Удивительные и устрашающие деяния Энтони Феррары, речь о которых пойдет далее, призваны проиллюстрировать, что из себя представляла Магия в том виде, в каком, как утверждают многочисленные источники, ее практиковали не только в Древнем Египте, но и в Европе в Средние века. И ни в коем случае силы этого человека не превосходят могущества, приписываемого полностью посвященному адепту.

Роберт Кеан выглянул во двор. Только что выглянувшая луна смягчила суровую красоту старых строений колледжа, подретушировав следы неумолимого времени, заштриховав арки западных галерей и четко обрисовав плющ на древних стенах. Лежащая на обросших лишайником камнях ажурная тень вяза почти скрывала калитку, а где-то впереди между замысловатой печной трубой и сторожевой башенкой можно было разглядеть бархатисто переливающийся треугольник — там текла Темза. Именно оттуда дул прохладный ветерок.

Но Кеан не смотрел в ту сторону: его взгляд был устремлен в окно напротив, расположенное под самыми трубами. В комнате за окном весело пылал огонь камина.

Кеан повернулся к своему товарищу, атлетически сложенному здоровяку, немного смахивающему на быка, который в этот момент деловито исследовал человеческий череп, сверяя свои наблюдения с «Заболеваниями нервной системы» Джеймса Росса.[1]

— Сайм, — сказал он, — зачем Феррара всегда зажигает камин, даже в это время года?

Сайм недовольно покосился на говорящего. Кеан был высоким и худым шотландцем, гладко выбритым, светловолосым, с квадратной челюстью и необыкновенно пронзительными серыми глазами.

— Ты работать не собираешься? — с чувством спросил он. — Я-то думал, ты мне поможешь разобраться с базальными ганглиями.[2] Я уже ими занимаюсь, а ты к окошку прилип!

— У Уилсона из дома на углу очень необычный мозг, — абсолютно некстати заявил Кеан.

— Да ты что! — огрызнулся Сайм.

— Да, в бутылке. Его научный руководитель из Бартса,[3] это он мозг вчера прислал. Тебе надо глянуть.

— Твой-то мозг в бутылке никому не понадобится, — с ухмылкой предрек Сайм и вернулся к своим занятиям.

Кеан разжег потухшую трубку и вновь уставился во двор.

— А ведь ты у Феррары никогда не был, да? — опять начал он.

Друг тихонько выругался, дернулся, и череп покатился по полу.

— Слушай, Кеан, — разозлился Сайм, — у меня осталась неделя с небольшим, и я жутко нервный, меня прямо разрывает на части от этого. Хочешь поболтать, давай. Когда закончишь, я наконец начну работать.

— Расслабься, — спокойно сказал Кеан и потряс кисетом. — Я хочу поговорить о Ферраре.

— Выкладывай. Что там с Феррарой?

— Ну, — ответил Кеан, — какой-то он странный.

— Тоже мне новости, — Сайм набивал свою трубку. — Все знают, что он с чудинкой. Но женщины от него тают. И он сколотил целое состояние как невролог.

— Хоть в этом не нуждался. Ему достанется все, когда умрет сэр Майкл.

— У него прелестная кузина, знаешь об этом? — хитро спросил Сайм.

— Знаю, — отрезал Кеан и продолжил, — мой батюшка с сэром Майклом близкие друзья, и хотя я с молодым Феррарой не на короткой ноге, ничего против него не имею. Но… — заколебался он.

— Давай не молчи, — подбодрил Сайм, но посмотрел на друга несколько странно.

— Это, конечно, глупости, зачем ему камин в такую жаркую ночь?

Сайм удивился.

— Может, мерзнет, — выдвинул он предположение. — Феррары, пусть и считаются шотландцами, — так ведь? — явно выходцы из Италии…

— Из Испании, — поправил Кеан. — Ведут свою родословную от сына Андреа Феррары, оружейника, а он был испанцем. Цезарь Феррара прибыл вместе с армадой в 1588 году. Его корабль затонул у Тобермори,[4] он же выбрался на берег — там и остался.

— Женился на шотландочке?

— Точно. Но вопросы происхождения не имеют ничего общего с привычками Энтони.

— Какими привычками?

— Смотри, — Кеан указал в сторону распахнутого окна. — Что он делает весь вечер без свечей, только при свете камина?

— Болеет?

— Чушь! Ты же никогда у него не был, так?

— Так. У него мало кто был из мужчин. Говорю тебе, его женщины любят.

— И что?

— Как что? На него жаловались. Любого другого за такое давно бы выгнали.

— Думаешь, у него есть связи?

— Уверен, что есть.

— Вот видишь, тебе он тоже кажется подозрительным, как и мне, поэтому слушай. Помнишь грозу в четверг?

— Да, от работы меня отвлекала.

— Я под нее попал. Плыл на плоскодонке по заводи, знаешь нашу заводь?

— Лентяй!

— Честно говоря, я обдумывал, не бросить ли медицину и согласиться занять предложенное мне место в «Плэнет».

— Сменить таблетки на чернила, Харли-стрит на Флит-стрит?[5] И что решил?

— Ничего; кое-что произошло, и я забыл, о чем думал.

Комната наполнилась табачным дымом.

— Было невероятно тихо, — Кеан продолжил рассказ. — В футе от меня проплыла водяная крыса, а на ветку почти у моего локтя сел зимородок. Только-только начало смеркаться, поскрипывали уключины да иногда бился о воду шест — больше ни звука. Я еще подумал, что река как-то неожиданно опустела. Повисла ненормальная тишина, потом стало ненормально темно. Я так глубоко задумался, что совсем не двигался.

Затем из-за излучины выплыла стая лебедей, с Аполлоном — ты же знаешь Аполлона, их вожака, — во главе. Тьма уже была непроглядная, но я почему-то не удивился. Лебеди проплывали бесшумно, казалось, что это призраки. Сайм, это затишье служило лишь к прелюдией к чему-то странному — дьявольски странному!

Кеан вскочил и подошел к столу, попутно сбив череп.

— Просто гроза собиралась, — буркнул Сайм.

— Собиралось что-то совершенно иное! Слушай! Становилось все темнее и темнее, но, по необъяснимой причине, хотя я, наверное, должен был слышать раскаты грома, я не мог оторвать глаз от птиц. А потом все произошло — я пришел к тебе, чтобы рассказать об этом. Мне нужно с кем-то поделиться, такое сразу не забывается.

Он вытряхнул пепел из трубки.

— Продолжай, — сказал Сайм.

— Большой лебедь, Аполлон, был от меня в трех футах;[6] он плыл один, другие куда-то делись, никто его не трогал. Внезапно он закричал, да так пронзительно, что кровь застыла в жилах, так лебеди не кричат, и поднялся в воздух, расправив огромные крылья. Сайм, он был похож на мятущегося духа; никогда не забуду — никого на воде в шести футах вокруг него. Жуткий вопль перешел в сдавленное шипение, и, подняв целый фонтан брызг (окатив меня с головы до ног), бедняга упал. Некоторое время его крылья бились о воду, а потом он перестал двигаться.

— Ну и?

— Остальные лебеди уплыли, бесшумные, как привидения. По листьям деревьев заколотили капли. Полагаю, я был испуган. Одно крыло Аполлона лежало прямо в моей лодке. Я встал, нет, вскочил, когда все произошло. Наклонившись, дотронулся до крыла. Птица умерла! Сайм, я вытянул голову лебедя из воды. Его шея была сломана, не менее трех позвонков раздавлены!

В окно полетело облако табачного дыма.

— Такому лебедю, как Аполлон, можно свернуть шею, Сайм, но все случилось у меня на глазах: рядом совсем никого не было! Я отбросил его и взялся за шест. Разразилась гроза. Гром оглушал, как залпы тысячи пушек. Я что есть сил орудовал шестом, лишь бы уплыть из ужасной заводи. Промок до нитки, пока добрался до берега, и сломя голову бросился прочь.

— Ну и? — прозвучало вновь, пока Кеан молчал, набивая трубку.

— Я увидел, что в камине Феррары мерцает огонь, и решил зайти. Я не слишком часто посещаю его, но тогда мне подумалось, что неплохо бы растереться перед камельком и выпить стаканчик пунша для поправки. Гроза почти прекратилась, когда я оказался на его лестнице. Я только слышал, как где-то вдалеке гремит гром.

Потом из темноты (почти ничего не было видно) вышел кто-то — укутанный с ног до головы, с тусклой лампой в руке. Я вздрогнул от ужаса. Это была девушка, довольно симпатичная, но чрезвычайно бледная, с невероятно яркими глазами. Она мельком взглянула на меня, пробормотала, по-моему, извинение и вновь ушла в свое укрытие.

— Его же предупреждали, — прорычал Сайм. — В следующий раз получит уведомление о выселении.

— Я побежал наверх и постучал в дверь Феррары. Он открыл не сразу, просто крикнул «Кто там?». Я назвался, он меня впустил и быстро закрыл дверь. Войдя, я почувствовал едкий запах — ладан.

— Ладан?

— Пахло, как в дацане.[7] Я так ему и сказал. Он ответил, что экспериментировал с куфи, египетскими благовонием, тем, что курилось в древних храмах. Было темно и жарко — фух! — как в печке. Комнаты Феррары всегда казались необычными, но я уже так долго у него не был, что, боже мой, они стали просто отвратительными.

— И что? Феррара ездил в Египет. Что-нибудь привез?

— О да! Всякую дьявольщину! Но это наводит меня на кое-какие мысли. Я знаю о парне побольше остальных. Сэр Майкл Феррара дружит с моим родителем уже тридцать лет, но отец крайне сдержанно, я бы сказал, чрезвычайно сдержанно, относится к Энтони. В любом случае, ты слышал что-нибудь о его поездке в Египет?

— Говорили, что он попал в какие-то неприятности. Но он молод, к тому же обладает сомнительной репутацией. Так что ничего странного в этом не вижу.

— А в какие неприятности?

— Понятия не имею. Сдается мне, никто не в курсе. Слышал от молодого Эшби, что из Египта Феррару попросили уехать.

— Что-то болтают о Китченере…

— Да, о нем Эшби тоже упоминал, но я не поверил.

— Итак, Феррара зажег лампу — она у него такая изысканная, серебряная, и я оказался в подобии музея кошмаров. Там была мумия без покровов, женская — даже не знаю, как ее описать. И картинки — да, фотографии. Не решаюсь рассказать, что на них изображено. Я не слабонервный, но там было такое, что лучше не рассматривать, если не хочешь загреметь в Бедлам.[8] На столе у лампы стояли какие-то предметы, ничего подобного в жизни не видел, явно древние. Он убрал их в шкаф, и я не успел ничего разглядеть. Потом он пошел за полотенцем, тапками и прочим. Проходя мимо камина, он туда что-то бросил. Была яркая вспышка, но огонь тут же стал ровным.

— Что бросил?

— Не знаю точно, могу лишь предположить. Потом он помог мне снять мокрую одежду, поставил чайник, ну ты понимаешь. Ты же представляешь, какой он очаровательный? Но есть в нем что-то неприятное — как бы это сформулировать? — зловещее. Он обычно бледен, а тогда был белее мела, сказал, что выжат как лимон, абсолютно без сил. На лбу блестели капельки пота.

— Из-за жары?

— Нет, — кратко ответил Кеан, — не из-за нее. Я вытерся, надел какие-то брюки. Феррара помешивал грог и притворялся, что рад мне. Я кое-что вспомнил: может, это просто совпадение, но… В комнатах были фотографии, хорошие, он сделал их сам. И я не о чем-то уродливом, отталкивающем, я говорю о пейзажах, девушках, особенно девушках. На странной маленькой подставке под лампой стояла красивейшая фотография Аполлона, лебедя, хозяина заводи.

Сайм вглядывался в лицо друга сквозь табачную дымку.

— Я был в некотором смысле шокирован, — продолжил Кеан. — Это подстегнуло интерес к тому, что же он все-таки бросил в огонь. Потом в его фотографическом гареме я увидел изображение девушки, которая, я почти уверен в этом, встретилась мне около лестницы. С другого фото на меня смотрела Майра Дюкен.

— Кузина?

— Да. Я даже хотел сорвать карточку со стены. По правде говоря, как только я заметил фотографию, сразу захотел уйти: бежать к себе на квартиру и тут же сбросить с тела одежду, которую дал этот человек! Мне с трудом удалось держаться в рамках приличия. Сайм, если бы ты видел, как этот лебедь умер…

Сайм подошел к окну.

— Я начинаю разделять твои страшные подозрения, — проговорил он. — В последний раз за такое вышвыривали из университета, насколько я помню, в шестнадцатом веке: доктора Ди[9] попросили покинуть Сэйнт-Джон Колледж в Кембридже.

— Знаю. Конечно, все звучит так нелепо. Но я должен кому-то доверится. Что ж, мне пора.

Сайм кивнул, глядя в открытое окно. Кеан закрывал дверь, когда друг окликнул его:

— Раз уж ты такой ученый и ничем сейчас не занят, ты мог бы, наверное, заскочить к Уилсону и одолжить его мозг для меня.

— Хорошо, — крикнул Кеан в ответ.

Во дворе он немного задержался, задумавшись, но потом, словно приняв неожиданное решение, поспешил к калитке и начал подниматься по лестнице дома Феррары. Некоторое время он безуспешно стучал в дверь, но характер его отличался настойчивостью, а кулаки — силой: дверь открыли.

Перед Робертом Кеаном стоял Энтони Феррара. На нем был серебристо-серый халат на лебяжьем пуху — на этом фоне словно выточенная из слоновой кости шея напоминала об античной классике. Черные, как безлунная ночь, миндалевидные глаза странно сверкали под невысоким гладким лбом. По сравнению с ними прямые темные волосы выглядели блеклыми. Губы были неестественно красны. Неуловимая женоподобность его облика отталкивала.

— Войти можно? — резко потребовал Кеан.

— Что-то важное? — голос Феррары был хрипловат, но не без приятности.

— Ты что, занят?

— Как бы тебе сказать, — Феррара странно улыбнулся.

— Посетитель? — Кеан шел напролом.

— Не совсем.

— Судя по задержке, — сказал Кеан, собираясь уходить, — ты принял меня за проктора.[10] Спокойной ночи!

Феррара не ответил. Кеан не оглядывался, но чувствовал, что Энтони все еще стоит, облокотясь о перила, и смотрит ему вслед. Этот взгляд прожигал затылок.

Через неделю Роберт Кеан покинул Оксфорд, чтобы занять предложенное ему место в лондонской газете. Но провидение, вероятно, имело свои планы на молодого человека: в понедельник ему позвонил Сайм и рассказал о необычном случае в одной из клиник.

— Уолтон там хирург, — сказал он, — и проведет тебя, чтобы ты осмотрел пациентку. Она, вне всякого сомнения, умерла от какого-то нервного заболевания. У меня есть теория, что… — дальше пошли профессиональные подробности.

Кеан поехал в больницу, и там благодаря любезности Уолтона, которого знал еще по Оксфорду, его допустили к осмотру тела.

— Симптомы, заинтересовавшие Сайма, — объяснял хирург, снимая простыню с лица умершей, — это…

Он прервался: Кеан неожиданно побледнел и упал бы, если бы не схватился за Уолтона.

— Боже мой!

Кеан, не отпуская хирурга, склонился над бескровным лицом. Когда в нем теплилась жизнь, его можно было назвать милым, но сейчас черты жутко исказились; по обеим сторонам гортани выступили огромные белые пятна.

— Что с вами такое? — забеспокоился Уолтон.

— На какую-то секунду мне показалось, — выдохнул Кеан, — что я ее знал.

— Правда? Жаль, что вы ошиблись. Нам о ней ничего не известно. Посмотрите внимательнее.

— Нет, — ответил Кеан, с трудом взяв себя в руки, — просто случайное сходство, не более, — и вытер пот со лба.

— Вы почти упали в обморок, — заметил Уолтон. — Она похожа на кого-то из ваших близких знакомых?

— Отнюдь, особенно сейчас, когда я ее разглядел, но сначала это был шок. Почему она умерла?

— Асфиксия, — коротко ответил Уолтон. — Разве не видно?

— Кто-то ее задушил, и сюда привезли уже мертвое тело?

— Ничего подобного, приятель. Никто ее не душил. Ее доставил в критическом состоянии четыре или пять дней назад один из священников из трущоб — они всегда подкидывают нам работку. Мы диагностировали крайнее истощение со всеми вытекающими. До вчерашней ночи она шла на поправку, почти восстановилась. Но вдруг около часу выскочила из постели и начала задыхаться. Когда подбежала медсестра, все было кончено.

— А следы на шее?

Уолтон лишь пожал плечами.

— Они есть! Все очень заинтересовались случаем. Он абсолютно уникален. Молодой Шоу, склонный все сводить к нервной системе, сразу отослал длинный отчет Сайму — тот страдает от того же заблуждения, — усмехнулся хирург.

— Да, Сайм позвонил мне.

— Но с нервами это не связано, — презрительно заключил Уолтон. — Не просите объяснений, но это точно не психическое.

— А другие пациенты?

— Дорогой мой, все крепко спали. Сестра сидела за столиком в углу и все время видела кровать. Никто до девушки не дотрагивался!

— Как быстро сиделка добежала до нее?

— Не прошло и минуты. Но мы не знаем, когда начался припадок. Возможно, девушка вскочила в самом конце, а не в начале приступа.

Кеан почувствовал потребность выйти на свежий воздух, словно над бедной почившей собралось удушливое злое облако. Его голову переполняли странные мысли, страшные мысли, основанные на безумных догадках.

Уходя из больницы, хранящей мрачную тайну, он на секунду остановился у ворот, не зная, что делать дальше. Его отца, доктора Кеана, не было в Лондоне, иначе в мучительной попытке понять, что происходит, он сразу бы отправился к нему.

— Господи, что же за этим стоит? — спрашивал он себя.

Одно он знал наверняка: та, которая лежит сейчас в морге, и та, кого он встретил ночью в Оксфорде, — это девушка с фотографии в квартире Феррары!

В голову пришло неожиданное решение. Мимо как раз проезжало такси, он остановил машину и назвал адрес сэра Майкла Феррары. Мысли путались, и страшные подозрения не давали покоя, хотя он их гнал от себя, как мог. Тьма уже накрывала Лондон, как тогда в заводи на Темзе. Он вздрогнул, словно физически почувствовав холод.

Дом известного египтолога, белеющий за пышными кронами деревьев, выглядел, как всегда, хотя Кеан и смотрел на него с тревогой. Он сам не понимал, чего опасается, и тем более не мог сформулировать это.

Слуга объяснил, что сэр Майкл плохо себя чувствует и никого не принимает, что не удивило Роберта: с тех пор, как ученый переболел в Сирии малярией, здоровье его пошатнулось. Но мисс Дюкен была дома.

Кеана провели в узкую комнату с довольно низким потолком и обширной коллекцией бесценных реликвий мертвых цивилизаций. Стройными рядами стояли на полках тома, благодаря которым имя самого выдающегося египтолога Европы было известно всему просвещенному миру. Эта странно меблированная комната была знакома Кеану с детства и посему хранила сонмы воспоминаний, но в последнее время она всегда являлась ему в грезах как фон для стройной фигурки. Именно там он впервые встретил Майру Дюкен, племянницу сэра Майкла, когда она, только что вернувшись из католического монастыря, осветила своим присутствием мрачную обитель старого книжника. Он часто думал об этом дне, в мельчайших подробностях воспроизводя первую встречу.

Тяжелые портьеры арочного входа отодвинулись, и вошла Майра Дюкен. Справа от изящной девушки стоял гранитный Осирис,[11] слева — позолоченный саркофаг. Она же, лучащееся видение, одетое во все белое, бросилась к гостю. Девушка остановилась перед лампой, и свет, проходящий через мягкие русые волосы, был похож на нимб, обрамляющий самое красивое, по мнению Роберта Кеана, лицо на свете.

— Вы здесь, мистер Кеан, — сказала она и очаровательно залилась румянцем, — а мы начали думать, что вы нас забыли.

— Ничего подобного, — ответил он, пожимая протянутую руку, что-то в его голосе и манере заставило девушку опустить ясные серые глаза. — Я в Лондоне всего несколько дней и с удивлением обнаружил, что работа в газете занимает больше времени и усилий, чем я ожидал.

— Вам действительно надо повидаться с дядюшкой? — спросила Майра.

— Не отрицаю этого. Но, по-моему, он не в состоянии принять меня…

Майра покачала головой. Радостное выражение лица омрачилось. Кеан даже забеспокоился: она побледнела, под глазами темнели круги.

— Сэр Майкл серьезно болен? — быстро спросил он. — Только один из видимых симптомов…

— Да, все началось с одного из них.

Она заколебалась, и Роберт, к своему отчаянию, увидел, что девушка плачет. Опекун нездоров, она абсолютно одна, рядом нет даже друга, способного выслушать и развеять ее страхи, — молодой человек внезапно ощутил весь ужас сложившейся ситуации.

— Вы очень утомлены, — мягко заметил он. — Вы не отходили от его постели?

Она кивнула, пытаясь улыбнуться.

— Кто с ним сейчас?

— Сэр Элвин Гроувз, но…

— Мне послать телеграмму отцу?

— Мы уже телеграфировали ему вчера.

— Что? В Париж?

— Дядюшка настаивал.

Кеан вздрогнул.

— То есть он сам полагает, что заболевание серьезное?

— Сложно сказать, — устало ответила Майра. — И он странно себя ведет: никого не пускает в комнату, я едва его уговорила принять сэра Элвина. И еще, за последнее время уже дважды, он просыпался среди ночи и кое о чем просил.

— О чем же?

— Просил позвать утром поверенного. И говорил со мной так резко, почти с ненавистью.

— Не понимаю. Вы исполнили его просьбу?

— Да, и каждый раз, когда юрист приезжал, он отказывался его видеть!

— Полагаю, вы у него и ночная сиделка?

— Я сплю в соседней комнате, по ночам ему всегда хуже. Возможно, у меня уже пошаливают нервы, но прошлой ночью…

Она опять замолчала, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, но, бросив взгляд на Кеана и прочитав в его глазах неподдельное беспокойство, решила рассказать все.

— Я спала, и, наверное, мне что-то снилось, потому что показалось, что прямо рядом со мной произносили заклинание.

— Заклинание?

— Да, было очень страшно. Потом стало невыносимо холодно, как будто ледяной дух овеял меня своими крылами. Как бы это сказать? У меня все тело онемело, думаю, что подобное ощущают несчастные путешественники, когда поддаются искушению и засыпают в снегу.

Кеан с тревогой смотрел на нее, потому что рассказанное походило на симптомы опасного заболевания.

— Тем не менее, я проснулась, — продолжила она, — но почему-то ужасно испугалась одной мысли о том, что нужно зайти в дядину комнату. Я слышала, что он что-то невнятно бормочет, и заставила себя переступить порог. И увидела — боже, если я расскажу, вы сочтете меня сумасшедшей!

Она закрыла лицо руками и задрожала. Роберт развел ее руки и заставил посмотреть ему в глаза.

— Продолжайте, — спокойно сказал он.

— Шторы были распахнуты, хотя я отчетливо помню, как задергивала их, но теперь они не закрывали окно — и лунный свет падал на кровать.

— Плохо, он же спал.

— Но, возможно, это я спала. Мистер Кеан, над моим дядюшкой было две руки, и они медленно двигались то вверх, то вниз, озаряемые луной.

Кеан вскочил и прижал ладонь ко лбу.

— Говорите, — сказал он.

— Я — я закричала, но не громко, я почти упала в обморок. Руки отдернулись в тень, дядя проснулся и сел. Он тихо спросил, здесь ли я, и я подбежала к нему.

— Да.

— Он очень холодно приказал мне вызвать поверенного к девяти утра, а потом лег и тут же заснул. Поверенный приходил и пробыл у него около часа. Он отослал за своим помощником. Они оба покинули дом в половине одиннадцатого. С тех пор дядя словно под гипнозом. Он лишь однажды приходил в себя и просил позвать доктора Кеана. Я сразу послала телеграмму.

— Отец будет здесь сегодня вечером, — уверенно сказал Роберт. — Опишите руки, которые вы видели. Было ли в них что-то необычное?

— В лунном свете они были неестественно белые. На одном пальце — кольцо, зеленое. Точно! — она вздрогнула. — Как сейчас вижу.

— Сможете его узнать?

— Без сомнения!

— В комнате, конечно же, никого не было?

— Никого. Жуткое видение, никогда его не забуду.

Все стихло на Хаф-Мун-стрит; полчаса назад пробило двенадцать, но Роберт Кеан все еще мерил шагами отцовскую библиотеку. Он был очень бледен. Взгляд его то и дело возвращался к раскрытой на столе книге. Наконец он встал перед ней и еще раз прочитал взбудораживший его отрывок:

«В 1571 году на Гревской площади казнили печально известного Труа-Эшеля.[12] Перед лицом короля Карла IX он признался… что накладывал чары… Присутствовавший на казни Адмирал де Колиньи[13] вспоминал… смерть двух аристократов… Он добавил, что тела их были найдены черными и обугленными».

Дрожащей рукой он перевернул страницу.

«Знаменитый маршал д'Анкр, Кончино Кончини,[14] — читал он, — был убит пистолетным выстрелом на подъемном мосту при входе в Лувр гвардейским капитаном Витри 24 апреля 1617 года… Было доказано, что маршал с женой колдовали с помощью восковых фигурок, которые держали в гробах…»

Кеан поспешно захлопнул книгу и вновь начал ходить по комнате.

— Но это же абсолютно невероятно, — простонал он. — И все же я собственными глазами видел…

Он подошел к полке, пытаясь найти книгу, которая, насколько он знал, может пролить свет на покрытую мраком тайну. Но не нашел. Несмотря на жару, казалось, что в библиотеке стало значительно холоднее. Он позвонил в колокольчик.

— Марстон, — обратился он к пришедшему слуге, — наверняка, вы очень устали, но доктор Кеан прибывает через час. Скажите ему, что я отправился к сэру Майклу Ферраре.

— Но уже за полночь, сэр!

— Знаю, тем не менее, я ухожу.

— Хорошо, сэр. Вы собираетесь подождать доктора там?

— Верно, Марстон. Спокойной ночи.

— До свидания, сэр.

Роберт Кеан вышел на Хаф-Мун-стрит. Погода была замечательная, безоблачное небо было усыпано бриллиантами звезд. Мужчина сосредоточенно шагал, не замечая ничего вокруг себя. Внутри росла ужасная убежденность, что какая-то таинственная угроза, непостижимая опасность, нависла над Майрой Дюкен. Что он подозревал? Не мог объяснить. Как он будет действовать? Не имел понятия.

Сэр Элвин Гроувз, которого он видел в тот вечер, намекнул на психическое расстройство, постигшее сэра Майкла Феррару. Хотя рано утром египтолог общался с поверенным, знаменитый врач утверждал, что вечером ученый абсолютно забыл об этом.

— Пусть это останется между нами, — поделился сэр Элвин, — по-моему, он изменил завещание.

Вопрос водителя такси прервал размышления Кеана. Он сел в автомобиль и назвал адрес сэра Майкла.

Мысли Роберта неизменно возвращались к Майре Дюкен: сейчас она лежит, ловя каждый звук из комнаты больного, говоря себе, что обязана позаботиться об опекуне, пытается перебороть страх — страх перед призрачными руками. Такси двигалось по практически безлюдным улицам и наконец, завернув за угол, въехало в обсаженную деревьями аллею, миновало три или четыре дома, освещенных лишь лунным мерцанием, и остановилось перед домом сэра Майкла Феррары.

В доме горели огни. Передняя дверь была распахнута, и свет падал на крыльцо.

— Боже мой, — закричал Кеан, выскакивая из машины. — Боже мой, что произошло?

Тысячи страхов и упреков зароились в голове, сводя с ума. Он взбежал по ступеням и почти столкнулся с полуодетым слугой у входа.

— Фэлтон, Фэлтон, — хрипло прошептал он, — что случилось? Кто?..

— Сэр Майкл, сэр, — ответил мужчина. — Я думал… — он прервался, — что вы доктор, сэр.

— А мисс Майра?

— Без чувств, сэр. Миссис Хьюм с ней в библиотеке.

Кеан, почти оттолкнув слугу, бросился в библиотеку. Домоправительница и перепуганная горничная склонились над полностью одетой бледной Майрой Дюкен, неподвижно лежащей на кожаном диване. Без лишних церемоний Кеан схватил ее запястье и, упав на колени, приложил ухо к бездыханной груди.

— Слава богу, — сказал он. — Просто обморок. Присмотрите за ней, миссис Хьюм.

Домоправительница, не изменив выражения лица, качнула головой, но не проронила ни слова. Кеан вернулся в холл и постучал Фэлтона по плечу. Мужчина вздрогнул.

— Что произошло? — вновь спросил Роберт. — Сэр Майкл..?

Фэлтон кивнул.

— За пять минут до вашего прихода, сэр, — голос звучал хрипло от переполнявших его эмоций. — Мисс Майра вышла из своей комнаты. Ей показалось, что ее позвали. Она постучала к миссис Хьюм, которая как раз ложилась спать. Ей тоже почудилось, что кто-то зовет мисс Майру с лестничной площадки.

— Ну и?

— Там никого не было, сэр. Все уже спали. Я сам раздевался в это время. Но в доме был какой-то слабый аромат — пахло, как в церкви, только противно, сэр.

— Противно? Вы сами почувствовали запах?

— Нет, сэр. Миссис Хьюм и мисс Майра несколько раз замечали его ночами. Одна горничная тоже это утверждала. Говорят, что прошлой ночью аромат был особенно силен. А когда они стояли у двери, сэр, услышали жуткий сдавленный крик. Обе поспешили в комнату сэра Майкла и…

— Да, продолжайте.

— Он свесился с кровати, сэр…

— Умер?

— Похоже, что его задушили, мне сказали так, и…

— Кто с ним сейчас?

Мужчина побледнел еще больше.

— Никого, мистер Кеан, сэр. Мисс Майра кричала, что от его горла отдернулись две руки, когда они с мисс Хьюм вбежали, и что в комнате не было ни души, сэр. Я сам ничего не видел. Мы боимся заходить туда!

Кеан повернулся и быстро поднялся по лестнице. Верхняя площадка была темна, а дверь комнаты сэра Майкла широко распахнута. Когда он вошел, ноздрей коснулся легкий запах. Он ненадолго замер на пороге, ощутив сверхъестественный ужас.

Кровать стояла между окнами. Одна занавеска была отдернута, и комнату заливал лунный свет. Кеан вспомнил, что подобное обстоятельство было упомянуто в рассказе Майры о переполохе предыдущей ночью.

— Бог ты мой, кто же мог распахнуть шторы? — пробормотал он.

В холодном белом свете Роберт увидел распростертого сэра Майкла: серебристые волосы словно сияли, угловатое волевое лицо смотрело на всепроникающее ночное светило. Остекленевшие глаза вылезли из орбит, кожа почернела, скрюченные смертью пальцы сжимали одеяло. Кеану понадобилось все мужество, чтобы заставить себя дотронуться до ученого.

Без сомнений, он был мертв.

На лестнице послышались шаги. Ошеломленный Кеан повернулся, ожидая увидеть местного врача. Но в комнату вбежал его отец и тут же включил свет. Обычно румяное лицо мужчины имело сероватый оттенок. Он почти не замечал сына.

— Феррара! — повторял он, подходя к кровати. — Феррара!

Он опустился на колени рядом с мертвецом.

— Феррара, дружище! — он всхлипнул. Роберт Кеан, задыхаясь от слез, покинул комнату и спустился вниз.

В холле уже собрались слуги во главе с Фэлтоном.

— Как мисс Дюкен?

— Пришла в себя, сэр. Миссис Хьюм отвела ее в одну из спален.

Кеан замешкался, а потом направился в безлюдную библиотеку — там все еще горел свет. Он шагал туда-сюда по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Через некоторое время постучался и вошел Фэлтон. Он явно был рад поговорить.

— Только что позвонили мистеру Энтони в Оксфорд, сэр. Я думаю, вы должны знать об этом. Он уже едет, сэр, и прибудет в четыре.

— Спасибо, — коротко ответил Кеан.

Через десять минут к нему присоединился отец. Это был стройный хорошо сохранившийся мужчина с живыми глазами и решительными движениями, хотя от сына не ускользнуло, что от произошедшего он постарел лет на пять. Лицо его неестественно побледнело, но других признаков волнения он не выказывал.

— Ну, Роб, — резко сказал он, — вижу, у тебя есть чем со мной поделиться. Я слушаю.

Роберт Кеан облокотился о книжный шкаф.

— У меня есть что рассказать вам, сэр, и есть о чем спросить.

— Сначала история, потом вопрос.

— Мой рассказ начинается в заводи на Темзе…

Доктор Кеан сделал недовольное лицо, но сын все же начал в мельчайших деталях описывать смерть большого лебедя. Потом он перешел к рассказу о том, что увидел в квартире у Энтони Феррары, и добрался до момента, когда Феррара что-то бросил в камин.

— Стоп! — прервал доктор Кеан. — Что это было?

Ноздри доктора трепетали, глаза горели, выдавая с трудом скрываемые чувства.

— Не уверен, сэр, но…

— Хорошо. Что, по твоему мнению, он бросил в огонь?

— Статуэтку из воска или похожего материала, изображающую лебедя.

В этом момент, несмотря на всю свою выдержку, доктор Кеан так сильно побледнел, что сын сразу подскочил к нему.

— Я в порядке, Роб, — отец отстранил молодого человека и, повернувшись, медленно побрел вглубь комнаты. — Продолжай, — хрипло попросил он.

Роберт рассказал все, вплоть до посещения больницы и осмотра мертвой девушки.

— Ты уверен, что это была девушка с фотографии в квартире Энтони и что именно она встретила тебя у лестницы?

— Абсолютно, сэр.

— Рассказывай дальше.

И вновь молодой человек продолжил и дошел до истории Майры Дюкен о призрачных руках и упоминании Фэлтона о странном запахе в доме.

— Кольцо, — перебил доктор Кеан, — она узнает его, если увидит?

— Говорит, что да.

— Что-нибудь еще?

— Если верить вашим книгам, сэр, Труа-Эшель и д'Анкр были умерщвлены за подобное во времена менее просвещенные.

— Менее просвещенные, мальчик мой! — доктор Кеан посмотрел на него горящими глазами. — И более просвещенные, если говорить о силах ада!

— То есть вы полагаете…

— «Полагаю»! Разве я зря посвятил полжизни изучению этой науки? Разве я ездил с несчастным Майклом Феррарой в Египет, чтобы мы ничего там не узнали? Боже праведный! Каков конец для его трудов! Какова награда за мои усилия!

Он закрыл лицо дрожащими руками.

— Не очень понимаю, о чем вы, сэр, — сказал Роберт Кеан, — поэтому и хочу задать вопрос.

Доктор Кеан молчал и не двигался.

— Кто такой Энтони Феррара?

На этот раз доктор взглянул на сына, отведя руки от изможденного лица.

— Ты уже как-то спрашивал об этом.

— И задаю этот вопрос сейчас, сэр, надеясь все же получить ответ.

— Нет, я не могу ответить на него, Роб.

— Почему, сэр? Вы поклялись молчать?

— В каком-то смысле, да. Но настоящая причина заключается в том, что я сам не знаю.

— Не знаете?

— Ты не ослышался.

— Боже мой, сэр, вы удивляете меня! Я никогда не сомневался в том, что Феррару усыновили, но все же мне в голову не приходило, что вам ничего не известно о его происхождении.

— Ты не изучал всего того, что приходилось изучать мне; и не надо тебе этого. Тем не менее, в этом кроется причина, по которой я не могу беседовать с тобой на данную тему. Но, возможно, я расскажу кое-что о Труа-Эшеле и Кончино Кончини. Насколько я понял, ты пытался разыскать в моей библиотеке какую-то книгу, но не нашел?

— Я искал «Папирус Харриса» в переводе Шаба.[15]

— Что ты о нем знаешь?

— Как-то видел книгу в квартире Феррары.

Доктор Кеан слегка вздрогнул.

— Вот как! Экземпляр из моей библиотеки должен быть здесь. Я недавно одолжил его сэру Майклу. Возможно, он где-то на полках.

Он зажег еще одну лампу и начал осматривать ряды книг.

— Нашел, — сказал он и, положив том на стол, раскрыл его. — Вот этот отрывок заинтересует тебя.

Он указал на абзац пальцем. Сын склонился над книгой и прочел:

«Хай, порочный человек, был пастухом. Однажды он сказал: „О, если бы у меня была магическая книга, дарующая неограниченное могущество!“ И обрел он книгу Заклинаний… Божественными силами стал он зачаровывать людей. Приобрел он склеп глубоко в земле и снабдил нужной утварью. И делал там фигурки людей и приворотные амулеты. И совершил страшные злодеяния».

— Флиндерс Питри,[16] — сказал доктор Кеан, — упоминает «Книгу Тота[17]» как еще один магический источник, дающий подобные силы.

— Но, сэр, в конце концов, сейчас двадцатый век — это же просто суеверия!

— Я тоже так когда-то считал, — ответил доктор. — Но потом узнал, что египетская магия реальна и могущественна. Большая ее часть основана на гипнозе, но есть и иное знание. Все наши современные ученые труды — детские сказки по сравнению с такими манускриптами, как египетская «Книга мертвых». Помилуй меня господь! Что же я наделал!

— Вам не в чем себя упрекнуть, сэр.

— Разве? — хрипло сказал доктор Кеан. — Ах, Роб, ты просто ничего не знаешь!

В дверь постучали, и вошел семейный врач.

— Это очень специфический случай, доктор Кеан, — неуверенно начал он. — Вскрытие…

— Чушь! — возразил доктор Кеан. — Сэр Элвин Гроувз предвидел такой исход. Я тоже его не исключал.

— Но с обеих сторон горла явные следы давления…

— Конечно. Такие следы естественны при подобном заболевании. Сэр Майкл долгое время жил на Востоке и там переболел особой формой чумы. Он умер именно от ее последствий. Она очень заразна, и ее нельзя окончательно излечить. На этой неделе в одной из больниц скончалась девушка: на ее шее точно такие же следы, — он повернулся к сыну. — Ты ведь ее видел, Роб?

Роберт Кеан кивнул, и наконец медик ушел: он был заинтригован, но не осмелился спорить с таким светилом, как доктор Брюс Кеан. Сам же знаменитый врачеватель расположился в кресле, оперев подбородок о ладонь левой руки. Роберт Кеан беспокойно метался по библиотеке. В половине третьего Фэлтон принес поднос с закусками, но ни один из мужчин так к ним и не притронулся.

— Как мисс Дюкен? — спросил Роберт.

— Только что заснула, сэр.

— Хорошо, — пробормотал доктор Кеан. — Блаженна молодость.

После ухода слуги вновь повисла тишина, прерываемая лишь редкими репликами, несмотря на то, что мужчины не прекращали о чем-то напряженно размышлять. Примерно без пятнадцати три доктор Кеан встал, услышав, что к дому подъезжают. Он посмотрел в окно. Уже забрезжил рассвет. Вдоль по аллее с ревом пронесся автомобиль и встал у дома.

Отец и сын переглянулись. В холле зашумели, быстро перекинулись парой слов, потом раздались шаги на лестнице, и все смолкло. Двое стояли бок о бок у незажженного камина, изможденная пара, подходящий антураж для унылой комнаты, где желтоватый свет ламп отступал перед первыми лучами зари

Потом медленно открылась дверь: Феррара вошел без стука.

Его лицо цвета слоновой кости не выражало никаких эмоций, алые губы были плотно сжаты, голова опущена. Но продолговатые черные глаза мерцали, словно отражая жар горнила. Он все еще не снял теплую куртку, отороченную мехом леопарда, и лишь теперь стягивал толстые перчатки.

— Как хорошо, доктор, что вы меня подождали, — сказал он хриплым мелодичным голосом, — и ты тоже, Кеан, — и сделал несколько шагов вперед.

Роберт был немного напуган, но больше всего ему хотелось взять что-нибудь потяжелее и ударить этим между змеиных глаз коварного женоподобного создания. Он заговорил — слова выходили из него вопреки воле.

— Энтони Феррара, — сказал он, — читал ли ты «Папирус Харриса»?

Феррара выронил перчатку, нагнулся и поднял ее с улыбочкой.

— Нет, — ответил он. — А ты?

Его блестящие глаза сузились.

— Но, конечно, — продолжил он, — сейчас не время обсуждать книги, Кеан. Как наследник моего бедного отца и, следовательно, хозяин дома, я бы попросил тебя проявить…

Тут его отвлек шорох. В дверях стояла Майра Дюкен: розовые лучи зари, лившиеся в окна библиотеки, нежно касались ее. На девушке все еще был халат, волосы растрепались, босые ножки белели на красном ковре. Глаза были широко раскрыты — не выражая никаких эмоций, она смотрела на левую руку Феррары, с которой он успел снять перчатку.

Энтони медленно повернулся к Майре, встав спиной к мужчинам. Она заговорила. Слова звучали ровно и бесцветно, палец указывал на кольцо Феррары.

— Теперь я все про тебя поняла, — сказала она, — разглядела тебя, сын порочной женщины: ты же носишь ее кольцо, священное кольцо Тота. Ты запятнал его кровью, как это сделала до тебя она, кровью тех, кто любил тебя и доверял тебе. Я бы могла сказать, кто ты, но мои губы запечатаны. Я бы сказала, кто ты, ведьмино отродье, убийца, потому что я все знаю.

Она механически выдвигала свои дикие обвинения, не проявляя ни малейшего признака страсти. За ее плечом показалась взволнованная миссис Хьюм и прижала указательный палец к губам.

— Боже мой! — бормотал Кеан. — Боже мой! Что…

— Тсс! — отец схватил его за руку. — Она спит!

Майра Дюкен повернулась и вышла из комнаты, сопровождаемая встревоженной миссис Хьюм. Энтони Феррара поглядел на мужчин. Его губы скривились.

— Ее беспокоят странные сны, — прохрипел он.

— Провидческие сны! — впервые доктор Кеан обратился к нему. — И не надо на меня смотреть так свирепо, потому что, возможно, я тоже все знаю про тебя! Пойдем, Роб.

— Но Майра…

Доктор Кеан положил руку на плечо сына и посмотрел ему в глаза.

— В этом доме ничто не причинит боли Майре, — спокойно произнес он, — потому что Добро выше Зла. А сейчас мы можем только уйти.

Энтони Феррара посторонился, и они вышли из библиотеки.

Доктор Брюс Кеан развернулся на стуле и поднял густые брови в немом вопросе: в кабинет неожиданно вошел его сын. Хаф-Мун-стрит была залита почти тропическим солнечным светом, но знаменитый терапевт в этот ясный день уже беседовал с теми, для кого небо затянулось тучами и кого больше не радует дневное светило, и отослал их домой. Еще одна группа несчастных, в волнении ожидающая осмотра, сидела в соседней комнате.

— Привет, Роб! Ты ко мне как к врачу?

Роберт присел на угол большого стола и отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо, сэр, я в порядке, но думаю, вы захотите услышать кое-что о завещании…

— Уже слышал. Так как там упоминалось и мое имя, Джермин известил меня, но неотложный случай помешал присутствовать. Поэтому сегодня утром он мне позвонил.

— Понимаю. Значит, я просто теряю ваше время, но я удивился, приятно удивился, когда узнал, что сэр Майкл оставил наследство Майре — мисс Дюкен.

Взгляд доктора Кеана стал серьезен.

— А что заставило тебя думать, что он ничего не оставит своей племяннице? Она сирота, он был ее опекуном.

— Конечно, в этом нет ничего неестественного, но не один я предполагал, что, находясь в определенном состоянии психики, которое предшествовало его смерти, он изменил завещание.

— В пользу приемного сына Энтони?

— Да, я знаю, что и вы этого опасались, сэр. Но выяснилось, что они наследуют в равных долях, и дом остается Майре. Мистер Энтони Феррара, — он подчеркнул имя, — даже не смог скрыть досаду.

— Да ты что!

— Точно. Он лично присутствовал, опять закутался в одну из своих шуб — и это когда на улице настоящая Африка! На сей раз шуба была из виверры,[18] вот так вот!

Доктор Кеан постукивал по промокательной бумаге стетоскопом.

— Жаль, что ты так относишься к молодому Ферраре, Роб.

Роберт вздрогнул.

— Вам жаль? Не понимаю. Да вы же сами прилюдно порвали с ним, когда умер сэр Майкл.

— И все же мне жаль. Сам знаешь, сэр Майкл поручил мне заботу о своей племяннице.

— И слава богу!

— Я тоже рад, хотя дело весьма непростое. Более того, он запретил мне…

— Присматривать за Энтони. Да, да, но он же не знал, что из себя представляет этот человек!

Доктор Кеан повернулся к сыну.

— Не знал. По божьему благословению, он так и не узнал того, что открылось нам. Но, — отец пристально посмотрел в глаза Робу, — обязанность не стала от этого менее значимой, мальчик мой!

Молодой человек был в замешательстве.

— Но он же…

Доктор поднял палец, и слова замерли на губах сына.

— Я все понимаю, Роб, даже лучше тебя. Разве ты не видишь, как обещание связывает мне руки и заставляет молчать?

Роберт онемел, не зная, как реагировать.

— Дай мне время обдумать, что делать дальше, Роб. Признаю, что в данный момент я не могу примирить свою совесть с возложенными на меня обязанностями. Но дай мне время. Если можешь — только как формальность, тонкий политический ход — не порывай с Феррарой. Ты его не любишь, я знаю, но мы должны следить за ним! Есть и другие причины…

— Майра! — догадался Роберт и покраснел. — Да, понимаю. Вы правы. Но, господи, как же это тяжело.

— Советуйся со мной. На хитрость отвечай хитростью. Мальчик мой, мы видели, что тот, кто встает у него на пути, умирает таинственной смертью. Если бы ты изучал то, что изучал я, ты бы знал, что расплата, пусть и нескорая, неизбежна. Будь начеку. Я тоже приму меры предосторожности. Я не отрицаю, у нас есть враг, и действует он при помощи нестандартного оружия. Возможно, я узнаю, как у него это получается, и подумаю, не перенять ли что-нибудь у него. Но защитой, а для тебя единственной защитой, будет хитрость, коварство!

Заговорил Роберт — резко и решительно.

— Он остановился в роскошной квартире на Пикадилли.

— Ты там был?

— Нет.

— Навести его. Воспользуйся первой же возможностью и навести. Если бы ты не узнал обо всем еще тогда в Оксфорде, мы бы до сих пор пребывали в неведении. Тебе никогда не нравился Энтони Феррара — он никому не нравился, но ты же навещал его в колледже. Продолжай наносить ему визиты и здесь, в городе.

Роберт встал и зажег сигарету.

— Вы правы, сэр, — ответил он. — Рад, что вы со мной. Кстати, как насчет…?

— Майры? Пока она останется дома. С ней миссис Хьюм и все старые слуги. Позже мы решим, что делать. Хотя ты сам можешь заскочить проведать ее.

— Так и поступлю, сэр. До встречи!

— До свидания, — сказал доктор Кеан и нажал кнопку звонка, чтобы Марстон проводил посетителя и пригласил следующего пациента.

Роберт Кеан нерешительно стоял на Хаф-Мун-стрит: вся его душевная борьба отражалась на лице. Он может отправится к Майре Дюкен, и там его обязательно пригласят остаться на обед, или же лучше он пойдет к Энтони Ферраре. Он остановился на втором, пусть и менее приятном, визите.

Сворачивая к Пикадилли, он обдумывал, не явится ли мрачная сверхъестественная тайна, известная ему с отцом, препятствием для успешной карьеры в журналистике. Она, волнующая, демоническая, постоянно отвлекала его от работы. Чувство яростного негодования, которое он испытывал по отношению к Энтони, становилось все сильнее с каждым шагом. Феррара был пауком, сплетающим сеть, в которой оказались доктор Кеан, сам Роберт и Майра Дюкен. Остальные, попавшие в нее и притянутые в самое сердце нечистого лабиринта, были уже пожраны. В сознании Кеана фигура Энтони Феррары приобрела очертания чудовища, упыря, злого духа.

Он уже поднимался по мраморным ступеням. Перед входом в лифт остановился и позвонил.

Феррара расположился в шикарных апартаментах на втором этаже. Двери открыл одетый во все белое слуга, явно с Востока.

— Опять чертовы театральные эффекты, — пробормотал Кеан. — Ему бы на концертах фокусы показывать.

С поклонами и улыбками посетителя препроводили в небольшую приемную. Стены и потолок комнаты поражали ажурной ориентальной резьбой по сандаловому дереву. В нишах, или скорее в стенных шкафах, стояли прелюбопытнейшие вазочки и прочая посуда. Двери были задрапированы тяжелыми богато украшенными портьерами. Посреди мозаичного пола бил фонтанчик. У одной из стен стоял мягкий диван: дневной свет не доходил до него, поэтому с потолка свешивался узорчатый абажур из синего стекла, придающий всему окружающему особую атмосферу. Серебряная курильница с одной стороны дивана издавала слабый аромат. Слуга удалился.

— Святые небеса, — ворчал с отвращением Кеан, — так ему надолго денег покойного сэра Майкла не хватит.

Он бросил взгляд на дымящуюся курильницу:

— Фу! Баба проклятая! Это же благовония!

Вся ненормальность этого логова восточной распущенности получила свой приговор устами худого благовоспитанного шотландца со свежим чисто выбритым лицом и типично британскими манерами.

Смуглый дворецкий отодвинул занавес и жестом пригласил в комнату, низко поклонившись, когда гость проходил мимо. Кеан оказался в кабинете Феррары. За каминной решеткой ярко пылал огонь, и в помещении стояла невыносимая жара.

Роберт заметил, что помещение являло собой тщательно продуманную копию кабинета Энтони в Оксфорде, только места здесь было, конечно, больше, и вся обстановка выглядела роскошнее за счет паласов, подушек и ковров, обильно покрывающих пол. Но на месте оказались и захламленный стол, и невероятный инструментарий, и необычная серебряная лампа; мумии тоже никуда не делись; там же были старинные книги, папирусные свитки, заспиртованные змеи, кошки и ибисы, статуэтки Исиды, Осириса и других нильских божеств, а также многочисленные фотографии женщин (или «гарема», как подумалось Кеану в Оксфорде). Энтони Феррара тоже находился в кабинете.

На нем был тот же серебристый халат, отделанный лебяжьим пухом, что и при встрече на оксфордской квартире. На словно выточенном из слоновой кости лице играла улыбка, но отнюдь не доброжелательная: улыбались только алые губы, а глаза, продолговатые и блестящие под четко обрисованными бровями, были безрадостны и даже зловещи. Если бы не короткие блеклые волосы, его можно было бы принять за красивую, но порочную женщину.

— Дорогой Кеан, какой приятный визит. Ты молодец!

Голос был хрипл и вновь очаровал Роберта своей мелодичностью, хотя говорил Феррара неэмоционально и неискренне. Было вполне объяснимо, почему женщины, правда, лишь некоторые, были словно воск в руках сладкоголосого соблазнителя.

Гость коротко кивнул. Кеан был плохим актером, к тому же сама роль давила на него. Пока Феррара говорил, им можно было плениться, но когда молчал, становился отвратителен. Энтони это знал, поэтому говорил много — и хорошо.

— Ты неплохо устроился, — сказал Кеан.

— А почему бы и нет, мой дорогой друг? Каждый из нас чуть-чуть сибарит. Так зачем сопротивляться столь восхитительной склонности? Спартанская философия ощутимо нелепа. Это все равно, что зайти в розарий и зажать нос, оставаться на солнце рядом с тенистой беседкой, променять сочные вкусные фрукты на горькую придорожную траву.

— Понял, — отрубил Кеан. — Не думаешь вернуться к работе?

— К работе, — Энтони улыбнулся и упал на гору подушек. — Прости, Кеан, но я с радостью и без колебаний оставлю ее более суровым персонажам, таким, как ты, например.

Он протянул серебряный портсигар, но Роберт отказался, присев на краешек стола.

— Нет, благодарю. Я и так слишком много курил сегодня, даже во рту горчит.

— Дружище, — Феррара поднялся, — у меня есть вино, и я со всей ответственностью заявляю, что подобного ты никогда не пробовал, — чистый нектар. С самого Кипра.

Кеан приподнял руку, и стало ясно, что он вылитый отец.

— Спасибо, не стоит. Как-нибудь в другой раз, Феррара. Да и не пью я вино.

— Виски с содовой? Старый добрый британский бренди с той же содовой? Или благородный скотч с минералкой?

В хриплом голосе Энтони звучал смешок или даже откровенная насмешка. Но Кеан невозмутимо покачал головой и выдавил улыбку.

— Огромное спасибо, я так рано не пью.

Он встал и начал расхаживать по комнате, рассматривая разбросанные по ней многочисленные диковинки. Особое внимание он уделил фотографиям. Потом, подойдя к огромному стеллажу, начал разглядывать ряды амулетов, статуэток и всевозможных предметов неизвестного назначения. Вновь заговорил Феррара.

— Там слева, Кеан, прелюбопытная головка жрицы. Мозг вынули, а вместо него в полость поместили колонию жуков-кожеедов. Эти создания никогда не видели света, Кеан. Но я тебя уверяю, что у них имеются глаза. У меня в коробке на столе около сорока экземпляров. Возможно, они тебя заинтересуют.

Роберт вздрогнул, но почувствовал себя обязанным взглянуть на эту отвратительную коллекцию. В квадратной застекленной коробочке он увидел жуков. Они лежали рядами на подстилке из мха, совсем как живые. Кеан в первый раз видел таких: все их тельце, за исключением сверкающего оранжевого основания крылышек, было покрыто длинными черными волосками.

— Личинки этих насекомых встречаются чрезвычайно редко, — начал объяснение Феррара.

— Правда? — буркнул шотландец.

Он чувствовал физическое отвращение к жукам, чья жизнь начиналась и заканчивалась в черепе мумии.

— Гадость какая! — воскликнул он. — Зачем они тебе?

Феррара пожал плечами.

— Кто знает? — загадочно проговорил он. — Вдруг однажды пригодятся.

Зазвонил колокольчик, и по поведению Энтони стало ясно, что он ждет гостей.

— Мне пора, — сказал Кеан.

И действительно, он только и мечтал о прохладном и относительно чистом воздухе Пикадилли. Он чувствовал, что человек, с которым обстоятельства вынуждали его общаться, был средоточием зла. Эта обязанность начала тяготить Роберта.

— Если пора, иди, — прозвучало в ответ. — Конечно, твоя работа в газете отнимает массу времени.

И вновь послышалась насмешка, но Кеан уже прошел в мандару[19] с ее освежающим фонтанчиком и серебряной курильницей, испускающей тонкие струйки пара. Слуга открыл входную дверь, а Феррара с поклоном проводил удаляющегося посетителя. Но руку для пожатия так и не протянул.

— До встречи, Кеан. Ассаляму алейкум, да пребудет с тобой мир, — пробормотал он, — как говорят мусульмане. Но духом я всегда с тобой, дорогой мой.

Что-то в том, как он произнес последние слова, заставило Кеана остановиться: он повернулся, но дверь уже бесшумно закрылась, в последний раз обдав запахом благовоний.

Кеан вышел из лифта, пересек холл и собирался покинуть дом, но остановился, заметив, что на противоположной стороне улицы замедлило ход такси, явно намереваясь развернуться.

Сейчас не было видно, кто подъехал, но секундою раньше Роберт заметил пассажирку: она выглянула и пристально посмотрела на парадное, в котором он стоял. Возможно, воображение сыграло с ним злую шутку. Но он не уходил, ожидая, пока такси не подъедет ближе.

Майра Дюкен вышла. Расплатившись с шофером, она миновала тротуар и направилась в подъезд. Именно там она и столкнулась с выдвинувшимся навстречу Кеаном.

— Мистер Кеан! — вскрикнула она. — Что вы здесь делаете? Неужели навещали Энтони?

— Да, — подтвердил он и умолк, не зная, что сказать. Ему неожиданно подумалось, что Майра и Энтони знакомы с детства и что девушка, возможно, считает его кем-то вроде брата.

— Нам с ним надо столько обсудить, — сказала она. — Кажется, он знает все на свете, а я, по-моему, не знаю почти ничего.

Кеан вновь обратил внимание на темные круги под ее глазами, серыми глазами — как же он хотел, чтобы они всегда сияли и смеялись. Она была бледна или казалась таковой из-за черного платья, но в любом случае, трагическая кончина опекуна, сэра Майкла Феррары, была ужасным ударом для сироты, воспитанной при монастыре. Душа Роберта горела лишь одним желанием — избавить ее от всех печалей и забот, переложив их на свои широкие плечи, укрыть ее от любых несчастий и опасностей, коими грозило будущее.

— Вы у него уже бывали? — спросил он, стараясь говорить непринужденно, хотя сердце противилось даже мысли о том, что девушка войдет в пропахшую благовониями квартиру, наполненную отвратительными вещами, но ни одна из них не была столь мерзка, как человек, которому Майра доверяла и которого считала своим братом.

— Пока нет, — ответила она, а в глазах вспыхнула детская радость предвосхищения. — Там здорово, да?

— Очень, — мрачно сказал шотландец.

— Может быть, вы зайдете со мной? Хоть ненадолго, а потом вы с Энтони сможете пойти пообедать ко мне, — она вся светилась. — Ну пожалуйста, соглашайтесь!

Он знал, что представляет из себя человек наверху, поэтому страстно желал сопровождать девушку, но в то же время он не мог заставить себя опять идти к Ферраре, будучи уверенным, что не сможет сдержаться и нагрубит ему в присутствии Майры Дюкен.

— Не соблазняйте меня, умоляю вас, — попросил он с натянутой улыбкой. — Иначе я окончательно заброшу все свои обязанности в газете и через некоторое время окажусь в очереди за бесплатным супом среди безработных.

— Что вы такое говорите! — возмутилась собеседница.

Их глаза встретились, и что-то невыразимое, но существенное проскользнуло между ними, и в первый раз за их встречу девушка залилась румянцем, вдруг почувствовав смущение.

— Тогда до свидания, — сказала она и протянула руку. — Вы пообедаете с нами завтра?

— Огромное спасибо за приглашение, — ответил Кеан. — С радостью, если обстоятельства мне не помешают. Я вам позвоню.

Он отпустил ее руку и проводил взглядом до лифта. Когда она уехала, он развернулся и направился на Пикадилли, чтобы смешаться там с толпой. Он думал о том, одобрил бы его отец то, что Майра посещает Феррару. Определенно, ситуация казалась щекотливой, а любое вмешательство, особенно бестактное, могло изрядно ухудшить ее. Будет ужасно сложно, а то и невозможно, объяснить девушке, в чем дело. Если открытого конфликта удастся избежать (он искренне верил в проницательность своего отца), лучше Майре оставаться в неведении. Но стоит ли позволять ей приходить к Ферраре? И как он мог отпустить ее к этому человеку — одну сейчас? Он подумал, что у него нет права что-либо ей запрещать. Но, в любом случае, он мог отправиться с ней.

«Вот ведь незадача, — расстраивался он. — Я окончательно запутался. Это сводит меня с ума».

И он не мог успокоиться, не убедившись, что она в целости и сохранности вернулась домой, и работать в таком настроении он тоже не мог, поэтому в полдень позвонил Майре Дюкен под предлогом, что принимает ее приглашение на завтрашний обед. С каким же немыслимым облегчением услышал он ее голос.

Во второй половине дня его неожиданно вызвали освещать большое «королевское» представление, и Роберт был вынужден срочно вернуться домой, чтобы сменить грубый твидовый костюм на тонкую шерсть и кашемир. В арочный вход во двор, как всегда, потоком лились клерки и клиенты обосновавшихся там адвокатов, но в дальнем углу, где огромный платан отбрасывал тень на старенькую лестницу с истертыми железными перилами и решетчатое окно юридической конторы, было мирно и уютно, как в книгах Диккенса, как в заводи, отгороженной от бурного течения реки. А в самом подъезде царило спокойствие, удивительная тишина, не нарушаемая даже гудением автобусов.

Кеан влетел по ступенькам на третий этаж, пытаясь найти в кармане ключ. Это казалось невероятным, но его не покидало странное ощущение, что его в его же квартире кто-то ждет. Ощущение было столь сильным, что пока он не открыл дверь и не вошел, он определенно, пусть и подсознательно, ожидал увидеть гостя, хотя откуда ему там взяться?

«Ну я и осёл, — ворчал он про себя, а потом… — Фу! Что за отвратительный запах?»

Он распахнул все окна, прошел в спальню и там тоже открыл оба окна. Ворвавшийся поток воздуха сделал вонь, мерзкую и гнилостную, менее насыщенной, и, пока он переодевался, в квартире почти перестало пахнуть. Времени на размышления не оставалось, но, когда он покидал прихожую, глядя на часы, в нос опять шибануло зловонием. Он задержался у порога, выругавшись: «Что за черт!» Почти на автомате, Роберт повернулся и заглянул в квартиру. Как и предполагалось, источника запаха видно не было.

Стало необъяснимо страшно. Кеан действительно был напуган: в комнатах что-то разлагалось. Он вышел на лестничную площадку и запер дверь.

Около одиннадцати ночи, когда доктор Брюс Кеан уже собирался в постель, к нему неожиданно явился сын. Роберт прошел за отцом в библиотеку и расположился в красном кожаном кресле. Доктор поправил абажур на лампе: теперь лицо молодого человека было ярко освещено. Роберт был несколько бледен, а его обычно ясные глаза почти затравленно блуждали.

— Что случилось, Роб? Выпей-ка виски с содовой.

Сын молча последовал совету отца.

— А теперь покури сигару и расскажи, что напугало тебя.

— Напугало меня! — повторил он и потянулся за спичкой. — Да, сэр, вы правы. Я в ужасе.

— Не сейчас. Был в ужасе.

— И опять вы правы, — он зажег сигару. — Начну с того — как бы это сформулировать получше? — что, когда я начал работать в газете, мы решили, что мне лучше снять квартиру…

— Без сомнения.

— Ну, в то время, — он разглядывал огонек, — не было ясно, почему я должен жить один, но сейчас…

— Продолжай.

— Сейчас я чувствую, сэр, что мне необходима более или менее постоянная компания. И было бы желательно, чтобы кто-нибудь находился рядом — ммм — по ночам.

Доктор Кеан стал очень серьезен и придвинулся поближе.

— Вытяни левую руку, — сказал он. — Пальцы не сгибай.

Сын с легкой улыбкой выполнил указание. Ладонь, освещенная лампой, не дрожала.

— Нервы у меня в порядке, сэр.

Доктор Кеан глубоко вздохнул:

— Тогда рассказывай.

— Все очень странно, — начал сын. — Если и расскажу подобное Крейгу Фентону или Мэддерли на Харви-стрит, я знаю, что обо мне подумают. Но вы поймете. Все началось вчера днем, когда солнце во всю светило в окна. Я вернулся домой переодеться, но в комнатах жутко пахло.

Отец вздрогнул.

— Чем пахло? — спросил он. — Не благовониями?

— Нет, — ответил Роберт, пристально посмотрев на мужчину. — Я так и думал, что вы зададите этот вопрос. Пахло гнилью, затхлостью, как будто что-то тлело уже много веков.

— Нашел, откуда запах?

— Я открыл окна, и на какое-то время стало легче дышать. А когда я уходил, запахло вновь. Да так сильно, словно источник вони находился рядом. Понимаете, сэр, сложно объяснить, что я почувствовал, но все сводится к одному — я был рад выбраться из квартиры.

Доктор Кеан встал и, сцепив руки за спиной, начал мерить шагами комнату.

— Вечером, — сказал он внезапно, — что произошло вечером?

Сын продолжил:

— Я вернулся около половины десятого. Я так закружился днем, одно за другим, что почти забыл об инциденте. Конечно, не совсем забыл, но не думал об этом, пока не открыл дверь. И даже после этого не думал — надел халат и тапки, уютно устроился в кресле и начал читать. Ничего необычного в тот момент не наблюдалось. Книга была одной из моих любимых — «Вверх по Миссисипи» Марка Твена,[20] рядом стояла большая бутылка светлого пива, во рту дымилась трубка.

Тут занервничал и сам Роберт — встал, подошел к камину и стряхнул туда длинный столбик пепла с сигары. Облокотившись о каминную полку, он возобновил рассказ:

— Часы на Соборе Святого Павла пробили половину одиннадцатого, тут же погасла моя трубка. Я начал разжигать ее и опять почувствовал эту проклятую вонь. Я и не вспоминал о ней, поэтому от неожиданности даже подпрыгнул и выругался. А она все крепчала и крепчала. Я быстренько зажег трубку. Но это не помогло: аромат табака ничуть не забил ее кошмарной едкости.

Я снял с настольной лампы абажур и огляделся. Ничего необычного не заметил. Оба окна были открыты, и я высунулся из одного из них — а вдруг запах идет с улицы? Нет. Воздух снаружи был свеж и чист. Потом я вспомнил, что, когда уходил днем, мне показалось, что запах усиливается в прихожей у входной двери. Я ринулся туда. В коридоре ничем не пахло, но… — он сделал паузу, посмотрев на отца. — Не простоял я там и тридцати секунд, как зловоние начало окутывать меня, словно я стоял в жерле вулкана. Богом клянусь, сэр, оно меня преследовало!

Доктор Кеан стоял в тени за большим столом, глядя, как сын судорожно допивает виски и приближается к нему.

— У меня внутри все перевернулось, — скороговоркой продолжил он. — Я осознал, что за этой гадостью стоит нечто, управляющее ей, и еще я понял, что сейчас она меня поглотит. Я вернулся в спальню. Здесь запах был не так силен, но я замер в ожидании у стола, а он становился все крепче и крепче — я почти задохнулся. Нервы шалили, но я держал себя в руках. Я принялся за дело — начал методично окуривать комнату. Честно говоря, я понимал, что это не поможет, но не мог сдаться и бездействовать. Вы понимаете меня, сэр?

— Вполне, — спокойно ответил доктор Кеан. — И вижу в произошедшем целенаправленную попытку избавиться от вторжения, и пусть она оказалась бесполезной, настрой сам по себе был хорош. Продолжай.

— Когда пробило одиннадцать, я почувствовал тошноту и сдался. Воздух в комнате был ядовит, в буквальном смысле этого слова. Я опустился в кресло и стал ждать конца. И вдруг в сумрачных углах комнаты, там, куда не доходит свет лампы, я заметил темные пятна. Сначала я пытался уверить себя, что мне показалось, но одно из них скользнуло вниз по книжному шкафу и направилось по ковру в мою сторону. Тут я понял, что мне не мерещится. Клянусь всем святым, сэр, — его голос дрожал, — или я сошел с ума, или вся комната наполнилась чем-то… ползучим! Пятна были везде: на полу, стенах, на потолке надо мной! Там, куда падал свет, ничего не было, но темнота жила, захваченная существами размером с две ладони, и в растущей тишине…

Роберт охрип. Доктор Кеан, неподвижный как изваяние, смотрел на него.

— В тишине они почти неслышно жужжали.

Мужчины молчали. По Хаф-Мун-стрит проехал автомобиль, и вновь все затихло. Часы пробили половину первого. Заговорил доктор Кеан:

— Что-то еще?

— Да, сэр. Я вцепился в подлокотники, почувствовав, что, если не найду под руками поддержки, сойду с ума. До моего левого запястья, — он взглянул на упомянутое место почти с отвращением, — дотронулось что-то волосатое и невыразимо противное. Просто легко коснулось, и даже это было слишком. Мне стыдно признаться, сэр, но я завизжал, завопил, как истеричка, а потом побежал! Я убегал из собственной квартиры, схватив пальто и шляпу, халат же бросил на пол!

Он повернулся и поставил оба локтя на каминную полку, закрыв лицо ладонями.

— Выпей-ка еще, — сказал доктор Кеан. — Ты ведь сегодня был у Энтони Феррары? Как он принял тебя?

— Да, расскажу вам и об этом, — продолжил Роберт, наливая содовую в бокал. — Туда ходит Майра.

— Куда? К нему на квартиру?

— Да.

Доктор Кеан опять зашагал по комнате.

— Не удивлен, — произнес он. — Ее с детства учили относиться к нему, как к брату. И все же необходимо положить этому конец. Как ты об этом узнал?

Роберт Кеан рассказал отцу о событиях утра, подробно описав жилище Феррары, что доказывало, какое сильное и даже неизгладимое впечатление произвели на молодого человека все увиденные там странности. В заключение он сказал:

— И все же я задаюсь одним и тем же вопросом, что здесь, что в Оксфорде. Кто такой Энтони Феррара? Где сэр Майкл нашел его? Что за женщина дала жизнь такому сыну?

— Перестань, мальчишка! — закричал доктор Кеан.

Роберт вздрогнул и посмотрел на отца.

— Роб, ты в опасности. Не буду от тебя этого скрывать. Майра Дюкен Ферраре не родня, поэтому, раз ей достается наследство от сэра Майкла, определенная доля должна отойти и Энтони. Ты, сам того не желая, становишься на пути! Это плохо, мальчик мой, но давай-ка со всем разберемся, пока ты еще не набедокурил.

Он взял черную вересковую трубку со стола и начал ее набивать, не прекращая свои наставления:

— Что касается твоего следующего шага, то здесь все однозначно. Ты возвращаешься к себе на квартиру.

— Как?

— Даже не спорь, Роб. На тебя было совершено нападение, и только ты сумеешь его отразить. Если ты съедешь оттуда, на тебя нападут здесь. В данный момент удар строго локализован. Такие вещи происходят по определенным законам, столь же непререкаемым, как законы природы. Один из них гласит: силы тьмы, как их принято называть, не могут победить силу Воли. Помимо Бога, только Воля является высшей сущностью Вселенной. Сопротивляйся! Ты обязан бороться или проиграешь!

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Я предполагаю, что тебе грозит сумасшествие или что-то похуже. Если отступишь, ты пропал. Возвращайся к себе на квартиру. Найди врага, вымани на свет и уничтожь! Есть два возможных объяснения наблюдаемому феномену, но сложно утверждать что-то наверняка. В обоих случаях нельзя недооценивать опасность, пусть она и имеет разную природу. Тем не менее, я предполагаю, что эти жуткие тени возможно развеять одной силой мысли. Скорее всего, сегодня ночью они больше тебя не потревожат, но когда они вернутся, не прячься! У тебя уже есть товарищ, лучше которого не найти, — Марк Твен! Относись к своим гостям, как он отнесся бы к ним, то есть как к плохой шутке. Как только все начнется опять, позвони мне. Днем ли, ночью ли — все равно. Сам же я в рабочие часы в больнице, а в остальное время буду ждать дома. Набери мой номер, сразу как попадешь домой, а потом с утра, когда встанешь. И можешь полностью рассчитывать на мою активную помощь завтра ночью.

— Активную, сэр?

— Именно, Роб. Следующее появление пятен будет последним. Спокойной ночи! Помни, тебе следует поднять трубку, и ты сразу поймешь, что не одинок в своей борьбе.

Роберт взял еще одну сигару, зажег ее, допил виски и расправил плечи.

— Спокойной ночи, сэр, — сказал он. — В третий раз я не сбегу!

Когда дверь закрылась за спиной Роберта, доктор Кеан продолжил свое беспокойное хождение по библиотеке. Он дал совет, достойный древнего римлянина, отправив сына в одиночку против настоящей и, возможно, смертельной угрозы. Это был единственный способ спасти свое дитя, но на душе легче не становилось. Столкновение будет последним: Роберт сказал, что не отступится, а он всегда был верен слову.

Как доктор Кеан уже заявил, явление имело вполне определенную природу. По утверждению старейшей из наук, той, коей руководствовались древние египтяне и, вероятно, еще более ранние цивилизации, мы делим наш мир с иными созданиями, так называемыми элементалями. К счастью, эти сверхъестественные существа невидимы нашему взгляду, как, к примеру, нам слышны не все нюансы музыки.

Жертвы белой горячки, курильщики опиума и другие потребители наркотических веществ искусственно открывают в себе способность видеть иное, и ужасы, являющиеся им, не воображаемые: это те самые элементали, привлеченные специфическим состоянием разума.

Таким образом, доктор Кеан предполагал, что позучее и дурно пахнущее нечто в квартире сына представляло собой элементалей, призванных чьим-то коварством преследовать молодого человека. С другой стороны, это могли оказаться просто чары, или мыслеформы, насланные тем же магом, то есть были воплощением злой и могущественной воли.

Его размышления прервал телефонный звонок. Доктор поднял трубку.

— Алло!

— Это вы, сэр? Все в порядке. Я ложусь спать.

— Хорошо. Спокойной ночи, Роб. Позвони утром.

— Спокойной ночи, сэр.

Брюс Кеан набил старенькую трубку и, достав из ящика письменного стола толстую рукопись, сел и начал изучать густо исписанные страницы. Почерк покойного сэра Майкла Феррары, товарища Кеана по многочисленным путешествиям, был очень мелок. Солнце уже несколько часов заливало библиотеку золотистыми лучами, а снизу раздавался гвалт давно проснувшихся слуг, когда доктора вновь прервали. И опять это был телефон. Он встал, отодвинул настольную лампу и поднял трубку.

— Роб, ты?

— Да, сэр. Хвала господу, все нормально. Могу я с вами позавтракать?

— Конечно, мальчик мой, — доктор Кеан взглянул на часы. — О, уже семь.

День пролетел быстро, и, когда лондонские часы били одиннадцать, жуткое представление пришло к своей финальной стадии. Как и прежде доктор Кеан склонился над рукописью сэра Майкла, но взгляд его то и дело возвращался к стоящему под рукой телефонному аппарату. Он дал строгие указания слугам не беспокоить его ни в коем случае, а с десяти вечера держать у дверей готовый к отправке в любую минуту автомобиль.

С последним ударом часов раздался долгожданный звонок. Лицо мужчины стало необыкновенно серьезным, когда в трубке он услышал голос сына.

— Что случилось, мальчик мой?

— Они здесь, сэр, и даже сейчас, во время нашего разговора. Я борюсь, сопротивляюсь, как могу, уже полчаса. В доме пахнет, как в склепе, а пятна обретают форму, жуткую форму! У них есть глаза! — голос охрип. — Очень черные и блестящие. Я постепенно сдаюсь, хотя и пытаюсь держать себя в руках. По-моему, я могу не выдержать. Аааа…

Он замолчал.

— Алло! — кричал доктор Кеан. — Алло, Роб!

— Все в порядке, сэр, — прошептали в ответ. — Эти существа стоят на границе света от лампы и, как бы это сказать, жужжат. Стоит огромных сил не пускать их внутрь круга. Пока говорю, теряю контроль над ними. Одно проползло… схватило меня за руку… волосатое, многорукое… Боже мой, еще одно…

— Роб, Роб, спокойнее, мальчик. Слышишь меня?

— Да, да, — раздался слабый голос.

— Молись, сын, молись, чтобы Бог дал силу, и все будет нормально. Продержись еще минут десять. Десять минут — понял?

— Да, да, боже милосердный, сэр, помогите мне, помогите, если можете, или…

— Не сдавайся, мальчик! Через десять минут ты победишь!

Доктор Кеан бросил трубку, выбежал из библиотеки, схватил шляпу с вешалки в холле, мгновенно спустился по ступеням и влетел в ожидающий автомобиль, прокричав шоферу адрес.

На Пикадилли было шумно и весело: пестрые толпы театралов и гуляк заполняли улицу. Доктор выскочил из машины и бросился к подъезду, в котором произошла встреча Роберта и Майры. Брюс Кеан пронесся мимо лифта на лестницу и начал подниматься, перепрыгивая через три ступени. Он давил на кнопку звонка Энтони Феррары, пока дверь не открылась и из проема не показалось смуглое лицо.

Посетитель ворвался внутрь, не обращая внимания на попытки одетого в белое человека задержать его.

— Эфенди,[21] никого дома.

Доктор Кеан жилистой рукой схватил слугу, высокого араба, за плечо и толкнул так, что тот, вертясь, был отброшен практически на середину мозаичного пола мандары. Воздух казался тяжелым от запаха благовоний.

Не говоря ни слова слуге, доктор Кеан вошел в дверь. Он рывком отодвинул занавес и оказался в темном коридоре. Сын подробно описал квартиру, поэтому Брюсу не составило труда понять, где находится кабинет.

Он повернул ручку — было не заперто — и вошел в неосвещенную комнату.

В камине пылал огонь, стояла невыносимая жара. На столе тускло горела серебряная лампа. Остальное помещение тонуло во тьме.

Одетая в черный балахон фигура сидела на стуле с высокой резной спинкой; похожее на монашескую рясу одеяние закрывало часть стола. Человек приподнялся и оглянулся — в отблесках пламени Энтони Феррара показался вошедшему самим духом зла.

Доктор Кеан подошел и встал напротив хозяина кабинета.

— Покажи, что у тебя на столе, — коротко сказал он.

Феррара взглянул на противника: в глубине его странных глаз горел огонь. В Средние века одного такого взгляда было достаточно, чтобы послать человека на костер.

— Доктор Кеан… — хриплый голос растерял всю свою мелодичность.

— Ты слышал мой приказ.

— Приказ! Доктор, пока я нахожусь в собственном…

— Покажи, что у тебя на столе. Или я сам должен сделать это за тебя?

Энтони Феррара придержал ладонью черную ткань, закрывавшую стол.

— Осторожнее, доктор Кеан, — спокойно проговорил он. — Вы рискуете.

Внезапно Брюс перешел в нападение: он уверенно схватил лежащую на материи руку и заломил ее Энтони за спину. Другим быстрым движением он освободил стол. В раскаленном воздухе начал чувствоваться слабый запах разложения и затхлости.

На столешнице оказалось выцветшее полотно, испещренное почти нечитаемыми египетскими иероглифами, а на нем был выложен стройный геометрический рисунок — выложен многочисленными черными насекомыми.

Доктор отдернул руку, а Феррара сохранял спокойствие, держась прямо и глядя перед собой.

— Кожееды! Из черепа мумии! Ах ты, гнусный подонок!

Окончательно придя в себя, заговорил Феррара:

— Что такого предосудительного в изучении жуков?

— Мой сын видел их вчера, а прошлой и этой ночью ты создал их увеличенных магических двойников и наслал эти жуткие чары на него! Способом, который известен и тебе, и мне, ты пытался материализовать свои мыслеформы.

— Доктор Кеан, мое уважение к вам безгранично, но боюсь, ваши чрезмерные занятия свели вас с ума.

Феррара, улыбаясь, потянулся к шкатулке из черного дерева.

— Даже не смей ее трогать!

Энтони замедлил движение, вскинув брови:

— Опять приказы, доктор?

— Точно.

Доктор Кеан схватил тряпку и жуков на ней и, пройдя через всю комнату к камину, швырнул в него этот неаппетитный сверток. Языки пламени взметнулись вверх, сопровождаемые мерзким треском, словно иссохшие черные тельца хранили в себе жизнь. Доктор повернулся к молодому человеку.

Феррара вскочил с почти звериным криком и начал быстро бормотать что-то на явно не европейском языке. Мощный и зловещий, смотрел он на Брюса, все еще пытаясь нащупать шкатулку.

— Перестань! — повелительно сказал доктор. — Повторяю в последний раз, не смей ее трогать.

Феррара замолчал. Дрожь била его тело.

— Сейчас уже нет законов, мудрых законов старого времени, по которым тебя полагалось бы сжечь, — начал Брюс. — Правосудие здесь бессильно, но Бог еще способен покарать таких, как ты.

— Может быть, — прошептал Энтони, — вы хотели бы вместе со мной сжечь и шкатулку, присутствие которой так сильно будоражит вас?

— Никакие силы в мире не заставят меня коснуться ее. Но ты, ты ее трогал, и ты знаешь, что ожидает тебя за это. Ты пробудил силы зла, дремавшие столетиями, и попытался покорить их. Страшись! Я знаю, сколько человек ты убил, сколько несчастных оказались в сумасшедшем доме из-за тебя! Я клянусь, что теперь жертв станет меньше. Есть способ покончить с тобой!

Он развернулся и собрался уйти.

— Страшитесь вы, доктор Кеан, — Феррара говорил тихо и вкрадчиво. — Сами сказали, что я пробудил силы зла.

Кеан тут же вернулся к Энтони: кулаки мужчины были сжаты, каждый мускул сухопарого тела напряжен. Даже при скудном освещении чернокнижник видел, что он бледен, а в глазах мерцает сталь.

— Ты пробудил иные силы, — тихим, но твердым голосом произнес Кеан, — но от этого не менее злые.

Энтони Феррара, повелитель безымянного ужаса, весь съежился перед ним, обычным кельтом, доведенным до точки кипения. Доктор был невысок и худощав, но в отличной физической форме. Сейчас он являлся и воплощением силы — силы праведного гнева. Да, он был опасен, и Феррара осознал это.

— Боюсь… — хрипло начал чернокнижник.

— Не пытайся спорить со мной, — голос доктора был холоден как лед. — Отвечай прямо или, клянусь небом, я убью тебя!

Феррара молча сидел, вцепившись в подлокотники и не смея поднять глаза. На несколько секунд время словно замерло, но доктор повернулся, и все встало на свои места.

На часах была четверть двенадцатого, когда мужчина вошел в квартиру на Пикадилли. Тогда же в другом доме его сын, задыхаясь среди назойливых гадких существ, молил бога о пощаде. Он уже падал в их скопление, когда в комнате вдруг не стало ни шевелящихся усиков, ни горящих глаз, ни волосатых лапок. Вся кошмарная фантасмагория, сопровождаемая гнилостным запахом, растаяла, как лихорадочный сон, как только доктор Кеан добрался до создателя кошмара.

Роберт Кеан, пошатываясь и дрожа, стоял в спальне, потом упал на колени и начал истово молиться, благодаря за свое спасение.

Когда пополам делят огромное состояние и одна половина достается беспринципному и хитрому мужчине, а вторая — милой и невинной девушке, сами силы ада смеются над сложившейся ситуацией. Но если наследство, доставшееся человеку беззащитному, охраняется сильным и суровым опекуном, исход предсказать сложнее.

В нашем случае такое соглашение привело к тому, что доктор Брюс Кеан без промедления отправил Майру Дюкен на неопределенный срок в старое мрачное поместье под Ивернессом.[22] Конечно, Роберт сильно из-за этого переживал, и его страданиями дело не ограничилось.

Сонаследник Энтони Феррара сразу же сообразил, чем чревато решение, но, слишком хорошо зная доктора Кеана, протестовать не осмелился. Будучи модным терапевтом, врач часто сталкивался с Энтони на светских мероприятиях: общество редко отвергает молодых, красивых и состоятельных членов благородных семейств из чистого подозрения в их моральной неустойчивости. Поэтому дамы попредприимчивее вовсю обхаживали Феррару с немого одобрения представителей сильного пола. Доктор Кеан всегда здоровался с молодым человеком и тут же отворачивался от темноглазого приемного сына своего ближайшего друга.

Никто не мог объяснить подобных отношений. Но если бы люди знали, почему доктор Кеан упорно игнорирует Энтони, то ни приятные манеры, ни богатство, ни положение не спасли бы последнего: все двери, от Мэйфера[23] до жалкой лачуги в Лаймхаузе,[24] закрылись бы перед его носом, навсегда запертые страхом и презрением. Но доктор никому не выдал жуткой тайны.

Иногда мы воочию видим, как рука судьбы ведет нас по жизни, а потом забываем об этом временном прозрении. Описанный далее случай как раз из таких.

Как-то вечером сэр Элвин Гроувз с Харли-стрит пригласил доктора Кеана с собой в клуб.

— Хочу передать вам одного из своих пациентов, — пояснил он, — лорда Лэшмора.

Кеан задумался:

— Ах, да! Мы с ним встречались.

— Он недавно вернулся в Англию — может, вы слышали? — и не один, а с женой из Южной Америки.

— Да, что-то такое слышал.

— Лорду почти пятьдесят пять, его жене, страстной южанке, кажется, нет и двадцати. Явно неравный брак. И сейчас леди Лэшмор вовсю развлекается в их городской резиденции.

Гроувз многозначительно посмотрел на Брюса.

— Что касается вашего юного друга, Энтони Феррары, то он там частый гость.

— Даже не сомневаюсь, — произнес доктор Кеан, — куда он только не ходит. Не знаю, надолго ли ему хватит полученного наследства.

— Да, это вопрос. Квартира у него прямо из «Тысячи и одной ночи».

— Вы откуда знаете? — поинтересовался терапевт. — Были у него?

— Да, — последовал ответ. — Как-то вечером мне позвонил его слуга-араб. Я обнаружил Феррару лежащим без сознания в комнате, напоминающей гарем паши. Выглядел он просто ужасающе, но слуга так и не объяснил, что произошло. Мне показалось, что это крайнее нервное истощение. Целых пять минут я пытался привести молодого человека в чувство. К тому же в комнате было невыносимо жарко из-за растопленного камина и пахло, как в индуистском храме.

— Ясно, — пробормотал Кеан. — Стиль жизни и странные занятия доконают его. Феррара от природы хрупок.

— Кто он такой, черт побери? — настаивал сэр Элвин. — Вы же знаете обстоятельства его усыновления — вы тогда были в Египте с сэром Майклом. Парень остается для меня загадкой, есть в нем что-то отталкивающее. Я был рад наконец уйти из его квартиры.

— Помнится, вы собирались поведать мне о случае лорда Лэшмора? — сказал доктор Кеан.

Гроувз прищурился и поправил пенсне: собеседник явно пытался сменить тему разговора. Но бесцеремонность Кеана была всем известна, и сэр Элвин не стал настаивать.

— Да, да, именно так, — неохотно согласился он. — Все очень необычно. Меня вызвали к нему в два ночи в прошлый понедельник. Дом стоял вверх дном, леди Лэшмор в халате поверх ночной рубашки промывала сильное повреждение на шее мужа.

— Что? Попытка самоубийства?

— Я тоже так сначала подумал. Но взглянул на рану и изменил свое мнение. Было много крови, и я побоялся, что ранение очень глубоко. К счастью, оно оказалось поверхностным. Я остановил кровотечение и как мог облегчил страдания пациента. Леди Лэшмор не растерялась и помогала мне, проявив навыки медсестры. По правде говоря, еще до моего прибытия она наложила повязку.

— Лорд Лэшмор был в сознании?

— Да, хотя, будем честны, скорее в полузабытьи. Второй раз я зашел к ним около девяти утра, и ему стало значительно лучше. Когда я перевязал раны…

— Раны?

— Действительно, их было две, но об этом я расскажу чуть позже. Я попросил лорда прояснить ситуацию. Он сказал, конечно же, чтобы не бросать тени на семью, что, встав ночью с кровати, споткнулся о коврик и упал практически в камин. Очаг украшен узорчатой медной решеткой со сложным рисунком, и, по словам Лэшмора, он всем своим весом опустился на нее, проткнув горло зубцами. Это звучало правдоподобно, очень правдоподобно, Кеан, но я не поверил, впрочем, как, по моему мнению, не поверила и леди Лэшмор. А затем, оставшись наедине со мной, лорд рассказал, как все произошло на самом деле.

— То есть до этого он лгал?

— Думаю, что он делал это ради своей жены. Не хотел беспокоить ее, потому что правда, наверняка, расстроила бы женщину. Лорд поведал мне о случившемся по секрету, но он считает, что вы тоже должны знать. Он проснулся от неожиданной резкой боли в горле, не очень острой, но сопровождавшейся ощущением давления. Она быстро прошла, а когда Лэшмор начал ощупывать шею, он с удивлением увидел, что на руках кровь. Лорд встал с кровати и почувствовал ужасное головокружение. Кровь текла сильнее, чем он ожидал. Боясь разбудить жену, он не пошел в гардеробную, расположенную между комнатами супругов, а направился к звонку и, вызвав слугу, упал. Камердинер обнаружил хозяина на полу довольно близко от камина, что придало происшествию вид несчастного случая.

Доктор Кеан сухо кашлянул.

— Это было похоже на попытку самоубийства? — спросил он.

— Не думаю, — уверенно произнес сэр Элвин. — По-моему, все объясняется гораздо сложнее.

— Попытка убийства?

— Невозможно. Кроме Чэмберса, камердинера лорда, доступа в покои ни у кого не было. Всего там четыре комнаты: небольшой будуар со входом в спальню леди Лэшмор, спальня лорда и гардеробная. Комната мужа и будуар, а только в них есть вход в покои, были заперты на ключ.

— Вы сказали, что Лэшмора нашел Чэмберс.

— У него есть ключ от спальни хозяина. Именно поэтому я его упомянул. Но Чэмберс служит камердинером лорда с тех пор, как тот закончил Кембридж. Он вне подозрений.

— Окна?

— Второй этаж, балкона нет, комната с видом на Гайд-парк.

— И никаких странностей?

— Целых три!

— Какие?

— Во-первых, сами раны. Во-вторых, лорд утверждает, что в комнате что-то было, когда он проснулся. В-третьих, то же самое приключилось с ним за ночь до этого.

— За ночь до этого? Боже мой! Были последствия?

— Еще раны, глубокие, но крошечные в диаметре, не зажившие. Одна из них даже кровоточила, но тогда лорд проснулся быстрее и почти не пострадал. Говорит, что с кровати скатилось что-то мягкое. Он закричал, вскочил и включил свет. И тут же услышал ужасный вопль из спальни жены. Я приехал — Лэшмор вызвал меня сам — и у меня появилась новая пациентка.

— Леди Лэшмор?

— Точно. Она была без сознания — предполагаю, крик мужа напугал ее. Там тоже имелось небольшое горловое кровотечение.

— Неужели туберкулез?

— Боюсь, вы правы. Из здорового тела кровь бы не потекла, не так ли?

Явно ошарашенный, доктор Кеан покачал головой:

— Что лорд Лэшмор?

— Я видел отметины, — ответил сэр Элвин, — на шее, чуть ниже. Но очень поверхностные. Он вовремя проснулся и ударил — сшиб кого-то с себя.

— Кого?

— Кого-то покрытого длинными шелковистыми волосами. Существо убежало.

— А раны? — сказал Кеан. — Как они выглядят?

— Похожи на следы клыков, — ответил Гроувз, — двух длинных острых клыков.

Лорд Лэшмор оказался высоким блондином со свежим лицом, короткими седеющими волосами и аккуратно, по-военному подстриженными усиками. Для светлокожего человека цвет его глаз был необычен. Они были темно-карими, практически черными, южными и придавали всей его внешности некоторую странность.

Его провели в библиотеку доктора Кеана, где лорда встретил сам хозяин. Пока терапевт приглашал посетителя сесть, от его профессионального взгляда не ускользнула ни одна деталь.

Лэшмор опустился в красное кожаное кресло, положив крупные руки на колени и растопырив пальцы. Он обладал властной аристократичностью, но чувствовал себя не в своей тарелке.

Доктор Кеан, как обычно, начал разговор без всяких экивоков:

— Вы пришли проконсультироваться со мной, лорд Лэшмор, как с оккультистом, а не с врачом?

— И так, и так, — ответил гость. — Определенно, и так, и так.

— Сэр Элвин Гроувз лечит повреждения у вас на шее.

Лорд дотронулся до широкого шарфа, закрывающего горло:

— У меня остались шрамы. Желаете осмотреть?

— Боюсь, что мне следует сделать это.

Шею обнажили, и доктор при помощи увеличительного стекла осмотрел отметины. Одна из них, та, что внизу, была слегка воспалена. Потом лорд, стоя перед зеркальцем над каминной полкой, привел шарф в порядок. Доктор продолжил:

— В момент нападения вы почувствовали, что в комнате кто-то есть?

— Да, и в первом, и во втором случае.

— Что-нибудь видели?

— Было слишком темно.

— Что вы почувствовали?

— Волосы. Моя рука, когда я ударил во время второго происшествия, коснулась густых волос.

— На теле животного?

— Возможно, на голове.

— И все-таки вы ничего не видели?

— Должен признаться, мне показалось, что кто-то убегает, кто-то в белом, но, вероятно, мне просто померещилось.

— Ваш крик разбудил леди Лэшмор?

— К сожалению, да. Ее нервы и без того были расшатаны, а повторный испуг оказался слишком сильным. Сэр Элвин опасается проблем с легкими. Я планирую практически сразу увезти жену за границу.

— Ее нашли без чувств. Где?

— У двери в гардеробную, той, что ведет в ее комнату, а не в мою. Она явно бросилась мне на помощь, но упала в обморок.

— Что говорит сама леди Лэшмор?

— Именно это и говорит.

— Кто обнаружил ее?

— Я.

Доктор Кеан барабанил пальцами по столу.

— У вас уже есть объяснение, лорд Лэшмор, — вдруг сказал он. — Могу ли я его услышать?

Аристократ вздрогнул и взглянул на собеседника удивленно, хотя и не без высокомерия.

— У меня есть объяснение?

— По-моему, да. Я ошибаюсь?

Лэшмор стоял на коврике перед камином, сцепив руки позади себя и исподлобья глядя на Кеана. Под таким углом необычные глаза лорда казались особенно зловещими.

— Если бы я мог объяснить, — начал он.

— Вы бы пришли ко мне за подтверждением? — предположил доктор.

— Ну да, возможно, вы правы. Я намекнул о своих догадках сэру Элвину Гроувзу, и он назвал мне ваше имя. Меня пока гложет сомнение, доктор Кеан. Он послал меня к вам, потому что вы, давайте будем откровенны, психиатр?

— Нет. Сэр Элвин абсолютно уверен, что с головой у вас все в порядке, лорд Лэшмор. Вы здесь, потому что я изучал то, что можно назвать физическим нездоровьем. В вашей семейной истории, — он пристально посмотрел в лицо собеседника, — есть нечто, что в последнее время постоянно занимает ваши мысли, не так ли?

Тут посетитель стал абсолютно серьезен:

— На что вы намекаете?

— Лорд Лэшмор, вы пришли ко мне за советом. У вас редкое, особенно редкое для Англии, заболевание. Пока судьба была к вам благосклонна, но в любой момент можно ожидать обострения. Отнеситесь ко мне, как к специалисту. Доверьтесь мне.

Лэшмор прочистил горло.

— Что вы хотите узнать, доктор Кеан? — в его голосе уважение странно смешалось со спесью.

— Расскажите мне о Мирзе, супруге Третьего барона Лэшмора.

Лорд Лэшмор шагнул вперед. Большие руки сжались в кулаки, глаза горели:

— Что вам известно о ней?

Он был действительно поражен — и зол.

— Я видел ее портрет в замке Дун во время вашего отъезда. Мирза, леди Лэшмор, отличалась удивительной красотой. Когда она вышла замуж?

— В 1615 году.

— Барон привез ее в Англию откуда?

— Из Польши.

— Она была полячкой?

— Польской еврейкой.

— Детей не было, баронесса умерла раньше мужа, и тот женился во второй раз. Я прав?

Лорд Лэшмор переминался с ноги на ногу и грыз ногти.

— Дети были, — отрезал он. — Я происхожу именно из этой ветви.

— Вот как! — в серых глазах доктора зажегся огонек. — Наконец мы добрались до фактов! Почему рождение ребенка держалось в секрете?

— Замок Дун хранит много тайн! — лорд стал похож на сурового средневекового аристократа. — Для Лэшморов не составляло труда скрыть что-либо: была быстро организована свадьба, и мальчика выдали за отпрыска от второго брака. Если бы от повторной женитьбы были дети, то усилия оказались бы напрасными, но у Дуна обязан был быть наследник.

— Понимаю. Если бы второй брак не оказался бесплодным, то ребенка от Мирзы — как бы правильно выразиться? — удалили бы?

— Проклятье! О чем вы?

— Он являлся законным наследником.

— Доктор Кеан, — медленно проговорил Лэшмор, — вы бередите незажившую рану. Четвертый барон Лэшмор стал тем, о чем принято говорить как о «проклятии рода Дунов». В замке существует тайное помещение, в котором работали так называемые оккультисты, но куда никто, кроме наследников, не входил уже несколько веков. Само расположение этой комнаты остается тайной. Его даже невозможно вычислить. Кажется, вы много знаете о темных секретах моей семьи; возможно, вам известно, где находится эта комната?

— Безусловно, — спокойно ответил Кеан. — Она под рвом, в тридцати ярдах к востоку от старого подъемного моста.

Лорд Лэшмор переменился в лице и заговорил уже другим тоном:

— Может быть, вы знаете, что в ней?

— Знаю. Там Пол, Четвертый барон Лэшмор, сын Мирзы, польской еврейки.

Лорд Лэшмор вновь опустился в кресло, испуганно глядя на говорящего.

— Я был уверен, что этого никто не знает! — глухо произнес он. — Воистину, вы глубоко изучили вопрос. В течение трех лет, долгих трех лет после моего двадцать первого дня рождения, я был вне себя от ужаса, доктор. Эта тайна привела моего деда в сумасшедший дом, но разум отца оказался более крепок. Надеюсь, мой тоже. После трех лет кошмара я выбросил Пола Дуна из памяти.

— Вас привели в подземную комнату в ночь вашего двадцать первого дня рождения?

— Вы знаете столько, что кажется, вам известно все, — у лорда дергалась щека. — Но сейчас вы услышите то, о чем Лэшморы всегда предпочитали молчать.

Он опять встал и начал беспокойно двигаться.

— С той декабрьской ночи, — продолжил лорд, — миновало почти тридцать пять лет, но я по-прежнему дрожу, вспоминая. В замке Дун устроили бал, но сам я уже несколько недель под руководством отца готовился к предстоящему испытанию. Многие знали о существовании семейного проклятия, поэтому, когда в полночь отец отвел меня в старую библиотеку, гости с некоторой опаской смотрели на нас. Боже мой! Доктор Кеан, мне очень тяжело вспоминать, но я рад, что теперь я могу кому-то рассказать о произошедшем!

Было видно, что лорд с трудом справляется с охватившим его волнением, но голос Лэшмора оставался тихим и спокойным:

— Отец задал мне полагающийся вопрос о том, молился ли я, чтобы бог даровал мне силу. Конечно же! Его серьезное лицо побледнело, он запер дверь и из шкафчика за древним камином — я даже не подозревал, что там есть шкафчик, — достал громоздкий ключ, явно выкованный много веков назад. Потом мы вместе вынули книги из одного из стеллажей.

Даже пустой, он оказался очень тяжелым, и мы приложили много усилий, прежде чем нам удалось сдвинуть его. Когда же дело было сделано, мы увидели, что стена за ним закрыта деревянными панелями. Книжный шкаф не передвигали уже лет сорок, поэтому обнажившийся участок был серым от пыли, скопившейся за годы, прошедшие с двадцать первого дня рождения моего отца.

На центральной панели обшивки висел семейный герб, изображение шлема на котором выдавалось вперед и представляло собой подобие ручки. Отец взялся за него и повернул, всем своим весом надавив на то, что казалось стеной. Скрипнули петли, и стена сдвинулась вглубь, впустив в библиотеку запах сырой земли. Взяв заранее приготовленную лампу, отец вошел в открывшуюся нишу и жестом пригласил меня следовать за ним.

Мы спускались по грубым каменным ступеням, а потолок был так низок, что мне пришлось пригнуться. Дошли до угла, повернули и продолжили спуск. В то время ров был все еще заполнен водой, и даже если бы я по расположению лестницы не знал, куда мы идем, я мог бы догадаться, что мы под ним: из щелей между плитами потолка свисали капли, а воздух был влажным и очень холодным.

Короткий коридор, начавшийся у основания лестницы, вел к массивной, обитой железом двери. Отец вложил ключ в замочную скважину и, держа лампу над головой, обернулся и посмотрел на меня. Он выглядел смертельно бледным.

— Собери все свое мужество, — сказал он.

Отец пытался провернуть ключ, но на это ушло много времени, так как замок проржавел. Наконец, а был он крепким человеком, его усилия увенчались успехом. Дверь открылась, и в коридор ворвалась невыносимая вонь. Никогда такого не чувствовал, ни до, ни после этого.

Лорд Лэшмор промокнул лоб платком и продолжил рассказ:

— Первое, что я увидел в свете лампы, показалось кровавым пятном, расплывшимся по стене прямо передо мной. Потом я узнал, что это всего-навсего грибок, хотя и редко встречающийся, но тогда я был ошеломлен.

Перейдем к тому, за чем мы пришли: мне не терпится закончить эту историю. Отец остановился при входе в это жуткое помещение; рука, державшая лампу, даже не дрогнула. Я заглянул ему за плечо и увидел… его.

Доктор Кеан, три года, днем и ночью это зрелище преследовало меня. Три года, днем и ночью стояло перед глазами внушающее ужас лицо — бородатое и ухмыляющееся лицо Пола Дуна. Он лежал на полу темницы, сжав кулаки и изогнувшись, как в агонии. Лежал там столетиями, и, бог мой свидетель, плоть еще не сошла с его костей.

Кожа пожелтела и иссохла, явственно выступили кости, но жуткое, кошмарное лицо все же можно было узнать. Черные волосы походили на гриву, длинную и спутанную, брови и ресницы были невероятно густы. Ногти на пальцах… Нет, я избавлю вас от их описания! Посмертная ухмылка полностью обнажала зубы — белые сверкающие зубы с двумя волчьими клыками.

Его пригвоздили к земляному полу осиновым колом, забитым сквозь грудину. Он так и остался лежать на месте, где его настигло ужасное орудие. Следует знать, что кол в нечестивца воткнули спустя год после его смерти!

Не помню, как я добрался до библиотеки. Я уже был не в состоянии присоединиться к гостям, впрочем, я не мог никого видеть и спустя много дней. Доктор Кеан, три года я боялся, боялся людей, боялся спать, но больше всего я боялся себя, зная, что в моих венах течет кровь вампира!

Несколько минут мужчины молчали. Лорд Лэшмор сидел, глядя в пустоту перед собой, вцепившись в собственные колени. Доктор Кеан заговорил первым:

— Определенные качества Четвертого барона обнаружились уже после смерти?

— В округе за год умерли шестеро, — ответил Лэшмор. — По общине поползли слухи о вампирах. Пятый барон, сын Пола Дуна, пытался игнорировать их, пока мать ребенка, погибшего ребенка, не проследила за убийцей, человеком или его подобием, до ворот семейного склепа Дунов. Ночью, в тайне, сын Пола Дуна пришел в склеп и обнаружил… тело. Прошло двенадцать месяцев после похорон, а покойный ничуть не изменился. Его перенесли в подземелье, в Средние века служившее пыточной: крики оттуда никому не слышны — и древний ритуал убийства вампира был завершен. Больше потусторонний гость не тревожил округу, но…

— Но, — спокойно продолжил доктор, — поползли слухи о колдунье Мирзе. Расскажете?

Глаза лорда лихорадочно сверкнули.

— Откуда вы знаете, что она была колдуньей? — хрипло спросил он. — Это тоже семейная тайна.

— И останется ей, — заверил Кеан. — Но я много чего читал и знаю, что Мирза, жена Третьего барона Лэшмора, практиковала черную магию и тоже после смерти обратилась в упыря. Муж застал ее во время одного из ее богопротивных деяний и отсек ей голову. Он долго ее подозревал и не только сохранил рождение сына в секрете, но и изолировал его от матери. Второй брак оказался бездетным, и сын Мирзы стал бароном Лэшмором, а после смерти, как и мать, превратился в вампира. Лорд Лэшмор, проклятие рода Дунов не исчезнет, пока его источник, еврейку из Польши, не постигнет та же участь, что и ее сына.

— Доктор, мы не знаем, где муж спрятал тело. Он умер, не раскрыв тайны. Вы полагаете, что вся эта чертовщина может повториться? Боже мой! Вы сводите меня с ума.

— Я не считаю, что спустя несколько поколений, не затронутых проклятьем, вы вдруг станете вампиром, но я думаю, что дух, нечистый и кровожадный дух женщины-вампира, бродит по земле. Сын был освобожден, и, кажется, вместе с ним ушло и родовое проклятье, но мать все еще здесь. Тело было обезглавлено, но душа упыря никуда не денется, пока не будет исполнен древний ритуал.

Лорд Лэшмор помассировал веки.

— Я вас не очень понимаю, доктор Кеан. Не объясните?

— Я полагаю, что призрак Мирзы все еще бродит по миру и одержим желанием, постоянным и чрезвычайно сильным, вновь воплотиться в человеческом теле. Именно такие неприкаянные души, лорд, и делают занятия спиритуализмом столь опасными. В определенных условиях дух все же может вселиться в человека.

— Вы считаете, что ее привидение все еще…

— Нельзя исключать вероятности, что она преследует своих потомков. Помнится, в Замке Дун есть поверье, что, когда кто-то рождается или умирает там, можно услышать насмешливый женский смех?

— Я сам его слышал в ночь, когда мне перешел титул.

— И смеется именно призрак той, что при жизни была известна как Мирза, леди Лэшмор.

— Но…

— Ее возможно заставить подчиняться.

— Как?

— С помощью колдовства, и некоторые люди не гнушаются этим. Конечно, воплощение плана таит множество рисков.

— Догадываюсь, что вы, доктор Кеан, выслушав мою историю, уже понимаете, что следует предпринять.

— Вполне. Но мне нужны доказательства, поэтому я должен сегодня вечером осмотреть ваш дом. Можно ли прийти под предлогом визита к леди Лэшмор?

Аристократ внимательно глянул на собеседника:

— В доме есть кто-то, способный усмотреть неладное в вашем посещении?

— Да. Назначим встречу на девять?

— Почему бы вам не прийти к ужину?

— Спасибо за приглашение, но думаю, что мне лучше навестить вас чуть позже.

В тот вечер доктор Кеан с сыном ужинали на Хаф-Мун-стрит.

— Сегодня столкнулся с Энтони Феррарой на Риджент-стрит, — сказал Роберт. — И был рад его видеть.

Доктор удивленно поднял брови:

— Что так?

— Ну, я опасался, что он уехал из Лондона.

— Навестить Майру Дюкен в Ивернессе?

— Меня бы это не удивило.

— Меня бы тоже, Роб, но думаю, что в данный момент он преследует другую добычу.

Роберт Кеан взглянул на отца.

— Леди Лэшмор… — начал он.

— Ну и? — доктор попросил продолжить мысль.

— Один из репортеров Пола Прая, специализирующегося на скандалах, прислал в «Плэнет» заметку, намекающую на связь Феррары с леди Лэшмор. Конечно, мы такое не напечатали — не к тем обратился, но когда я встретил Феррару сегодня, с ним была именно леди Лэшмор.

— И что из этого следует?

— Вроде бы ничего: лорд Лэшмор, кажется, проживет дольше Энтони, который сегодня показался мне бледнее обычного.

— Ты думаешь, что Феррара охотится за состоянием?

— Безусловно.

— Леди Лэшмор выглядела здоровой?

— Абсолютно.

— Угу.

Повисла тишина, потом Роберт продолжил:

— Энтони Феррара представляет собой угрозу обществу. Когда я вижу его змеиные глазищи и думаю о том, что он пытался сделать, что уже сотворил, весь закипаю. Грустно и смешно от того, что в нашем сегодняшнем всезнании мы отринули единственный закон, способный покарать его! Его не потерпели бы в Древнем Вавилоне и, возможно, сожгли бы при Карле Втором, а в премудром двадцатом веке он разгуливает по Риджент-стрит с общепризнанной красавицей и смеется прямо в лицо человеку, которого пытался убить!

— Осторожнее, — предостерег доктор Кеан. — Помни, что если завтра ты внезапно скончаешься, Феррара будет чист перед законом. Мы должны ждать и наблюдать. Можешь прийти сюда опять сегодня в десять?

— Думаю, что смогу. Определенно смогу.

— Буду тебя ждать. Ты записал все то, о чем нам стало известно, включая мои замечания и объяснения?

— Да, сэр, потратил на это весь вчерашний вечер.

— У меня будет еще информация. Твои записи, Роб, когда-нибудь станут единственным оружием против нашего ужасного врага. Сегодня я поставлю подписи под двумя экземплярами, и один из них положу в банковский сейф.

Доктор Кеан не ожидал, что леди Лэшмор настолько красива. Это была натуральная брюнетка с великолепной фигурой и фиалковыми глазами. Ее нежная бархатистая кожа, казалось, вобрала в себя страсть южного солнца и приобрела золотистый оттенок.

Женщина сердечно поприветствовала доктора Кеана.

— Чрезвычайно рад, что вы так хорошо выглядите, леди Лэшмор, — сказал доктор. — Весь ваш вид подтверждает мои выводы.

— Выводы о чем, доктор?

— О природе вашего недавнего припадка. Сэр Элвин Гроувз хотел узнать мое мнение, и я высказал его.

Леди Лэшмор побледнела.

— Я знаю, что лорд Лэшмор очень беспокоился, — проговорила она, — но я уверена, что у меня ничего серьезного.

— Полностью согласен. У вас было просто нервное переутомление.

Женщина держала веер у лица.

— Недавно кое-что произошло, — начала она, — впрочем, вы в курсе. И это происшествие заставило бы нервничать кого угодно. Конечно, я осведомлена, доктор Кеан, что вы известный специалист по физическим проявлениям…

— Извините, но кто вам рассказал об этом?

Она не стала юлить:

— Мистер Феррара. Он заверил, что в этом деле вы непревзойденный авторитет.

Доктор, сделав серьезное лицо, недоверчиво склонил голову:

— Вот как!

— И я хочу вас спросить, — продолжила леди Лэшмор, — есть ли у вас предположения, пусть и самые смутные, о том, откуда взялись раны на горле моего мужа? Могло ли их нанести что-то потустороннее?

Ее голос дрожал, а легкий акцент усилился.

— Ничего потустороннего, — ответил доктор, — хотя я думаю, что что-то сверхъестественное в них есть. Осмелюсь предположить, что вас саму недавно мучили кошмары?

Женщина вздрогнула и посмотрела на посетителя расширившимися от ужаса глазами.

— Откуда вы знаете? — прошептала она. — Откуда? Доктор Кеан, не молчите!

Она положила руку на запястье Брюса:

— Если вы в силах их прогнать! Если вы убедите меня, что они не вернуться…

Слова звучали как мольба и признание одновременно. Вся показная холодность оказалась лишь маской, за которой скрывался страх: никому до этого женщина не осмеливалась признаться в нем.

— Так расскажите же, — мягко настаивал доктор. — Вы видели такие сны дважды?

Она кивнула, бросив на собеседника удивленный взгляд.

— Оба раза совпали с болезнью мужа?

— Да, да!

— Что вам снилось?

— Нет, даже не смею говорить…

— Придется.

В голосе врача звучало сочувствие.

— Мне снилось, что я лежу в очень темной пещере. Прямо над моей головой бушует море. Но сквозь шум я слышу голос, зовущий меня — не по имени, а как-то по-другому, не могу объяснить — зовущий так, что я не могу отказать. Я почти не одета, на мне только лохмотья; и вот на коленях ползу на зов, и я не одна, вместе со мной ползут какие-то существа, липкие и многоногие…

Дрожь прошла по телу женщины, и она подавила то ли истерический смешок, то ли всхлип.

— Волосы растрепаны, но больше всего сводит с ума то, что моя голова кажется отделенной от тела! Я вся горю от дьявольской ярости, не могу описать ее словами. И меня гложет жажда, и эта жажда…

— Думаю, я понял, — спокойно прервал Кеан. — Что потом?

— Потом какое-то время я в забытьи, но сон опять продолжается. Доктор, не могу рассказать вам, какие ужасные, богохульные, гадкие мысли владели тогда моим разумом. Я сопротивлялась, сопротивлялась, но какая-то сила вновь и вновь тащила меня в эту отвратительную пещеру и наделяла неуемной жаждой! Я бесновалась — сам дьявол бушевал в душе. А потом опять провал, и я проснулась.

Все еще дрожа, она присела. Кеан заметил, что женщина избегает его взгляда.

— Это случилось в ночь первого необъяснимого нападения на вашего мужа?

— Было кое-что еще, — прерывисто зашептала леди Лэшмор.

— Говорите, не бойтесь.

Чудесные глаза красавицы казались полубезумными от ужаса. Она выдохнула:

— Но вы же знаете. Да?

Кеан кивнул:

— Во второй раз вы проснулись раньше.

Леди Лэшмор жестом подтвердила его слова.

— Вам снилось то же самое?

— Да.

— Если забыть об этих двух случаях, вам когда-нибудь снилось подобное?

— Несколько раз, но лишь частично. Или, просыпаясь, я помнила сон только частично.

— Что именно?

— Самое начало, жуткую пещеру.

— Леди Лэшмор, недавно вы присутствовали на сеансе столоверчения.

Ее уже не удивляли способности доктора к индуктивному мышлению, и она просто кивнула.

— Предполагаю, хотя не знаю наверняка, что инициатором и организатором спиритического сеанса выступил Энтони Феррара, предложив развлечься таким образом?

Женщина еще раз утвердительно качнула головой. Лицо Кеана стало очень серьезным:

— Благодарю, леди Лэшмор. Не смею вас больше беспокоить.

Он уже собрался уходить, когда хозяйка тихонько окликнула его:

— Доктор Кеан! Что-то ужасное, что-то, чего я не понимаю, боюсь и ненавижу, овладело мной. Ради всего святого, скажите, что все будет хорошо. Кроме вас никто не знает, какой ужас преследует меня. Просто скажите…

Доктор оглянулся, собираясь выйти:

— Не бойтесь.

И покинул помещение.

Леди Лэшмор застыла, словно околдованная Медузой Горгоной: глаза широко открыты, кожа бледна, как у покойницы. Он даже не сказал: «Надейтесь!»

Когда доктор Кеан вернулся на Хаф-Мун-стрит, Роберт, разложив перед собой бумаги, курил в библиотеке. Лицо отца, обычно свежее и румяное, было таким бледным, что сын в тревоге кинулся ему навстречу. Но доктор привычным взмахом руки остановил его.

— Присядь, Роб, — спокойно сказал он. — Сейчас я успокоюсь. Я только что был у женщины, молодой и прекрасной женщины, которую адское отродье приговорило к такому, что даже мой разум отказывается понимать.

Не отрывая взгляда от отца, Роберт сел.

— Запиши следующее, — продолжил Брюс и начал ходить туда-сюда по комнате, диктуя все, что он узнал об истории рода Дунов и о последних происшествиях со слов лорда и леди Лэшморов. Сын быстро записывал рассказ.

— Наконец, — сказал доктор, — надо подвести итоги. Мирза, польская еврейка, ставшая леди Лэшмор в 1615 году, при жизни практиковала магию, а после смерти обратилась в упыря, вампира, поддерживающего свое безбожное существование дьявольскими средствами.

— Но, сэр! Это всего лишь средневековый предрассудок!

— Роб, я бы мог пригласить тебя в замок возле Кракова в Польше, в котором до сих пор хранятся реликвии, способные раз и навсегда рассеять любые сомнения в существовании вампиров. Но не будем отвлекаться. Сын Мирзы, Пол Дун, унаследовал порочные наклонности матери, но его жизнь после смерти была вскоре прервана традиционными и весьма эффективными средствами. Так что о нем мы можем забыть. А вот на колдунье Мирзе нам стоит сосредоточиться. Она была обезглавлена собственным мужем. Казнь несколько спутала карты: ведьма не смогла после своей смерти блюсти жуткие обычаи вампиров, т. е. быть тем, кем она должна была стать, если бы скончалась ненасильственным путем. Она не может бродить по ночам без головы, но злой дух убитой все еще надеется обрести контроль над подходящим для этих целей телом. Питая непримиримую ненависть к дому Дунов, бесплотный дух продолжает витать рядом с потомками Мирзы, привязанный к ним как враждою, так и родством. У призрака Мирзы два страшных желания, удовлетворить которые может лишь кто-либо из рода Дунов, — жажда крови и жажда мести! Судьба лорда Лэшмора решится, когда дух найдет воплощение.

Доктор Кеан замолчал, глядя на сына, делающего записи с безумной скоростью.

— Маг, более могущественный и более порочный, чем была или могла стать Мирза, — продолжил он, — магистр темных искусств, изгнал душу женщины из тела и временно поместил туда кровожадный дух Мирзы.

— О Боже, сэр! — воскликнул Роберт и отбросил карандаш. — Теперь я понял!

— Леди Лэшмор, — сказал доктор Кеан, — была достаточна податлива и согласилась присутствовать на некоем спиритическом сеансе, после которого время от времени с ней стали случаться припадки одержимости: в нее вселился дух вампира! Подчиняясь беззвучному зову, она нападала на лорда Лэшмора, последнего из Дунов. Ужасное свершилось, могущественная сила, держащая дух Мирзы, как собачку на привязи, оттащила его от жертвы, заставила скрыть все следы произошедшего и вновь бросила в отвратительную пещеру, где все еще находится безголовое туловище, спрятанное Третьим бароном Лэшмором.

Леди Лэшмор кое-что помнит, а именно момент, когда ей овладела одержимость, и момент, когда она вновь обрела контроль над собой. Это воспоминания о тайной пещере около Замка Дун: там лежит обезглавленное, но бессмертное тело — и особенно остра память о том, что вампира прогнала чья-то Воля, так и не дав утолить жажду.

— Боже милосердный! — бормотал Роберт. — Господи, как же такое могло произойти!

— Возможно всякое, и оно случается! Справиться с произошедшим можно двумя способами, — голос доктора был тих. — Мы можем найти пещеру и убить, в оккультном смысле этого слова, вампира с помощью кола или мы можем убить человека, контролирующего бесплотный дух, хотя я вынужден признать, что это, вероятно, приведет к постоянной одержимости леди Лэшмор. Да, мы можем убить Энтони Феррару!

Роберт подошел к серванту и дрожащими руками налил себе бренди.

— Зачем он это делает? — прошептал он.

Доктор Кеан пожал плечами:

— Леди Лэшмор будет самой богатой вдовой Англии.

— Но теперь он узнает, — неуверенно продолжил молодой человек, — что вы его враг. Разве…

— Я предупредил лорда Лэшмора, что ему стоит запереть на ночь двери — и наружную, и ведущую в гардеробную. Что касается остального, — он опустился в кресло, — то я еще не осознал ситуацию полностью.

Зазвонил телефон.

Доктор Кеан вскочил, будто от удара тока, а когда он поднял трубку, по выражению его лица Роберт понял, кто звонит и о чем идет речь.

— Поехали со мной, — сказал отец, отходя от аппарата на столе.

Они отправились вместе. Было уже за полночь, но им удалось поймать такси на углу Хаф-Мун-стрит, и через пять минут они оказались у дома лорда Лэшмора.

Из слуг их встретил только Чэмберс, камердинер лорда.

— Когда все произошло, — хрипло объяснил мужчина, — они все убежали прочь из дома.

Доктор Кеан не стал терять времени на расспросы и бросился вверх по ступеням. Сын последовал за ним. Они ворвались в комнату лорда Лэшмора вдвоем, но тут же в ужасе застыли в дверях. В кровати прямо и неподвижно сидел хозяин дома: кожа его посерела, а в широко открытых глазах, уже подернутых пеленой смерти, читался неизъяснимый страх. Левая рука все еще сжимала электрический фонарик.

Рядом с постелью они увидели сэра Элвина Гроувза, склонившегося над кем-то лежащим на ковре. Он поднял голову. От его обычного самообладания не осталось и следа.

— Это вы, Кеан! — воскликнул он. — Мы оба опоздали.

У кровати они обнаружили распростертую фигуру леди Лэшмор, одетую поверх ночной рубашки в свободное кимоно. Она была бледна и не шевелилась. Врач только что обработал огромный синяк на ее виске.

— Она поправится, — сказал сэр Элвин. — Как вы видите, ей нанесли сильный удар, но лорд Лэшмор…

Доктор Кеан приблизился к мертвецу.

— Сердце, — проговорил он. — Оно остановилось от ужаса.

Брюс повернулся к Чэмберсу, стоящему в дверном проеме позади него:

— Дверь в гардеробную открыта. Я же просил лорда Лэшмора запереть ее!

— Да, сэр. Его светлость собирался последовать вашему совету, сэр. Но замок оказался сломан. Завтра его должны были заменить.

Доктор Кеан обратился к сыну.

— Ты слышал? — сказал он. — Без сомнения, ты уже знаешь, кто из гостей этого обреченного дома мог его сломать. Так как завтра замок поменяли бы, трагедия произошла именно сегодня, — и он вновь спросил камердинера. — Почему ушли слуги?

Чэмберс не мог унять дрожь:

— Из-за смеха, сэр! Хохота! Никогда его не забуду. Я спал в соседней комнате, и у меня под рукой на всякий случай был ключ от покоев его светлости. А потом я услышал крик, короткий и громкий, сэр, как будто кого-то ударили ножом; я вскочил и бросился на помощь. Потом, когда я взялся за ручку своей двери, сэр, кто-то или что-то засмеялось! Оно было там, внутри, да, в комнате, джентльмены! И это не был смех ее светлости. Смеялась какая-то другая женщина. Не могу описать, но все в доме проснулись от звука.

— Когда вы вошли?

— Я не осмелился, сэр! Я побежал вниз и позвонил сэру Элвину. Но еще до его прихода все поспешно собрали свои вещи и убежали.

— Лорда нашел я, — прервал Гроувз, — в том же положении, в котором его видите вы. Леди Лэшмор лежала тут же. Я вызвал медсестер.

— Ясно, — сказал доктор Кеан, — я скоро вернусь, мне надо кое-что сделать.

Он позвал сына на лестничную площадку:

— Ты понял? Дух Мирзы, вошедший в тело женщины, вновь посетил лорда. Лэшмор почувствовал зубы на горле, проснулся и ударил. После этого включил фонарик и узнал собственную жену! Сердце его не выдержало такого, и под смех ведьмы последний из Дунов скончался.

Такси ожидало у дома. Мужчины сели в него, и доктор назвал адрес квартиры на Пикадилли. Автомобиль отъехал, а Брюс достал из кармана револьвер, зарядил его пятью патронами и вновь спрятал оружие.

Одна из дверей, ведущих в апартаменты, была отперта. Консьерж тоже оказался на месте.

— Мистер Феррара у себя? — спросил доктор Кеан.

— Вы опоздали на несколько минут, сэр, — ответил привратник. — Уехал в десять минут первого. Отправился за границу, сэр.

Зачастую очень сложно предвидеть, как умственное напряжение скажется на физическом состоянии человека. Когда Роберт Кеан покидал Оксфорд ради места в лондонской газете, он был просто взволнован; столкновение же с чередой сверхъестественных событий привело к глубокому стрессу и подорвало здоровье молодого мужчины, что явилось неожиданностью: такое мог бы с легкостью перенести и менее сильный и энергичный человек.

Те, кому довелось пережить подобную бурю эмоций, знают, что выздоровление в этом случае похоже на долгожданное пробуждение от кошмара. И в самом деле, состояние Роберта напоминало нахождение между сном и реальностью. Когда Кеан рассказал о своем самочувствии отцу, тот не на шутку обеспокоился и решил, что сыну стоит отдохнуть где-нибудь на курортах Египта.

— Я все уладил с твоим начальством, Роб, — сообщил доктор. — Недели через три в Каире получишь указания, какие именно статьи о стране ты должен написать. А до той поры, мальчик мой, отдыхай и ни о чем не беспокойся, слышишь, не беспокойся. Нам с тобой довелось повидать много ужасного, но я к такому привык, а ты сломался. Что неудивительно.

— Где Энтони Феррара?

Доктор Кеан покачал головой, а в глазах промелькнула злость:

— Бога ради, даже не упоминай при мне этого имени! Тема под запретом, Роб. Единственное, что я могу сказать, — он уехал из Англии.

В таком полусознательном состоянии, лишь одной ногой находясь в реальном мире, Кеан ощущал себя инвалидом, только лишь вчера бывшим здоровым человеком: вот его на корабле доставили в Порт-Саид, вот на поезде привезли в Каир, вот одетый в красное носильщик из отеля выводит его из вагона на платформу, но в то же время началось и пробуждение, живой интерес к особенностям Египта постепенно побеждал существование в кошмарном сне.

Проехав немного по своеобычным каирским улицам, на которых Восток встречается с Западом и они растворяются в фиолетовых сумерках Нижнего Египта, Роберт оказался в шумном и многолюдном отеле «Шепард».

А там уже был Сайм, флегматик Сайм, с которым он не встречался с тех пор, как покинул Оксфорд. Приятель извинился за то, что не смог встретить Роберта на вокзале, объяснив все чрезвычайной занятостью: он временно исполнял обязанности врача при археологической экспедиции. Этот похожий на быка силач выглядел полной противоположностью истощенному болезнью Кеану.

— Десять минут назад вернулся из Васты,[25] Кеан. Ты просто обязан поехать со мной в лагерь — воздух пустыни мгновенно поставит тебя на ноги.

Сайм не был особо эмоционален, но в голосе звучала настоящая забота — он явно видел разительную перемену, произошедшую с другом. Хотя он знал что-то, пусть и немногое, о происшествиях в Лондоне, о жутких событиях, связанных с человеком по имени Энтони Феррара, он ни словом не упомянул о них.

Расположившись на террасе, Роберт Кеан наблюдал за бурной жизнью каирской улицы со всем интересом новоприбывшего в столицу Ближнего Востока. Наконец и болезнь, и ее причины стали казаться давно забытым сном. Он даже не обращал внимания на уличного торговца, стоящего у перил и убеждающего его на ломаном английском купить мухобойку. Впрочем, продавцы и предсказатели кружили вокруг «Шепарда», как жужжащий и болтающий рой, чем только не торгующий — бусами, фальшивыми древностями, сластями и прочим. На Шариа Камел-Паша смешалось все: экипажи и автомобили, верблюды и ослы. Была слышна речь американцев и британцев, гортанные звуки немецкого языка смягчались журчащим арабским словом, и все вместе обращалось в удивительно гармоничную какофонию, невыразимо милую сердцу Роберта. Сидя на террасе, потягивая виски с содовой и покуривая трубку, он чувствовал себя почти счастливым. Он желал только покоя, и безделье среди суетливой толпы воспринималось как праздность самого высшего ранга.

За ним тайком наблюдал Сайм, отметив, что у друга появились морщины, следы пережитых бурь. Очевидно, что-то ужасное терзало его. Размышляя о чудовищном нервном истощении Кеана, Сайм гадал, насколько близко Роберт подошел к порогу безумия, и решил, что тот уже стоял у границы мрачной земли фантомов и был спасен от падения в пропасть лишь в последнюю секунду.

Наконец Кеан с улыбкой оторвал взгляд от группы шумящих внизу уличных торговцев.

— Как тут замечательно! — сказал он. — Так и просидел бы здесь весь день, но предполагаю, что жара не спадает даже по вечерам. Я прав?

— Вполне, — подтвердил Сайм. — А еще, знаешь ли, скоро подует хамсин, горячий ветер. Он застал нас неделю назад в Асуане.[26] Стало темно, как ночью, и невозможно дышать из-за песка. Не исключено, что он доберется и до Каира.

— Судя по твоим словам, знакомство не из приятных.

Сайм кивнул, выбивая трубку в пепельницу.

— Вообще забавная страна, — задумчиво произнес он. — Тут до сих пор витают весьма странные идеи, естественные разве что для Средневековья. Например, — он снова начал забивать табак, — хамсин обычно в это время не дует, поэтому местные активно ищут объяснение столь неожиданной перемены погоды. И выдвигают весьма любопытные — я бы сказал, дурацкие — гипотезы. Один из наших арабов, тех, что работают на раскопках в Файюме,[27] вчера абсолютно серьезно убеждал меня, что причиной горячего ветра является ифрит,[28] демон из «Тысячи и одной ночи», недавно прибывший в Египет.

Он хохотнул, но Кеан продолжал с любопытством смотреть на товарища. Сайм продолжил:

— Приехал вечером в Каир и обнаружил, что новости об ифрите опередили меня. Честное слово, Кеан, весь город о нем говорит, в смысле, все местные, даже торговцы на рынке. Как только подует хамсин, они тут же закроют лавки и спрячутся в подвалах, если у них есть подвалы. Что-то я плоховато знаю египетскую архитектуру.

Кеан рассеянно качнул головой.

— Тебе смешно, — сказал он, — но распространенный предрассудок или то, что мы так называем, иногда страшная сила.

Сайм удивленно взглянул на собеседника.

— Нда, — вырвалось у него, но он тут же вспомнил, что подобные дискуссии находятся под запретом.

— Ты можешь сомневаться в существовании ифритов, — продолжил Кеан, — но никто из нас не в праве отрицать действенную силу мысли. Если профессиональный гипнотизер одним лишь словом убеждает человека, что тот сидит на берегу реки с удочкой, тогда как в действительности тот находится на сцене в аудитории, то чего же стоит ожидать от уверенности тысяч местных жителей в том, что Египет посетил ифрит?

Сайм посмотрел на него с нарочитой скукой.

— Да уж, задачка, — произнес он. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду.

— То есть ты не думаешь…

— Если ты хочешь спросить, считаю ли я, что в результате этого и впрямь появится ифрит, то ответ отрицательный.

— Я не это имел в виду, — ответил Кеан, — но подобная волна предрассудков не может пройти бесследно, это же энергия мысли, направленная в одну точку.

Сайм встал.

— Давай сменим тему, — мудро предложил он, полагая предмет дискуссии нездоровым, а еще немного, и он станет совсем безумным.

В этот момент им начал назойливо предлагать свои услуги индийский хиромант. Сайм сердито прогонял его.

— Погоди, — с улыбкой произнес Кеан. — Этот парень не египтянин. Давай-ка спросим, слышал ли он что-нибудь об ифрите.

Сайм нехотя вернулся на место. Предсказатель расстелил коврик и устроился на нем, готовый приступить к гаданию по руке, но Кеан отмахнулся.

— Я не хочу знать будущее, — сказал Роберт, — но я заплачу, если вы немного поговорите со мной, — и улыбнулся другу.

— Да, сэр, да, сэр! — индиец был готов на все.

Сурово посмотрев на хироманта, Кеан спросил:

— Почему хамсин подул так рано в этом году?

Индиец развел руками.

— Мне откуда знать? — голос звучал мягко и мелодично. — Я не из Египта. Могу сказать только то, что слышал от египтян.

— Что вы слышали?

Сайм, опершись руками о колени, подался вперед, выказывая любопытство. Ему очень хотелось услышать от индийца подтверждение истории об ифрите.

— Говорят, сэр, — почти прошептал хиромант, — что идет что-то очень злое. Не такое, как я, — он ткнул в грудь длинным смуглым пальцем. — Не такое, как он, ваш друг, — он стукнул Сайма по колену. — Не такое, как вы, — он показал на Кеана. — Не человек, хотя похож на человека! Без отца и матери…

Сайм подсказал:

— Это дух?

Предсказатель отрицательно покачал головой.

— Говорят, сэр, не дух, а человек, но не такой, как другие. Очень, очень плохой человек, которого давным-давно великий царь, которого вы зовете мудрым…

— Соломон? — предположил Сайм.

— Да, да, Сулейман! Которого он, когда прогонял демонов с земли, не нашел.

— Которого проглядел? — вставил Сайм.

— Да, да, проглядел! Очень плохой человек, джентльмены. Говорят, он пришел в Египет. Пришел не с моря, а через великую пустыню…

— Ливийскую пустыню? — вновь вмешался Сайм.

Хиромант затряс головой, подбирая слова.

— Аравийскую пустыню?

— Нет, нет. Много дальше, там, в Африке, — он выразительно замахал длинными руками, — далеко, дальше Судана.

— Через Сахару? — догадался Сайм.

— Да, да, через Сахару! Перешел Сахару и пришел в Хартум.[29]

— Как он туда попал? — спросил Кеан.

Индиец пожал плечами.

— Не могу сказать, но потом он пришел в Вади-Хальфу,[30] потом в Асуан, а из Асуана в Луксор! Вчера один знакомый египтянин сказал мне, что хамсин уже в Файюме. Значит, злой человек там и принес горячий ветер с собой.

Индиец был настолько эмоционален, что рядом послушать его остановились двое американцев.

— Сегодня вечером или завтра, — озираясь, шептал хиромант, словно понимал, что их подслушивают, — он будет здесь, в Каире, и принесет палящее дыхание пустыни — ветер скорпионов.

Он встал, льстиво улыбаясь, и вся атмосфера тайны, окутывающая рассказ, развеялась. Работа сделана — он ждет оплаты. Сайм дал ему пять пиастров, и предсказатель, кланяясь, удалился.

— Знаешь, Сайм, — заговорил Кеан, рассеянно проводив взглядом спустившегося по покрытым ковром ступеням и растворившегося в толпе индийца, — знаешь, если человек, любой человек, воспользуется волной предрассудков, прокатившейся сейчас по Египту, если он сможет сконцентрировать ее энергию на себе, не думаешь ли ты, что он будет способен выйти за пределы нормы и творить невероятное?

— Но каким образом ты предлагаешь сфокусировать эту волну на конкретном человеке?

— Но я же просто высказываю мысль, Сайм. Просто вижу такую возможность.

— А по-моему, нам пора прекращать нести всякую бредятину, — отрезал Сайм. — Надо переодеться для ужина. Сегодня вечером карнавал, будет весело. Давай-ка лучше сконцентрируемся на еще одной порции виски с содовой.

Усеянное звездами египетское небо куполом распростерлось над вершинами пальм, а среди раскидистых ветвей мерцали красные лампочки; у каждого поворота извилистых тропок стояли светильники, длинные гирлянды бумажных фонариков колыхались от мягких прикосновений ветерка. В центре этого зачарованного сада искрящаяся струя фонтана била ввысь, а потом падала, осыпая бриллиантовыми каплями мраморное обиталище золотого карпа. Шорох бесчисленных ног по песку дорожек, неумолчный гул голосов и взрывы громкого смеха мешались с мелодиями, которые играл военный оркестр, скрытый от глаз увитой цветами беседкой.

То там, то тут по ярко освещенным местам и по затененным аллейкам фланировали удивительно одетые люди: шейхи в развевающихся мантиях, драгоманы,[31] не говорящие по-арабски, султаны и древнеегипетские жрецы, идущие об руку друг с другом; танцовщицы из Фив, наложницы из гаремов в шелковых шароварах и в красных туфлях на высоких каблуках; Семирамиды и Клеопатры, гейши и цыганки — все смешались, словно стеклышки в гигантском калейдоскопе. Землю устилал толстый шуршащий ковер конфетти; девушки с криками убегали от преследующих их весельчаков, вооруженных пригоршнями крошечных бумажных дисков. Сквозь толпу промаршировал, наигрывая на волынках, шотландский полк — килты смотрелись особенно неуместно среди восточной феерии. В отеле, где горели цветные лампы, кружился хоровод теней — в холле во всю шел бал.

— Ну и толпища, — сказал Сайм. — И это почти под конец сезона!

Перед друзьями остановились три девушки, облаченные в шелка и полупрозрачные белые яшмаки.[32] Мелькнули блестящие перстни — и Кеан почти задохнулся под ливнем конфетти, попавшим в глаза, ноздри, уши и даже в рот. Проказницы с визгом бросились прочь от жаждущих мести жертв: Сайм погнался сразу за двумя, а Кеан почти поймал третью. В буйстве маскарада забылось все, осталось лишь сумасшествие, заразительное сумасшествие карнавальной ночи. Ловкая беглянка металась среди странно одетых группок. Он несколько раз хватал ее, но она вновь и вновь ускользала.

Он давным-давно потерял Сайма из вида: погоня за неуловимой незнакомкой увела его за фонтан, клумбу, беседку и пальмы.

Наконец в тенистом углу сада он настиг ее. Запуская руку в прихваченный с собой пакет с конфетти, он ринулся вперед, предвкушая сладкую месть, но внезапный порыв ветра всколыхнул кроны пальм, и, взглянув вверх, Кеан обнаружил, что чистое небо затянуто дымкой, сквозь которую слабо мерцают звезды. Секундная задержка погубила все предприятие: с победным криком девушка поднырнула под вытянутую руку и кинулась назад к фонтану. Он поначалу бросился за ней, но еще более сильный ветер пронесся между деревьями и сухие листья посыпались прямо на покрывающий землю слой конфетти. Гремел оркестр, шумели гуляющие, но еще громче завывал хамсин, поднимая песок в воздух.

А потом под неистовые хлопки пальмовых ветвей ветер перешел в ураган. Казалось, он пытается задавить сад волнами жара, сбрасывая вниз огромные листья и заставляя стволы склоняться перед яростью пустыни. Стало очень темно, звезды совсем пропали.

В саду началась паника. Из самого сердца толпы раздался пронзительный женский вопль:

— Скорпион! Скорпион!

Бегство угрожало давкой, но, к счастью, двери были широки и вся разноцветная компания, включая военный оркестр, без проблем влетела в отель.

Кеан в одиночестве стоял в саду и, взглянув на тропинку, ведущую к фонтану, заметил серо-коричневое пятно, длиной примерно четыре дюйма,[33] зигзагами приближающееся к нему. Оно оказалось огромным скорпионом, но когда молодой человек попытался раздавить его, тварь развернулась и скрылась в клумбе у дорожки.

Палящий ветер мгновенно стал невыносим, и Кеан, заходя в отель следом за припоздавшими гостями, подумал, что в его ярости таится что-то зловещее. На пороге Роберт оглянулся и взглянул на разноцветный от огней сад. Бумажные фонарики, частично погасшие, бешено тряслись; некоторые электрические лампочки, прикрепленные к вершинам пальм, упали и разбились. Место напоминало поле битвы, усеянное осколками, и молодой человек наконец понял, почему все так стремились укрыться внутри здания. Там, где еще недавно мелькали хризантемы, покрывала, тюрбаны, фески, уреи[34] и индейские перья, никого не осталось, хотя… он ошибся — кто-то там был.

Мимо беснующихся гирлянд, не обращая внимания на летящие в лицо осколки и песок, словно воплощая в себе страх, заставивший всех покинуть сад, шел человек — в сандалиях, короткой белой тунике древнего египтянина, с длинным посохом. На его плечах красовалась жуткая ухмыляющаяся маска крокодила, маска Сета,[35] Сета Разрушителя, бога подземного мира.

Пока никто, кроме Кеана, не заметил странную фигуру — только он один оглянулся назад. Кошмарная маска заворожила его, он был не в силах оторвать взгляд от странного бога; словно под гипнозом, смотрел он в горящие глаза рептилии. Существо вплотную подошло к ступеням, но Кеан все не двигался. Кто-то похлопал его по плечу и развернул к себе.

— Бога ради, — Сайм держал его за руку, — хамсин неистов как никогда. Говорят, ничего подобного здесь еще не видели.

Слуги из местных закрывали и запирали двери. Было очень темно. Ветер завывал голосами миллионов неприкаянных душ. Кеан оглянулся. Коридорные завешивали двери и окна тяжелыми портьерами.

— Он остался там, Сайм! — сказал Роберт. — Человек в маске Сета, он только что шел за мной.

Товарищ непонимающе посмотрел на него.

— Ты точно его видел? — раздраженно уточнил Сайм, подошел к окну, раздвинул шторы и начал вглядываться в опустевший сад.

— Ни души, старина, — объявил он. — Наверное, ты видел ифрита!

Неожиданная перемена погоды не лучшим образом сказалось на настроении гостей. Пришлось забыть и о карнавальном шествии в саду, и о салюте. Была предпринята вялая попытка продолжить танцы, но завывание ветра и всепроникающая пыль постоянно напоминали о том, что снаружи неистовствует хамсин, бушует с яростью, доселе в этих краях невиданной. Это была настоящая песчаная буря — весь ужас Сахары обрушился на Каир.

Мало кто покинул «Шепард», хотя те, кому было далеко добираться к себе, особенно это касалось приехавших из отеля «Мена Хаус», обсуждали разумность немедленного ухода: погода могла ухудшиться. Всеми овладел стадный инстинкт — безопаснее остаться здесь, в толпе, где веселье, музыка и смех, а не на заметенных песком улицах.

— По-моему, мы злоупотребили гостеприимством, — уверяла Сайма какая-то американка. — Египет выгоняет нас!

— Все может быть, — с улыбкой ответил мужчина. — Сезон в этом году оказался слишком длинным, перемену погоды следовало предвидеть.

Оркестр заиграл веселенький уанстеп,[36] и кое-кто посмелее начал танцевать, но большинство по-прежнему толпилось у входа, предпочитая роль зрителей.

Кеан и Сайм пробились сквозь пеструю публику к бару.

— Я бы порекомендовал «Танго», — сказал Сайм.

— Что это?

— Новый коктейль, который смешивают только здесь. Попробуй. Он либо убьет, либо исцелит тебя.

Кеан слабо улыбнулся:

— Да, взбодриться не помешало бы. Кажется, я набит песком по самое горло.

Сайм быстро сделал заказ бармену.

— Понимаешь, — настаивал Кеан, — никак не могу выкинуть из головы воспоминание о человеке в саду, в маске крокодила.

— Слушай, — прорычал Сайм, наблюдая, как делают коктейль, — даже если он и был там, что с того?

— Просто странно, что никто его не видел.

— А тебе в голову не пришло, что парень просто снял маску?

Кеан медленно потряс головой.

— Не думаю, — заявил он. — Я не заметил его в отеле.

— Не заметил? — Сайм хмуро глянул на друга. — А как бы ты его узнал?

Кеан озадаченно потер лоб:

— Да уж, как-то все странно.

Они расположились за столиком и молча раскурили трубки. У Сайма, как и у большинства молодых и увлеченных врачей, на каждый случай была своя теория: его взгляды отличались радикальностью, и только проверка на практике могла поколебать их. В душе он искренне верил, что телесные болезни развиваются преимущественно из-за расстройства нервной системы. Для него было совершенно очевидно, что разум Кеана не в порядке — иначе откуда эта бессвязная речь? Именно поэтому Роберт наделил маску Сета особыми чертами.

— Полагаю, что в Лондоне у тебя был сильный стресс, — неожиданно произнес Сайм.

Кеан кивнул.

— Чертовски сильный. В твоей психологической теории есть здравое зерно, Сайм. Мне сказали, что мое здоровье было в опасности много дней, а ведь до этого я казался очень крепким человеком. Кажется, нервы действительно убивают. Череда потрясений, ужасов — и я слаб, как после гриппа, воспаления легких и еще парочки заболеваний, обрушившихся одновременно.

Сайм понимающе кивнул — объяснение полностью соответствовало его представлениям.

— Помнишь Энтони Феррару? — продолжил Роберт. — Это он во всем виноват. Его проклятое колдовство хуже всякой болезни. Он сам хуже всякой чумы. И по закону его не накажешь, ни один суд не приговорит его, хоть он и убийца. Он властвует над силами…

Сайм пристально смотрел на товарища.

— Вот что я скажу тебе, Сайм, обо всем этом. Мой отец ездил на квартиру к Ферраре с заряженным револьвером в кармане…

— Для самообороны? — с сомнением переспросил Сайм.

— Нет, — Кеан наклонился поближе к собеседнику, — чтобы застрелить его, Сайм, пристрелить на месте, как бешеного пса.

— Шутишь?

— Бог свидетель, окажись Феррара в тот день дома, отец убил бы его!

— Да уж, скандала было бы не избежать.

— Отца бы объявили святым. Человек, стеревший Энтони Феррару с лица земли, оказал бы всем неоценимую услугу. Такие не должны жить. Иногда я не верю, что он ходит среди нас. Думаю, что проснусь и он растает, как кошмарный сон.

— А этот случай, ну, визит отца к Ферраре, состоялся до того, как ты заболел?

— То, что он пытался сотворить той ночью, было последней каплей, Сайм. Я сломался. С тех пор, как Феррара покинул Оксфорд, он совершил немало преступлений, коварных, необычных, с помощью таких удивительных, я бы сказал, дьявольских ухищрений, что никто даже не заподозрит его. Сайм, помнишь девушку, о которой я говорил тебе однажды в Оксфорде, девушку, пришедшую навестить Феррару?

Сайм медленно кивнул.

— Он ее убил! Да, в этом нет ни малейших сомнений — я осматривал тело в больнице.

— И как же он убил ее?

— Как? Только он и господь, допускающий его существование, знают это. Убил, даже не приближаясь к ней. И отца приемного убил, сэра Майкла Феррару, тем же сатанинским способом.

Сайм смотрел на молодого человека, не решаясь как-то прокомментировать услышанное.

— Конечно же, обо всем умолчали, ведь против него нельзя использовать ни один действующий закон.

— Действующий закон?

— Все подобные законы потеряли силу, Сайм, но в Средние века его бы сожгли!

— Понимаю, — врач барабанил пальцами по столу. — У тебя были подобные мысли еще в Оксфорде. А доктор Кеан тоже всерьез верит в это?

— Да. Да и ты сам не сомневался бы, Сайм, ни секунды, если бы видел то, что видели мы! — глаза Роберта неожиданно загорелись, и он стал похож на прежнего себя. — Ночь за ночью пытался он с помощью проклятой магии, которая, как думают некоторые, похоронена под руинами Фив, убить меня! Он проецировал нечто…

— Передавал нечто тебе в сознание?

— Что-то в этом роде. Я видел или думал, что вижу, и чувствовал — фу! кажется, этот запах все еще со мной — жуков, жуков из гробницы, прямо из черепа мумии! Мои комнаты кишели ими. Это почти привело меня в Бедлам, Сайм. И это не игра воображения. Мы с отцом поймали его за руку, — он взглянул на друга. — Читал о смерти лорда Лэшмора? Сразу после того, как ты уехал?

— Да, сердечный приступ.

— Точно, но виноват во всем Феррара! Именно из-за лорда отец ездил на квартиру к Ферраре с револьвером наготове.

Ветер, завывая, с дьявольской яростью бился в стекла, словно пытаясь проникнуть внутрь; оркестр играл популярный вальс; в открытые двери зала входили и выходили люди всех возрастов и национальностей.

— Феррара, — осторожно начал Сайм, — всегда был неприятным типом: эти его прилизанные черные волосы, вечно бледное лицо. А когда я смотрел в его раскосые глаза, их выражение так и соблазняло меня хорошенько ему врезать. Сэр Майкл, если, конечно, то, что ты говоришь, правда, пригрел на своей груди змею. И в то же время, Кеан, происходящее лишь доказывает, как мало мы знаем о нервной системе человека.

— Пригрел. Энтони Феррару усыновили, и никому неизвестно, какая порочная семья его породила.

Оба немного помолчали.

— О боже! — Кеан резко вскочил, почти опрокинув столик. — Сайм, смотри!

Тревогу в голосе молодого человека уловил не только его друг. Сайм посмотрел, куда показывает пальцем Кеан, и заметил промелькнувшую в проеме двери смутную гротескную фигуру с вытянутой головой, но она тут же скрылась в толпе танцующих, словно ее не было, и вот товарищ уже поддерживал почти упавшего в обморок смертельно бледного Роберта. Сайму показалось, что и без того горячий воздух раскалился. Любопытные глазели на осевшего в кресло молодого человека, бормочущего: «Маска! Маска!»

— По-моему, я видел, что за парень так тебя растревожил, — успокаивал приятеля Сайм. — Подожди-ка, я скажу официанту принести тебе бренди, и что бы ни происходило, не волнуйся!

Он прошел к двери, попутно заказав напиток, и скрылся в толпе. Давным-давно пробило полночь, а возобновленное веселье казалось натужным и лихорадочным. Некоторые гости собирались уходить, и жаркое дыхание ветра проникало в помещение через открытые двери.

Внимание врача привлекли девушки в яшмаках, покидающие отель; одна из них была в полуобморочном состоянии. Именно они осыпали приятелей конфетти в начале вечера. Он подошел к ним:

— От жары вашей подруге нехорошо. Я доктор Сайм. Могу ли предложить вам свою помощь?

Они согласились, и все четверо проследовали на террасу: у отеля дам уже ожидал экипаж. Темнота казалась непроглядной, а духота невыносимой. Беспощадный ветер поломал пальмы перед зданием.

Сайм проводил взглядом отъехавшую карету. Он был предельно серьезен — в блестящих глазах ослабевшей девушки заметил нечто, что ему как медику совсем не понравилось. Поднявшись обратно, он узнал от управляющего, что некоторым гостям все-таки стало плохо из-за духоты. Но мужчина почему-то избегал взгляда Сайма, что не могло не насторожить англичанина.

— Хамсин может поднять зараженную пыль, — сказал врач. — Будем надеяться, что обмороки всего лишь результат резкого повышения температуры воздуха.

В отеле было неспокойно. Ветер почти стих, и люди призрачной толпой спускались по ступеням на пустынную улицу.

Сайм направился к буфету, но полковник Ройланд отвел молодого человека в сторонку. Военный, чье подразделение охраняло крепость, знал Сайма с детства.

— Мальчик мой, — сказал он, — не надо мне было разрешать Айлин (так звали его дочь) оставаться в Каире. Кто бы мог подумать, что погода изменится! Чертов ветер прошелся по трущобам и принес сюда всю заразу!

— С ней нехорошо? — обеспокоенно спросил Сайм.

— Она почти упала в обморок на балу, — ответил полковник. — Полчаса назад мать отвела ее домой. Я тебя везде искал.

— Многим стало плохо, — сказал Сайм.

— С Айлин едва не случилась истерика. Она настаивала, что когда она почувствовала дурноту, рядом стоял кто-то в маске крокодила.

Сайм вздрогнул: возможно, история Кеана вовсе не выдумка.

— По-моему, я видел человека, одетого так, — с напускной беспечностью проговорил он. — Ему даже удалось напугать нескольких гостей. Не знаете, кто это?

— Друг мой, — воскликнул полковник, — да я весь отель обегал, пока его высматривал! Никого похожего. Вот и решил спросить, не слышал ли ты о нем.

Сайм вернулся к столику Роберта. Тот почти пришел в себя, но выглядел по-прежнему нездорово. Врач критично осмотрел товарища:

— На твоем месте, я бы отправился спать. Хамсин коварен. Надеюсь, он не оправдает свое имя[37] и не будет дуть пятьдесят дней.

— Ты видел человека в маске? — спросил Кеан.

— Нет, но он здесь. Его заметили.

Роберт, покачиваясь, поднялся и с помощью товарища прошел сквозь толпу к лестнице. Оркестр все еще играл, но был бессилен рассеять подавленность, овладевшую обществом.

— Спокойной ночи, Кеан, — попрощался Сайм. — Увидимся утром.

Роберт с больной головой и тошнотой, вновь подступившей к горлу, остановился на лестничной площадке и взглянул вниз. Он понимал, что нездоров, но, в отличие от Лондона, это не было нервным заболеванием. Раскаленный воздух затруднял дыхание. Казалось, что волны жара поднимаются из самой земли.

Он рассеянно смотрел на людей внизу, но вдруг его взгляд стал предельно сосредоточенным: у огромной кадки с пальмой, глядя вверх, стоял человек в крокодильей маске Сета!

Слабость в теле Роберта мгновенно сменилась невообразимой злостью, страстным желанием опустить кулак на ухмыляющуюся образину. Ощутив прилив сил, он повернулся и начал почти бегом спускаться по ступеням. Маска же направилась прочь через холл к дверям наружу. Боясь привлечь излишнее внимание, Кеан быстрым шагом последовал за ней. Фигура Сета прошла на террасу, но когда Роберт добрался туда, добыча упорхнула.

Секундой позже в отъезжающей карете он вновь заметил отвратительную маску. Забыв про шляпу, молодой человек быстро спустился и сел в подошедший следом экипаж. Перед отелем дежурил швейцар, и Кеан быстро приказал ему проинструктировать возничего, что необходимо следовать за только что отъехавшей каретой. Извозчик подстегнул лошадей, развернулся и помчался за указанной целью. Они миновали Ботанический сад, несколько узких улочек и торговый район. Иногда Кеану казалось, что они потеряли преследуемых из виду, но возничий знал Каир как свои пять пальцев, и они неизменно нагоняли беглеца. Покачиваясь, несся экипаж по проулкам — вытяни руки и дотронешься до стен по обеим сторонам; мчался мимо пустых магазинов и темных домов. Роберт уже не представлял, где они едут, хотя видел, что это все еще район базаров. Они резко свернули направо, и там, прямо по курсу, стояла карета! Возница разворачивал лошадей, собираясь ехать назад, а пассажир исчез в темном узком переулке слева.

Кеан выскочил из экипажа, прокричав извозчику, чтобы тот дождался его, и бросился по косой улочке вслед за уходящей фигурой. Им овладела слепая ярость, но он не задумывался, не спрашивал себя, по какому праву преследует незнакомца, что плохого тот сделал ему. Все действия Кеана были спонтанны; он хотел догнать человека в маске и сорвать ее с головы — и он пытался сделать это!

Роберт чувствовал, что, несмотря на тропическую ночную жару, он трясется от холода, но не обращал внимания на свое состояние, продолжая преследование.

Незнакомец остановился перед неожиданно распахнувшейся обитой железом дверью; он заходил, когда Роберт почти догнал его. Прежде чем дверь успела закрыться, Кеан ринулся внутрь.

Там было темно, очень темно. Казалось, что чернота поглотила человека в маске. Роберт двигался на ощупь, выставив вперед руки, но все равно упал, скатившись, как он понял в момент, когда земля ушла из-под ног, по небольшой каменной лестнице.

И вновь в кромешной тьме он поднялся — смущенный, но абсолютно невредимый. Он повертел головой, надеясь углядеть луч света, но вокруг царила мгла. Было очень тихо. Он немного постоял, прислушиваясь.

Вдруг распахнулись ставни, и темнота расступилась. Свет шел из зарешеченного окошка, оттуда же удушливо запахло благовониями. Аромат напомнил Роберту о квартире в Оксфорде, и молодой человек сделал шаг вперед, заглянув в помещение за окном. Он тут же задержал дыхание, вцепился в прутья и онемел, не в силах издать ни звука.

Кеан смотрел на большую комнату с высоким потолком, освещенную несколькими висячими фонарями. В ней почти не было мебели, что, впрочем, характерно для Востока, только в дальнем углу стоял покрытый толстыми тканями диван. На молитвенном коврике стояла зажженная серебряная курильница, около которой Роберт увидел человека в маске крокодила. Живописно одетая девушка-арабка — по-видимому, это она до этого открыла ставни — сейчас снимала с мужчины его чудовищный головной убор.

Вскоре она развязала последний узел и убрала маску с плеч господина, плавно и быстро отступив прочь и оставив его в короткой, обнажающей ноги белой тунике и сандалиях.

Дым от благовоний поднимался вверх, окутывая прямую стройную фигуру и затуманивая спокойное бледное лицо, красивое и зловещее, то почти скрывая продолговатые темные глаза, то заставляя их неестественно ярко блестеть. Мужчина стоял, не отводя взгляда от решетчатого окна. Это был Энтони Феррара!

— Вот как! Дорогой Кеан, — хрипловатый мелодичный голос набатом бил по ушам Роберта, как же он его ненавидел! — выследил меня. Мало тебе было прогнать человека из Лондона, захотелось и Каир, мой любимый Каир, сделать для меня недоступным.

Кеан промолчал, еще сильнее вцепившись в решетку.

— Но, Кеан, ты ошибся, — в ласковом голосе звучала насмешка. — Вовлек в беду — себя же самого! Знаешь ли, Кеан, жители Судана абсолютно искренне верят, что я ифрит — эти невероятные слухи преследовали меня весь путь по Нилу. Твой отец, мой дорогой друг, изучил этот странный вопрос и с уверенностью скажет тебе, что в природе нет силы выше человеческой воли. В самом деле, Кеан, они даже приписали мне приход хамсина: так много достойных египтян решили, что я путешествую вместе с бурей — ну, или она со мной — а это означает, что что-то действительно произойдет! Или тут простое совпадение, а, Кеан? Кто знает?

Энтони Феррара не двигался, просто стоял, спокойно улыбаясь, а Роберт не мог отвести глаз от порочного лица, все еще сжимая прутья дрожащими руками.

— Вот ведь чудеса, разве нет? — продолжал мучитель. — Могучий и жестокий хамсин пришел в Каир в самый разгар туристического сезона! Я только сегодня прибыл из Файюма, и можешь ли себе вообразить, буря туда принесла мор! Надеюсь, горячий ветер не сотворит такого с Каиром — тут же отдыхают столько уважаемых европейцев и американцев. Будет очень прискорбно, если что-то случится!

Кеан отпустил решетку и поднес сжатые кулаки к голове: с жаром, не свойственным ему, начал он громко проклинать насмешника, а потом ноги подкосились, он упал и потерял сознание.

— Все хорошо, старина, ты уже почти в порядке.

Это был голос Сайма.

Кеан попытался подняться и обнаружил, что лежит в постели. Приятель сидел рядом.

— Не разговаривай! — предупредил Сайм. — Ты в больнице. Я сам все скажу, а ты слушай. Я заметил, что вчера ночью ты выскочил из «Шепарда» — молчи! — я бросился за тобой, но потерял из виду. Мы организовали поиски и с помощью извозчика, которого ты нанимал, обнаружили тебя в грязном переулке за мечетью Аль-Азхар.[38] Ты упал на четверых очень любезных нищих, обитающих на ступенях сего учреждения, и разбудил их. Они позаботились о тебе — ты был в бреду. Как же тебе, Кеан, повезло. Прежде чем уехать из Англии, ты сделал все прививки?

Роберт слабо кивнул.

— Это тебя спасло. Через пару дней встанешь на ноги. Проклятый хамсин все-таки притащил заразу! Любопытно, что около половины зарегистрированных случаев заболевания — у гостей маскарада! А некоторые из них… Хотя обсудим это позже. Вчерашняя ночь напугала меня. Поэтому я за тобой присматривал. Дружище, ты же весь горел, когда убегал из отеля!

— Разве? — устало переспросил Кеан и опустился на подушку. — Вполне возможно.

Доктор Брюс Кеан ступил на лодку, которая должна была отвезти его от лайнера на берег, и, когда она отплыла, тут же попытался отвлечься от мрачных мыслей, созерцая раскинувшийся перед ним экзотический вид. В дымном свечении бесчисленных фонарей, поднимая клубы пыли, в недра огромного корабля тянулась муравьиная цепь тяжело нагруженных работяг, а вторая цепочка, уже освободившаяся от своего бремени, спускалась по другому трапу. Вверху расстилался бархатный полог усеянного звездами неба, а ниже черный занавес ночи разрывали огни Порт-Саида.[39] Блуждающий свет маяка скользил по прибрежным водам. В то же самое время среди неописуемого лязга и мрачной, но живописной суматохи на лайнер загружали уголь для дальнейшего плавания в Рангун.[40]

Бросаясь из стороны в сторону, обходя большие корабли и отказываясь уступать судам поменьше, лодка плыла к берегу.

Обычная задержка на таможне, привычное общение с нервными пограничниками, и вот экипаж везет доктора Кеана сквозь шум и запахи суетливых улиц — особые шум и запахи, какие можно встретить только в этом городе-посреднике между Западом и Ближним Востоком.

В отеле он согласился на первую же предложенную ему комнату, даже не посмотрев ее, и, проинформировав персонал, что его следует разбудить рано, чтобы он не опоздал на поезд на Каир, мужчина быстро выпил виски с содовой в баре и устало проследовал наверх. В гостинице уже были британские и американские постояльцы — возбужденные, удивленные, шумно обсуждавшие планы экскурсий; но Порт-Саид, впрочем, как и весь Египет, ничего нового доктору Кеану предложить не мог. Эта поездка поставила Брюса в затруднительное положение: врачу с такой репутацией и клиентурой, как у него, всегда сложно внезапно уезжать из Лондона. Но дело, по которому он прибыл, не терпело промедления. Страна давно потеряла очарование для бывалого путешественника, но где-то в Египте его сыну угрожала смертельная опасность, и доктор спешил скорее увидеться с Робом. Он был готов сразиться с человеком, чьи коварные интриги заставили его приехать в Порт-Саид, тогда как на Хаф-Мун-стрит его помощи ожидало множество пациентов. Он охотился на призрака, упыря в человеческом обличье — Энтони Феррару, приемного сына дорогого друга, убившего своего благодетеля и чистого в глазах закона, но запятнавшего себя кровью в глазах Создателя!

Доктор Кеан включил свет и, нахмурившись, присел на краешек кровати — взгляд его застыл, а выражение ясных серых глаз таило в себе такую угрозу, что, если бы Брюсу сказали об этом, он бы ни за что не поверил. Он думал о жертвах Феррары, по сути дела юнца, едва достигшего совершеннолетия. Кеану казалось, что они стоят перед ним, протягивая в мольбе руки. «Лишь вы один, — кричат они, — видите, кто он и чем занимается! Вы один знаете, какая ужасная участь нас постигла! Вы один в силах отомстить!»

А он колебался! Ничего не предпринимал, пока под удар не попала его плоть и кровь! Гадюка была у ног, но он не раздавил ее. Мужчины и женщины страдали и умирали от яда, а он не нанес удар. А потом эта мерзость приготовилась ужалить Роберта, и доктор Кеан, сомневавшийся, стоит ли действовать во имя рода человеческого, тут же схватил оружие. Его поведением руководил родительский эгоизм, и этого он не мог простить себе.

Тут в гавани началась суета. Брюс сидел и апатично слушал, как ухает сирена, извещая, что какое-то судно вошло в канал. Мрачные мысли подавляли его. С глубоким вздохом Кеан встал, пересек комнату и распахнул двустворчатую дверь, ведущую на балкон.

Морем мерцающих огней раскинулся перед ним Порт-Саид. Свет маяка скользил по улицам — казалось, что огромный глаз языческого бога сладострастно осматривает свои владения в поисках жертвы. Кеан думал, что даже различает, как кричат рабочие, загружающие уголь на суда в порту, но в действительности то, что он слышал, было отдаленным хором всех голосов этого города-привратника Востока. Улицы внизу, белые в сиянии луны, были пусты и безлюдны, а из гостиницы не раздавалось ни звука — никто не мог сказать, сколько перелетных птиц задержалось в ней на своем пути. Доктора наполнило пронзительное ощущение одиночества, почти физическое и такое символичное: лишь у него одного в мире были знания и силы, способные сокрушить Энтони Феррару. Он один мог избавить землю от сверхъестественной напасти, воплотившейся в человеке, носящем это имя.

Город лежал перед ним, но Брюс уже не смотрел на пейзаж, мысленно рисуя образ стройного и по-своему красивого молодого человека с волосами цвета воронова крыла, но без блеска, с бледным лицом и темными миндалевидными глазами, таящими огонь, с почти женской грацией, подчеркнутой плавными жестами длинных белых рук. С необычным зеленым кольцом на пальце. Энтони Феррара! Для одинокого странника, смотрящего на Порт-Саид, он заслонил все пейзажи Египта!

Кеан устало вздохнул, повернулся и приготовился раздеваться. Оставив окна открытыми, он погасил свет и лег спать. Он утомился, но это была скорее усталость не тела, но духа, и именно она делает сон невозможным. В голове роились мысли; доктор безуспешно пытался забыть о Ферраре и о событиях, связанных с ним. Он должен уснуть, иначе будет не в силах справиться со всем, что ожидает его в Каире.

Но Брюс не спал. В тишине комнаты гулко отдавались малейшие звуки, доносившиеся из гавани и с канала. Сквозь тонкие шторы он видел открытую балконную дверь и звездное небо, бессонными глазами вглядывался в ночную высь, вспоминая названия созвездий. Наконец одна особо яркая звезда полностью поглотила его внимание, и с проклятым упорством бессонницы пытался он сообразить, что это.

Он лежал с широко открытыми глазами, пока смутные небесные фонарики не стали невидимыми, оставив перед ним только сверкающую сферу.

Созерцание успокоило мужчину — лихорадочный бег мыслей по одному и тому же зловещему кругу был прерван ослепительным блеском звезды. Оттого что он пристально смотрел на нее, стало казаться, что она увеличилась в размерах: зрение начало обманывать, но Кеану было все равно. Он с радостью осознал, что засыпает, и уже специально сосредоточился на сияющем шаре.

Это действительно был шар — казалось, что по размерам он почти сравнялся с луной и заполнил все пространство за окнами. Потом Кеану подумалось, что шар приблизился, а реальность — кровать, занавески, сама комната — начала исчезать, уступив долгожданным объятиям сна, пришедшим в форме чарующей сферы. Чувство удовлетворения заполнило доктора, когда яркая звезда повисла прямо за занавесками: он погрузился в сон.

Если человек сильно устал, то покой его не тревожат видения или, наоборот, сны как никогда ярки. Доктору Кеану снился необычайно яркий сон.

Начался он с того, что Брюс проснулся от тихого стука. Доктор открыл глаза и посмотрел сквозь газовую паутину штор — тут же вскочил и задернул ночную портьеру. Стук повторился. Кеан вновь посмотрел в сторону балкона и теперь четко увидел стоящую там у открытой двери женщину в черном шелковом платье и белом яшмаке. Она чуть наклонилась вперед, вглядываясь в комнату.

— Кто вы? — подал голос Кеан. — Что вам нужно?

— Тсс! — посетительница поднесла к покрывалу у губ палец и огляделась, словно опасаясь потревожить постояльцев в соседних номерах.

Кеан дотянулся до лежащего на стуле у кровати халата, набросил его на плечи и встал. Не отрывая глаз от силуэта в проеме, он нагнулся и надел тапочки. Комнату заполнял лунный свет. Брюс уже шел к балкону, когда таинственная гостья заговорила:

— Вы доктор Кеан?

Слова звучали так, как они могут произноситься только во снах: Брюс все понимал, осознавая, что говорит она не по-английски и ни на одном из языков, известных ему. Да, это может быть только сном, Кеан уже был уверен в этом.

— Да, я доктор Кеан, — ответил он. — Но кто вы?

— Не шумите и следуйте за мной. Один человек очень болен.

Просьба казалась искренней, а такого нежного, серебристого голоса Кеан никогда не слышал. Он стоял около женщины в яшмаке, а ее темные глаза, излучающие волшебную силу, заставляли сердце трепетать.

— А почему вы пришли через балкон? Как вы узнали…

И вновь незнакомка поднесла палец к губам. Рука ее была словно выточена из слоновой кости, а на длинных изящных пальцах красовались необычные кольца — изысканные эмалевые ювелирные изделия, как Кеан догадался, древнеегипетские, очень уместные в этом сновидении.

— Боялась, что иной способ привлечет внимание, — ответила она. — Прошу вас, не медлите, идемте же.

Доктор одернул халат и последовал за женщиной по балкону. Для города, явившегося во сне, раскинувшийся у его ног выбеленный луной Порт-Саид выглядел исключительно реалистично. Но путь однозначно проходил по грезам: Брюс, казалось, проскользил мимо огромного количества окон за угол здания, не приложив ни малейшего физического усилия, ведомый за руку унизанными перстнями теплыми пальцами, и очутился в темной комнате, охваченный волной сомнений, способной так влиять на восприятие, лишь когда человек спит и видит сон. Лунный свет не проникал в помещение — вокруг Кеана стояла непроглядная тьма.

Цепкие пальцы по-прежнему не отпускали руку мужчины, и, смутно сознавая, что его поведение может быть неверно истолковано, он все же позволил невидимой спутнице вести себя вперед.

В призрачной тишине спускались они по лестнице, точнее, по лестницам. Воздух сделался прохладнее, и стало ясно, что они покинули гостиницу. Темнота не отступала. Неожиданно они оказались в помещении, похожем на коридор с каменным полом, но к этому времени доктор Кеан уже свыкся со странной логикой сна.

Затем они вышли наружу: вокруг было не видно ни зги, но в небе над головой сияли звезды. Они шагали по переулку, такому узкому, что крыши домов почти смыкались. Если бы все происходило в действительности, то доктор, обладая острым умом, пытался бы понять, как эта женщина в яшмаке проникла в отель и почему она тайно пытается увести его оттуда. Но разум его тоже спал, и со слепой доверчивостью ребенка шагал он за незнакомкой, хотя уже начал понимать, кто это.

Не отличаясь высоким ростом, незнакомка обладала удивительной статью, а все ее движения указывали на аристократизм. На углу между двух улочек закутанная в шелка фигура на мгновение осветилась луной, и сквозь полупрозрачную ткань стало видно, что женщина безупречно красива. Поглощенный размышлениями, Кеан не мог оторвать взгляда от матовых, сверкающих драгоценными камнями рук. Он чувствовал, что обретает способность здраво рассуждать, не свойственную снам; мир грез начинал отступать.

Смутные сомнения закрались в голову доктора, когда его таинственная спутница остановилась перед тяжелой дверью типичного египетского дома, явно когда-то богатого; здание находилось напротив входа в мечеть и сейчас терялось в тени минарета. Дверь открыли изнутри, хотя женщина даже не постучала, и, когда они вошли, доктору Кеану показалось, что их поглотила тьма, почти физически ощутимая. Брюс мог только почувствовать, как перед ним отодвинули занавес и повели вниз по каменным ступеням.

В окружающей темноте доктор словно терял способность думать, но когда появилось яркое освещение, сам сон перешел в иную фазу. Брюс не знал, да и не хотел знать, откуда льется свет. Он лишь рассматривал абсолютно пустую комнату — пол из необожженного кирпича, оштукатуренные стены, потолок с деревянными балками. Прямо перед собой у стены Брюс увидел высокий саркофаг; его крышка была прислонена тут же, а внутри прямо и неподвижно стояла ночная гостья — лишь глаза сверкали из-под яшмака.

Она подняла усыпанные драгоценностями запястья и быстро выскользнула из черного платья и белоснежного покрывала, под которыми оказалось обтягивающее одеяние древнеегипетской царицы — леопардовая шкура, урей, а руках цеп, символ власти фараонов!

Овальное лицо женщины было безупречным, большие продолговатые глаза — красивы, но зловещи и холодны, на свежих алых губах играла улыбка, способная заворожить любого, заставляя забыть о недобром блеске очей. Но когда мы бредем по миру грез, наши эмоции тоже теряют связь с реальностью. Она поставила ногу в сандалии на грубый пол и вышла из саркофага, приближаясь к Брюсу, — воплощение порочной красоты, не вообразимое в реальной жизни. Она заговорила на странном языке мира грез, не похожим ни на языки Запада, ни на языки Востока; серебристый голос, словно наполненный трелями флейт, звучащими ночами над просторами Нила, завораживал манящей музыкой древнего греха.

— Теперь ты узнаешь меня? — прошептала она.

И в дымке сна он узнал ту, что давно была с ним, демоническую и божественную.

Неверный свет плясал во тьме, играя сверкающими блестками на занавесе позади саркофага. Разум Брюса метался в хаосе видений, пока не мелькнула догадка: блестящие точки — это глаза тысяч тарантулов, вышитых на ткани портьеры.

Символ паука! Что он знает о нем? О да, конечно, это же тайный знак египетской Царицы-Ведьмы — красавицы, чье имя после загадочной смерти было стерто со всех стел.[41] Сладкий шепот проникал в его душу:

— Ты станешь ему другом, ты станешь другом моему сыну. Ради меня.

И в затуманенном сознании Брюс с радостью отрекся от всего, что считал святым, — ради нее. Она взяла мужчину за руки и вплотную придвинула свое лицо к нему — прекрасные глаза горели.

— Я щедро награжу тебя, — прошептала она еще нежнее.

Потом был провал, и вновь закутанная в яшмак женщина вела доктора по узкому проулку. Мысли путались, и спутница казалась менее реальной, чем прежде. Он брел по призрачным улицам с домами, построенными из теней, поднимался, нет, скорее плыл, по эфемерным лестницам, пока, все еще ощущая, что украшенные перстнями пальцы крепко сжимают его кисть, не очутился в темном гостиничном номере перед распахнутой балконной дверью — его привели обратно. Комната была слабо освещена. Мелодичный голос прошептал в ухо:

— Награду заслужить легко. Я тебя лишь проверяла. А сейчас бей, бей, как можно сильнее.

Шипящие звуки во фразе звучали почти по-змеиному. Доктор Кеан почувствовал, что правой рукой сжимает рукоятку кинжала, а в таинственном сумеречном свете на кровати перед ним кто-то лежит.

Взглянув на спящего, его безупречные черты, длинные смоляные ресницы, оттеняющие бледную кожу, Брюс забыл обо всем на свете — о том, где находится, о прекрасной спутнице — обо всем, кроме кинжала, ведь перед ним лежал Энтони Феррара!

— Бей!

Доктор Кеан ощутил, как внутри все закипает. Он поднял руку, вновь посмотрел на спящего и приготовился вогнать лезвие в самое сердце злодея.

Еще секунда, и клинок полностью вошел бы в грудь негодяя, но внезапно прозвучал оглушительный взрыв. Яркие языки пламени осветили комнату, здание затряслось. Следом за ужасающим грохотом раздался леденящий душу крик.

— Нет, сэр, нет! Боже мой! Что вы делаете?

Человек резко вскочил с кровати, выбив оружие из руки доктора. Покачиваясь в полусне, Кеан застыл посреди комнаты — из соседних номеров доносились голоса разбуженных постояльцев, кто-то включил свет, а на постели, той самой, на которой только что лежал Энтони Феррара, сидел Роберт, его собственный сын!

Никого больше в помещении не было. На ковре у ног Брюса валялся древний кинжал с изысканной рукоятью, украшенной позолотой и эмалью.

Онемев от ужаса, охватившего их обоих, отец и сын, так неожиданно встретившиеся, не могли оторвать взгляд друг от друга. Казалось, все в отеле были разбужены взрывом — этим господним вмешательством, остановившим руку доктора Кеана, предотвратив немыслимое преступление.

На лестнице царила суматоха, но двоим в комнате было не до нее. Первым заговорил Роберт.

— Боже милосердный! — хрипло прошептал он. — Как вы здесь очутились? В чем дело? Вы нездоровы?

Доктор Кеан протянул руку, словно пытаясь нашарить что-то.

— Роб, секундочку, дай мне прийти в себя. Почему я тут? Меня больше волнует, как ты здесь оказался?

— Чтобы встретить вас.

— Встретить меня! Я и не подозревал, что ты достаточно окреп для такой поездки, а если ты приехал встретить меня, то почему…

— Именно. Почему тогда вы послали мне телеграмму?

— Мальчик мой, я не посылал никакой телеграммы!

Роберт с чуть порозовевшими щеками приблизился к отцу и взял его за руку:

— После того, как я приехал в порт, сэр, я почти сразу получил телеграмму: уже с борта корабля вы писали, что передумали и поплывете через Бриндизи.[42]

Доктор Кеан вновь взглянул на кинжал на ковре, подавил дрожь и как можно тверже сказал:

— Я не посылал телеграммы!

— То есть вы действительно прибыли на пароходе вчера вечером? И надо же, мы ночевали в одном и том же отеле! Какое удивительное…

— Да уж, удивительное, Роб, но не совпадение, а результат хитрого и хорошо продуманного плана, — он пристально посмотрел на сына. — Ты знаешь, чей это был план, только один человек мог выдумать такое — заставить меня, твоего отца…

Он замолчал, взглянув на оружие. Частично для того, чтобы скрыть волнение, он нагнулся, поднял кинжал и бросил его на кровать.

— Ради бога, сэр, — простонал Роберт, — что вы делали у меня в номере с этим?

Доктор Кеан выпрямился и спокойно ответил:

— Собирался тебя убить.

— Убить!

— Меня околдовали, не будем говорить кто. Я думал, что наконец у моих ног ядовитая гадина, но мной коварно управляло первородное зло и, поправ законы божьи и людские, я приготовился убивать. Но возблагодарим господа нашего!

Он упал на колени, помолчал, склонив голову, и вновь встал, уже полностью владея собой, как обычно. Роберту пробуждение показалось странным и жутким: комната освещена пламенем, а над ним отец с ножом в руке! Но больше всего его испугало необычное возбуждение, не характерное для такого сурового и неэмоционального человека. Сейчас, собравшись с мыслями, он осознал, что ими руководила чужая порочная воля, а они с отцом являлись лишь пешками в таинственной и роковой игре.

На улицах внизу потоки людей в панике устремились к гавани, но доктор Кеан жестом указал на кресло.

— Присядь, Роб, — сказал он. — Я тебе расскажу, что произошло со мной, а потом ты мне расскажешь про себя. Сравнив истории, сделаем выводы. Затем будем действовать. Необходимо закончить борьбу, но я начинаю сомневаться в нашей силе.

Он поднял кинжал и осмотрел его — от острия до эмалевых узоров.

— Очень необычный, — пробормотал он, пока сын завороженно наблюдал за ним, — острый, словно его только вчера сковали, а на самом деле, судя по рукояти, ему не менее пяти тысяч лет. Роб, мы столкнулись с чем-то нечеловеческим! Нам предстоит сражение с магом, чья мощь могла бы поразить величайших книжников в истории. Нам понадобятся все знания и вся сила Аполлония Тианского,[43] чтобы выступить против него!

— Против Феррары!

— Без сомнения, Роб, телеграмма с корабля была не чем иным, как происками Энтони Феррары! Так же, как и мой сегодняшний сон. Впрочем, это был не сон вовсе, я был под воздействием — как бы это назвать? — гипноза. Какое влияние эта злобная воля оказала на то, что нас с тобой поселили в соседних номерах, сообщающихся с помощью балкона, неизвестно, возможно, мы этого никогда не узнаем; но не будь соседство столь близким, врагу ни за что не удалось бы осуществить свой замысел. Прежде чем уснуть, я смотрел на звезды и одна из них словно начала увеличиваться в размерах, — возбуждаясь все больше и больше, доктор зашагал по комнате. — Роб, однозначно, кто-то держал перед моими глазами зеркальце или кристалл, и этот кто-то явно дождался удобного момента. Я поддался усыпляющему воздействию, тем самым добровольно, да, добровольно, отдав себя в руки Ферраре.

— Вы полагаете, что он тоже здесь, в гостинице?

— Совершенно уверен, что он где-то по соседству. Воздействие было слишком сильным, чтобы исходить откуда-то издалека. Вот что мне снилось…

Он опустился в плетеное кресло. На улицах стояло относительное затишье, но в гавани по-прежнему шумели.

Вскоре забрезжил рассвет и воздух стал необычайно влажен. Роберт сидел на кровати и слушал рассказ, события которого нам уже знакомы.

— Вы считаете, сэр, — проговорил Кеан-младший, когда доктор закончил, — что ничего из этого не происходило в действительности?

Брюс держал в руке древний кинжал, многозначительно глядя на сына.

— Напротив, — ответил он, — я точно знаю, что кое-что оказалось даже очень реальным. Моя задача отделить правду от иллюзии.

Оба замолчали.

— Определенно, — задумчиво нахмурившись, сказал молодой человек, — вы не покидали отеля, а просто прошли по балкону из своего номера в мой.

Доктор встал, подошел к раскрытой балконной двери, выглянул наружу, а затем вновь повернулся к сыну.

— Думаю, что это можно проверить, — объявил он. — Во сне, когда я поворачивал к дому, дому мумии, перед ним была огромная грязная лужа, как будто вечером туда выплеснули воду. Я в нее наступил, ну, или мне приснилось, что я сделал это. Вот и посмотрим.

Он сел на кровать рядом с Робом и, наклонившись, снял тапок. Прошедшая ночь таила в себе массу неприятных сюрпризов, вот и сейчас доктор Кеан застыл, показывая подошву сыну. Она была заляпана бурой грязью.

— Нам следует разыскать дом, найти саркофаг — я уже не сомневаюсь в его существовании — вытащить и уничтожить его.

— Вы его узнаете?

— Безусловно. Это саркофаг царицы.

— Какой царицы?

— Мы с покойным сэром Майклом Феррарой безуспешно искали ее могилу много месяцев.

— Эта правительница оставила след в истории Египта?

Доктор Кеан загадочно посмотрел на сына.

— Официальная история отрицает ее существование, — начал он, но, явно желая закрыть тему, добавил. — Пойду-ка я переоденусь. И ты одевайся. Нельзя спать, пока неизвестно, что творится в том доме.

Роберт кивнул. Отец встал и вышел из комнаты.

Восход солнца застал их на балконе: мужчины пристально вглядывались в лежащий под ними Порт-Саид, улицы которого уже наполнялись людьми — в Египте принято рано вставать.

— Есть какие-нибудь соображения? — спросил молодой человек. — В каком направлении следует искать?

— Понятия не имею, даже не представляю, когда сон сменился реальностью. Правда ли, что кто-то пришел ко мне на балкон и вывел из гостиницы на улицу или же я сам по себе бродил по Порт-Саиду, воображая, что меня ведут? В любом случае, я каким-то образом оказался у черного входа, потому что, если бы я в трансе проходил через парадный вход отеля, меня, конечно же, задержал бы боаб.[44] Давай-ка начнем с того, что выясним, сколько в здании выходов.

Гостиничный персонал уже был на ногах, и мужчинам сразу сказали, что запасная дверь наружу находится около служебных помещений. Если идти по центральному фойе, то слева от лифта будет узкая лесенка, ведущая туда. Мужчины прошли в указанном направлении и теперь стояли за дверью, глядя на вымощенный камнем дворик.

— Точно, — сказал доктор Кеан, — мы спустились по этой лестнице и вышли, никого не потревожив.

Они пересекли площадку, на которой работники кухни деловито чистили кастрюли и сковородки, и открыли калитку. Брюс по-арабски обратился к одному из мужчин:

— Калитку запирают на ночь?

Работник отрицательно мотнул головой — вопрос, кажется, его удивил — и, обнажая белые зубы, заверил, что она всегда открыта.

За гостиницей был узкий переулок, ведущий в лабиринт района, населенного местными.

— Роб, — медленно проговорил доктор, — по-моему, меня вели именно здесь.

Он посмотрел налево и направо и задумался.

— Пойдем туда, — наконец решил он.

Они пошли по улочке. Стена отеля осталась позади, и теперь их с двух сторон обступали высокие здания, тень от которых покрывала извилистый проход даже в самые солнечные дни. Неожиданно Роберт остановился.

— Смотрите! — показал он. — Мечеть! Вы же говорили, что рядом с домом видели мечеть!

Доктор кивнул, а глаза его загорелись — наконец он напал на след злых сил, перевернувших его жизнь.

Они дошли до входа в здание и там, в тени невысокой арки, обнаружили старую обитую железом дверь, именно такую, какую описал Брюс. В эту сторону выходило много зарешеченных окон, но жителей видно не было.

Доктор Кеан тихонько надавил на дверь, но, как и ожидалось, она была заперта. Вопросительно подняв брови, он повернулся к сыну — в неясном свете лицо его казалось особенно изнуренным.

— Наверное, я ошибся, — произнес он. — Даже не знаю, что делать.

Он растерянно озирался.

Рядом с мечетью мужчины заметили ветхий домишко — в нем явно много лет никто не жил. Как только взгляд Роберта упал на пустые рамы и разваливающееся крыльцо, он схватил отца за руку.

— Можно спрятаться там, — предложил он, — и понаблюдать за входом в дом.

— Я почти не сомневаюсь, что мы в нужном месте, — ответил Брюс, — поэтому давай попробуем. Заодно проверим, нет ли сзади какого прохода. Он может понадобиться, если придется следить долгое время.

Они вошли в развалюху и по ветхой лестнице поднялись на второй этаж. Пол подозрительно скрипел, но с дивана в дальнем углу комнаты было прекрасно видно, что происходит у дома напротив.

— Останься здесь, — приказал отец, — и наблюдай, а я пойду осмотрюсь.

Он спустился вниз, а примерно через минуту вернулся, сообщив, что задняя дверь выходит на соседнюю улочку. Мужчины тут же разработали план слежки. По одному они будут уходить в гостиницу, чтобы поесть, и здание весь день останется под наблюдением. Также решили, что расспрашивать о доме не стоит — пусть враг ни о чем не подозревает.

— Мы в его стране, Роб, — объяснил доктор. — Здесь никому нельзя доверять.

Так началась их особая, самими на себя возложенная миссия. По очереди они позавтракали в гостинице, но утреннее наблюдение результатов не принесло. Тем же образом они пообедали, ни на минуту, даже в иссушающую дневную жару, не выпуская из глаз обитую железом дверь. Время тянулось медленно и монотонно, почти непереносимо, и, когда солнце начало клониться к закату, а результатов по-прежнему не было, мужчины стали сомневаться в избранной тактике. На улицу мало кто заходил, и их вряд ли кто заметил. К тому же стояла тишина — нельзя было подойти близко, не обнаружив себя.

Посетив днем гостиницу, они узнали причину ночного взрыва: в воздух взлетел котел на одном из пароходов. Был причинен значительный материальный ущерб, но никто не пострадал.

— Наша победа достижима, — сказал доктор, когда они обсуждали инцидент. — Это была длань Господня.

Долгое время они молчали, и отец уже было собрался предложить сыну отправиться ужинать в гостиницу, но слова замерли на его губах — на улице раздался звук шагов. Мужчины вытянули шеи, пытаясь разглядеть прохожего.

Мимо дома, опираясь на посох и едва переставляя ноги, брел согбенный годами старик. Наблюдатели отпрянули, затаив дыхание, когда пришедший остановился под аркой и откуда-то из-под одежды достал массивный ключ. Вставив его в замок, он отпер дверь, которая со скрипом отворилась, давая возможность увидеть каменные плиты пола. Старик вошел, а доктор Кеан схватил сына за запястье.

— Вниз! — зашептал он. — Это наш шанс!

Бегом они спустились по шаткой лестнице, пересекли улочку, и Роберт осторожно заглянул в оставленную щель. На фоне неяркого света, льющегося из следующего дверного проема, ведущего в огромное, похожее на амбар помещение, застыла черная сгорбленная фигура. Тук, тук, тук — застучал посох, и старик скрылся за углом.

— Где бы нам спрятаться? — спросил доктор. — Он явно пришел с осмотром.

Они услышали, как мужчина поднимается на второй этаж. Оглядевшись, Роберт обнаружил большую деревянную кладовку в стене. Открыв ее, он увидел, что там только одна полка, да и та наверху.

— Когда он вернется, — сказал молодой человек, — мы спрячемся здесь и дождемся его ухода.

Отец кивнул — он тоже внимательно осматривал комнату.

— Роб, именно сюда меня и привели, — тихо произнес он, — но была еще одна лестница в подвал. Мы должны найти ее.

На втором этаже раздавалось шарканье, но потом старик начал спускаться; переглянувшись, мужчины зашли в кладовку и, стараясь не шуметь, закрыли створки изнутри. Несколько минут спустя сторож — человек явно приходил на место работы — удалился, захлопнув за собой дверь. Мужчины выбрались из укрытия и начали более тщательный осмотр дома. В комнате было очень темно, и они почти ничего не видели. Вдруг абсолютную тишину разорвал громкий крик откуда-то сверху. Роберт вздрогнул, схватив отца за руку, но тот только улыбнулся:

— Ты забыл, что совсем рядом мечеть. Это муэдзин.[45]

Сын издал сдавленный смешок.

— Нервишки все еще пошаливают, — объяснил он и, нагнувшись, начал изучать каменные плиты. — А в полу не может быть двери? Как вы думаете?

Отец молча кивнул и, опустившись на четвереньки, тоже начал ощупывать щели и зазоры между камнями. В дальнем правом углу он обнаружил искомое. При надавливании одна из квадратных плит отодвинулась чуть в бок, а удары по ней порождали гулкое эхо, выдавая пустоту внизу. Толстый слой пыли и мусора покрывал пол, но, когда панель расчистили, на ней оказалось кольцо, лежащее в специально выдолбленном в камне углублении. Его подняли с помощью перочинного ножика, и доктор Кеан, сойдя с плиты, потянул — без особых усилий каменная крышка лаза отъехала.

В открывшемся квадратном проеме мужчины увидели неровные ступени, ведущие вниз, в темноту. На самом верху каменной лестницы лежал грубый деревянный подсвечник со вставленной в него свечой. Доктор Кеан зажег ее, достав коробок спичек из кармана, и, держа огонь в левой руке, начал спуск. Его голова еще не скрылась в отверстии, но он остановился.

— Револьвер у тебя? — спросил он.

Роберт мрачно кивнул, достав оружие.

Снизу шел особый и очень неприятный запах, но мужчины продолжали движение, не обращая на него внимания, пока не оказались в подвале с низким потолком. Вонь стала почти не переносимой, было в ней что-то угрожающее, явно отталкивающее, и у подножия лестницы отец и сын нерешительно остановились.

Доктор Кеан медленно передвигал свечу, осматривая пол, на котором валялись деревяшки, сломанные ящики, солома и всякий мусор, годный для розжига. Но вдруг из темноты показался ярко раскрашенный предмет — доктор осветил его. Это был саркофаг. Брюс невольно вздохнул и наклонился, чтобы направить свет внутрь древнего гроба. Тут он, собрав всю свою железную волю в кулак, едва подавил крик, готовый сорваться с губ.

— Боже мой! Смотрите! — прошептал сын.

Завернутый в белую ткань, перед ними неподвижно лежал Энтони Феррара.

Медленно позли секунды, перерастая в минуты, но никто не двигался, лишь холодные отблески пламени играли на чрезвычайно бледном лице.

— Он мертв?

Голос Роберта звучал хрипло, а сам он вцепился в отца.

— Не думаю, — таким же осипшим голосом ответил Брюс. — Он в состоянии транса, упоминаемом в некоторых древних рукописях, поглощает злую силу из саркофага Царицы-Ведьмы.

В подвале что-то зашуршало и звук становился все громче и отчетливее, но доктор Кеан явно не замечал его: он повернулся к сыну, и хотя Роберт не мог рассмотреть отца в темноте, он знал, что мужчина предельно серьезен.

— Я вынужден действовать, как мясник, — спокойно сказал Брюс, — но в интересах человечества мы не должны колебаться. Выстрел привлечет внимание. Поэтому дай мне твой нож.

Какое-то мгновение сын не понимал, что означают слова доктора. Он просто достал нож и вынул самое большое лезвие.

— Боже милосердный, сэр, — вдруг выдохнул он, — но это же ужасно!

— Конечно, ужасно, — ответил отец, — но долг — долг, мальчик мой, — не позволяет нам отступить. Я, единственный из всех живущих на земле, знаю, кто или что лежит перед нами, и сознательно делаю этот шаг. Он должен закончить свое существование так же, как планировал поступить с тобой. Отдай мне нож.

Он сам взял оружие у Роба. Направив свет на спокойное бледное лицо, мужчина шагнул к саркофагу. Тут с потолка что-то упало, пролетев совсем рядом с вытянутой рукой, и глухо шлепнулось на кирпичный пол. Брюс интуитивно поднял свечу повыше.

Роберт Кеан не смог подавить крик и, схватив отца за рукав, потянул его к лестнице.

— Быстрее, сэр! — еще немного, и у него случилась бы истерика. — Бога ради, быстрее!

На миг освещенный потолок сначала удивил молодого человека, но потом напугал почти до потери сознания. Прямо над ними он увидел движущееся черное пятно, примерно фут в диаметре: туда со всех стен сползались отвратительные тарантулы, сливаясь в жуткую копошащуюся массу.

Доктор сразу же отпрыгнул к ступеням, и в этот момент пауки начали падать. Без сомнения, они нападали на незваных гостей — пол вокруг Кеанов и нижние ступеньки уже кишели мерзкими созданиями.

Мужчин охватила паника. При каждом шаге под каблуками хрустели пауки, приползающие из ниоткуда, словно сама темнота порождала их. И вот весь подвал, вся лестница, сам спертый воздух вокруг наполнились черными жуткими тарантулами.

На пути вверх доктор развернулся, выхватил револьвер и начал палить в сторону саркофага.

По его руке побежала волосатая цепкая тварь, и Роберт, вздохнув от ужаса, ударил по ней, размазав ядовитую кровь по твиду пиджака.

Мужчины добрались до выхода, и там доктор вновь повернулся и швырнул подсвечник в огромного паука, внезапно выскочившего из темноты. Свеча, все еще вставленная в деревянный держатель, покатилась по ступеням и тут же утонула в море членистоногих.

Тарантулы поползли из люка на первый этаж, продолжая преследование, а внизу зажегся неяркий свет. Потом раздался треск и потянуло дымом.

Доктор отпер дверь на улицу, и охваченные паникой мужчины выскочили наружу, спасаясь от армии пауков. С лицами, белыми как мел, они прислонились к стене.

— Это и правда был Феррара? — прошептал Роберт.

— Надеюсь на это, — прозвучало в ответ.

Доктор указал на закрытую дверь. Из-под нее выбивались клубы дыма.

Возникший пожар уничтожил не только дом с обитой железом дверью, но и два соседних здания; с большими усилиями все же удалось спасти мечеть.

Утром следующего дня доктор Кеан, посмотрев на дымящийся фундамент бывшего логовища пауков, покачал головой и обратился к сыну:

— Если наши глаза нас не обманули, Роб, то справедливое возмездие наконец настигло негодяя.

Пробившись сквозь толпу местных, мужчины вернулись в гостиницу. Их остановил портье.

— Извините, — сказал он, — но кто из вас мистер Роберт Кеан?

Роб назвал себя.

— Полчаса назад, сэр, один молодой джентльмен оставил для вас сверток. Очень бледный джентльмен с черными глазами. Он сказал, что вы обронили это.

Роберт развернул небольшой пакет. В нем оказался перочинный нож с покоробленной огнем рукояткой из слоновой кости. Его собственный нож, отданный отцу в ужасном подвале в момент, когда упал первый паук. К посылке прилагалась карточка, на которой карандашом было написано: «С наилучшими пожеланиями от Энтони Феррары».

Попрощавшись со всеми троими, высокий египтянин вышел из комнаты доктора Кеана. Повисла краткая, но напряженная тишина. Лицо Брюса было очень сурово, а Сайм, сцепив руки за спиной, стоял у окна и смотрел на пальмы в саду при гостинице. Роберт в волнении переводил взгляд с одного на другого.

— Что он сказал, сэр? — обратился он к отцу. — Он упомянул о?..

Доктор повернулся, но Сайм остался неподвижен.

— Если ты о деле, приведшем меня в Каир, — ответил Брюс, — то да.

Сайм не спеша, в своей обычной манере, повернулся и скучающе посмотрел на отца друга.

— Али Мохаммед, — спокойно объяснил он, — только что прибыл из Файюма, чтобы рассказать о выходящих из ряда вон событиях. Он не знал, насколько эти новости важны для нас, но ему самому происшествие показалось столь необычным, что он забеспокоился, а его очень сложно смутить чем-либо.

Доктор сел в кресло и кивнул Сайму:

— Расскажите, что мы слышали. Мы все связаны с этим делом.

— Ладно, — по-прежнему неторопливо продолжил Сайм, — когда мы покинули лагерь у пирамиды в Медуме,[46] Али Мохаммед остался там с группой рабочих, чтобы кое-что завершить. Он очень неэмоциональный человек. Страх ему чужд, он ничего не боится. Но вчера ночью в лагере, точнее в бывшем лагере, произошло нечто, перепугавшее даже бесстрашного Али.

Роберт кивнул, не отрывая взгляда от рассказчика. Сайм продолжил:

— Вход в пирамиду…

— Один из входов, — поправил доктор, чуть улыбнувшись.

— В пирамиду только один вход, — настоял Сайм.

Брюс махнул рукой:

— Продолжайте. Обсудим эти археологические нюансы позже.

Сайм бросил на мужчину утомленный взгляд и, воздержавшись от замечаний, возобновил рассказ:

— Лагерь располагался на спуске сразу под единственно известным входом в пирамиду в Медуме, можно сказать, что лежал в ее тени. Недалеко оттуда находятся тумулусы,[47] древние захоронения, и дела, связанные именно с ними, заставили Али Мохаммеда задержаться в этой части Файюма. Он говорит, что около десяти вечера его разбудил необычный звук, точнее, звуки. Он вышел из палатки и посмотрел на пирамиду. Вход был прямо перед ним, где-то в пятидесяти или шестидесяти ярдах,[48] если подниматься вверх, но серебристый свет луны делал видимость почти идеальной, поэтому он заметил, что из пирамиды вылетела целая стая летучих мышей.

— Летучих мышей! — повторил Роберт.

— Да. Конечно же, в пирамиде живут летучие мыши, но они не охотятся стаями; именно поэтому Али Мохаммед так удивился — он никогда не видел подобного. Он отлично слышал хор их криков. Но он не думает, что это они разбудили его, а также еще с десяток рабочих в лагере, уже стоявших рядом и смотревших в сторону пирамиды.

Ночи в Файюме необычайно спокойны. Ничто не нарушает абсолютную тишину, кроме воя шакалов и лая деревенских собак, да еще парочки звуков, к которым быстро привыкаешь.

И в этом безмолвии хлопанье крыльев, издаваемое армией летучих мышей, было подобно взрыву. Некоторые рабочие еще толком не проснулись, но большинство выглядели очень напуганными. И вот они начали обсуждать, что же на самом деле их разбудило. Все пришли к выводу, что проснулись от страшного крика — предсмертного вопля женщины.

Сайм замолчал, поглядывая на собеседников, а на его обычно неподвижном лице показались признаки волнения.

— Продолжай же, — попросил Роберт.

Сайм не спеша продолжил:

— Мыши разлетались в разных направлениях, но охватившая лагерь паника не стихала. Али Мохаммед признался, что и сам почти почувствовал страх — об этом такие, как он, обычно предпочитают молчать. Просто вообразите: стоят люди, смотрят друг на друга, постоянно оглядываясь на вход в гробницу. А потом до них донесся запах, и это стало последней каплей — все побежали из лагеря…

— Запах? Какой запах? — занервничал Роберт.

Доктор Кеан развернулся в кресле и в упор посмотрел на сына.

— Запах Аида,[49] мальчик мой! — мрачно прокомментировал он и вновь отвернулся.

Заговорил Сайм:

— Естественно, я не знаю подробностей, но только что-то по-настоящему страшное могло так перепугать египтянина. Стояло безветрие, но вонь волной нахлынула на них, словно принесенная горячим хамсином.

— Ветер был действительно горячим?

— Сложно сказать. Али Мохаммед упомянул, что дул он прямо из входа в пирамиду. И толпа ринулась прочь явно не от отвращения, а от неприкрытого животного страха. Они, не останавливаясь и не оглядываясь, добежали до ближайшей железнодорожной станции в Рекке.

Все опять помолчали.

— Это случилось вчера ночью? — спросил Роберт.

Отец кивнул:

— Человек приехал первым же поездом из Васты. Нам тоже нельзя попусту тратить время.

Сайм уставился на него:

— Не понимаю…

— У меня есть цель, — спокойно объяснил доктор. — Я должен уничтожить, затоптать, как поганую тварь, одно существо — не могу назвать его человеком — Энтони Феррару. Мне кажется, Сайм, что вы с нами заодно.

Сайм, нахмурившись, барабанил пальцами по столу и исподлобья смотрел то на одного, то на другого Кеана.

— Своими собственными глазами, — проговорил он, — я видел ту таинственную трагедию, которая привела вас, доктор, в Египет, и в какой-то мере я разделяю ваше мнение относительно Феррары. Вы ведь не знаете, где он?

— Со времени отъезда из Порт-Саида, — ответил мужчина, — я ничего о нем не слышал, но леди Лэшмор, подруга — и невинная жертва, сохрани ее господь! — Феррары в Лондоне, после того, как провела день «Семирамиде» в Каире, уехала. Но куда?

— А при чем здесь леди Лэшмор? — спросил Сайм.

— Если то, чего я опасаюсь, является правдой… — задумался доктор Кеан. — Но не будем забегать вперед. Сейчас мне достаточно того, что вчера в половине девятого, по моим сведениям, леди Лэшмор отправилась на поезде из Каира в Луксор.

Роберт непонимающе взглянул на отца:

— Вы что-то подозреваете, сэр?

— Думаю, что она поехала в Васту, — ответил Брюс.

— Все равно ничего не понимаю, — объявил Сайм.

— Поймете позже. Нельзя терять ни минуты. Вы, египтологи, думаете, что Египет почти ничего не может предложить вам; к примеру, вы утратили всякий интерес к пирамиде в Медуме, как только поняли, что в ней нет сокровищ. Но вы практически ничего не знаете о том, что на самом деле там было, Сайм! Этого не знали ни Мариет,[50] ни Масперо.[51] Мы с покойным сэром Майклом Феррарой, как и вы, разбивали лагерь у пирамиды в Медуме и совершили открытие…

— Какое же? — в Сайме проснулся интерес.

— А вот этого я сказать не могу — на моих устах печать молчания. Вы верите в черную магию?

— Не уверен.

— Ладно, не смею переубеждать. И хотя вы не в курсе, но пирамида в Медуме когда-то являлась оплотом древнего колдовства, вторым по значимости в Египте. Молю бога, чтобы я ошибался, но в исчезновении леди Лэшмор и рассказе Али Мохаммеда я вижу страшные предзнаменования. Позвоните и узнайте расписание поездов. Нельзя терять ни минуты!

Рекка осталась в миле позади.

— Путь до пирамиды, — сказал доктор Кеан, — займет еще час, хотя и кажется, что она совсем рядом.

И в самом деле, в фиолетовых сумерках чудилось, что до мастабы[52] в Медуме рукой подать, хотя предстояло преодолеть еще четыре мили. Они ехали на ослах по узкой тропе, проходящей по плодородным долинам Файюма. Только что под злой собачий лай они миновали деревню и сейчас следовали вдоль высокой насыпи. Там впереди, где зеленый ковер трав перетекал в серый океан пустыни, возвышалась одинокая мрачная гробница, приписываемая египтологами фараону Снофру;[53] она скорее напоминала каприз Природы, чем дело рук человеческих.

Кеаны ехали впереди, а Сайм с Али Мохаммедом замыкали небольшой караван.

— Я по-прежнему пребываю в абсолютном неведении, сэр, относительно объекта нашего путешествия, — начал Роберт. — Почему вы полагаете, что там мы найдем Энтони Феррару?

— Я не думаю, что мы найдем его там, — последовал загадочный ответ, — но я почти уверен, что он там находится. Я должен был все предвидеть и теперь раскаиваюсь, что не предпринял ничего, чтобы предотвратить это.

— Что «это»?

— Роб, ты просто не в силах понять, в чем дело. Безусловно, мне следовало опубликовать факты — именно факты, а не предположения — известные мне о пирамиде в Медуме, но я побоялся, что надо мной будут смеяться все египтологи Европы, что меня объявят сумасшедшим.

Роберт немного помолчал, но потом вновь заговорил:

— Путеводители утверждают, что это просто пустая гробница.

— Конечно, пустая, — мрачно ответил отец, — иными словами, в погребальной камере фараона нет тела. Но даже там когда-то оно было, а вот другая камера пирамиды отнюдь не пуста и поныне.

— Но если вы знали об этом, сэр, почему держали в тайне?

— Потому что у меня нет доказательств ее существования. Я знаю, что она там, но понятия не имею, как туда войти; я знаю, для чего ее использовали раньше, и допускаю, что вчера ночью внутри был проведен тот же богопротивный ритуал — спустя четыре тысячи лет! Даже ты не поверил бы мне, если бы я рассказал то, что знаю, или только намекнул о том, что подозреваю. Ты ведь читал о Юлиане Отступнике?[54]

— Конечно. Даже помню, что он практиковал некромантию.

— Пребывая в месопотамском Харране,[55] он останавливался в Храме Луны и там общался с неким магом и его окружением, а после этого ночного бдения запер святилище, запечатал двери и выставил у ворот стражу. Его убили во время одной из войн, и он так никогда и не вернулся в Харран, но при Иовиане[56] печать сломали и храм открыли, а внутри нашли подвешенный за волосы труп — я избавлю тебя от подробностей; это был случай применения самой жуткой магии — антропомантии.[57]

На лице Роберта был написан ужас:

— Вы полагаете, сэр, что пирамиду использовали в тех же целях?

— В прошлом ее использовали по-разному, — спокойно ответил отец. — А то, что оттуда разлетелись летучие мыши, указывает на повторение древней практики вчера ночью. Впрочем, как и кое-что еще.

Сайм, тоже слушавший этот странный разговор, крикнул:

— До рассвета не доберемся!

— Нет, — ответил доктор, поворачиваясь в седле, — но это не столь важно. Внутри пирамиды разница между днем и ночью не имеет значения.

Они миновали деревянный мостик и теперь направлялись непосредственно к огромным руинам. Все молчали, а Роберт глубоко задумался и вдруг сказал:

— Могу согласиться, что Энтони Феррара действительно посетил это место вчера ночью, хотя я не совсем пониманию все ваши аргументы. Почему вы думаете, что он все еще там?

— Суть такова, — не торопясь, объяснял отец, — дело, по которому он здесь, требует двух суток. Больше ничего не добавлю, ведь, если ошибусь или не смогу предоставить доказательств, ты тоже сочтешь меня ненормальным из-за моих подозрений.

От Рекки до пирамиды в Медуме на ослах нужно ехать по меньшей мере полтора часа, и экспедиция выбралась за пределы обрабатываемых земель и оказалась среди песков пустыни не раньше, чем восходящее солнце разогнало сиреневые тени египетской ночи. Грандиозная гранитная постройка, бледно желтая в свете луны и оранжевая в лучах рассвета, уже обрела свои внушительные размеры и теперь казалась огромной квадратной башней, возвышающейся, если брать вместе с песчаной насыпью, на триста пятьдесят футов[58] над пустыней.

На свете нет ничего более восхитительного, чем оказаться ночью, в полном одиночестве, в тени пирамид, хотя и не известно кем, как и с какими целями они создавались; несмотря на весь апломб современных исследователей, эти невероятные строения так и остаются неразрешимой загадкой, оставленной таинственным народом потомкам.

Ни Сайм, ни Али Мохаммед, натуры чрезвычайно сдержанные, не могли прочувствовать все нюансы впечатлений, производимых этим зрелищем на людей с более тонкой психической организацией, чья душа трепещет, когда они попадают в такие места. Но Брюс и Роберт, каждый по-своему, впитывали исходящее от этого святилища древних времен дыхание прошлого.

Великое молчание пустыни — ни в одном уголке мира не бывает так тихо; одиночество безводного океана, которое невозможно просто вообразить, а надо ощутить; легенды о древнем храме, выросшие на благодатной почве местной истории; и, наконец, тайное знание, магия, безбожное занятие Энтони Феррары, неразрывно связанное со сверхъестественным ужасом, — все это вместе требовало от наших героев предельной концентрации, крайней решимости и воли к победе.

— Что теперь? — спросил Сайм, выбираясь из седла.

— Отведем ослов наверх, — ответил доктор Кеан. — Там есть гранитные блоки и можно привязать животных.

Уже без разговоров, отряд начал утомительное восхождение по узкой тропе к вершине насыпи, пока, поднявшись где-то на сто двадцать футов[59] над пустыней, не добрался до стены величественной постройки. Тут они оставили ослов.

— Мы с Саймом, — спокойно скомандовал доктор, — войдем в пирамиду.

— Но… — попытался возразить сын.

— Даже если не принимать во внимание усталость от дороги, — продолжил Брюс, — следует помнить, что температура в нижней части мастабы очень высока, а воздух отвратителен, — тебе с твоим здоровьем и думать не стоит о походе туда. И это не все; снаружи необходимо сделать нечто, возможно, даже более важное, — он посмотрел на напряженно слушающего разговор Сайма. — Пока мы идем внутрь и вниз по коридору с севера, Али Мохаммед и Роберт должны охранять южный склон.

— Зачем? — тут же спросил Сайм.

— Именно там находится вход в верхнюю ступень пирамиды…

— Но верхняя ступень почти в семидесяти футах[60] над нами. Даже если предположить, что там когда-то был вход — в чем лично я глубоко сомневаюсь — то сейчас сбежать через него просто невозможно. Нельзя спуститься по внешней стене пирамиды, да и забраться по ней тоже никому пока не удавалось. Чтобы сделать это, необходимо возвести леса. Стены неприступны.

— Может и так, — согласился Брюс, — но все же у меня имеются причины не оставлять южную сторону без присмотра. Если на ступенях пирамиды что-то появится, все равно что, Роб, стреляй, не раздумывая!

То же самое он повторил Али Мохаммеду, чем сильно удивил египтянина.

— Ничего не понимаю, — бормотал Сайм, — но допускаю, что у вас на то веские причины. Будь по-вашему, но хотя бы намекните, с чем мы можем столкнуться внутри? Однажды я был там и не горю желанием повторять опыт. Внутри почти нельзя дышать, а спускаться на уровень ниже — сложная работенка: мало того, что весьма затруднительно лезть по проходу высотой в шестнадцать дюймов,[61] вы же, конечно, знаете об этом, нам также предстоит весьма небезопасный подъем по вертикальной шахте в саму гробницу. А о возможности наткнуться на змей я и не упоминаю, — иронично добавил он.

— Вы еще забыли о возможности наткнуться на Энтони Феррару, — сказал Брюс Кеан.

— Простите мой скептицизм, доктор, но я не могу представить, что кто-либо добровольно пойдет в такое ужасное место.

— Я по-прежнему уверен, что он там.

— Тогда он попался, — мрачно отметил Сайм и проверил свой браунинг. — Если только…

Он замолчал, а на обычно неподвижном лице отразился страх:

— Если только он не будет ожидать нас в конце шестнадцатидюймового лаза.

— Вот видите! — воскликнул Брюс. — Но мы обязаны продолжать. Предупреждаю, что, вероятно, никогда в жизни вам не угрожала и не будет угрожать такая опасность. Я не прошу вас идти на этот шаг. Я готов действовать в одиночку.

— Вот это вы зря, доктор, — в голосе Сайма прозвучал вызов. — Пусть остальные займут свои места.

— Но, сэр… — начал Роберт.

— Ты знаешь, куда идти, — отдал приказ отец. — Нельзя терять ни минуты, и хотя я опасаюсь, что мы уже опоздали, не исключено, что нам все же удастся предотвратить страшное преступление.

Высокий египтянин с Робертом Кеаном перебрались через груды мусора и обломки плит и скрылись за огромной стеной. Сайм и доктор полезли вверх по извилистой тропке, ведущей к входу в коридор. Перед квадратным черным проемом они остановились и переглянулись.

— Можно оставить верхнюю одежду здесь, — сказал Сайм. — Вижу, у вас ботинки на резиновой подошве, а вот мне сапоги лучше снять, иначе не почувствую, куда наступаю.

Брюс кивнул и без лишних слов начал расстегивать куртку; Сайм последовал его примеру. Потом доктор наклонился, чтобы положить свою шляпу на стопку одежды на полу, но так и остался в этом положении, потому что заметил лежащий рядом темный предмет, и даже наклонился еще ниже, чтобы рассмотреть его.

— Что это? — дернулся Сайм, взглянув на Кеана.

Доктор вынул из кармана брюк фонарик и направил белый луч на гранитные осколки: среди них в лужице крови валялась довольно крупная летучая мышь. Она была обезглавлена!

Словно уже понимая, что еще найдется здесь, Брюс посветил на пол у самого входа и обнаружил несколько десятков безголовых трупиков.

— Боже мой, что это значит? — прошептал Сайм и с опаской посмотрел на черную дыру входа.

— Это значит, — тихо ответил Кеан, — что мои подозрения, какими бы невероятными они ни казались, не беспочвенны. Соберитесь с духом, Сайм, мы у границы неизъяснимого ужаса.

Сайм не осмелился дотронуться ни до одной из мышей, а просто смотрел на них с плохо скрываемым отвращением:

— Что за чудовище могло сотворить такое?

— Такого создания мир не видел уже много веков! Сложно представить кого-то более мерзкого. Это сам дьявол в человеческом обличье!

— Но зачем ему мышиные головы?

— У ночных крыланов, или египетских летучих собак, за трубчатыми ноздрями есть особая железа. Она выделяет очень редкий секрет, используемый в составе благовоний, название которых нельзя найти даже в трактатах по магии.

Сайма передернуло.

— Вот! — Кеан протянул ему фляжку. — Это только начало. Так что спокойнее.

Спутник коротко кивнул и отхлебнул немного бренди.

— Теперь в путь, — сказал доктор. — Лучше я пойду первым.

— Как хотите, — спокойно ответил Сайм, пытаясь взять себя в руки. — Опасайтесь змей. Я понесу фонарь, а вы просто держите свой наготове.

Кеан вошел в пирамиду. Высота стен коридора не достигала и четырех футов,[62] а многочисленные песчаные бури сделали покатый гранитный пол таким гладким, что было невозможно передвигаться иначе, как только держась за потолок и фут за футом соскальзывая вниз.

В таких условиях, да еще и под острым углом, спуск длиной более двухсот футов[63] невозможно преодолеть быстро. Примерно каждые пять ярдов[64] Брюс останавливался и карманным фонариком освещал засыпанный песком пол и щели между его огромными плитами на предмет того, нет ли там почти незаметных следов, предостерегающих путешественника — рядом змеи! Потом, погасив свет, он двигался дальше. Сайм следовал за ним, действуя таким же образом, с той лишь разницей, что держался за потолок одной рукой: во второй у него был фонарь, которым он светил перед собой и компаньоном, пытаясь рассеять темноту впереди.

Наверху, в песках, было довольно душно и знойно, и теперь с каждым шагом становилось все жарче и жарче. Вместе с мельчайшей пылью в воздух поднимался неописуемый запах древнего разложения, характерный для таинственных лабиринтов египетских пирамид, никогда не знавших дневного света, а в сорока или пятидесяти футах[65] ниже уровня пустыни дыхание стало настолько затруднено, что мужчины, обливаясь потом и хватая ртом воздух, остановились.

— Еще тридцать-сорок футов, — тяжело дыша, произнес Сайм, — и мы попадем в проход между ступенями. Наверное, вы помните, там что-то вроде искусственной пещеры, недостаточно высокой, чтобы встать в полный рост, но вполне пригодной, чтобы передохнуть сидя.

Говорить было очень сложно физически, поэтому мужчины молча достигли дна покатого коридора и в свете сразу двух карманных фонариков увидели крошечную комнату, выдолбленную без особого тщания прямо в породе. Высота стен не превышала четырех футов,[66] но грубый пол был горизонтален, и спутники присели отдохнуть.

— Вам не кажется, что пахнет чем-то незнакомым? — заговорил Кеан.

Сайм кивнул, отерев пот со лба, и хрипло ответил:

— Когда я был здесь в прошлый раз, пахло отвратительно. Не все выдерживали. Но сегодня просто воняет. Ни с чем подобным никогда не сталкивался.

— Точно, — мрачно сказал доктор. — Уверен, что когда выберемся отсюда, такого смрада нигде больше не встретим.

— А что это?

— Те благовония. Пошли! Нам предстоит самое сложное.

Коридор существенно сузился, а потолок нависал уже в пятнадцати-семнадцати дюймах.[67] Двигаться нужно было ползком, распластавшись на грязном полу; не было возможности даже встать на колени, а для продвижения вперед мужчины цеплялись за выпуклости на стенах и, отталкиваясь локтями от неровностей, продолжали спуск.

Они уже преодолели три ярда,[68] когда доктор неожиданно остановился.

— Что там? — прошептал Сайм.

В его голосе слышалась паника. Он даже не смел предположить, что случится, когда они минуют этот дурно пахнущий лаз и доберутся до самых глубин древнего строения. В голову лезли нелепые мысли о том, что всем своим весом на него навалилась пирамида, чтобы расплющить, по капле выдавить жизнь из распластанного тела, а последним, что он увидит, будут резиновые подошвы доктора Кеана прямо перед его лицом. Но тут прозвучал шепот Брюса:

— Не разговаривайте! И двигайтесь как можно тише. Молитесь, чтобы нас не ждали!

Сайм все понял. Они лезли по смертельной ловушке, а на выходе затаился вероломный враг. Он вспомнил обезглавленных летучих мышей и сразу представил, что его, ползущего головой вперед по узкому проходу, может ожидать та же участь!

Кеан медленно продвигался вперед. Несмотря на все усилия действовать бесшумно, ни он, ни его соратник не могли контролировать свое тяжелое дыхание. Оба ртом ловили воздух. Температура стала совсем невыносимой. Из-за нехватки кислорода здесь было бы невозможно зажечь свечу, а запах древней затхлости, присутствующий во всех египетских пирамидах, стал настолько сильным, что мог бы прикончить любого.

Брюс вновь прекратил движение.

Сайм, уже бывавший здесь, догадался, что коридор закончился и теперь Кеан лежит, вглядываясь в темноту шахты, по которой им предстояло двигаться вверх. Он выключил фонарь.

Доктор полез вперед — вытянув руку, Сайм не нащупал его. Он тоже пополз туда, ни на секунду не переставая шарить по полу пальцами.

— Возьмите меня за руку, — раздался шепот. — Еще два фута, и можно подняться в полный рост.

Сайм потянулся, схватил протянутую из абсолютной темноты ладонь и, задыхаясь от неожиданно нахлынувшей усталости, встал рядом со спутником, разминая затекшие конечности.

Они стояли, окутанные непроницаемой тьмой и такой тишиной, какая и не снилась обитателям внешнего мира; им требовались все душевные силы, чтобы побороть охватывающий сердца ужас.

Кеан приблизился к Сайму и прошептал на ухо:

— Без света мы не сможем подняться. Держите пистолет наготове — сейчас я зажгу фонарь.

Стены каменного мешка, на дне которого они оказались, прорезал белый луч, рассеиваясь в черноте камеры над ними.

— Забирайтесь мне на плечи, — сказал Сайм. — Вы легче меня. А потом, когда залезете выше, положите фонарик на пол и выбирайтесь рядом с ним. Я последую за вами.

Доктор, пользуясь неровностями стен и каменными блоками, среди которых они стояли, залез на плечи спутника.

— Вы можете держать свой револьвер в зубах? — спросил Сайм. — По-моему, это возможно, если зажать спусковую скобу.[69]

— Так и сделаю, — мрачно ответил Брюс. — Стойте смирно!

Он постепенно выпрямился на плечах товарища, потом поставил ногу на выступ в камне и, придерживаясь левой рукой за другой выступ и не выпуская зажженный фонарик из правой руки, забрался выше. Там он потянулся и положил фонарь на горизонтальную поверхность над головой — луч осветил всю шахту до самого верха.

— Убедитесь, что он не упадет, — выдохнул Сайм, задирая голову и наблюдая за происходящим.

Доктор Кеан, продемонстрировав немалую силу и проворство, повернулся боком и закинул ногу на пол у верхнего выхода из шахты. Перенеся на нее свой вес, он схватился рукой за край проема и выбрался в свете фонаря. Потом, опершись о расщелину под ним, он протянул руку Сайму. Молодой человек, поднявшийся тем же путем, что и старший товарищ, схватился за нее и вскоре встал рядом с доктором.

Он тут же включил свой фонарик и осветил странное помещение, в котором они очутились. Это была так называемая погребальная камера фараона. Справа и слева в неясном свете они видели деревянные балки, практически окаменевшие, но еще целые. Сайм направлял фонарик во все стороны — вверх и вниз, на мусор на полу, на блоки стен, на своды потолка.

Одни в погребальной камере!

— Здесь никого! — Сайм нервно осматривал помещение.

— Нам повезло, — ответил Кеан. Он пока не мог отдышаться после физических нагрузок, к тому же, воздух в камере был отвратителен. В остальном он держал себя в руках, разве что немного побледнел, а со лба градом катил пот.

— Постарайтесь не шуметь.

Сайм, убедившись, что они одни, и начав потихонечку отходить от пережитой в проходе паники, уловил что-то зловещее в словах спутника.

Доктор осторожно обогнул груды мусора на полу и сейчас стоял в восточном углу, подзывая молодого человека к себе. Сайм подошел.

— Вам не кажется, что запах благовоний усиливается в этом месте?

Сайм кивнул:

— Точно. И что это значит?

Брюс направил луч на небольшой холмик в самом углу и, борясь с волнением, произнес:

— Это означает, что придется ползти туда!

Сайм подавил возглас удивления: один из блоков перекрытия отсутствовал, а груда мусора закрывала отверстие от посторонних глаз.

— Тихо! — прошептал доктор.

Он лег на живот и смело пополз в дыру. Когда не стало видно его подошв, Сайм отправился за ним. По лазу, проходившему между квадратных каменных блоков, можно было передвигаться на четвереньках. Он не был длинным — где-то около четырех ярдов[70] — но внезапно уходил вверх под почти прямым углом: там в камне было выдолблено какое-то подобие лестницы. Очень сильно пахло благовониями.

Брюс прошептал Сайму на ухо:

— Теперь ни слова. Никакого света. Пистолет наготове.

Они начали подъем. Сайм, считая ступени, шел вторым. Насчитав шестьдесят, он предположил, что они приблизились к верхушке древней мастабы, лежащей в основании последней ступени пирамиды. Несмотря на высоту, вероятность сорваться и упасть была мала из-за узости самой шахты — спина всегда находила опору у противоположной стены.

Кеан поднимался очень медленно, опасаясь удариться головой. На семидесятой ступени он вытянул согнутую ногу вперед, но колено не встретило сопротивления — они добрались до горизонтального коридора.

Очень тихо он обратился к Сайму:

— Возьмите меня за руку. Мы наверху.

Они двинулись дальше. Тяжелая тошнотворная сладость благовоний преследовала их, но мужчины, настроившись на борьбу, почти без колебаний продолжали путь.

Впереди мерцали отблески огня, отражаясь в стенах прохода, не видевших света с темных времен Древнего царства.[71]

Впервые за эту невероятную ночь спутниками стало действительно жутко. Они приближались к разгадке тайны, готовясь предстать перед истинным ужасом Медума.

Сначала, заметив неясный свет, оба остановились, не в силах пошевелиться от охватившего их страха и изумления. Сайм, готовый поклясться, что в пирамиде нет ничего, кроме погребальной камеры фараона, был поражен, с трудом доверяя собственным глазам. Доктор Кеан, хотя и ожидавший этого, тоже на миг потерял контроль, столкнувшись со сверхъестественным лицом к лицу.

Они пошли на свет.

Перед ними оказалось квадратное помещение того же размера, что и камера фараона. Действительно, как они поняли позже, эта комната находилась непосредственно над ней.

В держателе треноги горел огонь, отбрасывая неверные блики на стены и потолок и давая возможность осмотреться. Но мужчин сейчас интересовало не это: их взгляд был прикован к стоящей у треножника фигуре, облаченной во все черное.

Человек стоял спиной ко входу и монотонно произносил что-то на языке, не знакомом Сайму. Иногда он вскидывал руки и из-за своей мантии становился похож на гигантскую летучую мышь. И каждый раз, словно повинуясь его движениям, пламя вспыхивало, освещая помещение адскими языками. Когда заклинатель опускал руки, успокаивалось и оно.

Комната была наполнена красноватым низко стелющимся дымом. На полу стояло несколько сосудов необычной формы, а у дальней стены, озаряемой редкими вспышками огня, белело что-то неподвижное, вероятно, подвешенное к потолку.

Кеан тяжело выдохнул и схватил Сайма за запястье.

— Мы опоздали, — произнес он странным голосом.

А в это время его товарищ пристально вглядывался в пунцовую дымку, пытаясь понять, что за кошмарная фигура висит там, куда не доходит свет. Когда заклинатель в очередной раз поднял руки, а послушный его велениям огонь ярко вспыхнул, заговорил и он. Хотя Сайм не был абсолютно уверен, что конкретно он увидел, он вспомнил все, что рассказывал доктор. В первую очередь о Юлиане Отступнике, императоре-некроманте. О том, что люди увидели, когда после его гибели открыли Храм Луны. Вспомнил, что леди Лэшмор… И тут ему стало дурно — Брюс едва успел поддержать спутника, готового лишиться чувств.

Сайма воспитывали в духе материализма, поэтому молодой человек не мог поверить, что ужас, с которым он столкнулся, реален. Но вот прямо на его глазах некромант проводит ритуал; дьявольский запах таинственных благовоний душит его; в танцующих тенях обители тьмы творится ужасное пророчество — разум Сайма просто отказывался принимать происходящее. Случись такое в Древнем мире, в Средние века, всем было бы ясно, что перед ними колдун, маг, с помощью древних заклинаний ищущий у мертвецов ответа на вопрос, касающийся живых.

Но способны ли современные люди принять это как данность? Сколько человек сегодня поверят, что кто-то практикует магию не только на Востоке, но и в Европе? Кто, став свидетелем сатанинской мессы, поймет, что это, и не попытается найти иное объяснение увиденному?

Сайм не мог допустить, что эта оргия порока реальна. Языческий император был способен верить в некромантию, но сегодня… — это действительно удивляет, насколько мы верим в истинность современных нам знаний!

— Я схожу с ума? — хрипло прошептал Сайм. — Или…

Окутанная дымкой фигура, казалось, выплыла из тени, приобретая конкретные формы, — и вот перед ними предстала прекрасная женщина, чья красота внушала благоговейный ужас. На голове у нее был урей, символ власти фараонов, а единственным одеянием служило платье из полупрозрачной ткани. Как облако, как призрак, вступила она в круг света, отбрасываемый пламенем.

И заговорила — было ощущение, что голос шел откуда-то издали, из-за толстых гранитных стен гробницы. Сайм не узнал язык, но почувствовал, как Брюс сильнее сжал его руку: проведя столько лет в компании сэра Майкла Феррары, он выучил его — мертвый язык, забытый на самой заре нашей эры.

Сайм быстро принял решение: ни один его современник не поверит, что такое можно увидеть в реальности. Им овладело безумие, и, выдернув руку из ладони Кеана, он попытался противопоставить сегодняшнюю науку древней магии. Подняв свой браунинг, он начал стрелять — вновь и вновь — в похожего на летучую мышь человека, застывшего между ним и треногой.

Эхо, словно передразнивая, тысячу раз повторило выстрелы, наполнив камеру кошмарным грохотом, исходящим отовсюду — из нижних коридоров, из потаенных уголков пирамиды, разрывая тишину, царившую там в течение долгих столетий.

— Боже мой…

Как в полусне, Сайм почувствовал, что Кеан пытается оттащить его назад. Сквозь облако дыма молодой человек видел, как одетая в черное фигура поворачивается в его сторону; как в кошмаре, разглядел он бледное, блестящее лицо Энтони Феррары; продолговатые холодные — змеиные — глаза смотрели на него. Сайм стоял — один среди хаоса, среди безумного мира, за гранью разума, там, где Бог был не властен. Но даже в этом помрачении он знал одно: он по меньшей мере семь раз выстрелил в человека в черном и не мог промахнуться.

Но Энтони Феррара оставался цел и невредим!

Тьма поглотила жуткое видение. Потом впереди появился белый луч, и, пытаясь выплыть из вод безумия, Сайм осознал, что доктор Кеан, отступая в глубь коридора, зовет его, срываясь на крик — бегите, спасайте свою жизнь, спасайте свою душу!

— Не стоило стрелять! — звучало в голове Сайма.

Не ощущая твердости и шероховатости камней, хотя позже все колени и лодыжки оказались расцарапаны до крови, спускался Сайм по длинной, уходящей вниз шахте. Доктор вроде бы шел впереди, время от времени хватая Сайма за ногу и направляя ее в выдолбленные в стене углубления. Все вокруг ревело и гудело, словно за стенами пирамиды бушевал океан и бился об нее огромными волнами. Было ощущение, что пол ходит ходуном.

— Ложитесь!

В голове начало проясняться. Теперь Сайм точно знал, что доктор готовит его к тому, что надо проползти по короткому коридору, ведущему в погребальную камеру фараона. Забывая об опасности упасть, он решительно двинулся вперед. Потом был провал в сознании, похожий на сон, в который погружается больной лихорадкой человек. И вот Сайм уже стоял в камере, а Кеан, зажав в одной руке фонарь, другой поддерживал его. Вновь вернулось чувство реальности происходящего.

— Я уронил пистолет, — пробормотал Сайм.

Он отодвинул руку доктора и повернулся к куче мусора в углу, туда, где был проход, через который они попали в дьявольское святилище.

Дыры не было!

— Он закрыл ее! — воскликнул Кеан. — Камеру и секретную комнату разделяют шесть каменных дверей. Если Ферраре удалось закрыть одну из них, прежде чем мы…

— Боже мой! — прошептал Сайм. — Давайте выбираться! Или я слечу с катушек.

Страх придал ему сил, и Сайм легко спустился по шахте вниз.

— Вставайте мне на плечи! — крикнул он, глядя вверх.

Доктор Кеан тоже спустился.

— Теперь вы первый, — сказал он.

Брюс тяжело дышал, почти задыхался, но полностью владел собой. Стоит однажды выйти за Грань, и понятие о смелости обретает несколько иной смысл: отвага перед лицом физической опасности тает под огнем неизведанного.

Сайм, с хрипом выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, с невероятной скоростью поднимался по проходу с низким потолком. Оба стремились как можно скорее миновать этот длинный коридор. Впереди они увидели голубое небо…

— Что-то, напоминающее огромную летучую мышь, — сказал Роберт Кеан, — выползло из верхней ступени. Мы оба выстрелили..

Брюс поднял руку. Без сил, лежал он у подножия насыпи.

— Он зажег благовония, — проговорил он, — и читал заклинания. Не могу объяснить. Но стреляли вы напрасно. Мы опоздали…

— Леди Лэшмор…

— Пока пирамиду в Медуме не разберут, камень за камнем, ее участь останется неизвестной. Мы с Саймом стояли у адских врат! Нас спасло Господне вмешательство! Смотри!

Он указал на Сайма. Молодой человек лежал тут же — бледный, глаза закрыты, волосы густо выбелила седина.

Роберту Кеану казалось, что поезд никогда не доедет от порта до Чаринг-Кросс.[72] Он непрерывно ерзал, смотрел то на отца, с которым делил купе, то на пролетающий за окнами пейзаж с его видами на плантации хмеля. Доктор, хотя и не выказывал подобных признаков волнения, был тоже очень напряжен.

Словно в горячечном бреду, в страшной спешке они покинули Каир, направляясь домой: это же настоящая пытка узнать, что пока вы ищете злокозненного и беспощадного врага в Египте, он, тайно вернувшись в Лондон, плетет свою паутину заклинаний вокруг любимых вами людей.

В погоне за Энтони Феррарой, воплощением адского порока, доктор Кеан бросил свою практику и отправился из Англии в Египет. Теперь он торопился вернуться — пока злодея искали в самых странных и потаенных уголках этой загадочной земли, Феррара творил свои темные деяния в Лондоне!

Опять и опять перечитывал Роберт письмо, вернее королевского приказа вызвавшее их обратно. Его прислала Майра Дюкен. Одна строчка, подобно разрыву бомбы, изменила все планы, окончательно лишив покоя.

В глазах Роберта Кеана вселенная сосредоточилась на Майре; для него она являлась единственным существом в мире, к которому Феррара не должен даже прикоснуться. Но теперь он знал, что Энтони был рядом с ней, и не сомневался, что в этот самый момент негодяй использует свое темное искусство, чтобы разрушить ее тело и разум — и, возможно, саму ее душу.

Он опять вынул из кармана потрепанный конверт и перечитал зловещее предложение — то, которое, когда он увидел его впервые, погасило свет египетского солнца: «Вы удивитесь, узнав, что Энтони снова в Лондоне и постоянно навещает меня. Как в старое доброе время…»

Роберт поднял покрасневшие от усталости глаза и увидел, что отец наблюдает за ним.

— Спокойнее, мальчик мой, — предупредил доктор. — Твое волнение не принесет ничего хорошего ни нам, ни Майре. Ты только окончательно расшатаешь нервную систему, а нам понадобится много сил перед лицом предстоящей опасности. Ты сам приближаешь очередной срыв. Да, я знаю, что положение сложное, но, ради всех нас, держи себя в руках.

— Я пытаюсь, сэр, — натянуто ответил Роберт.

Доктор кивнул, побарабанив пальцами по колену:

— Мы должны действовать осмотрительно. Я и не знал, что Джеймс Сондерсон предложил ей вернуться в Лондон. Думал, что Майра будет в Шотландии, далеко от этой проклятой круговерти. Если бы я мог хотя бы предположить, что Сондерсон приедет в Лондон, я бы заранее дал соответствующие распоряжения.

— Конечно, сэр, я знаю. Но это было невозможно предусмотреть.

Доктор покачал головой:

— Подумать только — мы прочесываем весь Египет от Порт-Саида до Асуана, а он потешается над нами в Лондоне! Видимо, он уехал из страны сразу после событий в Медуме, один бог знает как. Письмо пришло три недели назад?

Роберт кивнул:

— Сколько же всего, наверняка, произошло после этого! Сколько же всего!

— Не будь так пессимистичен. Джеймс Сондерсон надежный человек. Даже Энтони Ферраре вряд ли удастся обвести его вокруг пальца.

— Но Майра пишет, что Феррара частый гость в их доме.

— А Сондерсон — шотландец! — хмуро улыбнувшись, ответил Брюс. — Доверься его опыту, Роб. Майре почти ничего не грозит.

— Дай Бог!

Они замолчали и не разговаривали до самой остановки поезда на вокзале Чаринг-Кросс. Там, охваченные общей тревогой, отец и сын первыми вышли с платформы. Мужчин уже ожидал автомобиль, и через пять минут после прибытия их затянул бурный поток лондонского движения — они ехали в дом Джеймса Сондерсона.

Добираться пришлось до Дулвич-Коммон, удаленного от всех маршрутов городского транспорта старомодного района, и там они увидели беспорядочно построенное здание с красной крышей, бывшее когда-то домом фермера. Машина подъехала к воротам; из них навстречу вышел сам Сондерсон, ширококостный кареглазый шотландец с неопрятными длинными седыми волосами. Рядом с ним стояла Майра Дюкен. На миг ее щеки вспыхнули румянцем, но тут же поблекли.

В самом деле, ее бледность внушала опасения. Когда Роберт, выскочив из автомобиля, взял ее руки в свои и посмотрел девушке в глаза, ему показалось, что она словно истаяла. Сердце молодого человека дрогнуло, а по крови разлился холод: Майра как будто не принадлежала миру людей, а начала растворяться в мире духов. Было приятно, что ее глаза по-прежнему добры, но хрупкость, полупрозрачность тела испугали Кеана.

Он знал, что не должен показывать свой страх, и, повернувшись к мистеру Сондерсону, тепло пожал протянутую руку, а потом все четверо прошли через низкое крыльцо в дом.

В холле их уже ожидала мисс Сондерсон, типичная шотландская домохозяйка; она приветливо улыбалась, но когда Роберт поздоровался с ней, что-то неожиданно заставило его остановиться.

Доктор Кеан тоже застыл в дверях: ноздри его трепетали, ясные серые глаза напряженно осматривали помещение — он искал тени.

Мисс Сондерсон почувствовала неожиданную натянутость ситуации.

— Что-то не так? — взволнованно спросила она.

Майра, стоявшая рядом, тоже напугалась. Доктор, стряхнув нахлынувшее наваждение, выдавил смешок и, похлопав сына по плечу, воскликнул:

— Мальчик мой, проснись! Знаю, что хорошо вернуться домой, в Англию, но поспать успеешь после обеда!

Роберт заставил себя улыбнуться в ответ, и вскоре все забыли про их необычное поведение.

— Как же замечательно, что вы, только приехав, сразу заглянули к нам, — сказала Майра, когда они зашли в столовую. — Должно быть, вас уже ждут на Хаф-Мун-стрит, доктор Кеан?

— Конечно, мы тут же направились к вам, — вставил Роберт, сделав ударение на последнем слове.

Майра потупилась и поспешила сменить тему.

Никто не упоминал об Энтони Ферраре, и ни доктор, ни Роберт не заговорили о нем. Обед прошел спокойно: обсуждение того, что конкретно привело гостей в поместье Сондерсона, не состоялось.

Кеанам удалось перемолвиться наедине только через час. Оглядевшись, отец заговорил о том, что так разволновало его, когда они едва-едва вошли в дом.

— Ты это заметил, Роб? — прошептал он.

— О да! Я почти задохнулся.

Брюс мрачно кивнул:

— Весь дом этим пропах, все комнаты. К запаху уже привыкли и явно его не замечают, но когда только заходишь со свежего воздуха…

— Пахнет отвратительно, мерзко — безбожно!

— Да, мы знаем, что это нечистый запах, — тихо продолжил отец, — по собственному опыту знаем. Он предвещал смерть сэра Майкла. Он предвещал смерть… другого человека.

— Если Бог существует, как он допускает подобное?

— Это древнеегипетские благовония, — зашептал доктор Кеан, поглядывая на открытую дверь. — Это запах черной магии, которая, по всем законам природы, должна была быть похоронена в гробницах древних кудесников и забыта навсегда. Только двое из живущих сегодня знают, что это за запах и его тайный смысл, и только один человек осмелился изготовить и использовать его…

— Энтони Феррара…

— Мы не сомневались, что он бывает здесь, мальчик мой, а теперь еще узнали, что он накладывает свои чары. Что-то подсказывает мне, конец нашей схватки близок. Да пребудет с нами победа.

Хаф-Мун-стрит купалась в лучах тропического солнца. Доктор Кеан, сцепив руки за спиной, смотрел в окно. Он повернулся к сыну, прислонившемуся в книжному шкафу в глубине большой комнаты.

— Жарко, как в Египте, Роб, — сказал он.

Молодой человек кивнул:

— Энтони Феррара, кажется, привозит погоду с собой. Впервые я столкнулся с его дьявольскими чарами во время чудовищной грозы. В Египте его сопровождал хамсин. А теперь, — он показал рукой в сторону окна, — Египет пришел в Лондон.

— Действительно, Египет пришел в Лондон, — пробормотал отец. — Джермин тоже считает, что волнуемся мы не без причины.

— Вы думаете, что завещание..?

— Энтони Феррара получит все, если Майра…

— Вы считаете, что негодяю достанется ее доля, если она…

— Если она умрет. Именно.

Роберт начал ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки. В последнее время он был больше похож на собственную тень, а сейчас на щеках вновь горел румянец и глаза лихорадочно блестели.

— Бог свидетель, — вдруг воскликнул он, — ситуация становится невыносимой. Чума не столь опасна, как тот, кто вернулся в Лондон. Забудем о личном — даже думать не смею об этом! — что мы знаем о действиях Феррары? Они ужасают. Мы хорошо осведомлены о его многочисленных жертвах. Если считать смерть его приемного отца, сэра Майкла, первой в цепочке преступлений, то мы можем с уверенностью назвать еще три бедные души, отправленные в вечность темным искусством этого страшного негодяя.

— Да, — подтвердил доктор Кеан.

— Он покушался на вас, покушался на меня. Мы выжили, только благодаря знаниям, — он показал на ряд книг в угловом стеллаже, — которые вы собирали и хранили в течение долгих лет. Перед лицом науки, перед лицом современного скептицизма, перед лицом веры в Господа милосердного, Энтони Феррара определенно является…

— Он является тем, кого наши невежественные предки называли магом, — спокойно перебил сына Кеан. — В Средние века его бы объявили колдуном. Сегодня мало кто знает, что это означает, но я знаю, а вскоре узнают все. А пока он распростер свою тень над известным нам домом.

Роберт потряс кулаками в воздухе. Некоторым этот жест показался бы мелодраматичным, но так он выражал свои душевные страдания.

— Как же так, сэр! — воскликнул он. — Неужели нам осталось только ждать, ничего не предпринимая? Кем бы он ни был, он остается человеком, а у нас в арсенале есть пули, есть ножи, есть сотни ядов.

— Это верно, — ответил доктор Кеан, наблюдая за сыном и пытаясь умерить его растущее возбуждение собственным спокойствием. — Я готов пойти на все, лишь бы раздавить Энтони Феррару, как скорпиона. Но где его искать?

Роберт застонал, опустился в большое, обитое красное кожей кресло и закрыл лицо руками.

— Наше положение сводит с ума, — продолжил пожилой мужчина. — Мы знаем, что Феррара вхож в дом мистера Сондерсона; мы знаем, что он потешается над нашими безуспешными попытками поймать его. Нелепость положения усугубляется тем, что Сондерсон не знает правды, да и не тот он человек, чтобы понять такое; по сути дела, мы ничего не можем рассказать ни ему, ни, тем более, Майре. В итоге, те, кого мы защищаем, непроизвольно действуют против нас и себя.

— А этот запах! — вспомнил Роберт. — Эти чертовы благовония, пропитавшие весь дом Сондерсона. Мы же знаем, зачем они — знаем, зачем!

— Роб, я понимаю это лучше тебя. Мистическое использование ароматов сегодня не в чести, но по собственному опыту нам известно, что они продолжают так использоваться. В пирамиде в Медуме Энтони Феррара осмелился — как только Бог не покарал его за это! — изготовить определенные благовония. Их часто смешивали в далеком прошлом, и, очевидно, одна из герметично запечатанных баночек с ними попала в руки Феррары. Я тоже почувствовал зловещий аромат в его лондонской квартире. Если бы до этого ты спросил меня, можно ли найти их сейчас, я бы уверенно сказал нет — и ошибся бы. У Феррары они были. Он все использовал и отправился в Медум, чтобы пополнить запас.

Роберт напряженно слушал.

— И это вновь заставляет меня затронуть тему, которую мы уже обсуждали, сэр, — сказал он. — Как я понял, вы с покойным сэром Майклом проникли в темные тайны Египта гораздо глубже, чем кто-либо еще в наши дни. В то же время, Энтони Феррара, почти мальчишка, достиг вершин искусства, до понимания которого вам, человеку, посвятившему его изучению много лет, еще очень далеко. Как это расценивать?

Доктор Кеан вновь сцепил руки в замок за спиной и отошел к окну.

— Он не обычный смертный, — продолжил сын. — Он наделен сверхъестественной силой — и сверхъестественным коварством. Вы утверждаете, и не стоит этого отрицать, что он был просто усыновлен покойным сэром Майклом. Вот мы на пороге последнего сражения — я это чувствую — и спрашиваю опять: кто такой Энтони Феррара?

Все это время доктор Кеан ходил кругами перед Робом — серые глаза светились решимостью.

— Существует препятствие, — начал он, — мешающее мне ответить на твой вопрос. Хотя тебе и пришлось заглянуть за завесу ужасной тайны, ты вряд ли мне поверишь, но я все же надеюсь в скором времени открыть тебе секрет личности Энтони Феррары.

Роберт стукнул кулаком по подлокотнику:

— Иногда мне кажется, что кто-то из нас сошел с ума. Что все это значит? Что нам делать? Что делать?

— Наблюдать, Роб. Привлечь на свою сторону Сондерсона нам не удастся, он думает только о разведении орхидей, посвящая этому все свое время. В вопросах быта он непревзойден, но в таких делах, как это… — Брюс пожал плечами.

— А нельзя ли просто подсказать ему причину, любую, но действительно существующую, по которой ему придется отказаться принимать Феррару у себя?

— Но это может помешать и нам.

— Сэр, — в ярости закричал Роберт, — все сводится к одному: мы используем Майру в качестве приманки!

— Чтобы спасти ее, Роб, просто чтобы спасти ее, — отрезал доктор.

— Она и так болеет, такая бледная, измученная, — стенал молодой человек. — А какие круги под глазами! Мне даже трудно об этом думать.

— Когда он в последний раз был у них?

— По-видимому, дней десять назад. Я уверен, что он знает о нашем возращении. Он не появится там опять, сэр. Но он сможет дотянуться до нее другими способами: разве он не повелевает целой армией теней? А мистер Сондерсон ни о чем не подозревает. Майра принимает негодяя за брата! Пока она ни словом не обмолвилась о нем. Думаю…

Отец сидел, погрузившись в собственные мысли. Вдруг он взглянул на часы и сказал:

— Иди к ним сейчас, еще успеешь к обеду; и оставайся там до моего прихода. Начиная с данного момента, хотя тебе и нельзя перенапрягаться, мы не должны спускать с дома глаз ни днем, ни ночью.

Майра Дюкен вошла в увитую розами беседку и присела на скамейку рядом с Робертом Кеаном, уже ожидавшим там. В простом белом льняном платье, с золотистыми от солнечного света волосами, с глазами, выглядевшими неестественно большими из-за чрезвычайной бледности прекрасного лица, девушка показалась поднявшемуся навстречу молодому человеку неземным созданием, не принадлежащим к существам из плоти и крови.

Влечение, давно владевшее им, но которое он столько времени подавлял, вновь охватило его, заставив сердце биться сильнее и наполнив вены огнем. Бледные щеки девушки зарделись, и она робко протянула руку, но Роберт уже вскочил, обнял и начал целовать ее — целовать ее глаза, волосы, губы.

Майра испуганно застыла, но потом сдалась под напором его иступленной нежности, неистовость которой была гораздо лучше любой ласки, которую она когда-либо встречала, нежности, наполнившей все существо девушки радостью и восхищением, смешанными с пониманием, что именно о таком она грезила, такого желала, этого ей не доставало; она очутилась в спасительной гавани — зарумянившаяся и смущенная, но счастливая, покоренная, но ликующая, что попала в этот прекрасный полон. А Роберт шептал:

— Майра, Майра! Я напугал тебя? Ты меня простишь?

Она быстро закивала, а потом вновь замерла на его плече.

— Я не мог больше ждать. Не надо слов, ты так нужна мне, ты для меня всё, и, — тут Роберт больше не колебался, — я забираю тебя.

Она тихо прошептала его имя. Как же ей стало спокойно — она была в безопасности, она лучилась счастьем, страдания и беды теперь ей не страшны!

Роберт не выпускал из объятий ту, что уже давно была для него воплощением женственности, любви и всего, что люди понимают под этим словом; он совершенно забыл о том, что мучило его и едва не привело к смерти; он уже не видел, что девушка измождена, и не помнил о страшной угрозе, нависшей над их будущем; он не думал о коварном маге, чьи чары преследовали этот дом и сад; он просто был счастлив.

Но вспышка счастья, которую Элифас Леви, последний из Адептов,[73] так блистательно проанализировал в одной из своих работ, кратковременна, впрочем, как и любая радость. Нет нужды передавать их обрывочный, прерываемый поцелуями, первыми и сладкими от воспоминаний о пережитом, разговор — он ничем не отличался от тех бесед, какие испокон веков ведутся влюбленными. Но с наступлением сумерек, погасивших изумительные краски окружающего пейзажа, счастье молодых людей было вновь омрачено мыслями об Энтони Ферраре.

Постепенно тень памяти о нем упала между ними и солнцем, мрачной тучей нависнув над их жизнями: забывать об этом ненавистном человеке было нельзя. Первым о нем заговорил Роберт — он все еще обнимал девушку за талию:

— Когда ты в последний раз виделась с Феррарой?

Майра подняла на него глаза.

— Почти две недели назад…

— Вот как!

Кеан заметил, что, заговорив о Ферраре, девушка странно напряглась, но пока не понял почему. Майра всегда относилась к приемному сыну опекуна, как к брату, но сейчас ее реакция казалась очень специфичной.

— Ты не ожидала, что он так быстро вернется в Англию? — спросил Роберт.

— Я даже не знала, что он в Англии, — сказала Майра, — пока однажды он не пришел в наш дом. Тогда я была рада его видеть.

— А сейчас? Уже не рада? — волнуясь, поинтересовался Кеан.

Майра, опустив голову, с преувеличенной старательностью разглаживала складку на белом подоле.

— Однажды, на прошлой неделе, — медленно ответила она, — он пришел сюда и вел себя очень необычно…

— Это как? — дернулся Роберт.

— Он объяснил, что на самом деле мы с ним не родственники.

— Ну и?

— Ты же знаешь, как я всегда любила Энтони. Всегда думала о нем, как о брате.

Она вновь замешкалась, а бледное лицо приобрело озабоченное выражение. Кеан поднял руку и обнял Майру за плечи.

— Расскажи мне все, — подбадривая, прошептал он.

Майра явно смутилась:

— Ну, его поведение выбило меня из колеи: он спросил, смогу ли я полюбить его не как брата.

— Ясно, — нахмурился Кеан. — И что ты ответила?

— Сначала ничего: я удивилась и напугалась. Даже объяснить не могу, что я почувствовала, но это было ужасно, да, ужасно!

— Ты, конечно, сказал ему об этом?

— Сказала, что не смогу увлечься им как-то по-другому, что даже подумать о таком не могу. Попыталась не обидеть его чувства, но он оскорбился. Сказал таким странным, сдавленным голосом, что уезжает…

— Уезжает? Из Англии?

— Да, и попросил кое о чем необычном.

— О чем?

— В тех обстоятельствах — мне было его так жалко, сам понимаешь — я не смогла отказать. Он попросил мой локон.

— Локон! А ты?

— Я же сказала, что не смогла отказать и разрешила ему срезать небольшую прядь, у него даже ножнички были. Ты злишься?

— Конечно нет! Вы же выросли вместе.

— А потом, — она помолчала, — его как подменили. Я вдруг испугалась, сильно испугалась…

— Феррары?

— Не совсем его. Даже не могу объяснить. Меня охватил непомерный ужас. У него лицо поменялось, я его таким никогда не видела. В нем было что-то… — ее голос дрожал, она словно не хотела заканчивать предложение, — что-то зловещее, порочное.

— Ты его не видела с тех пор? — Кеан, положив руки девушке на плечи, наклонился и с какой-то грустью посмотрел в ее испуганные глаза. — Тебя он больше не беспокоил?

Она покачала головой.

— У тебя такой вид, как будто ты все еще тревожишься. И местность вокруг дома, — он нервным жестом показал на лежащий в низине сад, — нездоровая. Тут лощина, ты только погляди, какая трава высокая, да и комаров изрядно. Ты плохо выглядишь, Майра.

Девушка задумчиво улыбнулась:

— Мне надоела Шотландия. Ты не представляешь, как я тосковала по Лондону. Хотя не отрицаю, что там я чувствовала себя лучше, даже было немного стыдно — выглядела, как селянка.

— Но здесь тоже никаких развлечений, — нежно сказал Кеан, — ты одна, мистер Сондерсон ничего, кроме своих орхидей, не замечает.

— Они очень красивые, — мечтательно произнесла Майра, — они и меня очаровали. Я единственная в доме, кого он пускает в оранжерею.

— По-моему, ты проводишь в ней слишком много времени, — прервал Кеан, — там же очень жарко и душно…

Майра игриво покачала головой и похлопала его по руке.

— Со мной все в полном порядке, — сказала она почти так же весело, как раньше, — а теперь и ты вернулся.

— Не нравятся мне эти орхидеи, — упрямо ворчал Роберт. — Это пародия на настоящие цветы. Вот сравни какой-нибудь одонтоглоссум[74] с розой и сразу увидишь, что это чертовщина поганая, а не цветок!

— Чертовщина?

— Да, чертовщина! Растут они в малярийных болотах и смертельных джунглях. Ненавижу орхидеи. И атмосфера в оранжерее не может быть чистой и здоровой. Это все равно, что проводить много времени в бактериологической лаборатории.

Майра покачала головой уже серьезнее:

— Только бы мистер Сондерсон не услышал тебя. Орхидеи — его дети. Его привлекает таящаяся в них загадка: они действительно зачаровывают. Просто смотреть на бесформенную луковицу и гадать, в какой цветок она превратиться, увлекательнее самого захватывающего романа. Вот скоро, где-то ближе к концу недели, должна зацвести одна из них: он прямо с ума сходит от нетерпения.

— Где он ее взял? — спросил Роберт безо всякого интереса.

— Купил у одного человека, а тот, почти наверняка, ее украл! В свертке было шесть луковиц, выжили только два растения, и одно из них существенно обогнало по росту другое — оно такое высокое… — Майра подняла руку, обозначив примерную высоту орхидеи, где-то три фута.[75]

— Оно уже цвело?

— Нет, но бутоны — огромные, гладкие, продолговатые — распустятся в любой момент. Мы назвали этот цветок «Тайной», я сама ухаживаю за ним. Мистер Сондерсон показал, что делать, и если растение действительно окажется новым сортом, а мы почти уверены в этом, он собирается отправить его на выставку и назвать моим именем! Вот ты бы хотел, чтобы орхидею назвали в честь твоей…

— Моей жены? — закончил Кеан и взял Майру за руки. — Я и так очень горжусь тобой.

Доктор Кеан прошел к окну — старинному, в свинцовом переплете. У кровати стояла лампа, и он поправил абажур так, чтобы свет падал на бледное лицо пациентки — Майры Дюкен.

За последние два дня в ней произошла ужасная перемена. Девушка лежала с закрытыми глазами, а на изможденном лице играли зловещие тени. Дыхание стало почти неразличимо. Доктор Брюс Кеан обладал заслуженно хорошей репутацией, но этот случай поставил его в тупик. Он понимал, что Майра умирает на его глазах; перед мысленным взором все еще стояло искаженное страданием лицо Роберта, с мучительным нетерпением ожидающего вестей внизу, в кабинете мистера Сондерсона; но, тем не менее, Брюс ничего не мог поделать. Он смотрел из увитого розами окна вдаль, поверх кустарника, туда, где лунный свет серебрил листву деревьев.

Там располагались оранжереи, и, повернувшись спиной к кровати, Кеан долго стоял, задумчиво глядя на далекое мерцание их стекол. Только что ушли Крейг Фентон и сэр Элвин Гроувз, вызванные доктором на консилиум. Заболевание Майры озадачило и их — они ушли, так ничего не поняв.

Внизу Роберт мерил кабинет шагами, размышляя, выдержит ли его рассудок последний удар, которым грозило будущее. Они с отцом знали, что за странной болезнью, начавшейся в тот самый день, когда Энтони Феррара в последний раз посетил дом Сондерсона, кроется нечто зловещее.

Выдался невыносимо жаркий вечер, не было ни ветерка, и, несмотря на распахнутые окна, воздух в комнате казался тяжелым и безжизненным. В нем все еще витал сладковатый, но невыразимо отталкивающий аромат. Он явно постепенно овладевал домом. Живущие там уже так привыкли к нему, что перестали замечать.

Вечером, в комнате больной, доктор Кеан лично жег какие-то пахучие вещества, чем немало удивил сиделку и коллег. Теперь едкие пары выветрились, и воздух вновь наполнился слабым запахом чего-то сладкого.

В доме не раздавалось ни звука; когда к пациентке, тихонько открыв дверь, вошла сиделка, Брюс задумчиво смотрел в окно в направлении оранжерей. Он повернулся и, вернувшись к постели, склонился над девушкой.

Ее лицо напоминало белую маску; она все еще была без сознания; доктор не видел ни перемен к лучшему, ни к худшему. Но пульс оказался более тихим, чем раньше, и Кеан подавил стон отчаяния: таинственная прогрессирующая слабость могла окончиться только одним. Опыт подсказывал ему, что, если ничего не предпринять, — а все, что они делали до этого, не принесло никаких результатов — Майра умрет к рассвету.

Он развернулся и, дав шепотом указания сиделке, покинул комнату. Спустившись, он прошел мимо закрытой двери кабинета, даже не смея думать о сыне, ожидавшем там, и проследовал в столовую. В комнате горела только одна лампа, почти не освещая сухопарую фигуру Сондерсона, расположившегося в оконной нише. Кромби, садовник, стоял у стола.

— Так, Кромби, — тихо сказал Кеан, прикрывая за собой дверь. — Что за история с оранжереями, и почему я не слышал об этом раньше?

Садовник уставился в неосвещенный угол столовой, избегая взгляда доктора.

— Все же он имел мужество признаться, — вмешался мистер Сондерсон, — это я сам проглядел: раньше он боялся говорить, потому что нечего ему делать в оранжереях, — шотландец неожиданно рассвирепел. — И он прекрасно об этом знает!

— Да, сэр, вы не хотите, чтобы я приближался к орхидеям, — ответил мужчина, — но я осмелился зайти туда, потому что мне показалось, что там движется что-то светящееся…

— Чушь! — рявкнул мистер Сондерсон.

— Извини, Сондерсон, — сказал доктор, — но у нас есть забота поважнее, чем благополучие всех орхидей в мире.

Шотландец сухо кашлянул:

— Ты прав, Кеан. Злюсь из-за пустяка в такое-то время! Рассказывай, Кромби, я не вмешиваюсь.

— Все произошло прошлой ночью, — продолжил садовник. — Я стоял на крыльце своего домика и покуривал трубку на сон грядущий, но вдруг увидел около оранжерей огонек…

— Отражение луны в стеклах, — пробормотал Сондерсон. — Извините. Давай, Кромби.

— Я знал, что там есть ценные орхидеи, и подумал, что не успею никого позвать; к тому же, мне не хотелось вас беспокоить — у вас и так есть о чем волноваться. Я вытряхнул трубку, положил ее в карман и пошел сквозь кустарник. Тут я вновь заметил огонек, теперь он двигался от первой оранжереи ко второй, но я не мог рассмотреть подробнее.

— Это была свеча или карманный фонарик? — спросил Кеан.

— Ни то ни другое, сэр; гораздо бледнее, вроде светлячка, только поярче. Я обошел кругом и подергал дверь — было заперто. Потом я вспомнил про вход с другой стороны и прошел по тропинке между оранжереями и оградой, поэтому света мне не было видно до тех пор, пока я не оказался у двери — уже отпертой! Внутри было душно и очень жарко…

— Естественно, жарко, — вмешался Сондерсон.

— Я имею в виду, было гораздо жарче, чем положено. Как в печке, и чем-то воняло…

— Чем? — спросил доктор. — Можно поподробнее?

— Извините, сэр, но сейчас в этой комнате тоже пахнет и, по-моему, до этого пахло, я замечал, но, конечно, не так сильно, как в оранжереях.

— Продолжайте! — сказал Кеан.

— Я прошелся по первой теплице, но ничего не увидел. Она лежит в тени ограды, поэтому не освещается луной. Я уже собирался отправиться дальше, но мне померещилось лицо.

— Что значит «померещилось»? — рявкнул мистер Сондерсон.

— Это значит, сэр, что все было так страшно, так странно, что я не мог поверить, что оно настоящее, кстати, поэтому я и молчал. Оно было похоже на лицо джентльмена, которого я встречал здесь, на мистера Феррару.

Доктор подавил возглас.

— Но в то же время и не похоже. Даже больше похоже на лицо женщины — очень плохой женщины. На него падал синеватый свет, но я не понял откуда. Кажется, оно улыбалось, а горящие глаза смотрели прямо на меня, — Кромби замолчал и растерянно потер лоб. — Ничего больше не видел, только это лицо, да так низко, как будто человек полз по полу, а сзади — длинный стебель.

— Ну, — сказал Кеан, — и что же вы сделали?

— Убежал! — признался садовник. — Если бы вы видели то жуткое лицо, то поняли бы, как я перепугался. А у двери я оглянулся.

— Надеюсь, ты не забыл закрыть ее за собой, — прорычал Сондерсон.

— Не обращайте внимания, продолжайте, — вмешался Кеан.

— При входе я закрыл за собой дверь, да, сэр, но когда я собирался открыть ее опять, я быстренько поглядел назад, а лица уже не было! Я вышел и, пока брел по лужайке, все думал, стоит ли вам рассказывать об этом, но тут мне пришло в голову, что я не обратил внимания, торчал ли в двери ключ.

— Вы вернулись проверить? — спросил Кеан.

— Очень не хотелось, — сознался Кромби, — но я пошел туда…

— И?

— Там было заперто, сэр!

— Поэтому ты подумал, что у тебя разыгралось воображение, — мрачно сказал Сондерсон. — По-моему, ты не ошибся.

Доктор Кеан опустился в кресло:

— Все в порядке, Кромби, достаточно.

Садовник, пробубнив «Спокойной ночи, джентльмены», повернулся и вышел из столовой.

— Почему тебя это волнует, — поинтересовался Сондерсон, когда дверь закрылась, — в такое-то время?

— Не бери в голову, — устало ответил доктор. — Я должен вернуться на Хаф-Мун-стрит, но через час опять буду здесь.

Больше не сказав ничего, он встал и вышел в коридор. Там он постучал в дверь кабинета — Роберт тут же открыл. Слова были излишни: в лихорадочно блестящих глазах молодого человека горел вопрос. Доктор положил руку на плечо сына и хрипло произнес:

— Не буду зря обнадеживать тебя, Роб. Я возвращаюсь домой и хочу, чтобы ты отправился со мной.

Роберт отвернулся и громко застонал, но отец схватил его за руку, и они вместе покинули этот дом теней, сели в машину, ожидающую у ворот и, не обменявшись по пути ни словом, приехали на Хаф-Мун-стрит.

Доктор Кеан вошел в библиотеку и зажег лампу на большом столе. Сын стоял в дверях, скрестив руки на груди и понурив голову. Доктор сел, не сводя с него глаз. Неожиданно Роберт заговорил:

— Возможно ли, возможно ли, сэр, — его было едва слышно, — что ее болезнь каким-то образом связана с орхидеями?

Отец задумчиво нахмурился:

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Орхидеи таят много загадок. Их привозят из мест, славящихся необычными и страшными заболеваниями. Разве не могут они быть связаны…

— С распространением заразы? — закончил за него доктор. — Именно об этом я и думал: конечно, могут. Но пока подобных случаев зафиксировано не было. Хотя сегодня вечером я кое-что узнал…

— Что узнали, сэр? — Роберт очень заинтересовался, даже шагнул к столу.

— Пока не скажу, Роб. Мне надо подумать.

Он поставил локоть на стол и оперся о руку подбородком. Профессиональное чутье подсказывало ему, что нужно что-то делать, иначе Майра умрет в течение четырех часов, а что именно, не знали даже самые искусные лондонские врачи. С чем-то похожим он уже сталкивался, но вспомнить не мог. Дикое предположение сына о связи цветов и болезни пробудило какие-то ассоциации и одновременно напомнило о рассказе садовника Кромби и об Энтони Ферраре. Он чувствовал, что в окружающей его тьме затеплился огонек, но пока не было ясно, в каком направлении следует искать. И вот Роберт беспокойно мерил шагами просторную комнату, а доктор сидел, оперевшись на руку, и пытался ухватить ускользающее воспоминание: стрелки часов уже переползли за полночь, по капле из Майры Дюкен уходила жизнь, а он по-прежнему не понимал по какой причине.

И вот где-то вдалеке один раз ударили куранты — осталось лишь три часа!

Роберт начал нервно бить кулаком правой руки о левую ладонь. Отец не пошевелился, лишь между бровями залегла глубокая морщина…

— Боже мой! — доктор вскочил и принялся лихорадочно шарить в связке ключей.

— Что, сэр? Что?

Брюс отпер ящик письменного стола и вынул оттуда толстую рукопись, написанную мелким и чрезвычайно аккуратным почерком. Он положил ее под лампу и начал быстро переворачивать страницы.

— Надежда есть! — взяв себя в руки, спокойно сказал он.

Роберт обошел стол и склонился над плечом отца:

— Почерк сэра Майкла Феррары!

— Его неопубликованная книга, Роб. Мы собирались закончить ее вместе, но смерть забрала его, а я, еще раз все просмотрев, возможно, из-за предрассудков отказался обнародовать ее. Вот!

Доктор поставил палец на аккуратно сделанный набросок, служащий иллюстрацией к тексту. Он явно представлял из себя копию древнеегипетского рисунка. Несколько жриц с волосами, туго заплетенными в толстые косы, стояли перед служителем храма, а в руках тот держал ножницы. В центре изображался алтарь, на нем — ваза с цветами; справа находились мумии — их было столько же, сколько жриц слева.

— Боже мой! — повторил доктор. — Мы оба ошибались, мы оба ошибались!

— Почему, сэр? Ради всего святого, что это значит?

— Этот рисунок скопирован со стены некой гробницы, сейчас закрытой, — ответил отец. — Мы знали, что захоронение принадлежит одному из самых могущественных колдунов Египта, поэтому предполагали, что изображение представляет из себя нечто магическое. Мы знали, что цветы на фреске — вид уже вымершего священного Лотоса. Но нам так и не удалось выяснить, зачем и каким образом выращивались эти растения. Также мы не узнали и значение, — он провел пальцем по рисунку, — ритуала отрезания волос жриц первосвященником богини…

— Какой богини, сэр?

— Богини, Роб, а какой — об этом египтологи не знают! Некий таинственный культ, о существовании которого что-то подозревал один французский ученый… Но сейчас не время рассуждать, — доктор закрыл рукопись, положил обратно в ящик и запер его. Потом он взглянул на часы. — Четверть второго. Нам пора!

Ни секунды не мешкая, они вышли из дома. Их ожидал автомобиль, и вскоре они неслись по пустынным улицам туда, где смерть в странном обличье нависла над Майрой Дюкен. Когда машина тронулась, доктор спросил:

— Ты не в курсе, покупал ли Сондерсон орхидеи, я имею в виду совсем недавно?

— Да, — непонимающе ответил сын, — купил несколько луковиц пару недель назад.

— Пару недель! — возбужденно воскликнул отец. — Ты уверен? То есть покупка была сделана после того, как Феррара…

— Перестал посещать дом? Да. Точно! На следующий день после этого!

Доктор Кеан явно боролся с сильным волнением.

— Где он купил орхидеи? — спросил он, уже спокойно.

— Кто-то пришел прямо к ним, кто-то незнакомый.

Брюс, положив руки на колени, барабанил пальцами:

— Он их высадил?

— Взошли только две. Одна должна вот-вот зацвести, если еще не зацвела. Он называет ее «Тайной».

Тут волнение все же одержало верх. Брюс закричал шоферу:

— Быстрей! Быстрей! К черту безопасность! Поезжайте на максимальной скорости!

— Почему? — забеспокоился сын. — Боже, почему?

— Ты ведь сам говорил, что, наверное, цветок уже зацвел, Роб!

— Три дня назад Майра, — Роберт громко сглотнул, — сказала мне, что он зацветет к концу недели.

— Как он выглядит?

— Четыре фута в высоту, с огромными яйцеобразными бутонами.

— Боже помоги нам, мы не должны опоздать, — прошептал доктор Кеан. — Я вновь поверю в справедливость Небес, если обширные познания сэра Майкла Феррары действительно станут оружием, способным сразить врага, которого мы с ним сами же воспитали, да простит нас Господь!

Роберт ужасно волновался:

— Почему вы молчите? На что надеетесь? Чего надо бояться?

— Не спрашивай, Роб. Сам через пять минут всё узнаешь.

Машина, подпрыгивая, неслась по темным дорогам городских окраин на бешеной скорости. Шофер, как заправский гонщик, срезал углы — время от времени колеса просто отрывались от земли; пару раз автомобиль заносило, но, благодаря мастерству водителя, все обошлось.

С диким громоподобным рыком съехали они по уходящей вниз аллее к воротам дома мистера Сондерсона, и пассажиры практически вылетели из сидений, когда шофер резко ударил по тормозам.

Доктор Кеан выскочил из машины, распахнул калитку и побежал к дому. Роберт старался не отставать. В холле горел свет: мисс Сондерсон, ожидавшая их, открыла дверь, как только услышала приближающийся рев мотора.

Оказавшись внутри, доктор сказал:

— Подожди-ка тут секундочку.

Не обращая внимания на вышедшего из библиотеки Сондерсона, он бросился вверх по лестнице. Минуту спустя, сильно побледнев, он сбежал вниз.

— Ей хуже? — начал Сондерсон. — Но…

— Мне нужен ключ от оранжереи! — сухо потребовал Брюс.

— От оранжереи…

— Быстрее. Нет времени. Дай ключ.

По лицу Сондерсона было заметно, что он считает Кеана сумасшедшим; тем не менее, он опустил руку в карман и вытащил связку ключей. Брюс сразу схватил ее.

— Который из них? — рявкнул он.

— С бородкой, но…

— Роб, за мной.

Он побежал по коридору, сын за ним, мистер Сондерсон чуть отстал. Потом в сад, через лужайку к кустарнику.

Оранжереи лежали в полной темноте, но доктор сразу помчался к двери.

— Зажги спичку! — задыхался он. — Не надо, открыл.

Дверь с грохотом распахнулась. Из теплицы на них обрушился тошнотворный запах.

— Спички, спички! Роб, сюда!

Спотыкаясь, они зашли. Роберт вынул коробок и чиркнул спичкой. Отец уже стоял посреди оранжереи.

— Дай нож, мальчик, скорей! Скорей!

Неяркий огонек осветил проход между рядами орхидей, и Роберт увидел искаженное ужасом лицо отца, а за ним — ярко зеленое растение в кадке. На голых ветвях красовались четыре огромных гладких яйцеобразных бутона: два из них набухли, а один почти раскрылся, показав сочные розовые лепестки.

Доктор Кеан выхватил нож из трясущихся рук сына. Спичка погасла. Послышался удар, мягкий треск и глухой стук чего-то упавшего на плитки пола.

Когда вспыхнула еще одна спичка, таинственная орхидея, срубленная под корень, выпала из кадки. Доктор затаптывал набухшие бутоны. Бесцветный сок обильно лился на пол. В теплице запахло не только дурманящими цветами, но и чем-то похожим на кровь.

Спичка потухла.

— Зажигай еще, — громко прошептал доктор. Дрожащими пальцами Роберт чиркнул спичкой о коробок. Отец вырвал из соседней кадки орхидею поменьше и затоптал ее мягкие стебли. В оранжерее пахло, как в операционной. Доктора пошатывало и, когда погасла третья спичка, он вцепился в сына, стараясь не упасть.

— Растение жило за счет нее, мой мальчик! — сказал Брюс. — В ту самую минуту, когда оно бы зацвело, она могла умереть. Жриц приносили в жертву этому… Мне нужен воздух…

Онемевший от удивления Сондерсон вышел им навстречу.

— Ничего не говори, — обратился к нему доктор. — Полюбуйся на остатки своей «Тайны». Внутри каждого растения ты найдешь прядь волос!

Доктор Кеан открыл дверь в комнату больной и жестом подозвал сына, который, изможденный и взволнованный, ждал в коридоре.

— Мальчик, заходи, — тихо сказал он, — и благодари Господа!

Роберт, на цыпочках, вошел. Майра Дюкен, все еще очень бледная, но без ужасной, зловещей тени на лице, подняла грустные глаза на дверь — в них засветилась радость.

— Роб, — вздохнула она и протянула руки.

За время противостояния с обладающим магической силой врагом Роберт Кеан вынес многое, но не менее тяжким испытанием, постоянно занимающим мысли и изменившим сам ход жизни молодого человека, оказалось длительное пребывание в неизвестности.

Иногда он сталкивался с людьми, общавшимися с Феррарой, но для них тот был всего лишь знакомцем с весьма сомнительной репутацией. Даже им Роберт не осмеливался рассказать об истинной сущности Энтони: безусловно, они сочли бы Кеана ненормальным, заикнись он о тайном знании и деяниях этого жуткого, этого дьявольского создания. Да и будут ли они слушать его, попытайся он заговорить о логовище пауков в Порт-Саиде, о летучих мышах из Медума, о загадочных благовониях и способе их изготовления, обо всех многочисленных убийствах и мерзостях, творимых этим нелюдем, до сих пор считающимся приемным сыном покойного сэра Майкла Феррары.

Ему было некому довериться, кроме отца, и в первую очередь он был вынужден утаивать правду от Майры Дюкен — от той, что являлась средоточием его мира, от той, что по-прежнему называла ужасное отродье, осмелившееся пробудить магию темных веков, своим братом. Пока Майра была больна, все еще не оправившись от коварного удара, нанесенного рукой того, кому она доверяла, Кеан с отцом безуспешно разыскивал Феррару — то здесь, то там встречая свидетельства того, что он в Лондоне; каждую ночь ожидая незваного гостя из ада, послушного воле этого современного мага; ежечасно преследуемый страхами, опасениями, сомнениями и догадками, кружащимися в дьявольском хороводе в его голове и не дающими ни жить, ни работать. А работать было по многим причинам необходимо, поэтому он подолгу просиживал над серией статей о своей недавней поездке в Египет — редактор и так поручил ему задание менее сложное и тягостное, чем те, что выпадают на долю большинства репортеров на Флит-стрит.

Он вышел из дому около трех, намереваясь посидеть в Читальном зале Британского музея, разыскивая кое-какую информацию. Денек выдался на редкость теплый, и Роберту даже начало нравиться, что работа журналиста позволяет расслабиться, не требуя постоянного сохранения респектабельного вида. С трубкой во рту, шагал он через Стрэнд по направлению к Блумсбери.[76]

Пока Кеан поднимался по лестнице, пересекал холл и шел под сводом, венчающим читальный зал, в голову ему пришла мысль о том, что среди этих гор разнообразных сведений, окружающих его, может найтись и книга о знании тайном, ужасном, том, что доступно Энтони Ферраре.

Вскоре он нашел требовавшиеся для работы данные и, выписав их в блокнот, покинул читальный зал. Проходя по холлу у подножия центральной лестницы, он остановился. Его охватило внезапное желание подняться в залы Египетского отдела. Он неоднократно бывал там, но после возвращения из страны, свидетельствами древней цивилизации которой они являлись, ни разу.

Время не поджимало, поэтому он развернулся и неспешно проследовал наверх.

В тот день в секции мумий почти никого не было. В первом зале небольшая группа туристов лениво переходила от одной витрины к другой, а во втором он вообще оказался единственным посетителем. Роберт вспомнил, как отец однажды упомянул, что в этом зале находится кольцо, принадлежавшее Царице-Ведьме. Он начал размышлять о том, в каком из стендов его искать и каким образом он его узнает.

Склонившись над витриной со скарабеями и амулетами, многие из которых были частью перстней, Кеан начал читать надписи на бирках под ними, но ни один из экспонатов, имеющих описание или без оного, не был похож на искомое кольцо. Осмотр второго стенда тоже не дал результатов. Но, проходя мимо третьего, стоявшего в углу у двери, Роберт сразу заметил золотой перстень с необычным зеленым камнем и своеобразной гравировкой. Таблички под ним не оказалось, но, рассмотрев изделие поближе, молодой человек ни секунды не сомневался, что это кольцо Царицы-Ведьмы.

Где же он видел его или его копию?

Не отрывая глаз от мерцающего камня, Роберт мучительно вспоминал. Перстень был ему знаком, хотя он никак не мог сообразить, где и при каких обстоятельствах он с ним сталкивался. Он продолжал стоять, опершись на витрину и вперив взгляд в странный самоцвет. Он стоял и стоял, нахмурив лоб в попытке вспомнить, и тут по стеклу проскользила вялая белая рука, застыв прямо перед его глазами. На одном из пальцев красовался перстень — абсолютный двойник кольца из стенда. Роберт отпрянул, вскрикнув от неожиданности.

Перед ним был Энтони Феррара!

— В музее всего лишь копия перстня, дорогой мой Кеан, — раздался хрипловато-мелодичный ненавистный голос. — А вот мой — подлинный!

Кеан на собственной шкуре испытал буквальное значение уже затертой фразы «застыл от удивления»: перед ним оказался самый опасный человек Европы, человек, совершавший убийства и даже более гнусные преступления, сам демон во плоти. Полузакрыв черные миндалевидные глаза, Энтони Феррара наблюдал за Робертом — Робертом, которого еще недавно пытался убить, используя свое дьявольское искусство; но при этом его безупречно слепленное мертвенно бледное лицо ничего не выражало, лишь на кроваво-красных губах играла холодная усмешка.

Несмотря на жаркий день, на нем было теплое пальто, отороченное белым лисьим мехом. В правой руке — левая все еще покоилась на стекле витрины — он держал шляпу. С показным равнодушием он стоял и разглядывал человека, поклявшегося покончить с ним, а тот застыл, не проронив ни слова, — настолько был ошеломлен.

— Я знал, что ты в музее, Кеан, — продолжил Феррара, не сводя с молодого человека холодящего кровь змеиного взгляда из-под полуопущенных век, — и призвал тебя сюда на встречу со мной.

Роберт по-прежнему молчал и не двигался.

— В прошлом ты со мной поступал очень и очень нехорошо, дорогой мой, но моя философия — восхитительная смесь того, что практиковалось в Сибарисе,[77] с тем, что проповедовал непревзойденный Зенон;[78] иными словами, я готов поселиться в бочке Диогена, но при этом по-прежнему восхищаться ароматом розы и вкусом персика, — хрипловатый голос гипнотизировал, манил Роберта, подобно песне сирен. — Как в любом человеке, во мне слилось женское и мужское. Меня может переполнять ненависть, но, являясь ценителем девичьих алых губ и смеющихся глаз, в первую очередь, я имею в виду Майру, я также могу и простить тебя, дорогой мой Кеан…

Тут Роберт пришел в себя.

— Ты, хам белолицый! — прорычал он сквозь стиснутые зубы и, сжав кулаки, обошел стенд. — Как ты смеешь стоять здесь и насмехаться надо мной.

Феррара вновь отошел за витрину, поставив препятствие между собой и Кеаном.

— Погоди, дорогой мой, — спокойно сказал он. — Что ты сделаешь? Веди себя прилично, голубчик; помни, стоит мне позвать смотрителя, тебя с позором вышвырнут отсюда.

— Богом клянусь, я тебя задушу! — хрипло рыкнул Роберт, бросившись за Феррарой. А тот с проворством, способным принести победу даже в схватке с силачом, вновь скрылся с другой стороны стенда.

— Ах, как ты горяч, Кеан, — насмешливо бросил он. — Сложно не догадаться, что спокойно с тобой дело не обсудишь. Так что, смотрителя позвать?

Кеан судорожно сжал кулаки. Даже затуманенным яростью разумом он понимал, что здесь он бессилен. Нельзя напасть на Феррару прямо в музее и удержать против его воли. Феррара просто обратится к властям, и Роберт потерпит полное поражение. И вот, стоя у витрины с поддельным кольцом, Кеан метал пылающие взгляды на заклятого врага, который столько раз тайно преступал закон, но которого этот закон теперь защищал. Феррара вновь заговорил тем же хрипловатым мелодичным голосом:

— Жаль, что ты не хочешь внять голосу рассудка, Кеан. Я бы о многом поведал тебе, а я знаю массу интересного. Я же в некотором смысле весьма одарен, так ведь, Кеан? Иногда могу довольно четко вспомнить подробности своих предыдущих воплощений. Видишь ту жрицу, что лежит в соседнем зале прямо у двери? Помню, встречал ее, когда она была совсем юной; какая же это была красавица, Кеан. Вспоминается мне одна ночка на берегу Нила… но я вижу, тебе не терпится уйти! Если не могу быть ничем полезен, давай попрощаемся…

Он повернулся и направился к двери. Роберт бросился за ним, но неожиданно Феррара побежал через Египетский зал и почти мгновенно скрылся на лестнице — преследователь даже не успел сообразить, в чем дело.

Когда Феррара исчез за углом, Кеан заметил, что что-то упало. Он подошел, наклонился и поднял предмет — плетеный шелковый шнур около трех футов[79] длиной. Он не стал его рассматривать, а просто сунул в карман и помчался вниз по ступеням вслед за убегающей фигурой. У подножия Роберта задержал полицейский, схватив за руку. Кеан удивленно остановился.

— Должен попросить вас назвать свое имя и адрес, — сухо сказал констебль.

— Ради всего святого, за что?

— Поступила жалоба от джентльмена…

— Бог ты мой! — воскликнул Роберт и протянул визитку. — Это он надо мной подшутил. Мы хорошо знакомы…

Полицейский подозрительно смотрел то на карточку, то на Кеана. В конце концов внешность последнего расположила стража законности — или мнение его изменилось в лучшую сторону не без помощи полукроны, быстро перекочевавшей из руки нарушителя в его руку.

— Все в порядке, сэр, — сказал он, — это меня не касается. Вас он ни в чем не обвинил, а лишь попросил проследить, чтобы вы не преследовали его.

— Ясно, — раздраженно огрызнулся Кеан и бросился по галерее, все же надеясь догнать Феррару.

Но, как он и опасался, Энтони воспользовался задержкой и сбежал. Его нигде не было видно. Кеану ничего не оставалось, как поразмышлять, чем он рисковал, идя на встречу в Египетском зале: в том, что все было подстроено, он даже не сомневался.

Погруженный в раздумья, Кеан спустился по лестнице музея. Мысль о том, что они с отцом много месяцев искали этого негодяя, поклялись убить его как бешеного пса, и о том, что он, Роберт Кеан, стоял с Феррарой лицом к лицу, говорил с ним, а потом отпустил на все четыре стороны, сводила с ума. Хотя в тех обстоятельствах мог ли он поступить иначе?

Не заметив, как прошел по лондонским улицам, молодой человек неожиданно для себя оказался под аркой, ведущей во двор его дома; в дальнем углу в тени платана, там, где старенькая лестница с истертыми железными перилами да стеклышки в окне юридической конторы навевали мысли о Чарльзе Диккенсе, он остановился, изумленный. Его поразило, как в мире, где живет и процветает Энтони Феррара, может быть такой покой и тишина.

Роберт забежал к себе на этаж, отпер дверь и вошел в квартиру. На него нахлынули жуткие воспоминания о том, что произошло в ней когда-то. Зная о могуществе Феррары, он не раз сомневался, стоит ли продолжать жить здесь в одиночестве, но не давал страхам овладеть собой: он был убежден, что поддаться им означает сдаться на милость врага. Иногда ночами он просыпался и не мог заснуть: лежал и прислушивался к звукам, разбудившим его, воображал зловещий шепот, представлял, что в воздухе витает жуткий запах таинственных благовоний.

Устроившись у раскрытого окна, он вынул из кармана шнур, оброненной Феррарой в музее, и начал с любопытством рассматривать его. Внимательное изучение предмета так и не пролило свет на его предназначение. Просто кусок шелковой веревки, очень плотно и необычно сплетенной. Он бросил его на стол, намереваясь показать отцу при первой же возможности. Тут Роберту стало противно, и он тщательно вымыл руки, будто шнур оказался чем-то очень грязным. Потом сел поработать, но сразу понял, что ничего не может делать — надо срочно рассказать кому-нибудь о встрече с Феррарой.

Он поднял телефонную трубку и позвонил доктору Кеану, но того не было дома. Роберт отошел от телефона и опустился в кресло, бездумно глядя в открытый блокнот.

Почти целый час просидел Роберт Кеан за письменным столом, ломая голову над загадочными мотивами, двигавшими Феррарой. Воспоминания только запутывали дело.

Перед ним на столешнице лежала вполне осязаемая улика — шелковый шнур. Но она казалась бесполезной: возможно, опытный детектив сделал бы какие-то выводы, но Роберту не приходило на ум абсолютно ничего. Приближались сумерки, а молодой человек осознавал, что его нервы далеко не так крепки как раньше, до событий, заставивших его отправиться в Египет. Он вновь был в своей квартире, послужившей местом одной из самых гнусных и жутких выходок Феррары; тьма — сообщник злодеев, а самые страшные свои преступления Феррара всегда совершал в темноте.

Но что это? Кеан подбежал к окну и, высунувшись из него, выглянул во двор. Он мог бы поклясться, что слышал голос — голос, обладавший неестественной мелодичностью, с небольшой хрипотцой, ненавистный голос, позвавший его по имени. Внизу никого не оказалось: рабочий день подошел к концу, и юридическая братия давно покинула свои конторы, поспешив домой. Под необычно изогнутыми старинными арками лежала тьма, сумерки окутали древние стены. Все это напомнило Роберту оксфордский дворик, через который в тот судьбоносный вечер он с товарищем наблюдал, как красноватые языки пламени, танцуя, освещают кабинет Энтони Феррары.

Воображение явно подшучивало над Робертом, но, тем не менее, он прекрасно знал, что нужно быть настороже. В квартире темнело, однако, немного поискав взглядом, Кеан увидел таинственный шелковый шнур, затерявшийся в бумагах на столе. Он подумал, не позвонить ли опять, но отказался от этой мысли, вспомнив, что уже оставил сообщение отцу и тот обязательно перезвонит, когда вернется.

Роберту подумалось, что работа окажется самым подходящим противоядием от кошмарных мыслей, отравлявших его, и он вновь сел за стол и начал просматривать записи. Шнур лежал около левой руки — Роберт его не трогал. Он уже собирался включить настольную лампу — стало слишком темно, чтобы писать, но поток воспоминаний опять унес вдаль. Перед глазами стояла Майра, такая, какой он видел ее во время последней встречи.

Она сидела в саду у Сондерсона, все еще бледная после своей страшной болезни, но прекрасная — в глазах Роберта она была красивее всех женщин мира. Ветерок играл ее непокорными локонами, падавшими на глаза; в глазах же лучилась радость, делая счастливым и Роберта. Щечкам пока не хватало румянца, а милые губы потеряли прежнюю твердость. На девушке был короткий плащ и широкополая шляпа, уже не модная, но очень идущая ей. Он еще подумал, что никто, кроме Майры, не сможет так эффектно носить подобный головной убор.

Увлеченный сладостными воспоминаниями, Кеан забыл, что сел работать: ручка по-прежнему была зажата в руке, вытянутой, чтобы включить свет. Он неожиданно очнулся, вернувшись в холод и одиночество действительности, и обнаружил нечто странное, с чем никогда до этого не сталкивался — бессознательно он продолжал писать! И вот что он написал: «Роберт Кеан, перестань преследовать меня и откажись от Майры, иначе сегодня ночью…» — предложение осталось незаконченным.

Молодой человек смотрел на строки, пытаясь убедить себя, что сделал это сознательно, просто чтобы скоротать время. Но внутренний голос твердил ему, что это не так, и, подавив стон, он пробормотал:

— Началось!

В эту самую секунду из коридора послышался шум, и, протянув руку через стол, Кеан схватил револьвер.

Ощутимая тяжесть оружия в руке успокоила его, а чтобы совсем расслабиться, Роберт прибегнул к табаку — набил и зажег трубку, удобно расположился в кресле и начал пускать кольца дыма в сторону закрытой двери. Все это время он не переставал прислушиваться — и не напрасно: раздалось тихое шипение. Тут же молодому человеку показалось, что он различает и другой звук — шорох, с которым какое-то существо ползло по полу.

«Ящерица!» — промелькнуло в голове Роберта, и он сразу вспомнил змеиные глаза Феррары.

Оба звука, казалось, медленно приближаются: ползучая тварь явно шипела; наконец Кеан понял, что существо, похоже, находится прямо за дверью. Не выпуская револьвера из руки, Роберт вскочил и распахнул дверь. На красном ковре — ни справа, ни слева — не наблюдалось никаких рептилий! Возможно, скрип вращающегося кресла, когда он вставал, напугал гада. Приняв это как основную версию, он методично проверил все комнаты, в которых могла скрыться тварь. Поиск не дал результатов — загадочная рептилия сгинула.

Роберт вернулся в кабинет и вновь сел за стол лицом к двери, которую он оставил приоткрытой.

Минут десять тишину нарушал лишь шум городского транспорта за окнами. Роберт уже почти убедил себя, что из-за пережитых за последнее время необъяснимых событий и страхов шипение ему всего-навсего померещилось, но тут все его умозаключения рассыпались в прах: шум повторился.

Роберту было слышно, как внизу ходят соседи, но на эти тихие звуки наложился шорох — негромкий и неясный. Как и в предыдущем случае, он доносился из коридора.

Кеан знал, что если зажечь свет за входной дверью, то можно будет увидеть тень чего-то или кого-то, приближающегося к комнате. Шшш, шшш — звучало снаружи, словно ветер колыхал легкие занавески. Напряжения стало почти невыносимым. Роберт ждал.

Что же это ползет, медленно и осторожно, прямо к приоткрытой двери?

Кеан нащупал пальцем спусковой крючок револьвера.

— И тут сойдутся в схватке Запад и Восток, — сказал он вслух.

Тень!

Дюйм за дюймом вползала она в кабинет и уже полностью скрывала порог. Сейчас кто-то появится.

Кеан поднял револьвер.

Тень не остановилась.

Ее хвост пересек дверной проем — и исчез!

Тень пришла — и ушла… так и не материализовавшись!

— Я схожу с ума! — само вырвалось у Кеана. Он положил подбородок на кисти рук и сильно сжал зубы. Неужели ужасы безумия глядят прямо в его глаза?

Роберту так и не удалось окончательно оправиться от недавнего нервного срыва — поездка в Египет не помогла. Отец говорил, что через месяц все будет в порядке, но, возможно, он ошибся и заболевание гораздо серьезнее, чем тот подозревал; а теперь этот нескончаемый поток сверхъестественных событий перенапряг и без того ослабленные нервы и привел к бреду!

Где же заканчивается реальность и начинается фантазия? Неужто это все просто иллюзия?

Он читал о подобных отклонениях.

Молодой человек сидел и размышлял о том, насколько болен, а пока сидел, смотрел на шелковый шнур. Вот он был настоящим.

На помощь пришла логика. Если он видел и слышал необъяснимые вещи, то их же видел и слышал Сайм в Египте, и его собственный отец и в Египте, и в Лондоне! Невероятные явления окружали его, и что-то из них обязательно было правдой!

«Опять я впадаю в депрессию, — сказал он себе, — выходки Феррары действуют мне на нервы. Прямо как он хочет и планирует!»

Последняя мысль воодушевила его, и, спрятав револьвер в карман, Роберт погасил свет в кабинете и высунулся в окно. Посмотрев во двор, он вроде бы заметил человека, стоявшего там и глядящего вверх. Облокотившись о подоконник, Кеан долго и пристально вглядывался во тьму. Определенно, кто-то стоял в тени высокого платана, но было непонятно, мужчина это или женщина.

Человек не двигался, явно наблюдая за домом. Кеан выбежал из квартиры во двор и направился к дереву. Там он удивленно остановился: у платана никого не оказалось да и вся площадка перед зданием была пуста.

«Наверное, ускользнул через арку», — предположил Кеан и пошел обратно вверх по лестнице в свою квартиру.

Там его вновь заинтересовала шелковая веревка, попавшая к нему при столь необычных обстоятельствах: он сел за стол и, преодолев свое отвращение по отношению к предмету, взял ее в руки и внимательно осмотрел при свете лампы.

Сидел он спиной к окну и лицом к двери, поэтому не сомневался, что никто не проник в комнату незамеченным. Но как только он склонился над шнуром, внимательно рассматривая сложное плетение, ему начало казаться, что рядом с креслом кто-то стоит.

Собрав в кулак всю свою решимость не поддаваться никаким гипнотическим уловкам, направленным против него, и уверенный, что в квартире посторонних быть не может, Роберт откинулся на спинку кресла и положил на колено револьвер. Сам не зная зачем, он смел шелковый шнур со стола в ящик и повернул ключ в замке.

И только Кеан это сделал, как на его плечо легла рука — обнаженная женская рука цвета старой слоновой кости!

Роберт застыл от ужаса и не мог оторвать глаз от надетого на указательный палец перстня из тусклого металла, перстня с зеленым камнем, на котором был вырезан искусный узор, напоминающий паука.

До него донесся слабый аромат благовоний — тех самых таинственных благовоний; перстень же был ничем иным, как кольцом Царицы-Ведьмы.

В эту невероятную минуту Роберт потерял свою железную выдержку, спасавшую его до сих пор. И даже осознавая это и стремясь вновь обрести контроль над собой, Кеан понял, что пытаться бессмысленно. Он понял, что пропал!

Мрак… чернота без малейшего просвета; глухой гул отовсюду; гул людских голосов. Темнота, наполненная тяжелым запахом.

И голос, а потом абсолютная тишина.

И вновь тот же голос, что-то монотонно напевающий.

Глухой гул мужских голосов в ответ.

Гул отовсюду. Луч, прорезающий тьму и растущий, растущий, принимающий форму… там, далеко-далеко, высоко-высоко стоит одетая в белое женщина.

Откуда бы не исходил этот свет, озаряющий фигуру, он не в силах развеять адскую тьму вокруг. Женщина купается в слепящих лучах, но непроглядная темнота царит около нее.

На тусклых золотых волосах обруч из белого металла, похожего на серебро, а на его передней части сияющий диск, этакое маленькое солнце. Над диском украшение — нечто, напоминающее паука.

Яркий свет позволяет четко разглядеть детали. Обнаженные плечи и шея; мерцающая бледность поднятых рук; в длинных тонких пальцах резная шкатулка, но узор почти не различим на таком расстоянии.

У белоснежных одеяний мерцающая серебристая кромка. Струящееся платье не скрывает обнаженных ступней.

Над ней, под ней, вокруг нее — тьма египетская!

Тишина, и удушающий аромат… И доносящийся откуда-то издалека голос: «На колени пред Книгой Тота! На колени пред Мудрой Царицей, бессмертной, но не рожденной, мертвой, но живущей, чья краса покоряет и убивает…»

Невидимый хор подхватывает заклинание, и свет меркнет, оставляя видимым лишь сияющий диск под пауком.

Но и он тоже исчезает.

В комнате оглушительно звенело. Звук становился все громче и громче, пока не стал совсем невыносим. Кеан выставил вперед руки и спотыкался, как пьяный. Он почти перевернул настольную лампу, но вовремя схватил ее, предотвратив падение.

Оказалось, что трезвонит телефон. Сначала Роберт был без сознания, а потом под воздействием чар.

Он схватил трубку и услышал отцовский голос.

— Роб, ты? — озабоченно спросил доктор.

— Да, сэр, — сразу отозвался Кеан и открыл ящик стола, пытаясь нащупать шелковый шнур.

— Тебе есть что рассказать?

Роберт тут же взволнованно поведал о встрече с Феррарой.

— Шелковая веревка, — закончил он. — Я держу ее в руках и…

— Секундочку, — довольно мрачно прервал отец, потом после короткой паузы… — Да, Роб. Послушай-ка, это из свежей газеты: «Сегодня поздно вечером смотрителя Индийского отдела Британского музея ожидало неприятное открытие. Одна из витрин оказалась взломанной, и, хотя в ней выставлялось множество ценных экспонатов, пропал лишь один: вор похитил удавку тугов.[80]»

— Не понимаю…

— Мальчик мой, Феррара знал, что ты найдешь веревку! Помни, он никогда не был у тебя и не знает расположения комнат, а ему при наложении заклятия необходимо фокусироваться на чем-то определенном. Он не сомневается, что ты положишь вещь рядом и, возможно, кое-что знает об ужасном происхождении предмета. Тебе грозит опасность! Держись! Я буду где-то через полчаса.

Повесив трубку, Роберт ощутил себя отрезанным от всего мира. Вновь начал накатывать ужас: здесь, в его тихой заводи рукой подать до людных улиц, а он по-прежнему один-одинешенек.

Он вспомнил роковую ночь, когда в точно такой же тиши, как сейчас, ему наглядно показали его бессилие, подвергли опасности и рассудок, и жизнь; вспомнил, как бежал прочь от кошмаров, насланных на него обладающим сверхъестественными силами врагом.

Тишина двора пугала до жути: люди назвали бы ее покоем, но для Роберта она таила в себе угрозу. Феррара хотел ограничить его передвижения — заперев врага в его же доме, он развязывал себе руки и мог свободно действовать в любом направлении. Мысль об этом, при всем ее безумии, показалась Кеану правдоподобной. Тщательно спланированная встреча в Британском музее, после которой в руках полиции оказалась его визитная карточка; большая вероятность того, что в любой момент в дверь постучит детектив, его задержат и начнут допрашивать… Конечно же, все вполне могло оказаться тонко закрученной интригой, за которой стоял Феррара. Для других подобная цепочка заранее задуманных событий стала бы невероятной игрой ума, для Феррары она была обычным делом.

Что же все это значит? Отец давно предостерегал Роберта, а та жуткая ночь только подтвердила мудрость доктора Кеана. Молодой человек стал мишенью для таинственных злых сил, контролируемых Энтони Феррарой!

Время от времени тишину прерывали какие-то шорохи — каждый раз Роберт внимательно прислушивался к ним. Как же он ждал отца: во всей Англии лишь он один, сильный и спокойный, знал, как справиться с адским отродьем, проникшим в мир людей. На Роберта уже накладывали чары, он даже не сомневался в этом; помня, что однажды поддался им, он осознавал, что мог мгновенно покориться вновь, — эта мысль страшила его!

Кеан собрал волю в кулак, пытаясь сопротивляться: если он растеряется, все пропало; человека испуганного и встревоженного легче сломить, чем пребывающего настороже.

Били часы, но Роберт не посмотрел на них, ему было не до этого. Молодому человеку казалось, что он на дуэли с опытным фехтовальщиком — отвлечешься и тут же пропустишь смертельный удар.

Он так и не встал из-за стола, поэтому горела лишь настольная лампа и почти вся комната тонула в полумраке. Шелковый шнур, свернутый кольцами и похожий на змею, лежал у левой руки, справа Кеан держал револьвер. Было очень поздно, и шум уличного транспорта почти не слышался. Ни звука не нарушало ни покой двора, ни тишину квартиры.

Сделанные днем в музее записи по-прежнему оставались на столе, но Кеан все же решил закрыть блокнот, опасаясь, что и в них есть что-то способное отвлечь его напряженное внимание. Его жизнь, даже больше, чем жизнь, зависела от того, насколько упорно он станет сопротивляться коварным силам, без сомнения, таящимся в тенях вокруг освещенного стола.

Смелость бывает разная, не только физическая; самому отважному солдату иногда не хватает именно силы духа, которую сейчас призывал на помощь Роберт Кеан. Тот, кому угрожает потустороннее зло, вынужден подчас сталкиваться с ужасами, способными свести с ума многих из тех, что получили медали за отвагу; с другой стороны, неизвестно, как повел бы себя сильный духом борец со сверхъестественным в штыковой атаке. Кеан не боялся боли и смерти, но приближение кошмаров из Страны призраков требовало гораздо большего бесстрашия.

— Кто там? — голос Роберта звучал громко, но сгущающаяся тьма и пустота комнат придали ему некую потусторонность, что не могло не напугать.

Зажав револьвер в руке, он медленно и аккуратно встал, двигаясь как можно тише, опасаясь, что шум его собственных движений заглушит более опасные шорохи. Что же встревожило его?

Либо на Роберта вновь наслали кошмары, приведшие его когда-то с Флит-стрит в тайное святилище в Медуме, либо слух не подвел и он действительно слышал, как кто-то тихонько постучался. Будучи уверен, что квартира заперта и никого, кроме него, здесь нет, он отчетливо уловил, как костяшки чьих-то пальцев постукивают о полотнище двери, той самой закрытой двери в кабинет, в котором сейчас Кеан!

Выпрямившись, он осторожно повернулся и встал лицом к входу.

Свет, лившийся из-под абажура на столе, почти не достигал двери: порог и ее низ еще можно было как-то рассмотреть, но верхнюю часть покрывала зеленоватая тень.

Роберт напрягся, немного постоял, а потом шагнул к выключателю, собираясь зажечь лампу над каминной полкой и осветить все помещение. Он уже шагнул вперед, когда стук повторился.

— Кто там? — Кеан выкрикнул свой вопрос. Голос звучал довольно уверенно, что не могло не придать молодому человеку новых сил. Он подскочил к выключателю и нажал на кнопку. Лампочка не зажглась!

«Перегорела», — пробормотал Роберт.

Он боялся все сильнее и сильнее, совсем как ребенок, оставшийся один в темноте. Но ему удавалось сохранять остатки самообладания, пока не внезапно, как обычно гаснут лампы накаливания, а постепенно, жутко, необъяснимо не начала тускнеть настольная лампа.

В полной темноте Кеан повернулся к окну. Ночь выдалась безлунная, поэтому света с улицы падало мало.

В дверь громко стукнули трижды.

Никогда до этого Кеан так сильно не пугался — он достиг самых глубин своих страхов и теперь, как ныряльщик, пытался выплыть со дна на поверхность.

Не обращая внимания на темноту, не думая о том, какие сверхъестественные силы могли послужить ее причиной, Роберт распахнул дверь и выставил дуло револьвера в коридор.

Он приготовился к встрече с самими жуткими кошмарами, теми, что описаны в «Маге[81]». Но не увидел ничего. Повинуясь инстинктам, он смотрел прямо перед собой, ожидая предстать лицом к лицу с врагом в человеческом обличье. Коридор же оказался пуст. Через входную дверь проникал тусклый свет лампы, висящей на лестнице в парадном, но его было достаточно, чтобы убедиться, что Роберт по-прежнему один.

Кеан вышел из комнаты и собирался выскочить в подъезд. Он только и думал о побеге, отказавшись от мысли сражаться с невидимым противником, но неожиданно прямо на уровне глаз обнаружил две белые руки, цепляющиеся за стену, — было похоже, что кто-то пытается забраться по ней вверх.

Изящные кисти словно принадлежали женщине, а на одном из тонких пальцев тускло мерцал зеленый камень.

Роберт истерически захохотал — разум начал покидать его. Ведь две белые руки скользили по стене, направляясь в комнату, из которой только что ушел Кеан, сами по себе, без тела: две мертвенно бледные руки — и больше ничего!

Молодой человек больше не сомневался, что он в смертельной опасности. Чуть раньше он почти покорился злой воле Феррары, но тогда телефонный звонок спас его. Теперь же нападение возобновилось.

Вдруг руки исчезли.

Роберт слишком хорошо помнил, при каких обстоятельствах погиб сэр Майкл, чтобы не быть уверенным, что в этот раз они явились за ним.

Тут он услышал мягкий свист рассекаемого воздуха, раздающийся со стороны письменного стола.

Удавка!

Во время разговора с отцом он достал ее из ящика и оставил лежать на блокноте с промокательной бумагой.

Роберт попятился к входной двери.

Что-то пронеслось мимо лица, заставив в ужасе повернуться. Жуткие руки без тела ощупывали темноту между ним и выходом!

Кеан смутно осознал, что опасности скорее всего можно избежать. Он весь покрылся ледяным потом. Положив револьвер в карман и закрыв горло руками, молодой человек начал продвигаться к двери спальни.

Пока левой рукой Роберт нащупывал ручку, до него дошло — вот тогда-то он и испытал истинный ужас! — что он ошибся. Отступая, потерял свой последний, свой единственный шанс.

Призрачные руки, туго натянув удавку, быстро приближались к нему!

Кеан наклонил голову и с диким криком бросился по коридору. Натянутая веревка ударилась о подбородок. Кеан попятился. Веревка поймала его за горло!

— Боже мой! — задыхался Роберт, бешено отдирая ее от своей шеи. Но удавка уже заполучила жертву в свои стальные объятия, сжимая их все туже и туже…

Отчаявшись, Кеан начал сдаваться.

— Роб, Роб, отопри! — послышалось снаружи.

Молодой человек напрягся из последних сил. Скинуть шнур было невозможно. Поэтому Роберт перестал цепляться за него, а просто с усилием наклонился и потянулся по направлению к входной двери.

Защелка оказалась прямо над его головой.

Он вновь потянулся, но его отбросило назад. К счастью, Роберт успел схватиться за дверную ручку. Когда его оттаскивали прочь, он словно прилип к ней… и упал. Вся его сила сосредоточилась в пальцах, цепляющихся за медный диск, и сам дьявол не смог бы справиться с ним.

Дверь распахнулась, отбросив Роберта в глубь коридора. Молодой человек потерял сознание и растянулся на полу. Доктор, переступив через него, вбежал в квартиру.

Роберт открыл глаза и обнаружил, что лежит в кровати, а отец обрабатывает его воспаленное горло.

— Все в порядке, мальчик мой! Слава богу, все обошлось…

— Руки…

— Понимаю. Но лично я не видел ничьих рук, кроме твоих собственных, Роб. Если бы дело дошло до суда, я бы ни за что не смог доказать, что ты не покончил жизнь самоубийством.

— Но я же открыл дверь!

— Они бы сказали, что ты вдруг одумался, но было слишком поздно. Хотя кажется невероятным, что человек сам себя задушил таким вот образом, ни один суд присяжных не поверит, что здесь замешан Энтони Феррара.

В столовой доктора Кеана на Хаф-Мун-стрит было очень уютно и радостно, несмотря на хмурое утро: свинцовые тучи затянули небо, а вдали ворчал гром, предвещая скорую грозу.

Роберт стоял и смотрел в окно, вспоминая, как в Оксфорде под аккомпанемент таких же гулких раскатов он попал на первый акт дьявольского представления с человеком по имени Энтони Феррара в главной роли.

Рассудок твердил, что развязка драмы уже близка, а чутье, не объяснимое никакой логикой, подсказывало, что они с отцом определят финал этой пьесы, вступив в решающую схватку, которая закончится победой добра над злом — или зла над добром. Темные силы под командованием Феррары уже начали наступление на дом Брюса Кеана. Высокопоставленные пациенты, ежедневно заполняющие приемную прославленного врача и всегда находящие утешение в его безупречном самообладании и уверенности в своих действиях, даже не подозревали, что доктора, к которому они пришли за излечением, постигла беда, куда более страшная, чем все их телесные недуги.

Опасность, ужасная и сверхъестественная, грозовой тучей нависла над домом. Это хорошо налаженное хозяйство, такое современное, снабженное всеми удобствами и изысками, свойственными двадцатому веку, ни чуть не напоминало осажденную крепость, хотя именно таковой и являлось.

Вдали, над Гайд-парком, загрохотало. Роберт взглянул на мрачное небо, будто хотел увидеть там знак. Ему даже показалось, что из-за туч на него смотрит искаженное яростью мертвенно бледное лицо дьявола во плоти.

В столовую вошла Майра.

Он повернулся к ней: официально являясь женихом, он мог бы сорвать поцелуй с ее манящих губ, но не решился и был вынужден довольствоваться тем, что поцеловал протянутую руку. Ему вдруг подумалось, прилично ли, что девушка находится с ним под одной крышей; да, это продиктовано необходимостью, но может породить разные слухи. Решение о том, что Майра временно поживет здесь, принимал отец: подобно средневековому феодалу, при малейших признаках приближения врага дающему пристанище в стенах замка всем своим людям, он собрал у себя тех, кого был призван защищать. Грандиозная битва, не видимая постороннему глазу, разразилась в Лондоне, уже сдавшемся врагу, стоящему теперь у их ворот.

Несмотря на бледность щек после недавней болезни, Майра явно выздоравливала, и былая красота возвращалась к ней. Было невозможно оторвать глаз от затянутой в простенькое платьице фигурки, порхающей вокруг стола, почти накрытого для завтрака. Роберт стоял рядом и любовался девушкой, глядя ей прямо в глаза, а она счастливо и довольно улыбалась в ответ, заставляя его сердце биться сильнее.

— Что-нибудь сегодня снилось? — спросил молодой человек как можно непринужденнее.

Майра кивнула и тут же стала серьезной.

— Тот же кошмар?

— Да, в некотором роде, — печально ответила она.

Глядя на наручные часы, вошел доктор Кеан.

— Доброе утро! — бодро поздоровался он. — Ну я и соня!

Все сели за стол.

— Майре опять снились кошмары, сэр, — сказал Роберт.

Доктор застыл с салфеткой в руке и вопросительно посмотрел на сына.

— Мы не должны пропустить ни малейшей детали. Майра, подробно опиши, что тебе снилось.

В столовую тихо вошел Марстон, накрыл на стол и так же бесшумно удалился. Майра начала свой рассказ:

— Я опять стояла в доме, похожем на амбар, — я уже описывала его вам до этого. Черепица в некоторых местах выпала, и на полу лежали неровные пятна лунного света, проникающего сквозь дыры в крыше. В дальнем конце помещения был вход — из-за темноты я его почти не видела, только поняла, что это ворота, как в конюшне, и они закрыты на тяжелый засов. Из мебели там были лишь огромный деревянный стол и вполне обычный стул. На столе стояла лампа.

— Какая? — сразу спросил Брюс.

— Серебряная, с абажуром, — Майра нервно переводила взгляд с одного мужчины на другого, — похожа на ту, что я видела в квартире у Энтони. Под лампой была запертый железный сундучок. Я его сразу узнала. Вы, наверное, помните, он мне снился и вчера.

Доктор, нахмурившись, кивнул:

— Повтори, что конкретно ты видела тогда. Думаю, это очень важно.

— В предыдущем сне, — продолжила девушка странно изменившимся голосом, словно звучащим откуда-то издали, — я оказалась в том же доме, только под лампой лежала открытая книга, старая-старая, с чудным шрифтом. Казалось, что буквы танцуют у меня перед глазами, прямо как живые, — Майра вздрогнула. — На столе стоял тот же сундучок, только открытый, а вокруг него множество шкатулок. Все шкатулки разные: некоторые деревянные, одна, по-моему, из слоновой кости, одна из серебра, еще одна из какого-то тусклого металла, возможно, даже из золота. За столом на стуле сидел Энтони. Он пристально смотрел на меня, но с таким странным лицом, что я испугалась и проснулась…

Доктор опять кивнул.

— А сегодня ночью? — подсказал он.

— Сегодня, — взволнованно рассказывала Майра, — по углам стола поставили четыре небольшие лампы, а на полу светящейся краской написали ряды каких-то знаков. Они мерцали, гасли, а потом зажигались вновь, словно фосфоресцировали. Надписи тянулись от лампы до лампы, окружая стол со стулом.

На стуле сидел Энтони Феррара. В правой руке он держал жезл, обвитый в нескольких местах медными кольцами, левую руку он положил на железный сундучок. Я видела мельчайшие детали, но смотрела издали — во сне такое бывает; и одновременно с этим я стояла прямо у стола — сложно объяснить. Я не слышала ни звука, но по губам Энтони поняла, что он что-то говорит или даже читает заклинание.

Майра опасливо посмотрела на доктора Кеана, но все же продолжила:

— Вдруг с другой стороны стола появилось что-то жуткое. Сначала это было просто серое облака, смутно напоминающее человека, а потом у него зажглись два красных глаза — страшные-страшные! Оно подняло призрачные руки, приветствуя Энтони. Тот повернулся и что-то спросил у чудовища. А потом он его отпустил, но с какой злобой — я почти умерла от страха! — и начал нервно ходить вокруг стола, не выходя за границы надписей. Судя по губам, он безбожно ругался. И вид у него был такой мрачный, нездоровый. Тут я проснулась, и мне показалось, что на меня что-то давит, но это быстро прошло.

Доктор Кеан бросил многозначительный взгляд на сына. Больше за завтраком об этом не говорили. После еды отец пригласил Роберта в библиотеку:

— У меня есть полчаса. Надо кое-что обсудить.

Они прошли мимо стройных рядов старинных книг, хранящих древнее знание, и доктор указал сыну на красное кожаное кресло. Роберт сел и посмотрел на старшего Кеана, устраивающегося за письменным столом, — волей-неволей вспомнилось, сколько всего они пережили вместе: библиотека на Хаф-Мун-стрит теперь всегда будет связана с самыми черными страницами в их жизни.

— Роб, ты понял, что происходит? — сразу начал доктор.

— Думаю, что да, сэр. Кажется, это его последний козырь — жуткое, безбожное нечто, которое он натравил на нас.

Брюс мрачно кивнул:

— Очень сложно провести границу между тем, что мы зовем внушением, и тем, что зовется колдовством, и бесполезно обсуждать, к какой из областей принадлежит учение об элементалях. Стоит упомянуть, впрочем, не забывая, с кем мы имеем дело, что сто двадцать восьмая глава древнеегипетской «Книги мертвых» называется «Духи Запада». Забудем на время, что на дворе двадцатый век, и посмотрим на ситуацию с точки зрения, скажем, Элифаса Леви или Агриппы Неттесгеймского[82] — получится, что человек, известный нам под именем Энтони Феррары, направляет против нас Саламандру, или Духа огня.

Роберт не сдержал улыбку.

— Так вот, — тоже улыбнулся, но очень невесело, отец. — Мы привыкли смеяться над средневековой наукой, но как по-другому описать действия Феррары?

— Иногда я думаю, мы оба стали жертвами одного и того же безумия, — ответил сын и чересчур эмоционально схватился за голову.

— Мы оба стали жертвами одного и того же врага, — сурово поправил отец. — И использует он именно то оружие, за упоминание о котором в наш просвещенный век людей несчастных, но здоровых, как мы с тобой, отправляют в сумасшедший дом. Ну почему же, — неожиданно возбудился врач, — наука упрямо отрицает любые факты, которые она не способна подвергнуть лабораторной проверке?! Ну неужели ни один ученый так и не попытается понять, каким образом движется стол на спиритических сеансах? Неужели никто не снизойдет до изучения «говорящей доски»? Неужели никто так и не заинтересуется феноменом мыслеформ, как когда-то Ньютон заинтересовался феноменом падения яблока? Вот так-то, Роб, в некотором смысле наш век еще более темен, чем времена, заклейменные этим словом!

Мужчины помолчали, а потом Роберт осторожно произнес:

— Ясно одно, мы в опасности.

— В большой опасности!

— Энтони Феррара, чувствуя нашу слабость, стремится нанести последний сокрушающий удар. Я знаю, что вы наложили на окна магические печати, поэтому мы их не открываем после наступления темноты. Я видел, что по вечерам на оконных переплетах всех комнат: вашей, моей, спальни Майры, столовой, везде — появляются отпечатки, напоминающие те, что способны оставить горящие руки. Замечал я и многое другое. Но старался ни о чем не думать, опасаясь за свой рассудок. Я даже не понимаю, зачем все это. Пока я хочу знать одно: кто такой Энтони Феррара?

Брюс Кеан встал, повернулся и посмотрел на сына.

— Время пришло, — сказал он. — Ты столько раз задавал этот вопрос, и пора на него ответить. Я расскажу все, что знаю, но решать придется тебе. Потому что вынужден сразу предупредить — я сам не уверен, кто он такой!

— Вы уже упоминали об этом. Я жду объяснений.

Доктор начал мерить шагами комнату.

— Зимой 1893 года, — рассказывал он, — его приемный отец, сэр Майкл Феррара… нет, не так… мы с сэром Майклом вели кое-какие изыскания в Файюме в Египте. Более трех месяцев работали мы в лагере у подножия Медумской пирамиды, пытаясь обнаружить место захоронения некой царицы. Не буду углубляться в детали — они заинтересуют только египтолога. Скажу лишь, что помимо общеизвестных имени и титула, эта правительница упоминалась в нескольких источниках как Царица-Ведьма. Была она не египтянкой, а азиаткой. Но главное то, что она являлась верховной жрицей культа, запрещенного сразу после ее смерти. Ее тайным знаком — не иероглифом или чем-то подобным для обозначения имени, а именно знаком — был паук. Впрочем, был он и основным символом религии, которую она практиковала. Верховного жреца главного Храма бога Ра в правление фараона, мужа нашей царицы, звали Хортотеф. Эту должность он занимал официально, но тайно был первосвященником уже упомянутой зловещей секты. Их главный храм, если слово «храм» можно употребить, говоря о приверженцах Черной Магии, находился в Медумской пирамиде.

Все это самостоятельно узнал сэр Майкл и вовлек в экспедицию меня. Перед нами стояла задача найти вещественные доказательства существования культа, к сожалению, невыполнимая. Мы исследовали каждый фут, каждый дюйм пирамиды и ничего не нашли. Мы полагали, что в пирамиде есть еще одно помещение, но ни простукивание, ни обмеры, ни тщательнейшие раскопки нам не помогли. Мы не смогли обнаружить гробницу, но уверенность в том, что мумия царицы захоронена где-то там внутри, не пропала. Отчаявшись, мы прекратили поиски, но раскопки в одной из гробниц вблизи от пирамиды принесли неожиданную находку.

Брюс открыл ящичек с сигарами, взял одну сам и подвинул коробку сыну. Роберт отрицательно покачал головой и нетерпеливо посмотрел на отца. Тот зажег сигару и продолжил:

— Сейчас я понимаю, что нами руководила злая воля, а тогда показалось, мы случайно наткнулись на гробницу верховного жреца…

— И нашли его мумию?

— Мумию нашли, да. Но по собственной беспечности и из-за страха местных рабочих тут же потеряли: вынесли на солнце, а она рассыпалась. Лучше бы подобная участь постигла нашу вторую находку!

— Вы нашли еще одну мумию?

— Мы нашли, — доктор Кеан осторожно подбирал слова, — папирус. Его перевод есть в неопубликованной работе сэра Майкла, лежащей здесь, — Брюс показал пальцем в стол. — Роб, эту книгу уже не опубликовать! Но продолжим. Мы обнаружили мумию ребенка…

— Ребенка!

— Мальчика. Не доверяя местным, мы тайно ночью перенесли ее в свою палатку. Но еще до того, как мы начали разворачивать ее, сэр Майкл — что за блестящий ученый он был! — успел расшифровать большую часть папируса и настоял на том, чтобы сначала закончить с чтением и лишь потом вернуться к мумии. В манускрипте содержались указания, относящиеся именно к ней.

— Я правильно понял, что..?

— Ты уже начал сомневаться! Вот так вот! Дай же мне закончить. Не прибегая к посторонней помощи, мы сделали все, как написано. Следуя указаниям мертвого мага — этого проклятого злодея, пытавшегося дать себе возможность возродиться, — мы после некоего ритуала положили мумию в погребальную камеру фараона в Медумской пирамиде. Там она оставалась тридцать дней, от новолуния до новолуния…

— Вы охраняли вход?

— Можешь строить любые предположения, Роб, но клянусь тебе, никто в это время в пирамиду не заходил. Хотя мы всего лишь люди, нас можно обмануть. Добавлю лишь, что в определенный день, вычисленный по древнеегипетскому лунному календарю, мы вновь вошли в камеру и обнаружили там здоровенького шестимесячного мальчугана, щурившегося от света факелов, которые мы держали в трясущихся руках.

Доктор Кеан сел за стол и повернулся на стуле лицом к сыну. Он сидел, зажав дымящуюся сигару в зубах, и тихо улыбался. Тут настала очередь Роберта нервно ходить по комнате.

— Иными словами, вы нашли в пирамиде ребенка… и сэр Майкл его усыновил?

— Точно. Нанял для него нянечек, перевез в Англию, растил, как истинного англичанина, отправил в частную школу, потом в…

— В Оксфорд! Энтони Феррару! Надо ведь! Вы всерьез утверждаете, что это рассказ об Энтони Ферраре?

— Клянусь честью, мальчик мой. Вот и все, что я знаю. Тебе достаточно?

— Боже мой! Поверить не могу, — простонал Роберт.

— И вот приемный сын моего несчастного друга вырос, — спокойно продолжил Брюс, — и начал совершать одно преступление за другим. Не понимаю как, но он получил доступ к тайному знанию — впрочем, это лишь подтверждает его сверхъестественное происхождение. Древние египтяне верили, что Ка[83] (или магические силы) посвященного во все тайны Адепта после его физической смерти может вселяться в любой приготовленный для этого сосуд — предмет или тело. Если принять это утверждение на веру, то Ка верховного жреца Хортотефа вселилось в тело ребенка, его собственного сына от Царицы-Ведьмы, и сегодня древнеегипетский маг, вооруженный потерянным знанием волшебной земли, разгуливает среди нас! Бесполезно обсуждать, что это за знание, ясно лишь одно — он постиг его в совершенстве. Древнейшая и могущественная магическая книга называлась «Книга Тота», — Брюс прошел к самой дальней полке, выбрал том, открыл его на определенной странице и положил на колени сыну. — Читай! — сказал он, указывая на строку.

Слова прыгали перед глазами молодого человека: «Прочтение двух страниц позволит повелевать небесами, землей, бездной, камнями и водой, даст знание языка птиц летучих и тварей ползучих… Прочтение второй страницы поднимет из мира мертвых в том же обличье, что и при жизни»…

— Боже мой! — прошептал Роберт. — Что за бред сумасшедшего? Разве такое возможно?

Он продолжил чтение: «Книга закована в железный ларец и погребена на дне реки близ Коптоса[84]».

— В железном ларце, — пробормотал он. — В железном сундучке!

— Узнал-таки ларец! — вставил доктор.

Сын продолжил: «В железном ларце лежит ларец бронзовый; в бронзовом ларце — деревянный, из сикоморы; в деревянном — ларцы из слоновой кости и из эбенового дерева; в тех ларцах — ларец из серебра; в серебряном ларце — ларец золотой, в золотом же ларце — книга. И обложена она змеями, скорпионами да прочими гадами»…

— Человек, владеющий «Книгой Тота», — прервал молчание Брюс, — владеет силой, доступной лишь Богу. У существа, носящего имя Энтони Феррары, есть эта книга — ты ведь уже не сомневаешься? А раз не сомневаешься, значит, знаешь то, что знаю я, и понимаешь, с каким противником мы сражаемся. Эта борьба смертельна.

Он резко остановился, глядя в окно. На другой стороне улицы человек с большим фотоаппаратом пытался сделать снимок дома!

— Это еще что? — тихо возмутился Роберт, подойдя к окну.

— Смешение науки и магии, — ответил доктор. — Помнишь набор фотографий у Феррары в Оксфорде, ты его еще гаремом назвал? И все, кого он погубил, были в его фотоколлекции.

— Начинаю понимать.

— Он до сих пор пытается направить свои злые чары на наш дом, но пока результаты разочаровывают: Майре просто снятся кошмары, да такие ясные и показательные, что они скорее нам полезны, чем вредны; да на оконных переплетах время от времени проявляются следы, не зря же я запечатал окна. Теперь понял?

— С помощью фотографий Феррара каким-то образом сосредотачивает свою губительную силу на определенных точках…

— Свою волю, но в принципе ты прав. Человек, полностью контролирующий свою волю, Роб, могущественнее всех, кроме Бога. А Феррара это делать почти научился. Но прежде чем он овладеет этим искусством в совершенстве…

— Понял, сэр, — мрачно откликнулся сын.

— Он практически созрел, мальчик мой, — полушепотом произнес доктор. — Через год он будет представлять серьезную угрозу всему человечеству. Куда ты?

Он схватил сына, направившегося к двери, за рукав.

— Человек снаружи…

— Держи себя в руках, Роб! Хитрость против хитрости. Пусть этот мужчина продолжает фотографировать — он сам не знает, кому помогает. А потом проследи за ним. Узнай, где расположена его мастерская, а далее действуй по обстановке…

— Попытаться узнать, где скрывается Феррара? — воскликнул сын. — Понял. Вы, как всегда, правы, сэр.

— Доверяю тебе это расследование, Роб. К сожалению, у меня есть и другие обязанности.

Роберт Кеан вошел в фотоателье на Бейкер-стрит.

— Не было ли на днях у вас заказа на виды некоторых домов в Вест-Энде? — спросил он девушку за конторкой. Она немного поколебалась, но все же ответила:

— Был. Мы фотографировали дом одного известного врача для статьи в журнале. Вы желаете сделать подобный заказ?

— Не сейчас, — сказал Кеан, улыбнувшись девушке. — Просто хотел узнать адрес заказчика.

— Сомневаюсь, вправе ли я давать такую информацию, — проговорила она, — но в одиннадцать он зайдет за снимками. Вы сможете увидеть его лично.

— Не знаю, могу ли я довериться вам, — произнес Роберт, заглядывая девушке в глаза.

— Думаю, что в этом нет ничего плохого, — смутилась она.

— Вам не стоит опасаться, — сказал молодой человек, — но, к сожалению, есть в моем деле нечто щекотливое, и я не имею права раскрывать все секреты. Не пообещаете ли вы мне, что заказчику — видите, я даже не спрашиваю, кто это, — вы не скажете ни слова ни о том, что я был здесь, ни о том, что расспрашивал о нем.

— Полагаю, я могу дать такое обещание, — ответила девушка.

— Премного вам благодарен.

Роберт спешно покинул ателье и начал оглядывать улицу в поисках укрытия, из которого он смог бы наблюдать за мастерской, оставаясь незамеченным. На противоположной стороне, почти напротив фотоателье, он увидел лавку антиквара. Роберт взглянул на часы — половина одиннадцатого.

Если ему удастся пробыть в лавке под предлогом поиска какой-нибудь вещицы в течение получаса, то он сможет выследить Феррару!

Молодой человек решительно вошел в магазин. Следующие тридцать минут Кеан провел, неспешно прохаживаясь от одного предмета к другому и рассматривая их с видом знатока, при этом он не забывал поглядывать то на часы, то на мастерскую фотографа.

Ровно в одиннадцать к ее входу подъехало такси, а из него выскользнула стройная мужская фигура. Несмотря на жаркое утро, приехавший кутался в шерстяное пальто; пока он пересекал тротуар, невозможно было не заметить, что походка его ужасно жеманна: кошачья грация хороша в женщинах, но в мужчине она противоестественна и, по какой-то не поддающейся логическому объяснению причине, смотрится зловеще.

Это был Энтони Феррара!

На мгновение Роберт увидел лицо этого дьявола, этого чудовища под маской человека — бледную кожу, ненормально яркие губы, миндалевидные черные глаза. Кеан с трудом подавил растущее негодование: помня, что все зависит от умения владеть собой, он дождался, пока Феррара войдет в ателье. Извинившись перед антикваром, Роберт выскочил на Бейкер-стрит. Теперь все зависело от того, удастся ли ему нанять такси до выхода Феррары из фотомастерской. Свой автомобиль Феррара не отпустил.

К счастью, как только Роберт вышел на улицу, ему сразу замахал шофер, и Кеан, скрывшись от посторонних взглядов за машиной, быстро дал указания:

— Видите такси у фотоателье?

Водитель кивнул.

— Дождитесь, пока пассажир не выйдет из ателье и автомобиль не отъедет, потом следуйте за ним. Старайтесь не отставать. Куда бы он ни свернул, поезжайте за ним. Делайте это незаметно. Поняли?

— Вполне, — чуть улыбнувшись, сказал шофер. Кеан сел в машину.

Они немного отъехали, выбрав удобную для наблюдения точку. Через две минуты Феррара вышел из мастерской. Погоня началась.

Преследуемое такси помчалось на юг: через Вестминстерский мост мимо Больницы святого Фомы в Воксхолл.[85] Потом они пересекли Стоквелл, Херн Хилл и направились в Дулвич.

Роберт внезапно осознал, что едут-то они к дому мистера Сондерсона в Дулвич-Коммон, к тому самому дому, в котором Майра слегла от загадочной болезни, в котором жила, пока не стало ясно, что её ни в коем случае нельзя оставлять одну.

— Куда это он? — бормотал Роберт.

Может быть, Феррара по какой-то непонятной причине решил навестить мистера Сондерсона? Но когда такси проехало парк и миновало аллею, ведущую к особняку, Роберт понял, что ошибся.

Вдруг машина остановилась. Такси, в котором ехал Роберт, не сбавляя скорости, пролетело мимо нее. Молодой человек спрятался, опасаясь, что его заметят. Ни справа, ни слева домов не было — сплошные поля, поэтому шофер не мог притормозить, не привлекая внимания.

— Езжайте дальше, я сам скажу, когда остановиться! — кричал Кеан. Он отвернулся от водителя и стал смотреть в окошко заднего вида.

Феррара вышел из такси, вошел в калитку и пошагал по полю справа от дороги. Кеан опять обратился к водителю:

— Остановитесь у первого попавшегося дома. Быстрее!

Они как раз подъехали к большой заброшенной постройке, явно нежилой. Автомобиль затормозил, и Роберт выскочил из него. Такси Феррары только что отбыло.

— Вот, — сказал Кеан, протягивая шоферу полсоверена, — дождитесь меня.

Молодой человек побежал по дороге. Даже если Феррара что-то заподозрил, видеть его он не мог. Достигнув калитки, через которую прошел Энтони, Кеан замедлил ход и начал красться.

Феррара был на другом конце поля, собираясь войти в похожее на амбар строение, когда-то явно принадлежавшее фермеру. Он отпер большие ворота и исчез внутри.

«Вот что снилось Майре!» — промелькнуло в голове Роберта.

И в самом деле, даже издалека здание напоминало то, что описывала девушка. Красная черепичная крыша давно поросла мхом, и Кеан живо представил, как по ночам сквозь дыры, а они, безусловно, в такой развалюхе имеются в изобилии, внутрь проникает лунный свет. Именно это место являлось Майре во сне, именно его избрал Феррара для своих нечестивых дел.

Оно идеально подходило для этих целей: стоит на отшибе, вокруг ни души. Роберт даже не мог предположить, под каким предлогом Феррара арендовал участок, впрочем, этот вопрос недолго занимал его. А вот для чего земля понадобилась современному чернокнижнику, Кеану как человеку, немало от него пострадавшему, было совершенно ясно.

Роберт осознавал, что приближаться к амбару, чересчур рискованно, и у него хватило мудрости противостоять искушению. Он твердо решил оставаться незамеченным. Пусть Феррара даже не подозревает, что его местонахождение раскрыто. Удовлетворившись полученным результатом, Кеан без промедления отправился назад.

Он быстро дошел до такси, назвал шоферу адрес отца и через сорок пять минут прибыл на Хаф-Мун-стрит.

Доктор Кеан все еще принимал последнего пациента, Майра в компании мисс Сондерсон отправилась за покупками, поэтому Роберт, как ему ни хотелось сразу рассказать о том, что узнал, был вынужден ждать. Он нервно шагал по библиотеке, иногда протягивая руку, чтобы взять первую попавшуюся книгу, невидящими глазами просмотреть пару страниц и поставить обратно, так и не поняв, о чем она. Потом он попробовал закурить, но трубка постоянно гасла, и когда в комнату вдруг вошел доктор, в камине было полным-полно горелых спичек.

— Расскажешь? — сразу спросил он.

Роберт бросился навстречу отцу:

— Я его выследил, сэр! Боже мой, пока Майра жила у Сондерсона, это чудовище обитало по соседству! Его логово было буквально в тысяче ярдов от их забора, со стороны оранжерей!

— А он смел и отчаян, — пробормотал Брюс. — Этим выбором убил двух зайцев: во-первых, место очень удобное; во-вторых, так близко мы бы его искать не стали. Он действует, как опытный преступник.

Роберт закивал:

— Именно это место снилось Майре, сэр. Даже не сомневаюсь. Нам только осталось выяснить, когда он бывает там…

Отец прервал молодого человека:

— Вряд ли он часто приходит туда днем. Сам знаешь, он съехал с Пикадилли, но, помня, как Феррара любит роскошь, сильно подозреваю, что у него есть апартаменты где-нибудь в центре. Я тут провел кое-какое расследование, конечно же, в определенном направлении… — он замолчал, многозначительно приподняв брови.

— Пополнение в гареме! — догадался сын.

Доктор мрачно кивнул:

— Угадал! Его нельзя осудить по закону — нет улик, но с тех пор, как он вернулся из Египта, Роб, список жертв пополнился.

— Подлец! — молодой человек метал громы и молнии. — Само воплощение зла!

— Точнее было бы «перевоплощение», учитывая его происхождение. Но женщины считают Феррару неотразимым, и это у него семейное. Порочная красота Царицы-Ведьмы сгубила не одну душу, порочная привлекательность ее сына собирает тот же урожай.

— И как быть?

— Сегодня мы вряд ли что успеем. Лучше наведаемся в его берлогу в Дулвич-Коммон рано утром.

— А как же новые фотографии этого дома? Он опять попытается достать нас ночью.

— Да, опять попытается, — устало подтвердил отец. — Итак, на дворе год 1914, тем не менее, когда на Хаф-мун-стрит воцарится тьма, мы подвергнемся нападению, коего мир не видел уже много столетий. И чтобы защитить себя от врага, которому, как Эросу, нипочем замки и засовы, нам придется прибегнуть к презренной практической магии и наложить заклятья на окна и двери.

— Он точно не прорвется?

— Кто знает, Роб, всего не предусмотришь. Чует мое сердце, что сегодня Феррара нанесет решающий удар.

В дверь позвонили.

— Думаю, Майра пришла, — сказал доктор Кеан. — Надо бы ей сейчас хорошенько выспаться, потому что ночью ни ей, ни тебе, ни мне спать не придется. Проведем ночь здесь, в библиотеке, все вместе. Нам ни на секунду нельзя разлучаться, понял?

— Рад, что у вас есть план! — с готовностью откликнулся Роберт. — Я тоже чувствую, что дело подошло к своей переломной точке.

— Сегодня ночью, — продолжил доктор, — мне придется кое-что предпринять. Приготовления займут весь вечер.

Доктор, Роберт и Майра встретили сумерки в библиотеке. Девушка казалась очень бледной.

Весь дом пропах благовониями, но запах на этот раз шел из кабинета самого Брюса: сразу после ужина он заперся там и просил его не беспокоить. Даже Роберт не знал, что конкретно делал доктор, и спросить об этом не решился — отцу расспросы наверняка не понравятся. Одно было ясно: Брюс Кеан задумал сражаться с Энтони Феррарой его же оружием, и вот теперь, когда все в доме говорило о том, что враг близко, доктор, как бы противно ему ни было, выступил в новой для себя роли — в роли практикующего мага.

В половине одиннадцатого слуги были отправлены в свои комнаты. Роберт стоял у камина и любовался Майрой: одетая в скромное платьице, простота которого только подчеркивала ее грацию, девушка устроилась в кресле в дальнем углу комнаты и читала роман. На фоне темных книжных корешков ее красота казалась еще более нежной. Доктор сидел за столом и курил, явно прислушиваясь к чему-то. Он вновь использовал ту же защиту, что и всю предыдущую неделю: везде — на каждом оконном переплете в доме, на дверях и каминных решетках — он прикрепил маленькие белые печати с изображением трех переплетенных между собой треугольников.

Случись это несколько лет назад, Роберт подумал бы, что отец сошел с ума, заигравшись с трактатами по магии; но теперь молодой человек осознал, что подобные мелочи способны уберечь от большой беды, что в за границей бытия действуют иные, не объяснимые логикой законы, которые он сам почти не понимал. Поэтому он просто признал превосходство отцовских знаний и принимал происходящее как данность.

В одиннадцать часов на Хаф-Мун-стрит стало относительно тихо. Роберт уже не слышал, как снаружи шумит транспорт, словно они находятся не в центре суетливого лондонского Вест-Энда, а в глуши, где и людей-то нет; словно их жилище вырвали и поместили на необитаемый остров; словно дом окутало невидимое облако зла, призванное темным магом Энтони Феррарой, сыном Царицы-Ведьмы.

Хотя Майра притворялась, что читает, и доктор, придав лицу выражение сосредоточенности, изображал какую-то деятельность, было очевидно, что все они напряженно ждут первого удара. Никто не знал, что это будет: возможно, как это случалось уже не раз, кто-то начнет стонать и постукивать в окна, а возможно, призрачная гроза возвестит о себе оглушительным раскатом грома. Им оставалось только гадать, пойдет ли враг в лобовую атаку или нападет исподтишка, тайно проникнув в самое сердце осажденной крепости.

Удар оказался внезапным и непредсказуемым.

Выронив книгу и пронзительно закричав, Майра с безумными глазами упала на ковер и потеряла сознание! Роберт вскочил, сжав кулаки. Отец встал так быстро, что уронил стул: тот с грохотом свалился на пол.

Мужчины сразу же повернулись и посмотрели туда, куда до этого смотрела девушка, — на плотно задернутые шторы. Оконный проем светился, горел, казалось, прямо за ним полыхает адское пламя.

Кеаны невольно попятились, а Роберт схватил отца за руку.

Портьеры, словно пронзенные лучом прожектора, стали прозрачными, обнажая синий квадрат окна. Библиотека освещалась двумя лампами: торшером в углу — там чуть ранее сидела Майра, и светильником с зеленым абажуром на письменном столе. Передняя часть комнаты тонула в тени, и от этого голубое потустороннее сияние казалось еще ярче.

— Боже мой! — прошептал Роберт. — Но снаружи Хаф-Мун-стрит, а там нет таких фонарей, — и тут же замолк, увидев, что напугало Майру: точно по центру оконного проема клубилось серое мерцающее облако, постепенно обретая все более и более четкую форму. Оно отдаленно напоминало человека, но в первую очередь в глаза бросались не очертания, а сама серая субстанция — серая, как туча, как дым из печной трубы. А там, где должно было быть призрачное лицо, как два костра, горели два глаза.

Из окна пыхало жаром, будто из плавильни, а дымная фигура, уже почти осязаемая, надвигалась на них, нагоняя волны зноя. Огненные глаза ослепляли, а пекло лишало сил. Роберту стало так страшно, как никогда до этого, хотя в последнее время он видел много ужасов. Доктору удалось стряхнуть с себя оцепенение: одним прыжком Брюс оказался у стола.

Молодой человек успел заметить, что там белеет нечто похожее на шарики из воска: так вот что отец делал, запершись в кабинете! Брюс зажал их в левой руке и теперь ждал приближения элементаля, заполнившего уже почти всю комнату: мерзкое создание не двигалось в общепринятом смысле слова, а росло.

Один за одним доктор кидал шарики в серое облако. А они долетали до окна и с шипением таяли, будто брошенные в огонь, лишь воск оставлял чуть заметные потеки на прозрачном полотне штор.

Бросая очередной комочек, Брюс делал шаг вперед и что-то выкрикивал. Роберт никогда не слышал подобного, но чутье подсказывало ему, что отец говорит на языке Древнего Египта. Под натиском ученого жуткое существо начало исчезать, как развеивается облако дыма, когда тушат пожар. Брюс запустил в создание семь шариков, и последний, стукнувшись, отскочил от портьер, вновь обретших прежнюю плотность.

Дух огня истаял!

Роберт вцепился в собственные волосы, не отрывая взгляда от зашторенного окна: только бы не сойти с ума! Неужели оно так и выглядело несколько минут назад? Как через такую плотную ткань мог пробиться свет? Проникало ли в комнату нечто, что он не мог ни назвать, ни описать?

Шторы сами дали ответ: на них по-прежнему белели восковые разводы, оставленные расплавившимися шариками.

— Давай перенесем Майру на диван! — спокойно, хотя и несколько напряженно сказал доктор Кеан.

Роберт, словно очнувшись, повернулся к лежащей на ковре девушке. Потом он подбежал к невесте, приподнял ее голову и, срываясь на крик, простонал:

— Майра, Майра, поговори со мной.

— Спокойнее, мальчик мой, — строго одернул доктор. — Пока не придет в себя — не заговорит. Это просто обморок.

— Но…

— Мы победили!

Утренняя дымка плыла над полями, окутывая две мужские фигуры, уверенно идущие по сырой траве к дверям амбара: ночью оттуда был послан несущий смерть дух, чуть не погубивший всех собравшихся в библиотеке на Хаф-Мун-стрит.

На больших двустворчатых воротах висел замок, но мужчины предусмотрели это: десять минут работы — и доктор Кеан распахнул их.

Из помещения удушливо пахнуло благовониями — как же часто этот смрад досаждал им! В амбар проникали мутные лучи света. Кеаны смело шагнули внутрь.

Все внутреннее убранство состояло из грубого стола и стула. Пол был частично застелен досками, под которыми быстро обнаружился небрежно сделанный тайник — в нем Феррара хранил инструменты своего проклятого ремесла. Доктор раздвинул две тяжелые половицы, открыв взгляду использовавшийся чернокнижником набор предметов. Среди них оказались четыре вычурные старинные лампы и большой серебряный светильник, тот самый, что они многократно видели во всех квартирах Феррары. Было там и много мелочей, но Роберт даже под дулом пистолета не смог бы описать их: ничего подобного он в своей жизни не встречал и понятия не имел, зачем и откуда эти вещи.

Самым примечательным в этой любопытнейшей коллекции оказался квадратный железный ларец — Роберт затруднился определить, в какой стране его сделали. Крышка была покрыта странными письменами. Молодой человек уже наклонился, собираясь достать его, но отец закричал:

— Не тронь! Ради Бога, не трогай!

Роберт отпрянул, как от змеи. Оглянувшись на доктора, он обнаружил, что тот натягивает на руки перчатки. Присмотревшись, был немало удивлен, когда увидел, что на их ткань нанесено что-то белое.

— Посторонись, — чуть дрогнувшим голосом приказал Брюс. — Отвернись и не оборачивайся, пока не скажу.

Роберт молча повиновался. Он слышал, как отец вынул и открыл сундучок: младший Кеан до этого заметил, что он не был заперт. Потом Брюс тихонько закрыл крышку и положил ларец обратно в тайник.

— Не поворачивайся, — хрипло прошептал он.

С гулко бьющимся сердцем, затаив дыхание, Роберт ждал, что будет дальше.

— Выйди из амбара, встань в сторонке и, когда выйду я, не смотри. Я позову, когда закончу.

Сын покорно последовал приказу.

Вскоре отец прошел мимо него, мокрая трава шуршала под ногами. Невыносимо долго тянулись секунды. Недалеко, почти у стены амбара, послышалось дребезжание и журчание, словно доктор выливал что-то из закупоренной бутылки. До ноздрей молодого человека донесся едкий запах, поначалу слабый, а потом перебивающий тяжелые благовония из амбара.

— Запри ворота! — закричал отец.

Роберт быстро замкнул дужку и начал нащупывать в принесенной с собой связке подходящий ключ. Оказалось, что запирать ни чуть не легче, чем взламывать. Руки тряслись, очень хотелось оглянуться и посмотреть, что происходит. Наконец, щелчок возвестил о том, что дело сделано. Молодой человек сразу обернулся: отец закладывал пучками травы дымящийся почерневший участок. Сын подошел к нему.

— Что вы делаете, сэр?

— Обезоружил негодяя, — серьезно ответил доктор. Лицо его побледнело, глаза горели. — Уничтожил «Книгу Тота»!

— То есть он не сможет…

— Нет, призвать духа он еще сможет, Роб. Если сделал это однажды, то можно подобное повторить, но…

— Что же, сэр?

— Он не сможет его контролировать!

— Боже мой!

Ночь прошла спокойно, а когда забрезжил серый рассвет, Кеаны, бледные, как два призрака, вновь шагали по полю к амбару.

Открытый замок висел на воротах.

— Стой на месте, Роб! — приказал отец.

Он легонько толкнул створку и заглянул внутрь. Из амбара тошнотворно пахло горелой плотью. Брюс Кеан повернулся к сыну и твердым голосом произнес:

— С ведьминым отродьем покончено!

Джеймс Росс (1837–1892) — автор первого современного учебника по заболеваниям нервной системы.

Базальные ганглии, или базальные ядра — комплекс подкорковых нейронных узлов головного мозга.

Бартс, или Госпиталь святого Варфоломея — больница в Лондонском Сити.

Осенью 1588 года корабль «Дуке ди Флоренсия» разбитой Непобедимой армады зашел в бухту Тобермори и там по неизвестной причине загорелся. Существует легенда, что корабль вез золото.

Харли-стрит — улица в Лондоне, на которой расположены многочисленные врачебные кабинеты; Флит-стрит — улица в Лондоне, считающаяся цитаделью британской прессы.

В одном футе приблизительно 30 сантиметров.

Дацан — буддийский храм.

Бедлам, или Бетлемская королевская больница — психиатрическая больница в Лондоне.

Джон Ди (1527–1609) — английский математик, астроном, алхимик и астролог, один из образованнейших людей своего времени.

Проктор — официальное лицо, надзиратель при университете.

Осирис, или Озирис — бог возрождения, владыка загробного мира в древнеегипетской мифологии.

Ринальдо де Труа-Эшель — французский колдун времен Карла Девятого. Его казнь описывается в книге Жана Бодена «Демономания колдунов».

Гаспар де Колиньи (1519–1572) — французский государственный деятель, один из вождей гугенотов во время Религиозных войн во Франции.

Кончино Кончини (1575–1617) — итальянский авантюрист, фаворит французской королевы Марии Медичи.

Франсуа-Жозе Шаба (1817–1882) — французский египтолог, работал над переводом древнеегипетского трактата, известного как «Магический папирус Харриса».

Уильям Мэтью Флиндерс Питри (1853–1942) — британский археолог, один из основоположников современной египтологии, разработал методологию датировки доисторических событий.

Тот — древнеегипетский бог мудрости и знаний.

Виверровые — семейство млекопитающих хищников, обликом напоминают куньих и кошачьих.

Мандара — во дворцах Древнего Египта веранда с колоннами перед приемным залом.

Книги с таким названием у Марка Твена нет.

Эфенди — господин, вежливое обращение к знатным особам на Востоке.

Ивернесс — город-порт в Шотландии.

Мэйфер — квартал в Центральном Лондоне.

Лаймхауз — рабочий район в Восточном Лондоне.

Васта — египетский город в долине Нила.

Асуан — речной порт на правом берегу Нила.

Файюм — город в Ливийской пустыне.

Ифриты — проклятые Аллахом джинны ада, славящиеся своей силой и хитростью, огромные крылатые существа из огня, живущие под землей.

Хартум — столица Судана.

Вади-Хальфа — город на севере Судана у границы с Египтом.

Драгоман — ближневосточный переводчик и дипломат, обязательно владеющий арабским и хотя бы одним европейским языком.

Яшмак — мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, оставляя лишь узкую прорезь для глаз.

1 дюйм = 2.54 сантиметра

Урей — символическое изображением богини-кобры на головной повязке египетских фараонов.

Сет — древнеегипетский бог ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти.

Уанстеп — бальный танец, упрощенный вариант тустепа.

Хамсин переводится с арабского как «пятьдесят».

Аль-Азхар — одна из самых известных и старых мечетей Египта.

Порт-Саид — египетский город на Средиземном море у северного окончания Суэцкого канала.

Янгон (ранее Рангун) — бывшая столица Мьянмы.

Стела — плита (или столб) с высеченными на ней текстами или изображениями, устанавливается в качестве погребального или памятного знака.

Бриндизи — морской порт в Италии.

Аполлоний Тианский (1–98 гг. н. э.) — философ-неопифагореец, утверждал, что может творить чудеса и предсказывать будущее, основатель Пифагорейской школы в Эфесе.

Боаб — служащий египетского отеля, совмещающий обязанности швейцара и уборщика.

Муэдзин — служитель мечети, с минарета призывающий верующих к молитве.

Пирамида в Медуме — нестандартная по форме египетская пирамида, построенная для фараона Хуни. По форме напоминает восьмиступенчатый зиккурат.

Тумулус — мегалитические захоронения, некрополи в виде кургана.

В ярде приблизительно 0,91 метра.

Аид — царство мертвых в древнегреческой мифологии.

Огюст Мариет (1821–1881) — основатель и первый руководитель Египетского музея в Каире.

Гастон Масперо (1846–1916) — директор древностей и раскопок при Египетском музее в Каире.

Мастаба — усеченная пирамида с подземной погребальной камерой и несколькими помещениями внутри.

Снофру (тронное имя — Небмаат) — фараон Древнего Египта, продолживший строительство пирамиды в Медуме, начатое его предшественником фараоном Хуни; отец Хеопса.

Юлиан Второй Отступник, или Клавдий Флавий Юлиан (331–363) — последний языческий римский император, ритор и философ.

Харран, или Карра — древний город в Северном Междуречье, неоднократно упоминается в Библии, известен храмом Бога Луны Сина.

Флавий Клавдий Иовиан (330–364) — избранный армией сразу после смерти Юлиана правитель, восстановил христианство в Римской империи.

Антропомантия — гадание на человеческих внутренностях.

350 футов = 106,68 метров

120 футов = 36,58 метров

70 футов = 21,34 метра

16 дюймов = 41 сантиметр

4 фута = 1,22 метра

200 футов = 60,96 метров

5 ярдов = 4,57 метра

40 футов = 12,19 метров; 50 футов = 15,24 метров

4 фута = 1,22 метра

15 дюймов = 0,38 метра

3 ярда = 2,74 метра

Спусковая скоба — скоба, защищающая спусковой крючок от случайного нажатия.

4 ярда = 3,66 метра

Мастаба в Медуме была фараоном Хуни, последним фараоном периода Древнего царства в Египте.

Чаринг-Кросс — перекресток главных улиц Вестминстера в Лондоне, а также вокзал, расположенный там.

Элифас Леви (1810–1875) — французский оккультист и таролог, чье учение оказало сильное влияние на философию Герметического Ордена Золотой Зари, членом которого являлся Сакс Ромер.

Одонтоглоссум — род растений семейства Орхидные.

3 фута = 0,91 метра

Блумсбери — традиционный центр интеллектуальной жизни Лондона; в этой части города находятся Лондонский университет и Британский музей.

Сибарис — древнегреческая колония, прославившаяся богатством и роскошью; от этого названия происходит слово «сибарит».

Зенон Элейский (ок. 490 до н. э. — ок. 430 до н. э.) — древнегреческий философ, знаменитый своими апориями (парадоксальными рассуждениями).

3 фута = 91,44 см

Туги (душители) — средневековая секта, служители Кали, богини смерти и разрушения.

«Маг» — труд Фрэнсиса Барретта по церемониальной магии, широко использовался членами Герметического Ордена Золотой Зари.

Альфонс Луи Констан (Элифас Леви) (1810–1875) — французский оккультист и таролог; Генрих Корнелиус (Агриппа Неттесгеймский) (1486–1535) — алхимик, натурфилософ, оккультист.

Ка — в религии древних египтян дух человека, олицетворенная жизненная сила, считавшаяся божественной. После смерти человека Ка продолжал свое существование внутри гробницы.

Коптос — греческое название египетского города Кифта.

Воксхолл — район в Центральном Лондоне на южном берегу Темзы.