Отвращение к маргариткам у меня не врожденное.

До знакомства с Джеком я не считала их мрачными предвестниками смерти.

Познакомились мы в итальянском ресторане на Второй авеню: за длинным столом Джек оказался напротив меня. Ресторана там уже нет: в некоторых кварталах Нью-Йорка ничто не способно прочно укорениться: через пару-тройку месяцев «Помодоро» превращается в турецкую закусочную, потом в тайскую забегаловку, и так до бесконечности. Не могу припомнить название ресторана, не помню, что я ела, но остальное не забуду до самой смерти.

— Меня зовут Джек.

Красивый мужчина. Еще до того как он заговорил, я подумала: наверное, за ним бегают все женщины. Под ложечкой защекотало.

— Привет, — сказала я, внезапно почувствовав, что бремя моих двадцати семи лет волшебным образом свалилось с плеч и мне вдруг снова стало одиннадцать.

— Здравствуйте. Как прикажете вас величать?

— Ой, это… — Господи, ну и ну! — Джейн.

— Рад познакомиться, Джейн.

— Спасибо…

Это был самый красивый мужчина, какого я видела в жизни. Когда-то мы с подругой Кейт придумали своего рода «защиту от дурака» для выяснения, стоит ли утруждать себя вторым свиданием с парнем. «Сможешь смотреть на него, когда он останется без рубашки?» — спрашивали мы друг друга. В случае положительного ответа следовало продолжить встречаться. Сейчас мне захотелось стащить с Джека рубашку и спрятать понадежнее, чтобы он ее никогда не нашел.

— Джейн, — начал Джек, — я собирался покурить у бара. Не желаете присоединиться?

Он произнес это медленно, даже растягивая слова, и отчетливое долгое «ж» чувственно завибрировало в словах «Джейн» и «желаете». Может, он из Техаса? Сразу вспомнились Лайл Ловетт[2] и песни, написанные им для Джулии Робертс. Правда, Ловетт написал их после расставания с актрисой… Подумав об этом, я поспешила выбросить из головы «неотразимого, стройного техасца» и переключиться на настоящего, живого, высокого вроде бы техасца, сидевшего напротив. Я смотрела, как он поднимается из-за стола, — ах, этот стиль милитари… Ни за что не согласилась бы расстаться с неповторимым ощущением, властно обволакивавшим меня в присутствии Джека.

Составить ему компанию?

Последнюю сигарету я выкурила два года назад…

Покурю, решила я, пара затяжек не нарушит строгости двухлетнего бестабачного поста. В любом случае нельзя сказать, не покривив душой, что я два года не курю: на свадьбе Кейт выкурила две… ну ладно, четыре сигареты. А что, скажете, нельзя? Лучшая подруга выходит замуж и переезжает Бог знает куда — в Майами! Разве несколько сигарет в полную потрясений ночь можно считать демонстрацией безнадежной табакозависимости? Я ведь не начала курить после этого! Нет, я могу иногда позволить себе сигаретку, не опустившись до состояния курильщицы, торчащей на углу улицы, жадно затягиваясь отравой, словно наркоманка или бездомная… Встав, я последовала за вроде бы техасцем, без сомнений, предназначенным мне судьбой.

Джек галантно взял мой бокал и понес к бару.

Джентльмен.

Вот почему я до сих пор не замужем. На порог Идеального Мужчины я прибыла налегке, не обремененная багажом многочисленных препятствий и запутанных личных отношений, которые предстояло разорвать. Забираясь на стул у стойки бара рядом с Джеком, я уже знала: это любовь с первого взгляда, в которую я всегда тайно верила. Я спросила фамилию Джека.

— Дэвис, — ответил он.

О-о-о!

Джейн Дэвис. Мистер и миссис Дэвис.

Он вынул из кармана пачку «Мальборо лайтс». Мои любимые «Мальборо лайтс», милые, давно забытые друзья! Конечно, Джек курит именно «Мальборо лайтс». Терпеть не могу грубую привлекательность «Мальборо ред», смахивающую на бесцеремонность грязного дальнобойщика. Презираю «Кэмел лайтс», отдающие дурацкой ностальгией вроде «в колледже я слушал «Мертвецов»[3]». К счастью, у Джека приятные белые «Мальборо лайтс».

Настоящая любовь.

Джек улыбнулся мне, и мир замер. Потом я тысячи раз видела эту улыбку, и она неизменно действовала на меня так же сильно, как впервые: все остальное вдруг становилось не важным. Неотразимая волшебная улыбка сметала любые препятствия. Стоило Джеку улыбнуться, и я блаженно размякала — кстати, такую реакцию можно было наблюдать почти у всех. Настоящий дар небес: Джек мог смотреть на кого угодно, и собеседнику начинало казаться, будто для парня нет ничего важнее, чем услышать его мнение. Меня охватило искушение предложить ему себя и в придачу все на свете.

— Где вы работаете, Джейн?

— В галерее Дика Риза, — ответила я.

Люди, достаточно компетентные, чтобы не делать искусство своей профессией, не сразу понимают, что я имею в виду, отвечая на вопрос о своей работе. Любой знает о «Голдман Сакс» и «Конде наст», но стоит сказать, что ты работаешь в артгалерее, и оказывается — никто, кроме завзятых искусствоманов, о ней не слышал.

Джек выдохнул дым и пристально посмотрел мне в глаза:

— Кажется, там выставляют современное искусство?

Бож-же мой-й-й…

Осенняя артвыставка

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Следующий день я лежала в постели, курила и пила (шоколадное молоко); слезы стекали по носу и капали на подушку, принадлежавшую Джеку. Кейт позвонила узнать, в состоянии ли я разговаривать, — накануне поздно вечером я звякнула лучшей подруге и, всхлипывая, сообщила, что у нас с Джеком все кончено и там маргаритки. Подруга не совсем поняла, но предпочла не выяснять подробности и продолжала беседовать со мной, пока я не отдышалась и не начала икать между вздохами.

— Нет, Кейт, я не могу говорить об этом. Не могу.

— Слушай, я не согласна сидеть сложа руки в Майами. Мне надо увидеть тебя и убедиться — с тобой все в порядке. Хочешь, прилечу?

Как мне хотелось ответить: «Да, пожалуйста, прилетай в Нью-Йорк!» Кейт прилегла бы рядышком, поговорила со мной, заставив взглянуть на мир по-другому. Но у Кейт маленький ребенок…

— Нет, я только испорчу тебе настроение. Оставайся с малышом, — отказалась я.

— Ну ладно, тогда давай говорить по телефону, пока тебе не станет легче. Чем занимаешься? Уже звонила кому-нибудь? Где Элизабет? Как поживает Виктор? В своей галерее ты сказалась больной?

— Ничем не занимаюсь. Никому не звонила, потому что не хочу никому сообщать о случившемся. В галерею позвонила утром, наврала Клариссе, что поясница разболелась. — Я выдохнула дым.

— Джейн, ты что, куришь?! Нет-нет, я не собираюсь читать тебе нотацию, можешь делать все, что хочешь, лишь бы справиться с ситуацией. Я даже пойму, если ты целый день пролежала в постели, смоля сигареты, хотя надеюсь, что это не так.

— Ладно, проехали.

— Дженни, — решительно сказала подруга, — все наладится! Джек — дрянь и засранец. Я говорю это не для утешения — я никогда ему не доверяла. Тебе просто нужно перестать с ним общаться, и скоро будешь в полном порядке.

Пф… Пф… Я не собиралась больше общаться с Джеком, но вряд ли от этого я буду в полном порядке. Я вообще больше никогда не буду в порядке. Навсегда останусь в постели.

— Спасибо, Кейт. Я тебе скоро позвоню, обещаю.

— Ладно, если что, я рядом. Держись, не сдавайся! Кейт — прирожденный лидер команды болельщиц. Я положила телефонную трубку, размышляя над советом подруги прекратить общаться с Джеком. Даже при наличии Дейзи Кроу с «и» на конце перспектива никогда больше не услышать его голоса, не говорить с ним, не видеть его, не дотрагиваться до него представлялась мне гораздо более страшной, чем закрыть глаза на обман. Может, стоит взглянуть на наши отношения под углом представлений третьего тысячелетия? Пусть Джек безнаказанно ходит налево, а я буду закрывать на это глаза и мелкие недоразумения заметать под ковер…

Отпив глоток найквила[6], я завалилась спать до следующего дня.

Утром я с трудом поднялась с постели и посмотрелась в зеркало, занявшись придирчивой инвентаризацией того, к чему Джек утратил интерес. Небольшой рост — всего пять футов четыре дюйма — внезапно показался карликовым. Вес — стрелка весов замерла точно посередине тех десяти фунтов, которые я то набираю, то сбрасываю в зависимости от мнения окружающих, что я стала совсем тощей, и понимающих взглядов, которые ловлю, признаваясь, что сижу на диете, — вдруг показался непомерно огромным. Волосы, когда-то того же цвета, что и шевелюра Джека, стали мышино-серыми и тусклыми. Интересно, увижу ли я когда-нибудь в зеркале нормальную женщину, а не унылую покинутую особу?

Я позвонила в галерею сказать, что поясница болит по-прежнему, как ни прискорбно, я вынуждена сидеть дома, однако прошу непременно обращаться в случае необходимости, и отправилась в кровать с намерением соснуть. Но почти сразу зазвонил телефон.

— Алло.

— Джейн, это Элизабет. Как ты? Я звонила Кейт, узнала, что вы с Джеком расстались. Мне так жаль! Может, принести тебе что-нибудь? Чего тебе хочется?

Эх, мне бы машину времени — вернуться в тот вечер, когда я познакомилась с Джеком, и отказаться от предложенной сигареты. Еще больше хочется очутиться там, где Джек встретил Дейзи Ворону или как там ее, Смерть? — и сделать все, чтобы они разминулись.

— Нет, спасибо. Отсижусь дома, насмотрюсь фильмов, отдохну и завтра буду в порядке.

— Джейн, обязательно звони, если что-то понадобится. Мы с Крейгом живем в двух кварталах от тебя.

— Спасибо. — Сегодня мне не хватает только любоваться на тебя и твоего жениха. — Созвонимся.

Я плотно задвинула шторы с твердым намерением проспать целый день, повеселев на мгновение при мысли, что вполне могу проспать целую неделю, а то и полгода… Телефон снова зазвонил. Черт бы все побрал!

— Алло.

— Дженни, это Виктор. Как твоя спина, получше?

Виктор Хэнран тоже работает в галерее. Несмотря на тяжелый труд во вредных условиях, а может, благодаря ему за годы рабства у Дика Риза мы стали хорошими приятелями. Виктор — воплощенная радость и свет: взглянет на бутон — цветок распустится. В предыдущей жизни, когда боги любви ладили со мной немного лучше, мы наверняка были счастливыми супругами. К несчастью для меня, в нынешней жизни Виктор, так сказать, играет в другой команде.

— Нет-нет, со спиной все нормально. Дело в том, что… Ну, в общем, мы с Джеком расстались. — Последние слова я произнесла совсем невнятно.

— Боже, Дженни, как мне жаль! Милая моя, не расстраивайся! Этот техасский игрок в гольф никогда не встретит даже наполовину такую же хорошую девушку, как ты. — Виктор помолчал несколько секунд, видимо, ожидая ответа, и спросил: — Тебе что-нибудь привезти?

— Нет, у меня все есть. — Привези мне другую вселенную… — Я очень рада тебя слышать. Спасибо, что позвонил.

— Ну что ты… Но, Джейн, малышка, как думаешь, ты сможешь завтра выйти на работу? Дик уже по потолку бегает, кричит, что ты заболела накануне выставки.

Дик Риз — мой босс и по совместительству Миньон Антихриста. Цветы, распускающиеся в присутствии Виктора, никнут, жухнут и вянут от мимолетного злобного взгляда начальника. Осенняя артвыставка открывается через две недели — это не совсем «накануне», к тому же единственное, что осталось сделать, — заказать шоколадные конфеты «Риз», предназначенные для посетителей павильона. Дик обожает кокетливо краснеть, самодовольно улыбаясь змеиной улыбочкой, когда люди хвалят его за находчивость, — как мило, Дик Риз поставил на входе вазу с конфетами «Риз»!

Жаль, что Дик — гей. Я знаю одну девицу по имени Дейзи, так они просто созданы друг для друга!

Телефон зазвонил. Ну сколько можно!

— Алло.

— Они любят артишоки!

О нет!..

— Привет, мам.

— Здравствуй, деточка! Представь, все — Илайджа, Изабелла и Фиделис — любят артишоки!

Полные имена упомянутых особ — Илайджа Даржилинг, Изабелла Монтгомери и Фиделис Максуин. Это шнауцеры и любимые мамины детки, стало быть, мои сестры. Когда дети подрастают и поступают в колледж, детская превращается в домашний офис или мини-спортзал. Иные мамаши трепетно оставляют дитятину спальню в неприкосновенности, но моя родительница в освободившемся помещении устроила настоящую псарню, в пятьдесят лет увлекшись разведением миниатюрных шнауцеров.

— Правда? — притворно восхитилась я. Жизнь уже научила, — если она меня вообще чему-то научила, — когда речь заходит о матери и шнауцерах, безопаснее поддакивать.

— Представляешь?! Я показала Изабелле, как кушать листочки: зажала зубами лист артишока и вытянула наружу. Разумеется, малышка проявила повышенный интерес, а когда я дала ей листочек, сжала передними зубами и держала, пока я не вытянула его. После нескольких листочков она научилась есть артишоки! А почему ты дома?

Вряд ли стоило переключаться на недавние трагические события после обсуждения триумфа шнауцерихи, поэтому я ответила:

— По-моему, у меня суточный грипп или что-то подобное.

— Да-да, что-то такое ходит. Фиделис несколько дней сама не своя.

Мне захотелось, чтобы меня навсегда оставили в покое, — я легко привыкну к такой жизни.

Когда через десять минут телефон зазвонил снова, я неохотно подняла трубку, опасаясь, что шнауцеры, эти непревзойденные мастера невербального общения, на этот раз заявили о предпочтении голландского соуса, а не традиционного растопленного масла.

— Что стряслось? У тебя расстроенный голос! — Снова Кейт.

— Ничего не стряслось, все в порядке, просто телефон не умолкает, а я устала, хочу спать.

— Но чем же ты занимаешься все утро?

— Дерьмлю.

Ну отвяжись же наконец, Кейт!

— То есть дремлешь?

— Кейт, завтра я пойду на работу.

— Правда?

— Правда, правда.

Положив трубку, я немного повеселела, увидев, что по кабельному идет «Петарда». Я безнадежно влюблена в Оуэна Уилсона[7] и решила в сотый раз посмотреть «Петарду», надеясь взбодриться взрывом положительных эмоций. Глядя на экран, вдруг поняла: я люблю Оуэна Уилсона и не могу без него жить. Если научиться обходиться без Оуэна, может, найдется способ существовать без Джека?

А может, и нет.

Вечером я отправилась спать, с содроганием думая, как же паршиво мне будет утром. Заведя будильник, я попыталась забыть о Джеке Дэвисе, которого никогда больше не увижу, и выбросить из головы мысли о Дике Ризе, которого увижу завтра. От вида начальника у меня обычно начинались спазмы в желудке, намного более болезненные, чем события последних двух дней.

Свернув с Десятой авеню с пакетом из «Старбакса» в руках, я подошла к белой двери с черными буквами: «Галерея Дика Риза». Я вздохнула: когда-то мне казалось, что это шикарный вход в престижную артгалерею, но, проработав на Дика четыре года, съеживаясь под его злобными взглядами, выслушивая уничижительные замечания и бесцеремонные поправки, я обнаружила, что восхищение бесследно исчезло. Нога за ногу я потащилась на работу. Тут подоспел Виктор.

— О, Дженни, у тебя трагический вид, — сочувственно сказал он.

— Что, так плохо выгляжу? — хмыкнула я, хотя не очень хотела услышать ответ.

— Нет-нет, выглядишь ты прекрасно!

Открыв белую дверь, Виктор взял меня за руку, и мы вместе вошли в галерею. С нами поздоровалась Кларисса, секретарь в приемной, как всегда очень приветливая, подчеркнуто подтянутая и жутко деловая. Кларисса у нас с чудинкой, имеет примечательную привычку очень громко говорить по телефону. Она уже работала в галерее, когда я начинала в секретарях у Дика Риза. За четыре года я дослужилась до менеджера (фактически те же обязанности секретаря, зато как звучит!), а Кларисса ни разу не попыталась упрочить свое положение, опасаясь, что, заикнись она о повышении, Дик сразу ее уволит.

Признаться, мы все боялись, что в один прекрасный день Дик нас уволит. Примерно раз в полгода кого-нибудь вызывали к начальнику, дверь кабинета закрывалась, через десять минут человек уходил в слезах, а вскоре в галерее появлялся новый сотрудник.

Мой стол — в одном из главных залов галереи, сразу после приемной. Дик заявил — предпочитает видеть меня в зале, чтобы я перед клиентами была как на ладони. Непонятно, что он имел в виду: если потенциальным покупателям требовалась помощь, я имела строжайшее указание немедленно приглашать Дика: право окучивать клиентов принадлежало боссу. Но я все равно радовалась повышению, избавлявшему от необходимости сидеть на втором этаже у дверей кабинета босса в ожидании очередного вопля: «Джейн!»

Виктор ободряюще обнял меня и пошел наверх. Усаживаясь за стол, я думала, сколько же сообщений у меня в ящике. Работая с ненормальным боссом, категорически запрещавшим личные разговоры по служебным телефонам, я увлеклась общением по электронной почте. Не успела я «кликнуть» по «иконке»-конверту, как у стола нарисовался Дик.

Для толстого коротышки начальник двигался поразительно быстро и бесшумно.

— Здравствуйте, Дик, — сказала я приветливо и почтительно, как сказал бы любой менеджер, два дня пролежавший дома с больной поясницей. Как обычно, шеф взглянул на меня, прищурившись, скривился, отвернулся и зашагал прочь. Не успела я проверить почту — запищал интерком. В галерее Дика Риза сотрудники, отвечая на вызов интеркома, обязаны представляться, словно принимая городской телефонный звонок: босс очень часто путает кнопки и, попадая не на того сотрудника, желает узнавать об этом немедленно, чтобы сразу нажать отбой, без всяких там «извини, набрал тебя по ошибке».

— Джейн Лейн.

Маминых шнауцеров зовут Изабеллой Даржилинг, Илайджей Монтгомери и Фиделис Максуин: двойные имена в семь, семь и пять слогов соответственно. Обладательница короткой, лаконичной и заурядной фамилии Лейн, мать выбрала питомцам особенные, уникальные клички, упустив из виду, что у собак не бывает фамилий. Тот факт, что родная дочь носит односложное имечко Джейн, маму не волновал.

— Джейн, — послышался в трубке голос Дика. — Йен только что закончил очередной шедевр — «Без названия: чернь и серебро». Сара Клеймур пишет о ней в «Арт ньюс». Я хочу, чтобы ты предоставила ей необходимую информацию о работах и биографии скульптора.

— Да, Дик, я займусь этим прямо сейчас.

— Да, ты займешься этим прямо сейчас. Еще я хочу, чтобы письмо с предложением приобрести новую скульптуру Йена было отправлено Питеру Бр…

Интерком у Дика барахлит уже два месяца, отключаясь в самые неподходящие моменты и лишая подчиненных важной информации. Я объясняла это Дику и даже попросила однажды перейти на телефон, но начальник велел мне убираться из кабинета.

— Простите, какому Питеру?

— Бра… — Интерком снова выключился.

— Одну минуту, Дик, я сейчас поднимусь.

Положив трубку, я поколебалась: не напомнить ли начальнику, что интерком все-таки нужно починить? Шагая вверх по ступенькам, я почувствовала на себе колючий взгляд новой секретарши Дика Аманды, разительно напоминавшей длинношеего велоцираптора с выпученными глазами из «Парка юрского периода». Когда Аманда вытягивала шею, я не могла отделаться от неприятного ощущения, что из-за секретарского стола вот-вот выскочит настоящий динозавр и погонится за мной.

Полупустой и скупо освещенный кабинет Дика занимает половину второго этажа. Босс — маленький человечек за огромным столом — глумливо ухмыльнулся при моем появлении. На секунду меня охватило безумное искушение крикнуть Дику, насколько он отвратителен, добавив, что единственная причина, почему с ним хоть кто-то работает, состоит в том, что он агент одного из выдающихся представителей современного искусства. Кстати, увольнение от Дика Риза равносильно получению волчьего билета — на работу в художественных салонах вас не возьмут. Обладая довольно серьезными связями и определенным весом в мире искусства, Дик не колеблясь подвергнет остракизму артгалереи, осмелившиеся браконьерски присвоить его бывших подчиненных. Еще я с удовольствием посоветовала бы боссу избегать носить яркие цвета, лишний раз подчеркивавшие его квадратный формат. Но я лишь сказала:

— Доброе утро. Извините, не расслышала имени клиента.

— Браун, — прошипел начальник.

— Спасибо. Дик не унимался:

— Бра-ун!

— Спасибо, Дик, я знаю, как пишется Браун, просто не поняла из-за сломанного интеркома.

Начальник очень долго смотрел на меня, потом бросил взгляд на блокнот, лежавший на столе, и снова уставился на меня:

— Б-р-а-у-н, — сказал он, выдохнув каждую букву, словно изнемогая от усталости или претерпевая адскую боль.

Я повернулась уходить.

— Джейн, постой, я не закончил.

Я напомнила себе, как сложно будет получить работу в другом артсалоне.

— Сотрудницам галереи нельзя являться на работу в пляжных платьях. На сегодня пересядь в упаковочную.

Я опустила глаза на свое пастельных тонов платье в диагональную полоску. Конечно, не совсем деловой стиль, но в такую жару можно бы сделать исключение…

— Попроси Аманду сесть внизу и приветствовать клиентов, — продолжал босс, не поведя бровью. — Еще попроси ее послать Питеру Брауну письмо с сообщением о новой скульптуре Йена. Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на подготовке к выставке. Между прочим, в нашем павильоне всего одна скульптура Йена Рис-Фицсиммонса. Позвони Йену и подготовь список работ, которые он пожелает выставить.

Йен Рис-Фицсиммонс. Скульптор-абстракционист из Лондона, признанный выдающимся мастером не только в Нью-Йорке, но и во всем мире. Через много лет в учебнике по истории искусств непременно появится глава под названием «Скульптура начала двадцать первого века: Йен Рис-Фицсиммонс». В середине девяностых, когда критики и кураторы выставок с удовольствием муссировали теорию гибели живописи и скульптуры, появление Йена с его работами, во многих отношениях походившими на трехмерную живопись, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Мир искусства сразу принял и полюбил творения Йена, более прекрасные, чем сама жизнь. Сейчас невозможно открыть «Артньюс», «Артфорум» или даже раздел «Искусство и досуг» в «Нью-Йорк таймс», чтобы не наткнуться на статью о Йене и его успехах.

При всем этом я со стыдом вынуждена признаться, что не понимаю произведений Рис-Фицсиммонса.

Несмотря на степень магистра истории искусств, я не в состоянии объяснить цель творчества Рис-Фицсиммонса или выразить словами смысл его скульптур. Я всегда считала, что отлично разбираюсь в современном искусстве: водила экскурсии по музею Уитни, писала диплом по творчеству Энди Уорхола — словом, это был мой конек. Я уверенно и со знанием дела рассуждала о полотнах Уорхола с изображением обычных предметов, об использовании штампов массовой культуры и поиске новых приемов в искусстве. Я не случайно говорю о своих талантах в прошедшем времени. Раньше я в совершенстве владела темой, обладала глубоким пониманием, разбиралась в тенденциях, но это было задолго до Йена и Дика. Сейчас я все чаще думаю: я знаю только то, что ничего не знаю.

Честно говоря, Йен мне не нравится.

До поступления в галерею Дика Риза я считала, что общение с гениальными художниками и скульпторами есть потрясение и истинное откровение. В действительности это совершенно иначе: встречи с ними — это труд и напряжение. Когда речь заходит о Йене, Дик становится опаснее, гнуснее, враждебнее, надменнее, мелочнее — словом, гораздо хуже обычного. Уже одно присутствие Йена отравляло мне жизнь и затрудняло работу, поэтому я всячески старалась избегать контактов с ним.

Напротив, на Дика Йен действовал противоположным образом. Роль дилера самого Рис-Фицсиммонса делает шефа почти всемогущим. Дик всячески старается угодить Йену, раболепно угадывая малейшие желания мастера, прекрасно понимая, что уход Йена Рис-Фицсиммонса лишит нас лавров лучшей артгалереи Нью-Йорка, заставив довольствоваться ролью заурядного нью-йоркского художественного салона.

Стараясь отогнать невеселые мысли, я спустилась в холл мимо работы «Без названия, номер девять», большой пастельно-зеленой скульптуры Йена, и направилась в упаковочную. Устроившись рядом с техническим работником (а если точнее — грузчиком) Сэмом, постоянно пребывавшим под кайфом, я, как было велено, сосредоточилась на первоочередной задаче — подготовке к выставке.

Я уже заказала краску для стен павильона, договорилась о перевозке скульптур и разослала пригласительные билеты богатым клиентам, которые не задумываясь выложат шестьсот тысяч «зеленых» за скульптуру, но оскорбятся и разобидятся, услышав просьбу заплатить пять долларов за входной билет. Я распечатала побольше экземпляров биографии Йена, отложила две коробки последних каталогов и подготовила пресс-релиз, который Аманда переписала заново, — по мнению Дика, я недостаточно полно отразила в нем значение творчества Рис-Фицсиммонса. Осталось только составить прайс-лист, но приходилось ждать, пока Йен лично отберет скульптуры для выставки.

Может, позвонить ему и узнать? Но сейчас мне меньше всего хочется общаться с Йеном. Только не сегодня. Зачем я вообще притащилась на работу, когда могла остаться дома? Хотела лишний раз убедиться, что презираю шефа, не ценю величайшего гения современности, и укрепиться в мысли, что в моей жизни был Джек?

Я решила отправить Йену и-мейл.

В полшестого вечера галерея закрывается для посетителей. Я справилась у Клариссы, не записаны ли на сегодня еще какие-нибудь клиенты. Таковых не оказалось, поэтому я отвлекла Сэма от пятьдесят седьмой партии покера с компьютером сообщением, что возвращаюсь на свое место в выставочном зале. «Ну ты даешь!» — буркнул почему-то грузчик.

Вернувшись за стол, я написала Йену и-мейл с просьбой выслать список скульптур, включенных в экспозицию, и наконец открыла папку входящих сообщений. Ничего интересного — обычные новости Си-эн-эн, информация от «Дейли кэнди»[8], письмецо, обещавшее возможность «заработать тысячу долларов в день, не выходя из дома» — вот было бы классно… Информация о распродаже… Ласковое письмо от Кейт, приглашение от Элизабет на дегустацию вин на следующей неделе… Равнодушно отправляя сообщения в корзину, я вдруг вздрогнула, как от удара током: я же не позвонила оптовым продавцам конфет «Риз»! Слава Богу, вспомнила!

Забыть о шоколадно-арахисовых конфетах «Риз» было равносильно тому, чтобы не привезти на выставку какую-нибудь скульптуру Рис-Фицсиммонса. Как я умудрилась упустить из виду такую суперважную деталь? Я набрала номер оптового дистрибьютора, услугами которого мы всегда пользовались, мысленно вознеся молитву, чтобы Дик не сошел вниз и не стал свидетелем того, как я заказываю конфеты в последний момент. На другом конце провода мужчина дважды немного странно произносил: «Да!» — и сразу вешал трубку. Я набрала номер третий раз. Тот же тип ответил:

— Э-ло!

— Алло, здравствуйте, это Джейн из галереи Дика Риза. Мы хотим заказать двадцать упаковок шоколадных конфет «Риз» с арахисовой начинкой. В обертках.

Повисло молчание. Затем собеседник кашлянул и спросил:

— Много?

Я чувствовала, что теряю его.

— Да-да, двадцать коробок. Можете доставить их завтра к половине четвертого?

— По полтора доллара. — На этом он повесил трубку.

Порядок. Даже если конфеты завтра не привезут, остается достаточно времени, чтобы позвонить снова. Выставка откроется через две недели, и конфеты все равно будут лежать в упаковочной. У меня заметно поднялось настроение. Не имея особого желания разговаривать с шефом, я написала Дику и-мейл, представляя, как босс будет доволен моим усердием и вниманием к деталям. Вот какая я деловая, на ходу подметки рву!

Ответ не заставил себя долго ждать.

Почему, почему, почему я так сглупила? Черт, черт, черт!

Дик одержим идеей шоколадных конфет «Риз» с начала времен; логично было предположить, что босс знает имя поставщика, которому ежегодно выписывает чеки. Я в который раз задалась вопросом: если со мной обращаться как с величайшей идиоткой на свете, может, я и вправду понемногу глупею? Подавленная и обиженная, я ждала, пока Дик уйдет домой. Наконец босс спустился вниз, молча положил чек мне на стол и прошел к шкафу достать плащ.

— Я-а-а ухожу смотреть Хап Джамп А-ла-йа, — пропел начальник; раздражение по поводу неполноты информации явно прошло.

— Звучит заманчиво. Приятного вам вечера. Как я тебя ненавижу!

— Ты что-нибудь знаешь о Хап Джамп А-ла-йа? — покосился на меня Дик.

— Гм…

Ну кто меня дергал за язык? Не могла просто сказать «до свидания»? Дик считает целью своего существования доказывать всем, кто младше сорока пяти или придерживается традиционной ориентации, что они живут в культурном вакууме. Я понятия не имела, что такое Хап Джамп и так далее. Новый фильм? Рок-группа? Молодежная группировка темнокожих «братьев», объединенных любовью к странной фразе?

— Нет.

Дик шумно выдохнул, словно отчаявшись научить меня чему-нибудь путному:

— Спокойной ночи, Джейн.

Когда за боссом с грохотом закрылась дверь, я открыла «Гугл» и набрала: «Хап Джамп А-ла-йа». Ссылок не оказалось.

Потянувшись выключить компьютер, я в последний раз рассеянно посмотрела на список входящих сообщений и вдруг замерла, увидев строку заглавных букв: «ДЭВИСДЖЕК». Руки задрожали, в горле почему-то пересохло. Я прибегла к глубокому успокаивающему дыханию индийских йогов — воздух выходил из легких как-то судорожно, словно я корчилась в предсмертной агонии, — и дважды щелкнула «мышкой», наведя курсор на сообщение.

Стерев письмо, я сразу же удалила его и из «корзины», не желая поддаваться мазохистскому искушению помучить себя многократным перечитыванием. «С какой стати Джеку заботиться о моем здоровье, эмоциональном или физическом? — с горечью думала я. — Почему он считает, что я стану сильнее и лучше? Каким образом, по его мнению, наше расставание может на меня благотворно повлиять?» Пишет как ни в чем не бывало, словно не разбил мне сердце, а оказал услугу!

И у него хватило самоуверенности утверждать, что он стал лучше?

Я хотела перечитать текст, но письма уже не было.

До этого момента в глубине души я еще ждала Джека. Я словно видела миниатюрную копию себя в крошечной копии Центрального парка. Моя копия сидела на скамье, совершенно одна, терпеливо ожидая, когда сбудутся надежды на счастливое будущее с Джеком.

Когда в тот вечер я выключила компьютер и ушла из галереи, воображаемая миниатюрная фигурка решительно поднялась со скамьи и зашагала прочь.

Почти каждый уик-энд Дик уезжает в свой дом в Пайнсе на Фэйр-Айленде и редко появляется в галерее после четверга. Благодаря этому пятница в галерее — наименее напряженный день. В эту пятницу я получила и-мейл от Йена Рис-Фицсиммонса со списком работ, которые он отобрал для выставки. Чуть позже Йен позвонил и разговаривал вежливо и по-дружески. Все скульптуры, которые он решил выставить, находились либо в нашей галерее, либо в его мастерской неподалеку. Мы с Клариссой сделали прайс-лист и таблички к экспонатам, и не успела я глазом моргнуть, как рабочий день закончился.

В субботу я спала допоздна, потом еще пару раз укладывалась спать, после чего решила навести порядок в шкафу.

Вытащив все, что принадлежало Джеку, — два костюма, брюки цвета хаки, несколько рубашек, джинсы, бейсболку, пять галстуков и шлепанцы, — я запихнула вещи в пакет для мусора. Вначале я намеревалась пожертвовать их благотворительной организации или Армии спасения, затем меня посетило искушение благородно вернуть барахло хозяину, небрежно обронив: «Нам не суждено быть вместе». И все же я решила не поддаваться порыву, выволокла мешок в коридор и вытряхнула в мусоропровод.

В воскресенье я собиралась проведать родителей, живущих в часе езды от города. По домашнему телефону ответила мать, и мы кое-как поговорили, с трудом перекрывая лай шнауцеров.

— Привет, мама, это я, Джейн! — прокричала я.

— Привет, деточка. Изабелла, Илайджа, Фиделис! Ну-ка, тише! Слушаю тебя, дорогая, что поделываешь сегодня?

— Мам, мы с Джеком расстались.

— О Господи! Изабелла, я тебе тысячу раз повторяла, что это не жуют, это не игрушка! Так внезапно? Что-то случилось? Но ты в порядке? Илайджа Дарджилинг, цветочек мой сладкий, будь умницей, постарайся скушать завтрак!

У Илайджи пропал интерес к пище: шнауцериха ест нерегулярно, да и то после долгих уговоров.

— Нет! Нет! Нет! Это я Фиделис, а не тебе, Джейн. Мне очень жаль. Чем мы можем помочь? Фиделис, нет, я сказала!

У меня не было возможности поделиться случившимся с мамой, когда шнауцеры лакомились артишоками, но сейчас мне ужасно хотелось пожаловаться на маргаритки, услышать, что все наладится, жизнь продолжается, все проходит, пройдет и это, и скоро неприятности превратятся в туманное воспоминание. Я вовсе не желала слышать, что Фиделис должна перестать мучить Илайджу или что Изабелле нельзя грызть телефонный шнур.

— Мам, я хочу приехать к вам в гости на целый день!

— Ну, деточка, что же ты не предупредила заранее? К сожалению, нас с папой не будет дома.

— Почему? — спросила я, заранее зная ответ.

— Фиделис, даже не начинай! Дочка, мы с папой везем Изабеллу в Сэг-Харбор, проведать родственников.

Желая искупить то, что мать расценивает как жестокость — разлучение детей с матерями, мама следит за судьбой всех до единого проданных щенков. Они с отцом ездят Бог знает в какую даль с Изабеллой, Илайджей и Фиделис навещать давно отлученных потомков, тратя на дорогу по нескольку часов. Иногда поездка превращается в настоящее путешествие: однажды мы всей семьей ездили в Аспен праздновать День благодарения с отпрыском Изабеллы. Илайджа и Фиделис навязались за компанию, хотя их щенков мы не навещали.

— Отлично. Созвонимся на неделе, — язвительно сказала я, ощутив острую неприязнь к миниатюрным шнауцерам и прочей фауне.

— Джейн, что это за тон?

— Ну что ты, мама, никакого тона. Позвони, когда вернетесь. Передавай папе привет.

— Ладно, дорогая. Скоро тебе станет легче. Развейся, развлекись, сходи в музей, наконец. Ты давно была в «Метрополитене»?

Я бросила трубку. Вскоре позвонила Кейт, мы немного поболтали. Потом я набрала номер Элизабет, и мы подробно обсудили посещение дегустации вин в компании ее жениха Крейга.

И все, на этом выходные закончились.

Дегустация вин проходила вечером во вторник в очень популярном новом магазине в центре города, под названием «Виноградина». Об ультрамодном и крутом винном погребке кричали все журналы и сайты Нью-Йорка. Элизабет встретила меня у входа — очень мило с ее стороны, однако я задумалась, уж не вообразила ли подруга, что я брошусь в костер, не вынеся позора появления на людях без кавалера? В интерьере магазина преобладали сверкающая полированная сталь и безукоризненно ровные шеренги бутылок. В зале обретались несколько сногсшибательных молодых красавцев, объяснявших посетителям, что где налито. Нержавеющая сталь блестела, официанты и сомелье держались преувеличенно внимательно, но в мире есть кое-что поважнее винного погребка на углу… Едва войдя, Элизабет принялась подталкивать меня к Крейгу, стоявшему у дальней стены магазина. Подойдя ближе, я с раздражением увидела причину ее настойчивости.

— Джейн, привет! — изобразил фальшивую улыбку Крейг. — Это мой хороший приятель, вместе учились на юридическом, Грег Йенсен. Грег, а это подруга Элизабет, Джейн Лейн, работает в галерее Дика Риза.

Нет! Нет, нет, нет, только не новое знакомство! Элизабет, проигнорировав стрелы гнева, которые так и летели из моих глаз, заговорщически улыбалась, подхватила Крейга под руку и смешалась с голпой.

— Галерея Дика Риза? Никогда не слышал. И чем вы занимаетесь в галерее?

Пришлось напомнить себе, что не стоит судить о людях по первому впечатлению.

— Современным искусством. В основном скульптурой, — любезно ответила я. Признаться, кроме высокого роста, в молодом человеке не было ничего привлекательного. — А чем занимаетесь вы?

— Я юрист, — бросил Грег, разглядывая собравшихся в зале поверх моей головы.

Настала моя очередь подавать реплику, но я не знала, что сказать. Юриспруденция? Говорят, это очень интересно. Где? Точно!

— Где?

— Что?

Зазвонил сотовый, Грег открыл его и затеял оживленный разговор, называя собеседника стариком, явно не собираясь скоро заканчивать. Значит, я могу наведаться в туалет. Интересно, а можно потом не возвращаться? Кто-то подал мне бокал вина. Я подняла глаза, ожидая увидеть Элизабет, и приготовилась обдать ее арктическим холодом, но это оказался красавчик, похожий на официанта.

— Сотовые телефоны убивают хорошие манеры, не так ли? — спросил он.

Вблизи красавец оказался не столь эффектным, как его костюм, но он все-таки принес мне вина и избавил от горечи одиночества посреди веселящейся толпы.

— Митч Хендерсон. — Молодой человек с улыбкой протянул руку.

Я назвала себя, впервые отвлекшись от событий последней недели. Оказалось, Митч знает Грега Йенсена, и мы немного поболтали втроем — Грег не возражал. После нескольких бокалов вина я почувствовала, что жизнь налаживается, и почти не сердилась на Элизабет, когда та подошла узнать, не подвезти ли меня домой: они с Крейгом уезжали. Я до сих пор не знаю, когда именно следует уходить с вечеринки, но надо же когда-то этому учиться, вот и попрощалась с Грегом, Митчем и пошла с Элизабет к выходу.

— Разве Грег тебе не понравился? — огорчилась подруга.

— Отчего же, — отозвалась я. — Но вот ты мне иногда не нравишься.

— Я же хотела как лучше… — начала Элизабет.

— Сейчас я ни с кем не хочу встречаться… — В этот момент меня легонько тронули за плечо.

Обернувшись, я увидела Митча. Он либо не расслышал последней реплики, либо любил трудные задачи, потому что спросил, свободна ли я в среду.

— Свободна, — ответила я, не обращая внимания на демонстративные старания Элизабет сохранять серьезность.

— Здорово, — обрадовался Митч и записал мой телефон.

Стильный кавалер из винного магазина позвонил на следующий день, сказал, что очень рад знакомству, и поинтересовался, не хочу ли я в следующую среду сходить в Центральный парк на филармонический концерт и пикник. Какая прелестная мысль, восхитилась я. Мы немного поболтали, и Митч великодушно обещал позаботиться о еде и вине. Я спросила, нужно ли мне что-нибудь принести, и он постановил: моей лептой будут одеяло и бокалы для вина. Ну что ж, подумала я, это легко.

— Значит, в семь на лестнице у «Метрополитена»?

— Да. До встречи, — ответила я.

Пользуясь тем, что Дик сидит у себя наверху, я осмотрелась, проверяя, нет ли рядом клиентов. Сделав один личный звонок, я отважилась на второй и набрала номер Кейт, желая поделиться новостью с подругой.

— У меня хорошее предчувствие, — сообщила Кейт. — Ты еще привезешь его на ужин в Майами.

У нас с Кейт давняя договоренность: как только я встречу своего суженого, мужчину, в котором воплотятся все мои мечты, сразу привезу его на ужин к Кейт в Майами. Нелюбовь Джека к Майами и категорическое нежелание проводить там отпуск подруга считала очевидным и несомненным знаком, что нам с ним не суждено быть вместе.

В среду день прошел как обычно, но в полшестого, когда я была готова идти, Дик, судя по всему, не собирался облачаться в свой летний плащ и отчаливать, бросив на прощание что-нибудь уничижительное. В галерее нет нерушимого правила, чтобы подчиненные уходили после шефа, однако все сидят до победного: никому не хочется, чтобы босс, кипя возмущением, начал их искать. Бесцельное сидение за столом до темноты лучше, чем головомойка, которую Дик устроит подчиненному, не оказавшемуся на месте в момент очередного аврала. Я решила рискнуть.

Выключив компьютер, пошла к выходу: времени хватало только заехать домой, привести себя в порядок, взять одеяло и добежать до «Метрополитена». Я с неожиданным удовольствием размышляла по дороге к метро, какое одеяло взять — голубое или зеленое?

Новый чистый поезд в метро как нарочно приезжает, только когда вы не торопитесь и на улице нежарко.

Доисторическая самодвижущаяся реликвия, в которую я втиснулась, простояла в тоннеле добрых двадцать минут, и я уже начала опасаться, что останусь здесь навсегда и мне придется войти в некий контакт с несчастными, озлобленными людьми, которые в прямом и переносном смысле вытирают о меня ноги. Потная и раздраженная, я добралась домой только в половине седьмого и, боясь опоздать, не стала переодеваться: на мне была голубая блузка, одна из любимых, вполне подходящая для свидания. Я подправила макияж, причесалась, схватила светло-голубое одеяло и два бокала для вина, затолкала все это в парусиновую торбу, которая нашлась в шкафу, и выбежала из квартиры. Времени оставалось только на дорогу до «Метрополитена».

По Пятой авеню я подошла к музею, отметив, что светло-голубое одеяло отлично гармонирует с голубыми ручками сумки, и вдруг засомневалась: не выгляжу ли я полной дурой? Взгляд, упавший на голубую блузку, позволил легко ответить на этот вопрос.

К лестнице музея я подошла ровно в семь.

Усевшись на северной стороне рядом с входом в парк, я задвинула дурацкий голубой сумочно-одеяльный ансамбль за спину и проверила, не размазалась ли помада. И тут зазвонил мобильный. Я не хотела отвечать, раз Митч на подходе, но ведь звонить мог как раз Митч. Я поднесла трубку к уху:

— Алло?

— Джейн, привет, это Митч. Я минут на пять задержусь.

— Ладно.

Мог бы и извиниться, подумала я, но Митч сказал «пока» и дал отбой, прежде чем я успела что-нибудь добавить. Было только пять минут восьмого, еще пять минут — не так уж страшно. Я возобновила попытки прихорошиться.

В семь тридцать я ощутила раздражение.

В семь сорок решила: лучше уйти, чем выглядеть неудачницей, уныло ожидающей кавалера на лестнице. Я повернулась за сумкой с одеялом, подумав, что пойду сейчас в бар и примусь очень сильно себя жалеть, но когда обернулась, передо мной стоял Митч. Как ни в чем не бывало он наклонился и поцеловал меня в щеку:

— Такая ерунда приключилась…

Он не добавил «прости, что опоздал», или «меня придавило тяжелым шкафом, тридцать минут лежал распластанный», или «в первый раз я предупредил тебя по сотовому, а потом телефон разрядился».

— Ерунда? — не удержалась я. — Тридцать минут опоздания?

Митч издал «ха-ха», хотя я не шутила, а вполне серьезно спрашивала.

Он смерил меня неодобрительным взглядом, означавшим: «О, так ты избалованная и надменная девчонка?!», и спросил, готова ли я идти. Я ответила «да», и Митч пошел ко входу в парк, не предложив понести мою сумку. Он не делал попыток завязать разговор, поэтому я спросила:

— Так что же тебя задержало?

— Скандал в офисе. Пришлось вмешаться, сбить, так сказать, пламя. Один из моих коллег был очень расстроен, пришлось его утешить и отвести выпить.

Ага, значит, сидел в баре, попивая коктейли в компании приятеля! А теперь с комичной самоуверенностью вещает, как его вмешательство позволило не допустить распространения пламени ссоры по всему винному «офису».

— Бизнес. Всякие накладки. Нечеловеческий прессинг. Ты же знаешь, как это бывает, — пояснил Митч.

Я не знала. Довольно тяжелая сумка била меня по ноге.

— Сумасшедшее, стрессовое время, — добавил Митч.

Ну и обстановка у них в винном магазине, подумала я.

Мы пришли в парк слишком поздно: собралось столько желающих послушать симфонию, что рядом со сценой яблоку негде было упасть. Найти место подальше тоже оказалось очень сложно. В конце концов мы остановились на довольно унылом клочке земли у самой бетонной дорожки, ведущей к передвижным туалетам. Музыки слышно не было: то ли концерт еще не начался, то ли мы слишком далеко сидели. Расстилая одеяло, я заметила огонек в глазах Митча, когда он перевел взгляд с голубого на голубое и опять на голубое. Из своей очень маленькой и, могу поклясться, нетяжелой сумки он вытащил две бутылки вина и клинообразный кусок сыра бри.

— Слушай, я забыл хлеб! Не одно, так другое, надо же! — сказал Митч, одарив меня, как ему казалось, беззаботной мальчишеской улыбкой.

О да, подумала я, не одно, так другое: пусть Купидон беззастенчиво спит на своем посту, но хотя бы старый верный Бахус не бросает на произвол судьбы — Митч уже открывал бутылки, отрекомендовав вино как «совершенно уникальный» красный зинфандель[9], волшебный напиток, по его словам.

Я поблагодарила, когда Митч налил немного вина мне в бокал, и выпила залпом, пока Митч круговыми движениями взбалтывал свое, наслаждался его запахом и снова взбалтывал.

Когда мы прикончили бутылку — вернее, когда я выпила три с половиной бокала, а Митч вдоволь пополоскал свою порцию во рту, пристально глядя на меня, — я почувствовала себя намного лучше. Чем сильнее я пьянела, тем более красивым казался мне Митч. И пикник получился отменный, вот только с бри возникли проблемы — трудно управляться с сыром, не имея ни ножа, ни хлеба, разве что один из нас подхватил бы сырный клин и съел как кусок пиццы. Несмотря на волчий голод, я воздержалась от эксперимента и выпила еще вина.

Неожиданно выбор места неподалеку от туалетов показался не таким уж плохим.

Я сказала Митчу, что скоро вернусь, но пришлось пройти намного дальше, чем я думала, из-за очень длинной очереди.

— Джейн! Джейн Лейн! Это ты? — услышала я, проходя мимо одеяла, уставленного тарелками с разнообразными сырами, багетами, крекерами, фруктами, салями и окороком. Я залюбовалась изобилием ветчины и копченых колбас. А как я люблю салями! Кто эти прелестные существа и откуда я их знаю? Я с трудом отвела взгляд от угощения и узнала однокурсника Крейга, юриста, сидевшего в компании незнакомой мне молодой пары.

— Джейн! Я Грег Йенсен. Мы познакомились вчера вечером на дегустации вин. Что вы тут делаете?

— Здравствуйте, Грег. Я здесь с Митчем Хендерсоном. Как поживаете?

— Прекрасно, прекрасно. Где же вы сидите?

— Вон там, — махнула я рукой, надеясь, что нас пригласят к столу и дадут попробовать чудесной еды.

— Так давайте присоединяйтесь к нам!

Лотерея: вернувшись к своему одеялу, я увидела, что Митч погружен в разговор по сотовому. Что там насчет мобильников, убивающих хорошие манеры? Когда он закончил, я рассказала о Греге, его спутниках и приглашении присоединиться. Митч охотно поднялся, и мы пошли к гостеприимному одеялу.

Спутников Грега звали Синди и Мэтью. Они вручили мне бокал вина и выразили горячую надежду, что мы с Митчем еще не ели. О, какие чудесные, благородные люди! Я с радостью уплетала бри на крекерах и салями на ломтиках багета и пила вино, которое мне не расхваливали, пока не вспомнила, что все еще не побывала в туалете. Оставив Митча общаться с Грегом, я снова направилась в конец очереди к кабинкам.

Стоя в очереди, я слышала каждое крещендо симфонии, и это было здорово. Все вокруг начало медленно кружиться — совсем немного, чуть-чуть. Увидев, как четверо смелых пошли за деревья, видимо, сочтя очередь в туалет слишком длинной, я чуть не кинулась за ними через лужайку с криком: «Возьмите меня с собой!». К счастью, вскоре подошла моя очередь.

Я вернулась к одеялу, Митчу, Грегу и прелестной паре. Митч уже не разговаривал с приятелем, напротив, сидел с недовольным видом. Я взвесила все «за» и «против», выбирая, попробовать ломтик дыни или вернуться на свое одеяло, и решила спросить мнение Митча. Тот сразу сказал, что хочет вернуться. Мы поднялись и попрощались. На обратном пути я спросила, что случилось.

— Если ты хотела провести вечер с друзьями, надо было так и сделать!

Это что, шутка? Разве Грег не приятель Митча? Ведь не мой же, мы только вчера познакомились! Раздосадованная, я молча шагала к своему одеялу. Ни с одним мужчиной, кроме Джека, у меня не случалось ссоры глупее. Вернувшись на наше место у туалетов, я решила собираться, но Митч вдруг уселся на одеяло, через несколько мгновений быстро подался ко мне и поцеловал. Митч вызывал у меня антипатию, но, несмотря на то что он опоздал, не извинился, не предложил нести сумку и беспричинно раздражался, я тоже поцеловала его. Последним, кого я целовала, и единственным, кого я целовала последние два года, был Джек. Я подумала: может, целуя другого, я скорее забуду Джека и перестану возвращаться к нему в мыслях пять раз за минуту? Когда Митч увлек меня на одеяло, откуда-то сзади послышалось:

— Шли бы к себе домой…

Тут до меня дошло, насколько я пьяна.

Я лежала на одеяле на виду у длинной очереди в туалет, занимаясь смелым петтингом с официантом из винного магазина, с которым вчера днем еще не была знакома. Отстранившись, я заявила:

— Слушай, это неприлично.

— Прекрасно, тогда пойдем отсюда! — вновь с раздражением сказал Митч.

Он проворно вскочил. Я начала сворачивать одеяло, и тут ветер донес до меня запах табака. Курил стоявший неподалеку блондин в полосатой оксфордской рубашке. Да пошло все к дьяволу, подумала я и попросила сигарету. Блондин любезно протянул мне пачку; угощаясь, я обратила внимание на его красивые зеленые глаза. Мне стало стыдно, что я опустилась до такого состояния, что позволила завалить себя на одеяло в присутствии множества людей.

— Ты готова? — осведомился Митч и быстро направился к выходу из парка.

— Ты не понесешь мою сумку? — спросила я самым непринужденным тоном, учитывая обстоятельства. Мне хотелось окончательно убедиться, что взрослый мужчина может вести себя как последний идиот.

— Твоя сумка, ты и неси, — огрызнулся он.

Как только мы вышли из парка, Митч спросил:

— Ты далеко живешь?

Неужели собрался ко мне в гости? Он что, с ума сошел? В такой компании даже один квартал покажется бесконечным путешествием. Митч стоял, нетерпеливо ожидая ответа, — копия Дика, похудевшего на сорок фунтов.

— Митч, спасибо за вино, но мне пора домой.

Я подняла руку, тут же остановилось такси, и я юркнула в машину. Проезжая по Пятой авеню, я закрыла глаза, чтобы не видеть выходивших из парка людей, которые с удовольствием шли пешком, держась за руки.

Торжественное открытие Осенней выставки было намечено на вечер четверга. Днем планировалась предварительная пресс-конференция, поэтому утро в галерее выдалось напряженным. Я радовалась: занятость не оставляла времени на размышления о вчерашнем свидании, сегодняшнем чудовищном похмелье и неприятном открытии, что я — дешевая шлюха, не брезгующая обслуживать клиентов в парках, и останусь одинокой до конца жизни.

Утро началось гладко. Выставка проходила в Арсенале на Шестьдесят шестой улице. Дик поехал туда с раннего утра, желая присутствовать в момент появления Йена. Находиться в галерее без Дика было очень приятно. Благодаря отсутствию бесконечных вызовов по интеркому освободилось время подумать о вечеринке по случаю открытия, где совершаются наиболее крупные сделки. Все скульптуры пойдут нарасхват, и не последнюю роль в этом сыграют мое неусыпное внимание к каждой мелочи и тщательно продуманная организация выставки. Может, в награду мне перепадет толика уважения?

— Галерея Дика Риза!!! — Кларисса отвечала на очередной звонок.

У меня на столе запищал интерком.

— Джейн Лейн, — представилась я, хотя уже поняла, что это Кларисса.

— Дик на пятой линии!

— Спасибо, Кларисса. — Должно быть, Дик звонит, чтобы меня похвалить. — Здравствуйте, Ди…

— Открррыли тррри коррробки с конффф Риззз!!! Они не мини, они большшшие!!!

Начальник говорил очень быстро и на повышенных тонах. Клариссу в ее лучшие дни Дик бы не заглушил, однако скандалил довольно громко:

— Открррыли-тррри-коррробки-с-конфетами — не-мини-р-р-р-р-р-аздоровенные «Ризззззз»!!!

— Простите? — Я не могла разобрать слов босса, но сомнений не было: это не похвала. Надежды на поощрение метались в панике, устремляясь подальше к чертям собачьим.

— Простить-тебя-еще-простить-все-пропало-все-из-за-тебя — р-р-р-р-р — открываю-коробки-с-конфетами-с-арахисовой-начинкой-а-там-не-мини-конфеты-а-обычные — гр-р-р-р-х-х-х-х!

Ага, прозвучало «тебя еще простить?!» и «из-за тебя все пропало», если я правильно расслышала. Словесный поток Дика немного замедлил течение, и я наконец с ужасом разобрала, что он говорит:

— Они! Не!! Мини!!!

Они не мини. У меня выступил пот на ладонях, под коленками и на спине. Оказывается, начальник орал вот что: «Открыли коробки, а конфеты-то не мини!». Я заказала шоколадно-арахисовые «Риз» обычного размера! Плохо, хуже некуда. Ошибка из разряда непростительных, такое просто нельзя допускать, ведь Дик буквально помешался на шоколадно-арахисовых тезках. Все, конец карьере. С таким пятном на репутации я никогда не найду работы в сфере искусства.

— Я… Мне очень жаль, не знаю, как это могло произойти. Я позвоню оптовикам и обменяю конфеты! — Мое лицо побагровело, как при невыносимой жаре. Откуда в художественной галерее такие перепады температуры? Оторвав кусок скотча от рулончика на столе, я скатала его в трубочку наподобие сигареты, сунула в рот и принялась жевать. Презрительное фырканье:

— Не выйдет. Мы их уже оплатили.

— Я оплачу новый за… — в отчаянии начала я.

— Не перебивать! Ты работаешь на меня, поэтому не сметь меня перебивать! — завизжал Дик.

Я не знала, ответить ли робким согласием, или это будет воспринято как попытка перебить. Закончил ли Дик фразу? После слова «перебивать» у него многоточие или запятая? О Господи…

— Ты меня слушаешь, Джейн?! — сварливо осведомился босс.

— Извините меня, Дик. Я немедленно позвоню и обменяю конфеты.

— Нет, я этого не хочу — слишком поздно. Всем придется смириться с очередным проявлением некомпетентности. Соедини меня с Виктором.

Не осмелившись сказать «до свидания», я поспешно ткнула кнопку «трансфер» и набрала внутренний номер Виктора. Из меня словно выкачали воздух. Осторожно переведя дух, я покосилась на Клариссу, сидевшую с расширенными глазами и несчастным видом, — казалось, она вот-вот расплачется. Отвернувшись, я уставилась в экран компьютера.

Виктор сошел вниз.

— Дик, по его словам, в полуобморочном состоянии, я должен купить ему бананового сока и срочно приехать в Арсенал. Он упомянул об арахисовых «Ризах». Серьезный промах, Джейн. В кафе есть мини-конфеты, хочешь, я куплю?

— Нет. Дик этого не желает, — огрызнулась я.

— Галерея Дика Риза!!!

Слава Богу, хоть Кларисса быстро пришла в себя.

В выставке приняли участие шестьдесят самых крутых художественных галерей мира; всем участникам выделили павильоны примерно сорок на двадцать футов, где салоны выставили свои лучшие картины, рисунки и скульптуры. Потрясающее зрелище — собранные под одной крышей полотна старых мастеров, девятнадцатый век, импрессионисты, модерн, американское и современное искусство. Осенняя выставка — первое крупное событие сезона; ее результаты определяют тенденции текущего года на рынке произведений искусства. Если представленные на выставке полотна или скульптуры продаются плохо, рыночная стоимость работ художника и престиж артдилера могут упасть в цене на целый год или даже на более длительный срок. Воздух между длинными рядами павильонов буквально дрожал от напряжения и с трудом сдерживаемого ажиотажа. В течение года проводится несколько крупных артвыставок — современного искусства в Лондоне в октябре, «Арте контемпоранео» в Риме в ноябре. Они поменьше, но тоже очень важны. Выставка изящных искусств в Чикаго в декабре уступает им в популярности по причине холодов, которые, впрочем, никак не отражаются на январской экспозиции федерации артдилеров в Санта-Фе и февральской выставке изящных искусств в Майами. Сезон закрывает июньская выставка в Базеле — единственное событие, сравнимое с Осенней по важности и престижу.

Наш павильон находился справа от входа, чтобы первой в этом сезоне экспозицией, которую увидят коллекционеры или представители прессы, стали четыре скульптуры Йена Рис-Фицсиммонса, выставленные Диком Ризом. Каждый сотрудник галереи получил приказ присутствовать в павильоне к началу торжественного вечера, посвященного открытию выставки. Большую часть праздника я намеревалась провести в маленькой, пять на пять футов, кладовой, где хранились каталоги, прайс-листы, информация для прессы, зеркало Дика, глядя в которое он любуется собой, а сегодня еще и шоколадно-арахисовые «Ризы» обычного размера. Притворюсь, что занята поисками какой-нибудь важной бумажки, и буду сидеть в кладовой, пока меня не хватятся; тогда придется выйти в павильон, где Дик испепелит меня взглядом.

Находясь вне спасительной каморки, я наблюдала за Йеном, судя по всему, прекрасно проводившим время. Интересно, что чувствуешь в тридцать пять лет, когда абсолютно все знакомые и незнакомые люди обрушивают на тебя водопад похвал? Йен сверкал улыбкой и повторял: «спасибо, спасибо». Трудно было сказать, покраснел он от смущения, вызванного комплиментами, или ему стало жарко в свете юпитеров и всеобщего внимания. Его беспрестанно фотографировали. Я даже подумала: неужели он намеренно выбрал кричаще-красную клетчатую рубашку? Журналисты, словно сговорившись, называли невысокого молодого человека с взъерошенными волосами, всегда появлявшегося в ярких рубашках с аляповатыми галстуками и смело сочетавшего мокасины от «Прада» с очками-«велосипедами» в старомодной черной оправе, молодым стильным щеголем, считая определение «щеголь» удачной находкой, раз Йен родом из старой доброй Англии.

Я не видела в этом человеке ни стиля, ни щегольства.

По-моему, он выглядел нелепо.

Здесь я расхожусь во мнении с остальным миром. Когда миру преподнесли Йена, люди увидели гения в дорогой английской упаковке. Популярность и «трендовость» выпускника одной из лучших британских частных школ, окончившего Оксфорд и престижный курс Йельского университета с дипломом магистра изящных искусств, автоматически обеспечили Рис-Фицсиммонсу доступ в эксклюзивные нью-йоркские артгалереи. Началась нескончаемая череда выставок, распродаж, восторгов прессы и торжественных мероприятий в честь талантливого скульптора. У Йена были правильные друзья и правильные коллекционеры. Он ни разу не получил неблагоприятного отзыва в прессе, отличался фотогеничностью, сиял приветливой улыбкой, а за его высказываниями закрепилась слава тонких блестящих афоризмов. Таким Йена видел весь мир.

В моих же глазах Рис-Фицсиммонс символизировал лишь направление в искусстве, которого я не понимала, и сам по себе он был причиной, делавшей моего неуравновешенного босса еще более неадекватным. Конечно, скульптуры Йена радуют взгляд, выполнены на высоком профессиональном уровне, вызывают у зрителя ощущение счастья, но ведь должно быть что-то еще! Взять Пикассо, Матисса, Моне — здесь все ясно: кубизм, фовизм, импрессионизм. Характерные особенности, которые можно отметить и дать им четкое определение. В работах Йена ничего такого не было. Я не ощущала восторга и не могла проникнуть в суть замысла мастера. Его скульптуры оставляли меня равнодушной и даже вызывали подозрение, что Йен — не более чем ловкий мистификатор.

— Да, благодарю вас, и в самом деле именно удачная расстановка обеспечивает выгодный контраст. Меня всегда заботило взаиморасположение скульптур, — долетела до меня фраза Йена, беседовавшего с одним из крупных клиентов нашей галереи.

Браво, Йен, давай-давай окучивай! От фотовспышек у меня закружилась голова. Отступая в кладовую, я успела заметить, как широко улыбавшийся Дик отсалютовал Йену бокалом с шампанским в безмолвном восторженном одобрении.

Я плотно прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, держась как можно дальше от сумки с «ошибочными» конфетами и думая о Йене, его уверенной манере держаться, серьезности и смелых амбициях. Когда меня впервые представили Рис-Фицсиммонсу, гений был в ярко-оранжевых штанах. Я решила — гей. Виктор отрицательно покачал головой: просто англичанин.

Прикрыв глаза в полумраке кладовой, я ждала, когда закончится вечер. Послышался голос Джорджа Ореганато, артдилера соседней галереи, — он спрашивал, где я. Выглянув, я увидела, что Джордж уже направился дальше. Я вышла в павильон и замерла, скрестив руки на груди с самым неприступным видом, призванным отпугнуть многочисленных посетителей, задающих вопросы о смысле скульптур Йена. Бездумно глядя в коридор между павильонами, я слышала, как Дик расписывает поистине замечательный вклад в современное искусство — скульптуру «Без названия: алое и синее». Я всматривалась изо всех сил, пока контуры не начали расплываться, и гадала: неужели это может быть правдой? Если люди заявляют — это прекрасно, действительно ли это становится прекрасным? Насколько серьезно нужно относиться к тому, что говорят другие? И к тому, что нас учили думать и чувствовать?

К реальности меня вернули слова Александры Уэншмидт, дилера из соседнего павильона. Она спрашивала у Дика, почему на сей раз в вазе лежат конфеты «Риз» обычного размера, тогда как раньше каждый год, насколько она помнит, у него имелись мини-шоколадки? Не оборачиваясь, я спиной ощутила прожигающий насквозь взгляд маленьких, блестящих, бездушных глаз начальника.

— Последствия халатности одной из сотрудниц, — сказал Дик. Причем, уверена, он выразительно округлил при этом глаза. — Ужасно, не знаю, что и делать!

— Как вы, должно быть, расстроены! — с сочувствием воскликнула Александра. Казалось, босс заплатил этой женщине за представление безумной драмы, которую сам же и сочинил.

— Еще бы не расстроен, — хмыкнул шеф и тяжело вздохнул: — Расстроен до глубины души. Просто убит.

— Джейн Лейн.

— Джейн! — сказал Дик неожиданно любезно. Такой тон предназначается для Йена и людей, заинтересованных в приобретении скульптур этого гения. — Не могла бы ты подняться ко мне в кабинет? Пожалуйста! — поспешно добавил он почти без паузы. Подобные речи в устах Дика — эквивалент четверного «акселя»: сложный и очень редко исполняемый элемент. После выставки прошла неделя, шеф ни разу не дал мне даже символического поручения и вообще не заговаривал со мной.

Предусмотрительно прихватив ручку и блокнот, я поднялась к нему.

Когда я вошла в царство белых стен, хромированной стали и теней, то есть в кабинет Дика, шеф встал, прошел мимо меня и плотно прикрыл дверь. Услышав, как щелкнул замок, я поняла, что за этим последует. Взглянув на ручку с блокнотом, я подумала: сколько еще идиоток являлись выслушивать сообщение об увольнении в полной готовности делать записи? Дик попросил меня присесть, и я подчинилась, представив, что вскоре в слезах покину этот кабинет, как делали многие. Зато когда дверь откроется вновь, я уже буду по ту сторону добра и зла галереи.

— Джейн, кроме досадного недоразумения с конфетами «Риз», — а его мы, надеюсь, сможем забыть, — работа, проделанная тобой в ходе подготовки к выставке, достойна самых высоких похвал.

— Спасибо, — ошарашенно ответила я. Неужели такова процедура увольнения из галереи Дика Риза — на прощание увольняемый получает толику признания? Может, люди плачут не оттого, что потеряли работу, а от переполняющих их чувств, ведь в конце концов они услышали добрые слова?

— Вчера днем купили последнюю скульптуру Рис-Фицсиммонса, — продолжал шеф. — Таким образом, мы реализовали все снова. Это и успех Йена, конечно.

Почему Дик мне об этом рассказывает?

— Как ты, наверное, знаешь, спрос на работы Йена стабильно высокий, — продолжал он менторским тоном.

Да, Дик, даже мне об этом известно.

— Скульптуры продаются хорошо, но Йен заметил — сейчас мы с ним это обсуждаем, — что больше всего сделок заключается во время проведения выставок. В такой обстановке работы Йена привлекают наибольшее внимание прессы. Кроме того, одним из самых интересных и интригующих аспектов творчества Йена является то, что в контексте коммерческого подхода его скульптуры значительно выигрывают на фоне произведений других авторов, контрастно подчеркивающих интенсивность и мощный динамизм его творений.

«В контексте коммерческого подхода», «интригующий аспект», «мощный динамизм» — Дик словно читал наизусть пресс-релиз о Йене Рис-Фицсиммонсе, подготовленный Амандой.

— Продажи у нас в галерее всегда оживляются после выставок в Нью-Йорке, это любому ясно.

Да, Дик, это и дураку понятно.

— Так вот, в качестве концептуального проекта с элементами перформанса и коммерческого предприятия Йен предложил организовать деловое турне продолжительностью пять месяцев и устроить экспозиции его работ в крупнейших выставочных центрах.

Интересная мысль.

— По завершении каждой крупной выставки в оставшиеся дни месяца Йен планирует выставлять скульптуры в одной из частных галерей соответствующего города. Наш скульптор собирается вести подробные записи о влиянии турне на творчество и об отношении к его работам в разных городах. Разумеется, мы ожидаем резкого увеличения продаж произведений Йена. — Дик замолчал.

Участие в крупных выставках с последующей персональной экспозицией в пяти разных городах! Наверное, концепция принадлежала Йену, а коммерческую сторону доработал Дик. Мне пришло в голову, что сегодняшнюю беседу можно квалифицировать как мой самый длинный разговор с шефом. Постепенно до меня дошло — об увольнении речи нет. Я подняла глаза на Дика, ожидавшего, что я скажу.

— Идея, несомненно, подсказана вдохновением. Очень интересно будет оценить, как турне повлияет на творчество Йена.

— Йен хочет поехать уже через две недели. Лондон, Рим, Чикаго, Санта-Фе, затем снова Нью-Йорк на две недели — тридцать первого января здесь открывается ретроспективная выставка его работ, а в феврале заключительный аккорд: выставка в Майами.

Ничего себе турне, ужаснулась я, радуясь, что не имею отношения к проекту. Может, в отсутствие Йена Дик станет вести себя более адекватно? Или он тоже хочет поехать? Какая прелесть! Нет, это даже слишком хорошо!

— Мне подобрать для Йена отели или составить расписание авиаперелетов? — с готовностью спросила я, рискнув предположить, что в этом и состояла цель нашей приватной беседы.

— Нет-нет. Аманда уже заказала билеты, места в отелях и договорилась с галереями в каждом городе. Такой проект — огромная ответственность, Джейн, — снисходительно обронил босс. — Мы готовились к нему довольно долго.

Минуту назад мне казалось, что я — первый человек в галерее, узнавший о проекте, но это было не так. Конечно, после арахисово-шоколадной катастрофы Дик долго не поручит мне ничего серьезного. В воздухе словно повисла непроизнесенная фраза шефа — он должен быть уверен, что хотя бы самолет для Йена окажется правильного размера. Но если я в проекте не участвую, то для чего Дик вызвал меня в кабинет? Да еще любезным тоном прибавил «пожалуйста»?

— Джейн, — сказал босс, словно прочитав мои мысли, — ты едешь с Йеном.

Боюсь, до меня не сразу дошло.

Мозг включил обратную перемотку, быстро прокрутил разговор и прослушал снова. После повтора мысли пришли хоть в какой-то порядок.

— Как? Почему? — спросила я, прикидывая, сколько времени просидела истуканом, ничего не говоря. Дик не казался особенно раздраженным — значит, недолго.

— Ну как тебе сказать, Джейн… — Начальник хитро прищурился. — Во-первых, потому что я так приказываю.

Провоцирует на открытую конфронтацию? Хочет, чтобы я сама уволилась? Моя жизнь оставляет желать лучшего, но это цветочки по сравнению с тем, чтобы пять месяцев мотаться по отелям и не иметь возможности даже переброситься с кем-нибудь словом. О чем я могу говорить с Рис-Фицсиммонсом, не чувствуя себя полной идиоткой?

— Йену нужно сосредоточиться на работе, — продолжал Дик. — Я хочу, чтобы ему не пришлось ни о чем беспокоиться. Я хочу, чтобы буквально все до единой заботы взяла на себя галерея, и ты будешь представителем галереи, которому я это поручаю.

Слова Дика попадали в меня, как щепки, отлетающие от столярного станка.

— Можно мне обдумать предложение или разделить проект с Виктором или Амандой — каждому по два месяца — или как-нибудь еще? — Я не успела договорить, как поняла, насколько это глупо и непрофессионально прозвучало.

Все бесполезно.

Я знала: Дик принял решение, и от меня ничего не зависит.

— Джейн, — приподнял ладонь начальник, — это не обсуждается. Здесь я принимаю решения, а не ты. Аманда, Виктор, Сэм и Кларисса нужны мне в галерее. Я хочу, чтобы ты поехала с Йеном. Я хочу, чтобы именно ты создавала необходимую ему для творчества, свободную от мелких проблем обстановку. Вылет через две недели. Билеты на самолет и информацию об отелях возьмешь у Аманды. Если мое поручение тебе не по силам, я приму твое заявление об увольнении.

Вот и поговорили.

Поднявшись, Дик подошел к двери и распахнул ее. Я почему-то представила себя в длинной юбке в цыганском стиле, а при Йене чемоданы и произведения гения, которые полегче. И тащу я красный автомобильный прицеп, где горой возвышаются остальные скульптуры. В таком виде я несколько месяцев таскаюсь за Йеном с одной выставки на другую. Отдавая себе отчет, что в действительности меня не заставят переносить скульптуры весом сотню фунтов, я тем не менее чувствовала себя придавленной тяжелым грузом. Я вышла из кабинета начальника, надеясь, что из-за секретарского стола выпрыгнет велоцираптор; я не заставлю Аманду долго гоняться за мной — встану смирно, и пусть она мной пообедает.

Вернувшись за свой стол, я увидела билеты на самолет, схемы маршрутов и стопку толстых папок с надписями «Проект арттурне: места проведения выставок», «Проект арттурне: частные галереи», «Проект арттурне: пресс-релизы», «Проектарттурне: разное (по городам)», сложенные мне на стул. Ненавижу, когда кладут вещи мне на стул. Можно подумать, я что-нибудь не замечу, если барахло положат на стол! Аманда всегда все складывает на сиденье стула. Я сгребла в охапку папки, мрачно размышляя о своем пугающе ничтожном положении в галерейной иерархии и о том, как мало Дик ценит мой вклад в общее дело. Меня не привлекли к разработке проекта и посылают с Йеном не потому, что я отлично справлюсь с задачей. Шеф отправляет меня, не желая расставаться с кем-то другим.

Идя по Девятой авеню, я набрала номер Кейт на сотовом.

— Ты что, не знаешь этого остряка-самоучку? Вспомни, какой это противный всезнайка, — сердито говорила я подруге, которая не сразу поняла, в чем состоит ужас принудительного турне в компании Йена.

— Может, все не так уж плохо? — робко предположила Кейт.

Шоколадные конфеты «Риз». Дик Риз. Йен Рис-Фицсиммонс. Зловещая рифма Риз — Рис так и крутилась в голове: я не могла отделаться от ужаса, что эта парочка с созвучными именами замыслила меня прикончить. Бомонд от искусства будоражили слухи, что единственная причина, по которой Йен выбрал Дика своим дилером, — сходство фамилий. Никто не знал, правда ли это, но я сразу решила: правда. Вопиющая нелепость подобного довода очень укрепляла уверенность в том, что Йен — лишь ловкий обманщик.

— Нет, Кейт, нет! Он завзятый мошенник, наглый мистификатор! Вспомни о дешевом рекламном трюке с именами: Риз и Рис! Это просто лобовой ход! И он всех раздражает.

А меня раздражает вдвойне, подумала я. Мое имя рифмуется с фамилией, причем, боюсь, «Лейн» так и будет следовать за «Джейн» до конца моих дней.

Я вновь напомнила Кейт о своем патологическом непонимании творчества Йена и исключительной нелюбви к путешествиям: больше всего мне сейчас хочется — и требуется! — побыть дома. Подруга возражала, что турне — редкая, интереснейшая возможность повидать мир и мне все наверняка понравится. Я пришла к выводу, что серия передач «Шекспир для детей», которого Кейт насмотрелась по видео вместе с дочкой, вызывает размягчение мозга, и сказала, что обойдусь без дружеского сочувствия, все равно я уже прониклась жалостью к себе. На это Кейт ответила, что у нее есть отличная новость.

— Я хочу познакомить тебя с приятелем Диего из школы бизнеса. Я с ним общалась, прекрасный парень, зовут Дэн. Не знаю, почему я сразу не подумала об этом, — представь, Диего быстрее сообразил. Наверное, я еще не привыкла, что ты одна.

Я тоже, подумала я и усмехнулась:

— Неужели Дэн Абрамс?

Единственный, с кем я соглашусь встретиться за романтическим ужином, перед тем как уехать из Нью-Йорка на пять месяцев, — умница и красавец судебный корреспондент Эн-би-эс. Я влюбилась в него еще во время фиаско Гора против Буша, когда Абрамс, стоя на ступеньках какого-то здания в Вашингтоне, очень быстро читал вердикт, попутно умудряясь описывать, что происходит вокруг. После выборов он создал собственное шоу, когда люди звонят, а он на них орет. Для Дэна Абрамса я бы сделала исключение.

— Нет, Джейн, не Абрамс, но прошу тебя, отнесись серьезно. Диего очень ценит Дэна, я общалась с ним, прекрасный па…

— Поняла, суперкандидатура.

Вот муж Кейт, Диего, — действительно прекрасный парень: хорош собой, умен, успешен и к тому же латиноамериканец. Ну просто Антонио Бандерас, работающий в банке в отделе инвестиций. Кейт с ним познакомили друзья, устроив свидание «вслепую». Однако какой смысл идти на свидание с приятелем Диего, раз я все равно надолго уезжаю? Я поделилась сомнениями с Кейт.

— Ну, не все же пять месяцев ты будешь отсутствовать — ты ведь приедешь в январе на две недели, верно? Если вы понравитесь друг другу, то сможете переписываться по электронной почте, к тому же Дэн много разъезжает по работе — не исключено, что вы встретитесь в городе, где проходит выставка. Джейн, ну попробуй! Не понравится, значит, не понравится — всего-то пару часов потратишь. А вдруг это твоя судьба? Вдруг именно с этим парнем ты придешь к нам на ужин в Майами?

Кейт знала, что у меня большое отставание по части привода кавалеров на ужины в Майами.

— Ну ладно. Дай ему мой номер, но скажи, что я уезжаю второго октября.

Последующие две недели у меня буквально не было свободной минуты: я читала папку за папкой, делая по каждой краткий конспект — план турне, расписание выставок, график отгрузок, порядок размещения рекламы и пресс-релиз. Работа Аманды, как всегда, безупречна, но мне требовалось многое нагнать, освоить, кое-что доделать самой. Впервые за долгое время я ощущала прилив энергии и начала склоняться к мысли, что турне, может, и не станет худшим событием моей жизни, но тут в галерею зашел Йен: одну его скульптуру неправильно разобрали, теперь он подумывал оставить ее в Нью-Йорке.

Дик приписал это очередной моей халатности.

После ухода Йена босс не сводил с меня ненавидящего взгляда до самого закрытия галереи.

На прощальный ужин родители повели меня в «Бильбоке», маленькое французское бистро в Верхнем Ист-Сайде. Я обрадовалась возможности полакомиться пряной курятиной. По какой-то причине мать настаивала именно на «Бильбоке», известном не только вкуснейшими цыплятами по-кейджански[10], но также оглушительной музыкой и своеобразной клиентурой (европейская голытьба, сорняки, пересаженные на гостеприимную американскую почву). Будучи мирными обывателями нью-йоркского пригорода, родители не особенно жаловали подобные заведения, но когда я предложила «У Грейси», тихое, уютное кафе в двух шагах от меня, мать решительно заявила: «Бильбоке» — и я не стала спорить.

Сидя за маленьким столиком в углу, я тихо радовалась — как хорошо повидаться с мамой и папой без шнауцеров. Вошел отец и улыбнулся, заметив меня. Я улыбнулась в ответ, но улыбка погасла, когда в дверях показалась мать с Илайджей на руках. Когда вошедшие уселись (Илайджа заняла четвертый стул), мне даже не хотелось смотреть на книжку, которую активно совала мне мать, — список кафе и ресторанов Манхэттена, куда пускают посетителей с животными. Я не желала видеть, как мало в городе заведений, куда можно прийти с собаками, я хотела знать, почему Илайджа, самая развязная и несносная из «малышек» мамочки, присутствует на моем прощальном ужине.

— Деточка, мы только что ездили с Илайджей к врачу, и нам сказали, что все можно исправить, если кормить ее за общим столом, — сообщила мама.

Я подавила желание съязвить, что ветеринар скорее всего имела в виду домашнюю обстановку.

— Но ведь врач, кажется, советовала кормить Илайджу вареной курятиной? — все-таки не удержалась я.

— Другая врач, деточка.

Я узнала, что, кроме кормления за общим столом, мириады заболеваний Илайджи можно вылечить с помощью детского питания, и невольно отвела глаза, когда мать вытащила из сумки банку тертой моркови и поставила на стол. Взяв меню, я утешалась мыслью, что Илайдже не достанется ни кусочка куда больше подходящего собаке «цыпленка по-кейджански».

Не успела я и глазом моргнуть, как моему существованию в качестве мирной обывательницы Нью-Йорка почти пришел конец. Остался последний день работы, и предстояло одно-единственное свидание с приятелем Диего. В качестве прощального подарка Виктор создал мне новый ящик на другом домене, и теперь мы могли постоянно общаться. Меня ожидали десятки перелетов, и Виктор остроумно отразил это в адресе: перелетнаяджейн  @хотмейл. ком. Недолюбливая свидания «вслепую», Виктор не проявил особого энтузиазма в связи с моими планами познакомиться с Дэном.

— Это значит насиловать судьбу, — заявил он.

Я открыла рот возразить — одно удачное свидание искупит множество неудачных, но Виктор лишь грустно улыбнулся и покачал головой, сказав:

— Ну, как хочешь, милая.

Из-за моей загруженности и постоянных разъездов Дэна Великолепного выбрать время для свидания оказалось нелегко. Единственный вечер, свободный у нас обоих, пришелся на канун моего отъезда, и Кейт сочла это хорошим предзнаменованием. Если я не пойду знакомиться с Классным Дэном, заключила она, мне придется просидеть вечер дома, терзаясь острым нежеланием ехать.

Я решила быть оптимисткой.

Насчет свидания, а не турне.

А если эта встреча все радикально изменит? Череда последних событий убедительно доказала, что все способно измениться за секунду, независимо от нашего желания. Можно увидеть маргаритки и превратиться из счастливой подружки в брошенную пассию. Можно заказать конфеты «Риз» неправильного размера и превратиться из третируемой подчиненной в изгнанницу, носильщицу чемоданов и скульптур и девчонку на побегушках.

Надеюсь, в хорошую сторону ситуация способна меняться так же быстро.

В последний рабочий день Велоцираптор все утро крутилась возле моего стола, видимо, борясь с желанием поскорее занять освобождающееся место. Я отнеслась к происходящему с буддийской безмятежностью: если Дик захочет посадить Аманду на мое место, никуда от этого не денешься. Желая отвлечься, я разослала всем адресатам свой новый электронный адрес. Остаток дня, нажимая кнопки «отослать» или «принять», я видела, как на экране вновь и вновь возникало пожелание счастливого пути от каждого получателя.

В качестве прощального дара богов-покровителей артгалереи я почти не видела Дика целый день.

Босс появился — как всегда, словно из ниоткуда — только один раз, постоял минуту, сверля меня глазами, затем вышел и вскоре позвонил по интеркому еще раз спросить, все ли пресс-релизы по творчеству Йена у меня есть и так далее, и тому подобное. Затем Велоцираптор подобралась поближе и поинтересовалась, рада ли я, что еду.

— Не очень.

Зачем я это сказала? Почему не притворилась приторно-вежливой и не изобразила энтузиазм, как сама Аманда?

— Тогда, Джейн, — таинственно начала она, — я скажу тебе кое-что. Ты знаешь доктора Теда?

Доктор Тед — мануальный терапевт, к которому Аманда постоянно бегает. Я тоже сходила однажды, но нашла его методику ужасной: от сворачивания шеи и треска в спине еще несколько дней мурашки по коже бегали. Конечно, я знаю доктора Теда, зачем спрашивать? Если присмотреться, в голове Аманды можно увидеть маленькие крутящиеся шестеренки непомерных амбиций и жажды власти. Помнится, в свой первый день в галерее Аманда преданно ела меня глазами, когда я вводила ее в курс дел, затем она долго рассыпалась в благодарностях за помощь, строя из себя рьяного неофита дружной рабочей команды. Позже, когда ее спрашивали, чего хотел Дик, Аманда с улыбкой отвечала: «Извините, мне ничего об этом не известно», — и выполняла то, о чем Дик просил других сотрудников. Неудивительно, что шеф никого из нас не считал и вполовину таким полезным, талантливым и энергичным, как Аманду. Прищурившись, я ответила:

— Да, я знаю доктора Теда.

— Так вот. Турне обещает быть очень трудным. Скажу прямо, роль прислуги за все не для тебя. Для менеджера галереи это крайне унизительно. Знаешь, я тебя выделила среди остальных, мне небезразлична твоя судьба…

— Да? — осторожно произнесла я, ожидая, пока Аманда объяснит, к чему весь этот разговор.

— Доктору Теду нужен секретарь в приемной. Может, это для тебя лучше?

Мне захотелось, чтобы вновь воцарился ледниковый период и велоцирапторы вымерли. В голове вертелся вихрь колких ответов, но ни один не пробился к языку. Аманда и Дик буквально созданы друг для друга.

— Ну и шуточки у тебя, — наконец сказала я, смерив Аманду взглядом Дика Риза, поднялась и ушла в туалет, вконец растеряв буддийскую безмятежность и ежась от мурашек, бегущих по спине, по которой плачет мануальщик. Когда я вернулась, Аманды у моего стола уже не было.

Мой последний день в галерее пролетел довольно быстро. Направляясь к выходу, Виктор подмигнул мне на прощание. Я удивилась, почему он уходит раньше Дика: не иначе, босс отправил Виктора за вечерней порцией бананового сока. На мгновение мне стало удивительно хорошо: целых пять месяцев не придется говорить Дику «до свидания».

Затем вниз сошел шеф, молча достал плащ из шкафа и собрался уходить, но вдруг он повернулся к моему столу и пристально посмотрел на меня. Оторвавшись от компьютера, я встретилась взглядом с боссом. Его глазки сузились еще больше. Оттянув пальцем небрежно повязанный на шее бант, Дик посопел и с нажимом произнес:

— Спокойной ночи, Джейн.

— Спокойной ночи, Дик.

Я последний раз нажала кнопки «отослать» и «принять», попрощалась с Клариссой, которая с воодушевлением пожелала мне всяческих успехов в турне и дальнейшей жизни, бросила последний взгляд на белые стены и покинула галерею Дика Риза.

Шагая по Десятой авеню, я нанесла на губы блеск: тон назывался «Счастливый». Вот бы хоть капля счастья просочилась прямо в душу!.. Глядя в маленькое зеркальце, я попыталась незаметно причесаться, пока сворачивала за угол. Мы с Дэном Великолепным договорились встретиться в баре в Сохо, неподалеку от моей галереи и его офиса. Я вошла в бар. Глядя прямо на дверь, у стойки сидел очень высокий и совершенно неотразимый мужчина. Красавец. Темно-синий костюм, красно-синий галстук. Прелесть что за костюм, обожаю такие галстуки, люблю его самого! «Кейт, — телепатически обратилась я к подруге. — Он и вправду великолепен».

Я подошла к красавцу Дэну, жалея, что не уделила больше внимания внешнему виду, нацепив свою лучшую улыбку, игриво откинула волосы за спину и незаметно скрестила пальцы на счастье.

— Дэн? — спросила я, сверкая всеми зубами, которые только возможно обнажить в улыбке, и, как мне казалось, очень эффектно встряхивая волосами.

— Джейн? Здравствуйте, рад познакомиться. — Мужчина протянул руку. Мы обменялись рукопожатием. Дэн начал рассказывать, как много хорошего обо мне говорил Диего, а я засмотрелась на необычайно красивые зеленые глаза собеседника, не понимая, отчего они кажутся мне знакомыми. Затем я увидела в этих глазах проблеск узнавания, причем Дэн слегка вздрогнул.

Я сразу прекратила бесстыжее сверкание зубами и игривое перебрасывание прядей.

Дэн надолго замолчал. Мы стояли неподвижно.

На стойке бара я заметила пачку его сигарет, и кто-то неслышно, но оглушительно повторил над ухом: «Нашли место!» С каких пор Нью-Йорк стал так тесен? Неужели только я одна ошибочно считаю его мегаполисом с населением в несколько миллионов, где легко сохранить анонимность и скрыть ошибки?

— Приятно снова вас увидеть, Джейн, — подмигнул мне Дэн и спросил, что я буду пить.

Вероятность подобной встречи — ноль целых сколько-то десятых… Я хотела сказать, что почти не пью спиртного, не являюсь белой шлюхой, почти никогда не стреляю сигареты у прохожих и не занимаюсь петтингом в толпе в Центральном парке. Я хотела объяснить Дэну, что шесть недель назад была абсолютно нормальной…

— Апельсиновую «Столи» с содовой, — сказала я вместо всего этого.

Мы взяли по бокалу, затем Дэн неожиданно вспомнил, что у него ужин с деловым партнером, и сказал, что надеется на мое понимание. Он предложил мне денег на такси, я отказалась и поблагодарила за «Столи». Таксист поехал по шоссе Рузвельта. Откинувшись на спинку сиденья, я бездумно смотрела на огни большого города: интересно, сколько женщин сегодня вечером знакомятся «вслепую» и многие ли встретят ночь в таком же настроении, как я?

Я открыла окно, чтобы ветер бил прямо в лицо. Отвернувшись от городских огней, я стала смотреть на Ист-Ривер. С этой стороны царили мир и покой. И все-таки, подумала я, на время уехать из Нью-Йорка не так уж плохо.

На следующий день позвонил Йен и предложил встретиться за ленчем, а потом ехать в аэропорт.

Это показалось мне странным.

Разве нам не предстоит провести вместе массу времени в течение ближайших пяти месяцев? Я поморщилась и открыла было рот ответить, что еще не закончила укладываться, однако вовремя спохватилась: неумение уложить вещи в срок характеризует меня как безалаберную растяпу, откладывающую дело на последнюю минуту. Йен может наябедничать Дику, и меня уволят.

— Отличная идея! Куда надо подъехать? — спросила я, думая, какая я жалкая, — досрочно бросаюсь отбывать срок заключения в стенах тоски и смятения. Йен, несомненно, станет для меня источником напряжения, позора и унижения на целую вечность, в этом я не сомневалась ни минуты.

Йен предложил ресторан «Гранд-отеля» в районе Трайбека, потому что мы вылетали из Ньюарка. А потом мы через туннель попадем прямо в аэропорт.

— Я могу прислать за вами водителя, если хотите, — предложил Йен.

— О, спасибо, очень любезно с вашей стороны!

— Тогда — через час. Успеете?

— Спасибо, времени больше чем достаточно.

Повесив трубку, я забеспокоилась: может, приличнее было отклонить приглашение? Может, отправка Йеном водителя нарушает условие «пальцем не шевелить» и я рискую нарваться на истерический звонок по сотовому (с роумингом за счет галереи Дика Риза) и услышать, что я бестолковая гусыня и не развалилась бы взять такси?

Когда я вошла в «Черч-Лондж» в «Гранд-отеле», Йен уже сидел за столом. При моем появлении скульптор встал и протянул руку:

— Привет, Джейн.

— Привет, Йен, — отозвалась я, ответив на рукопожатие.

Я сразу пожалела, что не сказала «здравствуйте». Когда говоришь с обладателем безукоризненного произношения, невольно хочется сказать формальное «здравствуйте», а не небрежное «привет». К сожалению, стоит мне занервничать, все идет не так. Мы уточнили время отлета и договорились, когда стартовать из ресторана, чтобы вовремя успеть в аэропорт. На этом темы беседы были исчерпаны. Ноль. Пустота. Молчание повисло над столом — по моей вине, конечно: не догадалась узнать мнение Йена об организации турне или расспросить о новых замыслах.

Я отложила обсуждение обеих тем на самый долгий срок.

Мы заказали ленч, Йен взял стакан вина. Мне тоже хотелось вина, но я поторопилась попросить воды. Не подозревая, что Йен окажется человеком-праздником, охотно пропускающим стаканчик днем, я боялась представить собой невыгодный контраст с непьющим, как мне казалось, гением.

— Знаете, — обратилась я к официанту, — я тоже выпью бокал. Все что угодно, лишь бы заснуть в самолете, — объяснила я.

— А мне, пожалуй, «Пеллегрино», — неожиданно попросил Йен, явно что-то задумав. — Жаль терять время на сон. Я хочу записать как можно больше идей для проекта до официального начала.

Официанту оставалось только поменять бокалы: я получила вино, Йен — воду, и мне ничего не оставалось, как напиваться соло в обществе величайшего гения всех времен и народов.

К моему ужасу, Йен затеял беседу о проекте артвыставок.

Я поняла: дольше отмалчиваться не удастся. Отставив бокал с вином, я напряженно думала, что и как спросить. Не вполне осознавая масштабы таланта Йена, я не до конца уловила смысл поездки по странам и городам, но уловила, что Йен намеревался «засветиться» на каждой выставке и потом записать свои впечатления с подробными комментариями. Стало быть, он будет вести некий дневник наблюдений, а дорожные впечатления позже выльются в новую скульптуру?

— Йен, — медленно начала я, — пожалуйста, объясните мне: вы просто формулируете мысли в некой форме дневниковых записей или позже каким-то образом трансформируете в своих работах? — Я сразу пожалела, что употребила слова «просто» и «трансформируете» и не сказала ничего более умного. Еще я пожалела, что бокал уже наполовину опустел.

— Конечно же! — воскликнул Йен. — Безусловно, да! Практически все переживания человека находят отражение в его творчестве, в какой бы сфере он ни трудился. В широком смысле — да, все мысли в той или иной форме воплотятся в скульптурах, так же как и ваши мысли и чувства влияют на вашу работу. Но если говорить более конкретно, записи в основном будут посвящены…

Следовало неотрывно внимать, но я не слушала, невольно отвлекшись на замечание о влиянии мыслей и чувств на профессиональные обязанности. Может, поэтому я и не нахожу удовлетворения в своей работе? Но разве большинство негативных впечатлений получено мной не в процессе этой самой работы?

Йен говорил и говорил.

Я улыбалась и время от времени издавала одобрительное «м-м-м». Йен принялся чертить на салфетке небольшую схему. (О, только не схему! Пожалуйста!!!) Из него так и сыпались мудреные слова «взаимодействие объектов и форм», «динамизм», «взаимосвязь». Засмотревшись на движение губ Йена (бла-бла-бла, тра-та-та), я поймала себя на мысли: может, истинная гениальность Йена заключается в умении пудрить мозги? Я прищурилась. Может, во всем, что Йен рассказал о своем творчестве и даже о себе самом, нет ни слова правды? А если он не из Лондона, а, скажем, из Айдахо? И не из той части штата, где процветают трудолюбивые картофелеводы, а оттуда, где сумасшедшие неграмотные родители запирают своих чад в хижинах, подальше от школ и витаминов, и не выпускают из рук двенадцатизарядный дробовик?

— Вот. Да. И еще одно… — Йен с увлечением рисовал диаграмму.

Откинувшись на спинку стула, я подняла глаза на крытый коридор вверху. Бар «Черч-Лондж» располагался в центре зала, откуда, как в атриуме, открывался вид на галереи и коридоры, ведущие к номерам. Не знаю, связано ли это с ревностным соблюдением противопожарных мер, но отовсюду, через каждые несколько метров, со стен на меня смотрели ярко-красные указатели.

Казалось, на меня надвигается рой алых слов.

Выход, выход, выход, куда ни глянь.

После ленча водитель Йена отвез нас через туннель в Ньюарк и высадил у аэропорта. Мы отнесли чемоданы на таможенный контроль и передали билеты женщине за стойкой. Она подарила Йену дежурную улыбку — не такую, как дарят знаменитостям. Здесь его слава ничего не значила. В аэропорту, полном равнодушных к искусству людей, которые не рыскают по Челси в поисках непревзойденных, эффектных, значительных, зубодробительных шедевров и их авторов, Йен был лишь пассажиром в кричаще-яркой рубашке. Впервые при мне он находился не в центре внимания, и меня немного успокоило отсутствие поклонников, наперебой стремящихся выразить восхищение, сказать, как глубоко и значительно то, что он делает, или поздравить его с тем, что он — Йен Рис-Фицсиммонс.

— Хорошо, мистер Рис-Фицсиммонс, — сказала женщина за стойкой, — ваше место — два «б». Мисс Лейн, ваше место — тридцать семь «е».

— Простите? — не понял Йен.

— Два «б» и тридцать семь «е», — повторила регистратор.

— Я лечу первым классом, а вы — вторым? — изумился Йен. Он был смущен и озадачен.

Я недобрым словом вспомнила Аманду, заказавшую мне место в середине ряда, где соседей справа или слева придется будить всякий раз, когда идешь в туалет и когда возвращаешься.

— Да, похоже на то, — ответила я.

— Это ни на что не похоже, — рассердился Йен.

Достав карточку постоянного пассажира авиалиний, он спросил, можно ли найти мне место в первом классе.

Получив отрицательный ответ, Йен спросил, остались ли в продаже билеты в первый класс. Мне показалось странным, что инспирированная Диком сегрегация беспокоит маститого скульптора. Шеф будет вне себя, по потолку забегает, узнав, что в последнюю минуту за счет галереи мне приобрели билет в первый класс. А уж если, Боже упаси, Дик пронюхает, что сам Йен потратился… Я живо представила, как он оседлает метлу и примчится в Лондон с единственной целью стереть меня в порошок.

— Йен, я вам искренне благодарна, но прекрасно долечу вторым классом, — вмешалась я.

— К сожалению, все места в бизнес и первом классе на этот рейс проданы. — Регистраторша приподняла ладонь, предупреждая вопросы. — Но вот что я могу сделать, — продолжала она, глядя на экран компьютера. — Пересадить вас из тридцать седьмого ряда в один из первых. Как насчет седьмого «д»? С обеих сторон места свободны.

Я в восторге закивала, Йен расцвел улыбкой, и служащая поменяла мой билет.

Я неловко и смущенно поблагодарила Йена, затем регистраторшу.

— Пожалуйста, пожалуйста, — отозвалась женщина и добавила, когда мы уже шли к выходу: — Мистер Рис-Фицсиммонс, я обожаю ваши скульптуры!

— Спасибо, большое спасибо, — искренне ответил Йен.

По дороге к выходу я ликовала, что дело так удачно закончилось и вскоре мы окажемся в разных салонах. Прочная перегородка позволит мне расслабиться — буду смаковать вино, пока не засну. Но только я устроилась, как Йен заявил, что сядет на мое место, а я полечу первым классом.

Стараясь не выдать ужаса при мысли о зловредном шефе и степени его ярости, следующие полчаса я убеждала Йена, что обожаю летать вторым классом, что устала и собираюсь спать, что во мне росту всего пять футов четыре дюйма и я могу улечься на свободных соседних сиденьях. Последний довод, кстати, решающим не был, учитывая, что и самого Йена с его ростом пять футов семь дюймов нельзя было назвать высоким. В отчаянии я напомнила, что работаю на Дика Риза и обязана выполнять указания начальства, попутно пытаясь угадать, намерен ли Йен держать Дика в курсе последних новостей. К сожалению, это установить не удалось.

— Клянусь, я хочу лететь во втором классе, — устало сказала я. — Правда-правда.

— Правда-правда? — повторил скульптор.

— Чистая правда, Йен.

— Нет. — Казалось, Йен еле сдерживает смех. — Я не спрашивал, правда ли вы хотите лететь вторым классом. Я хотел уточнить, часто ли американцы употребляют выражение «правда-правда».

Я, в свою очередь, объяснила, что «правда-правда» означает «очень-очень» или «чрезвычайно», «безусловно», «стопроцентно».

— Это — как «стопудово», — добавила я. — Так говорят, когда вы всей душой чего-то желаете и ни минуты в этом не сомневаетесь.

Йен снова улыбнулся и согласился занять свое место. Я воспользовалась правом отлучиться на пару минут и поспешила к газетному киоску, где купила «Пипл», «Ю-эс», «Энтертейнментуикли», «Аллюр» и «Ин-стайл», благоразумно положив поверх журналов октябрьский выпуск «Новостей искусства».

Салон второго класса оказался вовсе не так уж плох: я с комфортом устроилась, разложив журналы. Седьмое «с» и седьмое «е» были пустыми, и я оказалась хозяйкой свободного пространства справа и слева. Приятная скромная леди на седьмом «ф» болтала с парнем примерно моего возраста, но они сидели относительно далеко, и это обеспечивало некоторую приватность.

Перед взлетом меня, как обычно, охватил страх: пришлось прослушать краткую лекцию о действиях в случае аварии и порядке эвакуации и посмотреть минутный фильм, где стюардесса непринужденно объясняла, как надевать надувной спасательный жилет и кислородную маску. Пассажирам, сидевшим у перегородки между салонами первого и второго классов, вменялось в обязанность помочь остальным выбраться из самолета, если придется уступать салон Атлантическому океану. Те, кому не очень улыбается такая миссия, могут пересесть, но если выбирать между заботой о попутчиках и несколькими часами в кресле тридцать семь «е», я охотно запишусь в спасатели.

После взлета я минут десять читала «Пипл», успокаивая нервы. Отказавшись от наушников — выбор пассажиров второго класса пал на второсортный фильм о киборгах, — я решила вздремнуть. Кинув журналы и бутылку с водой на седьмое «с», я откинула спинку сиденья, развернула одеяло и закрыла глаза, с наслаждением погружаясь в набегающие сладостные волны сна. Как чудесно проснуться уже в Лондоне…

— Это ваше? — прозвучал пронзительный голос с южным акцентом. Открыв глаза, я увидела крупную женщину в алом топике-гавайке, черных леггинсах и тапочках. Она указывала пальцем на мои журналы, воду и сумку. — Да? — Собрав вещи в охапку, дама сунула их мне в руки и уселась на седьмое «с». Ощущения безмятежного покоя как не бывало: телеса соседки не умещались в кресле и «перетекали» на законную территорию седьмого «д». Я заметила, как мужчина, рядом с которым дама сидела раньше, с удовольствием вытянул ноги на освободившееся сиденье. Надо было что-то делать.

— Гм, я тут все так удобно разложила, — недовольно заметила я в надежде, что женщина не станет мне мешать и пересядет.

— Ну что ж, — чересчур громко сказала дама и толстой рукой в кольцах смахнула журналы с моих коленей на пол. — Давайте переложим. — Улыбнувшись, словно мы только что стали лучшими подругами, женщина протянула руку: — Сью-Энн Беллфилд. — Бутылку с водой дама поставила на пол; и она тут же укатилась непонятно куда.

Упав духом при мысли о неминуемом обезвоживании и неприятной тесноте, я не ощущала ни малейшей тяги к беседе.

— Джейн Лейн, — бросила я, едва пожав протянутую руку. Натянув одеяло повыше, я закрыла глаза, пожалев, что не попросила беруши, и притворилась спящей. Ну почему кому-то обязательно нужно вторгаться в мой околоперегородочный рай, разрушать недолгое счастье и губить робкую надежду улечься поперек трех сидений? Почему, о южанка в гавайке, почему?

— Сью-Энн Беллфилд, — услышала я снова.

Я почувствовала, как женщина навалилась на меня, придавив к креслу, и забирается на колени. Открыв глаза, я увидела, что соседку, к счастью, не интересуют мои колени; Сью-Энн перегнулась через меня, почти легла поперек, и протянула рыхлую, мясистую руку даме с приятной внешностью — пассажирке седьмого «ф».

— Рива Вашингтон, очень приятно, — польщенно сказала седьмая «ф».

Еще хуже. Ну почему тихая милая леди не может вести себя тихо и мило? Отчего внешность людей с пугающей регулярностью оказывается столь обманчивой? Неужели этой даме мало болтовни с разговорчивым соседом?

— У вас прелестный акцент, Сью-Энн. И какая красивая фамилия — Беллфилд! Откуда вы родом?

— Из Атланты, штат Джорджия! А вы?

Вскоре я поняла, хотя и не хотела признавать, что эти две дамы не угомонятся до самого Лондона. Я не открывала глаза, всякий раз надеясь, что очередное предложение будет последним и у пассажирок больше не найдется тем для обсуждения.

Оглушительные радостные вопли ознаменовали открытие, что Сью-Энн и Рива — учительницы, свыше двадцати лет проработавшие в государственных школах. Перелет стал для них подарком судьбы, прекрасной, долгожданной возможностью обсудить детали процесса обучения в Нью-Йорке и Атланте. В довершение всего выяснилось, что Гейб, парень, болтавший с Ривой, родом из Солт-Лейк-Сити и тоже вел занятия в воскресной школе мормонского табернакля. Какой черт занес его на борт самолета?.. Зачем им всем в Лондон? Несколько раз мне почти удалось заснуть, но едва сон обволакивал меня и все вокруг словно исчезало, я вздрагивала от громких восклицаний:

— …план урока!

— …расписание занятий!

— …закрепление пройденного!

Я не выдержала:

— Простите, вы вообще собираетесь спать? Если вы намерены болтать до самого Лондона, я пойду искать другое место.

Мне сразу стало неловко за резкость, но терпение было на исходе. Собеседники с недоумением посмотрели на меня, затем переглянулись. Сью-Энн назвала меня куколкой и сообщила, что «пока они еще не знают», но если мне невтерпеж, я могу поменяться местами с Гейбом.

— Гейб, дорогой, ты же не против, правда? — И учителя обменялась многозначительными взглядами.

Взяв одеяло и подняв журналы с пола, я подхватила сумку и пошла искать, куда пересесть. Шел третий час полета; пассажиры спали, растянувшись на двух сиденьях, а некоторые счастливцы — даже на трех или четырех. Дойдя до конца салона, я увидела истинного баловня судьбы, разлегшегося на пяти креслах. Мне даже не хотелось смотреть номер ряда — я была уверена, что увижу ехидно ухмыляющихся тройку с семеркой. Интересно, сильно ли будут возмущаться пассажиры, если я устроюсь на полу в проходе?

— Мэм, вам нужно занять свое место и пристегнуть ремень безопасности, — сказала стюардесса, указывая на горевшие знаки «Пристегните ремни». Я пошла назад, прикидывая, сколько часов осталось до Лондона. Весь салон мирно спал, кроме Сью-Энн, Ривы и Гейба, которые горячо обсуждали новую программу по математике.

Когда я усаживалась, все трое посмотрели на меня с неприязнью.

Прошла целая вечность, прежде чем мы приземлились в Хитроу.

Я чувствовала, что не в силах поднять и нести чемоданы Йена: измученная бессонной ночью и стрессом, я из последних сил сдерживалась, стараясь не скрипеть зубами от злости. Сью-Энн Беллфилд, не вернувшаяся на свое законное место даже перед посадкой, действительно протрепалась с новыми знакомыми до самого Лондона. По ощущениям, последние шесть часов я словно лизала каменную соль.

— Здравствуйте, Джейн! — пропел Йен, широко улыбаясь. Он выглядел свежим и отдохнувшим. Не знаю, провел ли он ночь в трудах, ни на миг не забывшись сном, но выглядел как после полноценного ночного отдыха в роскошном мягком кресле первого класса, когда просыпаешься только отхлебнуть превосходной «Мимозы» и отведать бриошь.

Отстал бы ты от меня, Йен…

— Привет, — устало сказала я, не обращая внимания на различия между словами «привет» и «здравствуйте».

Я поплелась за Йеном на паспортный контроль, где мы оказались в разных очередях — одна для граждан Соединенного Королевства, другая для туристов. Йен обещал подождать меня у входа в зал, где получают багаж. Преодолевая мигрень и поминутно подступавшую дурноту, я представила, как Йен укажет на свои сумки и я буду затаскивать их на багажную тележку, — это входило в обязанности тех, кто сопровождал в поездках Дика. Однако, когда я прошла паспортный контроль, Йен уже ждал меня с тележкой. Он сам снял чемоданы с ленты транспортера, а когда я потянулась за своими вещами, вежливо, но решительно подхватил мои сумки, поставил на тележку и покатил ее сам. События окончательно вышли за рамки сценария, который выводил меня из себя в течение последних двух недель.

Лондонская выставка современного искусства

Лондон, Англия

— Мистера Рис-Фицсиммонса всегда интересовало сочетание и взаимовлияние различных объектов, — говорила я следующим утром, стоя у металлического столика в павильоне и раздавая предварительные пресс-релизы корреспондентам лондонских изданий. Задавая вопросы о произведениях Йена, журналисты чаще всего желали знать, когда он закончил ту или иную работу или какова ее стоимость. Лондон был первой остановкой в турне, и я довольно легко скрывала неприятие творчества Йена, непринужденно рассказывая о запланированных посещениях городов и пересыпая речь трескучими словосочетаниями вроде «влияние артвыставок на творчество мистера Рис-Фицсиммонса», «коммерческие и концептуальные цели мистера Рис-Фицсиммонса» и «различные и схожие мнения о произведениях скульптора».

День шел. Репортеры возвращались, чтобы еще раз взглянуть на скульптуры или что-нибудь уточнить. Я ловила себя на фразах типа «динамика этих двух форм отличается подлинной оригинальностью», а моим любимым выражением стало «осязаемое воплощение чувств и мыслей автора, подсказанных реальными событиями». Я говорила на внеземном языке, но слова вылетали без запинки, знаки вопроса в конце предложений исчезали, а посетители, как ни удивительно, кивали и соглашались. Видимо, им казалось, что они услышали нечто важное. Я пыталась точно запомнить формулировки, чтобы при случае еще раз ввернуть удачное выражение.

Боясь испортить настроение, я избегала заговаривать с Йеном о его творчестве. Не общаться во время пресс-конференции оказалось легче легкого: большую часть времени Йен жмурился от вспышек тысяч фотоаппаратов и отвечал на бесчисленные вопросы, которые задавали мне. Как только воцарялась пауза, в павильоне появлялись две девицы, занимавшиеся пиаром нашей экспозиции, увивались вокруг Йена и вовсю трясли волосами, изящно отбрасывая пряди за спину.

Я уже видела пиарщиц раньше. Они работали в компании «Котлар и Лоренс», привлеченной организаторами выставки для рекламы и освещения торжественных мероприятий. Девицы повсюду появлялись с блокнотами-клипбордами в руках, со смехом сообщая, какие истории толкнули какой газете. Они осыпали Йена комплиментами, называя «модерном» Музей современного искусства и «днюхой» день открытия Осенней художественной выставки. Очевидно, они искренне верили, что гораздо лучше других разбираются в том, что сейчас модно, круто, стильно и актуально. На протяжении всего дня, покидая павильон, они возвращались буквально через минуту.

— Йен, я уверена, в завтрашней «Мейл» вас упомянут в статье о современном искусстве, — сказала стройная блондинка.

— Йен, Йен, Йен, вы должны обещать, что поужинаете с нами завтра. Пожалуйста! — подхватила не такая стройная и менее светловолосая, добавив: — Я говорила вам, что вы чудесно выглядите? Усталый, но довольный!

— Да-да, усталый, но довольный! — как попугай, повторила первая.

Противные шлюхи… Мне придется видеть их ближайшие пять месяцев на каждой художественной выставке. Йен краснел и кивал, принимая приглашение на ужин. Конечно, реклама — важнейшая составляющая успеха, но все-таки… Второй раз за несколько дней я задалась вопросом о личной жизни Йена. Неужели он и пиар-девицы — больше чем друзья?

Когда пресса отбыла в полном составе, начались приготовления к торжественному открытию, и я выбросила шлюх-пиарщиц из головы. Йен поехал домой переодеться — наверное, вернется наряженный в яркие цвета, весь в полосках и узорах. Я отправилась в отель на чистом лондонском такси. Проезжая по улицам, я с интересом рассматривала незнакомые места. Впереди еще месяц, успею увидеть смену караула у Букингемского дворца, сходить в галерею Тейт и Сент-Джеймсский парк и выпить где-нибудь чаю. Настоящий бальзам для души — изучать город через окно такси, строя приятные планы; совсем иное ощущение, чем смотреть на проплывающие мимо городские огни, думая о том, что все прошло не так, как мне хотелось.

Говорят, Гвинет Пэлтроу заявила, что, не будь ее волосы прямыми, считала бы себя абсолютно лишенной сексапильности. Если мелкие кудряшки настолько повредили бы имиджу Гвинет, представьте, во что они превращают меня. Мою попытку выглядеть безупречно и привлекательно — то есть в точности, как Карина Кратц, — заметно затруднили временные ограничения и почти свела на нет печально известная лондонская погода.

Приехав в Центр делового дизайна, я, как ни странно, тут же забыла о плачевном состоянии прически. Стоя в толпе восторженных поклонников Йена в черных галстуках и строгих костюмах, я удовлетворенно думала: на этот раз не придется целый вечер сидеть в кладовой. Заодно можно было забыть про миниатюрные шоколадно-арахисовые конфеты, ибо Йена «ризовые» аллюзии не занимали. Он даже попросил оставить сладости в подсобке. «Ах да, конфеты, — сказал он, когда днем я вышла в павильон с большой сумкой. — Давайте там их и оставим». Я робко взглянула ему в лицо, гадая, является ли эта фраза проявлением солидарности и доказательством отсутствия у Йена арахисового помешательства Дика, но Йен уже уткнулся в чертежи на миллиметровке, думая о чем-то своем, ничем иным не выдавая неприязни к фетишу моего шефа.

В любом случае я пришла в восторг. Или «нашла это великолепным», как выразился бы Йен.

Открытие Лондонской выставки понравилось мне гораздо больше, чем все подобные торжества. Я почти никого не узнавала; большинство артдилеров оказались мне не знакомы. Я не знала их привычек, странностей, тайных маний и отклонений а-ля Дик Риз. Английский акцент и вкрадчивые утонченные манеры посетителей придавали мероприятию великосветский оттенок и определенную значительность, которой недоставало другим выставкам.

Йен, тоже весьма утонченный, появился в темно-синем костюме и темно-серой рубашке с синим галстуком. Легкий, отлично сидящий костюм вполне передавал европейский, очень «йеновский» стиль, но в более приглушенной манере, без кричащих оттенков. Наблюдая за скульптором, рядом с которым то и дело мелькали белесые волосы пиар-шлюшек и чуть реже — великолепный «блонд» Карины Кратц, я призналась себе — впервые он не выглядел карикатурно. И это было весьма необычным.

Целый вечер пиарщицы крутились возле Йена. Карина временами дефилировала мимо, негромко перебрасываясь с Йеном парой слов, на что он утвердительно кивал. Стараясь не сбиться, я в точности повторила фразы, отрепетированные днем; приятно было видеть, как люди кивали с понимающим видом. Я объяснила, что проект предусматривает наше участие в известных художественных выставках с последующей двухнедельной персональной выставкой в частных галереях в каждом из пяти городов, включенных в арттурне. В Лондоне Йен Рис-Фицсиммонс планирует неделю присутствовать в павильоне, на вторую неделю удалится в студию работать над новыми произведениями. Затем скульптор появится на открытии персональной выставки в галерее Слоуна и снова вернется в студию, «подчиняясь вдохновению». В начале месяца экспозиция переедет в Рим, где порядок работы Йена останется прежним: неделя в павильоне, неделя в студии.

Блестящий скульптор, работающий над новыми произведениями, а в перерывах неделями покорно сидящий в выставочных павильонах и залах галереи, со знанием дела объясняя, как важно, необходимо и значительно его искусство… Слушая себя, я вдруг поняла, что Йен, при всех достижениях и славе, по своей воле выбрал ту же профессию, что и я, — работника художественной галереи.

Может, открыть ему глаза и сказать, что это не самый лучший выбор?

В павильоне, заполненном льстивыми, вкрадчивыми коллекционерами, я видела только Йена. Только Йена Рис-Фицсиммонса, мировую знаменитость, — и себя. Прежде я считала поездку наказанием; теперь мне начинало казаться, что это совершенно уникальный и самый интересный опыт в моей жизни. Турне открывало немыслимые возможности; чем отчетливее я это понимала, тем меньше верилось, что сопровождать Йена Дик отправил именно меня. Слепая удача наконец-то улыбнулась и мне.

Необыкновенно приятно было стоять в павильоне, где ни за что не появится Дик, делать свою работу.

Во время торжественного открытия выставки я продала скульптуру!

В первый день произведения искусства, как правило, идут нарасхват, а спрос на скульптуры Йена Рис-Фицсиммонса стабильно очень высок, но это не умаляло моей гордости. Случалось, в Нью-Йорке я почти договаривалась о продаже, но всякий раз вмешивался Дик и перехватывал инициативу. Заключив сделку, он складывал пухлые ручки на жирной груди, мелко тряс ягодицами и медленно поднимал локти вверх, исполняя танец живота, означавший восторг. В глазах босса загорался алчный огонек, он надувался самодовольством и едва снисходил до того, чтобы шикнуть на Клариссу, когда та шумно втягивала воздух и восторженно вопила: «Вы сделали это, Дик!» — словно раньше мы никогда ничего не продавали.

Не испорченная начальником сделка подняла настроение на целый вечер.

К сожалению, это оказалась единственная продажа за неделю.

Остались три скульптуры; многие посетители брали брошюры, расспрашивали о работах Йена, интересовались стоимостью, но никто не предлагал даже начальной цены. Красавица «Без названия, номер шесть» гордо возвышалась в центре павильона. Все хвалили работу, восхищались и любовались, но никому не пришлась по вкусу цена на табличке. «Номер шесть» была самой большой скульптурой Йена Рис-Фицсиммонса. Заключенная мной сделка оставила Дика равнодушным — он вообще не упомянул о ней. Позвонив на следующий день, шеф первым делом спросил, проданы ли остальные скульптуры.

— Нет, — призналась я. — Но…

— А «Номер шесть»? — перебил шеф.

— Нет, — ответила я, уже не пытаясь что-либо объяснить.

— Дай мне Йена. Он рядом?

— Йен, Дик на линии, — с облегчением сказала я, отодвинув трубку, и вышла из павильона, не желая слушать, как Йен благодарит Дика за расточаемые комплименты. Кроме того, не хотелось быть рядом, если Дик пожелает еще что-нибудь обсудить. Пусть передаст через Йена — тогда приказ поступит в более или менее приемлемой форме.

Йена не беспокоило, что скульптуры не продавались; напротив, он явно радовался, что работы остаются у него. По его мнению, любое сопротивление или отсутствие движения — неотъемлемая часть творчества. Все происходящее, говорил он мне, от зачатия до завершения, принадлежит проекту и привносит новый смысл в арттурне. Йен объяснил мне это в конце недели, говорил и еще что-то, но я невольно отключилась, вспомнив, что после выходных он вернется к работе над новыми скульптурами, будет писать статьи в журналы и вынашивать творческие замыслы в прелестной английской глубинке. Просто не верилось — мы прожили в Лондоне всего неделю, а ему уже пора ехать дальше. У меня не нашлось времени для чая с прелестными маленькими сандвичами и густыми топлеными сливками, я не успела походить по антикварным лавкам на Портобелло-роуд или обойти магазины на Слоун-стрит, где делала покупки Диана, до того как стала принцессой. Ни на что не хватило времени — вечерами я возвращалась в свой сверкающий отель и заказывала ужин в номер.

Йен, напротив, дважды ужинал с пиарщицами, а однажды, уходя, я столкнулась с Кариной, шествовавшей в наш павильон, плюс праздничный ужин у мистера Слоуна, где Йена с нетерпением дожидалась некая креатура по имени Имоджен. Получается, Йен провел дома всего один вечер, хотя точно не скажу: в галерее мы обсуждали исключительно темы, связанные с работой. Йен всегда был мил и любезен, часто отпускал остроумные, истинно британские замечания, которые доставили мне немало веселых минут. Но, если не считать его шуток и моего смеха, мы говорили мало, поэтому предложение Йена составить ему компанию за ужином стало для меня полной неожиданностью.

Был вечер пятницы. В субботу ожидался значительный наплыв посетителей, предстояло пробыть в павильоне дольше, чем обычно, и я подумывала сходить сегодня в ресторан, хотя желание развлечься и отдавало легкой горечью. Я решила — если уж вступать в ряды неудачниц, ужинающих в одиночестве и уныло потягивающих вино, уставившись в пространство невидящим взором, я, пожалуй, распробую это блюдо вечером рабочего дня, когда в ресторанах мало посетителей. Ничего, сделаю вид, что увлечена чтением, принесу с собой книгу… Поэтому я сразу ухватилась за предложение Йена, очень обрадовавшись неожиданной компании.

Сразу после выставки мы поехали в один из его любимых ресторанов. Я представляла нечто очень красивое и супермодное: сплошь белый цвет, сверкающий хром, скучающие надменные официанты — словом, заведение во вкусе Дика. Но мы спустились на кованом железном лифте в зал с низкими, как в пещере, сводами. Там было очень шумно. Длинные столы с длинными скамьями по обе стороны, стильная и приятная атмосфера. Выбрав свободное место за столом, где уже сидели люди, в глубине души я сочла возможным признать, что между Диком и Йеном есть большая разница, несмотря на рифмующиеся фамилии.

Только когда к нам подошел официант, я поняла, куда именно мы пришли.

Йен привел меня в «Одри».

Единственное место в Лондоне, куда я мечтала попасть и о чем заявила Йену в самом начале. Я лихорадочно старалась придумать способ тактично намекнуть ему, что в Лондоне множество более важных достопримечательностей, которые мне очень хочется посетить. И вообще, уж не в насмешку ли над моей узколобостью гений повел меня в «Одри»? В таком случае Дик непременно захихикал бы издевательски, а Йен подарил мне широкую улыбку, настолько дружелюбную и заразительную, что лед в груди, возникший в ту минуту, когда я узнала, что еду с ним, наконец начал таять. Наши взгляды встретились, и я впервые улыбнулась абсолютно искренне — не по обязанности. Улыбка вышла не дежурной, не испуганной и ничуть не вымученной.

— Будем здоровы, Джейн, — сказал Йен, поднимая еще пустой бокал.

— Будем, Йен, — подтвердила я, с легким звоном коснувшись его бокала краешком своего.

За бельгийским пивом, мидиями и жаренной по-французски картошкой наши отношения представились мне в ином свете: нормальные, непринужденные и более ровные, чем прежде. Мы поговорили о поездке Йена в Йоркшир и о том, что вторая неделя выставки будет похожа на первую, разве что немного посвободнее. Йен вел себя по-дружески, и я почти забыла, что считаю его ловким мошенником и мистификатором. Я даже решилась спросить, правда ли, что он сделал своим дилером Дика Риза единственно из-за созвучия фамилий.

— Вы сочли бы это большой глупостью, не правда ли? — пожал плечами Йен.

Я сунула в рот последний ломтик жареной картошки, посчитав, что это не ответ.

В выходные мы продали еще одну скульптуру, что принесло много денег галерее и добавило веса проекту арттурне и репутации Йена. И вот что сказал мне Дик по трансатлантической связи: «А как «Номер шесты»? Передай трубку Йену». Никаких похвал, разумеется.

Наконец уик-энд закончился, и два дня сумасшедшего напряжения остались позади. Йен тепло со мной попрощался, добавив: «Огромное спасибо, Джейн. Прекрасная работа». Улыбнувшись и пожав мне руку, он пошел встречать машину, которая должна была отвезти его в Йоркшир. Некоторое время его клетчатые брюки ярким пятном мелькали в толпе посетителей.

На вторую неделю выставки ажиотаж заметно поутих.

Выставка получила свою порцию откликов в прессе, поэтому стайки репортеров, а с ними, к счастью, и мерзкие пиарщицы больше не увивались вокруг скульптур. Крупнейшие, известнейшие, суперфантастические клиенты побывали у нас в первые дни, вкусив от стартового ажиотажа и помпы, и после выходных не появлялись. Если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, две скульптуры в этот раз останутся непроданными, и одна из них — «Без названия, номер шесть», лучшая из лучших, событие в мире искусства, предмет маниакальной одержимости Дика.

Энергия выставки затухала: между павильонами, заложив руки за спину, прохаживались артдилеры и сотрудники галереи, бросая взгляды направо и налево, поглядывая, сколько красных точек, означающих «продано», украшает список экспонатов каждой галереи.

Мои волнение и восторг тоже выдохлись, но я была не против поскучать для разнообразия. Сидя за металлическим столиком, я разглядывала посетителей, думая, что, кроме считанных артдилеров, пары-тройки сотрудников других галерей да еще Карины Кратц из соседнего павильона, я ни души не знаю в Лондоне. Удручающая анонимность, с другой стороны, давала ощущение удивительной свободы: никто не знал моего имени, понятия не имел о моих тайных страхах и неуверенности. Посторонние могли подумать, что со мной никогда не происходило ничего плохого, могли счесть, что я нахожусь на пути к вершине славы и скоро стану суперзвездой вроде Дика, Карины или даже Йена. Но тут зазвонил телефон, и мое уединение оказалось нарушенным.

— Джейн Лейн! Привет, это Джордж Ореганато, я вчера приехал в Лондон. Наш павильон будет работать всю вторую неделю выставки. Как тут дела? Где твой павильон? Я забегу?

— Три «б», — неохотно ответила я и положила трубку.

Скука намного приятнее Джорджа Ореганато.

Успешный продавец, настоящая находка для нью-йоркской галереи Фельдена и Кэмера, Джордж был единственным человеком на свете, влюбленным в меня без памяти. Он словно не замечал, что большую часть нашего многолетнего знакомства у меня был постоянный бойфренд, хотя встречал Джека на торжественных мероприятиях, а однажды даже на улице. Либо Ореганато не мог сложить два и два, либо ему было все равно: ни присутствие в моей жизни Джека, ни мои постоянные вежливые отказы не охлаждали его пыла. Джордж вновь и вновь настойчиво звал встретиться в неформальной обстановке, особенно в День святого Валентина или под Новый год, и даже приглашал на закрытую вечеринку по случаю начала Осенней художественной выставки.

Но даже не свяжись я с Джеком, у Джорджа Ореганато все равно не было бы шанса.

Обладатель огромных зубов — я этого терпеть не могу, — он на редкость ретиво, по-моему, относился к работе. Всякий раз при встрече он восклицал: «Привет! А вот и я, Джордж Ореганато!» — с интонацией: «Старина, сколько лет, сколько зим, какими судьбами!». Он через слово прибавлял: «Впрочем, как и всегда». В тридцать лет Джордж носил галстук-бабочку и носки в ромбик, а продуманность его костюма и тщательный подбор оттенков и деталей заставляли вспомнить даже не Кена, а скорее душку Барби. Я часто представляла Джорджа в маленькой коробке с прозрачной пластиковой стенкой — носки в ромбик выглядывают из-под брюк, в одной руке картина, другая вытянута вперед для радушного рукопожатия, а спрятанный внутри органчик повторяет: «Привет! А вот и я, Джордж Ореганато!».

— Джейн! Как дела? Ужасно рад тебя видеть. Впрочем, как и всегда, — сказал Джордж, входя в павильон. Нагнувшись, он расцеловал меня в обе щеки.

— Привет, Джордж, давно не виделись.

— Лондон тебе определенно на пользу. Выглядишь потрясающе, впрочем, как и всегда, — подмигнул он и продолжил: — Как здесь дела? Как продажи? Ты где остановилась? Здесь и вправду сам Йен Рис-Фицсиммонс?

— Спасибо. Продажи неплохие. Я остановилась в Вест-Энде. Йен сейчас уехал на неделю, вернется в понедельник — у нас впереди выставка в галерее Слоуна на Дюк-стрит, — привычно ответила я, натренировавшись на посетителях; правда, до сих пор никто не спрашивал, где я остановилась.

— Понял. Отличная идея — арттурне по выставкам, этот парень — настоящий гений. Наши дела идут хорошо. Покупают все больше известные работы, новые берут хуже. Ты заходила в наш павильон? Обязательно побывай. — Битых пять минут Джордж продолжал в том же духе, выделяя каждый вопрос выразительной интонацией и сопровождая слова подмигиваниями, кивками, ухмылками и дружескими толчками в бок.

Я чувствовала, что сейчас последует очередное приглашение, и безуспешно пыталась изобрести предлог, чтобы не отвечать Джорджу «спасибо, с удовольствием».

— А что в Лондоне вечером? Есть что-нибудь особенное, не знаешь? Хочешь, поужинаем вместе?

— Прости, Джордж, но у меня другие планы, — сокрушенно сказала я, словно мне действительно было жаль, сразу мысленно отметив — не следовало говорить «прости»: грустная интонация словно подталкивала кавалера проявить настойчивость. Он так и поступил:

— Досадно, но я пробуду здесь целых десять дней, может, в другой раз?

— Да, конечно, с удовольствием.

Нет, никогда, ни за что!

— Когда?

Черт!

— Ну, надо заглянуть в расписание, посмотреть, когда приедет Йен, а уже потом что-то планировать.

— Ты же сказала, он вернется в понедельник.

— Да? А, точно, в понедельник, но может появиться и раньше, — пробормотала я в замешательстве.

— Ладно, Джейн, уверен, мы что-нибудь придумаем, — бодро сказал Джордж и, не проявив ни малейшего разочарования, подмигнул, одарил меня еще одной широченной улыбкой, без спроса тиснул мой локоть и ушел.

Не успела я опомниться, как пролетела и эта неделя. Первая выставка в рамках проекта подошла к концу. Осторожно разбирая шедевры необузданного гения на части и упаковывая их в строгом соответствии с чертежами на миллиметровке — Йен детально описал, как именно нужно разбирать и упаковывать каждую скульптуру, — я вспоминала, какими прекрасными оказались последние две недели, как в новой обстановке я постепенно становилась прежней.

Йен появился в галерее Слоуна как раз перед приездом грузового фургона с коробками, где лежали разобранные скульптуры. Гений был в прекрасном настроении и с азартом принялся помогать с установкой. На лице Йена играл яркий румянец, и он с энтузиазмом расписывал мистеру Слоуну красоты сельской Англии и вдохновение, посетившее его, едва он вышел из дому. Можно подумать, он носился по болотам за компанию с Хитклифом и Кэти[14]. Я представила, как Йен в яркой одежде бежит через болота и щурится в тщетной попытке разглядеть спасительную Мызу Скворцов, светский и цивилизованный дом вдали от Грозового перевала, с вполне вменяемыми обитателями. Наблюдая за оживленно жестикулировавшим Йеном, я решила обязательно купить «Грозовой перевал» и перечитать роман в Лондоне. Я всегда любила эту книгу: мне доставлял невыразимое удовольствие тот факт, что даже в конце восемнадцатого века в Англии в Богом забытой глуши водились абсолютные, полные, законченные психи.

Мы установили две новые скульптуры по наброскам автора, вставленным в красивые рамки. Пока ждали отдельный фургон с работой «Без названия, номер шесть», я думала о сегодняшнем открытии экспозиции, которое плавно перетечет в частную вечеринку в помещении бывшей гидроэлектростанции в Уэппинге. В Нью-Йорке я не раз присутствовала на официальных открытиях, но не столь помпезных, к тому же меня ни разу не приглашали на закрытые вечеринки. Дик устраивал пати для узкого круга в клубе «Лотос» на Шестьдесят шестой улице рядом с Пятой авеню, фешенебельном клубе, членом которого некогда был Джон Сингер Сарджент[15] и где до сих пор висят написанные им портреты. Клуб элегантный и очень престижный, но я знаю это лишь потому, что однажды Дик устроил там рождественский ужин, а мне поручил раздавать подарки от Санты, пожелавшего остаться неизвестным. До сих пор вспоминать неловко, как провела целый вечер в роли рождественского эльфа.

Больше меня не звали на закрытые вечеринки галереи. Иногда приглашали Виктора, но тот позже сообщал — занудство, скука, Дику давно пора перенести торжественные ужины в центр города, ибо «современным искусственникам» не найти места лучше Пятьдесят седьмой улицы. Мистер Слоун, такой же нудный и претенциозный, как Дик, все же производил впечатление более компетентного и эрудированного. Гидроэлектростанция в Уэппинге считалась наимоднейшим заведением в Лондоне — по крайней мере целый день только об этом и говорили. Ресторан действительно размещался внутри старой силовой подстанции, окруженной гигантскими водонапорными башнями, и два зала были отведены под художественные выставки. Любой читатель журналов об искусстве знает, что Йен является членом «Хоум-Хауза», «Сохо-Хауза» и прочих фешенебельных частных клубов в Лондоне. Я это тоже знала и всю последнюю неделю робко мечтала попасть туда вместе с Йеном и поглазеть, если повезет, на Мадонну, Гая Ричи или Джуда Лоу — тоже неплохо, если подумать. Однако визит на гидроэлектростанцию в Уэппинге — в моднейший, крутейший, самый-подходящий-в-это-неповторимое-и-прекрасное-мгновение клуб — автоматически превращал посещение прочих закрытых тусовок в ничто.

Гидроэлектростанция в Уэппинге действительно оказалась «актуальнейшим» местом, в котором мне доводилось бывать. Я была очень довольна, абсолютно счастлива и уверена в себе и собственной крутизне. В дальнем конце зала я заметила мистера Слоуна, подпиравшего стенку. Судя по всему, электростанция диссонировала с его вкусами: он выглядел так, словно ему приходилось терпеть ужасную боль. Иногда он словно приходил в себя, правда, лишь на миг, чтобы криво улыбнуться и поздороваться с очередным клиентом. Кстати, покупателей и коллекционеров на вечеринке оказалось намного меньше, чем маститых лондонских художников и скульпторов, окруженных лощеными, беспрестанно курящими поклонниками. Все как один гости прекрасно знали Йена и еще больше любили его.

— Развлекаетесь? — спросил Йен, подходя с двумя бокалами шампанского.

Я держала узкий фужер и маленький картофельный блинчик с икрой, только что подхваченный с пронесенного мимо подноса.

— О да, — с чувством сказала я. — Спасибо. А вы?

— Еще как. — Оказалось, Йен умеет держать одной рукой два бокала. Это не у всякого получается. — Я и не думал, что Джеймс пойдет мне навстречу. Решил — раз я дома, в городе, где у меня много друзей, надо собраться в таком месте, куда я охотно заглянул бы поужинать в свободный вечер. А не в ресторане, куда я с удовольствием не пошел бы. — Йен оглядел зал. Казалось, он был искренне рад видеть всех этих людей.

— Круто, — похвалила я, надеясь, что Йен не имеет ничего против американского девчачьего сленга середины девяностых. — Вы совершенно правы, — добавила я с профессиональной интонацией, обводя взглядом зал и невольно задержавшись на мистере Слоуне: владелец галереи по-прежнему маялся у стены, переминаясь на месте и поглядывая по сторонам, словно охотясь на тетеревов. Если место для вечеринки выбрал Йен, тогда все понятно. Интересное, однако, открытие, что у Йена бывают свободные вечера, без коктейлей и комплиментов. — Так что вот так. — Я улыбнулась, допила шампанское и поставила пустой фужер на стол.

Йен тут же предложил мне один из бокалов, которые держал в руке, я поблагодарила и приняла шампанское.

— Схожу еще за картофельными блинчиками, — сказала я, занервничав от возникшей паузы. — Вам захватить?

Йен улыбнулся. Улыбнувшись в ответ, я направилась к официанту с подносом, однако добраться до блинчиков с икрой мне было не суждено. На ходу я мельком бросила взгляд на входную дверь, соображая, сколько же еще пафосных личностей придут на вечеринку. И тут дверь словно осветилась вспышкой молнии. Увидев вошедшего, я забыла обо всем на свете и замерла на месте. По ощущениям, желудок подпрыгнул, перевернулся на сто восемьдесят градусов, сделал обратное сальто и ухнул на место. Что этот человек здесь делает? Неужели они с Йеном приятели? Впрочем, какая разница, зачем он здесь? Не в силах двинуться с места, я упивалась зрелищем живого совершенства. Удивляюсь, как я вообще удержалась на ногах. Как описать вошедшего? «Высокий» — слабое начало. «Роскошный» — бледный эпитет. Сама красота показалась бы невзрачной рядом с ним. В английском языке просто нет достаточно лестных или правдивых слов, чтобы описать нового гостя. Нет, не совсем верно: два слова все-таки есть: Оуэн Уилсон.

Оуэн Уилсон входит в тот же самый ресторан, где нахожусь я. Через полторы секунды Оуэн Уилсон окажется в том же зале, что и я. Я окажусь в одном помещении с Оуэном Уилсоном! Прекрасное тело, прекрасные волосы, прекрасные глаза и изумительно красивый нос. Я хотела подойти ближе — услышать его прекрасный голос, но по-прежнему не могла двинуться с места. Оуэн Уилсон шел по направлению ко мне. Я видела, как он кивнул двум-трем знакомым в зале и обменялся с кем-то рукопожатием. Может, сейчас подойдет ко мне, прикоснется к своей ковбойской шляпе — вообще-то Уилсон пришел без шляпы, но, может, пока идет ко мне, найдет где-нибудь шляпу, — взглянет в глаза и скажет: «Я хочу быть ковбоем, детка». Я улыбнусь самой чувственной улыбкой, мои волосы разлетятся, когда я кинусь к нему на шею, а он положит ладони мне на бедра и с силой притянет к себе. Я загляну в его прекрасные бездонные глаза и прошепчу: «А я хочу быть девушкой ковбоя!».

— Джейн! Привет! Иди сюда, у меня здесь два клиента, с которыми тебе обязательно нужно познакомиться. Их интересует творчество Йена, они спрашивают, кто тут из галереи Дика Риза. Ты сегодня прекрасно выглядишь, впрочем, как и всегда.

Оуэна Уилсона скрыли от меня чьи-то огромные зубы.

— Джейн! С тобой все в порядке? Может, воды? Ты словно привидение увидела!

Ну почему глазами души я вижу Оуэна Уилсона, говорящего мне: «Я хочу быть ковбоем, детка», а в реальности передо мной мельтешит Джордж Ореганато, обеспокоенный моей бледностью? Почему мои фантазии никогда не совпадают с реальностью?

— Нет, Джордж, спасибо, все в порядке. Как поживаешь? — спросила я, пытаясь заглянуть Джорджу за спину.

— Отлично, отлично! Пойдем, познакомлю с клиентами.

Да не хочу я!

— Пойдем, — ответила я, оглушенная потрясением, и потащилась за Джорджем к столу, где нас ожидали упомянутые клиенты.

— Да, у него совершенно особое видение, — сказала я, отвечая на их вопросы о Йене и его творчестве. Джордж сидел за столом вместе с нами: если разговор завершится продажей скульптуры, его галерея должна получить посреднический процент. Второй целью этого сидения над душой было надоедать мне. Впрочем, как и всегда. Клиенты обещали зайти в галерею на следующей неделе и посмотреть еще раз. Они казались очень счастливыми и довольными, когда мы поднялись из-за стола. И в этот момент — фантастика, сказка! — я снова увидела Оуэна Уилсона. Здравствуй, Оуэн! Он сидел за столиком напротив. Оуэн немного повернулся, я тоже повернулась, и получилось, мы повернулись друг к другу! Я снова опустилась на сиденье, как загипнотизированная. Джордж обретался рядом, продолжая болтать, но я его не слышала. В ушах звучала фраза Оуэна Уилсона из финала «Петарды»: «Дай мне это. Дай мне это, ты должен дать мне это!» Я словно слышала собственный умоляющий призыв к Купидону: «Дай, дай мне этого, ты должен дать его мне!» Уилсон ссутулился на стуле, вытянув длинные ноги. Затем он поднял глаза.

Оуэн Уилсон и я встретились взглядами!

Я испуганно отвела глаза, не в силах с собой справиться. Когда я набралась храбрости снова взглянуть на него, Оуэн Уилсон улыбнулся. На этот раз я не испугалась. Я вспомнила, как давным-давно, познакомившись с Джеком, поверила, что боги наконец-то смилостивились, судьба стала подругой, а все, что происходило со мной прежде, свершалось именно для того, чтобы в конце концов мы с Джеком встретились, — и ошиблась. Тогда. На этот раз я не ошибаюсь. На этот раз я приехала, не обремененная багажом, — хотя отчего же не обремененная, с кучей вещей, — на порог Идеального Мужчины по правильному адресу.

Может, это моя последняя возможность. Что, если это мой единственный шанс?

Я не могу его упустить. Мне необходимо им воспользоваться!

Сейчас встану из-за стола, подойду к Оуэну Уилсону и скажу: «Я хочу быть девушкой ковбоя, малыш!» А может, так: «Привет, я Джейн Лейн». Мне совершенно нечего терять, и если это действительно моя последняя возможность, почему не схватить удачу за хвост? Разве можно позволить Оуэну исчезнуть из моей жизни, едва появившись, встретиться с другой, влюбиться, жениться и оставить меня всю жизнь мучиться сознанием, что на ее месте должна была оказаться я?

Глубоко вздохнув, я залпом допила шампанское, встала и стартовала на короткую дистанцию, на финише которой меня поджидал божественный Оуэн Уилсон.

— Джейн, подожди! — воскликнул Джордж, тоже вскакивая со стула.

Но, клянусь святым Георгием, я не могла ждать. Я видела цель, и ничто не могло меня удержать, кроме Джорджа Ореганато, который заступил дорогу и буквально встал стеной на моем пути. Артдилер схватил меня за плечи, и на ужасный краткий миг мне почудилось, что сейчас он примется трясти меня что есть силы.

— Джордж, я очень тороплюсь.

— Джейн, ты что, совсем не слушала, о чем я говорил?

Вообще-то совсем.

— Джордж, давай побеседуем об этом позже. Здесь есть одно дело, которое мне необходи…

— Джейн, — настойчиво сказал Джордж, усилив хватку. — Я не шучу. Неужели ты не замечаешь, как сильно мне нравишься? Как сильно ты всегда мне нравилась?

Не успела я подумать: «Что?!», или «Бр-р-р-р», или «О нет», или «Не сейчас!», как огромные зубы, растрепанные волосы и галстук-бабочка надвинулись на меня, и я поняла, что Джордж Ореганато меня целует. Я отшатнулась — как оказалось, слишком резко, потому что на меня вдруг надвинулись носки в ромбик: не удержавшись на ногах, я грохнулась на пол.

— Ох, Джейн, прости, ты не ушиблась?

Джордж наклонился помочь, и мне показалось, что отшатнуться снова будет верхом невежливости, демонстрацией отвращения. Я не хотела целоваться с Джорджем, но и обижать его не собиралась.

— Нормально, нормально. Мне и вправду нужно идти! — отмахнулась я, поднимаясь на ноги, с тайной надеждой, что Оуэн не заметил поцелуя и моего последующего падения. Я осмотрелась в поисках Оуэна, но его нигде не было видно. Я в отчаянии всматривалась в зал.

Оуэн Уилсон ушел.

Вечеринка заканчивалась. Йена и мистера Слоуна в зале уже не было — оставалось надеяться, они не стали свидетелями этого трагифарса. Забрав пальто и зонтик, я медленно пошла по улице. Не раскрывая зонт, я одиноко брела под дождем, убеждая себя, что все равно выглядела бы полной дурой, не зная, что сказать после «Привет, я — Джейн». Оуэн Уилсон может заполучить любую женщину в мире, и очень мало шансов, что его выбор падет на тебя.

Самоуничижение не помогало, ничто не могло победить мою уверенность в том, что остаток дней я провела бы совсем как прежде, целуя слишком роскошного для меня парня.

Галерея Слоуна оформлена намного ярче, чем галерея Дика Риза, а район Лондона, прилегающий к Сент-Джеймсскому парку, гораздо красивее и элегантнее нью-йоркского Челси. Мне в галерее выделили стол и компьютер. Мистер Слоун принял живое участие в том, чтобы устроить меня с комфортом, то есть затерроризировал собственных подчиненных до такой степени, что они пробегали мимо на цыпочках, боясь заговорить друг с другом и даже не осмеливаясь обращаться ко мне. Когда в галерею заходили клиенты посмотреть скульптуры Йена, женщина за стойкой у входа наблюдала за мной, ждала, пока я отвечу на предварительные вопросы, а потом вызывала по интеркому мистера Слоуна. Тот появлялся нахмуренный, но сразу расплывался в улыбке перед клиентами и спрашивал, чем может быть полезен.

Йен часто появлялся у моего стола, просматривал список мероприятий или рассказывал какую-нибудь историю. Раз или два он даже ходил со мной на ленч. Однажды я спросила, не нужно ли ему чего-нибудь. Он широко улыбнулся и ответил: «Еще как нужно, правда-правда». Первой реакцией было сказать на это: «Не смей использовать мое выражение, приятель», но Йен выглядел настолько довольным собой, что я не стала этого делать.

Днем жизнь шла быстрее — я могла обмениваться и-мейлами с Нью-Йорком и Майами и получать ответы. Кейт была занята Диего и дочкой, но пришла в восторг, узнав, что мне нравится турне. Виктор писал, что безумно соскучился, а у Дика началось буйное помешательство по поводу непроданной скульптуры «Без названия, номер шесть». Элизабет спрашивала, где я буду в середине декабря: она, конечно, помнила, что в Чикаго, но уточняла, куда прислать платье подружки невесты, чтобы я успела подогнать по себе. Я пропустила предсвадебный девичник, когда невесте дарят нижнее белье и кухонную утварь, но в душе только радовалась. Я всегда считала эту церемонию старомодной. Почему нельзя надарить красивое белье девушке, которая, возможно, никогда не выйдет замуж? Ей оно гораздо нужнее! Я выслала Элизабет адрес отеля в Чикаго и подтвердила свои размеры, солгав насчет проведения контрольных обмеров сантиметровой лентой. В любом случае я буду самой худшей подружкой невесты. Не успела я отослать письмо Элизабет, как получила и-мейл от Джорджа, которого я до конца жизни не забуду, с вопросом, какие у меня планы на новогодний вечер.

В конце недели Йен снова уехал в йоркширскую глухомань, в болота, лишив меня совместных ленчей.

По случаю его отъезда в галерее устроили коктейльную вечеринку: провожаем гения, извольте прийти и съесть сырную палочку. Скушав таковую подпару бокалов шампанского, я задумалась: а сколько шампанского было выпито в мире в честь Йена Рис-Фицсиммонса и его творчества? В следующий миг я почему-то обернулась посмотреть на «Без названия, номер шесть», и у меня вдруг потеплело на сердце, словно все происходящее было неспроста.

Вернувшись в отель, я зашла на «хотмейл», где маяком светился новый и-мейл.

Меня охватила невыносимая тоска по дому. Я почти забыла, как веселилась в Нью-Йорке. Жутко не хватало вечеринок, где все до единого гости мне знакомы. Я скучала по встречам, когда люди собираются просто потому, что хотят увидеться с друзьями, а не в честь открытия выставки. Я уныло переключала развлекательные телеканалы в поисках чего-нибудь американского, но засмотрелась на эпизод «Распутниц»[16]. Эдина пыталась навести порядок в доме, ожидая визита очень аккуратных друзей, и лихорадочно наводила марафет, то и дело повторяя: «Поверхности должны блестеть, дорогая! Где внешний лоск?». Я невольно вспомнила манеру Дика метаться по павильону, раздраженно хлопать ручками и кричать: «Немедленно навести порядок! Чтобы все блестело, как зеркало! Сию минуту, я сказал!» Мне сразу разонравились «Распутницы», и я выключила телевизор. В Лондоне пол-одиннадцатого, стало быть, в Нью-Йорке полшестого вечера. Сегодня пятница, Дик на своем Фэйр-Айленде — надеюсь, в межсезонье там холодно, Виктор, наверное, начинает собираться домой. Я быстро набрала номер, очень надеясь застать приятеля.

— Галерея Дика Риза! — оглушительно прозвучало в трубке.

— Привет, Кларисса, это Джейн. Как дела?

На другом конце линии воцарилась полная тишина.

— Кларисса!

— Да-а? — осторожно произнесла явно сбитая с толку секретарша.

— Это Джейн Лейн!

— А-а-а-а-а, Джейн! Здравствуй!

Неужели меня так легко забыть — за три недели и два дня? Или Кларисса считает, что меня уволили? Когда бывшие сотрудники звонят насчет своей «КОБРЫ»[17] или выплаты выходного пособия, Кларисса держится с ними, как с незнакомыми. Неужели меня уволили? Даже при длинном списке известных мне злодеяний лукавого, имя которому Дик, не верилось, что босс мог уволить меня, не ставя в известность.

— Гм… Кларисса, Виктор еще не ушел?

— Соединяю!

— Джейн Лейн, лопнуть мне на месте! Ты не поверишь, но я только что решил возместить себе убытки, нанесенные галереей, вернулся за свой старый стол, сижу и жду, пока уйдет двойной агент Велоцираптор, чтобы позвонить тебе и всласть наговориться за счет Дика Риза.

— А я тебя опередила, так-то! Привет!

— Ну как ты?

— Виктор, я — прекрасно, но сначала позволь кое-что спросить. Ты, случайно, не слышал, что меня уволили?

— Что?! Нет! С ума сошла! Никто тебя не увольнял.

— Ну ладно, хоть это… Как поживаете, сэр?

— О, просто замечательно. Завтра устраиваю вечеринку по случаю тоски по родине, сегодня иду в «Мэн рей» с дилером из «Гагозьен». Та-акой красавец! Очень сексуальный. Мы немного поговорим о делах и оплатим наше свидание со счета фирмы. Вот такой я гадкий, но это единственный способ вынести тяготы работы на Дика в твое отсутствие.

— Понятно. — Дик не устает строить Виктору глазки — парень красив и очарователен. Беда в том, что Дик похотлив и вызывает гадливость. — Я по тебе соскучилась.

— Я по тебе тоже, но у нас ничего нового. Все то же самое, я и девочки из Челси. Расскажи о турне, не терпится услышать!

— Веришь или нет, но за исключением приступа ностальгии после получения твоего письма все очень хорошо. Между мной и Диком целый океан, и это просто окрыляет, а руководить, оказывается, здорово. Так что у меня дела идут отлично.

— Я всегда в тебя верил! Ты как никто заслуживаешь успеха! Согласись, Йен очень милый!

— Да, — созналась я, — очень милый.

Уже произнеся вслух последнюю фразу, я ощутила укол беспокойства: если Йен и в самом деле белый и пушистый, стало быть, он не мошенник и не мистификатор. Я отогнала эти мысли: ведь если Йен не жулик, тогда… кто кого обманывал?

— Ты была с ним где-нибудь? — отвлек меня от размышлений Виктор. — Джейн, ну подумай: ты в Лондоне с самим Йеном Рис-Фицсиммонсом! Если забыть о Дике, это хрен знает как круто!

— Ну, в общем, ходила.

— Надеюсь, в супер-пупер?

— Открытие отмечали в ресторане, оборудованном в помещении бывшей гидроэлектростанции, самом крутом и модном клубе, в котором мне доводилось бывать. Виктор, это было что-то!.. О Господи! Да ты знаешь, кого я там видела? Ни за что не угадаешь!

— Кого?

— Угадай!

— Дэвида Духовны?

— Лучше!

— Да кто же лучше Дэвида Духовны?!

— Ну, может, для тебя и не лучше, зато он не женат на Теа Леони.

— Не может быть!

— Да!

— Не свисти!

— Ей-богу, не вру!

— Елки-палки, Оуэна Уилсона, что ли?

— Да, Оуэна Уилсона.

— Господи Боже! Господи! Боже! Расскажи мне все!

Виктор ловил каждое слово об Оуэне Уилсоне. Узнав о заключительной катастрофе, Виктор, как образцовый друг, поклялся отныне при каждой встрече обдавать презрением Джорджа Ореганата и попытался убедить меня, что это не последняя встреча с Оуэном. Я всей душой желала ему верить. Вскоре выяснилось — у Виктора все-таки есть новости: недавно он столкнулся с парнем, разбившим ему сердце, единственным, кем он серьезно увлекся. Строго говоря, Виктор встретил не самого сердцееда, а его хорошего знакомого — так даже лучше, пояснил он, встреча с приятелем человека, растоптавшего твою любовь, не причиняет такой боли, как лицезрение бывшего любовника. Перед общим знакомым легче притворяться необыкновенно красивым и потрясающе хладнокровным, всем видом показывая: «Я давно забыл о твоем туповатом, заурядном дружке, и передай ему, что я прекрасно выгляжу».

Виктор, везунчик и красавец, так и поступил.

Он как раз был с очень привлекательным спутником, который сразу смекнул что к чему и не растерялся: держал Виктора за руку, нежно поглаживал по спине и вообще вел себя как записной бойфренд. Виктор радостно поделился личным счастьем, не поинтересовавшись, как поживает бывший любовник. Произведенный эффект можно сравнить лишь с объявлением через мегафон: «Я о нем и думать забыл!»

— А знаешь, увидеть этого знакомого было очень приятно, — продолжал Виктор. — У него все наладилось. Он и его сожитель недавно усыновили китайчонка. По-моему, это здорово.

— Да… Надеюсь, и мне когда-нибудь выпадет такая возможность, — задумчиво сказала я Виктору.

— Правда?

— Еще бы!

— Слушай, а ты молодец. Я и не подозревал в тебе способности усыновить ребенка из другой страны. Это достойно восхищения, правда!

— Спасибо, — поспешно сказала я. — Ну ладно, мне пора спать. Просто счастлива была поболтать, Виктор. Давай почаще созваниваться.

— Непременно скоро позвоню. Обнимаю!

— И я тебя.

Пристыженная, я положила трубку. Честно говоря, мысль усыновить китайчонка не вызывала у меня особого энтузиазма. Я имела в виду, что тоже надеюсь когда-нибудь встретить приятеля вероломного Джека, который едва не упадет, увидев моего шикарного красавца кавалера.

Последний день в галерее Слоуна ушел на упаковку скульптур и подготовку к перелету на следующую выставку. Я надеялась, что Рим окажется не хуже Лондона. Когда приехал Йен — в джинсах, ярко-розовой в зеленую и алую клетку рубашке, темно-синем блейзере и ботинках, заставлявших вспомнить об обуви пехотинца для переходов по пустыне, — у меня даже мысли не возникло, что у него нелепый вид. Он выглядел стильно. Это все блейзер, подумала я.

Процесс проходил гладко: Йен помогал укладывать фрагменты скульптур в ящики, мистер Слоун время от времени появлялся отдать распоряжения подчиненным. Уложив оставшиеся распечатки и буклеты, я проверила электронную почту (ничего интересного). Скульптурой «Без названия, номер шесть» занялись в последнюю очередь — в аэропорт ее должен перевозить специальный фургон, а разбирать и упаковывать — два специально выделенных рабочих. Покупателя пока не нашлось, но скульптура успела стать настоящей медиазвездой, то есть ситуация как нельзя лучше соответствовала тайным желаниям Йена.

Специально обученные грузчики, два молодых индуса, приехали в галерею в четыре часа дня. Оставалось еще достаточно времени для надлежащей упаковки скульптуры, оборачивания фрагментов мягкой синтетикой и подготовки к перевозке в аэропорт. Рабочие, оживленно переговариваясь, подкатили к скульптуре грузовую тележку. При виде подобного кощунства Дик, который обязательно ходил бы за грузчиками по пятам, раздраженно захлопал бы в ладоши, требуя полной тишины при погрузке шедевра самого Риса-Фицсиммонса. Грузчики продолжали болтать, приподнимая и передвигая скульптуру с пола галереи на платформу с колесами. Я оглянулась на Йена, успев подумать, что он, наверное, еле сдерживает раздражение, но тот в другом конце павильона упаковывал сравнительно небольшую скульптуру и не заметил надвигающейся беды. Первое неверное движение грузчиков заметила я, и до моего оглушительного вопля «Стоять!» Йен не знал, что происходит.

Его шедевр накренился и замер под углом. Не верилось, в голове не укладывалось, что скульптура падает. Со стороны могло показаться, что я кричу на грузчиков, но я обращалась к скульптуре, нависшей над полом. Видимо, в тот момент я верила, что катастрофу можно предотвратить словом, уговорив «Номер шесть» не падать и тем самым не допустить творческого коллапса Йена и моего убийства Диком в отместку за сотни тысяч долларов, которые он потеряет.

Боль пронзила меня словно ножом, когда вершина скульптуры, прочертив глубокую борозду по стене, соскользнула вниз и воткнулась в деревянный пол. Основание выгнулось под собственной тяжестью и лопнуло. Все вышло очень быстро, но я воспринимала происходящее, как в замедленной съемке.

С оглушительными хлопками и скрежетом работа Йена стала неузнаваемой: стальные обломки рассыпались по изуродованному полу.

Зажав рот ладонью, я смотрела на бесформенную груду, несколько секунд назад считавшуюся самым значительным вкладом в искусство двадцать первого века, затем осторожно перевела взгляд на Йена, ожидая неизбежного взрыва и потока брани с безукоризненным английским произношением. Индусы застыли на месте, глядя то на Йена, то на мистера Слоуна, явно ожидая, как и я, кто из хозяев первым завопит и разразится проклятиями и угрозами.

Йен неподвижно стоял, казалось, целую вечность.

Наконец один из рабочих, не выдержав гнетущей тишины, буквально завизжал извинения на родном языке. Чем истеричнее он кричал, тем более испуганным становился и тем сильнее я опасалась, что он разрыдается. Его напарник выглядел не лучше. На мгновение забыв о Йене и его творении, я невольно пожалела ротозеев. Пусть они вели себя безответственно, но два буквально раздавленные горем грузчика выглядели настолько ужасно, что я многое отдала бы за то, чтобы прокрутить на быстрой перемотке ситуацию до того момента, когда вину за произошедшее можно будет возложить на меня, а не на несчастных индусов.

— Ничего страшного, — вдруг сказал Йен, обращаясь к рабочим и всем присутствующим.

Он поднялся и пошел по галерее, ступая между обломками своего шедевра. Подойдя к тому из грузчиков, который казался наиболее расстроенным, Йен ободряюще положил руку ему на плечо.

— Ничего страшного. Я знаю, вы не нарочно. Не повезло, бывает. От ошибок никто не застрахован, — спокойно сказал он.

Красный как рак мистер Слоун начал пробираться между стальными остатками скульптуры мелкими шагами, то и дело боязливо поглядывая под ноги, но тут же снова поднимая глаза. На лице владельца галереи читалось неприкрытое отвращение.

— Все в порядке, — повернулся к нему Йен. Его спокойный и уверенный тон словно откачал краску ярости со щек Слоуна, однако последний явно еле сдерживал ярость от потери скульптуры и ущерба, нанесенного галерее. Он обратился к Йену на повышенных тонах, причем голос визгливо шел вверх:

— Разве это не была важнейшая часть твоей экспозиции в Риме? Это же твой крупнейший шедевр!

— Знаешь, Джеймс, — сказал Йен без всякого сарказма, — похоже, уже нет.

Очень сдержанно и подчеркнуто спокойно Йен попросил грузчиков сложить фрагменты в отдельный ящик, негромко объяснив мистеру Слоуну, что отошлет обломки в свою мастерскую в Нью-Йорке и там решит, как с ними поступить. Оглядев сбежавшийся персонал и рабочих галереи, Йен улыбнулся, бросил, что это лишь стальные обломки.

Мне захотелось крепко обнять его прямо в павильоне и сказать, как я восхищаюсь его самообладанием и заботой в первую очередь о людях, а не о вещах. Проработав несколько лет с Диком Ризом, который выходил из себя даже при падении шляпы, не говоря уж о падении скульптуры, я забыла, что в кризисной ситуации можно вести себя по-человечески. Став свидетелем того, как Йен разрядил обстановку, не повысив голоса, я подумала: возможно, Йен — единственный нормальный человек, имеющий огромный авторитет и занимающий высокое положение в мире искусства, которого мне доводилось встречать.

Теперь нужно было позвонить Дику, проинформировать его о случившемся.

Я предпочла бы оказаться под скульптурой в момент ее падения, чем выдержать этот разговор. Рассудив, что Йен захочет поговорить с Диком после меня, и надеясь — может, скульптор поговорит с ним вместо меня, — я пошла искать его и сообщать, что собираюсь звонить боссу. Пройдя галерею, я вышла к грузовому фургону, куда погрузили обломки шедевра. На улице было темно, ветрено и дождливо.

Йен стоял ко мне боком, невидящим взглядом уставившись на грузовой фургон. Я решила ждать у входа в галерею под навесом. В этой сцене было что-то столь личное и грустное, что мне вдруг захотелось незаметно уйти. Под навес вовсю захлестывал дождь, а за дверью ждали яркий свет, тепло и безопасность, но я инстинктивно почувствовала, что из всех неправильных поступков, совершенных мной в жизни, молча уйти сейчас в галерею будет самым неправильным. Преодолев сомнения, я тихо подошла и встала рядом с Йеном, глядя внутрь фургона, на ящик с изломанными, погнутыми обломками скульптуры. Он ничего не сказал, молча снял блейзер и накинул мне на плечи. Я жалела, что не нахожу, не знаю таких слов, которые могли убедить Йена: так или иначе все обязательно наладится.

Единственное, что я могла сделать, — взять Йена за руку. Мы долго стояли у фургона, держась за руки и глядя на обломки скульптуры, а дождь все лил и лил. Несмотря на холод, ощущение ладони Йена в моей согревало душу теплом. Скульптор медленно повернулся ко мне, и на секунду у меня занялось дыхание.

— Благодарю вас, Джейн, — прошептал он.

— Спасибо, — сказала я, и, хотя это слово в подобной ситуации было не самым подходящим, до некоторой степени мой ответ имел смысл.

Я направилась назад в галерею, но, прежде чем войти, обернулась. Йен вытирал лицо ладонью. До меня дошло, что он смахивает не дождевые капли, а слезы. Я поспешно юркнула внутрь.

Присев за пустой стол, я рассеянно следила, как один из работников галереи измеряет вмятину в полу. Завтра сделают ремонт и откроют новую экспозицию. И завтра же художественная выставка Йена Рис-Фицсиммонса останется в прошлом. Я подумала, вспомнит ли скульптор хоть что-то хорошее, произошедшее за последний месяц, или отныне Лондон станет для него лишь местом гибели его величайшего шедевра?

Все, что я прежде говорила или думала о Йене, кружилось в голове колючим вихрем.

Я припомнила, как называла его недалеким, неприятным, остряком-самоучкой и всезнайкой, вспомнила все случаи, когда, вместо того чтобы слушать его, мысленно повторяла «болтай, болтай». Я находила его нелепым, выдумала, что он из самой глухой части Айдахо, и долго упорствовала в заблуждении, что Йен — дутый гений и гениальный мистификатор. Не помню, называла ли я его когда-нибудь дураком, но точно знаю, что это самое слово, только в женском роде, очень точно характеризует меня.

Это я — идиотка, притворщица и посредственность, а не Йен.

Я совершенно ошибалась на его счет. Йен вошел в галерею и остановился у моего стола. Очень хотелось надеяться, что он никогда не узнает, как я имела глупость думать о нем… Я сказала, что собираюсь позвонить Дику и не хочет ли Йен поговорить с ним лично. Скульптор покачал головой и спросил, не могу ли я сама сообщить о случившемся.

— Конечно, Йен, я сообщу. Мне очень жаль, правда, очень жаль…

Он сунул руки в карманы и опустил голову.

— Спасибо, Джейн. — И медленно провел ногой по вдавленной полосе, оставшейся на полу. — Сами до отеля доберетесь? — Йен не отрывал взгляд от носка ботинка и все возил ногой по полу.

— Отлично доберусь, — сказала я. — Позвоню — и сразу поеду.

— Ну, тогда до свидания, Джейн. Увидимся завтра утром.

Не вынимая рук из карманов, по-прежнему глядя в пол, Йен повернулся и пошел через галерею к выходу, но отчего-то остановился на полдороге. Испугавшись, что он обернется и увидит, как я провожаю его взглядом, я схватила телефон и на глубоком вздохе поспешно набрала Нью-Йорк. Услышав в трубке гудки, я снова судорожно вздохнула. За Йеном захлопнулась входная дверь, и только тут я вспомнила, что не ответила на его «до свидания».

Всего хорошего, Йен, сказала я мысленно. Увидимся утром.

— Галерея Дика Риза!

Я вздохнула в третий раз, надеясь, что этот вздох не станет для меня последним, и попросила соединить с Диком.

На следующее утро Йен заехал за мной на Мэддокс-стрит, и мы направились в аэропорт Хитроу. Когда я садилась в такси, никаких «привет, Джейн» не прозвучало: Йен молча смотрел в окно. Я забеспокоилась, что дух его сломлен, подобно несчастной скульптуре «Номер шесть», и тоже уставилась в окно, разглядывая рекламные щиты, месяц назад такие чужие, а теперь такие привычные. Дождь бил в стекло, и мне казалось, что прошла целая вечность, с тех пор как я в прошлый раз ехала в аэропорт. Я повернулась к Йену с намерением сказать об этом, но осеклась, увидев его печальное лицо. Хотелось утешиться его словами: «Я знаю, каково ощущать опустошение и бояться, что так теперь будет до конца жизни».

Выгрузив мои сумки на тротуар, Йен заплатил таксисту, хотя это должна была сделать я (из средств Дика Риза), поставил мой багаж рядом со своим на багажную тележку и медленно покатил ее к стойке регистрации пассажиров.

— Доброе утро, — послышался бодрый деловой голос таможенника. На мгновение я взгрустнула: теперь мне будет не хватать английского произношения, но тут же вспомнила, что рано или поздно Йен снова заговорит, и я смогу наслаждаться чистейшим языком туманного Альбиона в любой точке земного шара.

— Доброе, — ответила я, протянув наши билеты и мой паспорт. Йен подал свои документы, кивнув в знак согласия, что утро таки наступило, хотя он не готов утверждать, что вполне ощутил доброту начинающегося дня.

— Итак, Джейн Лейн, — сказал таможенник за стойкой, мельком взглянув на меня. — Кто-нибудь передавал вам какие-либо вещи с просьбой пронести их на борт самолета?

— Нет.

— Вы не оставляли багаж без присмотра, после того как упаковали вещи?

— Не оставляла.

— Хорошо. Ваше место — два «б». Посадка начинается через час. — Таможенник повернулся к моему спутнику: — Йен Рис-Фицсиммонс? — уточнил он, причем в глазах мелькнул огонек узнавания, и принялся задавать те же вопросы.

Я словно в трансе не сводила взгляда со своего билета с большим красным штампом «Повышение категории»: отметка указывала, что я полечу первым классом. Ошибка, что ли? Я открыла рот, чтобы спросить, и услышала:

— Прекрасно. Ваше место — два «а».

Как это могло произойти? Неужели Аманда допустила промах, сказавшийся на мне самым благоприятным образом? Сильно сомневаюсь… И тут меня осенило: место в первом классе ни в коей мере не является заслугой Аманды.

— Спасибо, — поблагодарила я, когда мы с Йеном шли к нашему выходу.

— За что? — удивился он, затем улыбнулся — первый раз за утро. Настроение резко улучшилось. Улыбнувшись в ответ, я промолчала, а Йен не стал уточнять.

Мы ожидали посадку в особом зале, куда пускали только пассажиров первого и бизнес-класса. Здесь столы были уставлены бутылками с водой и фруктами. Я знала — нет смысла делать запасы, стюардессы принесут пассажирам первого класса и водички, и фруктов, только попроси, — однако привычка взяла свое: я прихватила бутылку воды, яблоко и банан и спросила Йена, не нужно ли ему что-нибудь. Он отказался, не отводя взгляда от окна; он не разговаривал, не улыбался, не писал в дневнике, не чертил на миллиметровой бумаге; сбоку взъерошенные волосы стояли торчком… Я сказала, что хочу купить в дорогу журналов. Йен рассеянно кивнул.

Выбрав ноябрьский выпуск «Артфорума», я перешла к разделу о моде и знаменитостях, взяв британский «Вог»», а привычному журналу «Пипл», предпочла свежую струю «Хэлло!», мысленно оправдываясь: пусть здесь нет пищи для ума, зато это читают во всем мире. Вернувшись в ВИП-зал ожидания, я собрала журналы в стопку, благоразумно положив сверху «Артфорум». Почему-то снова вспомнилось, что Йена всегда считала подделкой, а он оказался таким настоящим. Да уж, если кто из нас и фальшивка, так это скорее я. Раз мне хочется читать «Пипл», «Хэлло!» или даже «Энтертейнмент уикли», это мое право. И я решительно сложила журналы в том порядке, в котором собиралась за них приняться.

Поднявшись на борт самолета, мы с Йеном уселись в большие, удобные кресла. Я тут же вытащила телеэкран из подлокотника и углубилась в изучение телепрограммы самолета. К моему разочарованию, оказалось, полет слишком короток для просмотра фильма.

— О, — огорчилась я, закрывая программу, — похоже, ничего не посмотрим — полет длится всего полтора часа.

— Полтора? — удивленно переспросил Йен и, наклонившись вперед, достал из пиджака билет, на котором разглядел что-то утешительное. — Два с половиной часа. Видите? — Он передал билет мне. — Другой часовой пояс, разница в час, — пояснил он. — Рим на час впереди Лондона, — закончил Йен, с явным облегчением откинувшись на спинку сиденья.

В тот момент уверенность в том, что я никогда больше не подумаю о Йене как о человеке с придурью, сильно поколебалась. Кто станет радоваться, узнав, что ему лететь лишний час? Кто захочет оставаться в воздухе как можно дольше? Я покосилась на скульптора: он улыбался, глаза блестели ярче, он внимательно рассматривал салон, замечая и впитывая каждую мелочь, затем повернулся ко мне и с энтузиазмом заговорил о книге, которую недавно прочел. Немного позже я посмотрела в окно и увидела, что мы уже летим. Я пропустила взлет и всю нервотрепку, связанную с ним! Раньше мне никогда не удавалось настолько отвлечься.

Затем Йен достал миллиметровку и принялся набрасывать очередную схему. На этот раз я искренне хотела понять, о чем он говорит, — смотрела то на него, то на миллиметровку и слушала. Возродившийся энтузиазм Йена словно наэлектризовал атмосферу, а когда он, указывая ручкой на две перекрещенные линии, поднял на меня глаза, проверяя, слушаю ли я, мне показалось, что катастрофа с его шедевром произошла несколько лет назад. Мне захотелось перенять полезное умение с головой окунаться в новое увлечение и забывать пережитое накануне потрясение, завернув неприятности в свежие впечатления.

— Как вам это удается? — не выдержала я, настолько увлекшись этой мыслью, что не заметила, как вопрос прозвучал вслух.

Ручка Йена замерла на миллиметровке, он поднял на меня глаза:

— Что — это?

— Каким образом все наладилось? Как вы ухитряетесь быть веселым? Разве вчерашнее событие не разбило вам сердце, не заставило желать смерти? Как вы смогли так быстро прийти в себя? — выпалила я. Пожалуй, не стоило вспоминать о случившемся, но я не удержалась: мне требовалось знать. Йен уже открыл рот для ответа, и только тут меня осенило — я же говорю с гением! Если кто-то и мог ответить на мои вопросы, так это именно Йен.

— Но разве не ясно, Джейн? Это же очевидно!

— Что очевидно?

В его глазах появился блеск, свидетельствующий, что он задумался о чем-то великом, — мне не терпелось узнать, о чем, — но тут же его лоб прорезали морщины: мысли Йена явно перешли на другое, с великим и рядом не лежавшее.

— Ах, — начал он, и в его глазах я заметила печаль. — Я бы не стал использовать выражение «все наладилось» для описания существующего положения вещей. Тем не менее вы правы. Я действительно чувствую себя, как если бы мое сердце было разбито. Не сказал бы, что хочу умереть, — в этом случае я пропущу массу интересного, — но на душе у меня скверно. Я ничего не забыл и отлично сознаю, что все произошло только вчера. — Йен сделал паузу, посмотрел в окно и снова повернулся ко мне: — В случившемся я ничего не могу изменить, это не в моих силах. Зато многое другое способно сделать меня счастливым. Стало быть, нужно сосредоточиться на этом другом, а обидную потерю принять как неизбежную.

Я ожидала большего — легкого решения, смахивающего на божественное откровение. Задавая вопрос гению, невольно ожидаешь услышать в воздухе шелест ангельских крылышек, верно? Я мысленно повторила слова Йена, отметив фразу о многом другом, способном сделать его счастливым, и задумалась, что бы это могло быть. С невольным уважением наблюдая, как Йен переживает потерю, я чувствовала — эта способность играет не последнюю роль в его оглушительном творческом успехе. Йен снял очки и устало потер глаза, став похожим на маленького мальчика с припухшими веками и смешно торчащими волосами.

— Вы устали, Джейн? — спросил он.

Я смутилась, поняв, что неприлично долго разглядываю его.

— Что? Да, наверное, немного. А вы?

— Вообще-то да. Можно сказать, я выпит до дна. Ух ты, классная фраза!

— Вот, — сказал он, протянув мне набросок на миллиметровке. — Держите. Как напоминание. Немногое в нашем мире настолько хорошо или настолько плохо, чтобы это нельзя было пережить и двигаться дальше.

— Спасибо, — поблагодарила я, принимая чертеж. Разгладив листок, я аккуратно убрала его в папку, зная, что сохраню навсегда. Не потому, что наброски Йена Рис-Фицсиммонса на миллиметровке представляли собой самостоятельные произведения искусства, — их очень ценили, вставляли в рамки и продавали, как его скульптуры, — и не потому, что я желала владеть творением знаменитого мастера. Я до конца жизни сохраню чертеж, полученный в день, когда впервые почувствовала, что мы с Йеном станем друзьями.

«Арте контемпоранео»

Рим, Италия

Как ни странно, в аэропорту я не кинулась доставать из чемодана ноутбук и проверять свою почту. Все-таки верна поговорка: если человек счастлив дольше получаса, значит, от него что-то скрывают. Приехав с Йеном в отель, я распаковала вещи, развесив и выложив все вплоть до туалетных принадлежностей, отдала платье в химчистку отеля, с удовольствием перехватила то, что нашлось в мини-баре, и часок поспала с дороги. Проснувшись, я долго стояла под душем, после чего накинула махровый халат и влезла в шлепанцы, предоставляемые постояльцам. Пора было идти готовить экспозицию для «Арте контемпоранео», выставки, проводившейся в «Il Centro Nazionale per le Arti Contemporanee — Museo del XXI Secolo», то есть в Римском национальном центре современного искусства — Музее XXI века.

Во время установки трех крупных скульптур в огромном, как самолетный ангар, помещении (бывшей солдатской казарме) меня беспокоила лишь мысль о том, что их теперь три, а не четыре. Тенью следуя за грузчиком, я молила Бога, чтобы злой рок, постигший шедевр «Без названия, номер шесть», не обрушился больше ни на одно творение Йена. Я не знала, что, пока работа на выставке шла своим чередом, Дик, близкий к апоплексии, бился в истерике у стойки портье отеля «Хасслер», визжа: «Да вы знаете, кто я такой?!» Я не догадывалась, что босс заходился в крике, пока деморализованные служащие не впустили его в номер, записанный на фамилию Лейн, где Дика приветливо встретили неубранная кровать, пустая упаковка шоколада «Тоблерон», две бутылки из-под воды на ночном столике и влажный купальный халат, небрежно брошенный на стул.

К счастью, мне не довелось услышать, как Дик звонил в Нью-Йорк.

Во время разговора Аманда клятвенно заверила босса, что она несколько раз просила меня перерегистрировать номер, и абсолютно уверена: я знаю, что мне снята квартира в Трастевере. Я находилась в блаженном неведении, пока не услышала визгливое:

— Чтобы блестело, как зеркало! Как зеркало! Я хочу, чтобы все здесь блестело как зеркало!

Даже не слыша ритмичных раздраженных хлопков ладонями, сопровождавших и акцентировавших слова «блестело» и «зеркало», я сразу все поняла. Словно удар ножом в сердце: Дик Риз в Риме!

На меня потоком обрушился водопад ядовитых, язвительных слов, извергаемых боссом, напоминавшим толстую злобную черепаху, трясущуюся от ярости. Я-то благодушно убаюкивала себя мыслью, что не увижу шефа до января, а он тут как тут. Мысленно я взяла себе на заметку впредь чересчур не расслабляться, ибо на собственном нелегком опыте знаю (и должна помнить всегда!): все, абсолютно все может измениться в одну секунду, стоит только отвернуться. А иногда даже отвернуться не успеешь.

Несмотря на шок и отчаяние, я умудрилась выхватить крупицы информации из мутного потока, стекающего с раздвоенного Дикова языка. В павильоне — бардак, он требует, чтобы все блестело (хлопок) как зеркало (решительный хлопок). Тот факт, что мы еще распаковываемся, — не причина, чтобы неприглядные упаковочные материалы и ящики оскорбляли взгляд своим присутствием. К тому же Дик устал с дороги, а его почему-то водворили в мой номер в отеле, хотя он неоднократно требовал у служащих другой. В заключение шеф категорически приказал мне немедленно собрать манатки и исчезнуть в неизвестном Трастевере.

Так и не уловив смысла в истерических криках Дика, я ухватилась за несколько раз прозвучавшую фразу «и-мейл Аманды».

Если повезет, после проверки электронной почты я смогу сложить в единую картину все кусочки кошмарной головоломки. Оглядевшись в поисках Йена — его рядом не оказалось, — я бросила взгляд на частично распакованные и почти собранные скульптуры, к которым предстояло вернуться позже. Вариант, чтобы сначала закончить с экспозицией, а уже потом выметаться из «Хасслера», разумеется, даже не обсуждался.

Схватив ноутбук в надежде, что там окажется проклятый и-мейл от Аманды, я поспешно направилась к выходу, подавляя желание перейти на рысь.

Наисовременнейший центр современного искусства в Вечном городе специально создан с целью вызывать ощущение новизны в стенах древнего, но вневременного Рима. Однако музей расположен не в центре итальянской столицы, а примерно в получасе езды к северу от Рима, во Фламинии. Я приехала сюда с шофером на автомобиле, предоставленном отелем, и теперь не знала, как вызвать такси и вернуться в «Хасслер». Пресловутые маршрутки, обещанные устроителями выставки, словно испарились. Вдалеке я разглядела автобус с табличкой «Пьяцца-дель-Пополо» и сочла название исконно римским. Главное — попасть в Рим, а уж там язык как-нибудь доведет меня до площади Испании, где находится отель. План, конечно, не ахти, но я из последних сил сдерживала панику и больше всего хотела выбраться из Фламинии.

Если в Нью-Йорке вы сунулись в автобус без денег, вам не пройти дальше водителя. В Риме в автобус впускают через заднюю дверь, поэтому необязательно подходить к водителю, если вам не хочется. У меня не было при себе мелочи в местной валюте и ничего похожего на итальянский проездной, к тому же я не знала, какой здесь порядок оплаты проезда. По-итальянски я знала только «dove?», то есть «где?», поэтому молча влезла в автобус и поспешно уселась.

Клянусь, я не собиралась проехать зайцем в итальянском общественном транспорте, просто не могла принудить себя вернуться и сказать Дику, что не знаю, как добраться до отеля. Иногда приходится совершать такое, чего совсем не хочется, — с этим жизнь познакомила меня много лет назад.

В автобусе я сразу узнала массу нового. Оказывается, для проезда нужен билет, который необходимо пробить на специальной машинке при входе в автобус. При отсутствии прокомпостированного билета, если в автобус входит официального вида мужчина и просит предъявить билетики, вы платите штраф — cinquante euro.

— Dove? — спросила я несколько раз.

— No biglietto! Cinquante euro, Signorina![18] — не сдавался контролер, без особой необходимости несколько раз повторив коротенькое обличение.

К счастью, в автобусе нашелся полиглот, пояснивший мне, что cinquante euro — это пятьдесят евро, больше пятидесяти долларов. Я заплатила полсотни зеленых за поездку стоимостью один доллар и без помех доехала до пьяццы-дель-Пополо, к счастью, расположенной в красивом, оживленном римском районе неподалеку от центра города, а не на вершине холма в каком-нибудь провинциальном городке Тосканы.

— Dove такси?

Мне удалось сориентироваться самой — я заметила белую табличку с надписью «Такси» и ряд белых машин, стоявших под ней. Забравшись в машину, я попыталась притвориться бывалым римским старожилом, чтобы водитель не повез меня к гостинице через весь город. «Хасслер», — бросила я, надеясь, что этого достаточно. К счастью, хитрость сработала.

Выбравшись из такси у прелестного отеля, расположенного у верхней площадки грандиозной лестницы на площади Испании, обессилевшая, вспотевшая, всклокоченная и измотанная, я думала только об одном: Дик видел мои бюстгальтеры и трусы — я оставила все это на столе. А ведь шефа нипочем не убедить, даже за миллион лет, что женщины носят стринги, чтобы под верхней одеждой не проступали боковые швы, а не потому, что они — в душе порнозвезды.

Едва войдя в отель, я первым делом воткнула шнур ноутбука в розетку, загрузила страничку электронной почты и прочла послание Аманды, помеченное в знак важности маленьким красным восклицательным знаком. Проклиная все на чем свет стоит, в том числе и отправительницу и-мейла, я побежала в номер Дика и в лихорадочном темпе собрала вещи. Позвонив портье, я униженно попросила его узнать, нет ли возможности получить мое платье из химчистки пораньше (оказалось, можно), проверила и перепроверила ванную комнату и шкафы в номере и, убедившись, что ничего моего не осталось, ушла, с беспокойством прикидывая, долго ли добираться до Трастевере и когда я наконец вернусь в галерею. И вообще, делают сейчас рабочие в павильоне хоть что-нибудь?

Взмокшая, запыхавшаяся, я боялась представить, как выгляжу, когда подошла к портье с просьбой вызвать мне такси. Ожидая машину, я прикидывала, хватит ли денег оплатить поездку в Трастевере и обратно черт-те куда к северу от Рима. Вроде бы хватало. Хоть в чем-то повезло.

Сорокаминутный вояж до Трастевере неожиданно оказался прекрасным путешествием.

Мы ехали по оживленным улицам, минуя разные памятники и красивые сады. На полной скорости такси проехало площадку, откуда открывалась уникальная панорама Рима. Увидев купол базилики собора Святого Петра, ослепительно сиявший в лучах полуденного солнца, я окончательно разоблачила себя как туристку — хотя вряд ли водитель питал какие-нибудь иллюзии на этот счет, раз подобрал меня перед отелем со всем багажом, — и потребовала остановиться. Шофер снисходительно подчинился, сбросив скорость со ста миль в час до юза с оглушительным скрежетом и визгом тормозов. Выбравшись из машины, я подошла к самому краю холма и постояла там несколько чудесных спокойных секунд. Воздух был теплым, легкий ветерок обдувал лицо, я смотрела на раскинувшийся внизу огромный город, где пробуду целый месяц, и думала, как прекрасен Рим. Я убеждала себя, что Дик в конце концов уедет и я проведу в Вечном городе минимум три прекрасные недели. Еще раз окинув панораму города долгим взглядом, я поспешила в такси.

— Andiamo?[19] — поинтересовался водитель, а я кивнула в надежде, что «adiamo» не означает «Хотите трехчасовой тур по катакомбам?» или «Не желаете ли махнуть во Францию?».

Когда мы съезжали к подножию холма, я заметила слева внушительное сооружение из белоснежного камня, напоминавшее подмостки, с колонной на каждом углу и большим котлом над огнем в центре. Вверху было крупно высечено: «Roma O Morte».

— Dove? — обратилась я к водителю в надежде, что если итальянское «чао» означает и «здравствуй», и «прощай», то «где» сойдет за «куда».

Водитель всем корпусом обернулся назад, нисколько не сбрасывая скорость, и радостно воскликнул на ломаном английском:

— А-а, мадам, это фашистский монумент! Рим или смерть!

И широко осклабился, с чувством подняв сжатый кулак к крыше автомобиля.

Рим или смерть — что выбрать? Я выбрала первое, предпочитая смерти Вечный город. Ничего, как-нибудь переживу появление Дика, Рим и не такое видел.

За поездку водитель содрал с меня девяносто долларов.

Перейдя узкую улочку, я остановилась, поставив обе сумки на тротуар, перед кованой железной калиткой, за которой начиналась крутая лестница примерно в сорок ступенек, поросших мхом и очень скользких на вид. Я набрала предусмотрительно записанный код (три, четыре, пять, шесть) кнопками на кодовом замке; внутри зажужжало, и калитка открылась. Глубоко вздохнув, я подхватила сумки и начала подниматься по ступенькам. Ключей у меня не было.

Как, черт побери, я попаду в квартиру без ключей? Теряя самообладание, я перечитала писульку Аманды. Уже добравшись до ручки — расшатанной, еле держащейся, — я подумала, что могла пропустить информацию о ключах. Может, они у соседей? Это еще ничего: кроме «dove», я знаю и «buon giorno» Отличный выдался денек; сейчас постучу к незнакомым людям и скажу. «Бон джорно, я — Джейн Лейн, мои ключи у вас?». Может, сосед говорит по-английски? А вдруг ему тридцать четыре года, он высокий, темноволосый, красивый и умный? Что, если мы отправимся в путешествие по Италии, проматывая огромный трастовый фонд, которым сосед владеет по праву, будучи членом королевской семьи?

Ага, сейчас…

Я присела на влажные ступеньки — где-то на краю сознания мелькнула мысль, что брюки промокнут, — и открыла ноутбук, у которого, к счастью, еще не сел аккумулятор. Надо посмотреть предыдущие сообщения — вдруг я что-то упустила. Но в почтовом ящике не оказалось ни малейшего упоминания о римском соседе-ключаре, по совместительству родственной душе, и я пошлепала вниз к железной калитке, волоча сумки за собой. Я решительно вышла на площадь напротив, уверенная, что хотя бы здесь найду то, что ищу: большая буква «Т» с мелкой надписью «Tabacco»[20] ниже бросалась в глаза издалека. Войдя в магазин, я купила пачку «Голуаз блонд», которые в Лондоне курили поголовно все, а я с завистью наблюдала. Еще я спросила «билетто» — слово, набившее мне оскомину в автобусе, означавшее проездной. Вернувшись к подножию лестницы с пачкой сигарет и автобусным билетом, я снова набрала код, открыла железную калитку и уселась на влажные ступени.

Открыв пачку, я прикурила сигарету и глубоко затянулась, на секунду ощутив головокружение, чувствуя, как сырость просачивается сквозь ткань брюк, и боясь разреветься. «Нет, — сказала я себе как можно тверже, — плакать я не буду. Я не плакала с начала поездки; если позволю себе расплакаться, во мне откроются настоящие шлюзы жалости к себе, и я начну рыдать каждый день, как после достопамятной встречи с маргаритками. Нужно что-то делать». Достав мобильный телефон, я долгую минуту смотрела на маленький экран: в Италии три часа дня, значит, в Нью-Йорке девять утра.

В списке моих абонентов Аманда значилась первой.

— Алло, Аманда слушает.

— Аманда, это Джейн.

— Привет, Джейн! — воскликнула она с фальшивой радостью, сияя, несомненно, искусственным светом. — Мне страшно жаль было узнать о разбитой скульптуре. Как ужасно, что это случилось у тебя на глазах!

— Слушай, Аманда, я в Риме, стою у двери без ключей. Ты не знаешь, где я могу их получить?

— Конечно, знаю, — сладким голосом ответила она. — Я написала об этом в и-мейле.

— Да нет, как раз не написала, поэтому я тебе и звоню.

— Нет-нет, я совершенно уверена, что включила этот пункт в сообщение.

— Нет, А-ман-да, не вклю-чи-ла.

— Я сейчас не в галерее, еще только еду на работу, но абсолютно уверена, что, имей я возможность открыть папку с отправленными сообщениями, в отосланном тебе письме я найду специально выделенное указание насчет ключей.

— Да забыла ты о ключах! — заорала я в телефон, не испытывая ни малейшего смущения от того, что приходится кричать на Аманду. Единственное, о чем я сожалела, — что не могу прямо сейчас ее придушить.

— Я уверена, если ты перечитаешь и-мейл…

— Аманда, как ты думаешь, почему я тебе звоню? Я не знаю, где ключи! А ты явно знаешь! Я уже не понимаю, как еще тебе объяснить! Просто скажи мне, где ключи!

— Ладно, Джейн. — Аманда ядовито, с нажимом произнесла мое имя. — Ключи под ковриком для ног перед дверью квартиры, в точности как я указала в и…

Прикинув, что если когда-нибудь дойдет до выяснения отношений, то можно свалить вину за отбой на помехи в трансатлантической сотовой связи, я свирепо нажала кнопку сброса, после чего второй раз потопала вверх, считая ступени.

Добравшись до верха лестницы, я пошла по дорожке, обсаженной пальмами, невольно отвлекшись от распиравшей меня злости и залюбовавшись красотой пейзажа. Миновав несколько дверей с номерами, я оказалась у комнаты номер двенадцать, подняла коврик и нашла связку ключей. Открыв дверь, я сразу поняла: разрешения курить в номере можно не спрашивать. Комната была самым прокуренным местом на свете, где мне только доводилось побывать.

Казалось, человек двадцать заядлых курильщиков сбежали через заднюю дверь, услышав, что в замке поворачивается ключ. Но то была иллюзия, ибо черного хода не существовало. Квадратная комната с огромным деревянным столом в центре, у одной стены — плита, у другой — мини-холодильник; крошечный морозильник прикрыт занавеской с узором в «огурцы». Дверь в углу вела в крошечную ванную комнату. Чтобы разложить диван-кровать, приходилось отодвигать стол. Хотя и в такой простой обстановке есть свое очарование. Вот если бы комната не была насквозь прокурена… Я вздрогнула от резкого шипящего звука, на мгновение испугавшись — и очень надеясь на ошибку, — что лопнула труба с горячей водой и висящий в воздухе табачный дым — это водяной пар. Но водяной пар, который пахнет табаком?! Я окинула взглядом стены в поисках дефектной трубы, но неожиданно увидела толстую полосатую серую кошку, сидевшую сгорбив спину, пригнув голову и навострив уши. В раскрытой пасти, откуда исходило шипение, отчетливо виднелись маленькие клыки. Кошка сидела рядом с лотком, на полу перед ним красовалась аккуратная кучка ее дерьма.

Живя в доме, наводненном шнауцерами, я мало общалась с кошками, но сразу поняла, что не много потеряла. Опасливо поглядывая на грозного зверя, я подошла к столу, где лежал листок бумаги в ламинате с текстом:

Присев за стол, я пригладила волосы, собираясь с мыслями, прикурила еще одну сигарету — а что оставалось делать? — и без особого успеха попыталась прийти в себя. Обернувшись к полосатому чудовищу, я вымученно улыбнулась и сказала:

— Привет, Лючия! — Что еще я могла сказать?

В павильон я вернулась только к шести вечера.

Когда я приехала, Национальный центр современного искусства уже опустел. Участники закончили подготовку экспозиций, в здании оставались лишь несколько человек, собиравшихся уходить. Надеясь, что среди них не окажется Дика, я направилась к нашему павильону, зная, что наткнусь на ящики, упаковочную пленку с дутыми пузырьками, коробки и что меня ожидают часа три-четыре распаковки и сборки. Хоть бы Дика не было, хоть бы Дика не было, повторяла я мысленно ритмичным распевом, напоминавшим церковный гимн.

Дойдя до павильона, я остолбенела от удивления.

Там не осталось и следа упаковочной пленки или ящиков. Не было коробок, сора и — самое приятное! — не было Дика. Я восхищенно осматривалась, наслаждаясь идеальным порядком в павильоне, прекрасно размещенными скульптурами, точно расставленной хромированной мебелью, аккуратными стопками каталогов и пресс-релизов на столе. Замерев перед одной из скульптур, я с удовольствием рассматривала ее на фоне всего остального, блестевшего (хлопок) как зеркало (хлопок), ощущая, как напряжение покидает меня. На мгновение я почувствовала себя счастливой.

Однако мгновения неспроста называют мгновениями.

Рассеянно взглянув в направлении подсобки, я увидела, как поворачивается дверная ручка. Дик все еще был в павильоне! Он заставил рабочих поставить каждую мелочь на свое место, часами изучал чертежи на миллиметровой бумаге и размышлял, как сделать, чтобы я пожалела, что родилась на свет или хотя бы прокляла день, когда пришла на первый урок по истории искусств. Я мрачно уставилась в пол; восхищение безупречно оформленным павильоном испарилось.

— Ну что — привет, Джейн!

Совершенно выжатый — и, по ощущениям, разваливающийся на части, — мой бедный мозг отметил английский акцент говорящего. Это не Дик, это Йен!

— Йен, — сказала я с неимоверным облегчением. — Неужели вы все сделали сами? Простите, ради Бога, мне так неловко…

— Не за что, Джейн, вовсе не за что. Не волнуйтесь, Дик уехал сразу после вас. Я обещал вскоре последовать за ним. Вам не стоит волноваться, — добавил Йен. Выражение его глаз позволяло предположить, что он знает, какой у меня выдался день. Ярость, вспыхнувшую при мысли о том, что Дик предпринял все, чтобы в мое отсутствие ничего не делалось, смыло накрывшей меня волной благодарности.

— Спасибо огромное, Йен, я перед вами в долгу, — горячо заговорила я.

— Нет-нет, вы ничего мне не должны, — усмехнулся он, но через секунду со смехом добавил: — Хотя, если вы настаиваете, может, для начала поужинаем?

Я удивилась его энергии: неужели он никогда не испытывал чудовищной, смертельной усталости, навалившейся на меня, мокрую от пота, с волосами, сбившимися в мелкие кудряшки, и во влажных сзади штанах — я забыла переодеться, торопясь сбежать от кошки, зашипевшей еще громче после моего приветствия.

— Не в состоянии, — призналась я. — Просто с ног валюсь. Давайте отложим, ладно?

— До другого раза, — согласился он с улыбкой.

— Хорошо.

— Разрешите мне хотя бы довезти вас?

— О, конечно, спасибо.

Когда мы вышли на улицу, Йен с энтузиазмом расписывал, как арендовал на неделю «веспу» и как днем ее доставили. Новое транспортное средство называлось «моторино» и оказалось чуть побольше скутера. Йен поднял сиденье и достал два шлема. Один он подал мне. Надев шлем, я забралась на скутер. Было непривычно сидеть так близко к Йену и обнимать его за талию, но когда «моторино» набрал скорость и мы полетели по улице Фламинии в направлении города, я больше не замечала ничего необычного, наоборот, казалось — так и надо. Мы неслись на огромной скорости, но усталость совершенно притупила страх. Не будь я вымотана до предела, заметила бы, как нежен ночной воздух Италии даже в ноябре, а обратив внимание, как моментально увеличиваются и остаются позади дорожные знаки, осознала бы, что мчусь по вечернему Риму на жужжащем «моторино» с Йеном Рис-Фицсиммонсом, самым выдающимся скульптором двадцать первого века. Не будь я настолько уставшей, сочла бы себя самой счастливой женщиной на свете.

Я подождала, пока Йен умчался в ночь, и перешла узкую улочку, решив дойти до площади и взять себе пиццы. Вернувшись с пиццей в номер, заснула, едва успев поесть, даже не отодвинув стол, чтобы разложить диван. Я так крепко спала в первую ночь, что не просыпалась ни от звучного лакания воды из миски, ни от постоянного скрежета кошачьих когтей о дно лотка. Той ночью меня не трогало даже громкое мяуканье. Проснулась я только почувствовав на лице маленькую лапку. Лючия свернулась клубком на моей груди и, видимо, решила погладить меня по щеке.

— Привет, Лючия, — ласково сказала я, увидев нежный кошачий носик в нескольких дюймах от своего.

Кошка тут же насторожилась, втянула голову и зашипела.

Мне сразу стало не до сна, но я старалась лежать как можно спокойнее и не злить Лючию. Кошка терпеливо сидела, не сводя с меня глаз, и разразилась возбужденными хриплыми воплями, как только прозвенел будильник. Я вымыла лоток, покормила кошку и налила ей воды, размышляя, что могло произойти в ее далеком детстве, чтобы она превратилась в такую зверюгу. Затем пришло время отправляться в артгалерею — автобусом и трамваем.

Дик приехал раньше меня и уже сидел на стуле, прихлебывая кофе.

Он сказал, что на предварительном брифинге с представителями прессы я не нужна и могу отправляться назад в город присматривать за установкой скульптуры Йена «Без названия, красное». Шеф мог сказать об этом раньше, пока я не приехала из Рима в пригород, но, идя к выходу из галереи, я рассудила: это все мелочи, главное — мы с Диком окажемся в разных частях города. Маршрутный автобус подъехал к музею, как раз когда я вышла. Я увидела двух оживленно щебетавших мерзких пиарщиц, выпорхнувших из маршрутки. До меня долетели слова «Йен» и «ужин». Я в который раз задалась вопросом, что он в них нашел и с которой из них встречается, хотя мне мало верилось, что у Йена действительно роман с кем-то из них. Забравшись в автобус, я удобно устроилась на сиденье, приготовившись наслаждаться красотами, упущенными во время вчерашних разъездов.

«Без названия, красное», великолепную большую скульптуру, устанавливали прямо под открытым небом, на верхней площадке лестницы на площади Испании. Скульптуру планировалось оставить здесь на месяц, до окончания итальянского этапа турне. Грант Смит, нью-йоркский артдилер, владеющий художественной галереей в Риме, в которой, к слову, планировалось открыть нашу экспозицию после окончания выставки, очень помог с организацией и получением разнообразных разрешений от местных властей.

Подойдя к легендарной лестнице, я сразу расположила к себе рабочих, устанавливавших скульптуру, и, крикнув «бон джорно!», залюбовалась шедевром Йена, устремленным в сияющее голубое небо, — он прекрасно смотрелся между древним обелиском и правым маршем лестницы, огибавшим площадку; ниже обе части лестницы соединялись и вели на площадь внизу. Я смотрела, как люди приветствуют друг друга, фотографируются на фоне скульптуры, поднимаются и спускаются по широким ступеням или просто сидят на них. Во время перерыва на ленч я прошлась по улице Маргутта, где жил Грегори Пек в «Римских каникулах», и в какой-то момент почувствовала себя Одри Хепберн.

Почти в пять часов, когда ушел последний рабочий, а красавец Грант Смит, бросив «чао», отбыл восвояси, я съездила к себе, что заняло совсем немного времени, — вчера мошенник таксист все-таки провез меня кружным путем, — и снова отправилась в галерею на торжественный вечер по случаю открытия выставки. В глубине души я побаивалась, как бы Дик не приказал мне уйти, занять пост наверху лестницы на площади Испании и до конца месяца охранять шедевр Йена.

Я вошла в павильон перед самым началом официального торжества. Дик мне ничего не сказал; павильон был в безупречном порядке, все на своих местах. Многочисленные артдилеры и отдельные чуть припозднившиеся представители пишущей братии подходили высказать восхищение Йену и Дику. Казалось, все в порядке, однако вскоре я увидела такое, отчего мороз прошел по коже: Дик с ужасом уставился на хромированный стол с пресс-релизами, каталогами и визитными карточками, где полагалось гордо возлежать конфетам «Риз». Как ужаленный, босс резко повернул ко мне голову, не меняя положения тела, развернутого к столу, на котором отсутствовали его арахисово-шоколадные тезки. Я видела, как на щеках начальника заходили желваки, и судорожно старалась придумать, что сказать. Я пыталась отвести взгляд, чем-нибудь заняться и не глазеть на шефа, еще больше разжигая его гнев, но так и не смогла отвернуться.

— Где!!! — завопил Дик. — Где! Где!

Уверяю вас, шеф выкрикивал «где» с восклицательной интонацией, поэтому я сочла за лучшее не отвечать, глядя, как он в отчаянии хватается за воротник рубашки и пытается ослабить якобы душащий его галстук.

— Как я устал! — взвыл Дик, мотая головой из стороны в сторону; лицо его багровело все сильнее. — Как устал! Почему никто меня никогда не слушает? Почему никто никогда не делает, что я прошу? Ну почему никто никогда не делает то что я прошу я спрашиваю? Почему, почему, почему?! Виктор, Виктор, принеси мне бананового сока! Виктор! Виктор!

Виктор в Риме? Господи, какая прекрасная новость! Но почему он не сообщил мне, что приезжает?

Дику удалось наконец ослабить узел галстука и скрипуче выдохнуть прощальное «Виктор», и только тут до меня дошло, что Виктор и близко к Риму не подъезжал и никак не может расхаживать по павильону, предлагая гостям банановый сок и пребывая в полной боевой готовности. Дик в приступе истерии прибег к привычному набору символов, который всегда приводил к появлению целительного бананового сока, подносимого красивым парнем. Не придумав ничего лучшего, я сходила в бар в противоположном конце «ангара» посмотреть, какие фруктовые соки там есть, и вернулась с апельсиновым, за который Дик меня не поблагодарил.

Остаток вечера я чувствовала себя так, словно переместилась обратно во времени: на дворе сентябрь и я еще в Нью-Йорке. Обладай я способностью путешествовать во времени, с удовольствием отправилась бы посмотреть, как Лео Кастелли впервые встретил Джаспер Джонс, посетила бы вечеринки Энди Уорхола, но вот куда нипочем не вернулась бы, так это в свой черный сентябрь. На этот раз никому не нужных конфет не было даже в подсобке, поэтому я прибегла ко второму варианту самозащиты — встала в сторонке у входа в павильон, где мне наверняка не придется ни с кем говорить.

— …и Джейн, — услышала я слова Йена, как мне показалось, через несколько часов. Я обернулась в надежде, что продолжением станет: «И Джейн, и я ждем не дождемся, когда вы, Дик, уедете отсюда, мерзкий, злобный коротышка!» — Джейн, — вместо этого сказал скульптор. — Мы с Диком едем обедать в «Никое», это один из лучших ресторанов в Риме. Пожалуйста, поедемте с нами.

Как ни противна была мысль обедать с Диком и терпеть его мерзкое отношение ко мне, его манеру держаться так, словно я невидимка, приличия требовали принять приглашение.

— Спасибо, с удовольствием, — решительно ответила я, боясь взглянуть на шефа.

В автомобиле с шофером мы вернулись к лестнице на площади Испании, восхитились установленной под открытым небом скульптурой Йена и заняли места за столиком «Никоса». Йен сказал Дику, что очень любит этот ресторан. Тот отечески похлопал скульптора по плечу.

— Вы же Йен Рис-Фицсиммонс и достойны самого лучшего, — сказал он сладким, как сироп, голосом. — И вправе требовать точного исполнения ваших желаний, ибо эти два понятия обычно идут рука об руку. — На этом Дик удовлетворенно откинулся на спинку кресла, словно изрек что-то неимоверно умное.

Еда оказалась превосходной. Для начала мне принесли вкуснейший артишок, а затем — восхитительные спагетти. Вино было просто сказочным; решительно все в Риме казалось вкуснее, чем в других городах мира. Я с удовольствием уплетала принесенные блюда, не обращая внимания на то, что во время трапезы Дик подчеркнуто общается только с Йеном, и буквально ушам не поверила, когда шеф вдруг обратился ко мне как к обычному человеку во плоти, сидящему в ресторане рядом с ним:

— Джейн, я хочу поговорить о графике отпусков.

— Хорошо, — согласилась я.

Он шумно засопел:

— Джейн, разве частью твоих обязанностей не является отслеживать, когда сотрудники галереи идут в отпуск?

— Да, это часть моей работы, — подтвердила я и прибавила: — Дик.

Шеф беспомощно взглянул на Йена в поисках сочувствия, но тот смотрел на него без всякого выражения. Вновь обернувшись ко мне, Дик с нажимом произнес:

— Ну так могу я посмотреть?

— Посмотреть что?

— Как я устал! — в отчаянии взвыл он. — Ты что, не ведешь таблицу или список отпусков? Кто держит подобные данные в голове, ну кто?! Такие вещи за-пи-сы-ва-ют! Вносят в таблицу! Когда я начинал бизнес, то всегда вел списки, делал таблицы, графики и никогда не пренебрегал этим!

— Дик, — перебила я, — у меня есть таблица.

— Дай ее сюда!

— Она в компьютере.

— Даййеесда!!!

— К сожалению, прямо сейчас я не могу этого сделать. Компью…

— Где компьютер? У тебя с собой нет компьютера? Где компьютер? — Он завертел головой, словно и впрямь ища, куда я пристроила ноутбук. — Галерея приобрела для тебя компьютер, Джейн. Я надеялся, ты оценишь хорошее отношение и будешь носить его с собой, для чего он и куплен. Я думал, ты это понимаешь! Где компьютер? Где он?

— Ноутбук заперт в подсобке в павильоне, но я…

— А мне необходимо прямо сейчас узнать, в какое время текущего года каждый из моих сотрудников пойдет в отпуск, так что отправляйся за компьютером! Распечатай документ, и чтобы таблица была у меня на столе в отеле!

У меня язык чесался напомнить боссу, что галерея закрылась сорок минут назад. Я хотела ядовито поинтересоваться, почему нужно говорить о графике отпусков в ресторане. Так и подмывало сообщить Дику, что если в мире есть справедливость, однажды все содеянное им зло к нему же и вернется, ибо карма, Дик, — жутко стервозный феномен, а немедленное воздаяние и того хуже… Но я лишь сказала:

— Сейчас в галерее пять сотрудников, и я легко могу ответить, когда каждый уходит в отпуск.

— Я желаю видеть документ, — безапелляционно сказал босс и снова повернулся к Йену. Язвительное выражение лица сменилось сладчайшей миной: — Итак, Йен, какие у вас планы насчет Тосканы?

— Дик, должен заметить, Джейн только впустую прокатится в пригород на ночь глядя. Не может ли дело подождать до завтра?

На мгновение приторности в глазах Дика поубавилось, но в змеином мозгу начальника, видимо, мелькнула мысль, что с Йеном надо дружить, и Дик повернулся ко мне, скривившись:

— Джейн, расскажи, как можешь, о графике отпусков.

Я едва не сплюнула от злости. Очень хотелось встать и уйти, но Йен только что тактично вмешался и заступился за меня, и я не желала показаться неблагодарной. Глубоко вздохнув, я повернулась к Дику:

— Кларисса брала неделю в конце февраля, Сэм отдыхал неделю в марте, Виктор был в отпуске в апреле, Аманда — в июле, я собираюсь взять семь дней между Рождеством и Новым годом.

Мои родители обычно проводят Рождество в Колорадо: собачья родня Фиделис проживает в Теллурайде[21]. Лыжи я ненавижу, но Теллурайд находится как раз между Чикаго, где мы с выставкой будем в декабре, и Санта-Фе, куда поедем в январе, поэтому вариант казался очень удачным. Идеальному Рождеству в Нью-Йорке мешала привычка шнауцеров навещать щенков по праздникам, но в любом случае я с нетерпением ожидала отпуска.

— Джейн, — начал босс, с трудом скрывая злорадную усмешку, дергая губами, словно его бил нервный тик. — Политика галереи в отношении отпусков сейчас меняется. Недельный отдых можно брать только в июле и августе, в период наибольшего затишья в бизнесе. Как Аманда в этом году. Надеюсь, ты скорректируешь свои планы в соответствии с новыми правилами.

Что?! Я беру неделю отпуска между Рождеством и Новым годом, с тех пор как начала работать на Дика! Я с тоской представляла будущий год без нормальных праздников, когда меня неприятно поразила догадка:

— Но вы же не имеете в виду мой ближайший отпуск?

— Имею.

— Это просто смешно! — не сдержалась я. — Я целый год не отдыхала! У меня забронированы билеты на самолет, у меня уже есть планы! Все остальные успели сходить в отпуск до того, как вы установили эти правила, а я… — Я осеклась и замолчала, представив, что проведу Рождество в одиночестве. Голова пошла кругом. Мне захотелось вскочить и заорать на весь Рим, как я устала.

Я поднялась и быстро пошла к выходу. Оказавшись на улице, чувствуя, как от слез щиплет глаза, я не представляла, что делать, куда идти и как туда добираться. Лестницу на площади Испании гордо венчала скульптура Йена. Не раздумывая, я побежала к ней, встала перед ней и долго смотрела на нее. Понемногу истерика отступала. Рядом со скульптурой Йена на душе становилось легче.

— Джейн!

Обернувшись, я увидела Йена. Он стоял в двух шагах с моим жакетом в руках. Мне сразу стало неловко за бегство из ресторана.

— Как вы? — спросил Йен, не делая попытки подойти ближе.

— Он заставляет меня чувствовать себя такой, такой…

— Какой же? — спросил Йен, приблизившись и отдавая мне жакет.

— Он просто бесит меня, — выдавила я, сознавая — это еще полбеды. Хуже всего, что Дик настойчиво внушает мне мысль о моей полной бесполезности. — Он заставляет меня чувствовать себя никчемной.

— У вас нет ни малейших оснований считать себя такой.

— Но я начинаю в это верить!

— Временами каждый ощущает себя никчемным и беспомощным, даже не работая на Дика Риза. Порой все мы чувствуем себя неуверенно. По крайней мере я, — мягко добавил Йен и помолчал минуту, глядя мне в глаза. — Джейн, это вопрос веры в себя, только и всего. Вам необходимо твердо верить в свои способности, неуклонно следовать выбранному пути и не сомневаться, что если вы не сдадитесь, а будете упорно продолжать, то обязательно получите удивительные, прекрасные результаты. Так поступаю я — делаю то, что намеревался, и верю в себя, пока не останется людей, которые в меня не верят. Вам тоже нужно попробовать.

Ну разве он поймет?..

— Йен, вы — другое дело, вас любой рад видеть в своей команде. Если бы мир был игрой в вышибалы, каждая команда мечтала бы первой набирать игроков, чтобы заполучить вас. А я — аутсайдер, девчонка, которая остается на скамейке, пока не разберут всех, кроме нее и очкарика-математика, известного привычкой кушать клей.

— Джейн! Сильнее заблуждаться невозможно. Никто вас такой не считает. Я придерживаюсь совершенно иного мнения. Я лично выбрал вас — разве это совсем ничего не значит?

— Выбрали для чего? — удивилась я.

— Работать со мной в проекте арттурне. Не забыли — небольшая поездка, которую мы как раз совершаем? — В голосе Йена послышалась ирония, не имевшая, правда, ничего общего с унизительным сарказмом моего шефа. — Я попросил Дика Риза, чтобы со мной отправили Джейн Лейн. Я не пригласил в компаньоны ни Аманду, ни Виктора, ни Сэма, ни Клариссу, потому что рядом хотел видеть вас. Мое желание работать с вами над проектом связано с тем, что я считаю вас талантливой и способной и вижу, как изящно вы разделываетесь с любыми поручениями Дика. Значит, вы умны и практичны. Джейн, благодаря вам все до сих пор шло прекрасно, вы ни разу не заставили меня пожалеть о моем выборе. Доведись мне тысячу раз делать выбор, я тысячу раз выбрал бы вас.

О Господи, мелькнуло у меня в голове.

— Дик мне об этом не говорил, — призналась я. — Я решила — меня отправляют, потому что в галерее я ничего полезного не делаю. Но это не значит, что я не радовалась такой прекрасной, уникальной возможности, — поспешно добавила я. — Очень радовалась, клянусь. — Мне вдруг страстно захотелось передать, как много для меня значит участие в проекте. — Йен… То, что вы только что сказали, — самые теплые слова, которые я слышала за очень долгое время.

— Я готов еще раз повторить каждое слово. Просто поверить не могу, что Дик вам не сказал…

— В любом случае до сегодняшнего дня мне не было особенно важно, почему для арттурне выбрали меня… — Я не могла продолжать от волнения: надо же, Йен считает меня талантливой, умной и практичной!

— Я — Йен Рис-Фицсиммонс. Дик всего лишь выполняет мои просьбы и предоставляет самое лучшее, а это, как правило, одно и то же, — подмигнул мне Йен.

Потупившись, я некоторое время разглядывала вымощенную галькой улицу, затем подняла глаза на скульптуру, борясь с желанием крепко обнять Йена, когда спохватилась, что пауза длится уже довольно долго.

— Спасибо, — поспешно сказала я.

— Всегда пожалуйста, — отозвался Йен и взглянул на часы. — Не знаю, как вы, но я определенно настроен развлечься и чего-нибудь выпить.

— С огромным удовольствием присоединюсь, — улыбнулась я, для убедительности вытаращив глаза.

Миновав скульптуру, мы спустились по лестнице.

— Хочу, чтобы вы знали, — сказал Йен через некоторое время. — В школе меня никогда не выбирали ни в одну из команд. Клеем я не лакомился, но не расставался с миллиметровой бумагой и очень плохо ловил любые летящие объекты. Джейн, меня никто никогда не выбирал.

— Правда?! — Как-то не верилось, что Йен не всегда был в центре внимания, настолько естественно это у него получалось теперь.

— Правда-правда, — подтвердил скульптор.

Я не могла видеть его лица, но знала, что он улыбается.

Дик оставался в Риме всю первую неделю выставки.

Когда он находился рядом, я не была уверена ни в своих словах, ни в своих мыслях. Сама выставка тоже шла неровно: рабочие дни прерывались трехчасовой сиестой, когда закрываются любые учреждения. Рим — это город с официальным тихим часом.

Наконец неделя подошла к завершению, и Дик собрался уезжать. Для полноты счастья я мечтала, чтобы еще и Йен остался, но приходилось утешаться мыслью, что он скоро вернется, а Дик нет. Скульптор уехал первым, сказав на прощание «спасибо, увидимся через неделю» мне и «спасибо, увидимся в январе» Дику. Я попрощалась с шефом сухо и официально. Уже уходя из павильона, он остановился и повернулся ко мне, вытащив что-то из портфеля.

— Это твое? — с отвращением прошипел он.

Я удивилась, что могло вызвать такую гадливость у человека, тратящего большую часть жизни на демонстрацию брезгливости разной степени, и взглянула на предмет, который Дик брезгливо держал в вытянутой руке.

Это оказался мой журнальчик «Хэлло!». В сумасшедшей спешке переселения из номера в отеле «Хасслер» я, должно быть, забыла журнал. Я уже открыла рот солгать: «Это не мое», но вспомнила о скульптуре Йена, венчающей лестницу на площади Испании, и наш разговор. Йен тогда сказал: все, что от меня требуется, — твердо верить в себя. Я долго смотрела на журнал, затем взглянула прямо в глаза шефу. Глазки Дика сузились. Я тоже прищурилась. Так мы и стояли неподвижно, прожигая друг друга взглядом. Я подумала — и не в первый раз, — что вполне могу справиться с Диком.

— Да, мое, — кивнула я.

Босс первым отвел взгляд, повернулся и вышел.

Ну чем не схватка? И разве я не победитель?

Выставка продолжалась в безалаберной и неорганизованной манере, хотя каким-то образом дела, которые нужно было закончить, выполнялись. Вообще ситуация с артвыставкой точно отражает общее впечатление от Рима: в Вечном городе иностранца не покидает приятное ощущение полного кавардака.

Сиесту я, как правило, проводила в галерее: не было смысла возвращаться в номер и беспокоить Лючию — все равно почти сразу пришлось бы ехать обратно. Многие оставались на это время на работе, гуляя по галерее и заходя в другие павильоны. В день, когда признала «Хэлло!» своей собственностью, я отважилась зайти в павильон, ступить на порог которого раньше у меня не хватило бы смелости.

Сьюзен Ментон владела маленькой, но весьма респектабельной галереей. Она представляла менее известных художников, чем Дик Риз или Карина Кратц, но неизменно собирала качественные, новаторские работы, подбирая экспозиции с тонким, еще не оцененным по достоинству вкусом. Я давно восхищалась ею, правда, по другой причине: Сьюзен Ментон была единственной из бывших работников Дика Риза, кому удалось преуспеть в бизнесе, связанном с искусством. Задолго до того, как я узнала, кто такой Дик Риз, еще в колледже, когда я искренне считала искусство спасающей мир красотой, не подозревая о безобразиях, таящихся за прекрасным фасадом, Сьюзен Ментон работала на Дика Риза. В отличие от многих уволенных сотрудников, чьи имена канули в Лету, Сьюзен добилась завидных успехов.

Не запятнав репутацию и сохранив достоинство.

И даже добившись успеха.

Работая на Дика Риза, я ни разу не бывала в галерее изящных искусств Ментон и даже не осмеливалась заглянуть в ее павильон на артвыставках. Однако все меняется. Дойдя до экспозиции Сьюзен Ментон, я прошла половину стенки павильона, глядя прямо перед собой, остановилась, глубоко вздохнула, повернулась и решительно вошла. Я тактично рассматривала картины, украдкой поглядывая на столь уважаемую мной особу, ожидая, когда она закончит телефонный разговор. Положив трубку, Сьюзен Ментон поздоровалась.

— Здравствуйте, — эхом откликнулась я. — Меня зовут Джейн Лейн. Работаю на Дика Риза, — поспешно добавила я, не желая, чтобы Ментон сочла меня достойной ученицей шефа, подосланной им с целью шпионажа.

— О, правда? — с сочувствием спросила дама.

Всего три слога, невольно приподнятые брови и улыбка, но я тут же ощутила, что она меня прекрасно понимает, и едва удержалась, чтобы не пробежать разделявшие нас четыре-пять шагов и не заключить эту женщину в объятия.

— Да, — только и смогла произнести я.

— Джейн, я как раз собиралась пойти выпить кофе. Составите мне компанию?

Никогда еще я не испытывала такой потребности в маленькой чашечке итальянского кофе. Пройдя по проходу, мы свернули в коридор, заказали кофе и присели за маленький столик. Мы не могли наговориться — не о Дике: его имя не упомянула ни Сьюзен, ни я; мы обсуждали экспозицию, привезенную ею в Италию, и сошлись во мнении, что художественная выставка в «Арте контемпоранео» уникальна. Сьюзен с вниманием слушала, что говорю я, и держалась со мной как с равной. Наконец разговор зашел об арттурне Йена. Сьюзен очень оживилась и похвалила его работы и творческую концепцию. Я искренне разделяла ее восхищение: по-прежнему не до конца понимая творчество Йена, я чувствовала — оно стало мне гораздо ближе. Я очень зауважала Йена в последние месяцы и не сомневалась, что и впредь буду относиться к нему с определенным пиететом.

Наш кофейный перерыв подошел к концу: выставка открывалась после сиесты. В проходах между павильонами появились люди, и мы поднялись, чтобы разойтись. Попрощавшись, я зашагала на свое рабочее место, причем меня не покидало чувство, что мы со Сьюзен Ментон еще встретимся.

В течение второй недели выставки две скульптуры Йена купили. Я предусмотрительно заходила к Сьюзен не слишком часто, чтобы это не выглядело как заигрывание с врагом. Хотя мне практически не с кем было перемолвиться словом, неделя оказалась одной из лучших в моей жизни, потому что я влюбилась в Рим.

Теплая погода благоприятствовала прогулкам, и я подолгу бродила по Вечному городу. Узкие улочки Трастевере выводили меня к мосту, по которому я переходила на другой берег реки, попадая в суматоху Кампо-дель-Фьори, поднималась по огромной лестнице на площади Испании проведать скульптуру Йена и отправлялась гулять по живописному парку виллы Боргезе.

Каждый вечер, выходя с выставки, я ехала в город на автобусе, всякий раз сходя на разных остановках и везде обнаруживая что-нибудь потрясающее. Я обедала в ресторанах, о которых читала, или просто заходила в миленькую тратторию, совершенно не боясь пополнеть, — итальянская кухня удивительно вкусная, к тому же в Вечном городе кажется неприлично суетным думать о чем-то столь тривиальном, как собственный вес. С наслаждением проводя время в Риме, я сделала открытие — оказывается, можно прекрасно развлекаться без компании, самостоятельно.

Я преспокойно ходила в рестораны одна. В Нью-Йорке я всегда жалела людей, жующих ужин в одиночестве. В Лондоне боялась попробовать. Но в Риме очень полюбила сидеть и разглядывать посетителей ресторана или гулять по улицам, пытаясь связывать в предложения слова и фразы, оставшиеся в памяти из курса Берлица или услышанные в городе.

После отъезда Дика я не вернулась в «Хасслер» — в новом жилище мне нравилось все, за исключением Лючии. Я узнала, что Трастевере считается модным и престижным районом, «хотя и тут не без героиновых наркоманов на улицах». Мне импонировал богемный, совсем не туристический район. Я влюбилась в узкие улочки Трастевере — казалось, современные дороги с оживленным движением и толпами людей находятся за много миль отсюда. Мне нравился бар «Омбре россо», который я проходила, возвращаясь к себе в номер, — там всякий раз одна и та же компания собиралась за одним и тем же столом; посетители пили вино, курили и смеялись. Галерея Гранта Смита тоже находилась в Трастевере, что оказалось просто подарком судьбы на вторую половину нашего пребывания в Риме.

Галерея Смита располагалась во дворе тихого квартала, где в основном преобладали жилые дома и ресторанчики, — не в таком окружении мы обычно представляем себе моднейшую галерею современного искусства. Слава Гранта Смита как новатора последовала за ним и в Рим. Всех интересовало, что он будет выставлять, и в просторной галерее с маленькой апельсиновой рощей позади здания всегда было людно.

За день до открытия нашей экспозиции в галерее я занималась подготовкой и размещением скульптур, когда краем глаза заметила приближающееся ало-желтое пятно. Йен вернулся, и как раз вовремя, чтобы помочь с установкой. Первым делом он подошел ко мне спросить, как прошла вторая неделя в Риме. Я ответила — восхитительно и с энтузиазмом отрапортовала о ходе выставки. С некоторым опозданием до меня дошло: Йен справился о том, как мне понравился Рим, а не о выставке. Значит, работа для него — это не все? Как там он говорил в самолете — любые полученные впечатления и перенесенные эмоции отражаются и преломляются в творчестве? Приятно было убедиться, что Йена интересуют не только продажи его скульптур.

— Йен! Как приятно видеть вас снова! — воскликнул Грант Смит, вынырнув откуда-то из служебного помещения. Он носил очки в черной оправе, в точности как у Йена, и придерживался примерно тех же модных тенденций, правда, не столь смелых. Мужчины обменялись рукопожатием. Они общались запросто, сразу становилось ясно — эти двое знают друг друга много лет и питают взаимную симпатию. — Нет, нет, мы закрываемся каждый день с двух до пяти, — ответил Грант на вопрос Йена.

— А до какого часа открыты?

— До шести, — ответил Грант, подмигнув с улыбкой двум подлинным энтузиастам, попрощался и ушел.

Мне он нравился. Я хотела бы с ним работать. Может, переехать в Рим, избавиться от кошки и навсегда поселиться в крошечной, прокуренной, но такой уютной и милой комнатке в Трастевере? Можно было бы ходить в галерею пешком каждый день мимо рыночных лотков, заполнявших площадь, куда вела моя улица, и подружиться с компанией, которая каждый вечер собирается в «Омбре россо», пить вино и веселиться…

Итак, Йен вернулся, и у меня появилась компания для походов в рестораны и кафе. К списку достопримечательностей Рима добавились долгие беззаботные ленчи. Однажды вечером, когда после ужина с салатом из цикория и фенхеля и феттучини с трюфельным маслом мы сидели, смакуя «лимонселло» в окружении лимонно-желтых стен, Йен впервые спросил меня о Джеке.

— Вы по-прежнему встречаетесь с тем высоким техасцем, который иногда появлялся на открытии выставок, Джеком, кажется? — спросил он небрежно.

При упоминании имени Джека внутри у меня что-то сжалось. Я на секунду замерла, пережидая болезненное ощущение, — кстати, оно прошло гораздо быстрее, чем раньше, — и взглянула на Йена: мне вдруг захотелось рассказать обо всем, что случилось, попутно объяснив, почему я ненавижу маргаритки.

— Да, его звали… зовут Джек, — подтвердила я. — Мы больше не встречаемся.

— О-о? — полувопросительно откликнулся Йен.

— У нас ничего не получилось, — сказала я вместо «он разбил мне сердце на мелкие осколки». Ни к чему Йену знать, что после маргариток я решила: видимо, не всем суждено встретить свою любовь.

— Это тяжело. — Йен сказал это с такой интонацией и выражением глаз, что на долю секунды я испугалась, уж не произнесла ли последнюю фразу вслух.

— А вы сами? Нашли свою половинку или пока в поиске? — непринужденно поинтересовалась я, стараясь увести разговор от своей персоны и гадая, проговорится ли Йен о мерзавках-пиарщицах, признается ли, с кем все-таки у него был роман — с блондинкой или ее подругой, а может, с красавицей с сексуальным придыханием — Кариной Кратц? Но прежде чем Йен заговорил, я уже знала, что не услышу пикантных признаний, — он слишком скромен.

— Не знаю, Джейн, — ответил Йен, большим пальцем двигая вилку по столу. — Может, я зациклен на работе или слишком много занимаюсь анализом… У меня привычка концентрироваться на предмете, препарировать, разнимать на части, пока он не перестанет быть тем, чем казался вначале. Мне нравится думать, что когда я встречу свою судьбу, над нами не будет висеть вечная угроза расставания, а проблемы, разделяющие людей, в нашем случае станут бессильны. До сих пор ни один мой роман не длился дольше года. Как будет дальше, как пойдет — не представляю.

Значит, даже Йен, добившийся всемирного признания и завидного успеха, сталкивался с болью, разочарованием, крушением надежд? Мой случай не уникален… Не представляю, как Йен наносит роман на миллиметровую бумагу, расчерчивает до мелочей и анализирует. Но даже если так — что в этом ужасного?

— Найти свое счастье очень непросто, но вам обязательно повезет, — сказала я то, что окружающие в свое время говорили мне. — Вы встретите хорошую девушку и долгие годы проживете в любви и согласии.

— Да, я и сам хочу так думать. Кстати, забавное совпадение: я видел у вас «Грозовой перевал», так вот, в романе есть строчка, которую я знаю наизусть, и сейчас она мне кажется на редкость подходящей.

— Правда? — удивилась я.

Огонек веселья промелькнул в глазах Йена.

— Да. Дайте-ка вспомнить, — сказал он и, помолчав, начал: — Не знаю, откуда точно фраза, вероятно, она где-то вначале. Мистер Локвуд говорит с Нелли о местных болотах и произносит: «Мне теперь понятно, что жизнь в глуши может стать желанной, а еще недавно я не поверил бы, что можно добровольно прожить целый год на одном месте»[22].

Очень хотелось уставиться на Йена долгим, понимающим взглядом, несколько раз истово кивнуть и воскликнуть: «Золотые слова, точнее не скажешь!» Но я брякнула:

— Это вы к чему?

— Не поняли? — спросил Йен.

— Пожалуй, нет.

— Ничего, это я так, — сказал он, слегка покраснев. — Просто во мне застряла эта строчка как открытие, что есть кто-то или что-то, способный все изменить, развеять сомнения, заставить вновь поверить в… — Он замолчал.

Мне страстно захотелось, чтобы Йен нашел все, что ищет и о чем мечтает.

— Йен, вы встретите свою мечту. Я желаю этого всем сердцем, — негромко сказала я.

— Может быть, может быть, — подмигнул мне он. — Надеюсь, вы окажетесь правы и я встречу ту, счастливая жизнь с которой продлится больше года. Может, и я когда-нибудь отыщу свои болота…

Вечером перед сном, под пристальным, обвиняющим взглядом Лючии я листала «Грозовой перевал», просматривая диалоги Нелли и мистера Локвуда, пока не нашла нужную строку.

«Мне теперь понятно, что жизнь в глуши может стать желанной…»

Меня не удивило, что Йен привел цитату безукоризненно точно.

Отъезд скульптора на следующий день напомнил о суровой реальности — осталась всего неделя в Риме. Время пролетело моментально. Не успела я и глазом моргнуть, как настала минута попрощаться с Лючией, в последний раз запереть дверь и спуститься на сорок скользких ступенек.

Вскоре я уже сидела в самолете рядом с Йеном, гордо предъявившим мне свой билет, как ребенок, выигравший приз:

— Смотрите, восемь часов, — сказал он, широко улыбаясь. — Взгляните. — Он передал мне билет, словно желая поделиться потрясающей новостью.

— Ну да, это восьмичасовой перелет, — подтвердила я, кивая и медленно произнося слова, как если бы везла больного в психиатрическую лечебницу.

— А затем, — восторженно начал он и выждал паузу, — двухчасовая остановка в Нью-Йорке и три часа полета до Чикаго!

— Да, — снова согласилась я с непонятно отчего ликующим Йеном.

— Вот именно! — подхватил он с радостной улыбкой и круглыми от счастья глазами.

Я не понимала, почему Йен ведет себя как придурок, но напомнила себе, что обещала впредь никогда не судить пристрастно ни его самого, ни его увлеченность работой. У меня было плохое настроение — мы покидали Рим. Совсем с другим чувством я улетала из Нью-Йорка, не сомневаясь, что вернусь, точно зная, когда. На этот раз все было расплывчато и неопределенно: хотя я побросала все мелкие деньги в фонтан Треви[23] и верила, что приеду снова, — очень надеялась, что так и будет, — но знала, что это произойдет не скоро, а ожидание казалось вечностью.

В момент взлета я забыла, как обычно, поволноваться о возможном падении самолета. Я думала о Риме и о том, как много значил для меня месяц в Вечном городе. Я старалась настроиться на Чикаго, но разве можно рваться в Чикаго в декабре? Я старалась раздуть в душе искры радости по поводу ожидавшего меня в отеле платья подружки невесты и утешалась мыслью, что буду самой красивой из свиты новобрачной, настоящим сияющим ангелом счастья, освещающим все вокруг, но когда в окошко самолета увидела, как Рим постепенно уменьшается и остается далеко внизу, в горле возник комок, а глаза защипало.

— Джейн: что с вами? — спросил Йен.

— Ничего, ничего, — ответила я, поспешно вытерев глаза, чтобы ни одной слезинки не скатилось на щеки, смущенная, что почти расплакалась, и не совсем понимая, как Йен это заметил.

— У вас точно все в порядке?

— Абсолютно, — сказала я, думая, что в Риме не завела ни одного романа, в самом романтическом городе на свете умудрившись полностью забыть о личной жизни. Меня почему-то перестало беспокоить, что все подруги уже как-то пристроены и только я одна. — Дело в том…

— Да? Что?

— Рим… Как это…

— Да?

— Теперь я вижу — жизнь в глуши может быть желанной, хотя еще недавно не поверила бы, что можно добровольно прожить целый год на одном месте».

— Джейн, — негромко сказал Йен. — Как я вас понимаю…

И я ни на секунду не усомнилась, что это так.

Артвыставка в «Нейви пир»[24]

Чикаго, Иллинойс

Почему, ну почему артвыставка в Чикаго проходит зимой? Отчего бы городу заблаговременно не переместиться на юг? Настоящий морозильник. К последнему дню выставки мне уже все вокруг казалось ледяным. Во время последнего похода из отеля к пирсу, когда глаза слезились от мороза, а шарф оброс льдинками, я привычно бубнила «ла-ла-ла-ла» и подогревала себя мыслями о Рождестве в Санта-Фе и теплой погоде, вспоминая о неповторимом свете и знаменитых пейзажах, вдохновивших Джорджию О'Кифф[25], которые увижу уже через десять дней.

Мы с облегчением вошли в тепло галереи и, когда тяжелая дверь закрылась за нами, размотали шарфы. Йен сказал:

— Решительно, Чикаго скучный город.

На нем были клетчатая травяно-зеленая с белым рубашка и галстук цвета лайма. Попытка поднять настроение? Не решившись спросить, я констатировала:

— Не столько скучный, сколько холодный.

— Вы совершенно правы, Джейн. Холод делает все кругом бесконечно скучным. Когда я бывал здесь раньше, Чикаго мне очень даже нравился, но сейчас холод напрочь выморозил способность радоваться.

Турне продолжалось уже два с половиной месяца; мы оба устали, даже вымотались, и стали беспокойными. По дороге в павильон мы обменялись замечаниями по поводу необходимости еще целых десять дней лязгать зубами в промерзшем городе, но порадовались, что и эта выставка закончится, как и остальные. Мы напомнили друг другу, что нам не дадут скучать коллекционеры предметов искусства, обуреваемые предпраздничным ажиотажем закупки подарков, и поговорили о различном отношении к творчеству Йена в Европе и Америке. Скульптор склонялся к мнению, что это лишь вопрос рекламы. Интересно было услышать столь практичную оценку коммерческой стороны дела от автора скульптур, искренне дорогих его сердцу. Наверное, нелегко оставаться объективным в отношении собственных произведений, в значительной мере являющихся отражением своего «я».

— Сегодня вторник, да? — вдруг спросил Йен.

— Да.

— Тогда смотрите: по вторникам художественный институт работает до девяти. Выставка закрывается в пять. Все скульптуры небольшие, их успеют упаковать и отослать к шести, самое позднее — к половине седьмого. Я предлагаю сходить в художественный сегодня вечером, когда закончим здесь. Несколько лет не видел свою любимую «Воскресную прогулку на острове Гранд-Жатт». Что скажете? А после поужинаем в «Ти рум». Скучают только скучные люди!

Неожиданно я вообразила себя не в галерее рядом с Йеном, а с зонтиком в руках и в пышной юбке на острове Гранд-Жатт в окружении красивых, стоящих на зеленом холме элегантных людей, чьи фигуры напоминают геометрические формы. Круги, прямоугольники, дуги и неопределимые изгибы, точечные мазки, крошечные пятна краски — изображение складывается из цветных точек. Из-за картины Жоржа Сера, которую только что упомянул Йен, я в свое время выбрала специальностью историю искусств. Простое созерцание «Воскресной прогулки на острове Гранд-Жатт» наполняло меня абсолютным, безоблачным счастьем. В детстве у меня в комнате висела ее репродукция. Помню, как подолгу рассматривала «Воскресную прогулку» Сера, отчаянно желая войти в этот прекрасный мир, стать светлой, элегантной, состоять из геометрических форм, точек, цветных крапинок, пока не узнала, что это такое — принадлежать к определенному социуму. Вряд ли можно считать знаком свыше, что у нас с Йеном одна и та же любимая картина, — многим нравится «Воскресная прогулка», неофициальный символ Чикагского художественного института. Тем не менее мне польстило, что мои предпочтения совпадают со вкусами величайшего из современных скульпторов.

— Прекрасная идея, Йен. Полностью поддерживаю.

День выдался очень спокойным, его не омрачили визиты сомнительных пиарщиц, заглядывавших только в первую неделю выставки. Немногочисленные посетители прогуливались по галерее, но ажиотаж улегся; казалось, сегодня, как в последний день большинства выставок, уже ничего не произойдет. В отсутствие наплыва посетителей Йен собирался пройтись по пирсу и посмотреть экспозиции других галерей.

— В самом деле, сходите, Йен, — предложила я и, чтобы скульптор не чувствовал себя обязанным остаться в павильоне, добавила: — Сегодня уже ничего не будет.

Йен ушел, а я осталась сидеть за столом, накручивая волосы на палец и в сотый раз разглядывая искаженные гримасами лица мертвых младенцев в павильоне напротив. Казалось, предводитель злых детишек насмехается надо мной. За неимением других дел я открыла шкаф и полезла за сумкой с арахисовыми мини-конфетами, чтобы пополнить блюдо при входе, — многочисленные шпионы могли донести Ризу об отсутствии «Ризов». Когда я выпрямилась и повернулась, чтобы идти к столу, в меня кто-то врезался. Так состоялось наше знакомство с Райаном.

Мне сразу показалось, что я видела его раньше — в Нью-Йорке. Кажется, он пару раз посещал нашу галерею или был на Осенней артвыставке в сентябре. Наверное, коллекционер?

— Извините, — улыбнулся посетитель. Высокий голубоглазый блондин в рубашке под цвет глаз и брюках хаки; коричневый ремень отлично подходит к замшевым туфлям от Феррагамо. Извиняясь, молодой человек дотронулся до моей руки, и от прикосновения между нами словно проскочила электрическая искра. Я зачарованно смотрела на красавца, чей облик отлично дополняли дорогой мобильный телефон, прикрепленный к ремню, и стильная надпись, вышитая на сумке, надетой через плечо: «Корпоративное соревнование компании «Чейз», Центральный парк, Нью-Йорк». Все ясно: передо мной скорее всего очень опасный подвид нью-йоркских холостяков: менеджер инвестиционного банка. Эти люди нередко привлекательны, а зачастую и неотразимы, они преуспевают, но весьма ненадежны. Душа моя, получившая серьезную рану как раз от высокого, лощеного, хорошо одетого, бойко говорившего, красивого и уверенного в себе стопроцентного американца, заклинала не лететь в огонь, но от сознания, что в двух шагах от меня стоит моя слабость, я размякла. Если мужчина не вышел ростом или одевается по последнему писку обезумевшей моды, я с легким сердцем откажусь от знакомства. Но молодой человек был высоким, и его одежда, судя по всему, была на пике моды года два назад. Я ничего не могла с собой поделать: высокие стильные банковские менеджеры — мой криптонит[26].

— Райан Деннисон. — Посетитель протянул руку, которая лишь секунду назад касалась моей. Я чуть не облизнулась, представив красавчика в темно-синем блейзере; вся неуверенность, страхи и старые раны мгновенно забылись. Я забыла и о менее притягательных качествах, которые могли таиться за роскошным фасадом «Брук бразерс»[27]: старые друзья по университетскому общежитию, просмотр бесконечных спортивных матчей по телевизору, рыбалка, свято соблюдаемая традиция по воскресеньям играть в гольф с приятелями. Я забыла обо всем, едва увидев этого парня, которого словно пересадили с родных полей индианской фермы на благодатную почву Гарвардской школы бизнеса. Я напомнила себе, что Диего у Кейт тоже менеджер инвестиционного банка, но при этом прекрасный муж и отец. Наперекор очевидному я надеялась, что Райан Деннисон принадлежит к исчезающему подвиду банковских менеджеров, имеющих душу.

— Джейн Лейн, — сказала я, пожав ему руку и прикидывая, что Джейн Деннисон звучит совсем неплохо.

— Рад познакомиться, Джейн Лейн. Мне особенно нравятся скульптуры небольшого размера. А что, Дик Риз всегда представляет Йена Рис-Фицсиммонса?

Единственное, что может быть лучше высокого стильного парня, — это высокий стильный парень, разбирающийся в искусстве. Я пристально посмотрела в синие глаза Райана и одарила его самой неотразимой улыбкой и лучшим откидыванием пряди волос, которые возможно проделать одновременно.

— Да, уже восемь лет.

Пригнув голову, я чуть уменьшила размер улыбки и томно посмотрела на гостя из-под ресниц, произведя впечатление даже на себя безукоризненным исполнением акробатического каскада мастерского флирта.

— Первая персональная и групповая выставки работ Йена… мистера Рис-Фицсиммонса в Нью-Йорке прошли в галерее Дика Риза. До этого скульптор участвовал в нескольких студенческих выставках в рамках программы МФА в Йельском университете.

Надеюсь, я произвела впечатление эрудированной и компетентной особы.

— А что вы думаете о его творчестве?

Вместо того чтобы пуститься в глубокомысленные рассуждения о динамизме и удивительном соответствии выбранных материалов цветовому решению, я ответила то, что думала:

— По-моему, скульптуры очень красивы и обладают редкой способностью вызывать у зрителей ощущение счастья.

— Хорошо сказано, — похвалил Райан.

Вспыхнув от удовольствия, я подумала: «Действительно, хорошо сказала». Наверное, корни моего былого неприятия творчества Йена крылись в том, что я не прислушивалась к своим ощущениям и инстинктивному пониманию. И вот теперь случайно открыла для себя истину.

Скульптуры Йена столь популярны именно из-за чувств, которые вызывают у зрителей.

Люди полюбили его творчество, потому что его скульптуры позволяют им ощутить безотчетное счастье.

Я знала это с самого начала. Мне не требовались теория искусства, методология, исторический контекст творчества. Во мне уже жил правильный ответ. Все, что требовалось, — доверять интуиции и верить в себя. Я понимаю творчество Йена, осенило меня. Я всегда его понимала! К счастью, Райан увлеченно рассматривал скульптуру «Без названия, номер семнадцать» и не обратил внимания, что его не поблагодарили за комплимент. Я не смогла найти нужных слов отвлекшись на крики зрителей на воображаемом стадионе: я словно натянула красно-белую форму девицы из группы поддержки, схватила огромные помпоны и завопила, выбежав на футбольное поле: «На-ко-нец-то!»

Стадион отозвался восторженным ревом. Трибуны как обезумели: зрители вставали по нескольку человек, подняв руки над головой, — они делали волну! «На-ко-нец! На-ко-нец!» — скандировала толпа; люди пустились в пляс, обнимались, вскидывали руки вверх. Даже не верилось — десять минут назад я сказала Йену, что до конца выставки уже ничего не произойдет, а тут такая революция… Но вот красно-белая болельщица опустила помпоны, я вновь сосредоточилась на посетителе и спросила, не из Нью-Йорка ли он.

— Да, — ответил Райан.

Волнение на никому не видимом стадионе понемногу улеглось, зрители начали садиться на места, и я подумала: а вдруг, совсем тихо и ненавязчиво, меня теперь всегда будут сопровождать одобрительные аплодисменты?

Как я и предположила, Райан работал менеджером в банке, а в Чикаго приехал в командировку. Между деловыми встречами он забежал на выставку на пирсе. Райан сказал, что видел Осеннюю выставку искусств в сентябре, а во время редких визитов в Челси всегда заходит в галерею Дика Риза. Мы немного поболтали о Нью-Йорке. Оказалось, Райан живет в Верхнем Вест-Сайде. Может, пора снова осваивать противоположный конец Центрального парка? Мне вдруг показалось, что в Верхнем Вест-Сайде меня ждут не только неприятные воспоминания.

— Сколько времени вы в Чикаго? — спросил он.

— Две недели. Через десять дней уезжаем.

— Я думал, увижу какое-нибудь объявление, что сегодня последний день выставки.

Я подтвердила, что сегодня экспозиция закрывается, и объяснила суть артпроекта.

— Завтра вечером открывается выставка в галерее Дэвида Дабни на Норт-Мичиган. В экспозиции будут некоторые из этих скульптур и новые, ранее не выставлявшиеся. Все небольшого размера.

Райан снова улыбнулся, и я восхитилась его зубами.

— Я возьму с собой прайс-лист, Джейн, — сказал он. — Позвольте мне оставить визитку. Вы позвоните, если кто-то потянет лапы к «Номеру семнадцатому»? Эта скульптура меня очень заинтересовала, но для крупных покупок я должен дождаться первого числа нового года.

Он протянул мне визитку с написанным на обороте номером сотового. В довершение всего я, кажется, еще и продала скульптуру!

— Джейн, — сказал Райан, когда я опустила в карман его карточку. — Понимаю, что предложение немного запоздало, но я здесь всего на два дня. Сегодня вечером вы, конечно, заняты, да? Я очень хочу пригласить вас на ужин.

— Спасибо, с удовольствием.

— Отлично, — обрадовался Райан. — Где вы остановились?

Последние часы на работе буквально пролетели. Больше в павильон никто не заходил, в пять выставка официально закрылась, и в галерею въехали грузовики. Начали снимать временные перегородки, прибыли специально обученные грузчики, повсюду разматывали рулоны мягкой упаковочной пленки с пузырьками. Йен оказался прав: скульптуры были упакованы и отправлены еще до шести часов. До звонка Райана у меня оставалось больше часа. Йен на секунду поднял глаза — он что-то писал, пристроившись на ящике, — и сказал, что с нетерпением ждет визита в художественный институт. И только тут я поняла, какую глупость совершила.

— О Господи! О, Йен, мне так жаль! Совершенно вылетело из головы. Я договорилась поужинать с… — Мне не хотелось говорить с «одним парнем», чтобы Йен не подумал, что я шляюсь по выставке, рассчитывая на свидания со случайными посетителями. Да и неловко отказывать Йену ради какого-то ньюйоркца. Может, позвонить Райану и отменить свидание? Но как же пробежавшие искры и многозначительное дрожание воздуха? — …с клиентом, — выдавила я и повторила с некоторым вызовом: — С важным клиентом.

Я пыталась убедить себя, что, строго говоря, не солгала.

Я думала, Йен рассердится или сочтет меня легкомысленной, но он лишь молча смотрел снизу вверх. В первую секунду он не смог скрыть огорчения, и в следующий миг у меня защипало глаза и я испугалась, что расплачусь. Непонятно, откуда такой разлад с собственными эмоциями: я уже готова разрыдаться ни с того ни с сего. Но в глазах Йена вдруг появился задорный огонек, и он мне подмигнул. Поднявшись, Йен подошел ко мне и легонько сжал локоть, словно я была его закадычным другом. Я даже решила, что его огорчение мне привиделось.

— Не расстраивайтесь, Джейн. Мы пробудем в Чикаго еще десять дней. Сходим в другой раз — не велика важность.

— Спасибо огромное, Йен, — сказала я с облегчением. — Обычно я так не поступаю, просто… — Я замолчала, не зная, что сказать.

— Но он хотя бы красив? — снова подмигнул мне Йен. Казалось, его ничуть не задела моя манера принимать по два приглашения сразу (одно — про запас), поэтому я не стала скрывать правду.

— Очень красив, — ответила я, легко клюнула Йена в щеку, подхватила пальто и шарф и поспешила на мороз, торопясь в отель — собираться.

К семи часам я была готова.

Я выбрала получившие серебряный приз в моем личном конкурсе на лучшие черные брюки, к ним — черные остроносые сапоги и еще — черный кашемировый свитер. Покрутившись перед зеркалом, пришла к выводу, что черный наряд и сапоги делают меня выше и стройнее. Я чувствовала себя уверенно, несмотря на обычный мандраж перед свиданием, который, уверена, не отпускает женщину даже в глубокой старости. Я записала Райану номер моего мобильного, но на всякий случай позвонила на стойку портье и спросила, умеют ли служащие удерживать входящие звонки. Служащие умели, и я решила позвонить Кейт на сотовый.

— Привет, Дженни, — ласково сказала подруга, узнав меня по коду города — триста двенадцать, высветившемуся на дисплее ее телефона.

— Привет, Кейт, — пропела я в ответ. — Пообещай мне знаешь что? Пообещай не упоминать сейчас об обеде в Майами, потому что я боюсь сглазить.

— Обещаю. Что случилось?

— Ну, пока ничего, но пробежала искра, и он красавец, и я встретила его на выставке, и он из Нью-Йорка, и сегодня вечером мы вместе ужинаем!

— Ух ты! Как его зовут?

— Райан Деннисон, — гордо ответила я.

— О-о-о! Он похож на Райана О'Нила?

— Нет, но красавец, настоящий красавец. Любит искусство, производит впечатление умного человека и… О Господи, Кейт, как я могла забыть! — чуть не закричала я. — Мне кажется, я начинаю понимать творчество Йена. Я считаю, в нем есть смысл!

— О нет!

— Да!

— И в чем же он? — в свою очередь воскликнула подруга.

— Он делает меня счастливой!

— Что?!

— Оно делает меня счастливой!

— Ой, мне послышалось, ты сказала: «Он делает меня счастливой».

— Нет-нет, я сказала — оно делает меня счастливой. Это правда. Я уже давно догадывалась.

— Я так счастлива за тебя, Дженни, и о-очень рада, что у тебя сегодня свидание. Позвони за завтраком и все мне расскажи!

— Спасибо! Я тоже счастлива, но за завтраком поговорить не получится — мы завтракаем с Йеном, нельзя же рассказывать о свидании в его присутствии.

— Почему нельзя? — удивилась подруга.

— Потому что нельзя, — отрезала я. Взглянув на часы, я увидела, что уже ровно семь. — Ладно, дорогая, мне пора, Райан может позвонить в любую минуту. Как только мы откроемся в новой галерее, я позвоню и все тебе расскажу! Пока!

— До свидания. Приятных развлечений!

Райан стоял у бара с бокалом чего-то прозрачного, когда я вошла в сумрачный, с очень нью-йоркской атмосферой ресторан, где мой новый знакомый заказал столик. Поцеловав меня в щеку, Райан спросил, не желаю ли я чего-нибудь выпить, прежде чем сесть за стол. Я спросила бокал красного вина, отдала пальто и забралась на высокий табурет у бара. Райан с улыбкой отпил маленький глоток.

— О, стоп-стоп, что это я делаю? — воскликнул он и поднес бокал к моему, желая чокнуться.

— Твое здоровье, — произнесли мы хором, что меня умилило.

Мы говорили о Нью-Йорке, о том, где жили до переезда в Нью-Йорк, — обычные для первого свидания темы. Постепенно мы провели все полагающиеся в таких случаях маленькие проверки. Подошла хостесс с вопросом, не хотим ли мы сесть за стол. Райан посмотрел на меня, я кивнула, и нас проводили к столику. А потом… Я оказалась буквально в полуметре от счастья. Райан поделился своими планами к сорока годам удалиться от инвестиционных дел и преподавать где-нибудь английский, а я рассказала о былом нежелании отправляться в турне, оказавшееся незабываемым, уникальным опытом, и обещала впредь думать дважды, прежде чем отклонить что-нибудь как нестоящее. Мы говорили о детстве Райана, проведенном в провинциальном городе Среднего Запада, и как далеко все это от Уолл-стрит. Мы беседовали о проекте арттурне, сойдясь во мнении, что в мире искусства так или иначе все вращается вокруг Челси. Когда, кроме нас, в ресторане не осталось посетителей, Райан наклонился ко мне.

— Что ты делаешь завтра? — негромко спросил он с улыбкой.

— Готовлю экспозицию к выставке в галерее.

— То есть не очень напряженный день?

По степени напряженности инсталляцию экспозиции смело можно оценить в десять баллов, особенно если учесть, что днем мы устанавливаем скульптуры, а вечером участвуем в торжественном открытии выставки.

— Нет-нет, — тем не менее ответила я.

— Отлично, тогда давай сходим куда-нибудь еще. Эти ребята, кажется, ждут не дождутся, когда мы уйдем, — предложил Райан, кивнув на официантов, с видимым нетерпением поглядывавших на нас.

На улице был жуткий холод, но, к счастью, ближайший бар находился буквально в нескольких шагах. Меня не покидало сверхредкое чувство, что свидание удалось. Если бы могла, попросила бы того, в чьей власти исполнить подобные просьбы, навсегда оставить меня на Мичиган-авеню рядом с высоким, красивым, хорошо одетым и умным молодым человеком.

— А ну-ка перечисли десять самых любимых своих занятий! — весело предложил он, когда мы заказали напитки.

— Что? — вырвалось у меня, хотя я прекрасно расслышала Райана.

— Перечисли десять самых любимых своих занятий, — повторил он.

— Хм-м-м-м…

— Ладно, я первый, — сказал Райан, и я вздохнула с облегчением, испугавшись, что разговор переходит на тему секса, и надеясь, что ошиблась.

— Долго спать по воскресеньям, — сказал он. Слава Богу, это скорее напоминает вон-трапповскую версию: розы, все в брызгах, журавликов стая и далее по тексту, если, конечно, Райан не договорит сейчас: «…в объятиях горячей цыпочки с убойными формами»[28]. Я выждала несколько секунд, ожидая порочного окончания невинной фразы.

— М-м-м, выспаться в воскресенье очень приятно. — Мысленно я соскочила с барного табурета, выбежала на улицу, быстренько протрезвела и вприпрыжку вернулась обратно. — Ходить на пляж, — нашлась я.

— Да, это здорово, — согласился Райан. — Большая чашка кофе из «Старбакса» по утрам.

— Обожаю! — подхватила я. На душе стало так тепло, что я побоялась растаять. — Встречать рассвет.

— Прелестно, — мягко согласился Райан и придвинулся ближе.

— М-м-м… — У меня дух захватило от близости красавца, я чуть-чуть наклонилась к нему и закрыла глаза. Райан положил руку мне на колено, я уловила его дыхание.

— Играть со щенками. Что?!

— Что?! — подскочила я.

— Играть со щенками, — нежно протянул Райан, отодвигаясь назад.

Неужели он только что хотел меня поцеловать, но отвлекся на щенков? Или то, что я прильнула к нему, закрыв глаза, совершенно не совпало с его намерениями? Отгадать было невозможно, поэтому я тоже выпрямилась на высоком табурете и умильно улыбнулась, словно только что играла с собачьим молодняком.

— Они такие лапочки, щенки, — пояснил Райан.

Ни один мужчина традиционной ориентации не назовет возню со щенками третьим пунктом списка милых сердцу вещиц — так просто не бывает. А как же просмотр футбольных матчей, заключение крупной сделки, рыбалка, наконец? Играть со щенками?! Бросьте, только голубой способен умиляться подобным вещам. Лучше бы он посмотрел на меня и сказал: «Трахать крутую телку с классными сиськами…»

Райан смотрел вдаль, без сомнения, воображая беготню на лужайке в коротких штанишках с помочами, с сачком для ловли бабочек, в окружении стайки щенков. Я тщетно старалась уловить смысл происходящего. Гарвардская школа бизнеса и Уолл-стрит отличаются выраженной нетерпимостью к некоторым аспектам. Должно быть, нелегко быть геем в этой среде. Трудно даже представить глубину расхождения по этому вопросу в мире финансов и мире искусства. Мне стало жаль Райана. Я прониклась глубоким сочувствием к его незавидной доле. «Черт бы все побрал», — подумала я, когда Райан очнулся от грез и напомнил:

— Твоя очередь.

При слове «щенки» атмосфера вечера претерпела необратимые изменения. Допив бокал, я заказала следующий, скрестила руки на груди и откровенно призналась:

— Выкурить сигарету под хорошую выпивку, но сразу забыть об этом и не начать курить снова на следующий день.

К чему притворяться?

— Прекрасно, — выдохнул Райан с загоревшимися глазами.

— Правда?

— Да. Я не курильщик — курил когда-то, но бросил. Я не ношу с собой, как многие, пачку сигарет и не желаю возвращаться к этой привычке, но иногда несколько затяжек и бокал спиртного так хороши… Изредка, конечно… Я позволяю себе покуривать «Мальборо ультралайт», в них мало никотина и меньше шансов подсесть… — Райан говорил быстро и с облегчением, словно выдавая давно тяготившую душу тайну.

— Я тоже, — созналась я и как-то расслабилась. — Я тоже так поступаю.

Мы смотрели друг на друга, как двое давно разлученных влюбленных, узнавших друг друга в переполненном зале… Ну, не совсем так, но связь между двумя табакозависимыми, всю свою прокуренную жизнь отрекающимися от тайного порока, на редкость крепка. Райан положил ладонь мне на плечо, и я вновь ощутила знакомое волнение. Он повел рукой вверх по плечу к шее, под волосы, потом назад к началу рукава, и так несколько раз, затем подался ближе, пристально глядя мне в глаза. Его поглаживания оказались дьявольски сексуальными, и у меня помутилось в глазах. Я, конечно, не забыла о его нездоровом пристрастии к щенкам, но списала это на тонко чувствующую, добросердечную натуру.

И в следующий миг я начисто забыла о собаках всех возрастов.

Все поплыло, словно в замедленной съемке, и прозвучал тонкий звон, расходясь от прикосновений к моему плечу, а потом Райан положил руку мне на шею сзади и привлек к себе. Другая его рука на мгновение задержалась у меня на талии, затем оказалась на колене. Я снова закрыла глаза. Райан поцеловал меня, очень легко и мягко, и сразу отодвинулся, прежде чем я успела шевельнуться или ответить на поцелуй. Опершись локтем о стойку бара, красавец пристроил подбородок на ладонь и, по-прежнему обнимая меня за шею, пристально взглянул в глаза:

— Долгие поездки на автомобиле.

Я могла бы выйти из игры, но одно из моих любимых занятий — как раз долгие поездки. Обожаю сидеть на пассажирском сиденье, слушать музыку и смотреть в окно на проносящийся мимо пейзаж — это рождает в душе ощущение покоя, безопасности, счастья и удовольствия.

— Участвовать в долгих поездках, — отозвалась я и, как ни старалась, не смогла удержать улыбку.

— Джейн, — сказал Райан, вновь положив ладонь мне на плечо и глядя так, словно я — единственная женщина на свете. — Когда ты вернешься в Нью-Йорк, я часто буду брать тебя в долгие поездки на автомобиле.

Перед самым выходом из бара Райан спросил об открытии завтрашней выставки, сказав, что зайдет, если я не возражаю. Я ответила, что буду только «за». Мы вышли на улицу. К счастью, такси оказалось рядом. Мы сели в машину, и едва я успела подумать — вот оно, счастье, как Райан поехал со мной, в час ночи решившись на двадцатиминутный крюк, чтобы довезти меня до отеля. Когда мы сели в такси, он назвал водителю гостиницу, прибавив:

— А потом обратно в центр.

Сказка наяву, крутилось у меня в голове, когда мы подъехали к отелю. Райан сказал водителю: «Минуту», вышел из машины, взял меня за руку, помог выйти и сказал:

— Я великолепно провел время. Очень рад, что мы встретились. — И подкрепил сказанное крепкими объятиями.

Впервые на свидании меня на прощание обняли. Я не знала, полагается ли вернуть объятие или одного раза достаточно для обоих, и после секундного колебания остановилась на втором варианте.

— Увидимся завтра, Джейн. Галерея Дабни на Норт-Мичиган, верно?

— Правильно.

— Ну что, до свидания, Джейн Лейн. Спокойной ночи. — Сверкнув на прощание криптонитовыми[29] зубами, Райан забрался в такси.

С той самой секунды, как проснулась на следующее утро, уложила платье для торжественного открытия в чехол на «молнии» и влезла в рубашку и джинсы, готовясь целый день пылиться и пачкаться при установке экспозиции, я не могла дождаться вечера.

— Привет, Джейн, — сказал Йен, привстав со стула, когда я подошла к столику в кафе отеля. — Как прошел вечер? — весело спросил он, наливая мне чашку кофе. — Услышу ли я подробности?

— О, Йен, — выдохнула я, — все было прекрасно! Он остроумный и неглупый… — Пока описывала светлые волосы, голубые глаза и широкие плечи, я могла думать только о том, как Райан красив и привлекателен. — И он такой хорошенький, — добавила я. — Знаю, мужчин не называют хорошенькими, но этот очень, очень миловиден.

— Звучит неплохо, Джейн, — сказал Йен, задумчиво глядя на меня.

— Вечером вы с ним познакомитесь! Он придет на открытие! — с энтузиазмом пообещала я.

Принесли яичницу для Йена и овсянку, заказанную им для меня. Я мечтательно ела завтрак, заново переживая вчерашний вечер, пока не услышала голос Йена:

— Джейн?

— Да? — спросила я, очнувшись от грез.

— Готовы идти? Или все еще пьете коктейли? — пошутил он.

— Нет, уже все, — отшутилась я, пребывая в прекрасном настроении. — Идемте.

Я застегнула сумку, и мы проделали обычную процедуру надевания пальто, перчаток и шапок, после чего вышли на мороз.

Галерея Дэвида Дабни оказалась самой маленькой из всех, где мы выставлялись, поэтому инсталляция прошла гораздо быстрее, чем в Лондоне или Риме. Присутствовали лишь один грузчик и один сотрудник галереи, мысли которых явно были заняты предстоящими праздниками. Скульптуры были небольшими и легко перемещаемыми, так что ответственным лицам оставалось лишь поглазеть на творения Йена, заявить «блестяще» и отчалить.

Усевшись за свой хромированный столик, я внесла последние изменения в прайс-лист и таблички с ценами, вычеркнув проданные и добавив две новые скульптуры, доставленные из Нью-Йорка. В галерее было тихо; сотрудники ушли на ленч, а Йен засел в просторном кабинете Дэвида Дабни и что-то увлеченно строчил.

Покончив с делами, я достала сотовый и набрала номер Кейт, пылая желанием обсудить с подругой детали свидания, которые не расскажешь Йену. Я подробно описала свои ощущения, когда Райан ко мне придвинулся, не забыв о горячей руке на моей спине.

— Джейн, — сказала Кейт, когда я выдохлась и сделала паузу. — Вроде бы парень хороший и к тебе неравнодушен. Ты уже звонила ему поблагодарить за ужин?

— Не знаю, нужно ли: мы очень сердечно попрощались, и сегодня вечером я его опять увижу.

— Я тебе говорю: обязательно позвони. Если он настолько галантен, значит, оценит внимательное отношение.

С точки зрения хороших манер лучше действительно перестараться, но иногда повторная благодарность выглядит не как проявление воспитанности, а как назойливость нетерпеливой девицы. Грань здесь тонкая, и, за последнее время подрастеряв нужные навыки, я не считала правильным разыгрывать инженю по телефону. Но ведь Райан — другое дело, Райан — джентльмен…

— Ты права, я сейчас позвоню.

Нажав отбой, я прошла в главный зал галереи и постояла перед скульптурой «Без названия, номер семнадцать», впитывая флюиды счастья, излучаемые творением Йена Рис-Фицсиммонса. Через пять минут я вернулась к телефону и, вытащив из кошелька визитку Райана, перевернула ее обратной стороной, где он записал номер сотового.

— Райан Деннисон.

— Райан, здравствуй, это Джейн.

— При-и-ивет, Джейн, — почти пропел он.

— Привет. Как дела?

— Отли-и-ично, а у тебя?

— Хорошо. Я хотела поблагодарить за прекрасный вечер, — сказала я.

— Как приятно, что ты позвонила… Слушай, — сказал он более деловым тоном. — У меня тут запарка, давай я перезвоню, когда разберусь с делами?

— Конечно, — согласилась я. — До созвона. Хорошо, что я не сказала «до свидания».

— Пока, Джейн, — сказал Райан.

Сотовый зазвонил буквально через минуту — быстро же он разобрался с делами!

— Джейн Лейн, — сказала я, придав лицу призывно-томное выражение в надежде, что нужные нотки появятся и в голосе.

— Джейн, это Виктор…

— Виктор! Привет!

— Слушай, — перебил меня приятель, перейдя на громкий шепот. Голос Виктора звучал серьезнее, чем когда-либо. — Люблю тебя, скучаю, все такое, но звоню, чтобы предупредить: с Диком — нечто особенное, такого я еще не ви…

В этот момент зазвонил телефон на моем столе. Вот черт!

— Виктор, мне надо ответить. Ты можешь подождать?

— Нет, не могу. Постараюсь перезвонить тебе позже. Удачи, дорогая. Ох, милая… Пока.

Я схватила трубку.

— Галерея Дэвида Дабни, — сказала я самым спокойным тоном.

— Джейн Лейн, пожалуйста, — послышался голос Аманды.

Панический звонок от Виктора, сразу за которым объявилась Велоцираптор, — такое не предвещало ничего хорошего.

— Здравствуй, Аманда.

— Соединяю с Диком.

В поисках поддержки я схватилась за край стола, не в силах переждать бесконечную секунду, которую заняло соединение.

— Джейн! Я только что разговаривал с Питером Брауном. Он не получал никакой информации по «Без названия: черное и серебро». Я отлично помню, как просил тебя это сделать! Почему поручение не выполнено?! — заорал босс.

Я, со своей стороны, прекрасно помнила просьбу начальства — именно в тот день босс учил меня, как пишется фамилия Браун, — по буквам. Отлично помню, что Дик велел передать поручение Аманде. Проблема в том, что сейчас, с холодом под ложечкой и колотящимся от страха сердцем, я, хоть убей, не могла припомнить, чтобы поручала Аманде написать Брауну о новой скульптуре.

— Джейн!

— Дик?

— Значит, тебе нечего сказать в свою защиту? Нечего?! Нечего! — торжествующе закончил он. — Меня не устраивает подобное качество работы! — И он бросил трубку.

У меня мелькнула мысль перезвонить Дику, но это вряд ли был разумный выход, поэтому я тихо положила трубку, сознавая — на этот раз шеф имеет все основания прийти в ярость.

— Черт, — буркнула я и опустила голову на стол.

Торжественное открытие экспозиции прошло как во сне, словно никого рядом не было или все вдруг стало прозрачным. Я часто поглядывала в сторону двери, но Райан Деннисон так и не появился. Я уговаривала себя, что это ничего не значит, — подумаешь, одно свидание, один вечер… К чему растравлять душу из-за почти незнакомца и наверняка глупца, который превратит меня в отчаявшуюся женщину, цепляющуюся за фальшивые обещания, женщину, которой я никогда — даже через сиксиллиард[30] лет — не хотела бы стать. Я внушала себе, что расстраиваться надо по другим поводам — например, из-за Дика, который обязательно накажет меня за упущение в работе…

Я вызвала такси, собрала вещи и надела пальто, решив оставить закрытие галереи и уборку соответствующим работникам, и подошла к Йену узнать, не надо ли ему чего-нибудь еще. В конце концов, это моя обязанность.

— Нет, но, Джейн, не уезжайте. Останьтесь на ужин, выпейте коктейль, — уговаривал Йен, глядя на меня с беспокойством, впрочем, не слишком явным.

Я видела: он не хочет показать, что догадывается о причине моего расстройства. Скульптор проводил меня до выхода и молча постоял рядом, пока не подъехало такси. Йен заслуживал всяческой благодарности за постоянную заботу, предупредительность, такт и сдержанность, но я лишь коротко попрощалась.

По дороге в отель мне пришло в голову — я расстроилась потому, что успела отвыкнуть от подобных вещей: от чувства, что все плохо, а то, что шло прекрасно, на деле хуже некуда и что жизнь — сплошная черная полоса. Было уже начало двенадцатого, когда я вставила электронную карту-ключ в прорезь электронного замка и открыла дверь номера. Включив свет и телевизор, я ушла в ванную комнату. Зубная щетка казалась непомерно тяжелой, а мыло весьма походило на цемент.

Рождество было на носу, а в галерее никто ничего не покупал. Забыв о посторонних делах, я сосредоточилась на обрабатывании постоянных клиентов галереи и целыми днями раскидывала хитроумные сети, стремясь поймать богатых заказчиков, которым звонок представителя Дика Риза мог польстить настолько, чтобы побудить посетить экспозицию, влюбиться в какую-нибудь скульптуру и купить ее. Я бросила все силы на обзванивание меценатов с целью услышать звон монет, и вскоре остальное перестало казаться безнадежно плохим.

Неделя шла, снова наступил вторник, когда художественный институт открыт до девяти вечера. Я вспомнила о нашем с Йеном плане и задалась вопросом: не лучше ли было не подводить его и никуда не ходить с Райаном? В этот момент в галерею вошел Йен, расстегивая пальто, под которым оказались ярко-пурпурная рубашка с лиловым галстуком и темно-синий костюм.

— Привет, Джейн, — сказал он, переводя дух и слегка дрожа после пробежки по чудесной чикагской погодке.

И тебе привет, о кричащее сочетание оттенков пурпура!

— Здравствуйте, Йен. Как прошел ленч?

Обычно он рассказывал, куда ходил и с кем. Но на этот раз не ответил. Значит, не хочет, чтобы я знала.

— Хорошо, отлично. Как здесь дела?

— Полнейшая тишина. Я говорила с мистером Сэндлером, надеюсь, он что-нибудь приобретет в последнюю минуту перед Рождеством.

— Да, Ивлин Сэндлер был в списке желающих приобрести «Номер шесть». Отсутствие «Шестой» ему отлично компенсирует любая меньшая по размеру скульптура. Держите меня в курсе.

Не останавливаясь поболтать со мной, Йен вошел в кабинет Дэвида Дабни, плотно прикрыв за собой дверь, и оставался там до конца дня. Казалось, его что-то тяготит, и я все думала, что это могло быть. Тут мне в голову пришло, что сегодняшний вечер просто создан для походов в Чикагский художественный институт, — такой визит поднимет Йену настроение.

— Йен, — сказала я, постучав. — Вы очень заняты?

— Нет, уже заканчиваю. Входите.

Я не увидела на столе миллиметровки и журналов Йена, но заметила, что скульптор поспешно закрыл сотовый и сунул в карман. Неужели он проговорил весь день? Почему не воспользовался телефоном галереи?

— Сегодня снова вторник, — начала я. — Я подумала — отличная возможность сходить в художественный институт. В выходные нас здесь уже не будет, так что это наш последний шанс… — Вернее, мой последний шанс — Йен волен приходить и уходить, когда вздумается, это я сидела в павильоне как пришитая. — В смысле, последний шанс сходить вместе.

— О, Джейн, отличная идея, только, боюсь, не смогу составить вам компанию — сегодня я занят. Но вы обязательно сходите. Передавайте мой привет «Воскресной прогулке».

— Жаль. — Я старалась не выдать огорчения. — Обязательно передам Сера ваш привет. Хорошего вам вечера, Йен, до свидания.

— Всего хорошего, Джейн. Увидимся за завтраком.

Выключив компьютер, я направилась к выходу, гадая, с кем Йен встречался за ленчем и разделит ужин, если, конечно, это один и тот же человек. Дверь галереи распахнулась мне навстречу, обдав ледяным воздухом.

— П'ивет, Джейн.

Я увидела идеальную фигуру, замшевые сапоги от Армани и темно-коричневую кашемировую накидку, вызвавшую в душе острую ностальгию по номеру пять на Мэмокс-стрит. Да, можно было догадаться.

— Здравствуйте, Карина, как ваши дела?

— О, вы же знаете, как это бывает, — начала красавица.

Я подумала — уж кто-кто, а я меньше остальных знаю, как «это» бывает.

— Д'евицы из галереи заказали мне неп'авильный отель, самолет вылетел 'ано ут'ом, я к'айне утомлена, но п'ишлось п'иехать на у-укцион Зу-утбиз.

Я не знала, что «Сотбис» проводит аукцион, не очень хотела об этом знать и не представляла, что кто-нибудь, даже Карина Кратц, может прилететь рано утром, провести день на аукционе, возможно, с перерывом на ленч с Йеном, и все равно так изумительно выглядеть.

— А где Йе-ен? — вкрадчиво спросила Карина. Простое упоминание «йе-е-его» имени запустило ее придыхательный механизм — минуту назад она разговаривала нормально.

— В кабинете. Сейчас я предупрежу его по внутреннему телефону.

В Чикагский художественный институт я пошла одна. Едва войдя, сразу направилась в зал с картиной Сера и присела на скамью напротив «Воскресной прогулки», рядом с девушкой с альбомом и коробкой цветных карандашей. Я смотрела на цветные точки, изучая детали картины, складывавшиеся в целое изображение: зонтики от солнца, элегантно одетые люди — все удивительно мирное, расслабляющее, свободное. Затем я ненадолго растворилась в картине и побыла с ее героями. Я не носила с собой ноутбук, не куталась в неуклюжее пальто, шарф, перчатки и шапку, а с зонтиком в руках и в легком платье с пышными нижними юбками изящно семенила по дорожкам. Исчез леденящий холод, мне ничуть не было одиноко в компании прекрасных, тщательно выписанных, идеальных людей, гуляющих по дорожкам острова Гранд-Жатт, где всегда воскресенье и лето.

Через некоторое время я взглянула на рисунок девушки, сидевшей рядом.

— Хорошо получается, — сказал за меня ангел счастья, спрятавшийся где-то в груди.

— Спасибо, — с признательностью отозвалась рисовальщица.

— Вы давно работаете над рисунком?

— Да, несколько вечеров. Я могу приходить только когда музей открыт допоздна.

— Отличный способ провести вечер, — сказала я, думая, насколько спокойнее проводить вечера в музее наедине с Сера и сколько неприятностей позволяет избежать подобный образ жизни.

— О да. Знаете, здесь бывает настоящий бомонд. На прошлой неделе, не поверите, я видела самого Йена Рис-Фицсиммонса, — оживилась девушка.

— Да что вы?

— Он даже поставил автограф мне в альбом. Рис-Фицсиммонс — величайший из скульпторов нашего времени. — Перевернув несколько страниц, девушка открыла ту, где Йен по диагонали написал свое имя. Я представила, как, должно быть, смутила его эта просьба, но, не желая показаться неучтивым, он подчинился.

— Вау, — выдохнула я, восхитившись изящной подписью вместе с рисовальщицей.

— Но он показался мне каким-то подавленным.

— Подавленным?

— Да. Целый вечер просидел перед этой картиной с очень грустным видом.

Вернувшись к себе, я со вздохом открыла меню на странице «Салаты».

Сделав заказ в номер, я решила от нечего делать проверить электронную почту. Новых писем не оказалось — все разъехались встречать Рождество и Новый год. Ох уж этот Новый год… Держу пари, никто не любит новогоднюю ночь: погода, как правило, ужасная, такси не найдешь, не праздник, а гвоздь в заднице. Совсем невесело, если вы одиноки.

Тут я вспомнила о старом письме, которое не прочитала за недостатком времени.

Листая список сообщений назад, я соображала: Лондон, конец октября. Ага, вот оно — в отличие от многих входящих не помечено изогнутой стрелкой, ибо я — весьма неучтиво — так и не ответила отправителю.

И в этот момент — вот так запросто, без подготовки — меня осенило: не проще ли, не легче ли обзавестись бойфрендом вроде Джорджа? Разве обязательно искать мужчину, при виде которого сладко щекочет под ложечкой? Неужели нельзя прожить без сказочного первого поцелуя и упоительной романтики? Первые поцелуи становятся вторыми, третьими и перестают быть сказочными. А любовь? Много ли смысла в том, чтобы сходить с ума от волнения и нетерпения в ожидании телефонного звонка? Что важнее — любовь или уверенность, что ты удачно пристроилась и не останешься одинокой до конца дней?

Пожалуй, любовь не стоит стольких мук.

Возможно, пора на что-то решаться.

Выставка федерации артдилеров

Санта-Фе, штат Нью-Мексико

К огорчению матери, хозяева щенка Илайджи не пригласили нагрянувшую к ним орду к праздничному столу. Более того, слегка огорошенные визитом, собаковладельцы сочли, что «бабушка» их питомца не в своем уме. Так что Рождество отмечали в узком семейном кругу: родители, я, Нана, дядя Фред, тетка Сэнди и Илайджа. В рождественское утро все наслаждались праздничной праздностью, и только неугомонная Илайджа носилась из комнаты в комнату, проверяя обстановку; обежав дом, шнауцериха тут же заходила на второй круг.

Йен приехал ровно к трем и привез прекрасную глиняную вазу для моей матери.

После положенных представлений, распития бутылки вина и некоторой истерики со стороны тетки, которой не терпелось поведать Йену о влиянии его творчества на ее картины, все пошло гладко. Мама согласилась не сажать Илайджу за стол, и, хотя отец не отступился от идеи бумажных шляп, идя к праздничному столу, я искренне радовалась, что Йен с нами.

Но счастье длилось недолго: между местом для матери и сиденьем с табличкой «Йен» красовался стул с карточкой «Илайджа». Да, многие семьи оставляют для Илии место за праздничным столом, но ведь так отмечают еврейскую Пасху! Когда не особо рьяные лютеране собираются праздновать Рождество, места для Илии-Илайджи как правило, не предусматривают. Табличка с именем ветхозаветного пророка, заставившая меня потерять дар речи, не была данью старому религиозному обычаю: сиденье предназначалось для шнауцерихи с пищевым расстройством.

— Ма-ам! — громко прошипела я, меча глазами молнии и стараясь провернуть процедуру праведного негодования как можно незаметнее.

— Дже-ейн! — передразнила меня мать, сжав зубы и округлив глаза, даже не подумав понизить голос.

Когда Йен подошел к своему стулу, а Илайджа вспрыгнула на сиденье рядом с ним, я поняла, какую ошибку совершила, не обежав все базы[32]. От счастья и облегчения при обещании матери не кормить Илайджу за общим столом я забыла уточнить, что «не кормить с людьми» автоматически подразумевает также «не сажать с гостями».

Усевшись за стол, все принялись распечатывать рождественские бумажные хлопушки, за исключением Илайджи, — ее хлопушку вскрыла мать.

В хлопушках оказались разноцветные бумажные короны. Яркие остроконечные колпачки розового, алого, желтого, зеленого и синего цветов расцветили праздничный стол, живо напомнив мне о рубашках Йена. Когда собравшиеся, кроме Илайджи, стали подниматься и подходить к столу с закусками наполнять тарелки, Йен в ярко-розовой тиаре сиял счастливой улыбкой, словно каждый день видел гостей в бумажных коронах и собаку за столом на персональном стуле.

Вернувшись на свое место, я заметила, что мама сидит, положив руки на колени, перед пустой тарелкой. Я испугалась: что происходит? Неужели она не собирается есть в знак солидарности с Илайджей, не допущенной к праздничной трапезе?

— Где вы работаете? — спросила Нана, глядя на Йена в упор.

— В сфере искусства, — отозвался Йен, польщенный вопросом, который ему не задавали уже много лет.

— Дженни любит искусство. Она работает в артгалерее, и у нее ужасный начальник.

— О да, — согласился Йен и подмигнул мне.

— Ну а чем вы конкретно занимаетесь? — не отставала Нана.

— Я — скульптор.

— Пф… не очень-то прибыльное занятие, — скривилась Нана, но тут же покровительственно потрепала Йена по руке. — Но не беспокойтесь, милый, вы молоды, еще успеете подыскать нормальную профессию.

И Нана, вооружившись ножом и вилкой, сосредоточилась на ростбифе. Перехваченное дыхание вскоре восстановилось, и, радуясь, что тетка замолчала, я принялась за свою порцию.

— Вы — лютеранин? — вдруг поинтересовалась Нана.

— Простите? — поспешно переспросил Йен, проглотив первый кусок, не пережевав.

— Вы — лютеранин?

— Нана… — начала я, беспомощно посмотрев на отца, но тот был занят едой, так же гордо сидя в бумажном колпаке, как Йен — в своем.

— Нет, не лютеранин, — ответил Йен.

— Значит, католик? У католиков сейчас такие потрясения… Как вам, должно быть, тяжело!

— Нет, я не католик. Принадлежу к англиканской церкви.

— Никогда о такой не слышала, — безапелляционно сказала Нана, словно Реформацию и впрямь не утверждали. Я подумала — откуда наше семейство вообще что-то знает об истории религии, когда услышала теткин голос: — Милый, а может, вам перейти в лютеранство? Вот была бы радость! Дженни, кажется, еще не встречалась с лютеранами. А кем был тот, высокий, из Техаса? Методистом? Он мне никогда не нравился. Скажите теперь, права я оказалась? То-то. Никакого понятия о чести.

— Нана, ты, это… — начала я.

— Помолчи, Дженни, у нас с Йеном серьезный разговор.

Я смотрела на Йена, стараясь поймать его взгляд и дать понять, что я всячески извиняюсь, помираю со стыда и вообще меня удочерили, но Йен на меня не смотрел, ловя каждое слово Наны.

— К тому же чересчур высокий. К чему человеку расти такой дылдой? — обратилась она к собравшимся, прежде чем снова заговорить с Йеном. — Вот ты совсем не высокий. Можно сказать, росточком не вышел. Но для Джейн это даже лучше. Она у нас такая тщедушная.

— Нана, — воспользовалась я секундой тишины. — У нас с Йеном не роман, мы вместе работаем и… мы друзья. — Почувствовав, что краснею, я подняла глаза и встретилась взглядом с Йеном. Он улыбнулся и, судя по тому, как изменилось выражение его лица, старался дать понять: все прекрасно и очень ему по душе.

— О-о-о… — На мгновение тетка растерялась, но тут же перешла на драматический шепот: — Милый-то он милый, этого не отнять, но зарабатывает мало, к тому же католики любят большие семьи, чтобы сто детей носилось по дому, а ей уже не шестнадцать, где тут успеть нарожать сто детей…

— Не шестнадцать, это точно! — ввернул дядя Фред.

— В моих глазах тебе всегда будет шестнадцать, — великодушно сказал отец.

Спасибо, папуля!

Я пристально рассматривала пол, полностью уйдя в это занятие, и когда раздался вой, я несколько секунд не могла понять, что произошло. Сидевшая рядом с Йеном Илайджа, подняв морду к потолку, выла громко и с чувством.

Илия-пророк, помоги!

— Что случилось, Илайджа? — повысила голос тетя Сэнди, силясь перекрыть вой. Я поняла, что сейчас начнется — мамуля не упустит такую возможность. Нечего и пытаться остановить надвигающуюся грозу. Я умоляюще взглянула на мать в надежде отложить пробу собачьей еды и осмотр собачьей миски.

— Илайджа, бедняжка, голодна, — пожаловалась мать тетке и, повернувшись к Йену, громко добавила: — Джейн просила не кормить малышку за столом в вашем присутствии, и я обещала, что не буду.

Йен сжал губы. Я боялась, что он вот-вот вскочит и с воплем выбежит на улицу, я и сама готова была помчаться куда глаза глядят, подальше от жуткого воя. Однако Йен чудесным образом овладел собой и улыбнулся моей матери:

— О, не стоит заставлять ее страдать из-за меня!

Илайджа замолчала и, застыдившись, опустила голову над пустой тарелкой. Возможно, потому, что собака сидела с горестным и заброшенным видом, или желая предупредить подробное описание неполадок с пищеварением шнауцерихи, ее собачьих проблем с самооценкой и третьего по счету ветеринара, а может, ради Рождества, но я сдалась:

— Ладно, мама, Илайдже нужно поесть.

Включившись в конкурс на звание самого доброго человека, я сама пошла на кухню, где (именно там, где я ожидала, — в центре кухонного стола) стояла тарелка с измельченным в пыль ростбифом, зелеными бобами, превращенными в блендере в кашу, и картофельным пюре. Глубоко вздохнув — себя не переделать, — я направилась обратно в столовую служить Илайдже за рождественским пиром.

Все снова принялись за еду. Мама изобретательно кормила Илайджу с ложечки, отвлекая собаку фигурами высшего пилотажа; тема религии и низких доходов Йена была забыта, и все шло прекрасно, пока…

— Уже пора? — спросила тетя Сэнди, когда мы допивали кофе с пирогом.

Черт бы тебя побрал, тетя Сэнди!

— Думаю, пора! — захлопала в ладоши мать.

Черт побери мой склероз!

— А ну, передай шнауцера! — воскликнул отец.

И ты, папа!..

— Передай собаку! — вторил дядя Фред.

Все принялись ритмично хлопать, раскачиваясь из стороны в сторону. Йен вопросительно взглянул на меня, но я, онемев от неловкости, не знала, что сказать гостю, как посоветовать себя вести, и лишь покачала головой. Он улыбнулся, пожал плечами и тоже начал хлопать. Достойным выходом казалось кинуться на кухню и сунуть голову в духовку; альтернативой было присоединиться к ритмичным хлопкам. Люди хлопали, раскачиваясь, Илайджа временами гавкала. Постепенно аплодисменты стихли: все выжидательно смотрели на Йена.

— Йен, — очень раздраженно сказала Нана. — Илайджу всегда передают соседу слева.

— Передают? — уточнил Йен.

— Да, передай собаку мне. Налево от себя, — нетерпеливо подсказала Нана.

— Ага… А она не будет возражать, если я ее подниму? — Йен осторожно подвинулся к стулу Илайджи и взял собаку за бока.

— Нет-нет, конечно, нет! В этом-то все дело!

Йен беспомощно посмотрел на меня и с улыбкой поднял Илайджу, которая заерзала и начала извиваться, но в принципе не протестовала. Аплодисменты возобновились. Йен, вопросительно глядя на Нану, протянул ей собаку.

— Вначале Илайджа должна вас поцеловать! — заорал дядя Фред.

Ах, чтоб тебя, дядюшка!

Йен колебался лишь долю секунды, затем подчинился и подставил Илайдже лицо. Собака радостно обслюнявила Йену щеки, лоб и шею, после чего шнауцериху пустили по кругу, подставляя ей лица, осыпая похвалами и криками «Хорошая девочка!».

Слава Богу, папа не поставил на стерео йезовский диск «Наверху у Эрика» и не врубил на полную громкость песню «Ситуация», где Элисон Мойе повторяет: «Двигай дальше». Почему именно эта песня стала традиционным музыкальным сопровождением игры «Передай шнауцера», сейчас уже не вспомнить, как и происхождение самой игры. Оставалось радоваться, что аплодисменты, раскачивание и передача собаки вокруг стола не переросли в диско-техно-пляски.

Я посмотрела на Илайджу, вылизавшую до блеска шею моей матери — последнего пункта своего назначения. Все по-прежнему хлопали; Илайджа бросила «целоваться» и оглядела стол, ритмично повиливая задом в противоположность экстатическим рывкам головой. Самое интересное, что собаке все это явно нравилось — у нее был очень счастливый вид: глаза блестели, хвост размашисто выражал собачий восторг, а выражение морды разительно напоминало улыбку. Несколько лет сражаясь с тем, что второй ветеринар назвал песьей депрессией, бедняга действительно настрадалась, но, пройдя курс лечения, включавший детское питание, присутствие за хозяйским столом и участие в игре «передай шнауцера», по-моему, подвела депрессии окончательный итог.

Обед вскоре закончился, и Йен вызвался помочь мне убирать со стола.

Хотя я несколько месяцев провела с ним бок о бок и мы стали друзьями, вид величайшего скульптора современности, старательно отскребающего с тарелки измельченный ростбиф, казался сюрреалистическим.

Мы вернулись в гостиную, и мать пожаловалась Йену на неучтивость людей, купивших щенка Илайджи: не только не пригласили остаться на обед, но даже не захотели побыть с Илайджей — им, видите ли, завтра возвращаться в Нью-Йорк! Нана предложила Йену заняться бухгалтерским делом, и тот охотно согласился; позже он пообещал серьезно подумать о переходе в лютеранство, когда неугомонная тетка вновь подняла этот вопрос.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказала я Йену час спустя, когда мы прощались, стоя у входной двери.

— О, я тоже очень рад. У вас чудесная семья.

— Спасибо.

— Вам спасибо за приглашение.

— Пожалуйста. — Я не могла сдержать улыбки, видя, что нет необходимости извиняться. — Увидимся утром.

Долгую минуту Йен молчал. Я видела, как менялось выражение его глаз — сначала он словно хотел что-то сказать, но потом взгляд стал просто теплым и ласковым. Под ложечкой защекотало, когда Йен придвинулся и поцеловал меня в щеку. Голова закружилась, я качнулась, словно на огромных качелях, и постояла, не открывая глаз, — не хотелось никого видеть… О чем, черт возьми, я думаю? Это же Йен, напомнила я себе, поспешно разомкнув веки. Боюсь, если у меня завяжется настоящий роман с Джорджем Ореганато, я не испытаю ничего подобного.

— Спасибо еще раз.

— Пожалуйста.

Звук собственного голоса окончательно прогнал минутное помрачение; превозмогая себя, я улыбнулась, силясь выбросить произошедшее из головы и держаться как ни в чем не бывало.

По подъездной дорожке Йен пошел к калитке. Я следила за ним, пока он не свернул за угол, и долго стояла у кирпичной стены, отчетливо ощущая пустоту окружающего мира, еще недавно наполненного присутствием Йена.

Санта-Фе был прекрасен: чистейший воздух и действительно совершенно особый свет делали его непохожим на другие города. Погода стояла теплая, словно весной. Светлая, праздничная энергия наполняла выставку федерации артдилеров. Через три дня я убедилась, что подружка Йена — более толстая и менее блондинистая пиарщица: она заходила в павильон чаще, чем ее подружка.

Установка экспозиции, организационная сторона, раздача пресс-релизов на предварительных брифингах и подготовка к открытию выставки стали для меня легким и привычным делом. Я даже гордилась в душе отшлифованными до блеска навыками, но всякий раз огорчалась, вспоминая, что следующая выставка в Майами будет последней. Как-то не чувствовалось, что проект арттурне исчерпал себя и близок к завершению. Тем не менее я с нетерпением ждала возвращения в Нью-Йорк, откуда через две недели предстояло лететь на месяц в Майами. Ведь я смогу в любое время видеться с Кейт, как было до их с Диего переезда… И еще я с нетерпением ждала Новый год.

И свидание с Джорджем Ореганато.

Я вышла из отеля в девять вечера в черном свитере и юбке того же цвета, в новом бирюзовом ожерелье, с наслаждением вдохнула свежий чистый воздух, в который раз подумав, как приятно снова оказаться в штате с теплым климатом, и направилась по Каньон-роуд мимо длинной вереницы галерей. Современное искусство, юго-западное искусство, американское искусство и туристическое искусство мирно уживались бок о бок в маленьких павильонах; через каждые пять-шесть домов попадались празднично украшенные ресторанчики или кафе.

Лишенная неприятной претенциозности, Каньон-роуд казалась намного уютнее, чем улицы Челси с огромными зданиями и ангароподобными артгалереями. Проживи я много лет в Риме, вернувшись в Штаты, поселилась бы только в Санта-Фе — вести мирную, размеренную жизнь, ни с кем не ссориться и не спорить, ходить на йогу, носить бирюзу, жить в глинобитном доме и даже начать рисовать, вдохновившись пейзажами и неповторимым светом. Может, я стану новой Джорджией О'Кифф и в городе когда-нибудь появится музей Джейн Лейн, куда будут съезжаться толпы любителей искусства со всего света?

До «Джеронимо» я добралась с волдырем на ступне, натертой «шпильками». Как и обещал, Джордж сидел за столом в компании шести друзей и коллег, совершенно мне не знакомых. Сразу стало неловко, и я засомневалась, действительно ли это хороший способ встретить Новый год. Но Джордж уже заметил меня и с улыбкой поднял руку в знак приветствия. Зубы у него действительно отличались необычайной величиной, но я не могла не отметить, что они прямые и ослепительно белые.

— Здравствуй, Джейн! Друзья, это моя подруга Джейн Лейн. Джейн Лейн, это мои друзья, — сказал он, посмеиваясь, и добавил, указывая на каждую пару: — Ланс и Джоанна, Сара и Алекс, Мередит и Майкл.

Внимательно разглядывавшие меня Ланс, Джоанна, Сара, Алекс, Мередит и Майкл сказали «привет», я тоже поздоровалась. Все держались очень мило, никто не был одет богаче или наряднее, чем я. Сара и Алекс оказались давними клиентами галереи Джорджа и приехали в город на выставку. Мередит и Майкл жили в Санта-Фе и, кажется, хорошо знали Сару и Алекса. Джоанна и Ланс остановились в Таосе и взахлеб говорили о катании на лыжах. Сара и Алекс пришли в восторг, узнав, что я лично знакома с Иеном Рис-Фицсиммонсом, но в целом за столом гораздо меньше говорили о делах, чем я ожидала. Мы не касались искусства, экспозиций и тому подобных тем, и это вносило приятное разнообразие: я несколько месяцев жила, дышала, объедалась и упивалась миром искусства и рада была отдохнуть от него. За ужином Джоанна задала Джорджу вопрос, касающийся плотницкого дела, а Сара, вмешавшись, похвалила подвесной ящик для цветов, который сделал для нее Джордж. Просто бальзам на душу, что Джордж такой умелец; с этого момента я перестала считать его куколкой Барби, у которой обе руки левые.

Все пили шампанское, и к полуночи я забыла, что еще недавно единственным желанием в отношении Джорджа было держаться от него подальше. Сидеть с кавалером среди других пар оказалось очень приятно.

— Десять!

Я подумала, что с Джорджем легко поладить.

— Девять!

Мы работаем в одной сфере, у нас много общего.

— Восемь!

Он ни разу не заводил при мне речь о футболе или бейсболе — значит, равнодушен к спорту и по воскресеньям у нас будет чем заняться помимо просмотра спортивных матчей по телевизору.

— Семь!

И об игре в гольф Джордж никогда не заговаривал.

— Шесть!

Мастер на все руки, раз сумел сделать ящик для цветов. В мужчине, способном повесить кухонный шкафчик, есть нечто неотразимо притягательное.

— Пять!

Он высокий.

— Четыре!

Не вижу причин, почему бы мне со временем не привыкнуть к носочкам в ромбик. Может, удастся вообще отучить Джорджа носить подобный эксклюзив…

— Три!

И вовсе не такие уж большие у него зубы.

— Два!

«Джейн Ореганато» звучит пикантно и интернационально, не правда ли?

— Один!

И он любит меня.

Все принялись целовать друг друга, и я с улыбкой повернулась к Джорджу — против ожидания Новый год оказался совсем неплохим. Но Джордж лишь смотрел на меня, не делая попытки придвинуться ближе. Мы неподвижно стояли, глядя друг на друга, посреди моря поцелуев и возгласов «С Новым годом!».

Когда в ресторане грянула новогодняя песнь, я залпом махнула, наверное, десятый бокал шампанского, встала на цыпочки и сама поцеловала Джорджа. Он не ответил на поцелуй. Когда я наткнулась сразу на два ряда больших зубов, мне пришло в голову — не иначе, мстит за то, что я отшатнулась от него в Лондоне, поглощенная Оуэном Уилсоном.

— Джейн, — произнес Джордж, когда я опустилась на стул и слабо улыбнулась. — Не хочешь выйти покурить?

— Ты же не куришь!

— Зато куришь ты, — нашелся он.

Объяснять мои отношения с данным пороком было слишком долго, поэтому я молча кивнула и направилась к выходу.

— Видишь ли, — услышала я, когда мы вышли. — Похоже, я вытянул пустой билет.

— Как?

— Джейн, со мной такое в первый раз, — растерянно сказал Джордж. — Я не знаю, что происходит, но я смотрю на тебя и ничего не ощущаю. Полное равнодушие. В Лондоне я горел и пылал, а сейчас, боюсь, одна зола осталась.

— Что?!

— Но я надеюсь, наша дружба от этого не пострадает.

В Лондоне он был в меня влюблен? А как же предыдущие годы, несколько лет ухаживаний? Ах, значит, такое с ним впервые и я — единственная женщина, к которой он лез с поцелуями, а потом внезапно утратил всякий интерес? Мне стало плохо. С другой стороны, Джордж говорил откровенно, без всякого намерения подсластить пилюлю…

— Отлично, — пожала я плечами, про себя горячо молясь, чтобы с неба упала сигарета или машина времени, о которой я мечтаю уже целую вечность.

Мы вернулись за стол, и через минуту Джордж увлеченно беседовал с Алексом о каких-то деталях артвыставки. Вскоре беседа стала общей. Приличия требовали попрощаться с Сарой, Алексом, Мередит, Майклом и парой лыжников-любителей, чьи имена я успела забыть, и оставить Джорджу деньги на оплату моей доли счета, раз мы не более чем друзья и это не свидание. Но мало ли чего требуют приличия… Я молча встала и направилась к выходу. Со мной такое случилось впервые — боюсь, меня тоже охватило равнодушие.

По дороге в отель — пешком по Каньон-роуд — натертая нога разболелась не на шутку, гораздо сильнее, чем несколько часов назад. Не выдержав, я сняла туфли и пошла босиком. Ступни тут же окрасились оранжевой дорожной пылью. До меня постепенно дошло: решив, что Джордж Ореганато станет решением всех проблем, я упустила из виду заведомую невыполнимость планов, которые строишь под Новый год…

Решив стереть из памяти воспоминания о вчерашнем вечере — все-таки наступил новый год, — я решила не пожалеть выходного дня и посетить «Десять тысяч волн».

К огромному счастью, оставшиеся дни выставки в Санта-Фе выдались очень напряженными. Все скульптуры были проданы, пришлось привезти еще три меньшего размера. Коктейльных вечеринок и торжественных мероприятий было хоть отбавляй. К счастью, с Джорджем Ореганато я столкнулась лишь однажды. Я радовалась напряженной работе днем и вечерним развлечениям, когда все пили шампанское и закусывали сырными палочками: плотный график практически не оставлял времени на разговоры с Йеном. К сожалению, смущение от появления топлесс с последующей рвотой непосредственно на великого скульптора не было единственной причиной моего нежелания оставаться с ним наедине. Признаюсь, мне стало труднее общаться с Йеном, когда я поняла, что люблю его.

Во время выставки в галерее «Большой опоссум» Йен уехал на неделю в Галистео работать над новыми скульптурами, а я много думала о своей практике в музее Уитни.

В обязанности практикантов входило проводить экскурсии, когда все штатные экскурсоводы оказывались заняты. После парного вигвама мне вспомнился один случай: я только что закончила экскурсию для второклассников, и мы стояли на первом этаже музея у самых лифтов, перед уорхоловским монументальным полотном, изображающим банку томатного супа «Кэмпбелл». Как обычно, я спросила, у кого есть вопросы.

— А у Энди Уорхола была любимая девушка? — послышался тонкий голосок.

— Что, прости? — переспросила я.

— У Энди Уорхола была девушка? — громко повторила одна из девочек. Стоявшие перед ней дети расступились, пропуская поближе ко мне.

— Хм… нет, — сказала я. — Не было.

— Почему? — огорчилась малявка.

— Ну, вот не было, и все, — в замешательстве сказала я, надеясь, что увижу еще одну поднятую детскую ручку и смогу переключиться на другой вопрос. Однако никто не рвался ничего спрашивать.

— Но почему не было? — не унималось любознательное дитя.

Нельзя же отвечать ребенку, что у Энди Уорхола не было девушки, поскольку у него был парень.

— Видимо, ему не суждено было встретить свою девушку, — сказала я, надеясь, что малышке этого хватит.

— Не суждено?

— Нет, — подтвердила я. — Не все желания сбываются.

— Жаль. Вот было бы классно, если бы была! — воскликнула девочка.

— Верно, — согласилась я. — Если бы была, было бы классно.

И теперь всякий раз при взгляде на Йена мне приходилось напоминать себе о той экскурсии. Не каждой мечте суждено сбыться, и не важно, насколько все изменится к лучшему, воплотись она в жизнь. Йен был моим другом. Это лучший человек, которого я встречала. Я не хотела признаваться, что питаю к нему не только дружеские чувства, вынуждая сказать: «Джейн, мне очень жаль, но я отношусь к вам сугубо по-приятельски. Простите, если дал повод думать иначе…» Я не хотела услышать такое. Я не хотела ничего, способного разрушить нашу дружбу, лишить меня общения с лучшим человеком в моей жизни.

Каждый день я пыталась забыть о своих чувствах, вспоминая собственный ответ маленькой девочке, спросившей, была ли подружка у Уорхола. Иногда приходится смириться с тем, что желанию не суждено сбыться. Следя за упаковкой скульптур, готовясь к отъезду в Нью-Йорк, я думала — все наладится, если я не откроюсь Йену. Достаточно мне самой знать, что я люблю его.

Выставка-ретроспектива творчества Йена Рис-Фицсиммонса

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Сидя в салоне в ожидании своей очереди, я с интересом листала февральский «Аллюр» и поражалась собственной решимости, не в силах поверить, что уже в марте уйду от Дика Риза.

— У меня запись к Мартину на три часа. Дейзи Кроу, с «е» на конце.

Я замерла. У приемной стойки стояла посетительница — темноволосая и не особенно высокая. Из сумки не торчал стек для лакросса, а широкое пальто не позволяло определить, толстая она или стройная. Мне вдруг расхотелось это узнавать. Через минуту она обернется, и я увижу ее лицо. Но я не хотела ее видеть! Она по-прежнему с Джеком? Счастлива или с беспокойством отгоняет опасения вроде «я увела, и у меня уведут»? А может, и не беспокоится, может, она лучше относится к Джеку, чем я. Или и того неприятнее — ему с ней лучше, чем со мной. Сейчас она обернется, и я увижу, светятся ли счастьем ее глаза…

Увидев это, я узнаю, хорошо ли Джеку без меня.

Я поднялась, без объявления и сопровождения прошла в противоположный конец салона, подальше от Дейзи Кроу, и попросила ассистентку вымыть мне волосы. Девушка растерянно спросила, освободился ли мой мастер.

— Мастер готов, — ответила я, чувствуя себя сильной как никогда. — И я тоже.

— Ну что, какую прическу будем делать?

— Ничего кардинального, просто подровняйте концы. На полдюйма.

Мой стилист Энтони придирчиво взглянул на меня:

— Вам нехорошо с длинными волосами. Вы красивая девушка, я хочу показать ваше лицо.

— Нет-нет, но как же…

Один из нас раздраженно притопнул ногой. Признаюсь, не я.

— Я сказал: только стрижка! — Сердито засопев, Энтони отошел, давая мне время на размышление.

Интересно, почему он так настаивает? Неужели сразу понял, что все в моей жизни изменилось, и хочет хорошей стильной стрижкой подчеркнуть новую силу и раскрыть внутреннюю красоту?

Стилист вернулся, и уговоры возобновились:

— Ты же знаешь, я всегда оказываюсь прав, куколка!

А может, у мастера руки чешутся привести в порядок жалкую растрепу? Наверное, очень обидно слышать — оставьте при себе свой творческий экстаз, не нужно новых идей, просто подровняйте концы!

Энтони терпеливо ждал.

— Хорошо, Энтони. — Мы гордо улыбнулись друг другу. — Но не короче плеч. Я не желаю каре до подбородка.

Его глаза на секунду вспыхнули при фразе «каре до подбородка», но я прищурилась, и это подействовало отрезвляюще. Энтони очнулся и запорхал вокруг, раскладывая ножницы, расчесывая и подхватывая пряди волос зажимами, радостно повторяя: повернись влево, теперь вправо и немного опусти голову, куколка.

Я засыпала Энтони подробностями моих путешествий в последние месяцы, рассказав о городах, где побывала, и о том, чем занималась. Стилист заявил, что это незабываемая, чудесная поездка, и я с энтузиазмом согласилась. За разговорами я и глазом не успела моргнуть, как стрижка была готова.

Ровно подстриженные волосы лежали гладко, посеченные концы исчезли, тусклость и безжизненность уступили место сиянию и пышности. Лучшего нельзя было и желать: стрижка подходила идеально. Полагалось рассыпаться в восторженных благодарностях, но, взглянув в зеркало, я чуть не расплакалась. Увидев себя с волосами почти до плеч, я вспомнила фотографию с Джеком на пляже, которая долго стояла у него на ночном столике, а потом бесследно исчезла.

— Детка, тебе не нравится? — расстроился Энтони.

Я не ответила, обратившись к воображаемому Джеку, которого видела в зеркале рядом с собой, преображенной: «Неужели ты не любил меня?» Мысленно я тысячу раз задавала ему этот вопрос, но теперь, спустя полгода, точно знала ответ: нет. Нет, он меня не любил.

Он не любил меня так, как я мечтала.

Может, он любит Дейзи, но до этого мне дела нет. Я снова взглянула в зеркало и на этот раз не увидела призраков. Джек оказался прав, предсказывая, что я стану лучше и сильнее. В одном он ошибся — не благодаря ему, а вопреки. Присмотревшись, я поняла — новая стрижка не похожа на прическу, которую я носила, когда познакомилась с Джеком. Из зеркала на меня смотрела другая женщина.

— Энтони, — сказала я наконец. — Это чудо.

На следующее утро Йен приехал в аэропорт прямо из Коннектикута, когда посадка уже началась. Я очень обрадовалась встрече. Когда мы заняли места, Йен вытащил свой билет, что-то в нем высмотрел, улыбнулся и взглянул на меня:

— Три часа лететь!

— Да. — У нас так давно не было возможности пообщаться, что трех часов казалось прискорбно недостаточно. — Только три часа. — Впервые мне захотелось подольше побыть в самолете.

— У вас новая стрижка? — спросил он.

— Да, — сказала я, обрадовавшись, что Йен заметил.

— Вам очень идет.

— Не слишком коротко?

— Нет, Джейн, вы прекрасно выглядите, правда.

— Спасибо.

Достав из сумки свежий «Артфорум», я обратила внимание на удачный снимок Йена на обложке — он стоял, чуть наклонив голову к скульптуре «Без названия: серое». Мимо нас к туалету прошла женщина с длинными волосами. Я вдруг пожалела, что позволила укоротить свои, и повернулась к Йену:

— Видели эту девушку? Вот уж у кого прическа! Хочу такие же волосы, как у нее!

— Нет, Джейн, не думаю, что с длинными вам будет лучше, чем сейчас. У вас изумительно удачная прическа. Я обожаю ваши волосы. Я люблю вас.

Боже мой!

Его глаза испуганно расширились — последняя фраза нечаянно слетела с языка. Вряд ли он собирался признаваться таким образом. Однако Йен не выглядел огорченным, не походил на мужчину, допустившего досадный промах. Он просто замер от неожиданности.

Боже, неужели Йен Рис-Фицсиммонс только что признался мне в любви?!

Я страстно желала, вкладывая в немую мольбу всю душу: пожалуйста, пусть он не поправит себя, добавив «то есть вашу новую прическу». Пусть вторая фраза не окажется еще одной похвалой искусству парикмахера! Пожалуйста, пусть он и вправду любит меня!

— Что? — прошептала я, невольно вытаращив глаза.

Йен, казалось, внутренне собрался. Дважды с силой пригладив волосы, он сел прямо, глубоко вздохнул и поднял на меня взгляд:

— Я люблю вас, Джейн.

Я. Люблю. Вас. Джейн.

— Я уже давно люблю вас. Да, мне очень понравилась ваша прическа, но не только. Я люблю в вас все, люблю работать с вами, путешествовать, узнавать вашу внутреннюю и внешнюю красоту. Я полюбил все наши артвыставки, потому что имел счастье работать с вами. Признаться, я терпеть не могу летать самолетом, но вы сами видели — всякий раз, на протяжении последних месяцев поднимаясь на борт, я первым делом узнавал продолжительность полета, потому что знал: это время проведу рядом с вами.

Он замолчал и улыбнулся. Минуту мы молча смотрели друг на друга. Йен снова глубоко вздохнул, уже не так нервничая, и взял меня за руку.

— Глядя на вас, я чувствую небывалую уверенность — любовь на всю жизнь существует. Джейн, вы — мои болота. Вы — мой Рим.

Я — его болота! Я — его Рим!

— Я отдаю себе отчет в том, что вы, возможно, не любите меня, — продолжал он. — Все это крайне непрофессионально, и вы вправе упечь меня в тюрьму с помощью какого-нибудь американского адвоката — специалиста по сексуальному домогательству.

Я наслаждалась каждым услышанным словом, даже «домогательством», которое Йен употребил в единственном числе, — в его устах это прозвучало настоящей творческой находкой. Я не могла мыслить логически; под ложечкой что-то сжималось и расслаблялось, но ощущение казалось восхитительным. Йен уже давно любит меня! Почему я не догадалась раньше? Но как же его отношения с мерзкими пиарщицами? Тысячи вопросов готовы были слететь с языка, и я решила начать — ну хоть с этого:

— А как же пиарщи… женщины, с которыми вы встречаетесь?

— Я бы не назвал наши отношения романтическими. Обеды и коктейли с пиар-агентами ни разу не переросли в нечто большее. Джейн, — нежно сказал Йен. — Я — скульптор и должен думать о рекламе. Хороший пиар — важная составляющая успеха. Однако я предпочитаю не выходить за рамки профессиональных отношений.

— А, понятно… — медленно проговорила я, пытаясь выровнять дыхание. Дыхание-придыхание… Я вспомнила Карину Кратц. — А Карина? С ней вы встречаетесь? — Просто шоу Барбары Уолтерс, но надо же расставить точки над «i»! Я твердо решила выяснить правду.

— С Кариной? Боже упаси, конечно, нет!

— Но…

— Я знаю, знаю — мы довольно часто ужинали вместе… Джейн, здесь я не был с вами полностью честен, — серьезно сказал Йен.

Он не был со мной честен?!

Улыбка моя погасла, и, по-моему, заболело сердце.

— Нет, Джейн, у вас нет причин огорчаться, ничего подобного не было! Даже не будь я безнадежно влюблен в вас, меньше всего на свете я хотел бы начать роман с Кариной Кратц: она женщина совершенно не моего типа. Но в профессиональном отношении она выше всяких похвал — феноменальный артдилер, владелица первоклассной артгалереи. Дело в том, Джейн, что я решил отказаться от услуг Дика Риза. Я считаю его пренеприятным человеком. Меня возмущает его отношение к подчиненным и то, как он третирует вас. Не боясь показаться нескромным, добавлю: Дик мало что сделал для моей карьеры. Практически всем я занимаюсь сам. Черт побери, даже пиар себе обеспечиваю! На протяжении всего турне я обсуждал с Кариной возможность перехода в ее галерею. Артпроект принес Дику кругленькую сумму — гораздо больше, чем он рассчитывал. Весьма солидные отступные, по-моему. Я собираюсь сообщить ему о своем решении сразу после возвращения из Майами.

Я ликовала. Конечно, нехорошо радоваться беде ближнего, но повеселеть при мысли о неприятностях, ожидающих Дика, наверное, можно. На вершину счастья меня вознесло признание Йена Рис-Фицсиммонса в том, что он давно в меня влюблен.

— Все это… Даже не верится… Но почему вы мне не говорили?..

— Ну, сначала вам нужно было оправиться после расставания с тем высоким техасцем, и я решил ждать, сколько потребуется. Потом появился тот громила из Чикаго, и еще другой — я плохо его знаю… Да, нужно было признаться. Не знаю, почему я молчал.

— Нет-нет, Йен, спасибо, что дали мне время. Мне действительно нужно было прийти в себя, а теперь вы все рассказали, вы любите меня, а остальное не важно.

Йен придвинулся ближе и поцеловал меня. Это был самый лучший первый поцелуй за всю историю поцелуев. В тот момент я знала, что легко переживу, если больше ни с кем у меня не будет первого поцелуя. Я ощущала готовность двигаться дальше, ко всему, что подразумевает признание в любви. Я готова прожить с Йеном всю жизнь. Мне не терпелось сказать, что я люблю его. Я мечтала повторять ему это каждый день. Но сперва требовалось кое-что прояснить.

— Йен!

— Да?

— Я хочу спросить… Когда мы приземлимся в Майами…

— Да? — Он подбодрил меня улыбкой.

Я тоже улыбнулась. С радостью буду теперь улыбаться почаще.

— Ты согласишься пойти на ужин к моей подруге Кейт?

— Джейн, — ответил он. — С огромным удовольствием, правда-правда.

Энди Уорхол (1928–1987) — известный американский художник, один из основоположников поп-арта, автор остроумных афоризмов, режиссер. — Здесь и далее примеч. пер.

Лайл Ловетт — американский кантри-певец, композитор и актер, бывший супруг Джулии Робертс.

Имеется в виду рок-группа «Грейтфул Дэд» (Grateful Dead), созданная в 1960-х гг. Название переводится как «Благодарный мертвец».

По Фаренгейту. То есть доходила примерно до 49 °C.

Игра слов: crow — ворона, Crowe — фамилия героини. Дейзи (daisy) — маргаритка (англ.).

Найквил — средство от простуды.

Оуэн Уилсон — популярный американский актер.

«Дейли кэнди» — интернет-магазин.

Зинфандель — сорт калифорнийского вина.

Кейджаны — жители юга Луизианы, потомки французских переселенцев. Кейджанская кухня славится острыми блюдами и разнообразием даров моря.

Хайди Флейсс — бывшая «Мадам Голливуд», осужденная за содержание «элитного» борделя. Мадам Мэйфлауэр — героиня одноименного фильма (1987), потерявшая работу в индустрии моды и организовавшая собственное бюро по эскорт-услугам.

Заза Габор (р. 1923) — легендарная голливудская кинодива венгерского происхождения, известная многочисленными (только официальных — девять) браками с богатыми людьми.

Миз — обращение к женщине, позволяющее не подчеркивать, замужем она или нет.

Хитклиф и Кэти — персонажи романа Э. Бронте «Грозовой перевал».

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) — известный американский художник, мастер портрета, совмещал черты импрессионизма и модерна.

«Распутницы» — английский комедийный телесериал с Дженнифер Сондерс.

«КОБРА» (СОВRА, the Consolidated Omnibus Budget Reconcilitation Plan — полный объединенный план компенсационных выплат из бюджета) (англ.), вид обязательного медицинского страхования.

Нет билета! Пятьдесят евро, синьорина! (ит.).

Поехали? (ит.).

Добрый день (ит.).

Лыжный курорт в Колорадо.

Перевод Н. Вольпин.

По примете тот, кто бросит монету в фонтан Треви, вернется в Рим еще раз, кто бросит две монеты — влюбится в Риме.

«Нейви пир» — галерея на 3000-футовом пирсе на берегу озера Мичиган.

Джорджия О'Кифф (1887–1986) — американская художница, магистр магического реализма.

Криптонит — фантастический материал, единственное средство, лишающее Супермена силы.

«Брук бразерс» — известная фирма-изготовитель мужских и женских деловых костюмов.

Перевод М. Парыгина.

Автор иронизирует: Джейн восхищается их красотой, но криптонит изображают в виде светящегося вещества светло-зеленого цвета.

Псевдосуществующее числительное, придуманное для обозначения непомерно огромного количества.

Блинчик с острой мясной начинкой.

В бейсболе для выигрыша отбившему мяч игроку нужно обежать все так называемые базы, пока мяч находится в воздухе.

Знаток, провидец (инд.).