Высоко в яркой синеве неба сияло солнце, заливая мир водопадами света, а внизу, раскинувшись во всю ширь горизонта, чуть заметно вздыхал океан. Безмолвный и величественный в своем спокойствии, он походил на заснувшее изумрудное чудовище. По его блестящей спине плавно пробегали длинные волны с закругленными гребнями, на которых то тут, то там вспыхивали искрящиеся гейзеры солнечных бликов. В воздухе, описывая широкие круги, реял, словно какая-то чудесная огненная ласточка, омытый лучами альбатрос.

Ни дуновения ветра, ни облачка в лазури. Лишь небо да вода. Синее небо над синим морем…

…По шелковому покрывалу океана медленно плыло, то расползаясь в стороны, будто гигантские страшные щупальца, то снова сужаясь, огромное масляное пятно, увлекаемое к югу морским течением.

Внезапно из прозрачной синевы вырвалось перламутровое облако, сгустилось и врезалось в масляное пятно. Вода закипела от подскакивающих рыб. Это сельди напали на косяк рачков — на миллионы, на миллиарды бесцветных рачков, словно вырезанных из целлофана и делавших воду мутной. Рыбы были голодны и, наткнувшись на существ слабее себя, спешили наесться. Под солнечными лучами поблескивали их стальные спинки и серебристо-белые брюшки.

Прошел час, второй, третий — вода еще продолжала кипеть. Бесчисленное множество рачков исчезло в разинутых рыбьих ртах, а масляное пятно все не уменьшалось. Но вот показались новые враги. Две черные тени всплыли из морской бездны, два водяных фонтана — один высокий, другой — пониже, забили над волнами, и два длинноруких кита, мать и детеныш, устремились к масляному пятну. Кит-мамаша, громадная, темная, покрытая таким числом паразитов, что кожа ее казалась бархатной, с безобразным шрамом на спине от давно заросшей раны, нанесенной когда-то зубами касатки, вдруг начала описывать круги около пятна, и, увлекаемая ее движением, вода закрутилась воронкой, вобрав туда всю громаду рачков. Тогда она легла набок, разинула свою пасть, похожую на пещеру, загороженную частоколом из роговых сталактитов, и стремительно ринулась в водоворот. Втянув в себя, словно огромный насос, несколько тонн воды, она выцедила ее обратно, проглотила богатый улов и вернулась к своему детенышу. Тогда и он решился проделать то, чему только что научился от матери. А та со стороны заботливо следила своими крохотными глазками за его неловкими попытками и то и дело звучно фыркала, высовывая из воды голову.

Неожиданно с запада, куда медленно опускалось солнце, показалось стадо дельфинов: двадцать-тридцать проворных животных, подскакивая над волнами, бешено неслись вперед. Вдруг, как по команде, они вытянулись в цепочку и врезались в рыбий косяк. Обезумевшие сельди сбились в кучу, а дельфины, опьяненные богатой добычей, взлетали над поверхностью воды, обрушивались на них сверху, ударяя направо и налево хвостами, и жадно поедали оглушенную рыбу.

Вода закипела еще сильнее. Это был какой-то серебряный хаос, вихрь блесток. Рыбья чешуя сверкала перламутровыми искрами. Дельфины толкались среди плотно сгрудившихся тел и глотали, глотали… Хаос — дельфины, сельди, рачки, миллиарды прозрачных рачков…

Пиршество продолжалось долго. Но вот мутно-красное солнце приблизилось к горизонту. По океану протянулась широкая огненная река. Насытившиеся дельфины один за другим выбирались из рыбьего косяка и принимались играть. Выскакивали на поверхность, стрелой проносились несколько метров над водой, выделяясь черными тенями на фоне огненного заката, и снова ныряли в глубину, в царство густой черно-синей мглы. Издалека долетало глухое бульканье — это отдыхали после сытного обеда два кита.

Маленькие дельфины играли зеленой черепахой: Каждый раз, когда ей удавалось вырваться от них и загрести вниз, они стремительно догоняли ее, подталкивая спинами, выбрасывали на поверхность, а там, веселые, жизнерадостные, ударяли ее лбами, словно мяч. Испуганная, измученная этими неутомимыми преследователями, она нет-нет да и выглядывала из своего костяного домишка, но тут же, зажмурив глаза, втягивала голову обратно.

В стороне от стада, отдельно от своих товарищей, одиноко играл белый дельфинчик. Сколько раз ни пытался он присоединиться к своим сверстникам, мать возвращала его назад. Она чувствовала, что среди черных дельфинов нет места для ее некрасивого белого малыша. Ведь не раз уже вожак, старый самец, кидался на него с яростным хрипом.

Вот и сейчас он вертится неподалеку от них, угрожающе оскалив свою пасть с губой, разорванной в давнишней жестокой схватке. Кружится, подстерегает, чтобы напасть на ее сына, прогнать его.

Он еще не забыл. Ужасное воспоминание еще не совсем поблекло, остался неизгладимый след — неосознанная неприязнь ко всякой белой коже. Он тоже был белым, тот ненавистный огромный дельфин, его старый враг, что изувечил его, оставил этот уродливый шрам у него на губе, прогнал его, вожака, занял его место, заставил его дни, недели, месяцы тащиться за стадом, голодного, преследуемого бесчисленными врагами. И каждый раз, когда замечал его, набрасывался свирепо, яростно, пока однажды, увлекшись преследованием косяка скумбрий, проклятый не сел на прибрежную мель. Два дня кружили дельфины около берега, два дня слушали его предсмертные стоны. И лишь когда все стихло, Оскаленный снова занял свое место… И потому, как только белый дельфинчик появился на свет, вожак перенес на него ту лютую ненависть, которую питал к его отцу. Он встречался с ним так, как встречаются с врагом — грозно скрежеща зубами. Натравливая на него и взрослых дельфинов, и детенышей, день за днем передавал другим свою ненависть.

Несчастная мать ясно видела: не хотят принимать в стадо ее сына, да это и понятно, ведь он так не похож на других… — и, может быть, поэтому, любила его еще сильнее. Она не могла оставить его, не могла, но и не в силах была ради него расстаться с товарищами. Что же делать? И ей всегда приходилось плыть поодаль от стада, всегда быть настороже, готовой зубами, телом защитить своего детеныша.

Маленькому белому дельфину, беззаботному, как любой ребенок, хотелось дружно играть вместе со всеми. А нужно было остерегаться своих. Нужно. Но он не понимал этого. И потому, когда Оскаленный рычал, набрасываясь на него, он в ужасе убегал, но, очутившись в безопасности, мигом забывал о своем страхе.

Вдруг внизу, метрах в двадцати от себя, в прозрачной, светлой воде он заметил круглую тень. Эх, была не была! Поиграет один! Ничего, что не черепаха. Ведь и это что-то круглое.

Он глубоко вдохнул воздух и нырнул вниз. Вот тень стала проясняться, расти и превратилась в большого ската который легко и уверенно скользил в воде. Глаза его — два горящих уголька — с какой-то дерзкой угрозой впились в дельфина. Но тот не боялся рыб — ведь они были его ежедневной пищей. Он думал, что опасны лишь большие акулы. Он был еще так мал, ему еще многое предстояло изучить в трудной, необъятной науке о жизни.

Не долго думая, малыш набросился на ската, и сразу же резкая боль обожгла его лоб в том месте, где он коснулся незнакомой рыбы, сильная электрическая искра прорезала тело, сковала его, оглушила.

Парализованный током, Белый перевернулся на спину и стал медленно тонуть.

Но мать видела все. Она ринулась вниз, настигла его и подставила свою широкую спину под безжизненно покачивающееся тело. Затем нежно, как и всякая любящая мать, понесла его наверх. Это было так трудно. Округлое тело сына то и дело соскальзывало с нее и тонуло. Но она снова и снова догоняла его, чтобы поднять наверх, к искрящейся поверхности. Вот она подбросила его над волнами. На свежем воздухе маленький дельфин инстинктивно вздохнул. Мать вынесла его на поверхность второй, третий, четвертый раз и, наконец, он стал дышать, осмотрелся удивленно и неуверенно пошевелил хвостом.

   Вне себя от радости, мать подскочила над водой в трогательной попытке увлечь его в игру, проверить действительно ли он жив.

Но в тот же миг прозвучал тревожный сигнал вожака. Дельфины, плеснув по воде хвостами, бросились к югу, вздымая фонтаны водяных брызг, сверкающих, словно рубины, под лучами заходящего солнца.

Мать обезумела. Она повторила клич вожака, коснулась боком своего сына и подтолкнула его лбом вперед. Белый дельфинчик попытался последовать за ней, но силы возвращались к нему медленно, ужасно медленно.

А крики преследователей слышались все ближе и ближе, все яснее становились очертания их длинных спинных плавников, разрезавших волны, будто черные косы.

Быстрее! Быстрее!

Одеревеневшие мускулы сковывали его движения, а враги приближались, неотвратимо догоняли его.

Уже не оставалось надежды! За ним летела разинутая пасть, огромная оскаленная пасть, в которой блестело два ряда острых зубов, две ненасытные, две беспощадные челюсти, которые никогда не выпускают, стоит им только схватить.

Касатка! Гроза моря! Сама смерть! Девятиметровый хищник с вросшим в спину, кто знает когда всаженным туда, гарпуном.

Внезапно мать резко повернулась навстречу врагу и впилась зубами в его передний плавник. Хищник остановился, удивленный этим неожиданным и бессмысленным сопротивлением.

Но этот миг решил все. Белый понял, что мать как всегда спасла его. Мускулы его, к которым постепенно возвращалась прежняя сила, понесли его вперед, туда, откуда долетали до него крики родного стада.

Но почему она не догоняет его? Куда пропала? Вот перед ним Оскаленный — кто защитит его от ярости вожака?

Дельфинчик остановился. Испуганный зов пролетел над водой, но впервые за его жизнь мать не ответила ему.

Куда теперь?

Впереди мчалось стадо, и с ним — ужас, кошмар его детства — оскаленный вожак. Позади, вдалеке — пенистое пятно среди волн, где осталась его мать. Белый дельфин неуверенно поплыл назад. Она была там, ведь он видел ее, почему же она не отвечает ему, почему молчит, почему?

В пенящемся кругу подскакивало несколько черных семи-восьми метровых туловищ с острыми серпообразными плавниками, а среди них мелькало одно обезображенное тело поменьше. Вода порозовела от крови.

Вдруг касатка с гарпуном на спине заметила белого дельфина, который сновал неподалеку, и бросилась к нему. Тот в ужасе кинулся обратно, стрелой разрезая волны. Враг скоро отстал.

Солнце окунулось в море где-то далеко, за пылающим горизонтом, и на океан опустилась ночь. И какая ночь! На тихой глади медленно угасали один за другим отблески огненного зарева. Море — сначала свинцово-серое, постепенно темнея, превратилось в черную тушь.

А когда на небе зажглись мириады мигающих звезд, внизу, в смолистых водах засверкали другие звезды: морские свечки и медузы, крохотные синеватые огоньки и крупные сверкающие зонтики — красные, зеленые, розовые, желтые, синие… Настоящая феерия. Это заснувшее море натянуло на свою чуть вздрагивающую спину черное бархатное покрывало, в длинных, мягких складках которого мерцали звезды и бесчисленные луны.

Одинокий, испуганный, Белый, угадывая путь по далеким крикам дельфинов, летел во мраке то под водой, то чуть подскакивая над поверхностью, словно тянул по черному бархату моря серебристую нить, поворачивался назад и звал, звал свою мать. Неужели она не откликнется, не догонит его, не поплывет рядом с ним? Ведь ему страшно, очень страшно, такому одинокому в этом мире! А как хорошо было с ней!

Он оборачивался, прислушивался, но уже знал, знал подсознательным чутьем дикого животного — она не догонит его, как не догнали их все те, кто отстали от стада.

Неожиданно Белый резко остановился. Навстречу ему из черной бездны всплывало какое-то чудовище. Среди легкого плеска невидимых волн его острый слух уловил отдаленные ритмичные толчки воды, словно работал какой-то невидимый мощный насос; толчки усиливались, становились все чаще и ближе. Дельфин издал короткий, тонкий звук, неуловимый для человеческого уха, и прислушался. Встретив на своем пути плывущее тело, отраженный звук вернулся обратно и, как эхо, достиг его слуха. Там, в воде — колыбели жизни, — где звук распространяется в четыре раза быстрее чем в воздухе, за миллионы лет своей эволюции слух — этот орган, необходимый для существования во мраке, развился до совершенства. Жители суши могут видеть очень далеко, даже до звезд, а что делать обитателям вод, как найти свою добычу, как вовремя обнаружить врага, если взгляд их проникает всего на несколько десятков метров перед собой и видит лишь туманные, искривленные образы!

Дельфин услышал — будто увидел, — как приближалось что-то огромное, страшное! Из непроглядного глубинного мрака, оттуда, куда не добирался еще ни один живой дельфин, выплыло серебряное облако, два гигантских щупальца вытянулись, подобно фосфорическим питонам, а шагах в двадцати от них засияли, словно полуметровые иллюминаторы, два зеленых глаза, пристально глядящих вперед с какой-то холодной, неумолимой злобой.

Дельфин замер, завороженный этим жестоким взглядом, но в следующий же миг, приведенный в себя плеснувшей по его спине волной, отскочил в сторону и опять бросился вслед за уплывшим стадом, вслед за стихающими криками себе подобных, дальше от грозного, неизвестного… А вокруг него была все та же тьма, усыпанная звездами: звездная бездна над ним, звездная бездна под ним, словно и наверху — по черному небосклону, и внизу — в морских глубинах, плавало бесчисленное множество светящихся рачков и медуз.

Под ним пронеслись в бешеном беге три глубоководных кальмара, три чудесных фонарика, сверкающих рубиновыми, сапфировыми и жемчужными огоньками, потом еще два — и исчезли. Светящаяся рыба, настоящая огненная змея с уродливо оскаленным ртом, выскочила из воды ему навстречу, щелкнула челюстями и тут же повернула назад. За ней показалась гигантская акула; она разрезала спинным плавником смолистую поверхность, оставляя за собой кипящую перламутровую борозду, но тоже неожиданно свернула в сторону, и там засверкал странный огненный водоворот.

Белый догнал стадо. Дельфины теперь реже подавали голос, они замедлили ход и спокойно плыли в прежнем направлении. И когда на востоке, за мутным горизонтом, заблестело розоватое зарево, осиротевший дельфинчик смешался с ними.

Еще окутанное фиолетовыми сумерками небо смотрелось в сонный океан, по которому то здесь, то там под разгорающимся сиянием трепетали крылышки огненных бабочек.

Но вот ночной мрак рассеялся, утонув в блеске новорожденного дня. Из-за горизонта выплыл сверкающий кроваво-красный шар солнца и залил океан расплавленным золотом.

Дельфины снова беззаботно заиграли с волнами, забыв и про вчерашнюю встречу с касатками, и про свою несчастную подругу. Они то стремительно подскакивали в воздух, то с радостным лепетом бросались в синие волны. Да иначе и быть не могло: если бы они помнили все пережитые ими ужасы, их жизнь превратилась бы в бесконечный кошмар.

А случившееся было так естественно. Ведь и с ними будет то же: или сам съешь, или тебя съедят! Кто уцелел — ликуй, не помня о другом.

Лишь маленький белый дельфин еще не мог забыть вчерашний день и все оборачивался на запад, чего-то ожидая; чувствовал непоправимость случившегося и все же — верил.

Случайно Оскаленный заметил его. Старая ненависть снова затуманила его глаза. С угрожающим хрипом кинулся он к нему, яростно щелкая оголенными зубастыми челюстями, а следом за ним бросились и другие дельфины, увлеченные его яростью. Испуганный Белый обратился в бегство, но, увидев, что самцы уже не преследуют его, повернул назад и снова присоединился к стаду. Он чувствовал приближение бури и боялся остаться один среди бушующей стихии.

Целый месяц Белый, яростно преследуемый самцами, все же продолжал держаться около стада, не решаясь отстать от него. Стадный инстинкт всегда тянул его туда, где были ему подобные, жить одиночкой казалось ему невыносимо трудно. Как ни бесновался вожак, все-таки в стаде он чувствовал себя уверенней, спокойней. Раньше услышишь врага, когда слушает много ушей, легче поймать добычу, когда за ней гонится много охотников.

Но сегодня с раннего утра Оскаленный был свирепее, чем всегда. Его мучила страшная резь в животе, словно он наглотался морских ежей, и они своими колючками разрывали ему внутренности. Не зная, как избавиться от этих мук, он бешено кувыркался в волнах и гонялся за самцами, угрожающе щелкая зубами. Случайно, сделав более высокий прыжок, он заметил белого дельфина, который плавал метрах в пятидесяти от стада.

Найдя, наконец, на ком сорвать душившую его ярость, Оскаленный молнией помчался туда. И прежде чем Белый успел почувствовать, что к нему приближаются, ударил его лбом так, как обычно толкают дельфины нападающую акулу, перелетел через него, с наскока ударил в другой бок, потом еще и еще и даже попытался вцепиться зубами в его челюсть. Он знал — стоит сломать ее, и враг непременно погибнет от голода; тогда эта ненавистная белая кожа перестанет мелькать у него перед глазами, перестанет напоминать ему о том, другом белом дельфине…

Оглушенный неожиданными ударами, Белый все же успел отдернуть голову, и зубы противника лишь разорвали ему кожу на шее. Он закричал от боли и пустился наутек, а Оскаленный продолжал преследовать его и кусать куда попало, пока не отогнал от дельфинов. И только тогда, несколько утолив свою злобу, повернул назад к стаду.

Избитый и обессиленный, Белый, часто дыша, лег на волны. Шея у него болела, раны кровоточили. Нужно было отдохнуть, нужно, а в это время стадо снялось с места и куда-то помчалось. Вскоре покрикивания дельфинов совсем затихли.

Неужели он останется один?

И вот, напрягая последние силы, Белый снова потащился в ту сторону, куда уплыло стадо. Показывался над волнами, набирал воздуха и нырял. Опять всплывал — тонул — всплывал…

По океану ползли длинные черно-синие волны, пышно убранные белой пеной, а по начинавшему темнеть небосводу плыли бесконечные стаи перистых облаков, обрызганных румянцем заката.

Дорогу Белому пересекла стайка летучих рыб. Увидев его, они свернули в сторону и полетели над водой. Он ясно слышал свист воздуха, разрезаемого их твердыми, неподвижными крыльями, но даже не взглянул в ту сторону.

Страх сжимал ему грудь, затуманивал глаза.

Только бы не потерять родное стадо, только бы не остаться опять одному, одному во мраке!

Неожиданно дельфин настороженно прислушался. Нет, это не было шипеньем набегавшей волны! Но что же тогда?

И вдруг метрах в ста от него поднялся высокий водяной столб, потом второй, пониже третий. Затем из воды высунулась огромная голова старого кашалота, который, сопя и пыхтя, довольно переворачивался с боку на бок.

Неужели это возможно — слепой кашалот! Там, где должны были быть глаза, белели два пятна, похожие на белую плесень. Но он, казалось, ничего не знал о своем недуге и покачивался на волнах легко, уверенно, даже как-то беззаботно.

Прочистив как следует свои легкие, кашалот сделал глубокий вдох, похожий на свист вылетающего из паровоза пара, вдохнул второй раз, чтобы наполнить резервный воздушный мешок в голове, и нырнул обратно.

Ниже, ниже! Сто-двести-триста метров!

Кругом становилось все темней, в воде, посиневшей словно чернила, мелькали неясные, расплывающиеся тени, пока, наконец, не исчез и последний тусклый свет.

Наступил мрак, непроглядный мрак морской пучины. Здесь кашалот не был беспомощным слепцом, а сильным, ненасытным хищником, знающим, где и как добыть себе пищу. Как и дельфин, как и множество других морских существ, он передвигался уверенно, будто освещая себе дорогу своими удивительными звуковыми фарами. Чем глубже, тем все меньше встречалось ему живых тварей: светящихся рачков, медуз, одиноких, зажегших свои причудливые фонарики рыб с огромными уродливыми ртами, которыми они могли заглатывать более крупную, чем они сами, добычу. Внизу, в ледяном мраке, пищу найти не так легко, но уж если она встретится, то не следует упускать ее! Кто знает, когда опять улыбнется счастье!

Неожиданно кашалот вздрогнул и сильно ударил хвостовым плавником по воде. Навстречу ему из черной мглы выплыли два огромных глаза, окруженных лесом мощных щупалец, перед которыми, словно доисторические змеи, извивались две исполинские руки.

Слепой не видел их, но его живой эхолот тут же безошибочно определил, кто перед ним. Кальмар! Крупный, жирный, как раз чтобы утолить его голод.

Но не успел еще кашалот начать атаку, как чудовищный моллюск в каком-то безрассудном порыве сам набросился на него сверху, оплел его своими щупальцами, впился зазубренными присосками в толстую черную кожу врага.

Кашалот изловчился и, зажав челюстями одну из рук кальмара, устремился наверх, увлекая за собой крупную добычу.

Небо уже померкло. Потемнел незаметно и океан. Лишь на пологих скатах волн, впитавших в себя пламень низко висящего солнца, продолжало гореть огненное зарево.

Белый дельфин все еще несся вперед, туда, где исчезло его стадо. Несколько гигантских скатов, как огромные черные ромбы, покачивались на волнах, размахивая воланами своих боковых плавников. Он миновал их стороной и внезапно почти столкнулся со стаей акул. Хищники тут же бросились вслед за ним, но Белый быстро оставил их позади. А может быть, наткнувшись на более легкую добычу, они сами решили прекратить погоню.

Вскоре дорога привела дельфина к обширному висячему лугу из сбившихся водорослей — зеленых, красных, коричневых. Вырванные волнами из прибрежного мелководья, они были занесены сюда течением. Множество морских коньков, почти сливающихся с ними, морских игл, улиток, маленьких рачков, червей и мальков копошилось в этих зарослях, прячась от стай пестрых рыб, сновавших взад и вперед над этим причудливым плавающим лугом без почвы, без корней.

Стадо Оскаленного исчезло. Ведь в море не остается ни следов, ни запаха. А среди бесчисленных его звуков — шипенья волн, плеска рыб, бульканья лопающихся воздушных пузырей, оставляемых рыбьими косяками, среди скрежета безостановочно работающих рачьих челюстей — уловить крики дельфинов было невозможно.

Белый остался один. Совсем один.

Перед ним, ухватившись спиралеобразным хвостом за стебель водоросли, подрагивал морской конек, а из его раздутого брюшка выскакивали один за другим крохотные прозрачные коньки. Это был отец. А мать, отложив икру в его брюшную складку, чтобы он высиживал потомство, уже давно беззаботно скиталась по своему синему миру.

Неожиданно раздался грозный шум, и из глубины с рычанием и хрипом вылетел слепой кашалот. Он стремительно подскочил над водой и рухнул вниз с таким грохотом, словно какой-то великан швырнул в океан целый утес. И опять подскочил, и опять обрушился, потом, разъяренный, бешено завертелся среди высоких покатых волн, которые поползли от него во все стороны. На его черной квадратной голове сидел огромный кроваво-красный кальмар, по которому пробегали лиловые полосы. Глаза моллюска — полуметровые диски — горели дьявольским огнем, а длинные щупальца оплели густой сетью все тело кашалота.

Битва между двумя гигантами разгоралась. Все чаще и чаще на коже моллюска появлялись разноцветные пятна, все сильнее стягивались узлы на щупальцах, все глубже впивались в противника его присоски. А кашалот, злобно рыча, вертелся с боку на бок и пытался дотянуться своим огромным ртом до тела врага.

В смертельном ужасе разбежались в разные стороны бесчисленные обитатели чудесного луга. Исчезли без следа морские коньки, копошащиеся рачки, морские иглы, тысячи рыб.

Лишь два великана, вцепившись друг в друга в чудовищной схватке не на жизнь, а на смерть, продолжали кувыркаться среди разорванных, беспорядочно перемешанных водорослей в кипящем море.

Неожиданно кальмар соскользнул с кашалота вниз и тут же скрылся под водой. Дельфин снова услышал незабытый им шум той кошмарной ночи, когда он впервые остался один — тот особенный шум пульсирующего насоса. Значит, это был плеск воды, выбрасываемой кальмаром через свою воронку, которая толкает его вперед, словно ракету.

Кашалот не пытался догнать сбежавшего врага — ведь в зубах у него осталась его рука, — а начал, не спеша, заглатывать добычу. На сегодня хватит. Рука-щупальце была около двадцати метров в длину и полметра в толщину.

Белый свернул в сторону. Теперь ему было все равно, куда плыть. Океан был всюду.

Внизу, на берегу скалистого острова, нежились на солнце тюлени, а выше, на изъеденных веками скалах, сплошь покрытых птичьим пометом, гнездилось несметное количество морских птиц. Вокруг островка, милях в полутора от него, тянулся опасный коралловый риф, показывавший из воды свои торчащие зубья только в бурю и при отливе. А между островом и рифом было неглубокое узкое подводное ущелье — непроходимые джунгли из водорослей и кораллов.

На дне, возле рифа, похожего на источенный водой карстовый массив, как какая-то громада из пестрого туфа, лежали почти рядом два затонувших корабля. Один попал сюда недавно. Даже краска с его деревянного корпуса не успела еще облупиться. На борту зияла страшная рана — след рокового удара о риф, который и отправил его на дно. А другой — это было ясно видно — нашел здесь свою гибель много лет назад. Корпус его, капитанский мостик, иллюминаторы, мачты и канаты — все обросло кораллами, которые превратили судно в странный каменный корабль, сросшийся с коралловой стеной, сделавшийся ее частью. И на накренившейся палубе, засыпанной белым коралловым песком, и на белых, словно заснеженных, поручнях, с которых свисали зеленые водоросли, похожие на бумажных змеев, и на высоких мачтах, украшенных причудливыми коралловыми узорами — везде кипела жизнь — пышная, всюду проникающая жизнь. Кораллы цвели тысячами нежных цветов, чашечки которых колыхались так плавно, словно их касался легкий подводный ветерок. Под ними, на них, по сторонам — повсюду в прелестнейшем беспорядке были разбросаны роскошные анемоны, гвоздики, лилии — хищные цветы-животные, над которыми распростерли свои длинные стебли водоросли, похожие на молодой дубовый лес перед листопадом. Странные, невероятные джунгли! Под изящной стеклянной губкой — настоящей хрустальной вазой — морской еж терпеливо грыз лист водоросли. По каменным ветвям, густо покрытым живым мхом, перекатывались, словно клубки змей, гибкие офиуры. Медленно ползли по дну морские звезды — но куда? Да разве это имело значение? Ведь при их пяти лучах любое направление означало — вперед. Толстые прыщеватые огурцы-трепанги, величиной с дельфина, ритмически глотали белый песок. Множество мидий открывало и закрывало свои перламутровые раковины. Светились, словно зажженные факелы, разноцветные морские черви, высунувшие головки из удлиненных известковых трубочек. Полчища кривых раков, маленьких и больших, сновали взад и вперед на своих длинных изогнутых ножках. А наверху, в кристально прозрачной воде, в этом дивном мире без теней, плавало бесчисленное количество рыб различной величины, пестрых коралловых рыб, которые порхали, словно бабочки, над каменными ветвями. Несколько зеленых черепах, размахивая, как крыльями, своими широкими плавниками, с жадностью пожирали водоросли.

Неожиданно в ущелье скользнула, почти неслышно ударяя кривым хвостом, семиметровая акула. В ее холодном взгляде светилась лишь беспощадная, ненасытная прожорливость. Рыбы-бабочки тут же попрятались в зарослях. Кривые раки притаились в своих норках, угрожающе высунув наружу острые клешни. Только рыбы-лоцманы, пестрые как зебры, спокойно плыли перед страшной оскаленной мордой акулы, словно охотничьи собаки, да на брюхе ее висело, прицепившись к нему теменем, несколько рыб-прилипал.

Из глубокой черной пещеры корабельного трюма выбрался большой, толстый осьминог, перелез через поручни и стал спускаться к основанию рифа. А там в это время одна двухметровая тридакна, раскрыв волнистые, поросшие кораллами створки раковины, лениво купала в воде свое розовое тело. Множество пугливых беспанцирных рачков осторожно выползали из раковины и тут же спешили вернуться обратно. Увидев тридакну такой беззаботной, осьминог притаился, словно подстерегающая добычу кошка. Прижался к скале, вытянул щупальца, насторожился и вдруг, резко оттолкнувшись от скалы с помощью своего водяного насоса, бросился в атаку. Но рачки успели вовремя заметить его и мгновенно забрались в свое надежное убежище. Тридакна с треском, словно захлопнула тяжелую дверь, сомкнула створки раковины. Обманутый осьминог забрался на нее, обхватил своими щупальцами и попытался открыть. От ярости тело его становилось то зеленым, то фиолетовым, в глазах сверкали алчные огоньки. Промучившись так немало времени, разочарованный, и даже как бы пристыженный, осьминог убрался восвояси. Не впервые пытался он открыть ее, но все безуспешно. Стара была тридакна и не давалась ему, не напрасно прожила она на свете уже более трехсот лет.

Внезапно сверху, с серебристого водяного потолка, откуда струилось на дно сияние процеженных солнечных лучей, спустилась стайка кефалей, а вслед за ними, окутанный облаком серебристых пузырьков, вынырнул белый дельфин. Рыбы пролетели над кораблями и резко свернули влево, надеясь обмануть упорного преследователя, но, встретив зубчатый риф, вынуждены были снова свернуть в сторону и понеслись по подводной долине. Белый помчался следом. Вдруг дно круто, почти отвесно, стало спускаться вниз, затем совсем куда-то провалилось, словно растаяло. Яркое сияние мелей исчезло, раздавленное синим полумраком, таинственным и зловещим, сквозь который с трудом можно было различить мрачные контуры подводных хребтов, похожих на зубы ужасного чудовища. Мелькнули испуганные рыбы, которые наверху, вероятно, сияли чудеснейшими красками, а здесь, в глубине, казались уродливыми, мертвенно-синими. Мрак скрывал все краски за своей мутной завесой.

Белый почувствовал, что ему не хватает воздуха. Тогда он рванулся вперед, ловко схватил плывущую последней рыбу и, мигом проглотив ее, устремился наверх.

Становилось все светлей и светлей. Угрожающий мрак рассеивался, бледнел под небесно-синим блеском преломленных солнечных лучей. Медузы снова обрели свою окраску и казались кусочками радуги.

Дельфин подскочил, шумно набрал воздух и снова нырнул за следующей рыбой. Ведь он хотел жить — хотя и изгнанный своими, одинокий, без чьей-либо поддержки, без товарищей. Он хотел жить, потому что был силен, ловок, с чутким ухом и быстрыми плавниками! Кипящая жизненность билась в каждой клетке его здорового молодого тела. Сильный и одинокий!

Но как тяготило его это одиночество! Инстинкт стадного животного не давал ему покоя. В каком-то неосознанном стремлении он искал других дельфинов, чтобы порезвиться с ними, поиграть, погоняться вместе за рыбами. Но увы! С тех пор, как Оскаленный прогнал его, он не встречал больше родного стада, а другие дельфины, к которым он пытался пристать, встречали его враждебно. Ведь для них он был чужим. А чужакам среди них не было места. Каждый со своими!

Незаметно пассат затих. С юга черной стеной поплыли тучи. Теперь ветры загудели со всех сторон. Длинные плавные волны, которые в течение многих недель спокойно катились с юга, сейчас вдруг зашумели, заволновались. Океан потемнел, ощетинился.

Тюлени, почувствовав приближение бури, поползли по каменистым ступеням островного берега наверх, где их не могли достать волны. Своими неуклюжими складчатыми телами они напоминали гигантских гусениц. Альбатросы, чайки, буревестники с громкими криками спешили спрятаться в своих гнездах. Вдали проплыли, отфыркиваясь, китиха и ее детеныш, а следом за ними — целое стадо китов-финвалов. А вот пропыхтел слепой кашалот. Морские млекопитающие убегали от разбушевавшейся стихии, рыбы уходили в глубины.

Волны росли с неимоверной быстротой, высокие и низкие, острые и закругленные, беспорядочно перемешанные, а ветер срывал с их гребней белую пену.

И вот захлестал дождь. Но нет, это был не дождь и даже не ливень, а что-то непреодолимое, страшное — целые водопады, обрушивающиеся на бурлящие водяные массы. Казалось, закипел весь океан.

Белый несся вперед, перескакивая через тысячи клокочущих водоворотов, опьяненный яростью стихии, неукротимыми, колышущимися водяными массами, он нырял, оглушенный, в их кипящие гребни и проваливался куда-то вниз, в разверзающиеся хрустальные пропасти.

Скоро тучи затянули все небо. Волны стали еще выше, еще страшнее, еще яростнее налетали на торчащие зубья рифов и взрывались от ударов гигантскими гейзерами белой пены. Взрыв за взрывом! Рев и грохот!

Наступила ночь. Море почернело и как будто ожесточилось еще сильнее. Среди общего воя бури выделялся страшный рев вздымающихся волн с кипящими гребнями, похожих на огромные горы с заснеженными вершинами. Волна за волной! Дикий сумбур, хаос…

Внезапно во мраке появился какой-то огонек, подскочил кверху и исчез. Опять появился, покачнулся и снова исчез.

Дельфин поплыл туда. Что это? Звезда над волнами? Он усилил свои короткие выкрики, чтобы водяное эхо указало ему где рифы и он смог обойти их. Покрикивал и несся вперед, уверенный и спокойный, словно видел риф, освещенным солнцем.

Вот странная звездочка приблизилась! Сквозь завывания бури ясно послышался рокот пароходного винта, а в следующую секунду на гребень подступившей смоляной громады взлетел небольшой корабль. Перегруженная топка изрыгала огонь через трубы, иллюминаторы едва мерцали, по палубе, заливаемой волнами, ползали, вцепившись в поручни, матросы. Корабль метался из стороны в сторону среди разбушевавшихся водяных хребтов, повисал на мгновение на их ревущих вершинах с оголенным, беспомощно Крутящимся винтом и вдруг стремительно бросался оттуда вниз, в чернеющие водяные пропасти.

Где-то за нависшей над океаном тяжелой завесой из туч засверкали молнии, озаряя небо розовато-фиолетовым заревом, похожим на далекое полярное сияние. Над океаном с адским шипеньем пронесся смерч. Всасывая в себя воду, он поднимал ее в виде гигантской опрокинутой воронки, словно прял из растеребленного моря толстую черную нить.

Молнии приближались. Вот сверкнула ослепительно-синяя зигзага, разветвилась на три, задрожала и потонула в океане. Через несколько секунд грянул гром. Затем небо перерезало второй, третий, четвертый, пятый раз — красными, белыми, желтыми, зелеными молниями, все более близкими и пугающими.

Моряки заметили кипящие гейзеры над подводными рифами. Бешено зазвонил колокол.

Но в тот же миг корабль ударился о риф. Огни погасли, в огромную пробоину хлынула вода. Он успел еще в последний раз взобраться на гребень волны, затем провалился в ревущую бездну и больше не показывался.

И снова кругом был мрак, разрываемый порой вспышками молний. При свете их Белый увидел над волнами лодку, наполненную людьми; она переползала через водяные холмы, кренясь то на одну, то на другую сторону, подскакивала безвольно, но не тонула. Вот перед ней выросла огромная волна, может быть, в десять-двенадцать метров высоты, настоящая водяная стена. Но чудо! Волна не потопила маленькую лодку, напротив — подняла ее, забросила себе на спину, а сама скользнула под нее, прогрохотала и удалилась. За ней набежала вторая, третья, но лодка упорно не сдавалась.

Во время одной из вспышек, дельфин успел разглядеть плывущее около лодки бревно, в которое вцепился левой рукой человек, пытаясь правой ухватиться за борт. Но люди, сидевшие в лодке, злобно кричали на него, а один даже оттолкнул его веслом. Лодка и без того была переполнена, борта ее едва показывались из воды, взять его — значило погубить всех.

Вдруг Белый уловил своим чудесным эхолотом приближение какого-то огромного животного, и через несколько секунд среди волн появился гигантский кальмар.

Однорукий!

Дельфин в страхе отскочил назад по колышущемуся водяному холму, но, как видно, не он был нужен чудовищу. Оно устремилось прямо к шлюпке, впившись в сидевших там людей своим огненным взглядом. Кто-то увидел его и закричал. Этот полный ужаса вопль перекрыл грохот бури. Гребцы изо всех сил налегли на весла. А кальмар, уверенный, что такая неповоротливая добыча все равно не уйдет от него, с жестоким наслаждением носился около и с алчностью изучал их. В его глазищах то вспыхивали, то снова гасли зеленоватые огоньки. Но вот при спаде одной гигантской волны из воды показалась его громадная спина с двумя выпуклыми страшными глазами, перед которыми извивался целый лес щупалец.

Двадцатиметровая рука вытянулась вперед, ощупала дно лодки, обвила ее и подтащила к беспощадно растопыренным щупальцам, которые жадно схватили ее и уволокли под воду.

Дельфин поплыл дальше ни разу не оглянувшись на страшное место. Ведь это его не затронуло. Самый обыкновенный случай! И кальмар должен что-то есть! Как же иначе он будет жить?

Человек на бревне видел все. Потрясенный страшной драмой, он с трудом сумел подавить подступивший к горлу крик. Содрогаясь от ужаса перед нависшей угрозой, перед мыслью, что невиданное чудовище может протянуть и к нему свою гигантскую руку, чтобы утащить его в свое подводное царство, несчастный еще судорожнее впился пальцами в спасительное дерево.

С какой стороны подкарауливает его опасность?

А волны подбрасывали его, словно щепку, вверх, с рычанием проносились над ним, обливали его удушливой пеной, швыряли в ревущие водовороты.

Руки его слабели все больше и больше — от усталости, от напряжения, от ужаса! Долго ли они удержат его?

А где-то внизу, в черной беснующейся бездне, наверное, уже подстерегает его гигантское головоногое со зловеще горящими глазами, алчное и беспощадное…

Человек напряг последние силы и привязал себя поясом к бревну. А волны, будто покрытые пеной хищные челюсти, продолжали перебрасывать его с гребня на гребень.

Лишь на другой день угомонился тайфун. Черные тучи уползли на север, и небо засияло, яркое и блестящее. Посинели укрощенные волны. Длинные, тянувшиеся насколько видел глаз, они с шумом катились по океану и исчезали где-то вдали, словно колышущиеся под ветром травы на лугу.

Солнце выплеснуло на океан весь свой жар, освежило его, развеселило. Рыбы выплыли из глубин, ошалелые, голодные, и тут же набросились друг на друга.

На морском дне, покрытом, как бы щебнем, раковинами мидий, лежал на боку потонувший вчера корабль. Около его мачты неподвижно висели, будто воздушные шарики, несколько пестрых рыб, а по палубе прогуливался старый осьминог. Возле винта, среди оазиса из морских пальм-актиний старая устрица открывала и закрывала дверцы своего перламутрового домика, приросшего нижней створкой к коралловому кусту. Но неожиданно, уловив приближение крупной морской звезды, она захлопнула свою пористую раковину и затихла в ней. Несколько гребешков подскочили кверху и уплыли, шлепая по воде раковинами. Другие поспешили зарыться в песок. Звезда, темно-фиолетовая, почти черная, покрытая белыми шипами, словно серебряными гвоздиками, медленно шевеля своими бесчисленными ножками, подплыла к беспомощной неподвижной устрице, уселась на нее и, полив раковину своим желудочным соком, принялась терпеливо открывать крепкие створки. В сине-зеленой воде пронеслась разъяренная рыба-меч, преследующая стадо тунцов. Нагнала их и одним ударом подцепила последнего тунца на свое острие, затем повернула обратно, увлекая за собой крупную добычу. Огромный скат прижал ко дну неосторожно приподнявшегося калкана и когда, подобно черному бумажному змею, взмыл наверх, там, где миг назад лежала рыба, уже ничего не было.

Морская звезда навела свои лучи, и как только усыпленная ядом устрица разомкнула створки, выпустила наружу свой желудок и втянула в него хрупкую жертву. Но она не успела закончить пиршества. Через каменный кустарник бесшумно проползла пестрая улитка с тонкой, выпуклой раковиной. Морская звезда, парализованная, застыла на месте, а нападающая уперлась своим хоботом в ее колышущийся диск. Испускаемая им кислота вскоре растворила известковую броню звезды, пробив ее, словно сверлом. И тогда улитка высосала ее мягкие внутренности.

Но когда повернула обратно к своему убежищу, сверху на нее набросился кривой рак, который давно уже подстерегал ее из своей норки. Он добрался до хобота своими сильными клешнями, разломал пестрый домишко и потащил добычу к себе в нору, чтобы полакомиться в безопасности. Наконец-то и ему повезло…

Жизнь! Лихорадочная, настороженная, первобытная и дикая, начавшаяся в морских глубинах в тот самый миг, когда один живой кусочек материи поглотил другой кусочек живой материи. Пестрая, разнообразная жизнь, еще нетронутая разумом и рукой человека, который уже преобразил облик всей суши от края и до края.

Старый осьминог, обследовав трюм потонувшего корабля и не обнаружив в наваленных там ящиках ничего съестного, снова заковылял к своему убежищу. По дороге он заметил большого рака-отшельника, который тащил куда-то свою роскошную крепость, украшенную двумя ярко-красными хризантемами-актиниями. Не теряя времени, ибо голод не любит ждать, осьминог вытянул вперед одно из своих щупалец, но мгновенно отдернул его назад, обожженным, исколотым отравленными иглами, выпущенными актинией. А отшельник уже скрылся в своем замке и закрыл вход в него острозубой клешней.

Осьминог постоял в сторонке минуты две, словно раздумывая повторить ли ему нападение или нет, потом поплелся к рифу, поросшему кактусами, лишаями, мхом и каменным кустарником. Там, притаившись на коралловом кусту, перед которым расстилалась колышущаяся лужайка морских анемон, полоскала свои жабры гигантская тридакна.

Удастся ли ему перехитрить ее?

Увы! Прежде чем осьминог приготовился к скоку, та захлопнула свою раковину.

В то же мгновение сверху стремительно спустился белый дельфин, вцепившийся в хвост толстенной скумбрии. Осьминог, разъярившись при виде белого цвета, столь ненавистного любому головоногому, метнулся к нему, вытянув щупальца, и впился своими присосками в гладкую кожу дельфина.

Но Белый, увидев алчно горящие глазки врага, услышав щелканье его клюва, похожего на клюв попугая, с силой ударил хвостом по воде и ринулся вверх к серебристому шелковому покрывалу. Два кружка от его кожи остались на щупальцах осьминога, а выпущенная им скумбрия, обессилев, сама упала в объятия нового врага.

Белый выскочил из воды около берега. Одинокий остров возвышался среди океана. Каменистый, состоящий из множества ребристых глыб, похожих на беспорядочно наваленные детские кубики, разъедаемый волнами, искрошенный ветрами и все же непобежденный, он был огражден многоцветным венком из коралловых рифов. На его скалистых утесах гнездились птицы, а на низких террасах отлеживались, переворачиваясь с боку на бок, тюлени. Они пеклись на солнце в ожидании ночи, когда начиналась настоящая охота. Но порой и сейчас какой-нибудь тюлень лениво добирался до края скалы и нырял в прозрачную воду, чтобы через минуту-другую вылезти оттуда с рыбой в зубах. Затем с неожиданной легкостью прыгал прямо на скалу, отряхивался, словно вымокшая собака, проглатывал пойманную рыбу, зевал и начинал неловко почесывать задней лапой плавник.

На прибрежном рифе, о который бились волны, изрыгавшие в бешеной злобе фонтаны пены, лежала кверху дном белая лодка с погибшего корабля, а по всему берегу валялись поломанные ящики, в которых были банки с консервами. Буря принесла и сюда часть своей добычи.

На самой высокой террасе неподвижно, как труп, лежал человек, все еще привязанный к спасительной балке.

Белый бросил беглый взгляд на остров и, не заметив ничего тревожного, снова нырнул вниз. Водные массы еще не совсем успокоились, преломленные солнечные лучи вспыхивали разноцветным сиянием, уродливо искривленные тени ныряющих тюленей и испуганных рыб казались призрачными.

Но глубже вода была тихая, совсем неподвижная. Не колыхались водоросли. Лишь морские коньки смешно перескакивали со стебля на стебель.

Кривой рак с остервенением волочил за собой добычу, забыв свою обычную осторожность. И это дорого обошлось ему. В подводных джунглях за каждую ошибку расплачиваются жизнью. Строгий, безжалостный закон!

Осьминог, который следил за ним из своего убежища, невидимый в тени коралловых кустов, вдруг кинулся на него сверху, словно молния, одним толчком своей водяной ракеты. Рак выпустил добычу и ухватился острыми клешнями за первое попавшееся ему щупальце. Головоногое разъярилось, размахнулось, ударило рака о скалу, потом еще раз и еще. А когда крепкие щипцы ослабили свою хватку, притянул обессилевшее тело врага к крючковатому клюву, который зловеще скрежетал среди венка из растопыренных щупалец.

В дали, казавшейся блестящим зеленоватым тюлем, мелькнули две неясных тени, стали расти и, наконец, превратились одна — в огромную морскую черепаху, размахивающую, будто птица крыльями, широкими плавниками, другая — в акулу, которая тащилась по пятам за своей жертвой. По ее медлительным движениям Белый понял, что она поражена какой-то тяжелой болезнью.

Перед глазами дельфина всплыло далекое потускневшее воспоминание. Так играли его сверстники. Они подталкивали головами черепах, подкидывали их, словно мячик, над волнами. Почему бы и ему не поиграть сейчас, как тогда, когда он, беззаботный и спокойный, плыл около матери.

И Белый бросился навстречу черепахе. Та резко повернула назад, но тут же наткнулась на свою преследовательницу. Акула лишь щелкнула челюстями, и голова черепахи исчезла в полукруглой зубастой пасти.

Белый видел, что акула больна — значит бессильна. Об этом говорили и лихорадочное подрагивание ее жабр, и неестественно ленивые движения плавников, и мутный взгляд ее кошачьих глаз. На нее можно было излить свою ненависть, врожденную ненависть всех дельфинов к роду акул.

Он яростно налетел на нее сверху и ударил головой в брюхо. Отплыл, разбежался, ударил второй раз и затем злобно вцепился зубами в ее хвост. Но, несмотря на тяжелую болезнь, у хищной рыбы еще остались силы для защиты. Вот она резким ударом своего хвоста свернула в сторону и страшные хищные челюсти щелкнули в каком-то сантиметре от морды дельфина.

Белый понял, что надежды на успех нет. Акула умела быстрее его переворачиваться на бок, в то время, как его горизонтальный плавник служил отлично для другой цели — всплывать почти вертикально — в этом именно и было его спасение. И потому, прежде чем акула опомнилась, он оказался на поверхности.

Внезапно тюлени бросились в воду. Они бултыхались в нее друг за другом и затем, повернув головы, смотрели ошеломленные, недоумевающие на берег, на высокую террасу, где, прислонясь спиной к скале, стоял во весь рост человек. На лбу его, под слипшимися от крови волосами, была видна глубокая рана — след того страшного удара, когда волны выбросили его на эту скалу.

Его лихорадочный взгляд обшарил горизонт, затем скользнул по испуганным тюленям и замер на перевернутой лодке.

Значит, это был не сон, не мучительный кошмар… Значит, он действительно видел чудовище и то. Неужели никому не удалось спастись?. Хотя бы одному. Пусть даже тому, который ударил его веслом. В сущности, хорошо, что он оттолкнул его. Если бы они проявили человечность, если бы взяли его в лодку..

А вокруг, за пенистым поясом прибоя, ревел океан — ощетинившаяся безбрежность, сливающаяся вдали, у неясной полоски горизонта, с другой безбрежностью — сияющей голубизной неба. Один! Один среди этого синего, грозно вздымающегося простора. И одна-единственная связь с миром, с близкими — слабая, почти безнадежная связь — эта лодка, выброшенная волнами на риф.

Во что бы то ни стало ее надо достать оттуда! Любой ценой! Иначе он никогда не сможет покинуть это дикое место, никогда не сможет спастись!

Пошатываясь, несчастный стал спускаться вниз по скалам, покрытым птичьим пометом и облепленным белыми раковинами морских желудей, будто причудливым каменным узором. Волны, шипя, налетали на них, пятились назад и, разбежавшись, снова набрасывались. Целый полк кривых раков, страшных, уродливых, расползся при его приближении во все стороны и попрятался в многочисленных щелях, прикрытых скользкими желтыми водорослями.

Человек вошел по колени в воду и, хотя волны толкали и заливали его, стал пытаться затащить продырявленную лодку на берег. Лишь через час, изнемогая от усталости, он дотянул ее до небольшого залива, единственного мелкого залива, откуда прилив не мог унести ее.

Но починку он решил пока отложить. Сейчас нужно было как можно скорее перенести на берег ящики с продуктами. Кто знает, сколько придется ему прожить здесь?

И вот, останавливаясь после каждого шага по неровному коралловому дну, он вытащил на сушу один ящик с мясными консервами. Открыл камнем верхнюю банку и, запустив в нее руку, набил вареным мясом свой голодный рот.

«Как дикарь!» — мелькнуло у него в голове. Но он не остановился, пока не опорожнил всю банку, и уже хотел было забросить ее в море, как вдруг испуганно опустил

А если понадобится? Здесь каждая жестянка может ему когда-нибудь пригодиться.

Лишь в это утро, после двухдневного путешествия по океану, Белый обнаружил стаю летающих рыб и пустился следом за ними. Испуганные рыбы стрелой взмывали в воздух, походя на вырезанных из перламутра ласточек, но, пролетев метров двести, снова бросались в волны и неслись вперед, отскакивая от поверхности воды, словно брошенные детьми плоские камешки.

Но дельфин слишком хорошо знал их искусство и потому, когда одна из них подскакивала вверх, продолжал мчаться вперед без колебаний, и лишь та снова касалась океана, впивался в нее своими многочисленными острыми зубами.

Охота и игра в одно и то же время! Возбуждающая, опьяняющая игра с жизнью и смертью!

Океан снова затих, величественный, царственно спокойный. По его шелковой коже пробегали, словно легкая дрожь, волны, они гнались одна за другой и никак не могли догнать.

Вытянувшись всем своим сильным телом, Белый летел по волнам, то вверх, то вниз, выскакивал на свежий, влажный воздух, насыщенный водяными брызгами, и в следующий миг нырял в текущую, искрящуюся синеву. Отовсюду струился свет: и с ясного безоблачного неба, и от колышущейся массы воды. И внизу, и по сторонам, и вверху — всюду спокойная яркая синь. Это был его мир — мир беспредельной лазури.

Дельфин уловил далекое фырканье китов, и в тот же миг летящие рыбы сменили направление своего полета. Издалека на них неслись, отталкиваясь от воды мощными ударами своих хвостов, двадцать-тридцать, а может быть и больше, китов-финвалов, которые с криками выпускали свои белые фонтаны.

Вдруг они резко остановились и в следующее же мгновение в ужасе бросились назад. Один из них вскоре отстал и начал так бешено колотить хвостом по воде, что океан около него забурлил в каком-то страшном прибое. Потом подскочил кверху, увлекая за собой три черных тени, резко выделяющиеся на его белом брюхе. Это касатки вцепились в его губу и теперь оттуда струилась алая кровь. Вокруг бороздило воду не менее дюжины острых спинных плавников. Затем кит затих, сжал губы в безнадежном упорстве, а беспощадные хищницы рвали ему рот своими зубами, как бульдоги, решив во что бы то ни стало разжать его челюсти и выгрызть толстый язык.

В спине одной из них, самой крупной, торчал гарпун, Дельфин узнал ее и в ужасе повернул назад, забыв про свою охоту.

Этот враг, этот ненавистный враг! Неужели ему суждено повсюду встречаться с ним?

Но скоро кит с касатками остались позади, и шум кровавой битвы затих. Дельфин успокоился, догнал стаю рыб и продолжал охоту. Надо было есть, надо было жить!

Над горизонтом висело пышное белое облако, одинокое облако посреди неба… Там, под ним — скалистый остров. Его еще не было видно, но Белый знал: где висят такие облака, там суша. Для него море не было какой-то однообразной водной ширью без дорог, без направлений. Со своим чудесным эхолотом он рыскал в глубинах и словно видел на сотни, на тысячи метров очертания морского дна, видел далеко протянувшиеся плато, подводные равнины, зазубренные горные хребты, которые то тут, то там разрывали блестящую поверхность в виде беспорядочно разбросанных архипелагов; видел глубокие ущелья, через которые проходили морские течения. Эти странные реки без берегов были длиннее и полноводнее любой земной реки и ползли как по самой поверхности океана, так и по дну его, извиваясь по узким подводным руслам — то горячие и соленые, нагретые отвесными лучами экваториального солнца, то холодные и почти пресные, влекущие с собой еще не растаявшие айсберги Антарктиды. Они то сливались одна с другой, то вдруг неожиданно расходились в разные стороны — всегда по одним и тем же путям, из века в век…

Для дельфина, как и для любого морского жителя, океан представлял собой огромную карту, ясную и четкую.

Вон там, справа, прячутся опасные рифы! Когда море спокойно, их не видно. Лишь в бурю да при отливе они оголяются и закипают. Горе тому, кто пройдет над ними. Острые коралловые шипы вспорют ему живот. Но дельфин всегда безошибочно различает это удлиненное зеленоватое пятно среди черно-синей поверхности океана.

Впереди — проток, а с той стороны — остров с тюленями. И с человеком! Белый невольно направился к нему. Что тянуло туда его, жителя открытого моря? Может быть, простое любопытство, а может быть, робкая мечта о суше, притягивающей и опасной своими острыми скалами, о которые волны могли разбить его, — какое-то смутное воспоминание, оставшееся от той далекой, окутанной мраком веков эпохи, когда кто-то из его предков, вытесненный более сильными, впервые спустился в море.

На пустынном берегу человек конопатил морской травой трещины на дне лодки. Тюлени сгрудились на другом конце острова и оттуда непрерывно доносилось их мычание. Выше, там, куда не могли добраться волны, в неглубокой впадине между скалами виднелась хижина, сделанная из грубо скрепленных досок, покрытых водорослями и разогнутыми жестянками из-под консервов. Ниже, на сухом месте, были свалены ящики с продуктами и стоял бочонок с водой.

Окинув все это быстрым взглядом, Белый повернул обратно. Ничего интересного. И он нырнул сквозь гребень набежавшей волны, которая разбилась, ударившись об него, будто осколок стекла, и рассыпалась водяной пылью.

Летящие рыбы куда-то исчезли. Не было смысла разыскивать их. Но вдруг мимо пронеслась, почти задев его морду, крупная треска и, ошеломленная неожиданной встречей, стрелой кинулась вниз. Не столько от голода, сколько от желания поиграть, дельфин бросился следом за ней.

Вниз — вверх! Вперед — назад! Синий блеск воды померк, растаял в зелени глубин. Почти у самого дна, над пышной лужайкой из морских трав, лежала неподвижно рыба-меч, измученная паразитами, засевшими у нее в жабрах. Целая стая креветок терпеливо уничтожала их, смешно и неуклюже отскакивая в сторону при каждом подрагивании мощного тела хищника.

Внезапно рыба заметила летящую тень дельфина и яростно бросилась к нему.

Если бы Белый нырнул секундой раньше или секундой позже, если бы проплыл метрах в двадцати или в тридцати от этого места, ничего бы не случилось. Жизнь продолжала бы идти своим чередом до следующей случайности.

Нападение было столь неожиданным, что дельфин не успел отстраниться. Острый меч пронзил ему спину и выскочил с другой стороны. Вытащив свое оружие, рыба ринулась в повторную атаку. Лишь тогда дельфин с удесятеренной болью силой ударил хвостом по воде, и его подбросило кверху. Обманутый этим резким движением, враг исчез за синим мраком.

Белый почувствовал, что теряет силы. Из раны на спине струей била кровь, оставляя на его пути розовый след. Глаза застилало каким-то серебристым туманом, в ушах звенело, мускулы слабели. Он остановился. Не лучше ли отдохнуть здесь, набраться новых сил? Дельфину начало не хватать воздуха. Он задышал часто, тяжело.

Но почему вода такая розовая? И что это за запах? Неужели это его кровь?

Незаметно он доплыл до островного мелководья. Ясно проглядывало дно — с переплетающимися коралловыми ветвями, усыпанными цветами, с запутавшимися в них змеевидными звездами, со стаями пестрых рыб, которые, неподвижно повиснув над каким-нибудь коралловым кустиком, вдруг стремительно опускались на него, поедали цветы и все также вместе, словно стайка воробьев, уплывали дальше.

А в ушах у него звенело все сильнее; и сильнее, он начинал глохнуть. Но что это за шум, что за непонятные звуки? Уж не нежный ли щебет его матери? Наверное, она ищет его, спешит к нему на помощь. Он ляжет около нее спокойный и уверенный, что ничего не случится, заснет и будет спать, спать… не боясь, что враг может напасть на него…

А это что? Вон то странное существо, которое ползет по белому дну? Неужели это обезглавленная черепаха? И еще живая! Она перебирается как-то уродливо, с пустой дырой вместо головы, а следом за ней тащится больная акула.

Дельфин содрогнулся. А вдруг акула учует запах его крови? Неважно, что она больна. Сейчас ей ничего не стоит справиться с ним, полуживым, с кровоточащей раной.

Надо убираться отсюда! Бежать! Скорее!

Но было уже поздно. Акула заметила его. В ее зеленых кошачьих глазках вспыхнул алчный огонек. Она оставила в покое прижавшуюся к песку черепаху и ринулась наверх, страшная, с угрожающе разинутой пастью и расправленными плавниками, похожими на крылья хищной птицы.

Дельфин снова поплыл. Ничего, что кровь потекла еще сильнее, ничего, что боль в пронзенной спине стала невыносимой. Сейчас надо думать о другом, более важном, самом важном — о жизни.

Быстрее, дальше от летящей за ним оскаленной смерти!

Но акула, уверенная в легкой победе, уже совсем близко.

На берегу человек перестал конопатить лодку и теперь стругал ножом бревно, на котором доплыл до берега, чтобы приспособить его для мачты. Потому что без мачты и без паруса, лишь на веслах, выбраться оттуда было невозможно.

А Белый продолжал тащиться перед зубастыми челюстями преследователя вдоль островного берега, вдоль коварного обруча пенистого прибоя. Вот человек исчез за скалами. На берегу и в воде начали появляться тюлени. Раненый попытался скрыться среди них, но они враждебно поднялись ему навстречу, и, толкая головами, прогнали обратно. Напуганная возможностью дружного нападения, акула повернула было в глубь океана, но вскоре, привлекаемая запахом крови, снова устремилась вслед за дельфином. А он продолжал кружить и кружить около острова, теряя силы. Нет, больше он не может!

Но слыша за собой удары кривого хвоста и щелканье похожих на пилу зубов, дельфин снова мчался вперед. Он не сдастся, он будет бороться за свою жизнь до последнего вздоха!

Утомленный работой человек присел на скалу и устремил взгляд вдаль. Где-то за этими безграничными синими просторами — континенты, города, села. Там живут люди, там живут его близкие. Увидит ли он их когда-нибудь? Или обречен умереть здесь, на этой бесплодной скале среди океана, когда опустеет последняя банка с консервами, когда вытечет последняя капля из маленького бочонка с водой. Один — среди мычащего стада тюленей!

Перед ним блестел океан, испестренный темными тенями облаков и их белыми отражениями. Лишь небо и вода… и покой! Столько покоя!

Но он знал — обманчивого покоя!

Внизу, под сверкающим солнечными искрами покрывалом, под его атласными складками, кипела жизнь — эта бесконечная драма, — жизнь, зачатая миллионы лет назад и обреченная на гибель через миллиарды лет, когда холод межзвездной пустыни закует в лед затерявшуюся в бесконечности Землю. Вдруг человек вскочил, впиваясь глазами в волны. Среди пенистых брызг прибоя мелькнуло что-то белое, оно двигалось лениво, как будто устало, но непрерывно двигалось, пытаясь приблизиться к берегу.

Человек сбежал вниз по влажным, покрытым бледно-зелеными водорослями скалистым ступеням и прыгнул в лодку, прежде чем набегавшая волна успела окатить его. Он взялся за весла. Острый киль разрезал воду, словно она была шелком, но только очень тяжелым, плотным и блестящим шелком. Лодка то поднималась, то плавно опускалась обратно на подступающие округлые волны, которые с мягким гулом плескались о ее деревянное днище.

В светящейся под солнцем воде носились, подобно пылинкам в солнечном снопу, красные пылинки планктона, этого странного, неизмеримого мира микроорганизмов — основы жизни в океане, этой чудодейственной, неисчерпаемой пищи его маленьких обитателей — этих несчастных маленьких существ, предназначенных жестоким законом природы утолять голод более крупных хищников. Вот и странное белое существо!

Да ведь это дельфин, тяжело раненный белый дельфин. А следом за ним бороздит воду острый плавник акулы. Но у дельфина уже нет сил бороться, он несомненно погибнет!

Белый поднял на человека глаза, и в этом меркнущем взгляде был такой ужас и такая мука, что тому невольно сдавило горло. Почти человеческая боль! И как будто слезы… или это только ему показалось…

Он взмахнул веслом и со всей силой обрушил его на голубую спину хищницы. Та отскочила в сторону, но потом снова пустилась за раненым, туда, откуда возбуждающе пахло кровью.

Человек решал недолго. Он достал веревку, перевесился через борт и, привязав дельфина за хвост, потащил его к берегу. Иногда, когда акула подплывала слишком близко, он останавливался и снова взмахивал веслом.

А дельфин, совсем обессилевший, беспомощный, покорно плыл следом за лодкой хвостом вперед. Лишь в глазах его, устремленных на оскаленную морду акулы, рос ужас.

Рассветало. Тихое, необычно тихое утро в океане. Едва слышно плескались о прибрежные скалы волны. Сверкало озарённое огненным сиянием небо. Пламенел океан, искрясь, словно раздуваемый жар. На западе незаметно бледнел тонкий серп луны, как бы растворяясь в победоносно шествующей заре. И вот, сквозь туманную дымку дали, выплыло солнце — бледно-алое, легкое, воздушное, и оросило золотым дождем море, скалы и белых птиц, которые потягивались после сна в своих гнездах.

В маленьком, похожем на фьорд заливчике, между расщелинами скал лежал белый дельфин, обессилевший от огромной потери крови, истощенный, неподвижный и лишь время от времени подрагивал хвостом, чтобы поднять голову и набрать воздуха. Рана перестала кровоточить и уже не так болела, но в ушах все еще звенело, словно выл налетающий тайфун. Его сотрясала холодная дрожь, а в розовых глазах были и удивление, и усталость, и страх.

Зачем его заперли тут? Что ожидает его? Там, где залив соединялся с морем узким; протоком, человек навалил несколько коралловых обломков, чтобы предохранить пленника от акулы, которая продолжала метаться взад и вперед перед заливом с присущим ей диким упорством.

Белый то просыпался и, уловив всплескивания караулящего врага, содрогался от ужаса, то снова уносился в свои кошмарные сны… Оскаленные челюсти, щупальца головоногих, кровавая пена, кровь, кровь, кровь — отовсюду, а он сам, раненный, беспомощный, такой одинокий… В сущности вся его жизнь была лишь кровавой борьбой и только борьбой. Всегда окруженный врагами — и ни минуты покоя. Ни минуты. Был бы у него товарищ, хотя бы один, который бы бодрствовал, когда он спит. А как хорошо было когда-то около того большого глянцевито-черного существа, того доброго существа, которое защищало его от всех, но, увы, однажды не вернулось к нему…

Ночной мрак рассеивался. В зеленоватых сумерках уже просвечивалось неглубокое дно — ровная скалистая площадка, обросшая кораллами и усыпанная, будто галькой, мидиями. А в самых глубоких местах виднелись пучки морского салата, нежного, ярко-зеленого. Две морские звезды подрались, не желая делить пойманную добычу. Белый, словно сквозь туман, видел, как они впиваются друг в друга глазами, находящимися на кончиках лучей, на каждом луче — по одному глазу, как бросаются в яростную атаку и как также стремительно отскакивают друг от друга. Под ними лежала полуоткрытая мидия — жемчужница — причина раздора.

Вдруг Белый встрепенулся. Из-за коралловых обломков перед заливом высунулась какая-то толстая змея. Но нет, это была не змея. Дельфин увидел два ряда белых присосков. Вот вытянулось первое, за ним второе щупальце, согнулись, проползли немного вперед, потом третье, четвертое, а за ними показалась и зеленая спина старого осьминога. Глаза его, выпуклые, немигающие, смотрели свирепо. По толстому мешку, который волочился за восемью его руками, пробегали фиолетовые полосы. А где-то в страшной дыре среди вытянутых щупалец яростно щелкал острый клюв.

Белый отпрянул в глубь залива, а осьминог бесшумно спустился в воду и вытянул вперед свои хищные щупальца, уверенный, что добыча не уйдет от него.

Человек в это время вышел из своей хижины и, стоя у порога, потянулся. Его сильные суставы громко хрустнули. Затем он посмотрел вниз на светящийся синевой залив и увидел осьминога.

— Ах, ты проклятый! — пробормотал он. Схватил недоконченную мачту и, замахнувшись, ударил ею головоногого. Но она отскочила от него, словно от резинового мяча. Человек размахнулся второй раз, но осьминог опередил его. Схватив бревно, он резким движением вырвал его из рук человека. Затем отскочил назад и исчез среди волн за каменной преградой, утащив с собой и пятиметровую балку.

— Что же теперь делать? — вслух сказал человек. — Как быть без мачты? И опустил беспомощно руки.

Белый наблюдал за ним с другого конца залива, уже примирившийся с новой угрозой, со всем, что его ожидало. Лишь в его испуганных глазах был ужас бессилия. Что готовит ему этот новый враг? То, что он враг, в этом дельфин не сомневался. Вокруг были только враги, весь мир кишел врагами, которые, притаившись, дожидались, когда смогут растерзать его на части. Весь мир! Бежать некуда! Везде его найдут! И ни одного друга…

Под ним две звезды в яростной схватке сплелись в колючий узел и поливали друг друга ядом. Большой кривой рак, крадучись, подковылял к ним, схватил убитую жемчужницу и поволок ее наверх.

Внезапно луч у одной звезды с треском отломился как гнилая доска. Напуганные этим треском драчуньи отскочили в разные стороны. На поле сражения остался лишь отломанный луч. И странно! Он вдруг начал медленно двигаться, тихонько шевеля своими бесчисленными ножками, словно был настоящим живым существом. А в это время рак, забравшись на верхнюю террасу, лакомился легко добытым завтраком. Вытаскивал своими сильными клешнями мясо мидии кусочек за кусочком и жадно засовывал его в свой страшный рот, в котором, будто мельничные жернова, вращалась дюжина челюстей.

Из-под разорванного тела мидии показалась черная жемчужина, огромная жемчужина, сверкающая своим перламутровым блеском — настоящее сокровище. Обглодав добычу, рак спрятался в свою нору, оставив на дне раковину с ненужной ему жемчужиной. Ведь там не осталось ничего съедобного, значит, и ничего полезного.

А в двух шагах от него сидел на берегу человек, устремив затуманенный взор куда-то на север. И в этом взгляде были тоска и укор чему-то более сильному и непреодолимому. Тоска! И полная беспомощность!

Далеко-далеко, за тысячи километров от этих мест, есть один большой город, закопченный, почерневший от сажи, которую извергают фабричные трубы. Все там черное: и крыши, и стены, и дома, и листья на деревьях. Даже снег зимой становится на следующий же день черным. В этом далеком городе живет она и с утра до вечера вертит колесо швейной машины. Спина ее искривлена от работы, а лицо такое бледное. Но она работает не останавливаясь, потому что надо прокормить двух девочек, которые играют на полу среди кучи лоскутков. Ведь это ради нее, ради них покинул он родной город, самый дорогой ему уголок на земле! Ничего, что там снег чернеет от сажи; ничего, что улицы грязные, дома обветшалые и серые! Ведь он родился в этом городе, сказал там впервые «мама» на самом прекрасном языке на свете — родном языке! Ведь там жили его близкие — те, ради кого он так упорно боролся с жизнью! Но увы! На родине не было хлеба для всех. Казалось бы — там так много хлеба, а на него всегда не хватало… Фабрики производили много, но покупателей не было. Поэтому хозяева закрывали их одну за другой, а рабочих прогоняли, выбрасывали на улицу…

Под ним колышется океан — синяя безбрежность, холодная, бесчувственная, неумолимая. А где-то, далеко-далеко на севере, за горизонтом — ждут его близкие, их образы туманны, словно сон, и как сон недостижимы! Столько недель пути! По разноликой, капризной, а в сущности такой монотонной безбрежности!

Когда он покинул родной город? Вчера или несколько лет, а может, и веков тому назад? Судьба посмеялась над ним, занесла его на край света в погоне за счастьем! Новая Зеландия! Легендарная страна! Можно пригоршнями загребать деньги. И он дал обмануть себя. Впрочем, другого выхода не было. Близкие провожали его на пристани с глазами полными слез, но и надежды. Разве они могли знать, что и там, в той далекой, таинственной стране, затерявшейся среди необъятного океана, где цветет лето, когда у них воет зимняя вьюга, будет то же самое, что и на родине. Откуда они могли знать, что туда стекутся со всего света толпы бедняков, голодавших месяцами по портовым городам Австралии, что на каждом корабле находят в трюмах бородатых, худых бродяг, притащившихся туда в последний раз попытать свое счастье. Откуда они могли знать, что и он, их любимый отец и муж, будет, как и другие, во время пути грузить уголь на каждой пристани, продаст свою одежду, даже обручальное кольцо, чтобы заплатить за билет — за один билет третьего класса. И ничего больше!

И вот, после трехлетнего труда, недоедания и скитаний с одной плантации на другую, он отправился обратно домой таким же бедняком, каким приехал туда. А после кораблекрушения стал еще беднее. Сейчас у него не было ничего, даже надежды на удачу — а может быть… может быть, даже и на то, что он когда-нибудь снова увидит дорогие ему лица.

Внезапно шагах в двадцати от берега показалась из воды украденная мачта. Увидев ее, человек радостно вскочил. Он знал — Новая Зеландия не далеко. Они проплыли не больше восьми часов, когда корабль начал тонуть. Всего лишь восемь часов! Но на веслах это ужасно долго. Лишь мачта и паруса могут помочь ему.

Но как добраться до этой драгоценной мачты? Может быть, волны выбросят ее на берег? Нет! Начинался отлив и мачту потихоньку относило обратно в море.

Нельзя было терять ни минуты! Не раздумывая больше, он спрыгнул на один из подводных выступов скалы, погрузился по колена в воду, протянул руку и схватился за мачту. Но в ту же секунду прямо перед ним шелк моря рассекло какое-то трехугольное острие. Он бросился к берегу, путаясь ногами в густых водорослях, и когда стал карабкаться на скалу, в двух сантиметрах от его ступни щелкнули челюсти больной акулы. Именно так — щелкнули, словно пустой капкан. Но и сегодня она запоздала, и сегодня осталась голодной…

Человек, сгибаясь под тяжестью длинной балки, отбежал шагов на десять от берега и только тогда оглянулся.

— Проклятое место! — прошептал он и понес свой драгоценный груз выше, чтобы надежно спрятать его. Отлив оголил раковину жемчужницы, но беглец, не заметив, наступил на нее ногой и глубоко вдавил в рыхлый песок. А ведь жемчужина стоила дорого! Очень дорого! На нее там, по ту сторону водяной бездны, можно было купить и дом, и одежду для жены и детей, можно было всю жизнь ничего не делать — лишь отдыхать и наслаждаться. Остановилась бы, наконец, швейная машина…

А внизу, в заливе, дельфин продолжал следить за ним, уже не так тревожно, но все еще недоверчиво.

Целых две недели — пока не зажила его рана — пролежал Белый запертым в узком заливе. За это время у пострадавшей звезды вырос новый луч, а отломленный — пустил четыре отростка и превратился в какую-то своеобразную морскую комету.

Человек, случайно обнаруживший в одном из ящиков несколько удочек, по целым дням ловил рыбу, нацепляя для приманки креветок. Время от времени он спускался поближе к воде, и в тот же миг Белый подплывал к нему, довольно шлепая по воде хвостом, а его маленькие игривые глазки светились доверием и любовью.

Рыбак бросал ему рыбу, и тот, не давая ей упасть в воду, хватал ее на лету, как собака, потом нырял с ней под воду, а съев, снова выплывал и замирал в ожидании перед своим покровителем. Вторая рыба, третья, четвертая, пятая — пока не опустеет вся жестянка. Тогда человек опять устраивался на скале с удочкой. Ему приходилось трудиться как следует, потому что его нахлебник, к которому вернулись прежние силы и прежний аппетит, никак не мог наесться.

Больная акула больше не досаждала им — от залива ее отогнал запах рыбьей требухи, отвратительный ей запах дохлой рыбы.

Когда завтрак заканчивался, начинались игры. Человек пускал в воду вздувшуюся банку с испорченными консервами, а Белый налетал на нее и, ударяя об нее лбом, подбрасывал высоко над водой, словно мяч, — пока, наконец, не выкидывал на берег. Тогда человек снова ее бросал в воду, и игра продолжалась.

В этот день заря как будто была ярче чем всегда. От острова до горизонта, над которым висел раскаленный диск восходящего солнца, трепетал, извиваясь, ручей расплавленного золота. С криками кружили над океаном морские птицы.

Игра началась на рассвете. Без нее несчастный человек, наверное, сошел бы с ума. Лишь она отвлекала его от гнетущих мыслей.

Внезапно он наклонился и, схватив банку, выбросил ее на берег, а дельфин, остановленный в разгаре игры, разочарованно взглянул на него.

— Дело вот в чем, Белячок! — сказал человек. — Ты умный, я знаю, но давай-ка проверим, на что ты годишься.

Он знал, что животное не понимает его, и все же ему было легче, когда его кто-то слушал. Все лучше, чем бормотать самому себе под нос.

Он поднял какой-то колышек, выброшенный на коралловый песок, и зашвырнул его подальше от берега. Дельфин подплыл к нему и схватил его зубами.

— Неси! — приказал человек.

Уставившись на него удивленным взглядом, Белый замер на месте.

— Принеси! — повторил человек.

Но убедившись, что новый друг не понимает его, сам вошел в воду и потянул колышек к себе.

— Неси!

Дельфин сначала дернулся в сторону, но потом, вероятно, ему пришло в голову что-то другое. Он выпустил колышек, нырнул вниз, потерся о человека и толкнул его в глубокое место. Тот растерялся. Что случится сейчас? Ведь это же в сущности дикое, животное, и от него всего можно ожидать. А он так легкомысленно приблизился к нему.

Проворное белое тело вертелось около него, то подбрасывая его вверх, то погружая в воду и снова вытаскивая за шиворот на поверхность.

Неожиданно зубастая челюсть открылась и схватила его за руку.

Неужели еще и это? Но нет!

Челюсти не сжали ее. Это было нежное, дружеское покусывание, так играют с хозяином, умные собаки.

Успокоенный человек быстро поплыл к берегу.

— Значит, игра! — засмеялся он, отряхиваясь отводы. — Медвежья игра, но сердечная, вижу.

И он снова бросил колышек в воду.

— Неси!

Дельфин поймал его ртом на лету. — Дай!

Белый опять стиснул зубы, но сейчас быстрее понял, отпустил добычу и нежно защебетал. Они попробовали еще раз, еще и еще.

— Ты очень догадливое существо, Белячок! — похвалил его человек и в награду бросил ему еще несколько рыбин.

Так они забавлялись несколько часов. Человек изнемог от усталости, а Белый все никак не мог угомониться. Ему хотелось играть. Он был неутомим.

— Ну, а теперь и мне надо поесть! — сказал ему человек, направляясь к хижине.

Внезапно он замер на месте. Потом, словно безумный, бросился наверх. Снял на бегу рубашку и замахал ею над головой. Испуганные птицы в тревоге снялись со своих мест.

Заметят ли его? Избавится ли он, наконец, от своего заточения, вернется ли снова в родной город, к своим близким, к вечно стучащей швейной машине?

Пароход — черная царапина на хрустальной спине океана — полз к горизонту, а следом за ним тянулся дымовой хвост.

Человек опять бросился вниз на берег, набрал сухих водорослей, перемешанных с высохшими, покрасневшими от времени раками, отнес их на вершину и щелкнул зажигалкой. Огонь разгорался медленно, шипя и чадя едким дымом. А несчастный, дрожа от надежды и страха, все дул на костер и дул.

Вот взвился высокий столб дыма, вытянулся, уходя в синее небо.

Сейчас его должны увидеть! Должны! Он принес еще водорослей. Должны.

А корабль уходил все дальше и дальше, стал маленьким, точкой, ползущей по горизонту, а потом и совсем исчез; лишь мутная полоска дыма указывала путь, по которому он прошел.

Человек опустился на скалу и охватил голову руками. Ушли, не заметили. Избегают этих мест, обходят их издалека. И никто не поможет ему. Никто. Чего же он ждет тогда? Надо самому найти способ выбраться отсюда. Он не имеет права надеяться на слепой случай. Надо снарядить лодку, натянуть как парус ее брезент.

В какой стороне суша? Ну, конечно же, там, на юге, но сколько часов, сколько дней проблуждает он в океане, прежде чем доберется до нее. Ничего! И это лучше, чем сидеть здесь сложа руки и ждать. В открытом море скорее встретишь корабль, чем дождешься, пока он пройдет мимо этого проклятого острова!

Он встал и огляделся. У ног его — как песчинка в синем просторе — лежал этот жалкий одинокий остров — всего метров пятьсот-шестьсот в диаметре, огражденный неприступным кольцом из рифов, беспощадно разрывавшим атласную кожу океана. На востоке и на западе — насколько видел глаз — желтело мелководье кораллового леса. Как ясно все это было видно отсюда. Подводные горы почти достигали поверхности, а скалистый остров был их самой высокой вершиной. И лишь один безопасный проход среди коварных подводных скал — вон та синяя полоска около острова, шириной в милю, по которой, рябя поверхность океана, проходит течение — ленивая подводная река, текущая, как и ее земные сестры, по глубокому ущелью.

Сейчас море лишь желтеет над опасными скрытыми рифами, но когда наступит отлив и обнажит ощетинившиеся коралловые хребты, оно покроется пеной, побелеет сердито и зашумит грозными бурлящими водоворотами.

Человек, перебросив рубашку через голое плечо, стал уныло спускаться с камня на камень, чтобы опять приняться за работу. Отверстие для мачты уже было готово, оставалось лишь закрепить ее основание двумя-тремя клиньями. Пока он старался приделать мачту, притихший Белый недоумевающим взглядом следил за ним. Почему суетится это странное, доброе существо?

Человек заметил его. Прервал работу и приблизился к входу во фьорд. Затем молча, с какой-то грустью, разбросал мачтой нагроможденные коралловые обломки и расчистил запруженное устье.

— Ну, Белячок, ты свободен! — сказал он печально. — Ты уже здоров. Обойдешься и без меня. Иди! Конечно, мне будет немножко скучно — мы ведь привыкли друг к другу — но ничего не поделаешь! Завтра или послезавтра и я подниму паруса.

Дельфин все еще не понимал и лишь следил за человеком удивленным взглядом. Потом подплыл к выходу, выглянул наружу, вернулся и вдруг прыжками понесся к морю.

— Эх, хоть бы обернулся на прощанье, — полушутливо-полусерьезно вздохнул человек и опять принялся за работу.

А Белый, опьяненный свободой и вернувшейся силой, летел вперед, словно белая молния среди расплесканной лазури.

Вот он наклонил голову, нырнул и понесся над дном, которое спускалось вниз в виде покатых террас, покрытых кораллами и целыми джунглями из водорослей.

Он снова попал в свой мир, где все цвета тускнеют в сероватой синеве, где пестрота — бессмыслица, бесцельное нагромождение красок, которые никого не радуют; в мир, знакомый и близкий, где травы сплетаются в гигантские луга над низкими каменными рощицами, где не растения, а животные цветут, и где звезды ползают по дну, — в мир обманчивого безмолвия. Среди этой мрачной стихии зрение бессильно, да и какой глаз может проникнуть больше чем на двадцать-тридцать шагов вперед! Но зато слух здесь — все. Врага здесь увидишь, когда уже слишком поздно, а звук предупредит тебя издалека, даже если это расстояние измеряется километрами. В этом мире звуков, в этом рое звенящих звуков, Белый ориентировался лучше всего, и в этом была его сила.

И сейчас он услышал старого осьминога, еще не видя его. А в следующий миг заметил, как тот свернулся, словно подкарауливающая кошка, около гигантской тридакны, которая открывала свою раковину. Осьминог подскочил к ней и сунул в ее зигзагообразное отверстие коралловый обломок. Тридакна в ужасе напрягла все свои мускулы, но хитрый враг уже успел просунуть в щель одно свое щупальце и, вцепившись в тело несчастной, стал вытягивать его наружу.

Неожиданно хрупкий коралл с треском сломался, и мощные створки защелкнулись, прищемив щупальце неосторожного осьминога. Тот резко дернулся назад, подскочил, бешено заметался. Цвет его быстро менялся, становясь то фиолетовым, то зеленым, то розовым, то черным. Но напрасно! Сильный живой капкан в какой-то неослабевающей конвульсии самообороны держал крепко, упорно. Испуганные рыбы, улитки, раки, звезды бросились в разные стороны, спасаясь, кто куда мог, а кораллы и актинии сжали свои щупальца, превратившись каким-то чудом в нераспустившиеся бутоны. Белый поплыл дальше, выскочил на поверхность, вдохнул воздух и снова нырнул в синий колышущийся простор.

На рассвете, когда на востоке вспыхнула изумрудная заря, а притихшие волны заблестели, словно перламутр, всеми своими красками, долгорукая китиха приблизилась к острову и прислонилась спиной к одной из прибрежных скал, чтобы почесаться, а ее детеныш беззаботно заиграл среди волн.

Поэтому она не заметила приближения касаток к острову и, услышав рев испуганных тюленей, задрожала от ужаса.

Что делать?

Путь к бегству был отрезан. Оставалось одно — спрятаться где-нибудь поблизости, пока враг не уйдет.

Севернее небольшого фьорда вдавался в сушу неглубокий залив, запруженный обрушившейся в воду скалой — естественным молом, о который разбивались кипящие гребни волн.

Увлекая за собой детеныша, мать спряталась за скалой и притаилась с бешено бьющимся сердцем.

Через несколько мгновений касатки, построенные рядами, словно солдаты, прошли метрах в двадцати от них, и впереди всех — огромная касатка с гарпуном. Длинные спинные плавники хищников, настоящие двухметровые косы, с шумом разрезали волны.

Перед ними неслись обезумевшие от страха тюлени, толкали друг друга, подскакивали над водой, налезали один на другого, тревожно мычали. Забыв о своем ужасе перед человеком из-за большего ужаса, который гнался за ними по морю, они, выбравшись на берег, карабкались по скалам все выше и выше, достигнув хижины, раздавили ее своими телами и продолжали подниматься дальше. Разбуженный шумом, человек едва смог выбраться из груды тел и тоже устремился наверх, ошеломленный этой неожиданной, неизвестно чем вызванной атакой.

Но несколько тюленей все же не смогли достигнуть берега. Нападающие отрезали им путь, перестроились, как по команде, в цепочку и окружили несчастных, которые, прижавшись друг к другу и выставив головы вперед, образовали плотный клубок. В середине сбились матери с детенышами, а перед ними — самцы в какой-то бесполезной попытке к сопротивлению. Одна из касаток вдруг резко отделилась от осаждающих и, разбежавшись, врезалась зубастой мордой в середину тюленей, растолкав их в стороны. Это был сигнал. В тот же миг вся стая набросилась на беззащитную добычу. Вода закипела кровавой пеной.

Случайно касатка с гарпуном заметила еще одного тюленя, который почему-то отстал и теперь спешил, выбиваясь из сил, к берегу. Радостно плеснув по воде хвостом, она устремилась к нему. Тюлень услышал ее и изо всех сил заработал плавниками. Быстрее, быстрее. А она нагоняла его, делая плавные волнообразные скачки. Ее спинной плавник то исчезал под водой, то снова всплывал над бурлящей зеленой бездной, словно грозный черный меч. Вот она разинула свой безобразный зубастый рот — целый метр в ширину. Но тюлень в этот миг выскочил на берег. Не рассчитав своего прыжка, касатка кинулась вслед за ним и упала на оголенный риф.

Она мгновенно поняла, в какой капкан завлекло ее прожорство и, не обращая больше внимания на виновника своего несчастья, который полз наверх, подобно исполинской гусенице, попыталась соскользнуть обратно в море. Но не тут-то было! В мелководье она была совершенно беспомощна. Поняв, наконец, какая участь ее постигла, касатка обезумела, заметалась, забила своими мощными плавниками. А солнце припекало все сильнее и сильнее, высушивая ее нежную кожу.

Товарищи ее, утолив немного свой голод, снова построились в ряды и теперь кружили в бешеном темпе около забитого тюленями острова. Место вожака заняла другая касатка. Прежнего забыли, словно он никогда и не существовал, хотя со стороны рифа все еще неслись его стоны.

Меченая китиха продолжала прятаться в мелководном заливе, а сердце ее билось, билось, готовое выскочить. Она хорошо, даже слишком хорошо знала этих морских разбойников. Серповидный шрам на ее спине не давал ей забыть о них.

И каждый раз, когда мимо скалы проносились зловещие черные тени, она слегка касалась своего детеныша, чтобы успокоить его, ободрить. Обнимая его своей длинной узловатой рукой-веслом, мать словно шептала: «Еще немножко. Потерпи. Молчи, не шевелись, чтобы нас не услышали. Только бы нас не услышали…»

Какой странный этот залив — ни водорослей, ни кораллов, ни морских животных, ни рыб, ни актиний, ну хотя бы одна мидия. А в самом низу, на дне, белый песок шевелится как-то особенно, словно кипит. Да ведь это же родник!

Из-под песка ключом пробивалась вода. Но не морская, а несоленая, теплая вода. Поэтому залив и казался таким безжизненным. Ведь морские жители не переносят пресноводья.

Но что это? Полчища паразитов, облепивших все тело огромного животного, замерли, перестали копошиться у него под кожей. Зуд, невыносимый зуд, не дававший китихе покоя, отравлявший ей жизнь, будто совсем исчез.

Как приятно было бы ей сейчас, если бы не эти ненавистные хищники, что продолжали колесить вдоль острова, то и дело с шумом ныряя под воду — с этим ужасным для каждого морского обитателя шумом.

В это время касатки, убедившись, что в море не осталось ни одного тюленя, сгрудились перед маленьким фьордом. Вода закипела от них. И вот, они начали приближаться к берегу все ближе и ближе. Наверху больше не оставалось места, и тюлени, сбившиеся в беспорядочные кучи на краю скалы, обезумели от страха. Некоторые из них, наиболее трусливые, повинуясь слепому инстинкту, который заставлял их всегда искать спасения в воде, как загипнотизированные, сами попрыгали в море, в разинутые чудовищные пасти.

Прошел час, другой — океан затих. Тюлени еще лежали на берегу, всматриваясь удивленными круглыми глазами вдаль, где исчезли их извечные враги. Лишь прежний вожак хищников продолжал извиваться на рифе; ослабевший, задыхающийся, но все же живой, он ударял хвостом и хрипел. По его оскаленной морде текли слезы.

Меченая взглянула туда и, поняв, какая участь постигла ее врага, вышла из своего убежища и поплыла вместе с детенышем в глубь моря. Оба они здорово проголодались. Но досадные паразиты, как видно, сдохли, отравленные пресной водой мелководного залива. И потому китиха чувствовала себя очень счастливой — словно весь мир стал еще лучше…

Когда тюлени снова вошли в воду, забыв про только что пережитый ими ужас, человек спустился вниз. Жизнь продолжала идти своим чередом и настойчиво требовала своего. Как будто ничего и не случилось. Лишь пять-шесть маленьких тюленьчиков жалобно скулили, одиноко плавая около берега.

На том месте, где совсем недавно была хижина, сейчас виднелись лишь обломки. Тяжелые тела раздавили в суматохе все: ящики, банки. Ничего не уцелело. Ничего! А от бочонка с водой осталась лишь груда щепок да маленькая лужица в ямке на скале.

В первую минуту человек не осознал всего ужаса случившегося. И лишь немного погодя понял, что означало для него остаться здесь, на этой голой скале среди океана, без воды… При таком количестве тюленей, рыбы, мидий и раков о еде беспокоиться было нечего. Но остаться без воды…

Он лег на живот и залпом втянул в себя всю лужицу. Потом уныло выпрямился. Это его последний глоток. Кто знает, когда он снова сможет напиться… Последний глоток!

Нельзя больше терять ни минуты, нельзя продолжать сидеть здесь в надежде, что мимо пройдет корабль. Надо рассчитывать только на себя. Единственное спасение в лодке.

В два прыжка он достиг берега.

Но где она? Ведь он оставил ее здесь? Неужели и ее?..

Среди покачивающейся аметистовой стихии показывались и снова исчезали круглые головы тюленей, увлеченных охотой. Напоенные солнечным блеском, волны подступали к берегу и снова откатывались от него, то вдруг будто бы переставали двигаться, и остров сам отправлялся им навстречу, летя над кипящими гребнями, словно огромный каменный корабль, заблудившийся в этой бесконечной шири. Гребень прибоя расчесывал море, как кудель, превращая его в пышную шерсть, а невидимые пальцы плели из нее тончайшее кружево, которое колыхалось взад и вперед около берега.

Сколько красоты! Сколько солнечного блеска! Но лодка? Где она? Разве можно думать сейчас о красоте, когда у него нет ни капли воды!

Он побежал вдоль берега, проверяя — не унесло ли ее течением. С камня на камень, с рифа на риф…

Заметив выброшенную на берег касатку, невольно вскрикнул и пошептал: — Ну и страшилище!

Но не остановился, сейчас ему предстояло нечто более важное. Он перебрался через мелководье к заливчику, где прятались во время нападения касаток Меченая и ее детеныш. И тут, в сотне метров от рифа, увидел покачивающуюся на волнах лодку.

Но как добраться до нее! Дождаться, пока ее прибьет к берегу приливом?

И вдруг человек заметил, что течение — хотя и медленно, почти незаметно — увлекает лодку к югу, все дальше и дальше от острова. Неужели он оставит ее так? Неужели откажется от этой единственной надежды на спасение — сейчас, когда остался и без воды?

У ног его струилась теплая родниковая вода, заполнившая весь залив. Целый залив пресной воды! А он даже и не подозревал этого.

Несчастный видел только одно: белая лодка уплывает ют него на юг.

Будь что будет! Касаток наверное нет поблизости, раз тюлени играют так беззаботно. И он нырнул в волны. Открыл глаза. Какая красота! Какая чудесная синь струится вокруг, плещет ему в глаза, словно бьет ключом отовсюду — снизу, сверху… Солнечные лучи, преломленные волнами, ткут волшебную сеть из своих перламутровых нитей, и каждая нить — многоцветная радуга. Волшебный мир льющейся синевы, какой-то многогранный хрусталь, сквозь который проглядывает неглубокое дно, поросшее водорослями и кораллами.

Столько красок! Наверное ни один земной лес, покрытый инеем осенних заморозок, не может сравниться с пышным великолепием подводного леса. Водоросли, кораллы, актинии, морские лилии, анемоны, гвоздики, звезды, мидии, улитки, ежи, пестрые рыбы — все это расцвеченное причудливейшими, невероятными красками. Словно ожила волшебная сказка!

Ему уже не хватало воздуха и, вынырнув на поверхность, он поплыл к лодке.

Быстрее! Быстрее!

До цели оставалось около десятка метров — не больше, — когда навстречу ему выскочила обезглавленная черепаха. Сейчас ей не хватало и задней ноги, но все же она жила и даже плавала. Изумленный ее видом, человек свернул в сторону и лишь тогда разглядел над водой трехугольный плавник больной акулы. У него перехватило дыхание. Новая волна приподняла рыбу и сквозь прозрачную водяную стену, как сквозь стекло аквариума, он увидел ее всю. Зеленые глаза хищницы смотрели на него с такой холодной злобой, с такой неутолимой алчностью! В разинутой полукруглой пасти блестели беспощадные зубы, нанизанные в три ряда — три страшных белых пилы. Она устремилась к нему, оскалившись, как злая собака. Жабры ее судорожно вздымались, кривой хвост изгибался почти над водой. На брюхе у нее, висели три рыбы-прилипалы, вцепившиеся в ее кожу присосками своих плоских голов.

Акула была небольшая, не длиннее трех метров, но все же акула! Повернуть назад? Бессмысленно — берег далеко, отчаянно далеко! Тогда к лодке? Но как раз оттуда и надвигался враг! Мозг его работал так быстро, так лихорадочно, как никогда. Он где-то слышал, что дерзость человека может прогнать подобного хищника, или хотя бы увеличить шанс на успех. Дерзость! Стиснув до боли зубы, он поплыл навстречу врагу. И действительно, акула отступила. Повернулась, вяло, утомленно отплыла шагов на десять от него, но неожиданно изменила свое решение и снова повернула в его сторону. Человек вытащил нож.

Целое утро Белый ловил маленьких кальмаров Он обнаружил их на рассвете, на глубине в тридцать-сорок метров, когда они увлеченно преследовали, вытянув вперед свои длинные щупальца, косяк камсы Он нырнул под них и шумными ударами погнал к поверхности Их было много, тысячи бело-розовых моллюсков с выпученными черными глазами.

Испуганные его внезапным появлением, кальмары помчались, словно целая туча живых ракет. Насосы их выталкивали воду все быстрей и быстрей. Достигнув поверхности, они взмывали над ней (авось удастся спастись!) и неслись так сто-двести метров, подобно летающим рыбам

Но неожиданно Белый прервал охоту, и кальмары, пролетев еще метров сто над водой, попадали в нее, будто скошенные пулеметной очередью.

Дельфин повернул назад. Что-то влекло его туда, на запад, где над горизонтом висело небольшое пышное облачко Единственное облако на чистом голубом небе.

Скорее обратно, к скалистому острову, к тому странному доброму существу, которое спасло его от акулы, которое прогнало осьминога, которое кормило его рыбой и так весело играло с ним, к единственному доброму существу среди скопища беспощадных врагов, единственному — после того как не вернулось другое доброе существо, которое спасло его от касатки и исчезло… Навсегда…

В сущности, что влекло его туда? Привязанность, любовь, благодарность? Или какая-то подсознательная, неудовлетворенная потребность в ласке, желание близости, взаимности, заложенное в любом живом существе миллионы лет тому назад, в ту невероятно далекую эпоху, когда одиночные клетки, раз поделившись, уже не рассеивались, а оставались объединенными в группы, общества, организмы.

Стремление к дружбе!

Он вздрогнул. Знакомый звук долетел до его слуха. Это в сотне метров от него всплыл подышать воздухом после длительной охоты около самого дна слепой кашалот. Большой наклонный фонтан, потом глубокий вдох, второй фонтан, пониже, опять вдох, третий фонтан, четвертый, пятый, десятый, двадцатый…

Видно, просидел он под водой дольше, чем следовало.

Дельфин был уже далеко, когда кашалот, сделав последний вдох, стал снова погружаться в свое царство. Хвост его мелькнул над водой, как гигантская черная бабочка, и исчез. А что это там, вдали?

Белый подпрыгнул над водой и увидел их. Касатки, шайка морских пиратов! Они летели, будто эскадра быстроходных скутеров.

Кого они преследовали так стремительно?

Но нет! Сейчас они сами спасались бегством от какого-то страшного врага.

Белый замер прислушиваясь. И тут же уловил приближение огромной стаи морских змей, которые неслись прямо на него, — сотен, тысяч покрытых желтыми и черными пятнами змей, зловещей смертоносной стаи, от ядовитых зубов которых бежало все живое.

Лишь несколько акул не захотели сойти с их пути и врезались в стаю, широко разинув свои пасти, — лишь они со своей ненасытной, безрассудной жадностью.

Не дожидаясь пока змеи приблизятся, Белый пустился вслед за пролетевшими мимо него касатками. Сейчас они были менее страшны. Инстинкт и опыт, приобретенный еще его прадедами, недвусмысленно подсказали ему это.

Так он несся около часа, пока не смолк угрожающий шум за его спиной, тогда повернул назад и поплыл к пушистому облаку, повисшему, словно зонт, над скалистым островом.

Вскоре его эхолот обнаружил подводное возвышение, длинный поперечный хребет, буйно заросший непроходимым лесом стометровых водорослей, каким-то сказочным лесом из тонкоствольных лиан, причудливо переплетающихся друг с другом и осыпанных, будто жемчужной росой, кислородными пузырьками.

Рыба-луна, повисшая неподвижно под самой поверхностью, как надутый воздушный шар, терпеливо метала икру. Целые облака икры — двести-триста миллионов крохотных яичек, которые морское течение разносило во все стороны. Двести-триста миллионов новых живых организмов — если, конечно, все они уцелеют в предстоящей жестокой борьбе. Если… А сколько лакомок питалось этой икрой и крохотными вылупившимися мальками!. Вдруг среди сплетающихся водорослей мелькнуло несколько крупных теней, размахивающих плавниками. Испуганная их приближением, стайка морских коньков в ужасе разбежалась в разные стороны.

Черепахи! Почему бы ему не поиграть с ними? Дельфин устремился им навстречу, выбрал самую большую и подбросил ее лбом кверху. Но что это за странные черепахи? Они не убегают, как другие, а сами набрасываются на него сверху, клюют его, рвут своими острыми клювами его кожу!.

Да ведь они же совсем не похожи на тех неповоротливых и безобидных черепах, с которыми развлекались когда-то его сверстники. Как он не заметил, что они и выглядят иначе — более сплюснутые, с рубчатыми панцирями.

Белый обратился в бегство. Черепахи тут же бросились следом за ним, но вскоре отстали. Разве могли они тягаться с ним в скорости? А он усвоил еще одну истину в борьбе за жизнь: рубчатые черепахи опасны, и потому их следует избегать!

От соленой воды ранки у него на теле начало саднить. Дельфин снова взял курс на остров и, обойдя водорослевые джунгли, понесся к своему другу, с которым можно была играть сколько хочешь, беззаботно и спокойно.

Морские птицы с криками возвращались к своим гнездам. Солнце устало клонилось к горизонту, а волны, отражая весь его жар, летели ему навстречу, словно светящиеся водопады.

Сначала показалась скалистая вершина, потом склоны, пенящийся прибой. Послышался лай тюленей.

Над волнами покачивалась белая лодка, а около нее — его друг и… акула!

Белый мгновенно понял нависшую опасность. А понять — для него означало — немедленно действовать! Среди быстрых самый быстрый! Он метнулся вперед и ударил изо всей силы в брюхо акуле так, как делали это его соплеменники из стада Оскаленного. Хищница испуганно метнулась в сторону, а человек издал радостный возглас. Надо было нападать, не медля, молниеносно, пока хищник не опомнился! И, подплыв к врагу, он бросился ему на спину. Шершавая кожа акулы ободрала его, как наждачная бумага, но в возбуждении человек ничего не заметил, впился пальцами левой руки в красное отверстие под жаброй, а правой ударил ножом ее в брюхо.

Но ужас! Встретив твердую толстую кожу, настоящую костяную броню, нож выскочил у него из руки и потонул. Исчез куда-то и неожиданный союзник. Человек, сидевший на спине у мечущейся акулы, остался с ней один на один. — Белячок! Белячок! — позвал он, но напрасно. Вдруг рыба нырнула под воду, увлекая его за собой в синюю бездну, перевернулась на спину и снова понеслась вниз. В ушах у него зазвенело. Он соскользнул с акулы и начал грести кверху, к искрящейся лазури, куда показывали ему путь вылетающие у него изо рта пузырьки.

Догонит она его или нет? Не отгрызет ли ему ноги, как пыталась это сделать около скалы? Он взглянул вниз. Темная тень исчезла. Рядом с ним небрежно покачивались две огромные медузы, сверкающие, словно роскошные люстры, всеми цветами радуги.

Стайка мелких рыбешек, увидев его, тут же, как по команде, свернула в сторону.

Наконец, полузадохнувшийся, он выбрался на поверхность, глотнул воздуха и потонул, снова всплыл и заспешил к лодке.

Куда исчез белый дельфин? Испугался что ли? Неужели покинул его?

Он снова нырнул под воду, посмотрел вниз. И вдруг увидел, что из туманной синевы выплыла акула, перевернулась на спину и разинула пасть. На брюхе у нее, по-прежнему безучастные, висели черными тенями рыбы-прилипалы.

Дождаться, пока она подплывет к нему? Нет, каждая выигранная минутка жизни могла означать жизнь вообще. Он оказался проворнее больной рыбы и снова оседлал ее. Та бешено заметалась, но человек не отпускал. С каким-то безнадежным упорством стиснув коленями шершавые бока акулы, он добрался до ее глаз и впился в них ногтями.

Обезумев от ярости, она подскочила над водой, перевернулась в воздухе на спину и рухнула вниз. Человек с трудом сумел удержаться. На мгновение пальцы его скользнули назад. Но он не отчаялся. И снова впился ногтями в зеленые глаза.

Если бы ему удалось ослепить ее!

Пальцы его тонули в ее глазных яблоках, скребли по ним, как звериные когти.

Два зверя в смертельной схватке!

Но долго ли будет длиться все это, и долго ли еще сможет держаться человек? И выдержит ли вообще? Не бессмысленна ли эта борьба?

— Белячок, Белячок!

А где-то далеко, за тысячи километров отсюда, его ждут две девчушки и изнуренная работой женщина. Монотонно стучит машина… Они ждут. Ждут его. Пусть с пустыми руками. Лишь бы вернулся…

Несчастный чувствовал, как дрожат его колени, как слабеют руки, отказываясь подчиняться ему и царапать глаза врага.

Выдержит ли он?

А впрочем, может, уже нет смысла?

Увидев, что нож выскочил из руки человека, Белый, не колеблясь ни секунды, нырнул вслед за ним. Конечно, он не мог оценить своим мозгом силы этого оружия. И все же одно для него было ясно: он должен как можно скорее принести своему другу этот блестящий предмет, что пошел ко дну, как приносил ему брошенный в воду колышек. Так надо! В его примитивном сознании не было места для колебаний.

Нож опускался все глубже и глубже, блеск острия потускнел, желтая ручка стала зеленой. Вокруг струился знакомый синеватый полумрак; в нем проступали коралловые зубцы, обросшие цветами, над которыми проносились стайки рыб. Морские черви ритмично помахивали бахромой, будто веерами. Губки полоскали свои многочисленные поры.

Вот гигантская тридакна. Вот и пойманный ею осьминог. Ослабев от борьбы, он беспомощно лежал на дне, словно синий лоскут, но глаза его сверкали все также злобно. Тридакна продолжала держать его за щупальце — ведь для нее это был вопрос жизни. Сквозь узкую щель между створками в раковину поступало достаточно воды, чтобы существовать, и потому она решила не отпускать врага до тех пор, пока у него не иссякнут силы.

Нож последний раз перевернулся и упал на песок, прямо к огромным рукам головоногого, которое взглянуло на него прищуренными глазами, но не шевельнулось.

Во время своего плена осьминог успел сожрать все живое вокруг себя: всех звезд, всех мидий, — но это не утолило его страшного голода, и теперь он ждал, чтобы кто-нибудь проплыл мимо. У него не осталось надежды вырваться из беспощадной раковины. Ведь он столько времени безрезультатно боролся с ней, пытался разжать ее силой, пытался вытащить защелкнутую руку, если можно, даже оторвать ее. Все напрасно! А чтобы жить, пусть и так, прикованным, надо было есть.

Белый проплыл над осьминогом два раза — тот не шевельнулся, лишь проследил за ним своими выпуклыми глазами, горящими дикой, бессильной злобой.

Тогда дельфин решился. Стрелой спустился вниз и схватил нож, но только хотел повернуть назад, к поверхности, осьминог обхватил его своими щупальцами. Присоски впились в белую кожу, толстое мешковидное тело надулось, от возбуждения по нему пробежало несколько красных волн, глаза засверкали еще более алчно, защелкал клюв.

Белый обезумел от страха, заметался. Стаи рыбок, что плавали неподалеку, с любопытством следя за ними своими глупыми глазами, разлетелись во все стороны, словно вспугнутые птички. По песку запрыгали жемчужницы, ощетинились ежи актинии свернули свои чашечки. Лишь какой-то странный обруч, не обращая на них внимания, кувыркался под розовым коралловым кустом. Это два зубастых угря, укусив друг друга за хвосты, грызли их остервенело, катаясь по дну.

Неподалеку, за повисшей над ними, будто стрела, морской губкой, мелькнула огромная тень с удлиненной мордой. Рыба-меч? Нет! Рыба-пила! Она плавно спускалась вниз, уставившись на борцов своими плоскими глазами и вытянув перед собой пилу, на которой были нанизаны два ряда острых зубов. Приближалась, следила…

Почувствовав, что воздух у него кончается, дельфин заметался еще яростнее, а в это время безжалостные щупальца опутывали его и притягивали все ближе и ближе к зловеще скрежещущему клюву.

Касатка с гарпуном лежала на рифе, полузадохшаяся, лишенная сил. Кожа ее высохла и растрескалась, в голове шумела кровь, перед глазами ходили алые круги. Девятиметровое туловище ее с белым брюхом и черной спиной, как бы расплывшееся, изодранное в кровь острыми шипами кораллов, лежало на боку.

Но жизнь упорно не покидала ее измученное тело. Агония была тяжелая, мучительная, слишком жестокая даже и для такого безжалостного хищника. И все-таки это была жизнь — тонкая нить еще связывала ее с кипением, с возбуждающим и опьяняющим движением, с борьбой!

И она дождалась!

Прилив окатил ее, подтолкнул к скалам. Сначала касатка не поняла, что произошло. Просто ей стало легко-легко и прохладно. Удушье исчезло, красный туман перед глазами рассеялся. Затем она начала чувствовать. Волны ударяли ее о берег, раня потрескавшуюся кожу. Собрав последние силы, она попыталась выбраться из прибоя, но набегающие волны то и дело возвращали ее назад, к каменным громадам.

Но, наконец, ей удалось. Живучесть ее была удивительная, невероятная. Недаром прожила она столько лет с этим ржавым гарпуном в спине, не случайно стала вожаком стада…

Это произошло давно, очень давно, — тогда она плавала еще вместе со своей матерью. Они напали на стадо синих китов, на которых охотились и приплывшие в нескольких лодках китобойцы. Киты обратились в бегство, но спасались они, разумеется, не от людей — ведь они даже не знали, что это враги, — а от касаток. Тогда один гарпунщик решил излить свою злость на виновников неудачи. И когда мимо лодки проплыла черная спина, он метнул в нее гарпун. Метнул его в последний раз. Потому что мать раненой касатки молнией налетела на лодку и разнесла ее в щепки. Никому не удалось спастись — ни гарпунщику, ни шестерым гребцам, чтобы потом рассказать людям с корабля о случившемся. Но гарпун так и остался в спине касатки на память о том случае. Отметина, говорящая о выносливости.

Упорно, сантиметр за сантиметром, касатка преодолевала напор прибоя, пока, наконец, не вырвалась из его коварных объятий и не поплыла в океан.

Она снова оказалась в родной стихии, среди прохладных волн беспредельного моря. Но сил у нее не было, и она, все еще не придя в себя, плыла медленно, словно парализованная.

Успокоившиеся было после нападения касаток тюлени вовремя заметили се и с тревожным лаем бросились беспорядочной толпой к скалам. Чайки и буревестники, крича, закружились над островом.

Когда оседлавший бесновавшуюся акулу человек увидел нового врага, кровь застыла у него в жилах. Разве можно было теперь надеяться на спасение? Спастись среди этих хищников?

И все же он не хотел сдаваться и был готов защищать себя, даже если это бессмысленно, пока грудь дышит, пока глаза видят, пока мышцы еще могут выдержать, пока бьется сердце.

Касатка с мутным, отсутствующим взглядом вяло кружила вокруг сражавшихся, может быть, все еще не чувствуя голода, все еще не опомнившаяся после адских мучений на рифе, не отдавая себе отчета в том, что ее влечет сюда. Она начала описывать круги метрах в двадцати от борцов, но радиус их с каждым разом уменьшался, движения ее становились все более резкими, быстрыми, а в глазах загоралась прежняя ненасытная злоба.

В пяти-шести метрах от человека покачивалась на волнах белая лодка — единственная цель, недостижимая мечта, мечта о спасении. Еще несколько метров! И один прыжок! лишь бы ему попасть в нее! Лишь бы это, ничего другого ему не нужно!

По ноге его скользнуло какое-то гладкое тело.

Новый враг!

Из воды показалась белая голова с удлиненной мордой, держащая в зубах выпущенный им нож.

— Белячок!

Все случилось так неожиданно. Рыба-пила налетела на осьминога. Но почему? Что привело ее в ярость? Может быть, инстинктивная ненависть любого морского жителя к коварным головоногим, а может быть, страх, что на нее могут напасть, атака с целью самообороны, опережения врага? Зубастая пила проткнула, подобно молнии, жилистое тело осьминога, словно это была резина. Почувствовав, что убийственная хватка ослабла, Белый полетел наверх. И как раз вовремя. Еще две-три секунды, и он никогда уже больше не всплыл бы. Оглянувшись, дельфин увидел, как рыба пытается вытащить свою пилу и как осьминог обвивает ее щупальцами. Затем блеск синевы скрыл от него морское дно…

<p >Однако, ликовать не было времени. Человек схватил нож и замахнулся, но уже зная, что кожа акулы крепка как панцирь, вонзил длинное острие в ее жабры и повернул его там несколько раз. Хлынула кровь, и смертельно раненная акула подскочила в конвульсии. Но человек не отпускал. В каком-то жестоком опьянении, сам став хищным зверем, он наносил удар за ударом.

Его охватила первобытная жажда победы…

Теперь скорее к лодке!

Оттолкнув акулу в сторону, он руками, всем своим телом вцепился в борт лодки и, перевалившись через него, лег на дно и затих.

Столько ужасов за один день!

Около него в воде тяжело дышал Белый, все еще не прочистивший легкие от скопившихся там в минуту удушья ядовитых газов. Внезапно он почувствовал запах касатки, увидел разрезающий воду острый плавник.

Ужас, накопленный сотнями предыдущих поколений, охватил дельфина. Он забыл все: дружбу, привязанность, благодарность — и, объятый страхом перед оскаленной смертью, удесятеренным воспоминанием о том дне, когда он потерял самое близкое ему существо, — исчез в океане.

Ведь он исполнил свой долг: спасенный друг его лежал в лодке — в надежном месте.

Раненая акула уплывала, оставляя за собой кровавый след. Внезапно дорогу ей перерезала касатка, разинула свою пасть, и в следующее же мгновенье голова акулы исчезла в ней. Касатка подскочила над водой, и тело ее жертвы целиком провалилось в ненасытную утробу. Снаружи остался лишь кривой хвост, но вот и он пропал. Три прилипалы едва успели оторваться от своей прежней хозяйки и прицепиться к брюху победителя. Затем касатка, как ни в чем не бывало, поплыла к лодке. Остановилась перед ней и впилась в человека своими темно-фиолетовыми глазами. Какая злоба! Какая свирепая злоба! Таким же зловещим ледяным взглядом смотрел осьминог, вырывая мачту из его рук. Человека невольно передернуло от страха и отвращения. Забыв про свою усталость, он сел на весла и повернул лодку к берегу. Но касатка не оставила его, поплыла рядом, не отрывая от него своих глаз и почти касаясь боком борта.

«Хочет загипнотизировать меня! Как тюленей!»

Какая глупая, нелепая мысль! И все же, почему она преследует его с такой настойчивостью? Холодный пот выступил у него на лбу, на спине, руки задрожали.

Вот и прибой! Скалы!

Но где сойти? Весь берег забит испуганными тюленями, которые встречают его приближение враждебным лаем и оскаленными мордами. Даже если он и сможет пробраться среди сбившихся в кучи тел, то что станет с лодкой? Вдруг веревка опять порвется и ее унесет течением? Да и тюлени могут, играя, потопить ее.

К тому же на острове не осталось ничего ценного. Мачта, паруса, удочки и нож были с ним. Что ему делать на суше? Почему сразу не тронуться в путь? Или он хочет умереть от жажды на этих угрюмых, раскаленных солнцем камнях?

Касатка сторожила его там, у скалы, под разрушенной хижиной, и нетерпеливо плескала по воде хвостом. Переполошившиеся тюлени в страхе старались забраться как можно выше, даже если для этого им приходилось ползти по телам тех счастливцев, которые опередили их. Толкались и лезли, лезли наверх, подальше от берега. Рев и вой! И крики морских птиц, что тревожно вились в потемневшем небе.

Человек решил — плыть! Завтра, может быть, будет поздно…

Он поднял паруса, и ветер тут же надул их, подтолкнул лодку и понес ее туда, где должна была быть суша, к далекой полоске горизонта.

Лишь бы не наткнуться на рифы!

Человек давно уже изучил с вершины скалистого острова все опасные мели, которые кипели при отливе, и все же — вдруг он что-нибудь не разглядел?

Небо померкло — стало почти черным. Померк и океан, впитав в себя цвет неба. Лишь на западе пылал горизонт, пылал воздух, пылала вода. И на фоне этого кровавого заката, кажущийся неестественно огромным, страшным и грозным, среди белой пены прибоя возвышался зубчатый силуэт одинокого острова, где над обломками скал кружили, прежде чем усесться на ночь, поздние птицы.

Бросив случайный взгляд назад, человек снова похолодел. В пенистой дорожке, оставляемой лодкой, угрожающе нырял торчащий плавник касатки с гарпуном. Поняв, что тюлени на сей раз ускользнули от нее, она летела в погоню за добычей, казавшейся ей более легкой. Настигнув, проплыла несколько метров около лодки, как бы изучая прочность ее борта, потом ушла под воду и, прежде чем человек успел догадаться, что она готовит ему, страшный удар подбросил лодку в воздух. Хорошо, что киль был крепким и выдержал. Несчастный едва успел ухватиться руками за мачту. Враг выплыл с другой стороны лодки и удивленно уставился на него своими злыми глазами. Неужели жертва все еще держится?.. После такого удара!..

Невольно человек припомнил все, что слышал об этих опасных хищниках — невероятные, ужасные рассказы-легенды, в которых трудно было отличить правду от выдумки. Такими же неожиданными, молниеносными ударами головой толкали они льдины, ломали их или переворачивали, чтобы спихнуть в воду лежащих на них тюленей.

И вот — то, что он раньше считал моряцкой выдумкой, оказалось жестокой правдой. Только сейчас жертвой был не тюлень…

Касатка отплыла в сторону, ударила хвостом по воде и снова налетела на лодку. Но и на этот раз удар пришелся в прочный киль.

Человек опять удержался, в смертельном ужасе цепляясь за качающуюся мачту. Значит, и он сейчас как тюлень на плавающей льдине и такой же беспомощный.

Вот опять! Касатка разбежалась и снова ударила лодку своей огромной головой. Доска затрещала. Сквозь щель забила тонкая струйка воды.

Человек схватил консервную банку и начал поспешно вычерпывать воду. Что еще мог он сделать?

С какой стороны обрушится на него новый удар? И выдержит ли пробитая лодка?

Откуда? Откуда?

Стиснув мачту до боли одной рукой, он другой лихорадочно вычерпывал воду.

Где подстерегает его смерть, оскаленная, страшная, прячущаяся в черной бездне? Когда и как набросится она на него?

Но почему он, не двигаясь с места, бездействует в пробитой лодке среди океана? Почему ждет, скрестив руки, своей гибели? Почему не пытается предпринять что-то, пусть даже глупое, бессмысленное?

Он убрал парус, сел на весла и пустился обратно к кипящему прибою, туда, где проступали едва заметные очертания скалистого острова.

Вода в лодке, поднимаясь все выше и выше, сначала покрыла ступни его ног, потом дошла до щиколоток, потом до колен.

А рокового удара все еще не было.

Белый вертелся около острова, но не решался подойти поближе. Его острый слух улавливал сквозь водяные массы шумное дыхание касатки и ее звучное фырканье.

Пронеслось стадо тунцов. Самыми последними тащились, стараясь не отставать, хилые и больные рыбы с тусклыми глазами и матовой, потерявшей блеск чешуей.

Дельфин врезался в хвост косяка и проглотил отстающих.

Наевшись, он опять поплыл к острову, но и на этот раз вернулся назад. Касатка все еще бесновалась среди волн…

Стемнело. Волны стали похожи на разлитую тушь. На востоке, из-за мутного горизонта выглянула огненная точка, начала расти, становясь кроваво-красной, и внезапно на небосклон выплыла луна. Ее перламутровые лучи посеребрили поверхность океана.

Белый — сонный, усталый — отдыхал, покачиваясь на волнах, которые с шепотом пробегали над ним. Луна то взлетала золотым мячом над горизонтом, то скрывалась за водяными хребтами, такая близкая, что, казалось, если подпрыгнуть, можно достать до нее, и в то же время такая далекая…

Однорукий!

Дельфин почувствовал толчки его мощного насоса. Дремота мгновенно слетела с него, хвост распенил волны.

Под ним, в сотне саженей от поверхности, легко, невозмутимо неслось огромное морское страшилище, как видно направлявшееся по подводному протоку к острову.

Что ему нужно там?

Страшась неизвестности и в то же время охваченный любопытством, Белый устремился следом за ним. Его звуковой прожектор, поймав своим мощным лучом уродливого гиганта, уверенно следил за ним в непроглядном мраке.

Вскоре дельфин приблизился к месту, где его друг упустил нож, и где лежал пойманный створками тридакны осьминог. Шум усилился. Послышался учащенный плеск водяных насосов, щелканье двух клювов, трение рыбьей чешуи, возня тяжелых тел на дне. Хлопнула раковина гигантской тридакны.

И больше нельзя было разобрать ничего. Под водой проплыли два других великана. Послышалось бульканье — это два кита ловили в глубине рачков и выцеживали воду сквозь свои роговые пластинки.

Как видно, воздух у них кончился. Рой пузырьков полетел с шипеньем кверху, затем выплыла Меченая со своим детенышем. Четыре фонтана забили со свистом над водой. Затем еще четыре и еще четыре при каждом вдохе и выдохе объемистых легких. Вода булькала в широких спинах так, как она плещется о подводные скалы. Детеныш потерся о мать, потом проплыл у нее над головой, нежно погладив ее всем своим массивным телом, и нырнул под нее. Хотя он был длиной в восемь метров и весил, наверное, не меньше чем целое стадо дельфинов — все-таки это было ее дитя, ее милая крошка.

Киты глубоко вдохнули воздух и опять нырнули вглубь, но маленький шалун, увлеченный охотой, отплыл от матери дальше чем следовало. Та сердито позвала его. Рев ее разорвал темную воду. Белый не только услышал его, но и ощутил всем своим телом, словно прикоснулся к электрическому скату.

Внезапно до Меченой донесся шум приближающейся касатки. Оба кита мгновенно всплыли на поверхность и затихли над волнами.

Может быть, она проплывет мимо, не заметив их! Может быть, не услышит их!

Мать коснулась длинной рукой малыша: «Тихо! Не бойся!»

Но касатка с гарпуном не дала обмануть себя. Она устремилась прямо к китику.

Меченая пришла в бешенство. Подпрыгнула над волнами и обрушилась на врага сверху всей своей тяжестью. Оглушенная ударом, ошеломленная неожиданным сопротивлением, касатка ушла под воду, но не отказалась от борьбы. Рассвирепевшая, запыхавшаяся китиха все еще металась над волнами, а кровожадная хищница снова оказалась около детеныша. Тот закричал тревожно и помчался к матери. И когда касатка, разинув пасть, уже хотела впиться в него зубами, Меченая настигла ее. Опять подпрыгнула и замахала своими мощными четырехметровыми плавниками. Под лунным светом вода забурлила, словно серебряный гейзер.

К горизонту поползли огромные концентрические волны, нанизанные одна на другую, будто черные водяные атоллы, которые все растягивались, растягивались и, наконец, исчезли, растворившись в темноте ночи.

Случайно рука китихи коснулась торчащего гарпуна и вонзила его еще глубже в тело касатки.

Хлынула кровь.

Разъяренная мать не останавливалась — ведь от этого зависела жизнь ее сына, — подпрыгивала, ударяла головой, плавниками, и касатка, ошеломленная материнской самоотверженностью, не устояла, обратилась в бегство.

В это время Белый, изумленный невиданной битвой, несся над волнами прямо к скалистому острову.

С юга стремительно налетела какая-то мутная свинцово-серая стена и охватила лодку своими влажными объятиями. Сделалось совсем темно. Море почернело, стало злым и грозным. О борта плескались смолистые ночные волны, и эхо этого плеска зловеще звенело в нависшем тумане.

Что было впереди, что было за ним, где он находился сейчас? Где остался остров?

Нет, больше у него нет сил!

Человек опустил руки. Какой смысл выгребать воду, бороться? Ведь в конце концов он все равно утонет. Разве можно найти остров в такой тьме?

Вода подбиралась к нему, словно липкие щупальца, холодные, беспощадные, которые обвивали его, чтобы утащить вниз… Холодная, как медуза, убийственная слизь! Смерть!

Он опять начал судорожно вычерпывать воду.

Холодные щупальца соскользнули с его ног. Противная черная слизь отступила за борт, чтобы набраться новых сил; отступила на мгновение, но не сдалась.

Сейчас за весла. Но куда грести?

Все равно куда, лишь бы не стоять на одном месте, а двигаться, знать, что он что-то делает, борется.

Борьба! Нелепая, бессмысленная борьба!

Вода снова поползла по его ногам. Рубашка на нем набухла от влаги. Ледяная дрожь сотрясала плечи.

Густая черная мгла подступала к нему со всех сторон. А он сидел в какой-то деревянной скорлупе среди черного ничто, заполнившего вселенную, черного ничто без начала и края. Двигался ли он или только покачивался на одном месте и понапрасну мучил себя, изо всех сил нажимая на весла?

Пустота эта проникла и в его сознание, вытесняя оттуда воспоминания, желания, заботы.

Не лучше ли бросить весла, прилечь на дне лодки, распустить натруженные мускулы и заснуть?

Покой!

А две девчурки? А бледная, измученная женщина? И он снова вспомнил минуты прощанья с ними, когда, окрыленный надеждой, он не задумывался над тем, что не каждый, кто уезжает в чужие края, возвращается оттуда богачом.

Жена его почувствовала в эти последние минуты, какая огромная ответственность ложится на ее хрупкие плечи, и, прижав к себе двух их малышек, робко шепнула ему: «Откажись! Мне страшно остаться одной. Пусть нам придется трудно. Но ведь мы будем вместе».

Вместе!

Увидит ли он их когда-нибудь? Увидит ли?

Волны шумели, напирая в дно лодки. Долго ли продержатся они — и она, и он? Под ним была лишь доска в два пальца толщиной, и та треснутая; только она отделяла его от страшной, таинственной бездны.

Жена и дети ждут его сейчас. Они получили письмо и знают, что он не разбогател, и все же радуются. Ведь он возвращается, они снова будут вместе…

А он…

  Неожиданно за кормой раздался какой-то всплеск.

Касатка!

Невольно он вцепился руками в мачту. Но нет! Почти задев лодку, над волнами подпрыгнуло белое тело с выпуклым лбом.

— Белячок! Ты! — только и смог вымолвить человек, и на глазах у него появились слезы.

Он протянул руку и погладил дельфина по спине. От радости тот высоко подскочил над водой, нырнул под лодку и, вынырнув с другой стороны, опять подпрыгнул.

За это время лодка успела наполниться водой, и человек снова схватил консервную банку.

А дельфин, не сознавая опасности, грозившей его другу, продолжал весело играть.

Вычерпав воду, человек устало опустился на сиденье.

— Белячок! Куда теперь! А?

Дельфин подплыл к борту и удивленно посмотрел на него своими умными глазами.

— Куда? Куда? — вздохнул безнадежно бедняга, почесывая пальцами его лоб

Белый приподнимал голову и терся ею о человеческою ладонь. Радовался, весело щебетал.

И вдруг, как бы поняв, что хотят от него, дельфин обогнул лодку и поплыл Отплыв немного, остановился и, дождавшись, когда лодка приблизилась к нему, продолжал свой путь

— Куда ты ведешь меня? — спросил вполголоса человек, и надежда, все еще тлевшая в глубине его души несмотря на все отчаяние, снова вспыхнула, подняла его голову, удвоила его силы.

Теперь он уже не боялся наткнуться на подводные скалы. Ведь дельфин даже в темноте чувствовал их и обходил, словно это было ясным днем.

Неожиданно Белый остановился. Глубоко внизу, в сотне метров под ними, передвигался гигантский кальмар. Вот он прошел мимо, но вскоре снова вернулся назад Почему он вертелся здесь, в этом подводном проходе? Осьминог и рыба-пила уже давно замолкли. Может, он искал другую легкую добычу?

Не подозревая о нависшей над ним новой опасности, человек выгребал воду, вновь наполнившую лодку, и с надеждой следил за своим проводником.

«Словно лоцман!» — думал он. — «Интересно, куда он ведет меня?»

И вдруг человек услышал приближающийся рокот. Что это? Гигантский водопад или артиллерийская канонада?

Подул ветер и разорвал завесу тумана; показались зубчатые скалы, о которые разбивался прибой, и в следующее мгновение лодка врезалась в песок тихого фьорда. Человек выскочил из лодки и привязал ее у берега. Потом поискал глазами своего спасителя, но не нашел. Белый исполнил веление своего сердца — помог другу — и снова вернулся в свою стихию, — подальше от коварной суши. Такова была эта странная, невероятная дружба! Дружба двух миров — человека и морского животного, случайно повстречавшихся на границе между сушей и океаном, обоих — пленников своей стихии, разлученных природой самим своим рождением…

Человек убрал парус и облизнул пересохшие губы. Сейчас бы глоток воды! С трудом передвигая ноги, он добрел до разрушенной хижины, опустился на влажные камни и тут же заснул как убитый от усталости и пережитого страха, от всего, что перенес за этот ужасный день.

На рассвете туман начал рассеиваться, сперва стал более редким, потом распался на несколько рваных облачков, которые заскользили по морской поверхности к югу, откуда и пришли. Солнце расплескало над океаном весь свой блеск, и он побелел, как молоко, а скалы, спины дремлющих тюленей и белые сонливые птицы покрылись золотым инеем. Столько золота — в одно океанское утро!

Разрезая, словно ножом, сверкающие волны, Белый приблизился к маленькому фьорду. Однорукий кальмар, всю ночь проблуждавший по протоку, наконец-то ушел в глубь моря, скрываясь от света.

Наверху, среди разломанных ящиков, укутавшись с головой в брезент, спал человек. Дельфин нежно прощебетал призывный сигнал своего племени, но Друг его не проснулся. Он крикнул второй раз, третий — напрасно.

В это время мимо него пронесся косяк сельдей, гудевший, словно рой встревоженных пчел, и Белый бросился следом за ними. Догнал, подпрыгнул, обрушился в самую середину, ударяя по воде плавниками, и стал с жадностью глотать оглушенных рыб.

Косяк повернул вглубь Дельфин последовал за ним, пролетев над гигантской тридакной. Избавившаяся от своего врага, она, приоткрыв раковину, опять беззаботно плескала своими жабрами. На дне валялись куски коралловых веточек, отломленных во время вчерашней битвы.

Жизнь текла по-прежнему. Терраса, еще недавно пустовавшая около плененного осьминога, сейчас снова ожила, сплошь усеянная морскими ежами, мидиями и звездами. Одна голая улитка, украшенная, будто пестрым мхом, разноцветной бахромой, не спеша грызла расцветшие кораллы. Два рака-отшельника боролись за актинию. Победитель не собирался съесть ее, а лишь прикрепить себе на раковину в качестве сторожа.

Белый мимоходом взглянул на все это и продолжал погоню за испуганными рыбами.

Почти у самого дна лениво плавала небольшая, окрашенная в черное и желтое рыба с каким-то особенным клювом и пожирала буйно разросшийся мох. Заметив дельфина, она стремглав бросилась кверху, к серебристому водному покрывалу. Белый пустился вдогонку. Другие рыбы, спасаясь, стремились спуститься поближе к дну, а эта. Он раскрыл рот и уже хотел было схватить ее, как вдруг она, достигнув поверхности, глотнула воздух и, перед самым носом ошеломленного преследователя, надулась, словно воздушный шар, — такой странный колючий шар.

Никогда до сих пор Белый не видывал подобного чуда.

Он покружил вокруг рыбы, оглядев ее со всех сторон, но напасть не решился. Как бы он проглотил ее — такую огромную! Вот если бы можно было поиграть с ней, как с черепахой — да колючки мешают.

Белый стал осторожен, не делал глупостей.

Повертевшись около странной рыбы еще немножко, он повернул обратно к фьорду.

Как приятно гладит рука человека, как успокаивающе звучит его голос! И как хорошо рядом с ним, единственным существом в мире, которого не нужно бояться, около которого можно не думать о бесчисленных врагах с их зубастыми челюстями, щелкающими, подстерегающими.

Как это приятно — жить ничего не страшась!

Солнце разгорелось — огненно-блестящее, а поверхность океана, покрытая едва заметными пенистыми морщинками, снова заискрилась: как растворенный опал — над рифами, как темный сапфир — в глубинах. Пассат гнал по небосводу вереницы перистых облачков, словно и в вышине, в лазури тоже колыхались покрытые белыми барашками волны.

Человек проснулся к полудню, сбросил с себя брезент и потянулся. И в тот же миг глаза его потемнели, на лице появилась какая-то безнадежная усмешка.

Значит он еще жив, еще борется?

Была бы у него вода! Хотя бы один глоток! Не больше! Только чтобы освежить потрескавшиеся губы, смочить пересохшее горло. Один глоток!.

Он где-то читал, что сырая рыба утоляет жажду. И, конечно, тогда не задумался над тем, верно это или нет. А сейчас…

Своей крохотной полотняной сетью, которую смастерил из какого-то грязного бинта, он вытащил несколько креветок. Затем нацепил их на удочки. Хорошо хоть, что здесь столько рыбы; она снует взад и вперед в водах прозрачного залива. Настоящий муравейник! Минут через пять лески дернулись. И одну за другой он снял с крючков пять кефалей. Отрезал им головы и, с трудом сдерживая отвращение, принялся старательно, как это советовали знатоки, разжевывать сырое мясо. Высосал сок из трех рыб, но больше не мог. Маслянистая жидкость была слишком неприятной на вкус, хотя, действительно, несколько освежала. Хочешь не хочешь, а надо было привыкать к подобному питью.

Долго ли придется ему так утолять жажду?

А в двухстах шагах от него, в заливе с пресной водой, Меченая терлась о белое дно, чтобы освободиться от оставшихся паразитов. Над ней, на поверхности, играл маленький китик и с детским упорством пытался перевернуться на спину.

Как странна иногда жизнь! Рядом был целый залив пресной воды, а несчастный утолял жажду соком сырой рыбы!

На сегодня хватит! Он намотал удочки и спустился на скалу, которая закрывала вход во фьорд. Собравшись с силами, вытащил лодку на берег и принялся осматривать ее. К счастью, повреждение было небольшое — всего лишь одна трещина в доске, которую легко можно было законопатить морской травой.

Успокоенный, снова обретший надежду вырваться с этого загаженного птицами острова, человек отправился собирать выброшенные приливом водоросли.

Неожиданно он остановился. Глаза его широко открылись от удивления и радости.

Кокосовый орех! С молоком внутри, свежим, прохладительным!

Он схватил камень и пробил скорлупу. Изнутри пахнуло запахом гнили. Кто знает, сколько времени носили волны по океану этот плод и, наконец, выбросили сюда, чтобы сыграть с ним такую злую шутку.

Понурившись, он поплелся дальше и тут заметил Белого, который дожидался его, плавая перед фьордом.

— Здравствуй, дружище! — сказал человек уныло, но дельфин при звуке знакомого голоса обезумел от радости, запрыгал, ласково защебетал и, выбрав защищенное от прибоя место, приблизился к берегу.

Человек принес оставшуюся рыбу и бросил ее дельфину. Тот поймал ее на лету и съел.

— Ну теперь за работу! — твердо сказал человек. — А то… так… без воды…

Хотя повреждение и было небольшим, он провозился над лодкой несколько часов, снаряжая ее в путь: законопатил пробоину, привел в порядок уключины, укрепил мачту. Один раз прервал работу и выпрямился.

— Плохо, Белячок! Плохо! — вздохнул он. — Жаль, не понимаешь ты меня! Слушаешь, а не понимаешь! Вот как будто бы товарищи мы с тобой, а ничего не знаем друг о друге. Ты — обо мне, о моем горе, и я — о тебе, — кто ты, как попал сюда, куда отправишься, когда мы расстанемся… Но в одном я уверен — не от добра и ты одинок… Дельфин вилял, словно собака, хвостом, не отрывая от человека умных, полных беспредельной преданности глаз.

Лишь к вечеру, когда все было готово, человек решил столкнуть лодку в воду. И тогда его босая нога наступила на раковину с большой жемчужиной. Потекла кровь. Рассерженный, он спихнул драгоценного моллюска в воду. Полуоткрытая раковина плавно опустилась на дно, и жемчужина внутри нее заискрилась огненным блеском.

Не подозревая, какое богатство он упустил, охваченный одним-единственным желанием — как можно скорее тронуться в путь, подальше от этого угрюмого острова, человек сел на весла и стал с осторожностью выбираться из прибоя.

Дельфин, словно догадавшись о том, что должен делать, направился к середине залива.

— Ей, лоцман! — крикнул ему шутливо человек. — Знай, — только на тебя и рассчитываю!

Белый подскочил и уверенно поплыл вперед.

Скалистый остров начал отдаляться и вскоре скрылся за водяными гребнями. Птичьи крики и лай тюленей затихли, заглушенные шумом волн.

В этот вечер туман начал стелиться раньше, чем всегда. Солнце еще висело над горизонтом, когда воздух помутнел, сгустился и белый пар, словно поднявшийся из глубин свинцового океана, окутал мир густой, непроглядной, стесняющей дыхание пеленой.

Внезапно дельфин вздрогнул. Навстречу ему стремительно неслось какое-то тело. И прежде чем он понял, что это за враг, перед ним очутилась рыба-меч, еще более озлобленная, чем всегда. Ее плоские синие глаза горели дикой ненавистью.

Белый нырнул под лодку и выплыл с другой стороны, а разъяренная рыба, доведенная до бешенства мучившими ее паразитами, увидев нечто, на чем она могла излить свою ярость, изо всей силы ударило в дно лодки. Острие насквозь проткнуло доску и выскочило около ног гребца.

Поняв, какую сделала оплошность, рыба попыталась высвободить свое оружие, но дерево не пустило, и тогда она в страхе забила по воде хвостом. Лодка закачалась резко накренилась, зачерпнула одним бортом. Человек вцепился в мачту.

Бешеная качка не прекращалась. Невольная пленница своей жертвы, разъяренная рыба металась во все стороны, и человек едва успевал выгребать воду, которая то и дело заливала лодку.

Однорукий не дождался ночи. Его мучил страшный голод. Трудно было добывать себе пищу одной рукой. А там, в тесном подводном ущелье, напоследок ему часто попадалась легкая добыча. Маленький злой мозг кальмара снова погнал его туда. Может быть, и сейчас ему посчастливится.

Плавно, как-то величаво-зловеще шестиметровое туловище всплыло, подобно живой торпеде, из вечного мрака океанских глубин. В огромных фосфоресцирующих глазах сверкали сатанинские огоньки. Перед ними извивались толстые щупальца, среди которых, как бы ощупывая дорогу, вытянулась исполинская рука.

Вокруг — мрак, черный, непроглядный мрак! Изголодавшийся, остервенелый хищник продолжал продвигаться все выше и выше, равномерно выталкивая воду из своей водяной воронки.

Навстречу ему выплыла чья-то горящая пасть, оскалившая загнутые во внутрь зубы, но в тот же миг отскочила в сторону. Стайка причудливых, покрытых светящейся слизью рыбешек, оставляющих за собой перламутровый след, будто загипнотизированная коварным блеском этих фееричных челюстей, устремилась к ним, как в летний вечер летят к зажженной лампе бабочки.

Кальмар равнодушно взглянул на них. Ведь он искал крупную добычу, которая утолила бы его голод.

Вот, например, такую!

И он, выбросив вперед свою длинную руку-лассо, коснулся спины глубоководной акулы с огромными выпуклыми глазами, которая пересекла ему дорогу. Но присоски не успели впиться. Лишь острые когти содрали кусок шершавой кожи — и все, а испуганная рыба метнулась назад и исчезла.

Что поделаешь! Последнее время он часто упускал добычу. А чтобы жить, надо было есть! Ему нужна была легкая добыча, но где найти ее? Ведь она не встречается на каждом шагу.

Впереди, во мраке, мерцало бледное бесформенное пятно. Приблизившись к нему, Однорукий увидел облако фосфоресцирующих микроорганизмов. Оно висело над какими-то крутыми террасами, засыпанными сугробами глубоководной тины. Двухметровый рак пробежал куда-то, а на дне, опершись на него своими длинными грудными плавниками и хвостом, стояли, словно треножники, несколько странных рыб и как будто не замечали его приближения.

Спокойные воды заволновались, потревоженные плывущим гигантским телом, и тинистые сугробы неожиданно обвалились и полетели вниз. Головоногое молниеносно отскочило в сторону от этой грязной лавины, сделавшей воду мутной, и поплыло дальше, продолжая разрушать на своем пути все попадавшиеся ему сугробы тины.

Скорее к проливу! Там ему обязательно попадется что-нибудь!

Его насос выбрасывал сильными толчками воду и нес его вперед, а ненасытный клюв алчно щелкал.

Незаметно мрак рассеялся. Разбежались вспугнутые тени. Черная мгла опустилась на дно, а вокруг разлился бледный голубоватый свет, в котором засновали в разные стороны стаи рыб.

А наверху, на серебристом водном потолке, кальмар заметил дно лодки с прикованной к нему рыбой-мечом.

Гигант, смущенный и ослепленный светом, нерешительно описал около нее круг и тут увидел, как неподалеку от лодки проплыл дельфин, а меченосец заметался еще яростнее.

И вдруг меч с треском переломился и искалеченная рыба, обезумев от ужаса, бросилась вниз, к спасительному дну. Но в тот же миг ловкие щупальца схватили ее в свои беспощадные объятия.

Догадавшись по внезапно прекратившемуся раскачиванию, что меч сломался, человек невольно вздохнул:

— Наконец-то!

Опустился на перекладину и вытер ладонью вспотевший лоб.

Но что это? Метрах в двадцати от лодки вода вдруг закипела. Из пены показалась, будто подводная лодка, спина чудовищного моллюска с огромными вытаращенными глазами, похожими на две горящие печки с открытыми дверцами. Гигантский пучок щупалец затягивал стальным узлом серебристо-розовое тело четырехметровой рыбы.

В первый момент человек оцепенел, и ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Затем он в паническом страхе загреб назад. Куда исчез дельфин?

Впрочем, зачем он ему? Какая от него может быть помощь? Сейчас…

Рыба-меч исчезла в кратере среди щупалец. Теперь слышался лишь скрежет ядовитого клюва. Покончив со своей трапезой, ненасытное страшилище опять вытянуло свою длинную руку, на этот раз к лодке. Схватило ее и подняло в воздух.

Несчастный полетел в воду. Оглушенный ударом, он лишился сознания и пошел ко дну. А кальмар, озверев при виде белой лодки, перебрасывал ее, словно игрушку, в щупальцах, пока наконец, не превратил в груду щепок.

 Кружившийся неподалеку Белый видел все, слышал шум падения человека. Привязанность взяла верх над страхом, и он бросился спасать друга.

Нырнул под него и скорее несознательно, инстинктивно, подставил, как это делают в таких случаях все дельфины, свою широкую спину под беспомощное тело.

Затем поднялся наверх и вынес утопающего на воздух. Человек начал оживать, взмахнул скованно руками, но снова потонул. И опять дельфин извлек его на поверхность.

Машинально, все еще не придя в себя после падения, человек вцепился руками и ногами в массивное тело своего спасителя, который ударил хвостом и понесся к острову.

Чудовище, увлеченное уничтожением остатков лодки и несколько утолившее голод крупной рыбой, осталось позади, скрытое мглой, а двое — дельфин и его странный наездник — стремительно неслись сквозь свинцовые волны к спасительному острову.

Человек, прильнув в отчаянном объятии к округлому гладкому телу, наклонял голову, чтобы устоять перед налетающими водяными холмами, закрывал глаза, когда они ныряли в них, и глубоко вдыхал воздух, когда снова оказывался на их кипящих гребнях.

Он должен был удержаться, любой ценой удержаться на этом скользком теле! Потому что позади была сама смерть, беспощадная, ненасытная с цепкими растопыренными щупальцами. Должен!

Неожиданно сквозь вуаль тумана показалась заливаемая пеной волн скала перед маленьким фьордом. Человек соскользнул со спины своего спасителя, доплыл до берега и, выкарабкавшись из воды, задыхающийся, раздавленный усталостью, распластался на спине. А в ногах у него угрожающе ревел прибой.

Ночь уже давно опустилась над миром, мрак окутал все: и океан, и утесы, а человек продолжал лежать неподвижно, как мертвый. Белый беспокойно метался по заливу.

Но вот черная пелена разорвалась, и выглянула луна. Только среди расколотых каменных громад еще клубился туман и то открывал их на мгновение, то снова окутывал, словно растворяя в своей белой влаге.

Наконец несчастный зашевелился, поднялся и, сев на скалу, обхватил колени руками.

Перед ним лежал океан, черный, как бы нереальный, слившийся с небом. Местами блестели извивающиеся ленты морских течений. И ему казалось, что вдалеке он видит другие берега, острова и перешейки, покрытые снегом. Призрачные волны плескались о берег, и лишь лунная дорожка трепетала, будто живая.

— Эх, Белячок! — сказал он. — Уж не сон ли мне приснился? — И махнул рукой: — Ну и жизнь!..

Не понимая ничего, но успокоенный звуком его голоса, Белый довольно шлепал по воде хвостом.

И вдруг среди шипенья волн он услышал далекое щебетанье, короткие крики.

Он понял: где-то за рифами проходит стадо Оскаленного, его стадо.

Не задумываясь над тем, что он делает, дельфин, охваченный силой непреодолимого инстинкта, роем воспоминаний, бросился следом за ними.

Как это случилось? Как он забыл о своем друге?

Белый, не колеблясь, естественно, стихийно отдался первому порыву. Подчинился чему-то, что было сильнее его самого.

Лишь на рассвете влажный мрак, нависший над океаном, начал бледнеть, стал серым и, наконец, побелел, словно пена. Стальные волны тихо плескались, и этот глухой плеск отдавался в тумане металлическим эхом.

Дельфины, вытянувшись цепью, преследовали косяк, маленьких кальмаров, преграждали им дорогу, окружала их, словно стая волков, и жадно глотали.

Испуганные головоногие разбегались во все стороны, затем снова собирались в стаю и бросались вдогонку за успевшими уплыть товарищами.

Неожиданно кальмары остановились, заметались, зашумели. До них донеслось бульканье китов. И не только это. Вода вдруг стала холоднее, менее соленой, и через некоторое время в дымке водяных испарений показались причудливые очертания огромного айсберга, случайно занесенного сюда южным течением. На его серовато-голубых террасах, около темных, проеденных водой пещер, суетились пингвины. Покинув несколько месяцев тому назад свою суровую родину Антарктиду, чтобы переждать пока кончатся зимние вьюги, они колесили по океану на этом ледяном корабле. Учуяв богатую добычу, пингвины попрыгали в воду и, ныряя будто рыбы, устремились к испуганным головоногим.

В суматохе Белый попытался смешаться со своими, но Оскаленный, еще более злой чем раньше, тут же заметил его и понесся ему навстречу, угрожающе щелкая челюстями. За ним последовали и другие самцы, окружили, начали кусать.

Они давно не видели его. Может быть, даже забыли о нем, ведь они забывали так быстро. Сейчас он для них был просто чужой — а значит враг! Он был белый, отличался от них, и они не могли простить ему этого.

Лишь Оскаленный все еще таил в себе смутное воспоминание о тех днях, когда он позорно тащился за своим стадом, изгнанный самцом с такой же как у этого белой кожей. И это неприятное, обидное воспоминание заставляло его яростно скалить зубы, порождало в нем дикую ненависть и злобу.

Они гнались за ним около двух миль, пока стрекот окруженных со всех сторон кальмаров, среди которого раздавались и плеск пингвиньих крыльев-плавников, и фырканье китов, не потянул их снова назад к редкостному пиршеству.

Искусанный, посрамленный и обиженный этим незаслуженным нападением, Белый не посмел сразу же последовать за ними.

Такая злоба! И за что? Ведь он не сделал им ничего плохого! Он пришел к ним как друг, как свой к своим. Он искал только дружбы, а они…

Внезапно издалека до него долетел непонятный вой, глухой вой. Это был и не кит, и не касатка. И вдруг Белый вздрогнул — так выл тот разбившийся о рифы железный кит, на котором приплыл его приятель. Взглянуть?

Не долго думая, он заскользил по серым волнам туда, откуда долетал этот страшный рокот.

Туман неожиданно исчез, словно срезанный ножом. Ветер усилился и вымел последние его клочья. Океан посинел, заискрились солнечные блики. И Белый увидел темный корпус китобойного судна.

Маленький быстроходный корабль несся над волнами, из трубы его вылетали тучи черного дыма. Встретившись с ним, Белый поплыл рядом и стал с любопытством разглядывать его.

На высокой передней палубе группа моряков суетилась около какого-то особенного предмета, а на вершине мачты, в подвешенной корзине, будто птица в гнезде, сидел человек и смотрел в бинокль.

Заметив в океане кипящий круг, в котором подскакивали окруженные кальмары и два длинноруких кита, наблюдатель в корзине радостно вскрикнул. Корабль резко повернул в ту сторону и лег на борт; следом за ним потянулась длинная пенистая борозда, а две высокие, расходящиеся клином волны поползли к горизонту.

Киты (Белый узнал их — Меченая со своим детенышем), ничего не подозревая, продолжали охотиться. Беззаботные, довольные обильной добычей, они взлетали над водой, словно дирижабли, и снова с шумом шлепались в волны. Затем открывали свои огромные рты и глотали оглушенных моллюсков.

Судно сбавило ход. Моторы смолкли. На палубе наступила тишина, такая угрожающая тишина! Человек, пригнувшийся около странного предмета на носу корабля, впился в китов своими серыми глазами, как хищная птица. Вдруг раздался страшный гром. Из странного предмета вырвался огонь, и гарпун-граната полетел вперед, увлекая за собой толстую веревку. Он ударил в спину Меченой, но попал косо, не в нужное место, отскочил и, поранив шею китику, бултыхнулся в воду. В тот же миг загремел второй взрыв. Это разорвалась граната гарпуна.

На поверхность всплыли убитые кальмары. У китеныша хлынула из спины кровь, и он стал медленно тонуть. Меченая обезумела. Неужели ее дитя убито? Материнское горе, удвоенное собственной болью, заставило ее в ярости устремиться к кораблю. Доплыв до него, она подскочила над волнами и обрушилась на палубу. Корабль задрожал, накренился на одну сторону, но успел выпрямиться.

При этом неожиданном толчке гарпунщик, стоявший на носу корабля, и боцман, сидевший в корзине на мачте, не смогли удержаться и полетели в воду.

На палубе, проломленной ударом массивного тела, началась паника.

Китиха же, опомнившись после своего страшного прыжка и довольная, что отомстила, подплыла к сыну, медленно погружавшемуся в глубь океана, нежно обняла его своими четырехметровыми руками, и пользуясь лишь одним хвостовым плавником, быстро вынесла на поверхность.

Снова подступивший туман окутал корабль и спасательную шлюпку. Послышались тревожные крики, ругань.

Наконец гвалт смолк. По спущенному трапу поднялись под град насмешек дрожащие от холода гарпунер и его помощник. С них ручьями стекала вода. И странно, сейчас их глаза не походили на глаза хищников. Они смотрели испуганно, кротко. Оба почти бегом пересекли верхнюю палубу и скрылись в своей каюте. А китобойный катер осторожно двинулся вперед. Два матроса, стоявшие на его носу, наматывали веревку на вал, вытягивая пустой гарпун.

Белый уловил сквозь туман призывные крики своих соплеменников. Пир закончился и те, вечные скитальцы, снова отправлялись в путь. Подчиняясь своему инстинкту, Белый понесся на эти крики — следом за теми, кто не хотел его; понесся следом за своим ненавистным врагом, который причинил ему самое большое зло в жизни — заставил его в одиночестве скитаться по свету.

Еще два дня тащился Белый за своим стадом, смущенный, с чувством раздвоенности. Иногда, после стычек с остервенелыми самцами, он вспоминал скалистый остров и оставленного друга, с которым было так хорошо и спокойно. Тогда какой-то неясный порыв тянул его плыть назад — туда, сквозь туман, к острову, к другу. Но лишь на мгновение…

Потому что другой инстинкт, который был сильнее всего, снова звал его к беснующемуся стаду, к себе подобным. Он как бы забывал о недавней схватке и приближался к дельфинам.

И опять Оскаленный набрасывался на него. Боли в животе, причиняемые ненасытными глистами, истощили его и озлобили пуще прежнего.

Так прошло целых три дня!

Даже и ночью, перед рассветом, когда Белый пытался примкнуть к дремлющем на волнах дельфинам, караульные тут же обнаруживали его и, разбудив стадо, своем прогоняли.

До каких пор будет он продолжать эту бессмысленную погоню за ними?

К вечеру туман несколько рассеялся, но солнце не показалось. Небо затянула темная завеса туч, и океан ощетинился, стал еще мрачнее. Пошел снег. Мокрые снежные хлопья таяли, не достигнув морской поверхности, и все же вода похолодела. Покачиваясь на волнах, спал старый синий кит — великан океана, тридцатиметровый айсберг из мяса и жира. Дельфины окружили его, но в тот же миг смертельный ужас заставил все стадо содрогнуться: вдалеке показалась шайка касаток, и впереди — их старый вожак с гарпуном в спине — сильный, здоровый.

Кит, не подозревая об опасности, крепко спал, тяжело пыхтя и сопя.

И вдруг вся стая бросилась к нему, накинулась на него сверху, вцепилась зубами в его губы. Ошеломленный кит лишь перевернулся от ужаса на спину и замер. А хищники яростно рвали его тело.

Дельфины, словно обезумев, летели вперед. А вместе с ними и Белый. Они сбавили ход только когда обреченный кит и его мучители остались далеко позади, и шум жестокой расправы затих, заглушенный другими звуками моря.

Уже совсем стемнело. Лишь на западе, над горизонтом, вспыхивали последние зарницы, но вскоре и они погасли.

И именно в это мгновение, когда уже спустился полный мрак, вода побелела, заискрилась от множества всплывших светящихся организмов. Удивительное, сказочное сияние! Каждый гребень пламенел огненной пеной, каждая капля, брызнувшая над волной, была жемчугом, по спинам дельфинов скользили жемчужные струи, жемчужные борозды оставались там, где они прошли. Мерцали, словно светляки, бесчисленные светящиеся рачки. Караваны медуз плыли куда-то, словно роскошные неоновые лампы.

Убедившись, что опасность миновала, Оскаленный снова вспомнил о своем белокожем враге, который во время их бегства успел пробраться в стадо. Челюсти его свирепо защелкали. Опять он здесь? Когда же, наконец, он перестанет вертеться у него под носом, раздражать его, напоминать о том страшном времени унижений?

Атака была молниеносной. Прежде чем Белый успел понять угрожавшую ему опасность, его окружили разъяренные самцы. Пытаясь спастись, он отпрыгнул назад, но путь к бегству был отрезан.

Оскаленный решил покончить с ним раз и навсегда. Он добрался до его нижней челюсти, вцепился в нее и замотал головой, чтобы сломать ее, оторвать.

Но Белый был ловок. Почувствовав, какая над ним нависла опасность, он быстро перевернулся на бок, что-то крикнул, но челюсть его уже была спасена. Ей не хватало лишь трех сломанных зубов.

Нападающий снова налетел на него. И снова попытался захватить его челюсть. Он должен был сломать ее! Остальные самцы не отставали от вожака — ударяли своего врага лбами, кусали его за плавники, хвост.

Белый почувствовал, что слабеет. Не было времени даже передохнуть. Он, как видно, проигрывал сражение.

Но прежде чем признать себя побежденным, он собрал все силы и, перевернувшись на спину, неожиданно вцепился в нижнюю челюсть противника. Они бешено завертелись в воде, заскрипели зубами — каждый стремился быть сверху, чтобы можно было дышать и не выпускать врага на поверхность, не давать ему вздохнуть.

Жестокая, подлая борьба!

Остальные дельфины отскочили в стороны, не в силах помочь своему вожаку в этой кровавой схватке. Они понимали, что это не просто драка, которая закончится несколькими царапинами, но борьба не на жизнь, а на смерть.

Вода кипела все сильнее и сильнее, вспыхивала зеленоватым пламенем, а вокруг плескалось море, покрытое нежным перламутровым кружевом, словно сплетенным из лунного света. Летающие рыбы носились по воздуху сверкающими стайками, оставляя на своем пути капли расплавленного серебра.

Белый понимал — силы его на исходе. И потому решил — надо положить конец борьбе. Или — или…

Самый быстрый среди быстрых! Самый жестокий среди жестоких!

Он резко рванулся в сторону и — хруп! — челюсть противника осталась у него в зубах.

Оскаленный закричал от боли, отскочил от врага и кинулся в бегство. За ним последовали остальные самцы, а Белый, задыхаясь от усталости, но гордый своей победой, бросился вслед за ними, чтобы, подчиняясь неписанному закону своего рода, занять завоеванное место вожака.

Увы! Лишь сейчас он почувствовал, как изнурен жестокой схваткой, как ноет его избитое тело. А стадо все удалялось, и, наконец, совсем исчезло из виду…

Он остановился. Все равно ему не догнать их. Он снова остался один, совсем один среди водяной пустыни.

Волны ласково гладили ему спину.

Но как же он забыл! Ведь где-то там, за безбрежной ширью, что горела робкими холодными огнями, на маленьком острове с тюленями осталось существо, такое же одинокое, как и он, существо, которое любило его. И ждало…

И так же как он оставил товарища, послушный первому порыву, так и сейчас, при первом порыве своего чистого сердца, дельфин повернул назад.

Человек проснулся еще затемно, продрогший от предрассветного холода и влаги, которая пронизала все его тело, и огляделся вокруг. Внизу, у подножия островка, собрались тюлени. В стороне от стада, на берег залива с пресной водой, скучилось около десятка престарелых самцов, изгнанных более сильными. Они лежали, распустив все свои мускулы, бездеятельные, с тупым смирением в затуманенных глазах. И лишь иногда, когда усиливался шум драк молодых тюленей, кто-нибудь из них приподнимал голову, но тут же опускал ее обратно на песок, побежденный прежним печальным равнодушием.

«Как и я, — сравнил их участь со своей человек. — Жизнь продолжается, кипит заботами и радостями где-то в стороне, а мы дремлем на голой скале забытые, покинутые».

И старая боль, усиленная этим безнадежным видом и сознанием своей полной беспомощности, снова сдавила ему горло.

До каких пор? Без лодки, без воды! Кто выдержит это!

Хоть бы Белячок показался среди волн. Пусть ненадолго — всего на час — на два. А то оставил его одного… Дельфин есть дельфин. Рано или поздно им все равно пришлось бы расстаться. Не может же он вечно оставаться около него. Эта дружба так противоестественна. Другое дело, если бы ему встретилось какое-нибудь наземное животное, все равно какое. Тогда бы они могли не разлучаться. Тогда — но не сейчас…

Нужно спасаться отсюда! Любой ценой! Хотя и нет лодки, хотя океан кишит акулами — даже если снова придется встретиться с тем страшилищем.

Одиночество страшнее всего.

Но что это там такое?

Неужели счастье все же улыбнется ему? Новая надежда — или новое разочарование, новая насмешка судьбы?

Что там покачивается на волнах? Не бревно ли? А может, сломанная мачта?

Он сбежал вниз и, заслонив глаза рукой от ярких солнечных лучей, пристально вгляделся в океан.

В сотне шагов от прибоя, увлекаемое течением, медленно ползло то, что осталось от какого-нибудь злополучного корабля — сломанная мачта, длиной около десяти метров, обмотанная порванными канатами.

Дерево и веревки! Да ведь это же значит — плот!

Он бросился к наиболее сильно вдающемуся в море мысу, куда направлялась мачта, и ступил в воду, готовый встретить ее.

Сердце его заколотилось от волнения.

Еще! Еще немножко!

Он вошел глубже — дальше уже было нельзя.

А мачта вдруг отклонилась и поплыла параллельно берегу к открытому морю.

Что ж, дать ей уйти? Когда она так близко — дать ей убежать от него?

Нет, нет! Если даже все морские черти ополчатся против него, все равно он не должен выпускать ее из своих рук.

И он бросился вплавь догонять мачту. Тюлени проводили его безучастным взглядом и снова погрузились в дремоту. Вдруг впереди он увидел острый плавник.

Акула! Этого нужно было ожидать!

Он решительно стиснул нож.

Но хищница, как видно, не была голодна, а может быть, почувствовала дерзость пловца. Она сделала около него один круг и повернула в море.

Человек достиг мачты и схватился за нее.

До сих пор все идет хорошо!

А дальше?

Как дотащить ее до берега?

Течение продолжало относить мачту все дальше от острова.

Веревки! — вдруг догадался человек.

И, схватив одну из них, нетерпеливо дернул. Но она оказалась слишком короткой, не больше десяти метров, а до самой близкой скалы их оставалось двадцать-тридцать.

Он срезал другую веревку, привязал ее к первой и, схватив свободный конец, поплыл к острову.

Веревка кончилась метрах в пяти-шести от берега. А мачта продолжала отдаляться. Человек напряг все свои силы. Еще немножко! Еще!

Вот он добрался до торчащего из воды каменного обломка, схватился за него, но тут же поскользнулся и опять оказался среди пены прибоя. И снова начал борьбу. Привлеченные шумными всплесками, приплыли еще две акулы и начали кружить около него.

Наконец ему все же удалось выбраться на скалу. Он просунул ногу в одну из расщелин и медленно притянул к берегу добытое с таким трудом сокровище.

С недовольным лаем тюлени отодвинулись в сторону, когда мачта, подхваченная набежавшей волной, была выброшена около них на камни.

Человек оттащил ее подальше от берега и, изнемогая от усталости, опустился рядом. Но в глазах его светилось удовлетворение.

Сейчас он разрежет ее на три части, свяжет их веревками и — снова в путь! В путь!

Он лихорадочно стал резать ножом мокрое дерево — стружка за стружкой, кусочек за кусочком. Медленно, утомительно. Руки его слабели все больше и больше, ладони покрылись волдырями.

Ничего! Если не сегодня — то завтра, если не завтра — то послезавтра! Рано или поздно он все равно разрежет эту мачту!

Несчастный вытер рукавом пот со лба. Взгляд его скользнул по покрытой легкой рябью океанской шири.

И вдруг он вскочил.

Пароход!

И так близко! Видно даже людей, снующих взад и вперед по палубе, поспешно закрепляющих веревки закинутой рыбацкой сети.

Ему показалось, что сквозь грохот прибоя он улавливает их сердитые возгласы.

Задыхаясь, человек бросился наверх. Морские птицы с тревожными криками разлетелись из-под его ног. Добравшись до вершины скалы, он сорвал с себя рубашку и, привязав ее к палке, замахал, как флагом:

— Помогите! Помогите!

Пароход продолжал свой путь, волоча за собой пышный хвост дыма.

— Помогите!

Не слышат… Только костер может спасти. Скорее! Пока они не уплыли!

А с юга снова пополз туман. Сначала появились несколько белых клубов и стремительно понеслись над водой, затем выплыла бескрайняя громада и обрушилась на океан, будто лавина, бесшумная лавина холодных испарений. Мир растаял за этой дымкой, исчез. Остался лишь скалистый остров, встревоженные птицы, притихшие тюлени и — человек. Ничего больше! А прибой, словно удесятерил свой рев, заглушая все другие звуки.

Несчастный в отчаянии опустился на землю. Проклятый туман! Не мог повременить еще несколько минут! Всего несколько минут! Он бы зажег костер, его бы заметили…

Какая жестокая, коварная судьба!

Рядом с ним, изгнанные из стада тюлени продолжали таращить в туман свои пустые глаза. Такой же взгляд был сейчас и у него, покинутого и беспомощного, как они.

Заря сияла во всей своей прелести. Над еще сонным океаном, который лениво плескался между своими невидимыми берегами, солнце протянуло алмазную сеть.

Среди волн, словно в хрустальной колыбели, сверкающей всеми цветами радуги, лежал, покачиваясь, слепой кашалот.

Но он не видел всей этой красоты, он никогда не видел ее, осужденный с самого рождения на вечную ночь. Вся его жизнь протекала во мраке: и внизу — в морских глубинах, и наверху — под ярким голубым небом.

Утомленный ночной охотой, но утоливший свой голод, кашалот дремал и лишь время от времени выпускал вверх по небольшому фонтану. Волны ударялись с мягким плеском о его огромную четырехугольную спину, которая то скрывалась под водой, то снова выплывала.

Непрошенными гостями в его убогом сознании возникали воспоминания, стертые, бледные, лишенные образов и имен, — воспоминания о звуках и осязании, воспоминания кожи и ушей. Давнишние, хаотические воспоминания. — Вот — он плывет во мраке, но не один, как сейчас. Всем своим телом он ощущает близость большого, сильного существа, которое своим нежным голосом указывает ему путь, иногда подплывает вплотную к нему, прижимается к его рту и впрыскивает туда несколько глотков густого молока… Или еще: доброе, ласковое существо все реже и реже дает ему молоко, но зато все чаще увлекает его нежным шепотом вниз, где очень холодно и что-то сильно сжимает легкие, душит его. А это так неприятно! Он хочет вернуться назад, где тепло, где легко дышится, но ласковый призыв раздается снова, увлекая его за собой, на первый урок, на первую охоту… Но вскоре это доброе существо перестало звать его за собой, начало сторониться его и, наконец, оставило совсем. Он уже сделался крупным, сильным и не сознавал своего недуга. Потому что там, в страшных глубинах, среди непроглядного мрака, где кашалот проводит большую часть своей жизни, нужно не зрение, а острый слух. Незаметно для себя он привык оставаться долгое время под водой, достигать больших глубин, мускулы его окрепли, слой подкожного жира стал толще, — и его уже не страшил глубинный холод и не пугало непомерное водяное давление. И еще кое-что делало его охоту легкой. Его жертвы вели себя очень странно: злые, агрессивные до глупости, они набрасывались на него, пытались бороться, а потом сами лезли ему в рот… Но именно тогда, когда он стал большим и сильным, начались его мучения. Самцы дрались непрерывно, ломали друг другу челюсти, ударяли лбами, кусались. И он, послушный инстинкту, тоже лез в драку. Но если внизу, в бездне, в царстве мрака он не уступал им в ловкости и даже, может, как охотник был лучше их, то наверху, при свете, другие самцы явно превосходили его. Слепой чувствовал, когда на него нападали, но не мог видеть, куда его ударят лбом, в какое место укусят, чтобы предохранить себя. И наконец они прогнали его, заставили жить одного, одного-одинешенького!

Неожиданно кашалот проснулся и прислушался. Плеск, долетевший до него издалека, был слишком хорошо знаком ему. Он говорил о приближении целой стаи хищников, в три раза меньших чем он, но зато многочисленных, свирепых и вооруженных острыми, похожими на пилы челюстями. Авось пройдут мимо, не учуют его.

Слепой замер, перестал дышать. Для него это не представляло никакого труда. При опасности он мог выдержать так и два часа. Ведь охотясь в глубинах, он засиживался под водой не меньше.

Но касаток обмануть было не так-то просто. Их вожак с гарпуном, за которым следовало около десятка хищников, свернул вправо, другие десять — влево, а остальные устремились к хвосту кашалота.

Надо было спасаться. И, наскоро глотнув воздуха, кашалот нырнул вниз.

Касатка с гарпуном, словно стрела, бросилась следом за ним, мигом догнала и завертелась около головы кашалота, пытаясь вцепиться в его нижнюю губу. Но тот, не видя ее, а лишь доверяя чутью, разинул пасть и вонзил зубы в ее грудной плавник. Касатка рванулась в сторону, заметалась в ужасе… Напрасно! Зубы кашалота, раз схватив, уже не выпускают.

Что же теперь?

Слепой стремительно понесся в бездну. Другие хищники уже давно прекратили погоню. Какое млекопитающее смело померится с ним, пытаясь догнать его в глубинах? И он несся все дальше и дальше, увлекая за собой яростно мечущуюся касатку.

Лазурь верхних водяных пластов сменил зеленоватый полумрак, в котором мелькали черные тени. Касатка почувствовала, что задыхается. А кашалот, ритмично ударяя своим мощным хвостом, погружался все глубже. Наконец наступила полная темнота, черная, непроницаемая. Тьма и холод! И такая тяжесть в груди! Как сжималась она мучительными спазмами в тоске по свежему воздуху.

Какая-то светящаяся медуза с длинными разноцветными щупальцами, как будто украшенными рубинами, словно шар, поплыла кверху. Около нее кружилась стайка мерцающих рыбешек с уродливыми большими ртами. Одна из них неосторожно проплыла слишком близко от этой прекрасной люстры и оцепенела, парализованная попавшими на нее брызгами яда. Тогда щупальца медузы обхватили ее и притянули к феерическому рту.

И снова наступил мрак. Но нет, это не был полный мрак. Вот откуда-то выплыло целое облако светящихся креветок, но вскоре исчезло, мелькнуло несколько странных рыб, тонких, длинных, отвесно повисших в черной пустоте.

Касатка задыхалась, металась как бешеная.

А это что? Что это за красный туман, который расплывается повсюду, становится все ярче, крутится огненным водоворотом? Тяжесть водяных масс нажимала на ее тело со всех сторон, раздавливая его.

А беспощадный мучитель тащил ее все дальше и дальше в глубину.

Три дня плыл Белый назад И наконец достиг острова. На вершине скалы, среди кружащих птиц, развевалась привязанная к палке рубашка его друга. Тюлени смело расположились по всему побережью, их темные блестящие тела виднелись и около брошенной мачты, и даже на той площадке, где недавно стояла крохотная хижина. Чайки носились над волнами, ложились на них, соскальзывали в темные щели между ними и всплывали наверх, рассекая пенящиеся гребни.

А его друг? Где он? Куда исчез?

Дельфин несколько раз стремительно обогнул весь остров, остановился ненадолго около изгнанных из стада тюленей, дремавших у заливчика с пресной водой, защебетал нежно, так, как когда-то звала его мать. Позвал второй раз, третий.

Но тщетно, человека и след простыл.

Что случилось?

Весь день и всю ночь Белый кружил вокруг острова в смутной надежде, что вот-вот тюлени панически попрыгают в воду и на скале появится его друг, помашет ему рукой. Или где-нибудь неподалеку покажется лодка, и когда Белый подплывет к ней, человек погладит его ладонью по лбу…

Лишь на рассвете охваченный тревогой дельфин бросился назад в открытое море. Нужно было во что бы то ни стало найти друга — наверное он отправился куда-нибудь в лодке. Бедное животное уже забыло, что Однорукий превратил ее в щепки.

Куда?

Часов пять-шесть колесил Белый по океану с такой бешеной скоростью, с какой могут плавать только дельфины.

Где же его товарищ? Где?

Два горбатых кита пересекли ему дорогу. Белый узнал в них Меченую и ее детеныша. Здоровые, жизнерадостные, они преследовали косяк сельдей. На их черных спинах там, куда пришелся удар гарпуна, белели пятна оголенного мяса.

Киты гнались за рыбами, шумно подпрыгивая над волнами, словно не охотились, а весело играли. Недаром их прозвали веселыми китами.

Альбатрос, который уже целый час кружил над ними высоко в небе, вдруг сложил крылья, камнем упал в море почти около головы Меченой и тут же взвился вверх, держа в зубах крупную трепещущую рыбу.

А дельфин продолжал разрезать волны.

Где его друг? Где? Где?

Охваченный тревогой, он чуть не попал в объятия коварной физалии. Ее ярко-синие тридцатиметровые щупальца протянулись к нему, но он вовремя отскочил в сторону, успев заметить при этом, что в прекрасной западне, переливающейся всеми цветами радуги — от фиолетового до пурпурного, уже корчится несколько парализованных рыб.

Красота этого качавшегося на волнах чудесного мыльного пузыря, разумеется, не трогала дельфина. Для него это медузоподобное создание было лишь еще одним врагом, опасной ядовитой сетью, которой следовало остерегаться.

Внезапно он едва не наткнулся на какое-то черное тело, которое плыло ему навстречу, тяжело дыша и издавая жалобные стоны.

Оскаленный!

Один, брошенный стадом, изнуренный голодом и болью. Никакой дельфин не может жить со сломанной челюстью. Он обречен на гибель, на голодную смерть, медленную, мучительную.

Оскаленный увидел Белого, и старая ненависть на миг снова вспыхнула в его глазах, но тут же угасла — ее сменил страх перед победителем. Слабо ударив по воде хвостом, Оскаленный попытался убежать.

Но Белый и не думал гнаться за ним. Он лишь проскрежетал зубами. Мысли его сейчас были заняты совсем другим, да к тому же старый враг в сущности был уже мертв.

Вдруг стая акул, высунувших из воды свои трехугольные плавники, бросилась следом за беглецом. Вот одна настигла его, щелкнула челюстями, и, когда отскочила назад, на спине Оскаленного недоставало куска мяса. Опасность придала ему сил, и он помчался прочь от хищников, бешено ударяя по воде хвостом.

Но даже если ему на этот раз и удастся убежать, то завтра или послезавтра он обессилеет еще больше. Он обречен! Его ждет неминуемая гибель. Или эти, или другие хищники все равно догонят и прикончат его…

Белый летел по океанской шири, подобно белой торпеде, разбивая волны на миллионы сверкающих брызг.

Внезапно сквозь шепот водяных струй его чуткое ухо уловило далекий шум пароходного винта.

Движимый своим чутьем, Белый устремился туда. И вскоре над волнами появился кудрявый дым, затем труба и, наконец, сам пароход.

Поравнявшись с ним, дельфин радостно подскочил чуть не до самого борта.

Не его ли это друг стоит облокотившись о поручни, устремив взгляд куда-то вдаль?

Почему он не замечает его?

Белый повернул к корме и вдруг замер пораженный. Что это такое? Что за скопление рыб? Целые груды, одна возле другой, одна над другой.

Охваченный охотничьей страстью, он врезался в самую плотную из куч, проглотил одну крупную скумбрию, потом еще одну, но вдруг что-то непреодолимое сковало его. Крепкая сеть обмотала его плавники и потащила куда-то.

Пытаясь освободиться, дельфин забился всем своим сильным телом. Но напрасно! Беспощадная сеть продолжала сжимать его и тащить вперед. Он начал задыхаться. Легкие его все настойчивее требовали свежего воздуха.

В четырех-пяти метрах от него искрилась поверхность, такая близкая, что он одним скачком мог бы добраться до нее.

Там, наверху — воздух! Воздух!

Неужели он так и задохнется?

Белый вцепился зубами в сеть, яростно запилил ее. Грудь его мучительно сжималась, из ноздри вылетали перламутровые пузырьки и устремлялись кверху, где был чистый воздух, целое небо чистого воздуха, до которого он не мог добраться, плененный коварно подставленной ему западней.

Кровь ударила ему в голову, подступила к горлу. Изумрудное сияние перед глазами потемнело.

Сейчас для него не существовало ни моря, ни рыб, ни его самого — ничего кроме этой проклятой сети и его острых зубов, которые старались перегрызть ее.

И вот одна петля, наконец, лопнула; дельфин принялся за следующую, порвал и ее, сунул морду в образовавшееся отверстие, напряг силы — неудержимо, в диком страхе за жизнь — и полетел наверх.

Следом за ним выбралась из плена и стая скумбрий, построилась в своем обычном порядке и исчезла в синеве, а Белый подскочил над волнами, вдохнул глубоко воздух, нырнул, снова выплыл — и так до тех пор, пока легкие не освободились от скопившегося там ядовитого газа. Тогда он снова бросился за ушедшим кораблем, догнал его и поплыл рядом.

Стоявший на палубе человек случайно обернулся назад и увидел его. Изумленный и тронутый, он взволнованно протянул к дельфину руки.

— Белячок! Белячок! Я же знал, что ты вернешься! Знал!

На глазах его были слезы.

— Белячок мой!

Услыхав любимый голос, дельфин обезумел от радости, бешено запрыгал над волнами, защебетал…

— Белячок! Если бы ты только знал, что пережил я за эти дни. Один. В тумане. Я решил, что и этот корабль ушел… А они заметили меня, послали лодку… И я тогда забыл тебя… Так захотел к своим… как и ты…

В этот миг раздался выстрел. Белый почувствовал, что какой-то невидимый жар опалил ему спину.

А друг его резко повернулся назад, подскочил, словно зверь, и схватил за горло моряка, который стоял за его спиной. Вырвал у него из рук ружье и швырнул в море, а затем изо всей силы ударил его в лицо кулаком. Моряк как подкошенный упал на палубу…

Человек снова перевесился через поручни.

— Белячок, где ты? Где…

Но не докончил. Несколько матросов набросились на него. Он успел сбить с ног еще одного, но другие навалились, придавили его к палубе…

Ничего этого Белый не видел. Он только чувствовал, что погружается в какой-то огненный водоворот. В глазах у него потемнело.

А когда он опомнился, от корабля не осталось и следа. Разъедаемая морской солью рана болела ужасно, кровь текла струей, но он был жив, он мог двигаться.

Наверное, друг его поплыл на остров и сейчас ждет его там.

Да! Ждет его!

Надо поскорее плыть к нему, не оставлять его одного! Да и он сам, раненный, обессилевший, не будет тогда одинок.

Белый ударил хвостом и заскользил вперед. Но кровь продолжала течь и движения его становились все медленнее и неувереннее.

Вдруг он почувствовал, что кто-то следит за ним. Резко повернулся и увидел двух пестрых рыб-пилотов, которые испуганно бросились назад к своей повелительнице — огромной акуле-молоту.

Белый попытался уйти вперед, но и та ускорила ход, притягиваемая запахом крови. Ее золотистые тигровые глаза, несколько косые, посаженные с обеих сторон ее уродливой головы, вытянутой, словно огромный живой молот, следили за дельфином злобно и жадно, мощное тело, предвкушавшее богатый пир, сладострастно подрагивало.

И все же она не решалась напасть на него сейчас, вероятно, не догадываясь, как он ослаб. И потому тащилась за ним по кровавому следу неотступно, словно тень, а две пестрые рыбы сновали около нее взад и вперед, будто подстрекая ее не медлить, чтобы и им полакомиться вкусной добычей.

Сколько еще продлится эта погоня?

Белый обернулся и вдруг увидел сзади себя уже не один, а целых четыре плавника. Запах крови притягивал морских хищников.

Обезумев от страха, выбиваясь из последних сил, он продолжал нестись вперед, преследуемый этим зловещим эскортом.

Надежды на спасение не было?

И — о ужас!

Впереди мелькнула касатка с гарпуном.

Дельфин свернул в сторону и оказался всего в нескольких метрах от своих преследователей, уже начинавших терять терпение.

Но почему касатка лежит на воде неподвижно, кверху брюхом?

Мертва? Неужели это возможно?

Но ведь живые так не лежат!

Акулы же, почуяв более крупную и легкую добычу, за которой ненужно гнаться часами, отстали от дельфина и остервенело набросились на огромный труп.

Не оборачиваясь, Белый продолжал свой путь туда, где, как он думал, ждал его друг.

Но что это с ним? Почему он так медленно движется? Почему его так клонит ко сну, так сладко укачивают волны…

Он проснулся внезапно с ощущением чего-то непоправимого. Попытался всплыть над водой и вдруг понял щупальце Однорукого впилось в его гладкую кожу своими присосками и медленно, но уверенно тянуло его вниз.

Вода становилась все темнее, все более пугающей и холодной.

Дельфин бешено извивался, метался во все стороны, бил хвостом, но что это было в сравнении с титанической мощью таких стальных мускулов!

Вдали, среди синеватой мглы, там, где кончалась проворная змеевидная рука, чернело тело кальмара со светящимися зелеными глазами и алчно растопыренными щупальцами, которые ожидали добычу. Ядовитый клюв скрежетал все нетерпеливее и нетерпеливее…

Надеяться уже было не на что. Совсем не на что…

Но вдруг сверху спустилась еще одна тень.

Слепой!

И прежде чем Белый признал его, кальмар отпустил жертву и набросился на своего давнего врага. Щупальца его оплели все тело кашалота, затягивая того в свою страшную сеть.

А Слепой, словно и не чувствуя ран от острых ногтей, закусил своей громадной пастью два-три щупальца и потащил нежданную жертву наверх.

Дельфин мгновенно взлетел на поверхность и вобрал в легкие свежего воздуха, чтобы прийти в себя от подлого нападения. В следующее мгновение в сотне метров от него всплыл кашалот с вцепившимся в его голову кальмаром. По телу головоногого пробегали то красные, то фиолетовые пятна. Глаза стали рубиновыми и загорелись сатанинским блеском.

Кашалот подскочил кверху, перевернулся и рухнул в воду. Потом подпрыгнул еще и еще.

Вода закипела, словно извергался какой-то подводный вулкан, и теперь в его жерле крутились в яростной схватке два исполина, два смертельных врага.

Вокруг них, как гиены, кружили акулы, дожидавшиеся конца битвы, чтобы разделить с победителем добычу.

На черном теле кашалота, изборожденном старыми шрамами, зацвели новые раны, из которых струились кровавые ручейки, но он, не замечая этого, яростно метался над волнами, и каждый удар по воде его огромного тела гремел, словно орудийный залп.

Оглушенный этими ударами, кальмар ослабил свою схватку, а Слепой терпеливо притягивал зубами его туловище к своей четырехметровой пасти.

Гигантский моллюск сделал последнюю попытку. Он вдруг резко рванулся в сторону, решив, пусть даже ценой потери нескольких щупалец, вырваться из этих беспощадных зубов, спастись. Спастись…

Акулы испуганно разлетелись кто куда.

Борцы потонули в глубинах.

Круглые волны не успели еще успокоиться, а на том же месте, где и прежде, снова всплыл кашалот — головой вверх — живая скала среди океана, о которую ударялись кипящие волны. Продержался так несколько минут, нетерпеливо встряхиваясь, чтобы проглотить свою крупную добычу. Из его белого рта торчали, извиваясь, словно клубок чудовищных змей, щупальца кальмара.

Белый не стал дожидаться исхода в сущности уже решенной борьбы.

Это был конец Однорукого!

Истощенный, обессилевший от потери крови, дельфин снова пустился в путь, к скалистому острову. К вечеру ему удалось добраться до него. Но человека там не было. Лишь рубашка его по-прежнему печально развевалась на вершине скалы среди кружащих птиц.

Ничего! Он подождет! Друг его вернется, обязательно вернется! И тогда они опять будут играть консервной банкой, он будет приносить ему брошенный в воду прут, они будут бороться с ним в воде, сражаться с акулами, убегать от кальмаров и касаток — всегда, всегда вместе.

Белый устроился по привычке в маленьком заливчике, где можно было лежать спокойно, ничего не боясь.

Рана перестала кровоточить.

Он будет ждать!

Прошли годы…

Далеко на севере, в большом приморском городе со множеством дымящих труб, отчего свежевыпавший снег чернеет там на следующий же день, человек с острова грел закоченевшие пальцы около гудевшей печки, отдыхая после тяжелого дня, проведенного на фабрике. Голова у него уже побелела, а когти жизни провели по лицу свои борозды. В одном углу комнаты стучала на швейной машине раньше времени состарившаяся женщина, а около нее две бледные девушки выдергивали наметку из только что сшитого платья. Отец вздохнул:

— Чем больше старею, тем чаще вспоминаю о моем друге… о белом дельфине…

Швейная машина смолкла. Женщина подняла на мужа свои усталые покрасневшие от работы глаза, а девушки повернулись к отцу. Они знали наизусть историю об этом странном дельфине и все же, когда отец начинал рассказывать о нем, глаза их по-детски загорались от любопытства, но в то же время какая-то еле заметная складка сомнения появлялась в уголках их губ.

Неужели все это могло быть?

Бедный отец! Что он только не пережил, наверное, на том пустынном острове среди чаек да тюленей. И, может быть, какой-то бред, тяжелый кошмар помутил его сознание…

— Удивительно умное существо! — вздохнул седой человек. — Правда, бросил он меня тогда — но что было ему делать, раз послышался родной клич? Да и я разве остался бы с ним, когда прошел корабль? Но он вернулся, может, искал меня среди океана… Верность его и погубила.

Человек поворошил щипцами в печке и, вынув оттуда уголек, закурил трубку.

— А матрос этот! Наверно убил его тогда! И сейчас, если только встречу — все кости переломаю! Да какой толк от этого? Хорошим стрелком оказался, мерзавец, хоть и еле на ногах держался от вина. Видел я — подскочил мой Белячок, как подскакивают смертельно раненные дельфины, и исчез. Мне потом здорово всыпали, по-моряцки! Ну а когда вытянули прорванную сеть, так капитан совсем рассвирепел: «Что б туману пораньше упасть, чтоб мы твою рубаху не заметили! Возьму вот да и отправлю тебя обратно на остров к твоим тюленям и дельфинам. Головой рисковали из-за тебя среди этих проклятых рифов, а ты — моряков моих бить!» И в наказание заставил меня целый месяц в топке проработать… А я с ума сходил от горя. Какого друга потерял… Среди людей такого не сыщешь!.. Только что говорить не умел…

Жена встала из-за машины.

— Не думай больше об этом! Что было — того не воротишь.

Он поднял голову.

— Так-то оно так. Но что делать? Как вырвать из сердца воспоминания? Как забыть? Тяжело мне, поверьте! Такой ужас пережить пришлось, а вот… хочется вернуться туда, посмотреть еще разок на мой, на наш остров, на залив, послушать рев тюленей и крик буревестников… Вспомнить… Э-эх, не забываются такие вещи… На всю жизнь в памяти остаются…

Он поднес ко рту трубку, глубоко затянулся и махнул рукой.

— Хочется мне, не скрою, но… И опустил голову.

А в это же время в десятках тысяч километров от того города, около одинокого острова снова бушевал ураган. Десятиметровые волны, как качающиеся от страшного землетрясения холмы, как гигантские массивы отшлифованного гранита, озверело вздымались, росли — ужасные, неумолимые. Глубокие борозды — настоящие пропасти — прорезали океан, словно мрачные ущелья, заполненные туманом водяных брызг — то был грозный, все сметающий на своем пути хаос обезумевших горных хребтов и туманных долин.

Ветер ревел, подобно зверю! Но небо сияло — ясное, безоблачное!

На волнах беспомощно барахтался корабль, то исчезая бесследно в водяных ямах, то взлетая, как скорлупа, на кипящие гребни. Из двух его труб вырывались тучи дыма, целые вулканы, но все равно он не в силах был устоять перед натиском бури.

Около молчаливого рулевого стоял сам капитан, прижавшись лбом к стеклу кабины, и впивался взглядом в свирепствующую изумрудную стихию.

Даже и сюда, сквозь вой бури и скрип всего остального корпуса корабля, долетали вопли пассажиров — мужчин, женщин, детей, которых страх собрал в кают-компании. В такие минуты никому не хочется оставаться одному.

А волны становились все выше, все величественнее, расцветая под солнцем всеми оттенками опала. Такая красота! Такая страшная красота!

Над зияющими черными котловинами неожиданно вырастали огромные зеленые горы, вытягивая кверху свои стеклянные зубцы, а по их блистающим склонам неслись все новые и новые волны поменьше, волна за волной, пенящиеся, злые.

Вдруг впереди, совсем близко, над океаном взметнулось облако алмазной пыли, в котором сверкнула радуга. И в следующее мгновение внизу, под самым килем корабля, из разверзнувшейся синей бездны на капитана и рулевого глянул, оскалив свои страшные зубы, красный подводный риф.

Рулевой побледнел и, не дожидаясь команды, испуганно завертел руль, давая обратный ход, а капитан, обливаясь холодным потом, бросился к рупору:

— Полный назад! Слышишь меня, полный назад! Назад!

Затем кинулся к рулевому, оттолкнул его и сам схватился за руль. Пароход, словно не желая подчиняться, задержался несколько мгновений на гребне волны, но потом все же отступил назад, а течение так и тянуло его туда, где подстерегала покрытая пеной пасть кораллового рифа.

Толчок, второй, третий — усиливающийся рев, беспомощные усилия!

И все же алмазное облако начало отступать от ползущего назад корабля. Но это не могло продолжаться долго. Слишком трудно встречать кормой напор бури!

А сейчас?

В какую сторону вертеть колесо, если они не знают до каких пор простирается коварный риф?

Кают-компания битком набита людьми. Сможет ли он довести их до порта?

Какая ответственность!

Неожиданно капитан радостно крикнул.

— Гляди! Белый лоцман!

Рулевой подбежал к нему с загоревшимися надеждой глазами.

Навстречу им, по кипящим водяным холмам несся белый дельфин, спокойный, уверенный в себе.

— Держать курс на лоцмана! — приказал капитан и бросился вниз по крутой лесенке.

Остановил первого попавшегося ему матроса и велел, стараясь перекричать грохот бури:

— Иди… Успокой пассажиров! Белый лоцман… перед нами…

Матрос козырнул, затем, сгибаясь под ветром, бросился в кают-компанию. Открыл дверь и еще с порога крикнул:

— Спокойствие! Спокойствие!

— Что случилось? — окружили его пассажиры.

— Белый лоцман ведет нас!

Некоторые, слышавшие о нем, приободрились, начали оправлять одежду, волосы, другие зашумели с любопытством и недоверием.

— Белый лоцман — это один белый дельфин! — объяснил матрос, облизывая пересохшие губы. — Уже несколько лет подряд проводит он корабли через эти опасные рифы.

— Почему он это делает? — спросил кто-то.

— Не знаю. Его тайна. Сколько человеческих жизней спас! Спасет и нас. Специальный закон его охраняет. Все, кто доверились ему, уцелели. Все до одного!

А в это время Белый несся неуклонно вперед. Вперед и вперед по узкому подводному пролому, подальше от острых коралловых зубьев.

Вскоре из-за бушующих волн показалась вершина одинокого острова, покачнулась, подскочила и исчезла за набежавшей хрустальной стеной. Потом появилась опять, задержалась дольше, приблизилась. И вот уже осталась позади.

А дельфин все летел вперед.

Достигнув глубокого свободного моря, он замедлил свой ход. Словно его охватило какое-то сомнение. Почему и этот корабль обошел остров, почему обошел любимый заливчик?

Он повернул назад и поплыл к острову.

Столпившись на палубе, моряки махали ему вслед руками, а капитан стоял на своем мостике, приложив руку к козырьку фуражки с мокрыми от благодарных слез глазами.

Ничего не видя, ничего не понимая, Белый возвращался сокрушенный к своему острову. После упорной борьбы с волнами движения его были усталые, вялые. От всего его существа веяло разочарованием и печалью.

Увы! И этот корабль прошел мимо!

И на этот раз напрасно! После стольких лет ожидания!

Белый ждал, ждал. Может быть, уже и не сознавая, чего именно. Среди повседневных ужасов, среди ежеминутной борьбы за жизнь в его диком существе осталась лишь какая-то подсознательная мечта — о близости, взаимности, дружбе, — мечта, свойственная любому живому существу. И это непреодолимое стремление к теплоте и нежности, потерявшее свою прежнюю страстность, превратившееся уже в неясную, туманную, но все еще неугасшую привычку, приводила его к старым, не забытым местам, где среди полчищ врагов встретил он своего единственного друга.

Снова и снова возвращался он сюда — встречать и провожать корабли, верный своим воспоминаниям.

И ждал! Долгие годы!

Такая верность!

Волны бились свирепо о скалистый остров, обливая его водопадами пены. Рубаху человека давно уже унес ветер. Унесены были или засыпаны птичьим пометом все его следы. Лишь одна ржавая банка из-под консервов все еще краснела в каменной нише, где когда-то ютилась маленькая хижина. Остров был пустынен, уродлив. Тюлени, покинувшие свое зимнее убежище в погоне за рыбьим косяком, сейчас охотились где-то на юге, среди льдов Антарктиды.

Но вот — одна волна, выше, чем другие, обрушилась на скалу и, когда отступила назад, ржавая банка исчезла.

Исчезло последнее, что напоминало здесь о человеке…

Где-то над горизонтом поднимались свинцово-серые тучи. На меркнущем небе всходил тонкий серп новой луны. Новой — и всегда одной и той же золотой луны. А внизу, насколько хватал глаз, тянулись белогривые волны, словно беспредельные горные хребты, покрытые первым снегом.

Актиния — примитивное многоклеточное морское животное без известкового скелета. Ее ротовое отверстие окружено множеством щупалец (до 600), снабженных стрекательными клетками, которые парализуют ее жертв — мелких рыбешек, ракообразных и др.

Акула — морская рыба, большей частью хищник, с хрящевым скелетом, ассиметричным хвостовым плавником и зазубренной чешуей. Не имеет жаберных крышек; жаберные отверстия представляют собой пять-семь щелей и расположены по бокам головы.

Акула гигантская — длиной до двадцати метров; безобидный гигант, питается преимущественно планктоном (см.)

Акула глубоководная — обитает в морских глубинах; у нее огромные глаза, приспособленные к слабому свету.

Акула синяя — опасный хищник, длиной до десяти-двенадцати метров; нападает и на людей.

Акула-молот — голова ее растянута в обе стороны, словно молот; хищник, длиной до шести метров.

Альбатрос — птица из отряда буревестников, с размахом крыльев до трех с половиной метров. Неутомим в полете; может летать над океаном без отдыха целыми днями.

Атолл — кольцеобразный коралловый (см. кораллы) остров с внутренним водоемом, соединяющимся узким каналом с открытым морем.

Волнолом — каменная стена, ограждающая пристани от волн.

Гарпун — метательное оружие в виде копья на веревке для охоты на крупных морских животных.

Головоногие — класс высокоорганизованных моллюсков (см.), имеющих щупальца для захватывания пищи и передвижения.

Граната-гарпун — граната для охоты на крупных морских животных, верхняя часть которой похожа на гарпун, выстреливается из специального орудия.

Гребешок — свободноплавающий морской моллюск (см.), который передвигается открывая и закрывая створки своей раковины

Жемчужница — моллюск, в раковине которого образуется жемчуг, вследствие обволакивания перламутром (см.) попавшего туда чужеродного тела.

Калкан — плоская морская рыба с глазами на одной стороне, меняет свою окраску в зависимости от цвета морского дна.

Кальмар — головоногий моллюск (см.) с десятью щупальцами, из которых два — наиболее длинные — хватательные «руки». Посредством воронки — кожистого образования в мантийной полости, выталкивающего воду, продвигается вперед по реактивному принципу. Размер его обычно 0,25-0,5 м, но некоторые виды достигают 18 м и являются самыми крупными беспозвоночными вообще.

Карстовый массив — известняковые скалы, изъеденные подпочвенными водами.

Кашалот — зубатый кит (см.), достигает двадцати одного метра в длину. Питается преимущественно глубоководными головоногими; во время охоты спускается на глубину до тысячи метров, может находиться под водой до двух часов.

Кефаль — прибрежная стадная рыба, в поисках пищи заплывает в приморские болота.

Киль — подводная часть судна.

Китовые паразиты — ракообразные животные-паразиты, которые присасываются к коже китов.

Киты — рыбообразные млекопитающие. Делятся на беззубых (у которых во рту вместо зубов специальный цедильный аппарат из роговых образований — китовых усов), и зубатых.

Киты длиннорукие (горбачи) — достигают восемнадцати метров в длину. Известны своими скачками над водой, за что их прозвали веселыми китами. Относятся к беззубым.

Киты синие — самые крупные киты; достигают тридцати трех метров в длину. Относятся к беззубым.

Киты финвалы — беззубые, достигают двадцати семи метров в длину.

Кораллы (коралловые полипы) — беспозвоночные морские животные, чаще всего живущие колониями. Некоторые их виды образуют твердый осевой скелет ветвистого строения.

Касатка — наиболее опасный хищник из зубатых китов, достигает десяти метров длину, зубы у нее длиной до 15 см. Спинной плавник очень высокий и потому торчит над водой, словно коса.

Креветка — небольшое ракообразное животное.

Кривой рак — рак с большой головой и грудкой и маленьким подтянутым брюшком. Передвигается в сторону, а не вперед, отсюда и его название.

Летающие рыбы — морские рыбы с большими грудными плавниками, которые они расправляют как неподвижные крылья С их помощью они могут пролететь над водой расстояние около четырехсот метров, на высоте четырех-пятидесяти метров.

Лоцман — специалист, проводящий корабли через незнакомые корабельному экипажу или опасные места.

Медуза — хищное морское животное, прозрачное, студенистое, от двух сантиметров до двух метров в диаметре, со щупальцами до тридцати метров. Питается рыбами, рачками и т. д., которых ловит своими щупальцами, снабженными стрекательными органами.

Меч-рыба — крупный морской хищник длиной до пяти метров, с сильно вытянутым, похожим на меч отростком на верхней челюсти, которым она убивает свои жертвы. При раздражении нападает на лодки, корабли и крупных морских животных (китов). Развивает огромную скорость — до 120 км в час.

Мидии — морские моллюски (см.) с нежным телом, защищенным двустворчатой известковой раковиной.

Миля — мера длины; морская миля — 1852 м. Моллюски — беспозвоночные мягкотелые животные, большей частью с известковым покровом — раковиной.

Морские анемоны- то же, что актинии (см.). Морские гвоздики — одни из самых красивых актиний (см).

Морские губки — беспозвоночные животные, ведущие неподвижный образ жизни на дне моря.

Морские ежи — медленно передвигающиеся по дну беспозвоночные морские животные типа иглокожих; питаются преимущественно растительной пищей.

Морские желуди — ракообразные животные, прячущиеся в известковых раковинах. Ведут сидячий образ жизни, прикрепляясь к различным подводным предметам — скалам, камням, днищам судов, а также к животным.

Морские звезды — хищные беспозвоночные животные, напоминающие по форме пятиконечную звезду; покрыты известковым скелетом с шипами.

Морские змеи — ядовитые пресмыкающиеся; никогда не выходят на сушу. Дышат атмосферным воздухом через легкие. Морские иглы — рыбы с длинной мордой и вытянутым телом, покрытым сплошным панцирем из костных щитков.

Морские коньки — маленькие (до 30 см) рыбки, напоминающие фигурку шахматного коня. Живут среди водорослей, прицепляясь к ним своей хвостовой частью.

Морские лилии — хищные морские животные типа иглокожих, по внешнему виду напоминают цветы лилий.

Морские огурцы — безобидные морские животные типа иглокожих, длиной до двух метров, по форме напоминающие огурцы. Сушеные, они продаются на восточных базарах под названием «трепанги».

Морские пальмы — крупные актинии (см.) с длинными щупальцами, высотой в один-два метра.

Морские свечки — одноклеточные светящиеся организмы.

Морской салат — зеленая морская водоросль, представляющая собой крупную листовидную пластинку (60-100 см длины) с как бы гофрированными краями, отчасти похожую на лист салата.

Мхи-животные — низшие водные животные, похожие по виду на кораллы (см.)

Осьминог — головоногий моллюск (см.) с восемью щупальцами с присосками. Обыкновенно мелкие (10–30 см), но встречаются и гиганты (весом около ста килограмм и со щупальцами до четырех метров).

Офиуры — морские звезды (см), с длинными змеевидными лучами.

Пассаты — сухие ветры, которые дуют из тропиков в сторону экватора.

Перламутр — блестящее белое вещество, которым покрыта внутренняя сторона некоторых раковин; употребляется для изготовления пуговиц и различных украшений.

Пила-рыба — хищник, длиной до десяти метров, с удлиненной до трех метров мордой и с двумя рядами зубовидных отростков по обеим ее сторонам, похожих на зубцы пилы. Питается рыбой и головоногими (см.).

Пингвин — птица из Южного полярного района (Антарктиды) потерявшая полностью способность летать. Отлично плавает и питается рыбой.

Питон — большая неядовитая змея длиной до десяти метров, из тропических областей Африки и Азии.

Планктон — совокупность всех морских животных, которые перекосятся морскими течениями (мелкие водоросли, морские свечки (см.), черви, медузы (см.), икра, личинки, ракообразные и др.) — основа жизни в водяных бассейнах, пища многих рыб, китов и др.

Прерии — обширные степи в Северной Америке.

Прилипалы — рыбы, прикрепляющиеся присосками своей головы к акулам и другим крупным рыбам.

Рак-отшельник — морское десятиногое, ракообразное, длиной до 17 см, с нежным брюшком, которое прячет в пустые раковины улиток и других моллюсков (см.); сожительствует с актиниями, охраняющими его от врагов своими стрекательными органами.

Риф — ряд подводных или находящихся на уровне моря скал, опасных для судоходства.

Рыба-лоцман (пилот) — до 70 см в длину, испестренная продольными линиями; сожительствует с акулами. Называется так из-за предположения, что она указывает акулам путь к их жертвам.

Рыба-луна — большая морская рыба длиной около четырех метров, с плоским сжатым с боков телом. Хвостовая часть отсутствует,

Сажень — мера длины, равная 2,134 м.

Скумбрия — морская рыба.

Скутер — быстроходная моторная лодка.

Смерч — сильный вихрь, поднимающий и крутящий столбом воду, песок, снег и т. д.

Стеклянная губка — морское животное, вид морской губки (см.), скелет которой состоит из двуокиси кремния.

Тайфун — ураган огромной разрушительной силы.

Тридакна — гигантский моллюск (см.) до двух метров в длину, весом до двухсот пятидесяти килограмм. Живет среди коралловых рифов. Древние арабы использовали отдельные раковины ее в качестве ванн.

Тунец — морская рыба с веретенообразным телом, хищник, длиной около 70 см.

Туф — горная порода вулканического или осадочного происхождения.

Физалия — родственное медузам (см.) животное с плавательным пузырем; живет колониями; переносится ветром по морской поверхности. Хищник с обжигающими щупальцами, длиной до тридцати метров.

Фьорд — узкий, глубокий залив со скалистыми берегами.

Электрические скаты — рыбы из подкласса пластинчато-жаберных акуловых. Обладают электрическим органом, способным давать при прикосновении к их телу разряды (напряжением до 70 В), оглушающие мелких животных и отпугивающие крупных.

Эхолот — прибор для измерения морских глубин посредством звуков Звуковой лот.