Темное помещение банковского хранилища освещал скупой свет американского электрического фонарика Everyday. Окна были предусмотрительно занавешены плотными шторами, так, чтобы снаружи не догадались, что в здании Госбанка кто-то есть. Перед массивным сейфом, изготовленным еще до революции, сгорбились двое субъектов. Один, тот, что держал фонарик, являлся типичным «уркаганом». Все называли его Слоном за соответствующую наколку с тыльной стороны ладони. О принадлежности к уркам свидетельствовал и его наряд, который подчеркивал презрение носителя ко всему «буржуйскому»: пиджак «в елочку», «прохоря» – сапоги в гармошку, сжатые по всем правилам – «третями», в которые Слон аккуратно, с особым напуском, заправлял брюки. А на седой бритой голове – кепка-восьмиклинка с небольшим козырьком. Старый каторжанин, изведавший все на своем веку и свято чтивший воровские традиции, он не принимал для себя ничего иного.

Второй, манипулировавший с замком, был известным в городе вором-«медвежатником» по кличке Лапа. В миру – Сергей Ипатьевич Лапин, молодой двадцатишестилетний парень, с копной соломенных волос, сильным мужественным лицом и васильковыми глазами, взгляд которых сводил с ума всех представительниц прекрасной половины человечества. Обладая чувством собственного достоинства, он считал себя аристократом преступного мира, а свои способности по вскрытию сейфов – искусством, доступным не многим. Поэтому Лапа позволял себе «жиганить» и не считаться с мнением остальных. Высокий, статный, он предпочитал длинные клетчатые пиджаки и лаковые штиблеты, а также кепки – «капитанки». Вокруг шеи, независимо от погоды, у него неизменно был намотан белый шарф.

– Ну, что там, много мороки? – сиплым шепотом поинтересовался Слон, заглядывая напарнику через плечо.

– Погоди, не видишь, делом занимаюсь, – сердито буркнул в ответ Лапа, исследуя мощный английский замок сувальдного типа, изготовленный известным мастером Иеремией Чаббом. Это был один из самых надежных замков. Выбить его не представлялось возможным, да и шуметь нельзя, так как рядом находилась охрана банка. Если их засекут, дело закончится кровавым побоищем.

– Твои дела понятны, от восьми до зеленки, – проворчал недовольный Слон, – а у меня, понимаешь ты, «шанец» жить. Я с тобой как «лохошник» поперся, а мог бы сейчас в шалмане с какой-нибудь шмарой… Тут же вокруг мильтонов – чертова стая.

– А че поперся тогда, раз дрейфишь? – фыркнул в ответ Лапа.

– Да ты ж сказал, что куш халявный, а потом, как просек, уже стремно соскакивать, – стал шепотом оправдываться Слон.

– Халявы не получится, – вздохнул Лапа, кивнув на сейф, и достал из кожаного саквояжа с инструментами дрель. – Попробую поработать по точкам, но тут уже, как карта ляжет.

Вскоре сверло уперлось в защитную бронепластину. Лапа остановился – амба, приехали! – положил дрель и зло посмотрел на замок. Алмазного бура у него с собой не было, а против отмычки эта модель имела специальный отсекатель. Сверло тоже не брало, так что ни заглянуть внутрь, ни поддеть сувальды не получалось. Он и не подозревал, что такое может случиться. Думал, что будет как всегда – подцепил отмычкой или подобрал код, и готово.

– Ну, шо, не получается? – тихо поинтересовался Слон. Почти с отеческим участием.

Лапа не ответил, молча достал из саквояжа свертыш, вставил в замочную скважину и кивнул напарнику, чтобы тот помог. Поняв все без слов, Слон поставил на пол фонарик, затем схватился за рукоятку штурвала свертыша и стал тянуть на себя. Сталь сувальдов не сразу, но все же не выдержала напора, и они с хрустом провернули штурвал. Удостоверившись, что первый замок открыт, Лапа взялся за второй – кодовый. Это было намного проще. Смахнув рукавом пиджака пот, выступивший на лбу, он попросил светить ровнее и ласково коснулся пальцами замка. С этим-то уж точно справится, не впервой.

За окнами в непроглядной тьме послышался рокот мотоциклетного двигателя. Не иначе, один из ночных патрулей, курсировавших по городу.

– Ну, – прохрипел Слон, прожигая взглядом напарника, крутившего верньер кодового замка.

Лапа сердито шикнул в ответ и полностью сосредоточился на своих ощущениях. Замок наконец поддался. На него ушло не более минуты.

– Говорил же, что я фатовый, – усмехнулся он, открывая тяжелую дверцу сейфа. Только в этот момент Лапа понял, что он действительно везучий на все сто. Если бы взял с собой алмазный бур и просверлил им сейф, то открыть его потом было бы чрезвычайно трудно, а может, и вовсе невозможно – и все из-за релокеров, что красовались с внутренней стороны дверцы. Хитрые штуковины, надо сказать. Он уже имел опыт общения с такими механизмами. Релокерами называли кусок закаленного стекла, укрепленный между дверью сейфа и кодовым замком. К его краям были прикреплены провода, покрытые свинцом и случайным образом соединенные со снабженными пружиной засовами. Если предпринималась попытка взлома сейфа, сверло или сварочный аппарат нарушали целостность стекла, освобождая засовы. Эти задвижки надежно блокировали отведение основного засова замка и саму дверцу. Смахнув пот со лба, Лапа выдохнул: – Да уж.

Слон с волнением подался вперед, чтобы рассмотреть содержимое. Свет фонарика высветил пачки червонцев, облигации, свежеотпечатанные ордеры Торгсина на получение товара. Из верхнего отделения сейфа Лапа с довольным видом достал мешочек с серебром и с десяток золотых слитков.

– Ети его мать! – восхитился Слон, сверкая золотыми зубами, и стал запихивать все, что передавал ему напарник, в заранее подготовленную сумку.

– Тысяч двадцать, да еще золото с облигациями, – шепотом констатировал Лапа.

– Класс! – Слон сунул в сумку мешочек с серебром, поднялся с колена и нечаянно задел дрель, лежавшую на краю стула. Она с грохотом упала на пол, и у Лапы даже волосы зашевелились на голове. Он посмотрел на бледного напарника дикими глазами:

– Ты, что же, падла, зашухерить нас хочешь?!

– Да я, это… – растерянно прохрипел Слон. Сказать ему было нечего.

Снизу послышался топот охранников, и Лапа метнулся к дверям. Замок был предусмотрительно заклинен, но он для верности подпер дверные ручки креслом, затем повернулся и рыкнул на напарника:

– Что к месту прилип?! Валим!

С гримасой ужаса на лице Слон прыгнул к веревке, свисавшей из пролома в разобранной крыше банка. Он пытался, но никак не мог забраться по ней наверх вместе с сумкой. Лапа зло вырвал у него сумку, помог взобраться, потом единым усилием могучих мышц зашвырнул тяжелую сумку в пролом. Следом полетел саквояж. Слон чудом поймал вещи. Очевидно, страх добавил ему проворства. В этот момент в двери хранилища стали ломиться. Загрохотали выстрелы, и дверное полотно покрылось сквозными отверстиями. Выхватив из-за пояса семизарядный «браунинг M-1903», Лапа выстрелил в ответ, не целясь. Он не преследовал цели укокошить кого-то, а просто хотел отпугнуть преследователей, поэтому и брал выше. Выстрелив, быстро взобрался по веревке на крышу и втянул за собой веревку. Достал из саквояжа самодельную дымовую бомбу, поджег от позолоченной зажигалки Unique Dunhill фитиль и бросил бомбу вниз. Он не видел, как сбоку на крышу выглянул молодой опер в кожаной тужурке и фуражке и прицелился в склонившегося «медвежатника», но Слон оказался проворнее. Секунда – и в его руке появился «музер». Тут же хлопнули два выстрела, и опер, выронив «наган», свалился вниз с пробитым сердцем.

– Ты что? – ошалело спросил у напарника Лапа, не признававший «мокрых» дел.

– Шо, – передразнил его Слон, – я тебе шкуру спас.

Вдруг внизу грохнула бомба, и повалил густой белый дым. Подельники, не сговариваясь, вскочили и бросились бежать в сторону пристройки. В хранилище банка тем временем слетела с петель дверь, и в комнату ввалилась охрана. Кто-то споткнулся, на него наступили, другой налетел в дыму на открытый сейф. Послышались отборный мат и стоны.

Лапа первым перепрыгнул на крышу пристройки, а с нее соскочил на землю, аккурат между стеной здания и припаркованным там зеленым «Ford A Phaeton». Два дня назад он выиграл его в карты у одного вора и очень гордился этим. На таких машинах ездили в основном чиновники да силовики.

Бросив в салон сумки, Лапа поспешил к углу проверить обстановку и едва ли не нос к носу столкнулся с двумя патрульными из ночного мотопатруля. Оба были вооружены «наганами», но он и тут не растерялся – с ходу сбил одного милиционера мощным ударом в челюсть, у второго выбил «наган», врезал в живот и оглушил его же оружием. Жертва рухнула к ногам «жигана» без звука. С крыши банка послышались крики, это охранники выбрались в пролом и искали грабителей. Самое время было убираться. Лапа вернулся к машине, за рулем которой уже сидел Слон и заводил двигатель.

– Ну, что, каторжанин, погнали, – весело бросил он подельнику, захлопнув дверь.

– Да пошел ты! – процедил сквозь зубы Слон. – Смотри, какой кипеш подняли. Хана нам теперь.

– Сам виноват, молчал бы уж, – спокойно ответил Лапа. – Ладно, прорвемся.

Слон с мрачным видом вдавил в пол педаль газа, и машина, взвыв, рванулась вперед. Навстречу им выскочили трое милиционеров, готовые стрелять. На машине нервно заплясали лучи фонарей, и Слон, резко врубив фары и ослепив их, вильнул в сторону. Хлестко защелкали выстрелы. Одна пуля пробила лобовое стекло и просвистела над ухом Лапы.

– Вот, собаки, – усмехнулся он, провожая взглядом стрелявшего. – Что-то действительно становится горячо.

– Да, париться уже пора, – зло поддакнул Слон, сворачивая в узкий проулок.

Проскочив через двор, они вылетели на проспект и протаранили черный «ГАЗ-М1», прозванный в народе «черным воронком». Лобовое стекло их машины разлетелось вдребезги. Лапа поднял руки, защищаясь от осколков. Сумка с деньгами, что лежала у него на коленях, смягчила удар о приборную доску. Слона силой инерции бросило на руль. Он разбил в кровь лицо и почувствовал, что в груди что-то больно стрельнуло. Весь перед их «Форда» в одно мгновение оказался искорежен, а «воронок» от удара развернуло, смяв переднюю дверь со стороны водителя. С пассажирского места на мостовую вывалился чекист. Обливаясь кровью, он поднялся, вскинул револьвер и выстрелил. Пуля сбила зеркало заднего вида на «Форде». Лапа пригнулся, затем, выскочив из машины, выстрелил в ответ, попав чекисту в плечо. Тот вскрикнул и спрятался за машиной.

– Вылазь! – рявкнул Лапа напарнику.

– Щас, погодь, – закашлявшись, прохрипел Слон, – меня малость помяло.

– Давай да ходу! – прикрикнул Лапа, потом выстрелил поверх машины, не давая чекисту высунуться, и нырнул в переулок рядом.

Слон кое-как выбрался из машины, держась за грудь, сплюнул кровь и заковылял вслед за ним, то переходя на бег, то останавливаясь. Где-то недалеко послышалась трель милицейского свистка.

– Ты как, старый? – участливо поинтересовался Лапа, остановившись.

– Нормально, оклемаюсь до завтра, – бодро заверил его Слон и предложил: – Давай сейчас разбежимся, так им будет труднее нас прижать.

– А ты один-то сможешь? – В голосе Лапы прозвучало неподдельное беспокойство.

– Да не парься, – махнул рукой Слон, озираясь, – все, давай встретимся в кабаке на Кривой.

– Вот, возьми. – Лапа сунул ему в руку пачку денег, первую, какую нащупал в сумке. – Остальное, свою долю, получишь на Кривой через два дня, вечером в пять. К тому времени, думаю, все утихнет.

– Лады! – Слон сунул червонцы в карман и кинулся в сторону через арку проходного двора.

Лапа двинул по улице в противоположную сторону. Трель свистка послышалась совсем рядом, к ней добавлялось тарахтение мотоциклетного двигателя. Спустя двадцать минут он влетел в темный подъезд знакомого дома, пробежал вверх по покосившейся лестнице на второй этаж и постучал в дверь.

За дверью завозились. Вспыхнул свет, и встревоженный женский голос спросил:

– Кто там?

– Зина, открой, это я, Сергей, – хриплым шепотом ответил Лапа.

Дверь тут же распахнулась. На пороге стояла заспанная женщина лет тридцати в длинном шелковом халате и турецких туфлях с загнутыми носами. Черные вьющиеся волосы рассыпались по плечам. В больших выразительных серых глазах отражались удивление и радость.

– Сережа, ты!

– Зинка, мне схорониться надо, – выпалил Лапа и шагнул в комнату, но женщина, усмехнувшись, перегородила ему дорогу:

– Ах, значит, схорониться.

– Да нет, ты не подумай, я к тебе шел, – соврал он с честным видом, – а тут «мусора» на хвост подсели.

Она резко схватила его за отворот пиджака, втащила в квартиру и впилась в его губы своими, крепко обнимая. Лапа замычал от неожиданности. А Зинаида захлопнула ногой дверь и сказала:

– Ну все, теперь ты попался и пощады не жди.

– Дай хоть разуться, – смиренно попросил Лапа, уронив на пол сумку.

– Быстро! – прикрикнула она и легким движением сбросила с плеч накинутый халат, оставшись в одних панталонах с кружевными оборками…

В половине первого ночи к зданию музея краеведения, расположенного в центре города, подъехала милицейская машина с выключенными мигалками. Из «УАЗа» вылезли пятеро дюжих молодцев в форме спецназа, вооруженных до зубов, и бодро побежали вверх по ступенькам к дверям центрального входа. Группа действовала четко и слаженно. Один из бойцов присел у входа, другой вскочил ему на плечи, вскрыл корпус светозвукового извещателя сигнализации и закоротил провода питания. Еще один в это время барабанил кулаком в дверь. В холле музея вспыхнул свет. Раздались шаркающие шаги сторожа, следом прозвучал испуганный старческий голос:

– Кто там?

– Открывайте немедленно, полиция, – рявкнул стучавший мордоворот. – В случае сопротивления высаживаем дверь и стреляем на поражение!

Зазвенели ключи в связке сторожа. Щелкнул замок. Дверное полотно пошло внутрь, и в щель выглянул седой сухонький старичок лет семидесяти. От вида амбалов в масках его чуть кондрашка не хватила. Округлив глаза, он прохрипел что-то несвязное, в то время как взгляд метался по гостям: все, как на подбор, в пятнистой форме, разгрузки, автоматы, на лицах маски.

– Кто еще есть в здании? – заревел стучавший, видимо, являвшийся главарем.

– Н-н-н-ик-кого, – заикаясь, выдавил из себя сторож, – я один.

– Отлично, – обрадовался главарь и пшикнул в лицо старику струю из баллончика с нервно-паралитическим газом. Тот захрипел, пошатнулся и сполз по стене на пол. Распахнув ударом ноги дверь, главарь вошел внутрь, за ним ввалились остальные. Он распорядился, чтобы проверили комнату охраны и все подсобные помещения. Все распоряжения звучали на французском языке, но бойцы великолепно его понимали. Сам главарь аккуратно прикрыл дверь, затем склонился над телом охранника, забрал у старика связку ключей, фонарик и двинулся следом за своими парнями.

В комнате охраны горел свет, и двое в масках разбивали прикладами видеорегистратор системы видеонаблюдения. Главарь указал им на провода, отходящие к камерам, и велел их обрезать. Со схемой явно было что-то не так. Он достал лист из проекта, сравнил с действительностью и понял, что видеонаблюдение в музее подверглось реконструкции, но изменения не нашли отражения в проекте. Выругавшись, главарь скомкал лист и засунул его себе в карман, после чего ключом снял с охраны залы музея.

– Алекс, что делать со стариком? – спросил один из налетчиков.

– Пусть отдыхает. Он нам не помеха, – спокойно ответил главарь.

Налетчики толпой прошли в главный зал. Над арочным входом красовался баннер с надписью: «Искусство соцреализма 1930–1940 гг. Философские принципы историзма и диалектического понимания бытия».

Главарь жестами показал на нужные витрины, и зал тут же наполнился звоном битого стекла. Налетчики хватали экспонаты – гравюры, открытки, скульптурки и прочую мелочь. Ступая по битому стеклу, главарь подошел к стенду с монетами и купюрами прошлых лет различного достоинства, разбил стекло автоматом и стал сгребать деньги в сумку.

Кабак на Кривой являл собой одно из питейных заведений, которыми во времена нэпа был заполонен весь город. Свертывание новой экономической политики, увеличение налогов и гонения повлекли за собой банкротство многих шинкарей, но трактир на Кривой процветал всем врагам назло, и тому было несколько причин. Улицы вокруг кабака представляли собой настоящие трущобы и были столь запутаны, что посторонний человек сразу терялся в этом лабиринте грязных проходных дворов, лавок и покосившихся заборов. Благодаря этому обстоятельству кабак вскоре облюбовал преступный элемент для своих сходок. Случись какая облава, всегда можно было легко уйти и замести следы. В кабаке имелось все для удобства клиента: живая музыка, выпивка, наркотики, девочки, азартные игры, даже принимали краденое. Рядом на улицах часто находили трупы, а с наступлением темноты в этот район лучше вообще было не соваться, конечно, если ты сам не блатной.

Сергей Лапин вошел в трактир и сразу направился к столику за ширмой, который держали специально для него. По пути он обменялся рукопожатиями с несколькими приятелями, остальным, кого знал, просто кивал. Опытным глазом Лапа сразу отметил, что смотрят на него как-то по-особому, не так, как всегда. Во взглядах обитателей трактира чувствовалась какая-то настороженность, точно в руке у него была бомба с зажженным фитилем. Что-то определенно изменилось. В воздухе стоял густой табачный дым. Слышались хохот, разговоры. На сцене Эльвира, рыжеволосая красавица-певица, пела проникновенным голосом:

Когда Сергей проходил мимо, певица подмигнула ему. Лапа неопределенно улыбнулся – ему было не до амурных дел, душу томило нехорошее предчувствие. Присев за стол, он сделал заказ: гуляш, картошка с луком, грибы, блины с икрой и водка. Затем незаметно под столом достал из кармана «браунинг» и положил себе на колени, прикрыв полотенцем. За ширму ввалился Слон, выглядевший не лучшим образом. Лицо осунулось и имело сероватый оттенок. Кашляя, он пожал его руку и опустился на стул по другую сторону стола.

– Хреново смотришься, – заметил Сергей, налил напарнику водки в стакан и поставил перед ним на стол: – Выпей сначала, а там потолкуем.

Слон посмотрел на «медвежатника» воспаленными красными глазами, потом разом махнул стакан, закусил соленым груздем и просипел:

– Да, Лапа, кипишнул ты конкретно…

– Да, кипишнул, ну и что, – криво улыбнулся Сергей, взяв с края стола свежий выпуск местной газеты «Губернский вестник». – Не бзди, глянь лучше, что про нас пишут. Мы такого шороху навели.

– Навели, – согласился Слон, – только хрена ли радоваться. За нами теперь все «мусора» гоняться будут и не успокоятся, пока не повяжут или не пришьют.

– Ну, для начала нас еще сыскать нужно, – заметил Лапа с самодовольным видом. – В газете написано, что банк ограбили неизвестные личности. Нас не опознали, отпечатков мы не оставили.

– Это все требуха, – одним махом отмел доводы товарища Слон, – при таком раскладе теперь свои же сдадут. Два дня «мусора» только и делали, что громили «малины» да шпану прессовали. Всем было хреново. Целая туча народа недовольна нашими художествами. Могут и на перо посадить, и стукнуть…

Из зала к ним поднялся высокий тощий человек, одетый в модную клетчатую рубаху и идеально отглаженные брюки, заправленные в сверкающие, точно зеркало, сапоги, хрустевшие при каждом шаге. Как у большинства посетителей заведения, у него была очень короткая стрижка. На Сергея глянули холодные голубые глаза, а тонкие губы с уголками, опущенными книзу, дрогнули в неком подобии улыбки. Заломив на затылок свою кепку с маленьким козырьком, вор в законе по кличке Дрозд без приглашения сел за их столик. Закурил самокрутку с планом и удобно развалился на стуле, как хозяин положения. Двое его корешей с обезьяньими лицами остались стоять чуть позади предводителя. У бандита в тельняшке, прозванного Боцманом, из-за пояса торчал «маузер». У второго в пиджаке и белой сорочке оружия видно не было, но оно у него, естественно, имелось. Недаром его прозвали Сеней Портным, людей он пришивал умело.

– Привет честной компании, – улыбнулся им Дрозд, демонстрируя золотую фиксу на переднем зубе.

– Здорово, коли не шутишь, – хмуро ответил Лапа. Он старался сохранять внешнее спокойствие, в то время как рука мягко легла на «браунинг» под полотенцем на коленях.

– Эй, Лапа, грабки-то подними, – нервно рявкнул на него Боцман, выхватив «маузер».

– Так, все остыли, – громко приказал Дрозд, – без нервов.

– Я спокоен, – ответил Лапа и скосил глаза на напрягшегося Слона: – Здесь крови делать не будем.

– А «мочить» никто никого и не собирается, – усмехнулся вор, – мы тут с корешами побазарили за тебя да порешили. Короче, такая тема. Ты прямо сейчас сваливаешь из города и больше здесь не показываешься. Или с тебя спросят, как с гада. Тебе решать.

– Значит, так и порешили? – сдерживая рвущийся изнутри гнев, спросил Сергей.

– Тебе грех жаловаться, – усмехнулся Дрозд, – из-за твоих кренделей всем бродягам в эти дни пришлось туго. За тобой должок. Зачем ты вообще «усатого» решил выставить? Он этого не любит. На государственное хавальник разевать не моги. Пункт «г» статьи 162 УК РСФСР – «тайное похищение чужого имущества, совершенное из государственных и общественных складов, вагонов, судов и иных хранилищ… путем применения технических средств или по сговору с другими лицами». До двух лет, а если под горячую руку попадешь, то и в расход пустить могут. Статья 59-я, слышал, поди, – «Особо опасные преступления против порядка управления». Пятьдесят девятая – родная сестра пятьдесят восьмой. Буржуев надо было бомбить, за это тебе «красноперые» только спасибо бы сказали. А теперь все. Сам засветился и всех нас подставил. Так дела не делаются. – Он сделал паузу и поинтересовался: – Так что, мы договорились?

– А Слон как же? – кивнул Лапа на товарища. – За него что решили?

– К нему у нас претензий нет, – пожал плечами Дрозд, – он честный вор, из наших, посему пусть гуляет на все четыре стороны.

Лапу такой расклад не особенно удивил. Он знал, что местным ворам он давно как кость в горле – сын белогвардейца, с манерами, достаточно образованный, одевается с шиком, как господа. В свое время даже учиться пошел в гимназию, но революция спутала все карты. Сам же Дрозд и его кореша – сплошь из народа, с самого дна, люмпены и бродяги, люто ненавидевшие представителей старорежимной воровской элиты. Урки поднялись вместе с революционной волной, ввели свои правила, вырезали «старых» воров, объявив во всеуслышание, что они «ссучились», и захватили власть. Лапа для них был чужаком, бывшим, а Слон, напротив, в доску своим, потому как из босяков.

Слон всю жизнь мотался по тюрьмам. Совершил кучу побегов. Последний срок трубил на Соловках, но смог свинтить и оттуда. Бежал во время двухчасовой прогулки, когда охрана ослабила бдительность. Перелез через стену у кремля, спустился к озеру и добежал до леса. На побережье связал заранее приготовленными веревками несколько бревен и на них добрался до материка. На берегу его еле живого, с переломанными костями, нашли рыбаки. То, что Слон выжил, было настоящим чудом. В лагере решили, что он утонул во время переправы, так как после обеда началась буря, бушевавшая весь следующий день. У Слона не было ни семьи, ни дома, ни гроша за душой. Все средства от грабежа он тут же спускал в притонах, и за это его уважали. С Лапой же Слон сошелся благодаря счастливой случайности – в одной потасовке молодой «медвежатник» спас ему жизнь. С тех пор они вместе очистили с десяток касс, однако так и остались совершенно разными людьми, из разных классов.

– Я жду ответа. Что передать братве? – потребовал Дрозд, сурово поджав губы.

Лапа подумал о матери. Если не уедет, урки могут достать и ее. Выхода не было, он обреченно кивнул:

– Я уеду. Будь по-вашему.

– Лады, – оскалился Дрозд, – еще ты должен отдать братве бабки, что взял в банке. Это за неудобства.

– Ну, денег у меня с собой нет, – пробормотал Лапа, изо всех сил стараясь казаться спокойным, – завтра вечером принесу.

– Тогда до завтра, только, смотри, не запамятуй, на чем договорились. Мои парни быстро дела решают, враз положат голову на рукомойник. – Дрозд встал из-за стола и сделал знак своим. Троица молча отошла от столика, а Лапа, скрипя зубами, в сердцах хватил кулаком по столу:

– Блатные, мать их!

– Видел я таких блатных на Соловках, – сплюнул сквозь зубы на пол Слон, – воры в законе, едрена вошь. Лагерная администрация все им дозволяла, лишь бы держали каторжников в узде. Да они хуже ментов, мать родную продадут. Я отказался сотрудничать с ГПУ, не сдал корешей, и меня на Соловки, как особо опасного.

– Не удивлюсь, если Дрозд по ночам в ГПУ бегает и указания берет, кого грабить, – согласно кивнул Лапа. – Как они узнали, что это мы банк взяли? Кто мог знать? Никто же не знал. – Он задумался и моментально нашел ответ: – Черт, машина! Я же разбил «Форд», что у Бобра выиграл. По машине и узнали! Тво-о-ю мать! Надо было, как обычно, пехом уходить.

– А ты, правда, отдашь этому гаду бабки? – поинтересовался Слон с сомнением в голосе.

– Меня, что, Володей зовут?! Нет, конечно, но из города действительно придется делать ноги, – вздохнул Лапа. – Вот, возьми. – Он передал под столом сверток с деньгами и несколькими слитками золота, коротко пояснив: – Твоя доля.

– Черт, а может, тебе действительно ему бабки отдать? – задумчиво пробормотал Слон, рассматривая сверток. – Хрен с ними! Жизнь-то дороже…

– Даже если отдам, он все равно не отстанет, – покачал головой Лапа. – А так свалю, и пусть попробует найти. Я его еще накажу перед отбытием. Пусть помнит.

– Как ты его накажешь? – удивился Слон. – Брось и думать… У него головорезов орава, вмиг в капусту изрубят. К нему не подобраться. Пропадешь ни за грош…

– Авось не пропаду, – криво улыбнулся Лапа. – И потом, Дрозда «мочить» мне нет резону, я его по-другому накажу. Вон, смотри на тот стол, где Дрозд со своей кодлой заседает. Видишь старого еврея в дорогом костюме? Это Моисей Вольфович Айзенштадт по кличке Миша-Алмаз – скупщик краденого. До меня дошли слухи, что он приобрел серьезный английский сейф с новейшим часовым замком, который никому нипочем не открыть. Думается, такой сейф покупается не для того, чтобы пустым стоять. Смекаешь?

– Да ты с катушек слетел! – Лицо Слона вытянулось. – Алмаз держит воровской «общак». Если ты запустишь лапу в «общак», тебе конец. Они не успокоятся, пока кишки тебе не выпустят. Тут дело чести.

– Значит, ты не в доле? – хмуро спросил Лапа. – А там куш будет пожирнее, чем в Госбанке.

– Бабки с собой в могилу не унесешь, – глубокомысленно заметил Слон и покачал головой: – Нет, я пас. И тебе не советую. Брось все и вали куда глаза глядят. Я к тебе как к сыну отношусь. На кой тебе все это? Кончай с понтами, с блатной жизнью. Денег тебе хватит. Найди какую-нибудь бабенку, настругайте детей и живи в свое удовольствие.

– Ну, ты даешь, – фыркнул Лапа. – Нет, это не по мне. Умру со скуки.

– А так сдохнешь под забором с маслиной в пузе, и никто о тебе не вспомнит, – с тоской в глазах продолжал Слон. – Я бы так сдох, если бы не ты тогда. Чувствую, уже недолго мне осталось небо коптить.

– Да брось ты! – Лапа сглотнул комок, внезапно подступивший к горлу. От слов старого каторжанина повеяло могильным холодом. Чтобы отогнать дурные мысли, он спросил: – А у тебя, что, родственников вообще не осталось?

– Откуда? – проворчал Слон, опустив глаза. – Я же сам из приюта и семью не завел. Все по тюрьмам – некогда было. Раньше и не думал об этом, а как пришло время подыхать, начал думать, да поздно уж. Я тебе только и доверяю, больше у меня никого нет. Поэтому по-доброму советую – уезжай, или кончишь, как я.

– Нет, ты не прав, – не согласился Лапа, – обо мне будут вспоминать. Я сделаю так, что обо мне легенды будут ходить. Я фартовый. А семья – дело наживное. Когда захочу – заведу.

Слон только рукой махнул. Товарищ был слишком молод, чтобы понять его, упрям и тщеславен.

– О, я же о «белье» забыл, – хлопнул себя по лбу Лапа. – Можно переплавить монеты да сдать в Торгсин, но мне этим заниматься неохота. Хочешь, забирай «белье» себе.

– Ну его к черту, – буркнул Слон, скривившись. – Не хочу, чтоб чекисты меня прямо в Торгсине и повязали. Да и херней этой тоже неохота заниматься. Плавить. Где я буду плавить его, а сдавать монеты опасно, слишком приметно будет. Таскать с собой, что ли, вместо кастета?

– Ладно, у меня друг скульптор, фигурки разные мастырит, отдам ему, – пожал плечами Лапа.

– Ты что про «общак»-то решил? – вернулся к прежней теме Слон.

– А что тут решать, возьму – и все, – самодовольно ухмыльнулся Лапа.

– Дурак, – вздохнул Слон.

– Один пойду. А ты смотри, держи язык за зубами, ни одна сволочь не должна прознать, что я задумал.

– Я – могила, ты что, меня не знаешь? – с обидой пробормотал Слон. – Для меня эта кодла не в авторитете, все «ссучились». Делай что хочешь, а там, как карта ляжет. Что думаешь, смогешь этот новомодный замок открыть?

– Что ж не смочь-то, – усмехнулся Лапа, – конечно, смогу. Тем более что знаю, на какой день он заведен.

– Как? – выдохнул Слон. Способности «медвежатника» к вскрытию замков просто завораживали его. Лапа иногда делал практически невозможное. Иногда Слону казалось, что товарищ водит дружбу с нечистой силой или имеет за пазухой пучок разрыв-травы.

– Ну, я понаблюдал за его домом, приметил, когда люди Дрозда приезжают деньги в кассу сдавать. Всегда в одно и то же время. Алмаз у них вроде как воровской банкир, зарабатывает свою долю на ссудном проценте.

– Ёшкин кот! – ударил кулаком по столу Слон, восхищаясь смелостью и безрассудством молодого «медвежатника». – Так ты это давно удумал Мишку на бабки выставить, а с ним и всех воров?

– Ну да, прикидывал, но перцу не хватало, – скромно признался Лапа, – теперь Дрозд мне перцу добавил. Ох, пожалеет он, что сделал это. Вот тебе крест, пожалеет. Я не я буду, а накажу его.

– Ну что ж, бог в помощь, – грустно усмехнулся Слон. – Бог дураков любит. А ты – фартовый, думаю, смогешь.

– Смогу, – заверил Лапа. Он смотрел на то, как гужуется шайка Дрозда, и его глаза пылали ненавистью. – Значит, пока разбегаемся. Если что, я тебя разыщу.

Они попрощались, и Лапа вышел из кабака.

Захар Петрович Антонов был невысоким, но широким в плечах и выглядел благодаря регулярным занятиям самбо и тренировкам в спортзале в свои сорок пять так, как многие и в двадцать пять мечтают, да не могут. Сильное волевое лицо с квадратным подбородком, правильные черты, серые глаза, взгляд которых заставлял трепетать от страха сердца уголовников. Возраст выдавала лишь седина, тронувшая коротко стриженые волосы, да морщины, пересекавшие лоб и углублявшиеся всякий раз, когда Захар Петрович задумывался. А задумываться Антонову по роду службы приходилось довольно часто. Он был старшим следователем главного следственного управления Уголовного розыска ГУВД.

Этим утром Захар Петрович поднялся рано. Виной всему был звонок дежурного, сообщившего об ограблении музея краеведения. Пострадали двое сотрудников ППС и сторож музея. Взглянув на спящую жену, он тяжело вздохнул и принялся одеваться. Достал из шкафа бежевый костюм, галстук. Выглянул в окно – его старенький, цвета индиго «БМВ» стоял припаркованный у подъезда.

Через полчаса Антонов был уже на месте. В зале, где проходила выставка, работали эксперты-криминалисты. Под ногами хрустело битое стекло. Он поздоровался с ними, потом подошел к группе коллег, толпившихся у комнаты охраны. Каждого он знал лично. Тут был и местный участковый Игорь Маслов, и опера из второго отдела по раскрытию имущественных преступлений Северцев и Баранов, а также полицейские в форме ППС с разукрашенными синяками физиономиями. Фотограф из экспертно-криминалистического центра фотографировал перерезанные провода. Возле него суетился Лукашин – молодой следователь из следственного управления, работавший под началом Антонова. Еще были полный слащавый мужчина в клетчатом костюме с приклеенной фальшивой улыбкой и нервная женщина лет сорока в темно-синем платье.

– Вот до чего кризис бандитов довел. Музеи краеведения стали бомбить, – невесело пошутил Северцев.

– Что украли-то? Какова сумма похищенного? – поинтересовался Антонов.

– Здравствуйте, Захар Петрович, – обрадовался Лукашин. Он заполнял протокол осмотра, и появление начальника придало ему уверенности.

– Привет, Артем, – кивнул Антонов.

Лукашин кратко изложил руководителю суть дела – все, что известно на данный момент. Бандитов было от трех до пяти человек, в камуфляже, с оружием. Приехали на милицейской машине. С одним из налетчиков сидела девушка-блондинка. Бандиты вырубили газом сторожа, потом шофер «отправил отдыхать» двух патрульных, попытавшихся проверить у него документы, после чего налетчики уехали с награбленным в неизвестном направлении. Сторож попал в больницу с сердечным приступом, и от него сейчас мало толку. Свидетелей не было. Никто из жильцов соседних пятиэтажек ничего не видел и не слышал.

– Ясно, – кивнул Антонов, отмечая основные моменты в блокноте.

Баранов подвел к нему типа в клетчатом костюме и представил:

– Это Гашников Виктор Андреевич, директор музея. Он знает, что и сколько украли.

– Захар Петрович, – представился Антонов, пожимая рыхлую холодную руку директора. – Насколько ценны украденные экспонаты?

– Ну, можно сказать, они бесценны. Многие – авторские работы местных скульпторов, резчиков, кузнецов и художников, – эмоционально заговорил Гашников высоким неприятным голосом, – и для нашего музея это невосполнимая потеря. Если экспонаты не будут возвращены, город потеряет часть своей истории! Время это…

– Меня интересует, проводилась ли экспертиза рыночной стоимости экспонатов, – перебил его следователь, – вы же должны были их застраховать. Мне хотелось бы взглянуть на документы.

– Вот, пожалуйста, – подсунул ему пачку бумаг Гашников. – Ваши коллеги уже задавали этот вопрос, и я все подготовил. Это книга специального учета музейных экспонатов из драгоценных металлов. – Передав пухлый том в коричневом переплете, директор музея буквально силой вытащил и поставил перед собой нервную женщину в синем платье: – Позвольте представить, Надежда Васильевна, хранительница фонда. Если возникнут какие-то вопросы, можете смело обращаться к ней. Надежда Васильевна – настоящий эксперт и прекрасный человек.

– Здравствуйте, – кивнул Антонов и напомнил: – Мне бы хотелось все-таки узнать стоимость похищенного, хотя бы ориентировочную.

– Ну, тысяч сто, сто пятьдесят, не больше, – пробормотала Надежда Васильевна, теребя золотой браслет на запястье.

– Негусто, – заметил следователь.

– Но историческая ценность их неизмеримо больше, – вклинился в разговор директор.

– Сейчас разговор не об истории, а о приземленной действительности, – терпеливо разъяснил ему Антонов. – Мне, например, теперь понятно, что в списках Christie’s и Sotheby’s похищенное можно не искать. Часть, скорее всего, осядет здесь, в городе, а другая часть растечется по частным коллекциям по всей России. Не думаю, что что-то повезут за границу.

– Вы знаете, Захар Петрович, – с заискивающей улыбкой начал директор музея, – в свете этих событий… Управление по культуре области, скорее всего, назначит проверку, и нам понадобятся все эти документы. Если не принципиально, мы бы могли предоставить вам их ксерокопии.

– Нет, принципиально, – отрезал Антонов и, поманив к себе Лукашина, вручил ему книгу и пачку бумаг: – Вот, изучай. Затем обратился к директору музея: – Виктор Андреевич, я смотрю, у вас в музее система безопасности установлена не из дешевых: сигнализация, видеонаблюдение.

– Ну, часть денег выделило управление культуры, а с остальным помогли спонсоры.

– А что, были какие-то проблемы до этого? – спросил Антонов, делая пометки в блокноте.

– Да нет, особенного ничего, – пожал плечами Гашников. – Так, персонал стал приворовывать по мелочам. А как камеры установили, сразу все прекратилось.

– Если не секрет, Виктор Андреевич, кто ваш спонсор, та добрая муза, что дала денег на всю эту красоту? – кивнул на видеокамеры Антонов.

– ООО «Луч», слышали, наверное. У них еще крупный оптово-розничный торговый комплекс на окраине города.

– Конечно, слышал. Кто ж о них не слышал, – ответил Антонов с кривой улыбкой, – даже лично знаком с руководителем. Приходилось сталкиваться по работе. Ладно. Теперь о главном. Подготовьте детальные описания и фотографии похищенных вещей. Мне это нужно сегодня после обеда. Пока все.

– Мы все сделаем, – широко и фальшиво улыбнулся директор.

– Гриш, ну, что у вас для меня? – поймал за руку эксперта Григория Павленко Антонов.

– Практически ничего, – с грустным видом констатировал Павленко, – ни отпечатков, ни следов, одно битое стекло. Видно, парни не дураки.

Дверной проем загородила массивная фигура оперативника.

– Петрович, тут такое дело, – начал Баранов, – оказывается, сигнал с видеокамер регистрировался и здесь, и в соседнем офисе. Там аппаратура уцелела. В принципе можно хоть сейчас пойти и посмотреть шоу.

– Наконец-то хорошая весть, – улыбнулся Антонов и кивнул на сотрудников ППС: – Эти что-нибудь путное рассказали?

– Да говорят, у налетчиков был какой-то странный акцент, то ли прибалтийский, то ли английский, трудно сказать, – неуверенно ответил Баранов. – Парень в машине был смуглый и по ходу вообще не говорил по-русски, только заученные фразы. Была еще девушка-блондинка, но она молчала. Может, иностранцы какие?

– Иностранные гастролеры атакуют музей краеведения в незнакомом городе – звучит дико, – прокомментировал Антонов. – Кто в здравом уме пойдет грабить реликвии тридцатых годов? Да и кому они вообще нужны?

– Ну, антикварам, наверное, – предположил Лукашин, заинтересовавшийся разговором.

– Допустим, – миролюбиво согласился следователь, – предположим, что кто-то заказал часть предметов из фонда выставки тридцатых годов. Этот человек нанимает банду профессиональных налетчиков, те грабят музей и вывозят награбленное за границу. Все логично. Только одно смущает – стоимость украденного намного меньше, чем расходы на проведение операции. Раза в три-четыре. Тот, кто организовывал налет, наверное, был просто фанатом соцреализма, коли пошел на такие убытки.

– Да, странно, – почесал затылок Лукашин.

– А может, налетчики и не профессионалы, – выдвинул новую гипотезу Баранов, – так, гастарбайтеры со стройки. Отсюда и акцент. На выпивку не хватало, и полезли в музей.

– Они приехали на милицейской машине, вооруженные, в камуфляже, – напомнил Антонов.

– Да, точно, – ухмыльнулся Баранов, – тогда я – пас.

В десять часов у здания гостиницы на Пролетарской появились двое оборванных бродяг – высокий косматый мужчина с длинной бородой и девочка лет шести. Мужчина изо всех сил старался выглядеть немощным и больным, горбился, гнулся к земле и хромал, опираясь на деревянный посох. Девочка просила милостыню, но ей никто не подавал. Все бежали мимо по своим делам: кто на службу, кто со службы. Постояльцы гостиницы также старались как можно быстрее прошмыгнуть мимо оборванцев.

– Да, нет у тебя способностей к этому, – пробормотал Лапа, скрывавшийся под личиной бродяги, – оставь тебя на улице – ноги протянешь.

– Я научусь, вот увидишь, – с жаром пообещала Лиза и запричитала во весь голос, бросаясь к усатому мужчине с остроконечной французской бородкой, в белом костюме и соломенной шляпе.

– Пошла прочь! – гаркнул мужчина и шарахнулся от девочки как от чумы.

– Оставь его, – приказал Лапа, косясь на швейцара гостиницы. Тот неодобрительно смотрел на них и, видимо, размышлял, не вызвать ли милицию.

Лапа оттащил Лизу в сторону. Они сели на крыльце кооперативного магазина Центрхоза и стали ждать. Напротив, через улицу, находилось кафе, за которым и следил «медвежатник». Люди Дрозда подъезжали к кафе ровно в одиннадцать, входили, получали от хозяина деньги для «общака» и отправлялись после этого к Алмазу, сдать «месячную выручку».

– Черт, где же они, – тихо сквозь зубы выругался Лапа, украдкой посмотрел на часы и повернулся к Лизе: – Ты запомнила, что надо делать?

– Ага, – кивнула девочка.

– Просто подойдешь и попросишь у них мелочи, – на всякий случай еще раз повторил Лапа. – На рожон не лезь, тебе надо отвлечь их всего на несколько секунд, потом беги прочь. Встречаемся на площади у церкви.

– Да, хорошо, – вновь кивнула Лиза с серьезным видом. Она изо всех сил старалась казаться взрослой, хмурила лоб, подбирала губы, но выглядело все это достаточно комично. Лапа не смог удержаться от улыбки и посоветовал ей:

– Не напрягайся так сильно, а то пупок развяжется.

Гашников Виктор Андреевич вышел из здания музея и собирался, как обычно, направиться к своей машине на стоянке для служебного автотранспорта. Он не подозревал, что с другой стороны улицы из черного «БМВ» с тонированными стеклами за ним наблюдают четыре пары глаз. Налетчики были готовы к решительным действиям, но в последнюю секунду им помешало неожиданное обстоятельство…

Директор музея успел сделать пару шагов по направлению к своему джипу, как неожиданно перед ним затормозил милицейский «уазик». Обескураженные налетчики остались на своих местах, не понимая, что происходит.

Сердце Виктора Андреевича при виде белой надписи «милиция» на голубом фоне подпрыгнуло и застряло где-то в горле. Он закашлялся и попытался взять себя в руки.

Из «УАЗа» вылез знакомый ему следователь Антонов. Сказав что-то людям в машине, он захлопнул дверцу, и «УАЗ» умчался прочь, а следователь обернулся к нему.

– Захар Петрович! – с притворным радушием воскликнул директор.

– Виктор Андреевич! – копируя его интонацию, воскликнул в ответ следователь и хитро прищурился: – А я к вам за консультацией.

– Всегда рад помочь родной милиции, – заверил его директор музея, а сам подумал, что неплохо бы заранее подыскать себе хорошего адвоката.

– Может быть, пройдем внутрь? – предложил следователь. – В двух словах всего не расскажешь. Пойдем в ваш кабинет и там в спокойной обстановке все обсудим…

– Да, конечно, идите за мной, – вздохнул директор музея, поднимаясь обратно по лестнице к главному входу. В здании в это время не было никого, кроме ночного сторожа – седого старика, который, по виду, участвовал еще в Первой мировой войне. Тот удивленно посмотрел на начальника и его спутника, но ничего не сказал и снова уткнулся в газету с кроссвордом.

– Вижу, при выборе сторожей вы руководствуетесь лишь чувством сострадания, – заметил следователь все с той же хитрой улыбкой.

– Ну, на эту работу люди в очередь не выстраиваются, – буркнул Гашников, – зарплата смешная, а в связи с кризисом еще и бюджет урезали, вот и набираем кого придется. Если музей что-то и приобретает, то только по крайней необходимости. Расходы на бензин уменьшили в четыре раза. Я теперь практически невыездной стал, разве что за свой счет…

Они вошли в директорский кабинет, сверкавший изысками евродизайна после недавнего ремонта, уселись за массивным столом. Гашников предложил коньяк, но следователь отказался. Тогда он налил себе и закурил тонкую длинную сигарету с ментолом, выпуская колечко дыма в потолок:

– Так какого рода консультацию вы хотели получить?

– Консультацию по одному скульптору и его работам, – говоря, Антонов задумчиво покосился на плазменный телевизор с метровой диагональю экрана, висевший на стене.

Гашников перехватил его взгляд и торопливо пояснил:

– Это все спонсорская помощь. И ремонт в кабинете тоже спонсоры сделали. Есть еще люди, которые стремятся сделать что-то, чтобы сохранить наше наследие…

– Да, глядя на ваш кабинет, мне тоже отрадно это сознавать. Не перевелись еще меценаты на русской земле, – усмехнулся Антонов и добавил уже серьезно: – Что вы знаете о Загорском, скульпторе двадцатых годов, который эмигрировал за границу в 1930 году?

– Ну, знаете, в тридцатые было много скульпторов. Тогда наблюдался эдакий всплеск всякого рода талантов… – замялся директор музея. По его глазам было видно, что фамилия Загорский ни о чем ему не говорит, но он тщетно пытается скрыть свою некомпетентность.

– У вас в музее были выставлены его работы, – пояснил Антонов.

– Знаете, вам, наверное, лучше спросить об этом Надежду Васильевну, – сдался Гашников, – она прекрасный специалист по этим вопросам…

Вздохнув, следователь выложил перед директором музея фотографию статуэтки «Дочь кузнеца»:

– Вот его работа, она была представлена в вашей экспозиции тридцатых годов. Это самый ценный из украденных экспонатов.

– А, кажется, начинаю вспоминать, – нервно улыбнулся Гашников, делая вид, что внимательно рассматривает фотографию. – Да, точно, «Дочь кузнеца», разве такое можно забыть? Такая если привидится в страшном сне…

– Значит, вспомнили? – с нажимом уточнил следователь. – Тогда скажите, почему ее украли?

– Как почему? – удивился Гашников. – Откуда я знаю? Это вы у них спросите, у воров, зачем они украли. Захотели и украли…

– Нет, они, судя по всему, пришли именно за этой статуэткой, – отмел его возражения Антонов. – Ответьте, что в ней было такого ценного, помимо стоимости самого серебра, из которого она изготовлена?

– Ну, это историческая ценность, антиквариат, – неуверенно начал Гашников.

– Работы этого автора не пользовались особым спросом ни тогда, ни сейчас, – напомнил ему Антонов, – а уехав за границу, он вообще, как теперь принято говорить, выпал из обоймы. И вдруг, спустя столько лет, ради одной из его скульптур грабят целый музей, причем силами хорошо вооруженной и экипированной банды наемников-профессионалов. У этих парней оружие стоило дороже, чем все, что они у вас взяли. Как вы это объясните?

– Ну, откуда я знаю? – запротестовал Гашников. – Может, их наняли богатые родственники скульптора, чтобы выкрасть работу своего предка…

– Может быть, может быть, – задумчиво закивал следователь. – А к вам незадолго до ограбления никто не обращался с предложением выкупить эту статуэтку? – неожиданно спросил он.

– Н-н-нет, да что вы, – запинаясь, ответил директор, – у нас же тут не лавочка, а музей.

– Никто не обращался, значит? – с улыбкой произнес Антонов, сверля директора взглядом.

– Нет, – ерзая на стуле, отрезал Гашников, чувствуя себя крайне неуютно под пристальным взглядом следователя.

– А кто-нибудь вообще проявлял к этой статуэтке интерес? – не отставал следователь.

– Нет, говорю же, зачем мне вам врать? – пожал плечами директор. – Я и сам узнал об этом авторе только что от вас. Я вообще не поклонник соцреализма.

– Ладно, а как у вас обстоят дела с подбором персонала? – резко сменил тему следователь.

– Вы это к чему? – совсем запутался директор музея.

– К тому, что можете ли вы поручиться за ваших людей? – пояснил Антонов, старательно пряча улыбку. Он видел – Гашников напряжен и дергается, а значит, есть что скрывать. Еще немного, и директор музея оступится, совершит ошибку, оговорится, и тогда можно будет его подсекать. Нет, до наручников дело, конечно, не дойдет, но станет хотя бы понятно, в каком направлении двигаться.

– Как поручиться, я не понял? – нахмурился Гашников.

– Ну, вот вам пример, – медленно, с расстановкой, произнес следователь, – кто-то из ваших людей похищает из запасников музея экспонаты и продает их на черном рынке.

– Да вы что! Это исключено, – воскликнул директор музея, покрываясь испариной. Кончик его языка прошелся по пересохшим губам. Затем он спросил, понизив голос:

– А что, у вас имеются какие-то факты?

– Если бы у меня имелись факты, мы бы с вами здесь вот так не разговаривали, – со значением произнес Антонов. – Скажите, Надежда Васильевна, хранительница фондов, давно у вас работает?

– Лет двадцать, да, точно, не меньше двадцати, – старательно вспоминая, ответил Гашников, – можно, конечно, поднять документы…

– Пока не надо, – перебил его Антонов.

– Именно Надежда Васильевна ведает перемещением экспонатов и новыми поступлениями, – торопливо добавил Гашников, смахнув со лба испарину. – Мне, знаете ли, не до этого, других дел полно.

– Давно ли вы общаетесь с Эдуардом Кано, владельцем фирмы «Луч»? – задал неожиданный вопрос Антонов.

– Ну, как сказать, – пробормотал директор музея, нервно вцепившись в авторучку, – у нас чисто деловые отношения. Он помогает нашему музею…

– Насколько я знаю этого человека, он и пальцем не пошевелит без выгоды для себя, – заметил следователь.

– Может, вы его знаете лучше, чем я, – поспешно возразил Гашников, – но мне он показался порядочным, бескорыстным человеком. Какая ему выгода от помощи музею краеведения?

– А вы разве не знаете, что Кано коллекционирует все, что относится к эпохе коммунизма? – криво улыбнулся Антонов. – Я даже как-то видел его коллекцию. У него там флаги, транспаранты, бюсты Ленина и Сталина, фигурки всякие, граммофон и даже несколько швейных машинок.

– Нет, я не знал, – тихо ответил Гашников, – он меня к себе домой не приглашал.

– Странно, – усмехнулся следователь.

– Что странно? – резко переспросил директор музея.

– Что вы не знали о пристрастиях своего спонсора.

– Захар Петрович, это что, допрос? – ударив по столу ладонью, вскрикнул Гашников, растеряв остатки самообладания. – Мы вроде бы собирались просто поговорить. Вы просили у меня консультацию, а теперь в чем-то обвиняете.

– Я вас пока ни в чем не обвиняю, – спокойно ответил Антонов. – Мы сейчас просто разговариваем. Если я был излишне настойчив, уж извините – профессиональная привычка. А на допрос я вас вызову немного позднее повесткой.

– Прекрасно, – кивнул Гашников со злым видом. – Надеюсь, теперь мы закончили, и я могу ехать домой?

– Да, конечно, только поезжайте осторожно, вы сейчас в таком возбужденном состоянии.

– Я сам разберусь со своим состоянием, – буркнул Гашников.

– До свидания, Виктор Андреевич, – сказал ему Антонов от двери, собираясь выйти из кабинета.

– До свидания, – сухо бросил директор музея, даже не посмотрев в сторону гостя.

Антонов вышел, спустился по лестнице, прошел мимо поста охраны. В комнате охраны горел свет, но самого охранника видно не было. Антонов толкнул массивные входные двери, вышел на улицу и, достав сотовый, позвонил оперативникам, наблюдавшим за музеем из серебристой «десятки», припаркованной на противоположной стороне улицы:

– Миша, ну, как у вас там дела?

– Сидим, – отозвался Баранов и спросил с сомнением: – Слушай, Петрович, а ты не переигрываешь с этим Гашниковым?

– Нет, – отрезал Антонов, глядя на машину оперативников, – я уверен, он связан с Тихим. Надо бы еще прослушку поставить, да теперь уже поздно. А я что-то замотался и не подумал об этом.

– Зато я подумал, – хмыкнул Баранов.

– А когда ты успел оформить бумаги… – начал было следователь и осекся: – Ясно, понял… значит, как всегда.

– Да, действуем на свой страх и риск, – подтвердил его предположения оперативник.

– Хорошо, тогда наблюдайте за ним и, если что, сразу звоните…

Антонов убрал сотовый и пошел прочь от здания музея. За время его разговора спешивший домой Гашников так и не показался. Видимо, у директора музея возникло много срочных дел, и он решил заночевать на рабочем месте.

Дверь склепа отворилась, и Сергей Лапин тихо проскользнул во тьму, пахнущую плесенью и тленом. Он не боялся мертвецов. Глупо бояться тех, кто не может причинить тебе вреда. Гораздо опаснее живые, особенно если это блатные, у которых увели «общак». В руках у Лапы был объемный узел. Он закрыл за собой дверь и только после этого зажег керосиновую лампу. В тусклом свете его взору предстало тесное пыльное помещение с низкими потолками. В углах, под потолком и на потрескавшихся каменных стенах висела старая паутина. Гробницы были вскрыты и пусты. Мертвецов красноармейцы вытащили наружу, поглумились и сожгли на костре. Каменная крышка у одного из гробов валялась расколотая на полу. Тут же и сам гроб, накренившийся набок. Несмотря на всю мрачность места, Лапа чувствовал себя в оскверненном склепе в безопасности. Здесь его точно искать не будут. Эта часть кладбища давно заброшена, и в городе ходят жуткие легенды, что по ночам над разоренными могилами знати бродят призраки умерших. Сам он тоже способствовал распространению этой легенды, а один раз собственноручно пуганул пару урок, решивших подзаработать на разграблении могил. Смешал глину с фосфором, намазался этой дрянью, пропитал ею же надетые на себя лохмотья, прилепил парик из длинных седых волос и в таком виде явился грабителям. Одному он сломал нос, вырубил, а второго слегка придушил. Затем нагрел зажигалкой их нательные крестики, и те прикипели к телу, вызвав сильный ожог. В дополнение попинал обоих да подложил тому, которого душил, под бок мертвеца, вытащенного грабителями из разграбленной могилы. Потом малость поседевшие и избитые грабители вернулись в город и стали всем рассказывать, как на них на старом кладбище напали мертвецы. Истории верили, так как у них были доказательства – одинаковые ожоги в форме крестов на груди, синие отметины от пальцев на шее и седина.

– Эй, – тихо сказал Лапа, и его голос эхом отразился под сводами склепа.

Внезапно сбоку раздался шорох, и к его ногам из темного угла метнулась тень. Он даже вздрогнул от неожиданности, но это была всего лишь его спутница. Вцепившись в его ноги, Лиза горько заплакала.

– Ну, ты чего! Чего прицепилась-то, – смущенно пробормотал Лапа, не зная, что делать.

– Я думала, ты уже не придешь, – выдавила она из себя сквозь рыдания.

– Да куда ж я без тебя теперь денусь? – фыркнул Лапа, легко высвободившись и присев рядом с девочкой. – Давай кончай реветь, и пойдем есть.

– У тебя есть еда! – Глаза Лизы зажглись от радости. Она мгновенно позабыла обо всех печалях и кинулась вслед за Лапой к печке, стоявшей в закутке, в простенке. Труба была выведена наружу так, что весь дым сносило к черной топи, и было непонятно – то ли на болоте что горит, то ли с кладбища тянет.

– А ты почему без света сидела, – поинтересовался Лапа, разжигая в печке огонь, – не страшно было?

– Да я со свечкой сидела, – отстраненно ответила Лиза, – потом услышала, что кто-то в дверь лезет, испугалась и потушила свечку, чтоб не заметили.

Лапа протянул ей ломоть хлеба и кусок ветчины:

– Молодец, вот, получи за храбрость.

Сам отрезал себе брынзы, налил в кружку простокваши и устроился возле печки, ожидая, когда плита нагреется, чтобы можно было подогреть картошку с мясом да вскипятить чайник.

– А ты тут живешь? – спросила Лиза с набитым ртом.

– Да приходится иногда, – буркнул, вздохнув, Лапа, – когда припекает.

– Что припекает? – не поняла девочка.

– Солнце, – отшутился он, – тут прохладно в жару, только пыльно.

– Я могу пыль убрать, – с серьезным видом заявила Лиза, – ты только паутину сними. Я пауков страсть как боюсь.

– Нет, не надо. Склеп должен выглядеть естественно, – возразил Лапа и указал на медальон, болтавшийся на шее у девочки: – Что это?

– Ммм, это медальон, там мои мама и папа, – ответила Лиза и инстинктивно прикрыла его рукой, защищая.

Лапа заметил, что девочка лишь тогда, когда ей было страшно, доставала медальон из-под лохмотьев, сжимала в руке и что-то бормотала. Он протянул руку и попросил:

– Можно мне посмотреть?

– А ты не отнимешь? – с сомнением спросила она, стиснув свое сокровище в кулачке.

– А сама как думаешь? – грустно улыбнулся Лапа.

– Не отнимешь, – улыбнулась в ответ девочка и, сняв медальон, протянула его «медвежатнику».

Он открыл его и взглянул на фотографии внутри. Мужчине было не больше тридцати, с усиками, во фраке и при бабочке. Женщине – лет двадцать пять, в вечернем платье, с пышной прической. Ее лицо показалось Лапе чертовски знакомым.

– Слушай, а где вы жили до этого? – задумчиво обратился он к девочке.

– В большом доме. Там еще были такие окна, – старательно начала объяснять Лиза, дополняя объяснения жестами.

– Стоп! – оборвал ее Лапа. – Я имею в виду место. У вас рядом с домом что было?

– Магазин. Мы заходили туда с мамой и папой и покупали всякие сладости, пирожные, – ответила Лиза, улыбаясь воспоминаниям. – А дальше там были лошади, им меняли подковы.

– Понятно, – нахмурился Лапа, – а церковь напротив была?

– Да, была, – кивнула девочка, – мы туда ходили.

– Замечательно, – с наигранным восхищением воскликнул Лапа. – А мать твою звали Надеждой.

– Надей, – поправила девочка.

– И она была учительницей в гимназии, – уточнил Лапа, развеивая последние сомнения.

– Да.

– Мать твою! – выдохнул Лапа, схватившись за голову.

– Что? – не поняла девочка.

– Я хотел сказать, что где-то видел твою мать, – поправился Лапа, чувствуя, как загорелось его лицо.

– А-а, – протянула девочка и весело хихикнула, обнаружив в узле петушка на палочке, которого Лапа подобрал на одной из могил по пути обратно. Она тут же сунула леденец в рот.

– Эй! – воскликнул Лапа, желая ее остановить, потом махнул рукой.

– Что?

– Ничего, кушай конфету, – пробормотал он, делая вид, что следит за гревшейся на плите картошкой, а сам исподтишка изучая ее лицо. Теперь он видел, что девочка действительно очень похожа на него. Надя была его первой любовью. Он долго добивался ее, и, в конце концов, она уступила. Ей очень хотелось иметь детей, а у мужа были какие-то проблемы с этим. Сколько они ни пытались, ничего не выходило. С Лапой же получилось с первого раза. Их роман был очень коротким. Когда Надежда поняла, что беременна, она позвала Лапу в сад перед гимназией и объяснила, что у них все кончено. Лапа очень стыдился, что не смог тогда сдержать слез, а она утешала его и говорила, что если он действительно любит ее, то должен сохранить все в тайне, чтобы ни одна живая душа не узнала. Лапа дал слово и сдержал его. Их свидания закончились, хотя они потом часто виделись в гимназии. Сердце Лапы сладко щемило, но он сдерживал свои чувства и каждый раз усилием воли отводил от нее взгляд.

– Так, значит, эти сволочи убили ее, – пробормотал он, вспомнив рассказ Лизы о сектантах.

– Что? – спросила Лиза. Она кормила леденцом свою куклу, разговаривала с ней и не расслышала слов Лапы.

– Картошка готова, – буркнул Лапа в ответ, снял с плиты сковороду и водрузил ее на каменную крышку гробницы, служившую им столешницей. – Есть будешь?

Лиза задумалась. Она не могла найти в себе сил отказаться от еды, но и есть больше не могла. Ветчина, брынза, сало, вареные яйца – этого для нее было уже слишком.

– Ладно, я оставлю тебе, – развеял ее сомнения Лапа, – когда проголодаешься, поешь.

Лиза кивнула и вновь вернулась к игре, а Лапа задумался над тем, что ему делать с внезапно обретенной дочерью. С одной стороны, его распирало от радости. Он был горд оттого, что у него есть дочь, и, вероятно, кроме Лизы, имеются еще дети. С женщинами у него никогда проблем не было. С другой стороны, Лапа понимал, что это большая ответственность. Первоначально он планировал сделать Лизу воровкой, но теперь в корне пересмотрел свое мнение. Дочка заслуживала лучшей доли. Но что он может сделать? Его все ищут, чтобы убить, и ему придется скрываться до конца жизни. Как обеспечить дочери нормальное образование и достойную жизнь? Вдруг Лапа вспомнил о матери. Он не виделся с ней очень долго, и не потому, что не хотел, просто боялся подставить ее, втянуть в свои дела. Только Слон знал, что у него вообще есть мать, остальные думали, что он сирота. Мать жила под чужой фамилией в небольшом частном доме в пригороде. Интересно, что она скажет, когда узнает о существовании внучки? Она была единственным человеком, кто сможет позаботиться о Лизе, если его убьют.

– Слушай, Лиза, мы завтра поедем к одной женщине, – произнес Лапа вслух, – ты поживешь у нее некоторое время, пока я не разберусь с делами.

– А какая она? – с испугом спросила Лиза. – Она не будет меня бить палкой?

– Нет, она добрая, не бойся, – заверил дочь Лапа.

Побитая вишневая «Мазда» свернула с основной дороги на боковую, ведущую в настоящую глушь. По этой дороге часто ездили большегрузные грузовики, и дорожное полотно больше напоминало полосу препятствий. Ямы, расположенные в шахматном порядке, как после ковровой бомбардировки, тянулись вдаль, сколько хватал глаз. От асфальта осталось одно лишь воспоминание. Шарль-Анри резко затормозил, выругался и сверился с картой. На бумаге в этом месте была показана дорога. Видимо, составители карт выдавали желаемое за действительное. «Все у этих русских не как у людей», – подумал наемник и свернул в кусты. Дальше предстояло идти пешком. Замаскировав машину, он навьючил на себя все оборудование и побрел прямо через бурьян.

До базы «Металлоторга» Шарль-Анри планировал добраться незамеченным, выбрать позицию и ждать шести вечера. За это время следовало изучить ситуацию, пристреляться и координировать действия остальных. Прошагав метров пятьсот, он снова сверился с картой. На этот раз бумага не врала – впереди лежало болото, за ним высилось производственное здание «Металлоторга». На другой стороне дороги также группа зданий. Судя по пометкам Алекса, это был завод. Светало. Облака окрасились нежно-розовым цветом. Камыши волновал легкий ветерок, и они тихо шуршали, заглушая кваканье лягушек и стрекотание кузнечиков в траве.

Шарль-Анри достал из сумки маскировочный костюм, изготовленный из смесовой ткани с водоотталкивающей пропиткой. Этот костюм надевался на любой вид одежды и обеспечивал максимальную маскировку в лесу и везде, где имелась растительность. Рукава и штанины заканчивались манжетами на резинках. Костюм имел объемный утягивающийся капюшон с прикрывающей лицо маскировочной сеткой, а наколенники и налокотники были обшиты тканью. В нем в доли секунды можно превратиться в поросший травой холмик или слиться с окружающими зарослями. На ноги Шарль-Анри надел специальные высокие ботинки на липучках. Опустил штанины и занялся оружием. Винтовка для него была лучшим другом, и только ей он доверял, отдавал заботу и внимание, а в ответ она никогда его не подводила. Такой тандем – убийцы и орудия. Шарль-Анри одинаково хорошо владел различными видами оружия, испытал с десятка два снайперских винтовок различных производителей и знал, что, несмотря на стандартность, в принципе одинаковых винтовок нет, у каждой свой характер. Проявлялся этот характер, например, в степени упругости различных пружин, скольжении затвора, в мягкости или жесткости спуска, в состоянии канала ствола, его изношенности и тому подобных мелких деталях, которые в результате играли решающую роль при выживании стрелка. На этот раз он шел на дело с американской снайперской винтовкой Barrett M95, предназначенной для борьбы со снайперами противника, поражения его легкобронированной техники, «РЛС», артиллерийских и ракетных установок, авиационной техники на стоянках, живой силы. Он предвидел, что русские тоже могут заслать на место снайперов. Придется бороться и с ними, а также стрелять по салонам автомобилей. Калибр был для этого подходящим – 50 BMG (12.7 x 99mm). Механизм: ручное перезаряжание, продольно-скользящий затвор. Длина винтовки – чуть больше метра, удобное и компактное оружие. Коробчатый магазин с пятью патронами, десятикратный оптический прицел, с прицельной сеткой от 500 до 1800 метров и баллистической сеткой для рекомендуемых патронов – 10X Telescopic. Глушитель и пламегаситель в комплекте. Автоматика винтовки работала за счет короткого хода ствола. Запирание канала ствола при выстреле осуществлялось тремя боевыми упорами. После выстрела импульс отдачи передавался на зеркало затвора, который через выступы передавал его на ствольную рамку и затворную раму, чем существенно гасился импульс отдачи. Ударно-спусковой механизм обеспечивал ведение полуавтоматического огня. Сам бы он выбрал иное оружие, например, «М-200» или тот же русский «Винторез», но Алекс в данный момент смог приобрести только это, причем отвалил за инструмент пять тысяч евро. Многовато, но не тащить же винтовку с собой из Парижа.

Распихав по карманам запасные магазины, Шарль-Анри двинулся по краю болота к производственному зданию. Правее должна быть площадка, на которой планировали провести встречу. Теперь главное – не ошибиться в выборе позиции. Шарлю-Анри приходилось приспосабливаться к стрельбе в самых разных условиях из разного оружия, на ходу рассчитывать позицию, какую и когда занять, а какую сразу же после первого выстрела быстро сменить. Допустить ошибку в выборе позиции – означало верную смерть. В благоприятном варианте – провал задания, арест.

У самой кромки берега он приглядел небольшое возвышение. Пристроился там на какой-то кучке веток в зарослях осоки и осмотрел в прицел окрестности. Поначалу место вроде бы и понравилось: видно хорошо, мягко, прикрыто густыми зарослями со всех сторон, но уже через минуту понял, что позиция негодная. Сплошные помехи на линии прицеливания. Под локтями не было твердой опоры, они постоянно проваливались между веток, пружинили на мягком настиле, расползались, так что невозможно было точно прицелиться. Пробормотав себе под нос ругательство, Шарль-Анри поднялся и пошел дальше. Теперь он знал, где точно находится площадка, и знал, как лучше к ней подойти.

Он остановился у коллектора теплотрассы. Там тоже были густые заросли осоки, а молодые побеги клена образовывали настоящие джунгли. Однако имелся и просвет, через который открывался отличный вид на площадку. Хорошее укрытие в условиях, когда обстановка будет быстро меняться, а цели появляться на обширном пространстве, с разбросом по дальности, и быстро исчезать. Шарль-Анри не раз присутствовал на подобных «встречах» и знал, как это бывает: противники сходятся, начинают крошить друг друга, и уже не поймешь, где свой, а где чужой. Устроившись у коллектора, он осмотрелся, обшарил глазами каждый миллиметр асфальтовой площадки, служившей когда-то стоянкой для машин, и обнаружил посередине старую смятую пластиковую бутылку. Вот на чем можно будет пристреляться, дистанция примерно пятьсот метров. Прицелился и выстрелил по бутылке. Рикошет был немного правее. Отклонение пули – это ошибка в бое винтовки. Опустив оружие, он повернул маховик прицела на одно деление и снова прицелился. На этот раз пуля легла там, где он хотел. Затем Шарль-Анри выбрал ориентир, чтобы в дальнейшей стрельбе ориентироваться на него, прикидывать на глаз, насколько цель ближе или дальше этого ориентира, в величине «качания» по вертикали точки прицеливания. Ориентиром стала старая покрышка, лежавшая на площадке чуть правее. Вроде бы все, оставалось ждать и наблюдать. Мысли Стрелка все время крутились вокруг предстоящего боя. Главный вопрос – что будет за противник и как у русских обстоит дело с контрснайперской борьбой? Если русские бандиты обучены этому, то второй выстрел для него будет смертельным риском. Промежуток между выстрелами 2–3 секунды – все еще достаточно безопасно, но больше уже опасно. Значит, максимум двумя выстрелами он должен подавить вражеских снайперов, если они будут, и сосредоточиться на остальных. Кроме того, уже давно появились компактные автономные оптико-электронные приборы «Антиснайпер», предназначенные для дистанционного обнаружения оптических и оптико-электронных средств, прицелов, длиннофокусных объективов. Принцип их действия был основан на использовании физического эффекта световозвращения. Эти приборы позволяли регистрировать оптико-электронные средства наблюдения в виде яркого блика на фоне подстилающей поверхности. Русские клепали такие штуки в изобилии, так что своих-то бандитов им снабдить было под силу, к тому же и стоили они недорого. Вздохнув, Шарль-Анри закрыл прицел и достал сотовый. Когда ответили, он произнес только две фразы: «Я на месте. Все чисто», – и отключился. Это был сигнал Рэми и Мишелю выдвигаться. Затем сел, привалившись к пню, оставшемуся от старого клена, и закрыл глаза. Вскоре послышался звук двигателя машины. Шарль-Анри с интересом посмотрел в сторону дороги, но машина проехала мимо, свернув на территорию «Металлиста». Спустя час показались коллеги. Он заметил, как Рэми, перемахнув через бетонный забор, быстро взобрался по пожарной лестнице на крышу производственного корпуса. Мишель нырнул в канаву на другой стороне дороги. Часы в этот момент показывали начало девятого. Движение на дороге оживилось. Несмотря на то, что место находилось на отшибе, люди здесь работали. По узкой тропинке мимо болота прошли несколько пешеходов: двое мужчин и женщина. Все они направлялись к «Металлисту». Шарль-Анри вздрагивал от каждого шороха, осматривался, но ничего подозрительного не появлялось. Мимо пробежала стая бродячих собак. Вожак почувствовал его присутствие, остановился, поднял морду кверху, стал втягивать воздух, затем резко бросился прочь, уводя свору за собой. Очевидно, уловил запахи пороха и ружейной смазки. Все животные боялись этой смеси и знали, что она означает смерть. Шарль-Анри расслабился. Собаки могли легко демаскировать его своим лаем, но на этот раз пронесло. Внезапно справа из кустов взлетела птица. Послышался легкий всплеск воды. Кто-то шел прямо к нему. Сердце бешено заколотилось. «Неужели все же обнаружили?» – спросил он себя, решая, как отступать. Неизвестный аккуратно, почти бесшумно, шаг за шагом, приближался. Так ходить по болоту мог только профессионал. Медленно пятясь назад, Шарль-Анри стал отползать, расправляя за собой примятую траву. Усилия казались тщетными, слишком много следов оставалось. Вот неизвестный, укутанный в маскировочную накидку, с «Винторезом» в руках, показался наконец из зарослей осоки. Вражеский снайпер выбрал почти ту же самую позицию, что и он, расположился всего лишь на метр впереди. Следов он не заметил, потому как не смотрел назад. Шарль-Анри подумал, что ему везет второй раз за день. Будет ли полоса везения продолжаться дальше – это вопрос. Лежа в кустах позади русского, он решал, что делать: напасть сразу или подождать, когда начнется заварушка. Между тем, пока он думал, русский снайпер достал телефон и позвонил кому-то. Судя по всему, докладывал о своих успехах боссу. Шарль-Анри подумал, что этот снайпер может быть не единственным у русских, и решил не торопиться, выждать, понять, что к чему.

Русский быстро засек Рэми на крыше – тот имел неосторожность чуть высунуться, и немедленно справился по телефону у боссов, что ему делать. Видимо, ему посоветовали ждать, так как он опустил винтовку и достал из сумки предмет, напоминающий бинокль. Только Шарль-Анри сразу понял, что это вовсе не бинокль, а прибор лазерной разведки, предназначенный для обнаружения оптических и оптико-электронных приборов и систем при ручном сканировании местности. Дальность действия прибора до 1000 м. То, что он и предполагал – противник хорошо вооружен, экипирован и умело действует, будет непросто выиграть эту схватку. Проверив местность, русский вычислил и Мишеля, спрятавшегося в канале, доложил об этом, но снова получил приказ ждать. Тогда с недовольным видом он прилег и опустил голову на руки.

Вскоре Шарль-Анри почувствовал, что все его тело начинает затекать. Левая рука и бедро полностью онемели, однако нечего было и думать о том, чтобы пошевелиться. Малейшее движение, и их игра в прятки окончится. Сцепив зубы, он ждал. Минуты складывались в часы. В голове крутилась мысль о том, как он будет восстанавливать чувствительность перед атакой. Внезапно Шарль-Анри вспомнил о сотовом – он забыл его отключить после того, как связывался с парнями. Что, если ему сейчас позвонят? От этой мысли его бросило в жар. Он бесшумно оторвал от земли левую руку, медленно согнул ее в локте и залез в нагрудный карман. Сотовый был там. Двумя пальцами Шарль-Анри достал телефон, затем взял его уже полностью в ладонь и большим пальцем нажал кнопку отключения. Русский ничего не услышал. Снова в мучительном ожидании потянулось время. Чтобы как-то убить эту вечность, сплетенную из резиновых секунд, Шарль-Анри мысленно проигрывал все возможные сценарии развития событий и анализировал свои действия в той или иной ситуации. Площадку он не видел со своего места, но по тому, как дернулся русский, догадался, что там что-то происходит.

Николай Павлович Загорский любовался своим произведением. «Дочь кузнеца» была почти закончена. Федор собирался приварить голову. Дальше оставалось лишь зашлифовать места сварки. И тут неожиданно в дверь постучали. Федор прекратил работу и вопросительно посмотрел на Загорского. Скульптор в ответ пожал плечами. Он никого не ждал. Однако визитер был упорным. Он барабанил в дверь, не желая уходить. Затем начал поворачиваться открываемый отмычкой замок. Федор побледнел, а Загорский молча взялся за кочергу. Он подумал, что неплохо бы выключить свет, чтобы воры, оказавшись внутри, не смогли сразу сориентироваться, протянул даже руку к выключателю, но не успел – дверь распахнулась раньше. На пороге стоял взбудораженный Лапа. Его глаза светились лихорадочным огнем, щеки пылали. Казалось, он готов, как смерч, ворваться внутрь и разметать все вокруг.

– Ты! Ты чего?! – пролепетал Николай Павлович.

– Чего не открывал? – рявкнул «медвежатник» и, прикрыв за собой дверь, запер ее на все замки, еще и крючок навесил.

– Я вообще-то у себя дома и могу не открывать, если не хочется, – осторожно заметил Загорский. – За тобой что, гонятся?

– Пока нет, – буркнул Лапа, пересек комнату, чуть отодвинул занавеску и выглянул в окно. – Но лучше быть настороже, чтобы не схлопотать перо в бок или маслину в пузо.

– Я, наверное, пойду, поздно уже, – произнес Федор и бочком медленно двинулся от «медвежатника» к двери.

– Федор, нет, погоди, – воскликнул Загорский, – мы же еще не закончили!

– Может, лучше завтра? – с сомнением протянул Федор, косясь на гостя. – Вижу, у вас какие-то дела срочные с этим гражданином.

– Нет никаких дел, – заверил его Загорский. Но тут совершенно неожиданно Лапа схватил его под руку, оттащив в сторону, и тихо зашептал почти в самое ухо:

– Коля, помоги мне последний раз. Только на тебя вся надежда. Не за себя прошу…

– Нет, да ты что! – возмущенно вскрикнул скульптор и вырвал руку из цепких пальцев «медвежатника». – Я же тебе объяснял, что больше не буду заниматься ничем таким!

– Я просто прошу передать письмо моей дочери. Просто передать письмо, – упорствовал Лапа. – Тебе что, трудно?

– Письмо дочери, нет, не трудно, – пробормотал Загорский, чувствуя, что совсем сбит с толку. – А откуда у тебя дочь появилась? Ты не врешь?

– Вот те крест! – Лапа неистово перекрестился и схватил скульптора за плечи: – Помоги, дружище! Чувствую, мне недолго осталось. За мной все охотятся. Я ей даже не успел все толком объяснить, сказать, что я ее отец. Так глупо получилось.

– Эта та девочка, с которой ты был, – догадался Загорский.

– Да, – кивнул Лапа. – Представляешь, оказалось, что она моя дочь. У нее, кроме меня, никого нет, мать убили одни уроды. Ты поможешь?

– Ладно, давай свое письмо, – смягчился скульптор.

Лапа достал из кармана свернутый в несколько раз листок бумаги и протянул его Загорскому:

– Вот. И еще одно. Прошу, спрячь его в эту скульптуру. Никто другой не должен его получить. Я уже предупредил, что оно будет там. Она придет к тебе через год, когда все уляжется, и ты отдашь ей.

По лицу скульптора пробежала тень. Он нахмурился и воскликнул:

– Да что еще за фокусы! Я вообще-то не для тебя эту скульптуру делал. Это вообще подарок. А ты ее уже приспособил под свои бандитские цели. Ловко!

Лапа молча протянул ему пачку червонцев.

– Что это? – Загорский вздрогнул и испуганно отодвинулся от денег.

– Я покупаю у тебя эту статуэтку, – пояснил Лапа. – Ну, что, мне перед тобой на колени встать?!

– Не надо на колени. – Прикинув, сколько денег в пачке, Загорский решил согласиться и протянул руку за деньгами. Никто еще не предлагал ему столько ни за одну работу, нужно быть дураком, чтобы отказываться. Эти деньги ему очень пригодятся в скором времени, когда он будет выезжать из страны. Многих придется подмазать, чтобы выезд прошел без проволочек.

Лапа без сожаления отдал деньги и попросил, чтобы скульптор немедленно поместил письмо в статуэтку. Загорский посмотрел на Федора:

– Слушай, а ты сможешь заварить статуэтку так, чтобы письмо внутри не пострадало?

– Смогу, конечно, – кивнул кузнец. Затем пояснил: – Варить-то я буду шею, а письмо мы затолкаем вниз.

– Тогда делай свое дело, – кивнул Лапа.

Федор справился за три минуты, он был мастером своего дела. Интенсивный нагрев шел лишь в зоне сварки, письмо не должно было пострадать. Потом Загорский зашлифовал место сварки и продемонстрировал всем свое творение.

– Обещай, что передашь ее. – Лапа смотрел прямо в глаза скульптора. – Считай, что это моя последняя воля.

– Да передам, передам, не беспокойся, – снова заверил Загорский.

– Все, Николай Павлович, я пошел, – бросил на ходу Федор и юркнул за дверь, стремясь побыстрее убраться от греха подальше. Фигура гостя внушала ему сильное беспокойство, и он был уверен, что добром это не кончится.

– Ладно, я тоже пойду, – сказал Лапа, – мне нельзя здесь оставаться, а то еще на тебя навлеку беду.

– Удачи! – Загорский махнул Федору, а потом приблизился к «медвежатнику» и крепко пожал ему руку.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Загорский подумал, что, наверное, они действительно больше не увидятся. Лапа выглядел затравленным, грустным, но не побежденным. В глазах у него было какое-то отчаянное выражение, словно у человека, сознательно идущего на верную смерть.

– Береги себя, – сказал он на прощание «медвежатнику».

– Вряд ли получится, – вздохнул Лапа, – слишком круто все закрутилось.

– Тогда до встречи, – неуклюже пробормотал Загорский.

– Встретимся, – пообещал Лапа, резко развернулся и вышел.

Загорский закрыл за ним дверь и посмотрел на статуэтку. Что ж, придется отдать ее девчонке, если она, конечно, появится. Ему было жаль Лапу. Пропадет парень ни за что ни про что. Однако сделать ничего нельзя, он сам выбрал свой путь. У него тоже свой путь. Загорский подумал о предстоящем выезде за границу, Наталия говорила, что его талант по достоинству оценят во Франции. Но так ли это на самом деле?

В дверь снова постучали. Он подумал, что это Лапа вернулся, забыл что-нибудь, но вместо «медвежатника» за дверью стояли три плечистых молодых человека в форме сотрудников милиции.

– Загорский Николай Павлович? – осведомился один из них.

– Да, это я, – дрожащим голосом признался скульптор, – а что случилось?

– Мы предлагаем вам добровольно сдать все хранящиеся в доме изделия из драгоценных металлов, украшения, золотые монеты и слитки, – заученно отчеканил второй.

– Но у меня ничего нет, – робко возразил Загорский.

– А вот мы сейчас это и проверим, – сказал третий.

Загорского бесцеремонно отстранили в сторону, усадили на стул и стали обыскивать квартиру.

– Мать честная! – воскликнул первый, наткнувшись взглядом на скульптуру. – Это ж с кило чистого серебра!

Дальнейший обыск выявил золотые часы, обручальное кольцо, перстень – все это было спрятано в тайнике за вентиляционной решеткой, а также серебряный портсигар, несколько серебряных ложек с позолотой, икону в серебряном окладе.

Загорский сидел и ждал, когда наконец это все закончится. Урон, нанесенный милицией обстановке квартиры, превышал стоимость изъятого раза в два. Наконец вандалы в форме стали приглядываться к статуям.

– В них может быть что-то спрятано, – заметил старший группы.

Загорский сделал над собой невероятное усилие, чтобы сдержаться и не высказать все, что думал о происходящем. Подавив раздражение, он спокойно произнес:

– Эта статуя, на которую вы смотрите, изготовлена по заказу начальника обкома партии Кривцова Алексея Михайловича. Он будет очень недоволен, если вы ее разобьете. Все остальные работы также изготовлены по заказу очень влиятельных лиц города. Мне стоит сделать лишь один звонок, и у вас будут большие неприятности.

– Да что ты гонишь, контра! – воскликнул командир опергруппы. – Да я сейчас тебя прямо здесь порешу при сопротивлении сотруднику милиции.

Загорский молча посмотрел в сторону. В такой момент лучше промолчать, дабы не усугублять ситуацию. Командир опергруппы схватился было за револьвер в кобуре, потом передумал, подсел к столику, на котором стоял телефон, и попросил телефонистку соединить его с управлением, долго совещался о чем-то с начальством, затем положил трубку и рявкнул на своих архаровцев:

– Эй, парни, заканчивайте кипеш! Сворачиваемся!

– А статуи? – разочарованно спросил один из милиционеров.

– Хрен с ними, – махнул рукой командир и посмотрел на скульптора недобрым взглядом: – А вас я попрошу проследовать за нами в управление.

– Я что, арестован? – растерянно пролепетал Загорский, поднимаясь со стула.

– Пока нет, – ухмыльнулся командир опергруппы, – начальство будет решать, что с тобой делать. Вот им и расскажешь про влиятельных знакомых. Они любят слушать. Ты им все, падла, расскажешь.

– Но я же ничего такого не делал! – в ужасе возопил Загорский.

– Шагай! – Его грубо пихнули в спину.

Едва устояв на ногах, Загорский послушно поплелся к двери. В душе у него крепло подозрение, что это был не рядовой обыск. Милиционеры на самом деле пришли не за сбором драгоценных металлов, а за ним.

Нужен был формальный повод, чтоб его задержать. От этих мыслей кожа Загорского покрылась мурашками. Из застенков ОГПУ мало кто возвращался живым и невредимым.

Захар Петрович Антонов подъехал к кафе «Две пальмы» в половине двенадцатого. Из припаркованной на стоянке черной «десятки» ему навстречу вышел Баранов. Антонов поздоровался с оперативником и поинтересовался:

– Что, объект на месте?

– Изволит обедать, – скривившись, ответил Баранов. – Как меня достал этот вор! Может, прижать его как следует, вытрясти всю душу? У меня просто руки чешутся!

– Спокойно, будем действовать по закону, никуда он не денется, – произнес следователь.

– А жаль, Петрович, – вздохнул Баранов, сжимая и разжимая пудовые кулачища, – я бы с радостью за него взялся. Все планы из-за него к чертям летят. Не ровен час, какую-нибудь комиссию из Москвы пришлют. Шутка ли, столько народу накрошили там на пустыре. Я видел, уже и в федеральных новостях мы засветились.

– Я думаю, мы решим все наши проблемы, – уверенно произнес Антонов и похлопал оперативника по плечу: – Спасибо, что помог, езжай теперь в больницу, проверь, не очнулся ли там наш французский подранок, а сюда пришли группу наружного наблюдения, пусть сядут Тихому на хвост. А я пойду сейчас, поговорю с ним. Посмотрим, удастся ли заставить его дергаться. Нам надо, чтобы он совершил одну-единственную ошибку.

– Поглядим, как карта ляжет, – буркнул Баранов, доставая из машины рацию.

Стоянка была вся забита, и Антонов решил оставить наружке место Баранова, а сам отогнал машину за угол и поставил на площадке у служебного входа кафе, где висел строгий запрещающий знак «Только для служебного автотранспорта». Выбравшись из машины, он вошел в здание через служебный вход и кухню и оказался в зале, не встретив никакого противодействия со стороны персонала.

Тихий сидел за уединенным столиком в дальнем углу, отгороженном от всего остального пространства деревянной перегородкой, увитой искусственными лианами. У входа в приватную зону стояли двое телохранителей. Парни были новыми, Антонов никогда раньше их не видел.

– Вам сюда нельзя, – преградил дорогу следователю один из них.

– Можно, – спокойно возразил Антонов и показал свое удостоверение.

– Эй, парни, пропустите его, – приказал Кано, услышавший голос следователя из-за ширмы.

Мордовороты посторонились. Антонов приблизился к столу и сразу натолкнулся на насмешливый взгляд вора в законе:

– Ба, какие люди снизошли до нас! Что такое, Захар Петрович, у вас опять какие-то проблемы?

– Нет, проблемы как раз у тебя, Эдик, – огрызнулся Антонов и без приглашения подсел к авторитету. – Что, нашел в статуэтке то, что искал, или нет? Я про сокровище.

Лицо Тихого моментально сделалось серьезным. Он замолчал, изучая глазами следователя.

– Может, поговорим без свидетелей? – предложил Антонов. – Отошли своих головорезов, пусть прогуляются, подышат воздухом.

– Можно и поговорить, – напряженно согласился Кано. Затем крикнул телохранителям: – Эй, парни, идите, проверьте обстановку снаружи и машину. Я сейчас домой поеду.

Наблюдая, как уходят «быки» Тихого, Антонов начал:

– Итак, Эдуард, что будем делать? Из-за этой статуэтки куча народа полегла. У меня имеются и свидетели, и доказательства, что именно ты организовал бойню у «Металлоторга». В морге лежат тела твоих парней. Есть даже запись с камеры наблюдения, как вы друг друга «мочили». Из Москвы сюда уже мчится десант больших шишек из Генеральной прокуратуры. Наверху жаждут крови. Думаю, на этот раз твои высокие покровители тебе не помогут…

На самом деле Антонов блефовал, как никогда в жизни, но Тихий этого не знал, и на лбу его выступила испарина. Казалось, еще немного, и он сломается. Но расчеты следователя не оправдались. Овладев собой, Кано ехидно спросил:

– Если у вас все козыри на руках, господин следователь, то почему я еще не в наручниках?

– Просто я сегодня добрый, – улыбнулся Антонов, – и у меня есть к тебе деловое предложение.

– Я с ментами дел не имею, – напыщенно ответил Тихий.

– Только не надо этого гонора и растопыренных пальцев, – осклабился Антонов, – брось! Подумай, ведь сядешь, и глазом моргнуть не успеешь. А я второй раз предлагать не буду.

– Ну, ладно. Что за предложение? – пожал плечами Тихий. – Мне просто интересно. Думал, ты кремень, волкодав неподкупный, скорее сдохнешь, чем пойдешь со мной на сделку. Я нечасто так ошибаюсь в людях.

– Верю, – кивнул Антонов, – а предложение в следующем. Ты отдаешь мне то, что было спрятано в статуэтке, а я спускаю дело о разборке с французами на тормозах. Найдем других виноватых. Начальство успокоится, и у тебя проблем не будет.

– А если я записываю этот разговор и отнесу запись куда следует? – хохотнул удивленный Кано. – Нет, в натуре, у меня нет слов.

– Неси, и посмотрим, что из этого выйдет, – ухмыльнулся в ответ следователь.

– Слушай, а что, по-твоему, должно находиться в статуэтке? – хитро прищурился Тихий. – А то я даже не знаю, что мне отдавать.

– Не валяй Ваньку, – посоветовал ему помрачневший Антонов, – я все знаю! И мое терпение не безгранично.

– А я ничего не знаю, уж извините, – оскалился Тихий.

Антонов понял, что проигрывает эту схватку. Вор в законе словно читал его мысли. Такого матерого уголовника так просто расколоть не удастся. Доказательств, по большому счету, не было, лишь косвенные улики. С такой доказательной базой в суде лучше не появляться. Ему хватило прошлого раза, когда адвокаты Тихого смогли развалить нормально подготовленное дело, в котором были и доказательства, и показания свидетелей. И вот он снова ускользает.

– По-моему, у вас какие-то навязчивые фантазии, – ласковым тоном продолжал Тихий, – какие-то статуэтки, спрятанные сокровища! Приходите, требуете с меня тут что-то! Перетрудились, гражданин следователь, нужно нервишки подлечить. А может, это старость? Пора на пенсию. Как пенсия у ментов, большая, наверное? Если на водяру не хватит, приходи, возьму тебя охранником или дворником. На вас, ментов, даже смотреть противно. Рвете жопу непонятно для чего, а потом только геморрой и остается на память. Я даже не знаю, как это назвать. Лох – это судьба. Что тут базарить?

Глядя на его улыбающееся лицо, Антонов испытал приступ ярости. Бандит внаглую над ним издевался. Да, прав был Баранов.

– Че, взгрустнулось? – участливо спросил Тихий. – Может, водочки? Или на службе ни-ни? А я, знаешь, выпью за то, чтобы вам, ментам, всегда так плохо жилось. Если вам плохо, то нам хорошо. – Болтая, он налил себе стопку водки из запотевшего графина, который достал из ведерка со льдом. Затем с улыбкой посмотрел на Антонова и ехидно поинтересовался, показывая графин: – Ну, как, сделать тебе хорошо?

Следователь с каменным лицом мягко отобрал у него графин и процедил сквозь зубы:

– Давай лучше я тебе хорошо сделаю.

А затем неожиданно врезал ему прямым в челюсть. Удар был настолько силен, что Тихого опрокинуло вместе со стулом. Антонов поднялся и вылил водку на лежавшего без чувств бандита, огляделся. В зале звучала мягкая музыка, тихо разговаривали посетители, и никто ничего не заметил. Он выглянул из-за перегородки. Телохранители Тихого курили у входа, рядом с машиной авторитета, ожидая, когда он выйдет. Поскольку стекла в кафе были зеркальные, они не могли видеть того, что происходило внутри.

«Отлично», – сказал сам себе Антонов, вернулся к столику, поднял бесчувственное тело и поволок к служебному выходу.

В коридоре им встретилась пожилая уборщица и, увидев непонятную пару, возмутилась: – Здесь нельзя посторонним находиться!

Закрываясь телом авторитета, Антонов прохрипел:

– Ты что, мать, это же VIP-клиент, вор в законе. Вот, перепил малость. Не хотел его через зал тащить, чтобы чего не вытворил, а то чуть что, хватается за пушку и палит.

– Ого, – испугавшись, попятилась женщина, – тащи его тогда быстрее отсюда.

Антонов так и сделал. Он вытащил Тихого из кафе, усадил в свою машину, прыгнул за руль и отъехал. Четкого плана дальнейших действий у него не было. Все случилось как-то слишком спонтанно. Он собирался вначале только прощупать объект и затем уже решить, что делать дальше. Теперь был очевиден факт, что, миновав промежуточную ступень, пришлось сразу перейти к завершающей фазе плана, который еще даже не продуман. Притормозив на перекрестке, он посмотрел на Тихого. Что с ним делать дальше? Отвезти куда-нибудь и прессовать, пока не признается во всем? Во всяком случае, он скажет, где то, что он вытащил из статуэтки. Если, конечно, уже вытащил.

В стороне от дороги Антонов заметил ряды гаражей. По идее, в разгар рабочего дня там никого не должно было быть. Съехав с дороги, он завернул в гаражный кооператив. Неизвестно, охранялись ли гаражи, но будки сторожа Антонов нигде не заметил. Проехал до конца проезда, стремясь как можно дальше отъехать от дороги, свернул и уперся в свалку. За свалкой были какие-то лесопосадки. Антонов огляделся. Ближайшие жилые дома были в километре от них. Место просто отличное. Везти бандита за город опасно, легко засветиться и сесть самому на нары. В этот момент Тихий застонал и стал приходить в себя. Антонов, не размышляя, снова вырубил его коротким мощным ударом в голову. Жалости не было. За свою жизнь Эдуард Кано наворотил столько дел, что хватило бы на десять пожизненных. Следователь с трудом сдерживался, чтобы не врезать ему еще.

Неожиданно в кармане Тихого завибрировал телефон. Антонов вытащил сотовый, посмотрел на ничего не говоривший ему номер, сбросил звонок и положил аппарат на приборную доску рядом с собой. Однако звонивший не отставал. Телефон авторитета вновь загудел, и из динамика грянул «Владимирский централ».

– Да чтоб тебя! – выругался следователь, наблюдая за ползущим по приборной доске аппаратом.

Тихий со стоном разлепил глаза. Сначала он, не понимая, где находится, потом, дернув руками, увидел на запястьях наручники и дико посмотрел на следователя:

– Это что за беспредел! Ты че творишь, в натуре! Тебе этого не простят! Отвечаю – рога пообломают…

Антонов достал пистолет, и Тихий запнулся, не зная, стоит ли продолжать дальше. Черный зрачок ствола смотрел ему прямо в лоб.

– Заткнись, дерьмо! – спокойно посоветовал Антонов. – Выходи из машины, прогуляемся.

– Куда прогуляемся? – с беспокойством спросил Тихий, и его голос предательски сорвался, выдавая волнение.

– Если ответишь на мои вопросы, останешься жив, – ледяным тоном произнес Антонов, протягивая авторитету его сотовый, который снова трезвонил. – Ответь своим «быкам», а то они тебя обыскались. Скажи, что все хорошо, и что ты уехал из кафе с бабой. Успокой их. Не успокоишь, схлопочешь пулю.

Тихий зло поджал губы, но телефон все же взял. Они несколько секунд смотрели друг на друга, потом Тихий опустил взгляд на сотовый. Он увидел, что это звонил Стул, приложил телефон к уху скованными наручниками руками и ответил:

– Да, базарь, чего надо. Только быстро.

– Это, ты, типа, из кафе испарился… Парни там такой вой подняли. Местные чуть ментов не вызвали. Че случилось-то? Ты вообще как? – Голос у Стула был встревоженный. Еще бы, случись что с боссом – где он еще найдет такое хлебное место. К тому же неминуемо в группировке, лишенной лидера, вспыхнет война за трон, и неизвестно, чем все может закончиться. Скорее всего, тех, кто остался, добили бы конкуренты. Стул мечтал вовсе не об этом. Он хотел спокойной сытой жизни, да чтоб работать поменьше.

Кано хищно улыбнулся следователю и внезапно произнес в трубку:

– А меня следак похитил, Антонов, убить грозится. Совсем с катушек слетел.

От этих слов сердце Антонова заледенело, и он прохрипел, поднимая пистолет:

– Я же предупреждал…

Улыбка авторитета стала шире:

– Вот, стрелять собирается, но, я думаю, у него кишка для этого тонка. Он – законник до мозга костей, не потянет.

– Ну, так передай ему, что мы его мать и бабку взяли, – велел Стул с легким изумлением в голосе. – Ботаник пробил по своему компьютеру информацию, как ты велел, и мы их нашли. Ну, я имею в виду, нашли ту старуху, про которую в письме из статуэтки говорилось. Прикинь, она жива еще. Ботаник как мне сказал, так я в осадок выпал.

Тихий открыл было рот, чтобы «обрадовать» следователя, но не успел. Антонов саданул ему пистолетом по лицу, отобрал сотовый, выключил и выбросил в окно.

– Сука! – простонал Тихий, растирая по лицу кровь. У него была рассечена щека и разбиты губы.

– Я же предупреждал тебя! – зло выкрикнул Антонов, раздосадованный тем, что у него не хватило мужества пристрелить бандита, как обещал. Он не мог стрелять в безоружного. К тому же сам тогда автоматически становился убийцей. Один раз уже переступил закон, похитив вора из кафе. Теперь же он видел, что этот путь ведет в пропасть. Только убийства ему не хватало.

– Думаешь, ты такой крутой, – с холодной яростью заговорил Тихий, – а знаешь, что мои парни взяли твоих родственников? Можешь позвонить мамочке и проверить.

У Антонова едва сердце не остановилось от этих известий.

– Повтори, скотина, что ты сказал! – прошептал он, вздрагивая, точно в ознобе. Рука с пистолетом задрожала, напрягшийся палец побелел на спусковом крючке.

– Тихо, тихо, мы вернем тебе твою старуху, если будешь хорошо себя вести, – заверил его Тихий. Следователь казался ему помешанным, а такой действительно может продырявить. И он быстро добавил: – Отвечаю, вернем. Ничего с ней не будет, но ты должен вести себя хорошо. Отдай мне свой пистолет и сотовый. Я свяжусь со своими парнями и проинструктирую их.

– Заткнись и выходи! – заорал на него Антонов.

– Эй, ты что, твоя мать у нас, – возмутился Тихий.

– Почему она у вас?! – В голове следователя промелькнула мысль, что бандиты сработали на опережение. Одно непонятно, какую цель они преследовали, похищая его мать и бабку?

– Это долгая история, – попытался уйти от ответа авторитет.

– Сейчас ты мне все расскажешь, – прорычал Антонов вне себя от ярости. Он выскочил из машины, обежал вокруг, грубо выволок из салона вора и потащил в лесопосадки.

– Ты это, остынь! – завопил Тихий и тут же получил кулаком в лицо.

Антонов пихнул его на землю и, схватившись за сотовый, стал звонить матери. Проверил и сотовый, и домашний – везде только гудки. С ненавистью в глазах он обернулся к Тихому:

– Ты, урод! Если с ними хоть что-нибудь случится! Хоть царапина… Я тебя по стенке размажу!

– Давай договоримся, – задыхаясь, предложил Тихий.

– Заткнись, тварь! – выкрикнул Антонов, ткнув ему дулом пистолета в висок. – Говори, где они, или сдохнешь!

– Да стреляй, мать твою! – внезапно заорал в ответ Тихий. – Но тогда ты не увидишь их больше живыми.

Ситуация была патовая. В бессильной ярости Антонов ударил авторитета коленом в живот, огрел по голове пистолетом и отшвырнул к дереву. Ударил еще несколько раз, а потом приковал наручниками спиной к стволу.

– Ну, что ты мне сделаешь, сука ментовская, – в гневе прохрипел Тихий окровавленным ртом, – подумай башкой! Пожалел бы своих родственников. Только я смогу гарантировать им жизнь! Без меня ты их никогда не найдешь.

– Это тебе так кажется, – бросил Антонов и, вернувшись к машине, захватил из бардачка моток скотча, канистру с бензином и спички. По дороге он позвонил Баранову и, ничего не объясняя, попросил срочно определить местоположение сотового его матери. Она никогда не расставалась с телефоном и носила его в небольшом кармане домашней блузки или в кармане халата, ожидая, когда он ей позвонит. Боялась пропустить звонок, он ведь всегда был занят. От этих мыслей на душе стало муторно. Антонов очень надеялся, что бандиты не обнаружили телефон.

За время его отсутствия Кано яростно пытался освободиться от наручников, однако у него ничего не получалось, только руки изодрал в кровь. Лицо от напряжения сделалось пунцовым и блестело от пота. Глаза вора заметно расширились от страха, когда он увидел канистру с бензином у следователя в руках.

Без лишних слов Антонов заклеил рот Тихого скотчем, а потом дополнительно зафиксировал все его тело остатками липкой ленты. Вырваться из таких пут было практически нереально. Бандит натужно пыхтел, сопел и пучил глаза, ожидая зверской расправы.

– Ну что? Что теперь скажешь? – оскалился Антонов и стал поливать Кано горючим из канистры.

Тот замычал, глаза вылезли из орбит, казалось, еще чуть-чуть, и они лопнут. Отбросив пустую канистру, Антонов достал из кармана пленника позолоченную, инкрустированную драгоценными камнями зажигалку и высек язычок пламени, нажав на кнопку.

Глядя на огонек, Тихий стал отчаянно делать знаки следователю, что хочет поговорить.

– Появилось желание общаться, – догадался Антонов и погасил пламя. – Сейчас я сниму скотч и советую не орать.

Он рывком содрал кусок липкой ленты, закрывавшей рот Тихого. Тот с шумом выдохнул и исподлобья взглянул на следователя.

– Говори, только быстро, – велел Антонов. – Я хочу знать, где мои родные, для чего вы их похитили и где предмет, находившийся в статуэтке, который ты достал.

– Я не знаю, где их держат. Ты вырвал у меня телефон, – с ненавистью прошипел Тихий, – теперь их обменяют только на меня. Я скажу тебе, куда позвонить, и мы устроим обмен.

– Минуту, – поднял руку Антонов и достал из кармана вибрировавший сотовый. Звонок был от Баранова. – Что у тебя там? – спросил он взволнованно у оперативника.

– Телефон находится в центре дачного поселка Сосновый. Точнее сказать не могу, – ответил Баранов. – Ты не объяснишь, что происходит?

– Нет, потом, сейчас я немного занят, скоро перезвоню, – пообещал Антонов, отключил сотовый, потом повернулся к Тихому: – Моя мать и бабка находятся у тебя в загородном доме, я даже знаю точный адрес. Через час там будет спецназ. У тебя есть еще что мне сказать, или нам уже пора прощаться? Пользы от тебя никакой.

– Стой, погоди, с чего ты решил, что они у меня в доме? – запротестовал Тихий, но следователь успел заметить тень, пробежавшую по лицу бандита. Значит, попал в точку. Теперь главное – вызволить своих оттуда невредимыми.

– Твои придурки не забрали сотовый у моей матери, по нему и вычислили местонахождение. У меня большое желание прибить тебя, но если ты расскажешь, зачем велел их похитить, я не стану этого делать.

– Ладно, скажу, – сдался Тихий. Он видел, что следователь серьезен, как никогда, и действительно может сгоряча натворить глупостей. – Мы похитили твою мать до кучи. Нужна была твоя бабка, она знает, где сокровище.

– Но оно было в статуэтке, – удивленно пробормотал Антонов, ничего не понимая. – Моя бабка ничего не знает, я уверен в этом.

– В статуэтке было только дурацкое письмо, адресованное твоей бабульке, и в нем говорилось, что она знает какую-то бабу, и та ей расскажет, где находится сокровище.

– Что за бабу? – еще больше изумился Антонов. – Скажи точно, что там было написано.

– Там было написано что-то типа: «…информацию о местонахождении сокровища я доверил тому, кто никогда тебя не предаст, – это Кэт». Вся информация у нее! – визгливо выкрикнул вор. – Допустим, твоя бабка жива, нам с ней повезло, но эта Кэт, мать ее, она была старше твоей, раз ей доверили такую тайну, и наверняка уже сдохла. Я надеялся, что твоя бабка ее знала и укажет, где искать. Может, эта Кэт письмо какое оставила? Не могла же она унести все просто так с собой в могилу.

– А может, и могла, – тяжело вздохнул Антонов, думая о своем. Тихий был прав. Если бабка до сих пор не знает, значит, эта Кэт по каким-то причинам не смогла передать информацию о кладе. Затем в душе Антонова шевельнулось подозрение. Он вновь посмотрел на Тихого и зло спросил: – А ты меня тут не «причесываешь» случайно?

– Ну, раз у меня в доме будет спецназ, можешь спросить об этом у моих парней, – ухмыльнулся Тихий, – они в курсе. Теперь ты меня отпустишь, или как?

– Помнишь дело бизнесмена Семенова? – спросил помрачневший Антонов. – Твои парни украли у бизнесмена дочку и убили даже после того, как отец подписал все, что вы хотели?

– Нет никаких доказательств, что это были мои люди, – осторожно возразил Тихий, – она связалась с какой-то компанией, укололась, и все.

– Ну, мне-то ты этого можешь не рассказывать. Мы не в суде, – покачал головой Антонов, – вы и Семенова инвалидом сделали, а его жена в дурдом попала. Кстати, это ты ведь ее туда пристроил.

– Но она действительно психованная, – сердито буркнул Тихий, пряча глаза, – она прилюдно покушалась на мою жизнь.

– А ты ожидал цветов, что ли? – Антонов больше не хотел тратить времени на разговоры, вновь заклеил Тихому рот и щелкнул зажигалкой: – Это тебе за всех, кого ты убил.

Однако он не смог этого сделать. Рука замерла на полпути, и пламя погасло. Мычавший, как корова, Тихий расслабился. Антонов отшвырнул от себя зажигалку и мысленно спросил себя, почему он не в силах довести дело до конца? Ведь это будет справедливо, надо лишь собраться. Он должен это сделать и казнить ублюдка. Во время службы в угрозыске ему при задержаниях приходилось убивать преступников, значит, и сейчас справится. Должен справиться! Просто обязан! Тихий не оставит его в покое и другим причинит еще много бед.

Глубоко вздохнув, Антонов выхватил пистолет и приставил к голове авторитета. Щелкнул предохранитель, палец коснулся спускового крючка. Тихий зажмурился, затрясся как осиновый лист. Однако выстрела не последовало, что-то в душе следователя противилось этому. Одно дело – убить в бою или из мести за смерть близкого человека, и совсем другое – когда человек безоружен и связан. Убив так Кано, он сам бы стал заурядным убийцей. Рука с пистолетом безвольно опустилась. Тихий открыл глаза и удивился тому, что все еще на этом свете.

– Ладно, урод, тебе повезло, – хрипло произнес Антонов, засовывая пистолет в кобуру, – посиди пока здесь. Я обещаю – потом за тобой вернусь. И молись, чтобы с моими родными было все в порядке. – Затем он сорвал с вора массивный золотой крест, усыпанный бриллиантами, спрятал его в карман как доказательство. Это он предъявит его головорезам, чтобы те поверили, что их босс действительно у него в руках.

Тихий яростно замычал в ответ, начал сучить ногами, но Антонов уже бежал к машине. В стороне от машины он увидел сотовый вора, поднял его, задумался на секунду и, выбрав функцию изменения голоса, набрал номер телефона Семеновых. Ответил усталый безразличный женский голос. Он сразу узнал Василину Семенову, жену бизнесмена.

– Кто это? Говорите, – произнесла она в трубку заторможенным голосом.

Антонов вздрогнул и замер. Он живо представил себе бледную, изможденную женщину с высохшим лицом и глубоко запавшими глазами. До смерти дочери Василина была красивой, жизнерадостной, веселой. Потом он встречался с ней сразу после выхода из психушки и был шокирован произошедшими изменениями. Женщину отнюдь не вылечили в больнице. Благодаря большим дозам препаратов, угнетающих психику, и успокоительного она стала заторможенной, говорила и передвигалась, как зомби. Антонов даже решил, что она его не узнала. Но Василина подняла на него глаза и прошептала: «Убейте его, умоляю! Я отдам все, что у меня есть, только убейте его. Я не смогу жить спокойно, зная, что этот мерзавец жив. Он должен сдохнуть. Я никогда не оставлю этого так! Никогда!»

Тогда следователь промолчал. Теперь же он думал о том, что встреча Василины с убийцей ее дочери, возможно, сможет излечить женщину. Месть свершится, и она успокоится. Исчезнет эта навязчивая идея.

– Говорите, я слушаю, – механическим голосом повторила Семенова.

– Это друг, – медленно произнес Антонов, мучимый сомнениями, – убийца вашей дочери Эдуард Кано сейчас находится в лесопосадках у гаражного кооператива рядом со свалкой. Он привязан к дереву. Сами решайте, что с ним делать…

Сергей Ипатьевич Лапин по кличке Лапа никогда до этого момента не бывал внутри здания ОГПУ. Бог миловал. Об этом сером мрачном здании по городу ходили жуткие легенды. Поговаривали, что в подвале оборудованы пыточные камеры, где людей подвергают немыслимым пыткам, замуровывают живыми в стены, варят в кипятке и тому подобное. А управлял ОГПУ сам дьявол – одноглазый, с жутким шрамом на лице. Опровергнуть эти слухи было некому, потому как мало кто возвращался живым из мрачных застенков главного политического управления. Те же немногие счастливчики, которым повезло остаться в живых, предпочитали держать язык за зубами.

Глядя по сторонам, Лапа искал подтверждение тем ужасам, про которые слышал, но коридор, по которому его вели, был самым обычным, с рядами комнат по сторонам, как в большинстве административных зданий. Одно отличие, правда, было – почти все носили форму и оружие. Лапа ловил на себе подозрительные взгляды сотрудников и делал вид, что ему все нипочем, хотя на душе скребли кошки. Прав был Слон: не надо было ему брать Госбанк. А виною всему проклятый азарт. Вечно ему хотелось сделать что-то невозможное, чего до него никто не делал.

Эльвиру увели куда-то вниз по лестнице, а его потащили наверх, на второй этаж. Подвели к двери, у которой стояли два громадных охранника. Громилы почтительно открыли ее перед девицей с кастетом, которую все величали Розой Александровной. Оказалось, что она ни много ни мало – помощник начальника регионального особого отдела.

Девица мотнула ему головой, указывая на дверь:

– Заходи.

Внутри просторного кабинета конвоиры усадили его на стул, сковали руки за спиной и вышли вместе с девицей. Только тут Лапа обратил внимание на хозяина кабинета, который, не обращая на него внимания, перебирал какие-то бумаги на столе. Слухи о дьяволе были верны лишь отчасти. Лапа разглядел тонкий шрам на лице начальника ОГПУ, бельмо, закрывающее один глаз, затем пригляделся внимательнее и обалдел. Он встречался с этим человеком раньше, еще до революции. Они с приятелями из гимназии нередко посещали притоны, играли в карты и как-то в одном из кабаков познакомились с известным в городе городушником-шопенфилером по кличке Калган. Калган был старше их и легко обыграл пацанов. Каждый еще остался должен. Лапе тогда образ Калгана показался очень героическим и наполненным романтикой. Этакий молодчик сорви-голова, у которого всегда есть деньги и которого любят женщины. На все вопросы у него был готов ответ, а проблемы решал быстро – либо кулаком, либо угрожая оружием. Мог запросто всучить взятку городовому или жандарму, действовал всегда нагло и с выдумкой. Вот каким надо быть, думал тогда Сережа Лапин, глядя на старшего товарища.

Время от времени они встречались в кабаках, где Калган рассказывал байки о своих похождениях, а Лапа жадно слушал. Лапе нравилась техника, и отец, зная об этом, мечтал видеть сына инженером. Но Сергей мечтал о другом. Он хотел всего и сразу. Чтобы отдать свою часть долга, Лапа пошел с Калганом на дело. К ним присоединилась еще Машка Соленая – разбитная девица, промышлявшая карманными кражами. Брали дорогой магазин «Меха» в центре города. Однако новоиспеченной банде не повезло. Их тогда взяли, но Лапа смог удивить всех – сбежал прямо из-под носа у полиции. Сначала он, стыдно вспомнить, с жалким видом пытался предложить жандарму взятку (за что его впоследствии прозвали Лапой), врал, что у него много денег, что имеются влиятельные родственники. Потом вдруг вырвался каким-то образом, сам не понял как, нырнул в темноту и затерялся в паутине улочек и проходных дворов. Страх придавал ему просто невероятные физические силы. В одну секунду он взлетал на забор, прыгал через клумбы, пролезал в щель в решетке ограды сада, через которую пролезть было просто невозможно. Потом он днем осматривал это место и сам себе дивился.

Калган и Машка его не сдали. С тех пор они не виделись. И вот теперь Калган сидел перед ним в кресле начальника ОГПУ. Лапе просто не верилось.

– Калган, ты?

Калганов поднял на него тяжелый взгляд и хмуро спросил:

– Что? Я не совсем понял, что вы сказали.

– Ну, это я, – воскликнул счастливый Лапа, – помнишь кабак на Кривой, Машку Соленую? А как мы магазин «Меха» брали…

На лице Калганова расплылась довольная улыбка. Здоровый глаз хитро сверкнул. «Признал», – радостно подумал Лапа, но как же он ошибался!

Калганов наклонился немного вперед и проговорил доверительным тоном:

– Товарищ, по-моему, вы бредите! Наркотиков наглотались или страдаете слабоумием с рождения? Теперь послушайте меня внимательно, пока я добрый. Нет больше никакого Калгана, а Машку Соленую шлепнули в Петрограде в восемнадцатом. Я начальник особого отдела регионального полномочного представительства ОГПУ Калганов Виктор Геннадьевич. Можете обращаться ко мне по имени-отчеству или на «вы». Еще есть вопросы?

– Нет, – буркнул Лапа, ощущавший себя так, словно его окатили ведром ледяной воды.

– Знаете, Сергей Ипатьевич, почему вы здесь оказались? – спросил Калганов.

– Нет, – пожал плечами Лапа, – я – честный человек, патриот, люблю свою Родину, собираюсь даже в партию вступить. Познакомился вот с женщиной, пришел к ней домой, чтобы сделать предложение, а ваши работники вломились, завернули нам с ней руки и сюда. Ее-то хоть отпустите.

– Думаю, вы поторопились с предложением руки и сердца, – оскалился Калганов, – сначала надо было получше узнать человека, а потом уж жениться. Ведь это Эльвира Авросимовна опознала в вас опасного бандита, ограбившего Госбанк и участвовавшего в убийствах сотрудников милиции. Она позвонила сюда и сообщила, что вы находитесь у нее на квартире. Оставила открытой входную дверь, чтобы наши сотрудники могли тихо войти. Теперь она хочет получить обещанное за вашу голову крупное вознаграждение.

– Не может быть, – неуверенно возразил Лапа, а сам подумал, что все сходится. Вот почему он ничего не услышал, когда они вошли. – Вот сука!

– Ладно, теперь вопрос попроще. – Калганов встал, обошел стол и приблизился к нему: – Где «общак»?

– Какой «общак»? – изобразил недоумение Лапа, а сам подумал: откуда Калган может знать об «общаке»?

От резкого удара в челюсть у него потемнело в глазах.

– Где «общак», падла? – повторил Калганов, растирая костяшки на руке и готовясь нанести следующий удар.

– Я ничего не знаю. Меня подставили, – срывающимся голосом ответил Лапа. Он знал, что признаваться нельзя ни в коем случае. Заполучив «общак», Калган его сразу уберет как ненужного свидетеля. В любом случае он вряд ли выйдет из ОГПУ живым, зато хоть деньги достанутся Лизе.

Калганов ударил подряд четыре раза, и лицо «медвежатника» превратилось через какое-то время в кровавую маску. Наклонившись вбок, он сплюнул на пол вместе с кровью осколок зуба.

– Думаешь, я тебя не расколю? – зловещим хриплым голосом прошептал тяжело дышавший Калганов. – И не такие раскалывались. Лучше не зли меня.

– Рад бы, да не могу, – ответил Лапа и улыбнулся через силу.

Калганов некоторое время сверлил его взглядом, затем заходил по комнате кругами. Прикурил папиросу, затянулся, остановился около стола, оперся на него, взглянул на «медвежатника» и произнес:

– А если мы будем пытать не тебя, а твоих родителей? Найдем их, привезем сюда и прикончим на твоих глазах.

– А это разве законно? – спокойным тоном спросил Лапа. Внешне он никак не выдал своего волнения, но внутри у него все сжалось от страха за мать и Лизу. Ведь Калганов не шутил. Он действительно мог сделать это, причем без всяких последствий для себя.

– Шутить изволишь, падаль? – зарычал разъяренный Калганов, резко развернувшись. – Я ведь действительно их убью! Буду пытать и убью у тебя на глазах! Ты что, хочешь сказать, что тебе плевать на собственных родителей?!

– Нет, я их очень люблю и буду любить всегда, – возразил Лапа, – просто ты не сможешь их убить. Они погибли еще в Гражданскую. Так что можешь обделаться от отчаяния.

– Это ты у меня сейчас обделаешься! – проревел Калганов. Выхватив из кобуры «наган», выдвинул патронник-барабан, высыпал все патроны в руку и только один на глазах у «медвежатника» вставил назад в гнездо. Затем защелкнул барабан назад, крутанул и приставил ему к виску: – Давай испытаем твою удачу. Говорят, ты фартовый.

– Бессовестно врут, – вздохнул Лапа, наблюдая за этими приготовлениями. – Если бы я действительно был фартовым, то не загремел бы сюда.

Калганов нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул ударный механизм, но выстрела не произошло.

– Повезло все-таки, – прокомментировал Калганов. – Повторяю вопрос: где «общак»? В барабане осталось пять ячеек. В одной из них тебя ждет пуля. Шансы сдохнуть растут.

– А я не боюсь риска, – с бьющимся сердцем заверил Лапа. Ему стоило больших усилий сохранять «хорошую мину при плохой игре».

И вновь «наган» Калганова дал осечку. Поскольку желания говорить у Лапы не появилось, начальник ОГПУ нажал на спусковой крючок еще три раза и криво усмехнулся:

– Тебе поразительно везет, но теперь все. В барабане осталось одно гнездо, и в нем точно патрон.

– Ну и стреляй. Покончим с этим, – безразлично бросил Лапа и почувствовал, как по лицу покатились крупные капли пота. Калганов заметил это, зловеще улыбнулся и нажал на спусковой крючок. Невероятно, но револьвер снова выдал осечку. Лапа недоуменно посмотрел на Калганова.

Тот продемонстрировал ему шесть патронов, лежавших у него на ладони:

– Ловкость рук, как в карточной игре. Знаешь, как было приятно смотреть на твою морду в этот момент? Я все гадал, обмочишься ты или нет? Ты молодец, выдержал. Просто кремень, а не человек.

– Что дальше? – поинтересовался Лапа, вся одежда которого была мокрой от пота.

– Дальше я предложу тебе отличную сделку, – с довольным видом сказал Калганов. – Ты сообщаешь мне, где «общак», потом пишешь явку с повинной, что такие-то, мол, люди заставили тебя ограбить Госбанк, чтобы профинансировать покушение на товарища Сталина. Список людей я тебе предоставлю. Затем ты становишься внештатным сотрудником ОГПУ. Такие отчаянные нам нужны. Я поручу тебе управлять бандой Дрозда. Тебя коронуют. Станешь вором в законе, будешь следить, чтобы урки не разевали рот на государственное. Я даже буду давать тебе списки, кого можно грабить. Ну, а если надо кого устранить – подсобишь по-тихому. Что думаешь по этому поводу?

– Предложение хорошее, – кивнул Лапа, – но сначала я должен сказать, где спрятан «общак»?

– Да, без этого дело не пойдет, – подтвердил подобревший Калганов.

– А что будет с Дроздом? – медленно спросил Лапа, размышляя над тем, что наговорил начальник ОГПУ.

– Мы его уберем под землю, – нетерпеливо бросил Калганов. – Давай решай сейчас, времени на размышления нет. Или да, или нет.

– Нет, – спокойно ответил Лапа, – я бы рад сотрудничать с советской властью, но беда в том, что нет у меня никакого «общака». Дрозд меня подставил, он сам «общак» умыкнул, а обтяпал все так, как будто это я.

– Хватит мне тут пургу гнать! Сука! – Калганов просто брызгал слюной.

Он ударил несколько раз «медвежатника» рукояткой «нагана» по голове, потом вызвал охрану. Вместе с двумя громилами в комнату вошла помощница Калганова – Роза Александровна. Лапу подняли со стула и потащили к дверям.

– В «театр» его, устроим представление для трудового народа, – скомандовал Калганов, и Роза громко рассмеялась, видно, была заядлой театралкой.

На чердаке было жарко, как в духовом шкафу, пахло пылью и старым деревом. Разбирая различный хлам, Захар Петрович скоро весь взмок и перепачкался. Он и не знал, что бабушка устроила на чердаке склад старья. Перерыв один сундук, стоявший ближе к выходу, он почувствовал себя знатоком женской моды тридцатых годов: старинные платья, панталоны, корсеты, шляпки, старые чулки. Все это, верно, хранилось для музея. Еще лет через сто такая экспозиция, несомненно, пользовалась бы огромной популярностью.

В освещенный проем люка заглянула мать:

– Ну, что, нашел?

– Без бабули тут не разберешься, – процедил Антонов и отбросил в сторону кружевные подвязки, – ты лучше сюда не залазь, грязно очень.

Каждое его движение поднимало с поверхности вещей облачка пыли, а некоторые вещи и сами рассыпались от старости. Чихнув, следователь перешел к следующему сундуку. Сбросил с его крышки старый абажур, отставил в сторону перевязанные бечевкой книги, откинул крышку и тяжело вздохнул. Весь сундук был заполнен старыми детскими вещами и поломанными игрушками. Слои старья лежали строго в хронологическом порядке. В конце концов, он докопался до своих пеленок, которые бабушка отстирала, отбелила и аккуратно сложила в сундук. Затем пошли еще более ветхие вещи, вероятно, хранящиеся с дореволюционных времен. Сундук не раз посещали мыши, и все вещи на дне были погрызены и источали затхлый запах плесени. Подняв расползающееся детское платьице, принадлежавшее девочке лет семи-восьми, Антонов увидел под ним белое потрескавшееся лицо с распахнутыми стеклянными глазами.

– Нашел! – крикнул он матери и бережно достал куклу из сундука. Вся одежда на ней распадалась, но само тело игрушки было сделано из керамики, а глаза – из стекла. Волосы тоже сохранились. Следователь аккуратно потрогал их и понял, что они натуральные. Даже спустя столько лет кукла выглядела достойно.

Спустившись с чердака, Антонов с куклой в руках прошел на кухню. Мать расстелила на столе газету. Он сел, внимательно осмотрел игрушку, а затем повернул и снял голову. Внутри тела записки не было. Он посмотрел на свет, отложил его в сторону и взял голову. Внутри лежал сложенный лист пергаментной бумаги, убористо исписанной чернилами.

Антонов уже узнавал почерк прадеда. Развернув письмо, он стал читать вслух:

«Дорогая Лиза, не знаю, свидимся ли мы еще, хотя я очень надеюсь на это. В любом случае, если ты читаешь это письмо, значит, очень скоро станешь богатой. Используй деньги осторожно. Не привлекай внимания. Если красные прознают о сокровищах, они ни перед чем не остановятся. Я успел в этом убедиться. Желаю тебе счастья и всего самого хорошего. Я не писатель, да и обстановка вокруг не располагает, поэтому не могу высказать словами всего, что у меня накопилось на душе. Скажу лишь, что люблю тебя. Прости, что все так вышло. Теперь о деньгах. Помнишь кладбище, где мы с тобой прятались? Приходи туда, найди меня, и я лично вручу тебе все сокровища. И ничего не бойся. Прощай. Живи долго и счастливо, а я, если получится, и с того света постараюсь тебе помогать».

Алла Львовна всхлипнула и утерла слезы рукой.

– Вот так. Не знаю, можно ли давать это письмо бабушке в ее состоянии? – тяжело вздохнул Антонов.

– Она уже лучше себя чувствует, – ответила Алла Львовна, шмыгая носом, – врачи сказали, что в первый раз видят практически здорового человека, дожившего до такого возраста. Завтра ее выпишут. Я думаю, она очень обрадуется весточке от отца. Письмо-то ладно, отдадим, но я сама ничего не поняла из его слов. Где эти самые сокровища находятся?

– Где… на старом кладбище, – сердито ткнул пальцем в написанное следователь.

– Но там сказано, что он лично отдаст сокровища. Это как понимать, – задумчиво проговорила она, – он же давно умер. Как он может лично передать?

– А может, он, как и бабушка, долгожитель и прятался все это время где-то, – мрачно пошутил Антонов, – ведь доживают на Кавказе до ста пятидесяти лет.

– Ай, брось ты, – отмахнулась мать, – я же серьезно спрашиваю.

– Да все просто, дед передал на хранение сокровища доверенному лицу. Потом, когда он умер, его похоронили на этом старом кладбище, а доверенное лицо положил сокровища в гроб вместе с телом деда. Вот почему он и пишет, что лично передаст сокровища, и просит ничего не бояться.

– Стой, погоди, когда я была маленькая, мы с бабушкой несколько раз ходили на старое заброшенное кладбище у порта. Она там всегда останавливалась у одного склепа, плакала и клала на плиту цветы, которые мы до этого собирали на поле. Может, там могила дедушки?

– По-моему, без Лизаветы Сергеевны нам не разобраться, – покачал головой Антонов. – Завтра съездим, заберем ее и отдадим письмо. Она должна знать, что дед имел в виду.

– Давай сегодня съездим, – предложила Алла Львовна. В этот момент мать напомнила ему ребенка, просящего родителей открыть новогодние подарки накануне праздника.

– Мам, я сомневаюсь, что это хорошая мысль, – возразил Антонов, сворачивая письмо, – лучше подождать…

Его прервал телефонный звонок. Звонил Лукашин.

– Что у тебя там, Артем? – спросил Антонов, сделал знак матери, что ему надо поговорить, и вышел на улицу.

– Мы нашли Эдуарда Валерьевича Кано, – сообщил Лукашин без энтузиазма в голосе.

– Ну, и что он говорит?

– Он ничего не говорит, – ответил Лукашин, – он мертв.

– Как мертв? – изобразил удивление Антонов. Он сразу подумал о Семеновой – она все-таки нашла в себе силы покарать убийцу дочери. Пусть так, если в каких-то случаях законные методы не срабатывают.

– История достаточно жуткая, – принялся объяснять Лукашин, – его привязали к дереву на свалке, долго пытали, а потом облили бензином и сожгли. Эксперт насчитал двадцать восемь ножевых ранений. Свидетели видели рядом с местом убийства какую-то странную женщину. И еще один момент. Все раны неглубокие. Либо его таким образом пытали, либо удары наносил физически слабый человек. Возможно, это женщина…

– Скажи, Артем, а оно тебе надо? – перебил его Антонов.

– Не понял, что вы имеете в виду? – пробормотал растерявшийся Лукашин.

– Я имею в виду смерть этого подонка. Тебе что, действительно интересно, как там было на самом деле? Так вот, я тебе отвечу. Его убили те французы, которые потом напали на дом. А пытали они его из-за статуэтки, в которой, по их мнению, находилось что-то ценное. Затем французы и наши бандиты перестреляли друг друга. Все! Дело закрыто!

– Но как же, – запротестовал Лукашин, – есть нестыковки…

– Значит, надо состыковать все, – язвительно пояснил Антонов, подумав, как бы молодой коллега не натворил глупостей из-за чрезмерного рвения. – Понимаешь, Артем, если мы не закроем это дело в ближайшее время, всем будет плохо. Начальство рвет и мечет. По городу ползут слухе о новом переделе собственности. Грозятся из Москвы приехать. Мы должны, понимаешь, должны закрыть дело, или нас всех уволят. Тебе-то ладно, молодой, устроишься таксистом, а мне что делать?

– Как уволят? – испуганно пробормотал Лукашин. – Мы же работаем.

– Да вот так, – фыркнул Антонов, – наверху считают, что плохо работаем.

– Хорошо, тогда все понятно, я буду готовить материалы к передаче в прокуратуру.

У Антонова отлегло от сердца.

– Вот и славно, – похвалил он коллегу, – работай, а если что непонятно, звони мне. Я скоро подъеду.

Сбросив звонок, следователь улыбнулся. Ему очень повезло, что Лукашин оказался понятливым и не стал поднимать бучу. Не успел он как следует порадоваться, как последовал новый звонок. На этот раз звонил Баранов. Без долгих предисловий оперативник спросил напрямую:

– Слушай, это ты его… верно?

– В это время я находился у особняка Кано, поэтому не верно, – спокойно ответил Антонов. – И давай, Миша, раз и навсегда замнем эту тему. Могу поклясться на Библии, если не веришь.

– Я верю. Ладно, замнем, – сразу согласился Баранов. – Кто бы его ни пришил, он оказал человечеству большую услугу.

Не было такого места в городе, где бы он мог спрятаться. Оставалось только бежать. Распухшее от побоев лицо было его естественной маскировкой. Выбрав в толпе на вокзале внешне похожего на себя мужчину, Лапа вытащил у него документы. В паспорте лежал билет на поезд до Москвы. В столицу Лапа не собирался, поэтому сходил в кассу и обменял билет. Теперь он ехал до Свердловска, и поезд отходил через час. Женщина в кассе, меняя ему билет, ничего не заподозрила. Это воодушевило «медвежатника». Из кассы он отправился прямиком на перрон и там столкнулся с тем, кого меньше всего ожидал увидеть. В десяти метрах от него стоял Загорский под ручку с женщиной мощного телосложения, которая была очень похожа на его статуи. Рядом с ними были два огромных чемодана. Значит, он куда-то намылился. Лапа улыбнулся, подошел и поздоровался. Загорский и его подруга сначала безумно испугались, но, приглядевшись, бледный как полотно скульптор признал его:

– Сергей, ты? Вечно ты меня пугаешь. Что у тебя с лицом? Грим?

– Нет, все естественного происхождения, – гордо возразил Лапа.

– Вам бы в больницу, – заметила женщина.

– Это Натали, – представил ее Загорский и указал на «медвежатника». – А это Сергей Лапин, мой хороший друг. Он известный инженер.

– Очень приятно, мадам, – слегка поклонился спутнице скульптора Лапа. – А вы куда-то уезжаете?

– Да, отдохнуть, – соврал Загорский, озираясь.

Лапа тоже огляделся и, понизив голос, спросил:

– А если честно?

Извинившись перед Натали, Загорский отвел Лапу в сторону и зашептал:

– Мужа Натали обвинили в каком-то заговоре. Приезжали арестовывать, но он успел застрелиться. Я едва Натали оттуда смог вытащить. Вот, хочу вывезти ее из страны, но сомневаюсь, что это получится.

Слушая его, Лапа внимательно следил за происходящим вокруг. Он сразу заметил двух милиционеров, идущих в их сторону, и отвел глаза.

– На границе ее, как пить дать, задержат, – продолжал говорить скульптор.

– Не переживай, все получится, – заверил его Лапа. – Ты ведь сейчас в Москву едешь?

– Да, – кивнул Загорский, – а оттуда в Берлин, я надеюсь.

Лапа потребовал у него блокнот и быстро записал адрес и имя:

– Найдешь этого человека, он занимается документами. И еще вот это… – Он протянул Загорскому охранную грамоту от начальника ОГПУ: – Пусть исправит там фамилию, и покажешь бумагу на границе.

Загорский открыл было рот, чтобы поблагодарить, но Лапы уже не было рядом, а через мгновение раздались трели милицейских свистков.

Благодаря помощи Лапы скульптор с подругой беспрепятственно покинули пределы страны. И документы, и предъявленная охранная грамота сделали свое дело. Назад в Россию скульптор больше не вернулся.

Выбравшись из подземного входа назад в склеп, Захар Петрович посмотрел на мать и печально констатировал:

– Пусто. Похоже, что нас опередили. Да и немудрено, место-то ненадежное. От реки вообще любой может заметить и пролезть. Правда, там часть тоннеля осыпалась.

– А может, клад где-нибудь в другом месте? – предположила Алла Львовна, не желая сдаваться. Она уже успела привыкнуть к мысли, что они разбогатеют, и разочарование было слишком мучительным.

– Ну, и где же? – язвительно поинтересовался Антонов.

– Там, в гробах. – И Алла Львовна осветила фонарем ряд каменных гробниц.

– Ну-ну, – усмехнулся следователь и заглянул в ближайшую гробницу, крышка с которой была кем-то сброшена. – Тут нет. Что, будем сдвигать остальные и выбрасывать мертвецов, как заправские осквернители?

– Я чувствую, что он там, – упрямо возразила она, охваченная приступом «золотой лихорадки». – Если ты не поможешь, я сама это сделаю.

Видя, что мать и вправду намеревается открыть гробницу и даже стала толкать тяжелую каменную крышку, Захар Петрович сдался:

– Ладно, прекрати немедленно, я сам открою!

На их счастье, в гробах не было покойников. Они вообще были пустые. Клада тоже не наблюдалось. Алла Львовна расплакалась:

– Как же так? Ведь дедушка для нас оставил…

– Ну, вот так, – приобнял ее сын. – Как говорится, не были богатыми, не стоит и начинать.

– Дурацкая присказка, – буркнула она и пошла к выходу.

Захар Петрович в расстроенных чувствах пошел следом за матерью. У выхода подобрал лопату, когда шел сюда, думал, что придется копать, но инструмент так и не пригодился.

Выйдя из склепа, он зажмурился от висевшего над горизонтом солнца, и в этот момент чьи-то руки оттащили в сторону Аллу Львовну, а другой человек приставил к его голове пистолет. Захар Петрович открыл глаза и увидел, что какой-то хлюст в белом костюме держит его мать, а человека с пистолетом он разглядеть не мог. Рядом стояла какая-то молодая девушка, и было видно, что она очень испугана и дрожит от страха.

– Советую не двигаться, если хочешь сохранить жизнь этой старой кошелке, – раздался голос у него над ухом. – Где то, что вы нашли?

– А мы ни хрена и не нашли, – зло ответил следователь, мысленно прикидывая, как лучше действовать. – Кто-то побывал там до нас, причем очень давно. Вся эта затея с кладом – вообще полный бред.

Алекс, державший его, перевел слова Антонова на французский для Люка.

– Я и так все понял, – рявкнул разозленный парень на чистом русском языке, – я из семьи эмигранта, русского кузнеца, и дома мы всегда говорили на русском, тупица. – Затем он обратился к Антонову: – Слушай сюда, папаша, я сейчас досчитаю до трех, и если ты не скажешь, где спрятано сокровище, голова твоей мамы разлетится на кусочки. Я считаю – раз…

По глазам бандита Захар Петрович видел, что он не блефует. Но тут произошло неожиданное. На счете «два» девушка внезапно выхватила пистолет и, что-то вопя по-французски, выстрелила в воздух. Парень в белом костюме отвлекся и удивленно спросив:

– Сука, где ты взяла пистолет?

Захар Петрович понял, что пора действовать. Врезав державшему его бандиту в солнечное сплетение, он успел отвести его руку с пистолетом от своей головы и направить его на парня в белом костюме. Выстрел оказался на редкость точным. Люк получил пулю в висок. Выпустив Аллу Львовну, он рухнул на землю. Захар Петрович резко развернулся, ударил Алекса головой в лицо, схватил за горло и, удерживая руку с пистолетом, саданул в пах. Следующие пули ушли вверх, никого не задев. Девушка что-то кричала, но никто не обращал на нее внимания.

– Сука легавая! – с ненавистью прошипел Алекс.

– Сам сука, – процедил в ответ следователь и болевым приемом усадил противника на колени. Затем вывернул руку с оружием так, что ствол уперся бандиту в грудь, и нажал на спусковой крючок его же пальцем. Пули прошили Алекса насквозь. В его глазах застыло изумление. Высвободив оружие из рук умирающего, Антонов оттолкнул тело в сторону и прицелился в девушку:

– Немедленно бросьте оружие и поднимите руки вверх!

Девушка что-то ответила ему на французском, но пистолет не бросила, а продолжала целиться с дикими глазами куда-то в пространство между ним и матерью. Было видно, что у нее совсем снесло крышу. По щекам катились слезы, губы дрожали, и руки с пистолетом ходили ходуном.

– Черт! – вырвалось у Антонова. – Я сказал, бросайте оружие и поднимите руки, или я буду стрелять! Вы по-русски хоть слово понимаете?

Девушка вновь закричала что-то на французском и попятилась.

– Ты, стой на месте, или стреляю, – осторожно повторил Антонов, чтобы не испугать ее резким звуком. – Остановись!

Но девушка продолжала пятиться, обливаясь слезами. Затем развернулась и убежала в заросли.

Антонов тяжело вздохнул и опустил пистолет.

– Я испугалась, что ты выстрелишь в нее, – произнесла Алла Львовна, подходя к нему.

– Нечем было, патроны кончились, – буркнул он. – Теперь даже страшно подумать, что эта психованная, которая не знает ни слова по-русски, будет бегать по городу с пушкой в руках. – Достав сотовый, набрал номер Баранова: – Привет. Присылай людей на старое кладбище возле порта. У нас тут пара трупов образовалась…