дьявола, и голос его обретал все больше уверенности и звучности.

Нельзя отказать в звучности и воплю, который издала миссис Бассет. Потом она взвилась в воздух и выпрыгнула в окно. Каким-то чудом она приземлилась на обе ноги и не нанесла себе серьезных увечий. Тут в дело вступил мистер Кинослинг. Правда, он избрал куда более прозаический путь. Он вышел во двор через дверь, что, конечно, ничуть не умаляет его благородного порыва. Им двигало чувство долга. Он пришел просветить заблудшие юные души.

Поворачивая за угол дома, мистер Кинослинг столкнулся с Пенродом. Тот как раз заспешил домой. Природная деликатность натуры подсказывала ему, что Джорджи Бассета сейчас лучше всего оставить наедине с домашними и не портить маленького семейного торжества. Мистер Кинослинг грубо схватил Пенрода за плечи и, уступая пагубной силе эмоций, закатил исполненную гнева тираду:

– Юный негодяй! Законченный преступник! Ты хоть раз в жизни задумывался, кем станешь, когда вырастешь?

Пенрод смерил его укоряющим взглядом и кротко, но с огромным чувством внутреннего достоинства ответил:

– Когда я вырасту, сэр, я стану священником.

Каждый, кому было двенадцать, знает, что это за удивительный возраст. Двенадцатилетний подросток как бы возносится на вершину детства. Он чувствует себя среди тех, кто младше, словно академик среди ученых коллег, еще не завоевавших столь высокого звания. Пройдет всего год, и тринадцатилетняя неуклюжесть возвестит о том, что детство кончилось, и мы вступили в полосу юности. Однако период с двенадцати до тринадцати поистине эпохален, и мы нескоро забываем его.

Вот и Пенрод, одеваясь однажды утром, сразу понял, что все вокруг значительно изменилось. Казалось, большая часть окружающего мира теперь принадлежит ему. Это был ЕГО день. Такой день, бесспорно, стоил, чтобы дожить до него. В окно светило июльское солнце, а когда Пенрод выглянул наружу, теплый ласковый ветерок слегка взъерошил ему волосы. Пенрод начал с интересом следить за стайкой дроздов. Покинув дупло дерева, они, под предводительством вожака, полетели на поле. И Пенрод почувствовал, что и солнце, и ветерок, и дрозды – тоже сегодня как бы принадлежат ему, потому что сегодня у него день рождения. Наконец-то он достиг желанного мига: сегодня ему исполнилось двенадцать лет.

Отец, мать и Маргарет тоже, кажется, ощутили, какая бездна пролегла между днем вчерашним и днем сегодняшним. Когда Пенрод спустился к завтраку, они уже собрались за столом, и прием, который они ему оказали, тоже свидетельствовал: в его жизни наступила другая эпоха. До сегодняшнего дня он входил в комнату, где сидели взрослые, с неизменным опасением. Он ловил на себе их пристальные взоры, в которых как бы заранее таился укор. Каждый из них словно думал: «Ну, интересно, что он на этот раз выкинет?» Но сейчас все было по-другому: все члены семьи встретили его ласковыми улыбками, Мать вскочила ему навстречу и наградила его двенадцатикратным поцелуем, потом то же самое проделала Маргарет, а отец воскликнул:

– Ну и ну! Да ты у нас теперь настоящий мужчина!

Затем мать вручила ему Библию и «Векфильдского священника»[2], Маргарет подарила щетку для волос в серебряной оправе, а отец – «Карманный атлас» и маленький компас.

– А теперь, Пенрод, – объявила после завтрака миссис Скофилд, – мы с тобой поедем за город, к тете Саре Крим.

Двоюродной бабушке Пенрода Саре Крим было уже девяносто лет. Однако, когда Пенрод и миссис Скофилд вышли из экипажа у дома старейшей родственницы, та встретила их у калитки с граблями в руках и объяснила, что как раз расчищала сад.

– Я рада, что ты привезла его, – сказала она миссис Скофилд, – Джинни по случаю его дня рождения печет пирог. Веди его дом. Я кое-что припасла для него.

Она провела их в гостиную, где царил какой-то чрезвычайно приятный и ни с чем не сравнимый запах. Тетя Сара открыла ящик полированного шкафа и извлекла на свет рогатку. Она была сделана по всем правилам: раздвоенная деревяшка, резинка, а в середине – кусок кожи, чтобы удобнее было направлять камень.

Пенрод жадно протянул руку.

– Это не тебе, – сказала тетя Сара, отдавая ему рогатку. – Ею нельзя пользоваться. Думаю, она рассыпется тут же, как ты попытаешься из нее выстрелить. Ведь ей уже тридцать пять лет. Я хочу, чтобы ты передал ее своему отцу. Передай и скажи: «Тетя Сара считает, что теперь ее, наконец, можно тебе отдать». Я отняла ее у него тридцать пять лет назад, потому что он выстрелил в мою любимую курицу и убил ее наповал. Он сказал, что это нечаянно. Заодно он нечаянно разбил стеклянный кувшин, который стоял на заднем крыльце. Конечно, сейчас, глядя на него, трудно вообразить, что он был на такое способен. Наверное, он и сам обо всем забыл и считает, что никогда ничего подобного не делал. Но когда ты передашь ему от меня рогатку и скажешь, как я велела, он уж наверняка вспомнит. Знаешь, ты очень похож на отца, Пенрод. Он тоже в детстве не отличался красотой.

После сего лирического отступления, по всей видимости, тоже рассчитанного на то, что его перескажут мистеру Скофилду-старшему, тетя Сара удалилась в сторону кухни. Оттуда она вернулась с кувшином лимонада и голубым блюдом, на котором красовалось имбирное печенье. Рецепт этого печенья тетя Сара придумала сама. Она поставила угощение перед Пенродом и миссис Скофилд, а потом подарила Пенроду великолепную вещь. Разрушительные возможности ее были почти безграничны, и название «перочинный ножик» (а именно так назвала сама тетя Сара свой подарок) не очень-то подходило этому грозному и сложному механизму.

– Вероятно, ты сделаешь им что-нибудь ужасное, – спокойно заметила старушка. – Я слышала, ты все время делаешь ужасные вещи, а значит, и этот ножик используешь в свое удовольствие. Слыхала я, тебя называют самым плохим мальчиком в городе.

– Тетя Сара! – запротестовала миссис Скофилд.

– Чепуха, – отбила атаку старая родственница.

– Но нельзя же так в день рождения!

– Как раз самое время сегодня сказать ему об этом. Пенрод, ты правда самый плохой мальчик в городе?

Пенрод с восторгом разглядывал ножик, быстро поглощал печенье и не очень-то следил за ходом беседы. Уловив краем уха, что тетя Сара обращается к нему, он рассеянно ответил:

- Да, мэм.

- Ну, вот, видишь, – тетя Сара окинула торжествующим взглядом миссис Скофилд. - Главное признать истину. Тогда в ней не будет ничего обидного. Это одинаково и у взрослых, и у детей!

- Нет-нет! – воскликнула миссис Скофилд. – Тут я с вами никак не могу согласиться!

- Именно, что да! – настаивала на своем тетя Сара. – Просто дети гораздо лучше. Они еще не научились притворяться. Когда Пенрод вырастет, он останется таким же. Только, когда ему захочется что-нибудь выкинуть, он придумает очень благовидную причину и все сочтут его поступок вполне похвальным.

- Не стану ничего придумывать! – вдруг возразил Пенрод.

- Еще одно печенье осталось, – сказала тетя Сара. – Ты не доешь его?

- Ну, – задумчиво отозвался внучатый племянник, – уж лучше я его и вправду доем.

- Почему? – спросила старушка. – Почему ты считаешь, что так будет лучше?

- Ну, – с набитым ртом произнес Пенрод, – иначе оно может засохнуть. Оно будет сохнуть, сохнуть, а потом его вообще придется выбросить.

- Да, – заметила миссис Крим, – ты действительно растешь. Еще год назад ты бы просто доел печенье, а теперь вот делаешь вид, что ешь только из бережливости.

- Что, тетя?

- Да так. Теперь я вижу, что тебе и впрямь уже двенадцать. А печенье у нас еще есть. – Она ушла и вернулась с новым блюдом печенья. – До конца дня ты все равно объешься. Поэтому ешь!

Миссис Скофилд задумалась.

– Тетя Сара, а вы правда думаете, что когда мы взрослеем, мы не становимся лучше?

– Можно подумать, что ты боишься, – отозвалась старушка. – Тебе что, кажется, что Пенроду надо непременно исправиться? Наверное, ты считаешь, что иначе он, когда вырастет, попадет в тюрьму. Глупости! Мы просто привыкли сдерживать себя. Конечно, я не говорю, будто нет людей, которые предпочитают отдать последнее печенье кому-то другому. Но таких не часто встретишь. И что, мир от этого погиб? Ничуть не бывало. Жизнь продолжается. Она с улыбкой взглянула на внучатого племянника. – Конечно, когда смотришь на мальчика, то начинаешь думать, что скоро наступит конец света.

Пенрод заерзал на стуле. Он слышал, что речь идет о нем, но никак не мог понять хвалят его или ругают. Но тут миссис Крим внесла окончательную ясность:

– Думаю, соседи считают его грозой квартала?

– Ну, что вы! – воскликнула миссис Скофилд. – Он…

– Уверена, что считают, – невозмутимо перебила ее старушка, – они абсолютно правы. Каждому просто необходимо пройти все стадии развития, от варвара до цивилизованного человека. Не будете же вы утверждать, что мальчики цивилизованный народ?

– Ну, я…

С тем же успехом можно требовать, чтобы яйца кукарекали. Нет, мальчиков следует принимать такими, как они есть. А для этого надо научиться понимать их.

– Ну, конечно, тетя Сара, – ответила миссис Скофилд. – Мне кажется, я неплохо понимаю Пенрода.

Тетя Сара весело рассмеялась.

– А его отец? Вы еще скажите, что отец понимает его?

– Ну, мужчины, не могут так понимать, – изо всех сил защищалась миссис Скофилд, – но мать ведь всегда понимает…

– Пенрод! – серьезно произнесла тетя Сара – Твой отец понимает тебя?

– Что, тетя?

– Вот-вот! – засмеялась она. – Ты, наверное, хотел сказать, Пенрод, что отец считает тебя этаким покорным теленком, а мать совершенно уверена, что ты что-то вроде послушника в монастыре.

– Что-что, тетя? – спросил Пенрод.

– Тетя Сара! – воскликнула миссис Скофилд.

– Я знаю, что она так думает. Ведь каждый раз, когда ты ведешь себя не как послушник, твоя мать тебя ругает. А твой отец верит, что ты образованный и деловой человек, и каждый раз, когда оказывается, что это не так, он выходит из себя. Уверена, они каждый день тебе говорят, что просто не знают, что с тобой делать. Ну, а скажи, Пенрод, когда они тебя наказывают, ты чувствуешь, что это принесло тебе пользу?

– Что тетя?

– Допей лимонад! Там еще осталось на добрый стакан. Только не объясняй, зачем тебе надо его допивать. Мне-то уж ясно, что ты просто настоящий обжора.

Пенрод послушался, а потом бросил на нее поверх стакана благодарный взгляд.

– Ешь, сколько влезет, – сказала старушка. – Тебе сегодня двенадцать лет и ты должен быть счастлив. А как же иначе! Ведь, чтобы ты появился на свет, потребовалось 1900 лет от Рождества Христова! И вот, наконец, ты сидишь перед нами!

– Что-что, тетя?

– Пройдет еще немного времени, и настанет твой черед. Ты и оглянуться не успеешь, как начнешь наводить такие же строгости в семье, – объяснила тетя Сара Крим. – А пока допивай лимонад!

– Странная какая-то эта тетя Сара, – сказал Пенрод, когда они с матерью возвращались домой. – Зачем ей понадобилось, чтобы я отдавал папе рогатку? Когда я с ней прощался, она опять напомнила мне про нее. Неужели она думает, что папе нужна рогатка? Она ведь сама сказала, что из нее нельзя стрелять. А тетя намного старше вас с папой?

– Неужели ты сам не видишь? – удивилась миссис Скофилд. – Она на пятьдесят лет старше нас. Милый, перестань резать обивку ножом! Если кучер заметит, он заставит нас заплатить за это. И краску тоже не надо скрести. И ботинки прекрати царапать! Неужели ты не можешь потерпеть до дома?

– А мы сейчас сразу домой?

– Нет, нам еще надо заехать к миссис Гелбрейт. К ней приехала племянница и надо пригласить ее к тебе на день рождение.

– Кого?

– Ее зовут Фаншон.

– А почему она приехала?

– Ну, она живет в Нью-Йорке, а сюда приехала погостить.

– А зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем она живет в Нью-Йорке?

– Потому что там живут ее родители. Пенрод, я прошу тебя быть с ней поласковее. Это очень воспитанная девочка. Но она никого тут еще не знает, и ты должен помочь ей. Нельзя, чтобы она скучала на твоем дне рождения.

– Хорошо, мама.

Потом они приехали к миссис Гелбрейт, и, пока обе женщины обменивались весьма многословными приветствиями, Пенрод терпеливо сутулился на стуле. Ждать, пока мать кончит, наконец, беседовать с подругой, – одна из мук, которая уготована почти каждому мальчику. Пенрод никогда не понимал, что находят мать и ее подруги интересного в таком разговоре, когда большую часть времени они тараторят одновременно, и каждая слышит только то, что говорит сама. Но, что бы там ни думал Пенрод, ему ничего не оставалось, кроме смиренного ожидания. Стремясь убить время, он сучил ногами, крутил в руках шляпу, а затем принялся усиленно массировать нос.

– Вот она! – вдруг воскликнула миссис Гелбрейт.

В комнату вошла темноволосая томная особа. По виду ей было лет одиннадцать, однако манеры ее больше пристали шестидесятилетней матроне, из тех, что много лет провели при дворе какого-нибудь монарха. На приветствие миссис Скофилд она ответила реверансом, а потом протянула руку Пенроду. Тот совершенно не ожидал такого поворота событий. Взяв девочку за руку, он не знал как поступить дальше.

– Фаншон, дорогая, – сказала миссис Гелбрейт, – пойди поиграй с Пенродом во дворе.

– Отпусти руку Фаншон, Пенрод, – смеясь сказала миссис Скофилд, когда дети пошли к двери.

Пенрод с облегчением выпустил изящную ручку.

– Можно подумать, она мне нужна! – с обезоруживающей искренностью воскликнул он.

Потом он последовал за Фаншон. Остановившись на залитом солнцем дворе, мальчик и девочка, наконец, взглянули друг на друга.

Пенрод пристально изучал Фаншон, не зная, как поступить дальше. Фаншон, в свою очередь, с величайшим хладнокровием рассматривала Пенрода до тех пор, пока он не начал ежиться под ее взглядом. Наконец, она спросила:

– Где вы покупаете аксессуары?

– Что-о-о?

– Где вы покупаете аксессуары? Мой папа всегда покупает у Скуна. Я вам советую тоже там покупать. Галстук, который на вас, явно не от Скуна.

– Скуна? – растерянно повторил Пенрод. – Какого Скуна?

Он слышал, как Фаншон обращается к нему, но у него было такое впечатление, словно она говорит на другом языке. Так впервые в жизни Пенрод столкнулся с тем родом девочек, у которых как бы нет детства, ибо вся жизнь проходит в роскошных апартаментах зимой и в фешенебельных курортных отелях летом. Наблюдая за этим рано состарившимся созданием, Пенрод возмущался все больше и больше.

– Я думала, у вас тут совершенная глушь, – продолжала она, – но вчера у тети в гостях были вполне цивилизованные люди. Вы знакомы с Мэгсуорт Битсами? Тетя считает их очаровательными. А Роди будет у вас в гостях?

– Этот жиртрест-то? – небрежно произнес Пенрод. – Наверное, будет.

– Вот как! – теперь голос Фаншон звучал насмешливо. – Какой-то вы странный мальчик.

Это окончательно вывело Пенрода из себя.

– Черт возьми! – воскликнул он.

Но на его грубую выходку Фаншон отреагировала совершенно неожиданно.

– А знаете, Пенрод, вы мне нравитесь! – сказала она, из чего следовало, что, при всей изысканности манер, она не отличалась застенчивостью.

– Черт возьми! – снова воскликнул он, однако на этот раз неучтивые слова прозвучали в его устах скорее не грубо, а удивленно.

– Да, нравитесь! – уверенно повторила она. И, подойдя к нему ближе, она с улыбкой добавила:

– У вас красивые волосы.

Ее взгляд еще больше смутил Пенрода. Но если речи, которые предшествовали ее взгляду, раздражали его, то сейчас он испытывал весьма приятное замешательство. Детям не свойственно долго смотреть друг другу в глаза. Вот почему поведение Фаншон стало для Пенрода подлинным открытием. Он не имел ничего против того, чтобы она смотрела на него так как можно дольше, и лишь удивлялся, почему до сих пор не посмотрел в глаза Марджори Джонс.

Несмотря на все муки, которые приносило ему вероломство Марджори, несмотря на все происки коварного Мориса Леви, Пенрод по-прежнему хранил постоянство. Марджори до сих пор оставалась для него самой красивой девочкой на свете, и он верил, что сумеет завоевать ее сердце. Да и сейчас, под тешащим самолюбие взглядом Фаншон, Пенрод все-таки думал, что Марджори красивее ее. Однако одновременно его постигла некая коварная мысль, суть которой сводилась к тому, что красота – это еще не все.

– Да! – нежно прошептала Фаншон.

Вдруг Пенрод понял, что перед ним необычная девочка. И как же он раньше не рассмотрел! Это было существо из какого-то другого мира, и взгляд ее был чарующ, а слова вызывали в душе ликование.

И Пенрод был сражен. Он шумно глотнул, прокашлялся, почесал спину и, наконец, с трудом произнес:

– Ну… мне все равно… если вы так говорите, я не против.

– Когда я приду к тебе, мы будем танцевать вместе.

– Вообще-то я не против.

– Ты что, не хочешь со мной танцевать, Пенрод?

– Да нет, я не против.

– Нет, ты скажи, что хочешь!

– Ну…

Тут его нога якорем вонзилась в грунт. Он отвел взгляд от Фаншон и тупо уставился на рукав куртки, словно его вдруг чрезвычайно заинтересовала форма пришитой там пуговицы. В этот момент на крыльце показалась его мать.

Обернувшись, она еще раз попрощалась со стоявшей в дверях миссис Гелбрейт.

– Скажи, Пенрод! – шептала Фаншон.

– Ну, я предпочитаю с тобой, – выдавил из себя Пенрод.

Быть может, Фаншон ждала несколько другого, но и такой ответ вполне ее удовлетворил.

Когда Пенрод с матерью вернулись домой, во дворе уже был готов настил для танцев и рабочие натягивали над ним тент в красную и белую полоску, предназначавшийся для защиты гостей от солнца. Рабочими руководила Маргарет, и эти последние приготовления, и суета передались Пенроду. Сердце его забилось в предвкушении праздника, и он снова с восторгом подумал, как это здорово, что ему сегодня двенадцать и весь мир словно раскинулся у его ног!

После ленча, Пенрода обрекли на тщательное переодевание. Раньше эта процедура вызывала у него ярый протест, но сегодня он даже не пикнул. Впервые в жизни ему доставляла удовольствие мысль, что он появится перед гостями не каким-то там замухрышкой, а в полном блеске. И он покорно дал отскрести себя, а когда его одели, он тщательно рассмотрел себя в зеркало. Сейчас он с надеждой подумал, что, кажется, тетя Сара не совсем права, и он не столь уж разительно похож на отца.

Пенроду казалось, что белоснежные перчатки на его руках замечательно пахнут. А спускаясь вниз по лестнице, он залюбовался зеркальным блеском своих новых бальных туфель. Чтобы насладиться сполна, он останавливался на каждой ступеньке и, глядя под ноги, одновременно нюхал перчатки. Словом, у Пенрода вдруг стал проявляться вкус к светской жизни, и если еще совсем недавно трудно было даже вообразить его изящно ведущим партнершу в танце, то теперь появилась надежда, что, возможно, он когда-нибудь справится с этой ролью.

Со двора донеслись звуки оркестра. Музыканты настраивали инструменты, и, услышав эти скрипки, виолончели и ксилофоны, Пенрод даже побледнел от волнения.

Уже собирались гости, и от застенчивости Пенрод не знал, куда девать себя. Он стоял рядом с матерью у входа в гостиную, встречал гостей, и пот лил с него градом. И тех, кого он почти не знал и ближайших своих соратников он встречал одинаково холодным приветствием, которое бормотал к тому же совершенно неестественным тоном.

– Рад вас видеть! – то и дело выдавливал он из себя, и с каждым таким напутствием замешательство, которое всегда свойственно началу детских праздников, возрастало.

Торжественность обстановки настолько подавляла Пенрода, что он умудрился поразить своим поведением даже Марджори Джонс. А произошло вот что. Пожилой добродушный пастор Троуп подошел к Пенроду и поздравил с днем рождения. Потом он отошел, и его место заняла Марджори, которая была следующей в череде гостей. Она окинула его взглядом, в котором он сразу должен был прочесть прощение, и вежливо сказала:

– Желаю тебе многих лет счастья, Пенрод!

– Благодарю вас, сэр! – откликнулся он; в это время он провожал остановившимся взглядом пастора Троупа и пребывал в состоянии столь скованном, что попросту не узнал Марджори. Затем, когда, вслед за Марджори к нему подошел Морис Леви, он сказал:

– Рад вас видеть!

Пораженная Марджори повернулась и, встав рядом с Пенродом, решила проследить, что последует дальше. Его пренебрежение совершенно выбило ее из колеи. Нельзя сказать, чтобы она очень ценила Пенрода. Она воспринимала его как нечто среднее между дикарем и революционером, но все же пребывала в полной уверенности, что это плохо управляемое существо принадлежит ей и только ей. И вот, казалось, в их отношениях что-то изменилось. Не веря самой себе, она внимательно смотрела на виновника торжества, а тот, не переставая, мотал вверх и вниз головой, как того требовал приветственный поклон, который все они усвоили в танцевальной школе. Затем до нее донесся голос кого-то из взрослых:

– Какое очаровательное дитя!

Марджори к такому уже привыкла. Все же она подняла голову. Голос принадлежал матери Сэма Уильямса, которая беседовала с миссис Бассет. Обе женщины, как могли, помогали миссис Скофилд, чтобы праздник удался наславу.

– Да, очаровательное! – подхватила миссис Бассет.

И тут Марджори испытала новое потрясение. Обе женщины говорили не о ней! Ласково улыбаясь, они смотрели на девочку, которой Марджори никогда раньше не видела. Эта темноволосая девочка была очень хорошо одета и держалась скромно, но чрезвычайно самоуверенно. Она только что вошла в гостиную и, как того требовали правила хорошего тона, стояла, робко потупив взор, однако все ее жесты свидетельствовали, что, на самом деле, она совершенно не смущается. Она была худа, изящна, а ее наряд был подлинной трагедией для остальных девочек, ибо изысканность и броскость в нем как бы слились воедино. На мочке левого уха Фаншон остались следы пудры, а тот, кто внимательно присмотрелся бы к ее глазам, мог бы заметить, что они подведены жженой спичкой.

Марджори взирала на незнакомку широко раскрытыми глазами и, быть может, впервые в жизни познавала то, что называется ненавистью с первого взгляда. Марджори вдруг показалась сама себе нескладной. А потом она с горечью подумала, что за последнее время слишком растолстела.

А тем временем Фаншон низко склонилась к Пенроду и прошептала:

– Не забудьте!

Пенрод покраснел.

Марджори это заметила. Ее прекрасные глаза еще шире раскрылись, и в них засветилось негодование.

Родерик Мэгсуорт Битс-младший подошел к Фаншон в тот момент, когда она приветствовала реверансом миссис Скофилд.

– Какие у вас красивые волосы, Родерик! Не забудьте, что вы вчера обещали!

– Родерик тоже покраснел.

Морису Леви незнакомка тоже очень понравилась. Подойдя к Родерику вплотную, он шепнул:

– Познакомь меня с ней, Родди!

Когда же Родди то ли не захотел, то ли постеснялся исполнить этот ритуал, Фаншон завладела инициативой. Морис Леви произвел на нее самое благоприятное впечатление, ибо выяснилось, что папа покупает ему галстуки у Скуна. Выяснив это, она конфиденциально поставила Мориса в известность по поводу красоты его кудрявых волос и договорилась, что будет с ним танцевать. Вскоре выяснилось, что в вопросе волос Фаншон исповедует исключительную широту взглядов. Ей представлялись равно прекрасными шевелюры вьющиеся, прямые, темные и светлые, и вскоре все мальчики, начиная с Пенрода и кончая Сэмом Уильямсом, получили от нее причитающуюся им долю комплиментов. Вот почему к тому времени, как оркестр грянул марш и миссис Скофилд подвела Пенрода к Фаншон, чтобы он пригласил ее танцевать, эффектная гостья уже стояла в толпе восхищенных мальчиков.

Пенрод первый пригласил ее и, взяв за руку, повел на танцевальный настил. Остальные дети срочно подыскивали партнеров и устремлялись в том же направлении. Выйдя из парадной двери дома, они увидели яркий навес. С одной стороны от него на траве расположились музыканты, с другой, под деревом, красовалась внушительная емкость с лимонадом. Пары одна за другой изящно вспорхнули на помост, и начались танцы.

– Как это не похоже на праздники нашего детства! – шепнула миссис Уильямс, обращаясь к миссис Скофилд, – мы играли во всякие игры – «в квакеров», «ладушки», «паломничество в Иерусалим».

– Да, или в «почту» или в «уронить платок», – согласилась миссис Скофилд. – Все так изменилось. Ну, можно ли себе представить, чтобы Фаншон Гелбрейт играла в наши игры? Смотрите, Пенрод, по-моему, совсем не дурно танцует с ней. Кто бы мог подумать. Он ведь так не успевал в танцевальной школе.

Пенроду и самому казалось, что у него сегодня хорошо получается. Вернее, ему казалось это до той поры, пока ему не пришлось танцевать с Марджори Джонс. День был уже на исходе, Пенрод, как того требовало положение радушного хозяина, о коем ему неоднократно напоминала мать, уже поочередно протанцевал со всеми маленькими девочками и четыре или пять раз приглашал Фаншон. Когда он подошел к Марджори, та смиренно приняла его приглашение, однако спустя всего несколько фигур, вскрикнула от боли.

– О, Господи! Ну, неужели ты никогда не научишься танцевать, как другие мальчики? Ты же на всех наступаешь!

– Да ничего я не наступаю!

– Наступаешь!

– Не наступаю!

– И тебе не стыдно? – спросила Марджори. – Танцы уже скоро кончатся, скоро все уйдут домой, а ты по-прежнему на всех наступаешь! – Они остановились и обменялись неласковыми взглядами. – Мне бы на твоем месте было стыдно! – еще раз сказала она.

– А мне не стыдно! Это ты бы постыдилась так разговаривать!

– Замолчи уж!

– Не замолчу! – крикнул Пенрод. Он был настолько зол, что даже не заметил, как к ним подошли Фаншон и еще несколько девочек. Они намеревались проститься, а также сообщить, что «прекрасно провели время». Но Пенроду сейчас было не до Фаншон. «Марджори должна взять свои слова обратно!» – вот единственное, что сейчас его занимало, и больше он просто не мог ни на что обращать внимание.

– Ты сама замолчи! – орал он. И хотя вокруг столпилось столько жаждущих попрощаться гостей, Пенрод теперь видел только янтарные кудри Марджори и продолжал: – Ты бы сама постыдилась так разговаривать! Это тебе должно быть…

Но тут он заметил, что Марджори успела тихо уйти восвояси. Правда, Пенрод еще долго не мог успокоиться. Уже последний гость покинул праздник, а Пенрод все продолжал бормотать себе под нос: «Это тебе должно быть стыдно так разговаривать! В мой день рождения говорить такое!» Потом Пенрод заметил сосуд с лимонадом и кинулся утолять жажду. Это продолжалось до тех пор, пока лимонад не был выпит до капли.

Пенрод вышел во двор. Солнце спускалось за забор заднего двора, и окна дома, выходившие на эту сторону, отливали золотом. От них исходил такой резкий свет, что просто больно было смотреть. День рождения почти прошел. Пенрод вздохнул и извлек из кармана рогатку. Ту самую рогатку, которую ему вручила сегодня утром тетя Сара Крим.

Пенрод задумчиво поглядел на рогатку и натянул резину. Она хорошо пружинила. Убедившись в этом, Пенрод поддался искушению. Он нашел симпатичный камушек, вложил его в кусок старой кожи и выстрелил. Он целился в воробья, который сидел на ветке. Ветка находилась посредине между Пенродом и домом. Пенрод бы, наверное, попал, но тут его ослепил отблеск солнечного света, и он немного раньше отпустил резинку.

Вот так и получилось, что, вместо воробьи, Пенрод угодил в стекло. Звон получился громкий, и к своему ужасу Пенрод увидел за разбитым стеклом отца. Мистер Скофилд стоял с бритвой в руке и ловко уворачивался от осколков. Казалось, еще не отзвенело стекло, когда мистер Скофилд изрек убийственное по своей силе ругательство и кинулся на улицу.

Окаменев от неожиданности, Пенрод со сломанной рогаткой в руке ждал возмездия. Мистер Скофилд не слишком долго испытывал терпение сына. Несколько секунд спустя он предстал перед ним, и краска ярости, залившая его лицо, просвечивала даже сквозь густой слой пены.

– Что это значит? – заорал он, тряся сына за плечи. – Не прошло еще и десяти минут, как я сказал твоей матери, что, кажется, ты впервые в жизни хорошо себя вел. И вот, стоило мне пойти побриться к обеду, как ты решил запустить в меня камнем!

– Я не запускал в тебя камнем, – пробормотал Пенрод. – Я стрелял в воробья, но солнце светило мне прямо в глаза, а потом резинка лопнула и…

– Какая еще резинка?

– Вот эта!

– Откуда у тебя эта мерзость? Ты что, не слышал, как я тебе раз и навсегда запретил…

– Она не моя, – перебил его Пенрод, – а твоя.

– Что-о-о?!

– Да, папа, – смиренно ответил Пенрод. – Мне дала ее сегодня утром тетя Сара Крим. Она сказала, что возвращает ее тебе. Она говорит, что отняла ее у тебя тридцать пять лет назад. Она сказала, что ты убил ее любимую курицу. Она еще что-то тебе просила сказать, но я уже забыл, что.

– Да-а-а, – произнес мистер Скофилд.

Он взял в руки сломанную рогатку и задумчиво посмотрел на нее. Он еще долго так стоял, рассматривая эту реликвию, и взгляд у него был такой же, как и у сына. Потом мистер Скофилд повернулся и медленно побрел к дому.

– Прости, папа, – сказал Пенрод.

Мистер Скофилд в это время уже подошел к двери. Он кашлянул и, не оборачиваясь, ответил:

– Да, ладно, сынок. Разбитое стекло не самая большая беда!

Он удалился в дом, а Пенрод пошел к забору заднего двора и, усевшись на него верхом, принялся мечтать.

Через два двора на заднем заборе показалась еще одна фигурка:

– Привет, Пенрод! – крикнул дружище Уильямс.

– Привет, Сэм! – машинально ответил Пенрод.

– Ну, пока! – крикнул Сэм, соскакивая с забора. И уже снизу добавил: – Еше раз поздравляю тебя с днем рождения!

И тут под ногами Пенрода раздался жалобный лай, и он увидел, что с земли на него преданно взирает Герцог.

Последний луч солнца, подобно благословению, осветил оседлавшего забор Пенрода. Пройдет много лет, и иногда тихими солнечными вечерами он будет вспоминать этот вечер. Память снова воскресит и ощущение ласкового тепла, и фигурку мальчика на заборе, окутанную лучами заходящего солнца, и Герцога, восторженно глядящего на юного хозяина. Вспомнит он и то, как на соседней улочке под сенью дерева мелькнуло розовое платье и янтарные кудри, а потом перед самым его лицом пролетело что-то белое. Потом он услышал тихий смех и быстрые легкие шаги, которые все удалялись и удалялись.

Пенрод опустил голову и заметил, что между передними лапами Герцога лежит белая бумажка, сложенная, в виде колпачка. Когда он поднял и развернул записку, на нее вдруг упал еще один солнечный луч. И Пенрод прочел: «Ты у меня патрисающий мальчик».

Дорогие родители, с первой же страницы этой книжки вам, наверно, показалось, что вы узнали героя, которого вы так любили в своем детстве. Ну конечно, такой же американский городок, скучища в школе, воскресные проповеди, мальчишечьи проказы, недовольство взрослых. Что же, еще одно продолжение «Тома Сойера»? Только теперь героя зовут Пенрод Скофилд? Это так, и не так. Конечно, за 38 лет, которые разделяют «Тома Сойера» и первую книжку о Пенроде, мальчишки не так уже и изменились. Изменилось другое. Автор «Пенрода» в своем детстве уже читал книжку о себе, проказливом мальчишке, его трудных взаимоотношениях с миром взрослых, о том, как этот мир и понимает его и не понимает. Это дает Бусу Таркинтону совсем другую авторскую интонацию, другой взгляд на своего героя. Автор не просто пересказывает одну за другой проказы мальчишки, он любовно и шутливо комментирует их, и этот взрослый наблюдатель – выросший Пенрод – такой же герой книги, как и Пенрод – мальчишка. Это книга – воспоминание, это книга – напоминание самому себе, и нас, взрослых, она просит о том же – вспомните, приглядитесь к этому пареньку и поймите, почему он такой.

Когда Пенроду исполняется двенадцать, его старенькая бабушка поручает ему передать своему отцу рогатку. Много-много лет тому назад, когда отцу Пенрода тоже было двенадцать, она отняла у него эту рогатку, потому что он выстрелил из нее в ее любимую курицу. Когда Пенрод отдает отцу эту рогатку (предварительно, конечно, использовав ее по назначению и разбив окно), отец на мгновенье снова становится мальчиком, и только в эти минуты он может понять своего сына, посмотреть на него не с высоты своей правильной, деловой, взрослой жизни, а заглянув в свое детство, заглянув в душу ребенка. И – о странность! – он не наказывает Пенрода за разбитое окно.

Создается такое впечатление, что автор держит свою мальчишескую рогатку на письменном столе, и она не позволяет ему слишком уж свысока глядеть на своего героя. Прелесть стиля книги в легкой иронии, подчас забавной выспренности. Когда автор описывает радость Пенрода по поводу начала летних каникул, он говорит, что «душа его переполнялась восторгом, и это требовало выхода в художественной форме… При этом он проявил широту и размах, которые всегда отличают подлинно творческие натуры».

Широта и размах присутствуют в каждом поступке героя, все его начинания хорошо продуманы и не хуже исполнены. Как и у всякого мальчишки его жизнь заполнена до отказа, и когда это так – ему хорошо. У него есть единственный настоящий враг – скука. Внутренняя жизнь детей обычно скрыта от взрослых, созерцанию родителей открыты лишь результаты – верхушка айсберга – но эти результаты подчас плачевны. Тогда следует наказание, но никто не дает себе труда исследовать остальную часть этого айсберга, и поискать резоны такого поведения. В каком-то смысле эта книга – учебник мальчишеской психологии, дающий возможность понять, как они устроены и почему от них всегда столько шума и неприятностей.

Не надо забывать, что дети тоже не всегда понимают логику родителей. Конечно, они твердо знают, что за преступлением всегда следует наказание, но все же взрослые для них такие же удивительные создания, как и для взрослых – их собственные дети. Никогда заранее не угадаешь, как взрослые к чему отнесутся. Во второй книжке про Пенрода есть история о том, как Пенрод и Сэм приютили на старой конюшне лошадь, кормили ее украденными из кладовки овощами, стянутым в кухне хлебом, и были уверены, что им попадет по первое число. Но к их великому удивлению, их похвалили за то, что они так «гуманно» отнеслись к старой лошади.

Еще один урок этой книжки – дети не понимают нашего взрослого юмора, они относятся к нашим шуткам абсолютно серьезно, и на самом деле свято нам верят. В третьей книжке про Пенрода есть история о том, как он играет в сыщика и начинает следить за молодым человеком. Конечно, тот очень ему не нравится – он ухаживает за старшей сестрой Пенрода, но вся эта история начинается с шутки – родители Пенрода, обсуждая этого молодого человека, говорят, что ничего о нем не знают, а его хорошие манеры еще ни о чем не говорят, – и у конокрадов бывают хорошие манеры. Пенрод с полной уверенностью в своей правоте – родители сказали слово «конокрад»! – начинает выслеживать молодого человека, что приводит, конечно, ко множеству разных событий. И опять Пенрод остается без наказания – и вправду, в чем он виноват, – он просто воспринимает жизнь всерьез.

Родители часто ругают детей за вранье, да, конечно, и это правильно. Но чаще всего дети не врут, дети выдумывают, совершенно не отделяя фантазии от действительности. Когда Пенрод сочиняет в свое оправдание невероятные истории, он сам начинает в них верить. И чем сильнее он завирается, тем крепче верит, что все это чистая правда. Когда родители понимают разницу между враньем и воображением, это не отменяет наказания, но позволяет родителям лучше понимать своих непутевых чад.

Хотя это книга про мальчиков, как девочки, так и родители девочек тоже найдут в ней кое-что интересное для себя. Конечно, девочкам живется легче, они шалят меньше, ведут себя потише и им реже попадает от родителей. Но и им полезно узнать «из чего сделаны мальчики» и почему их любовь выражается в таких нелепых поступках.

Хорошо, понятно, зачем эта книга родителям, да и девочкам, но не вредно ли ее читать мальчикам? Чему они из нее научатся кроме проказ? Не бойтесь, дорогие родители, плохому учатся не из книг. Вспомните самих себя, вспомните то упоение, с которым вы читали книги о своих ровесниках, живущих в других странах или живших в другие времена. И вот, перед вами и вашими детьми такая книга. Читайте на здоровье!

О.Бухина

Каррель Алексис (1873-1944) – французский хирург и патофизиолог. Занимался трансплантацией органов и выращиванием культуры ткани. (Прим. пер.)

«Векфильдский священник» — роман английского п и с а т е л я - с е н т и м е н т а л и с т а Оливера Голдсмита (1728-1774). (Прим. пер.)