— Еще хотел сказать об усах на лицах самураев. В старину после сражения победители не собирали голов побежденных, а только отрезали их носы. Это, конечно же, неудобно для последующего опознания личности убитого, но зато отрезанные носы весят гораздо меньше голов, и их можно без особого усилия сложить все в один мешок и нести в руках.

Дзатаки поднял лежащий на татами веер с изображением солнца и какое-то время обмахивался им, дожидаясь, пока молодой секретарь запишет произнесенную мысль.

— В старые времена случались великие битвы, в которых убивали множество самураев, поэтому носы служили свидетельством того, сколько врагов удалось положить. Из этого следует, что в лагерь к неприятелю отправлялись именно носы. Носы и усы! — Он поднял вверх палец, призывая секретаря к вниманию. — Офицеры принимали только те носы, под которыми сохранялся клок усов, так как если есть усы, значит, убитый действительно был мужчиной. Да… за количество убитых производилась заранее оговоренная оплата. Мой дед рассказывал, что были такие нечестные самураи, которые в поисках легкой наживы не утруждали себя участием в битве, а попросту ехали в ближайшую деревню, где убивали беззащитных женщин и детей, и приносили в ставку их безусые носы. Так было до того времени, пока Тайку не издал закона, по которому лишенные усов носы не засчитывались за носы самураев. Ты, пожалуй, этого не пиши, Тёси-сан, а то как бы потомки не начали думать о нас как о презренных дикарях, для которых нажива и блеск золота заменяют честь, — обратился он к склоненному перед свитком секретарю. — На чем мы остановились?

— «Из этого следует, что в лагерь к неприятелю отправлялись именно носы. Носы и усы!» — прочел Тёси, вытирая рукавом выступивший на лбу пот.

— Правильно. — Дзатаки хлопнул в ладоши, и когда фусима[1] приоткрылась и в дверях появилась стоящая на коленях служанка, попросил ее принести чай.

— Таким образом, самураи прошлого должны были знать, что после их смерти в лагерь противника поедут именно их носы. Носы и усы будут лицезреть победители, обсуждая подвиги и промахи. Поэтому всем самураям было предписано следить за красотой своих усов, дабы победивший противник не посчитал их за женщин. Отсюда правило: самураи должны заботиться о красоте своих усов. Тёси-сан, припишите еще, что к бородам это не относится, бороды самураи во все времена отращивали по собственному желанию, но с разрешения своего сюзерена. Впрочем, о красоте и ухоженности бороды на практике приходится радеть не меньше, а может быть даже больше, нежели об усах. — Дзатаки огладил свою длинную черную блестящую бороду, которой очень гордился.

— Я благодарю вас, Тёси-сан. — Дзатаки милостиво кивнул тощему, как будто ни разу в жизни не евшему до отвала секретарю, в который раз изумляясь его длинным, похожим на сучья рукам с паучьими пальцами, впалым щекам и крабьим глазам навыкате. Удивительно некрасивый юноша на деле был достаточно умным и сообразительным, быстро работал и мало болтал. Несколько лет назад Дзатаки приметил его среди толпы вакато[2] и приблизил к себе, вначале за редкое и весьма любопытное уродство, и затем вдруг с удивлением обнаружив, что парень чего-то да стоит.

— Я вам больше не нужен? — Тёси подул на исписанный иероглифами лист бумаги. Судя по блеску, чернила еще не успели должным образом просохнуть.

— Ступай, — милостиво разрешил Дзатаки, — скажи девушкам, чтобы передали Грюку-сан, что я уже освободился и жду его. Рукопись пока полежит здесь, — он перехватил взгляд секретаря, — перечитаю ее на сон грядущий, может, Будда и решение правильное подскажет. После сна оно обычно правильнее выходит.

— Ну, если Будда… — Юноша улыбнулся, сверкнув выпирающими акульими зубами, и, ткнувшись лбом в татами, покинул комнату.

Дзатаки не повернулся, когда за секретарем задвинулась дверь, оставив брата покойного ныне Токугава-но Иэясу, дядю нынешнего сёгуна Хидэтада, в одиночестве. До прихода Алекса Глюка, или, как его здесь называли, Арекусу Грюку, было полчаса, обычно новоявленный родственничек не заставлял себя слишком долго ждать. Дзатаки же было необходимо немного подумать. Совсем чуть-чуть. Даймё поднялся и, на ходу разминая ноги, подошел к стенному шкафу, в котором хранилось великолепное испанское зеркало, доставленное ему миссионерами.

Крякнув, князь горной провинции Синано развернул шелковую ткань и с величайшими предосторожностями извлек драгоценный предмет.

Держать зеркало в открытую он опасался. Японская комната — пустая комната, стены, чистые татами, седельные подушки и ничего лишнего. Чай, выпивку или закуски подадут служанки, они же и уберут посуду. Взгляд не должен упираться в груды вещей, мебель, рухлядь, ничто не должно останавливать свободный взгляд, замедлять работу ума.

Дзатаки поставил на пол зеркало, прислонив его к стене таким образом, чтобы видеть свое лицо. Лицо даймё Дзатаки, которое на самом деле было ему чуждо. Вот уже без малого десять лет, как душа корейца Кима влетела в тело брата знаменитого Токугава Иэясу, и до сих пор Ким нет-нет да и ловил себя на том, что понятия не имеет, что выражает его лицо.

Хотя Дзатаки был не самым плохим выбором для внезапно лишившегося телесной оболочки Кима. Второе лицо в государстве, владетельный даймё, он мог принимать участие в совете и на правах левой руки Токугава Иэясу, правой, разумеется, считался сын и наследник, участвовать в формировании внутренней и внешней политики страны. Мог карать и миловать, и главное — диктовать сёгуну волю ордена «Змеи», в котором он с малолетства состоял. Это был наиважнейший шаг в его карьере, и Ким не собирался упускать такой возможности. Тем более сейчас, когда до сына и наследника Иэясу Хидэтада дошло, что у него под боком действует умный и хитрый шпион ордена «Хэби». Что вообще существует орден, способный закинуть человека в далекое прошлое или будущее, что возможны сознательные перемещения души из одной оболочки в другую, что вообще в Японии XVII века делается что-то, о чем понятия не имеет совет сёгуна.

Дзатаки лизнул указательный палец, приглаживая слюнями широкие, сросшиеся на переносице брови. Наверное, его даже можно было назвать по-своему привлекательным. Остренький, пусть и перебитый в неведомом прошлом носик, близко посаженные глаза, пухлые красные губы и смоляная бородища до пояса. Дзатаки обладал внушительной фигурой, с брюшком, короткими, но весьма крепкими ногами, длинными цепкими руками, гибкой поясницей. За все десять лет пребывания в этом теле Ким ни разу не испытал привычной ему, по прежней оболочке, боли в пояснице, его суставы не реагировали на изменения погоды, и, один раз сильно замерзнув в горах, он не подхватил даже легкого насморка. Кроме того, пятидесятилетний Дзатаки не ведал усталости ни на поле боя, ни в постельных игрищах, доводя до счастливых обмороков и юных дев, и опытных в любовных баталиях куртизанок. При этом было странно уже и то, что Дзатаки, исповедовавший учение Будды и никогда не употреблявший мяса, в своей жизни вел себя как сильный и неотвратимый хищник. Злобный, замкнутый, подозрительный, обладающий реальной властью, силой, средствами и богатырским здоровьем. Даже в юные годы прошлое тело Кима не одаривало его подобными благами. В общем, с телом Дзатаки ему повезло, не повезло с другим: несмотря на то что куратор ордена «Змеи», нет-нет да и наведывающийся к своему обновленному агенту, то и дело напоминал ему, что новое тело следует воспринимать как новую инкарнацию, как новую жизнь, попав в которую человек начисто забывает о прошлом, Ким-Дзатаки все равно не мог удержаться и то и дело посылал шпионов на территорию провинции Хиго, которой некогда правил, старался выяснить, как обстоят дела у наследовавшего за ним сына Умино, как растут внуки.

Встречаясь с Фудзимото Умино на советах, Ким-Дзатаки, конечно же, держался от него подальше, ничем внешне не выделяя его от других, но сам втайне постоянно старался как-либо помочь своим, обратить внимание нынешнего сёгуна на дела провинций Хиго, Сацумы и Осуми, нашептать придворному, отвечающему за состояние реестра самурайских родов, что было бы неплохо призвать на придворную службу Умино-сан из славного рода Фудзимото, мол, непорядок, что столь славный род до сих пор не прислал своего представителя ко двору в Эдо.

Общению с бывшей семьей Киму-Дзатаки помогал и его давний приятель Ал, геймер из Питера, который двадцать шесть лет назад воспользовавшись эликсиром общества «Хэби», перебрался в Японию, рассчитывая весело провести здесь время.

Вот до сих пор и проводит. Япония — не такое место, куда можно однажды прийти, побродить, выпить саке, облапить красивую девушку и затем спокойно уйти прочь. В Японии у Ала, Алекса Глюка, как он называл себя сам, или Арекусу Грюку, как обращались к нему не умеющие произносить «л» японцы, у Алекса Глюка была семья: жена Фудзико из рода Усаги, внучка знаменитого Тода Хиромацу, приемный сын Минору, дочки Гендзико и Марико. Был еще сын Амакаву, но он погиб несколько лет назад. А красавицу Гендзико Ким, а тогда даймё Фудзимото Кияма, высватал сыну во вторые наложницы. Славная получилась парочка: мечтательный, поэтичный Умино и нежная, тонкая Гендзико. С этой девушкой сын мог сколько захочет говорить о поэзии или гулять по очаровательным садикам. После того как умерла от яда его законная жена Фусако, ее место тихо и незаметно заняла Гендзико, которая просто и нежно воспитывала теперь троих внуков Кима. Минору был женат на дочери настоящего Дзатаки и Осибы шестнадцатилетней Юкки, а Марико, несмотря на свои двадцать четыре года, небывало солидный возраст для первого брака, была только что помолвлена с Дзёте Омиро, самураем с Хоккайдо.

Обо всех новостях дома Фудзимото Ким-Дзатаки знал от своих специально засланных в Хиго шпионов и, разумеется, от Ала, который время от времени заглядывал в Хиго повидаться с дочерью.

Сын и внуки были в безопасности, жили в любви и достатке, а что еще нужно для человека. Ким был вполне доволен своей нынешней жизнью, новой должностью, новыми обязанностями, новой супругой и наложницами.

Шаги в коридоре заставили Кима-Дзатаки прервать поток приятных мыслей, он приосанился на подушках, раздался тихий стук, вкрадчивый голосок служанки сообщил о прибытии Арекусу Грюку, который ожидает за дверью.

Дзатаки милостиво разрешил войти. Седзи отодвинулись, и светловолосый загорелый мужчина в коричневой форме сегуната с пятью гербами в виде золотой мальвы опустился перед даймё на колени, ткнувшись лбом в белоснежные татами.

Дзатаки последовал его примеру, согнувшись в вежливом поклоне. Мгновение оба задержались над полом, после чего медленно и одновременно разогнули спины и сели напротив друг друга.

— Охаё годхаэмас, Дзатаки-сама[3]. (Здравствуйте, господин Дзатаки.)

— Охаё, Грюку-сан. (Здравствуйте, господин Грюку.)

Сёдзи за спиной Алекса медленно задвинулись, и Ким-Дзатаки кивнул приятелю, что можно уже не волноваться, что кто-нибудь подслушает.

— Опять фигней маешься? — Ал подобрал с пола исписанный аккуратными иероглифами листок и, прищурившись, углубился в чтение.

— Пытаешься сделать вид, будто умеешь читать? — расплылся в доброжелательной улыбке князь провинции Синано.

— Даже если бы и не умел, кто же поверит, что с твоими куриными мозгами можно написать что-нибудь стоящее? — Ал развалился на подушках. — Делать тебе больше нечего, как о всякой пакости писать. Надо же «носы и усы», — он прищелкнул языком, — чтобы потомки уже не усомнились, какими отморозками были их пращуры.

— Забавно. — Дзатаки погладил свою блестящую бороду. — В восемнадцатом веке найдется человек Ямамото Цунэтомо, который напишет наконец «Бусидо». «Бусидо» — величайший памятник средневековой Японии, кодекс чести самураев! — Он блаженно закатил глаза. — Вот я и подумал малость подсобить ему, в плане подсобрать материал, который и ляжет в основу…

— Говоря простым языком, решил ты, брат, «Бусидо» на век раньше написать и всю славу себе присвоить. Так ли я мыслю? Аль ошибочка вышла, и вы, господин хороший, ничего такого не планировали, и об авторском праве, на всякий случай, слыхом не слыхивали.

— Авторское право еще не изобретено. — Дзатаки отвернулся от Ала, поигрывая кистенем.

— Авторские права, может, и не изобретены, а вот отвечать за них приходится по всей строгости.

— Впрочем, у «Бусидо» нет какого-то определенного автора, все что-то писали, обдумывали, фиксировали, а затем Ямамото Цунэтомо весь этот опыт в одной книжке и уместил. Так что ничего страшного, если я теперь ему подмогну малость.

— Да помогай сколько хочешь. Что, я против? Я только что видел куратора ордена «Змеи». — Лицо Ала сделалось озабоченным, на лбу пролегла глубокая горизонтальная морщина. — Он сказал, что Хидэтада-сама, — он понизил голос, хотя вряд ли кто-то в замке мог понять русский, — он сказал, что Хидэтада узнал об ордене «Змеи» и отдал приказ отыскать и уничтожить всех действующих агентов и уничтожить сам орден!

— Пустое, друг, — Дзатаки улыбнулся Алу, — как он может отыскать наших людей? Ты думаешь, что где-то в Японии находится дом с чугунной табличкой, что, мол, здесь заседает орден «Змеи»? Он придет и разобьет пушками этот дом? Пустое. Агенты рассредоточены по всей Японии, при этом, как правило, агент знаком только со своим непосредственным куратором, и в случае, если его будут пытать, все равно не сможет проговориться и выдать организацию.

— Лично я знаю двоих — тебя и госпожу Осибу. А это уже немало. Знаю, что ее дочь, кстати, моя невестка Юкки, прекрасно владеет техникой переселения в тело другого человека, причем с самого детства. Возможно, она уже в ордене? Я прав?

Ким-Дзатаки поежился, маленькая и потрясающе талантливая ведьма Юкки вызывала в нем страх.

— Не знаю и не хочу знать, — отвернулся он.

— Вот и получается, что на самом деле агенты давно уже перезнакомились, передружились, переженились между собой, и теперь Хидэтада достаточно только потянуть за веревочку, и нитка начнет разматываться.

— Ты прав. — Дзатаки почесал бороду. — Но что ты предлагаешь делать? Спешно спрятать всех известных нам агентов? Но разве бегство не является наивернейшим доказательством признания вины? Подумай сам, наш покойный сегун Токугава Иэясу с детских лет знал своего сводного брата Дзатаки, допустим, мальчишки не дружили, потом делили территории, наследства, периодически пытались достать друг друга, но ни разу при этом покойный Иэясу не попытался обвинить Дзатаки в измене или, хе-хе, подмене. Иными словами — я вне подозрения, или же слежка за мной настолько тонка, что я ее совершенно не ощущаю. А разве такое возможно? То же и Осиба, не к ночи будет помянута, Осиба была наложницей Тайку, потом вышла замуж за настоящего Дзатаки, позже, когда я занял его тело, мы договорились по-хорошему, я отстегнул ей половину всего имения бывшего муженька, после чего она живет как знает, подальше от власти, поближе к хорошеньким молодым вакато и нежными вакасю[4]. Так многие живут.

— Куратор сказал, что на поиски агентов ордена направлены кланы синоби. А эти своего не упустят.

— Синоби — это проблема. — Дзатаки встал и подошел к окну, желая скрыть от Ала выражение своего лица. — Синоби — это по-настоящему плохо. Но с другой стороны, мы же не знаем, что они накопали, что им известно, с какой стороны ударят, а значит, нам придется-таки дождаться первого удара, для того чтобы знать, какие именно кланы синоби подняты для нашего уничтожения.

— Куратор просил передать тебе, вот что… — Ал поднялся и, подойдя к Киму, шепнул ему на ухо: — Кланы, даймё которых считаются самыми уважаемыми в провинции Ига, он сказал, семья Хаттори[5].

— И одного клана получается многовато. — Ким смотрел какое-то время в сад.

— Что будем делать?

— Не паниковать. — Ким-Дзатаки выдержал взгляд Ала. — Твое дело — подготовиться к христианскому восстанию в Симабара, которое должно произойти через одиннадцать лет, а я… я буду делать вид, будто ничего не происходит. И… наблюдать.

В голове Кима вызревала блестящая идея, как можно зараз покончить с половиной преследователей, уничтожить опасные кланы семьи Хаттори и самому остаться непричастным. Но он не собирался делиться планами с Алом.

— Вот что, завтра мы поедем на соколиную охоту. Пусть шпионящие за нами синоби видят, что мы развлекаемся, как и положено самураям и даймё. Завтра мы поедем несколькими сотнями, с женщинами, детьми, устроимся на горе Кацуру, где стоит небольшой храм Канон и расположен онсэн {1}. Будем охотиться и отдыхать, купаясь в целебных водах, возьмем с собой музыкантш и танцовщиц, еще больше, чем я планировал вначале, пусть синоби видят, что мы никого не боимся, и подойдут ближе. Не станут же они нападать на нас в такой толпе?

— Может и станут. — Ал помрачнел. — Синоби ничего не стоит расстаться с жизнью после того, как задание будет выполнено. Так что особенно не обольщайся. Да и если им понадобится избавиться от свидетелей, они уничтожат и твое прикрытие, не посчитавшись с тем, сколько там будут уважаемых даймё, сколько находятся в родственном отношении с правящим домом.

— Да брось ты, — Ким-Дзатаки обнял Ала за плечи, — прорвемся как-нибудь. Если на завтрашней охоте не зарежут, пойдешь с первым же торговым судном куда-нибудь в Испанию или Голландию, заберешь с собой моего Умино и свою Гендзико с малышами, и все. А мы уж как-нибудь разберемся здесь с местными отморозками.

— Ладно, ты прав, — махнул рукой Ал, — если бы ниндзя хотели из нас с тобой фарш сделать, давно бы сделали, что им через стены перемахнуть. Во сне бы зарезали и вся недолга.

— Вот именно. — Ким-Дзатаки вздохнул с облегчением, после того как Ал покинул его личные апартаменты. Несмотря на то что он уже десять лет как вселился в это тело, он еще плохо контролировал выражение своего лица и боялся себя выдать. Впрочем, как будто на этот раз все прошло гладко и он даже не проболтался о том, что буквально вчера кто-то вскрыл его секретный архив с компьютерной распечаткой исторических событий, которым Ким-Дзатаки дорожил больше всего на свете. Но, с другой стороны, возможно, он сам не слишком плотно закрыл секретный ящик. В любом случае, почти все документы, хранящиеся в нем, были на русском, а этот язык пока недоступен для японцев. Впрочем, дома в XXI веке как-то ведь удается расшифровывать клинописные таблички и надписи на не ведомых никому языках, но могут ли это ниндзя…

Алекс сказал, кланы синоби из Ига. Он давно уже знал, что ниндзя посланы по следу ордена «Змеи», и уже с месяц его шпионы выследили тайное убежище проклятых «невидимок». Тайное подлое гнездо убийц, расположенное не где-нибудь в горах, как это принято считать про замки синоби, а под самым боком, в Такамацу — главном городе провинции Сануки[6], префектуры Кагава в центральной части острова Хонсю, а значит, практически под боком. Три часа верховой езды от замка Дзатаки, меньше часа от места, выбранного даймё для пикника. Убежище временное — можно сказать, не убежище вовсе. Крошечный замок, который в свое время брал Тайку.

Что из этого следует? А то и следует, что, имея пару сотен вышколенных, умеющих держать язык за зубами самураев и отвагу, можно налететь и посшибать головы. Правда, не все так просто, и на практике один синоби обычно стоит нескольких десятков опытных самураев, но да где наша не пропадала. Если послать сегодня своих людей, которые под видом торговцев прокрадутся в Такамацу и подсыпят отравы в колодцы вблизи замка, завтра останется только добить умирающих.

Мысль разделаться с беспомощными врагами была не слишком приятной и в корне расходилась с благородными правилами «Бусидо», но когда имеешь дело с синоби, тут не до самурайской чести, уничтожай тварей любым доступным для этого способом, или уничтожат тебя.

Поэтому Дзатаки сразу же вызвал к себе давно дожидающихся его вызова командиров и приказал им немедленно отправляться под видом торговцев в Такамацу, где в эти дни должна была проходить ярмарка, а сам продолжил готовиться к предстоящей охоте.

Дзатаки верно рассчитал диспозицию. На охоте, тем более охоте с участием представителей известнейших самурайских кланов, народа что летом в Эдо, конные самураи и участвующие в охоте дамы, сокольничьи со своими питомцами и их помощники, носильщики паланкинов, по два на одноместный и по четыре на широкий, плюс носильщики на смену, повара и их помощники с корзинами свежей рыбы, овощами и фруктами, работники, несущие подушки, ковры и даже татами для устройства приятного и необременительного отдыха. Циркачи, фокусники, акробаты, стройные невысокие вакасю[7] с длинными челками и подведенными глазами, брутальные актеры мужчины с бритыми на самурайский манер лбами — все они актеры театра Кабуки для показа особо полюбившихся публике сцен спектаклей. Театральные служащие, несущие яркие костюмы, элементы нехитрых декораций. Участвующие в представлениях музыканты. Известные силачи для боя сумо. А также те, без кого и охота пройдет не в охотку — лучшие и наиболее талантливые из самураев Дзатаки. Лучники, выпускающие почти одновременно три стрелы, способные попасть в мелкую монету, стрелять против солнца или бить живность, находящуюся в темноте, которую увидеть невозможно, разве что почувствовать.

Ну и, конечно же, лучшие мечники, самые искусные копейщики и всадники. Танцовщицы, музыкантши, гейши для услаждения тонкого вкуса участников охоты. Да мало ли кто еще? Кого забыли? Охота-то большая, яркая, пестрая, шумная и веселая.

Всем места хватит выказать свои таланты и умения, показаться во всей красе.

Хотя охота, в строгом понимании этого слова, для многих и не важна. Необходимо общение, возможность женихам поглядеть на невест, невестам показаться во всей красе перед женихами, людям пожилым попробовать отрекомендовать своих юных отпрысков для службы в замках сёгуна, его ближних соратников и родственников. Для молодежи самой продвинуться, представиться потенциальным хозяевам и напроситься на службу. Главы кланов или их наследники на охоту едут друг с другом, под шумок переговорить, тайные мыслишки, у кого какие есть, перетереть. На людях — это оно вернее получается, потому как когда вокруг все общаются, бегают, смеются, в ловкости и выносливости соревнуются, силой меряются, никто и не обратит внимания на то, с кем какой даймё несколькими словами перемолвился, вроде как со многими болтал, всех и не упомнишь, а именно эти несколько слов могут значить как начало войны, так и ее окончание. Гибель для многих, или договор породниться и хоть на недолгое время в мире зажить.

Поэтому Ким-Дзатаки правильно все рассчитал, в такой суматохе кто разберет, когда от общей охоты вдруг отделятся пара сотен его людей и скроются в неизвестном направлении. Куда скроются? Ясное дело — охотиться с соколами. Не всем же скопом по лесу ходить, траву мять, да зверье пугать, кто-то на север поскачет, кто-то на юге силы испробует, кому-то солнечная усыпальница — сиречь запад — счастье подарит, а кому-то лишь солнечная колыбель восход путеводной звездой. Охота, ясное дело, не армия, чтобы в ногу маршировать, в затылки друг дружке чихать. На охоте таким манером только зверя пугать. Впрочем, если вам не приходилось слишком часто бывать на охоте, вас нипочем не оставят в неведении бывалые охотники. Хотите вы или нет, но про каждую птицу вам все порасскажут. И чем кормить, и с какого возраста приучать к колпачку, и из какой кожи предпочтительно делать перчатку для сокола. А уж сколько изумительных историй порасскажут… Когда уж тут охотиться? Зачастую так и получается, что вместо охоты господа только сказки друг другу и рассказывают, то и дело перебивая на полуслове и задыхаясь, пересказывая когда-то услышанное, увиденное. Хорошо на охоте!

Никто не обратит внимания на Дзатаки с его людьми, все своими делами заняты.

Лагерь огромный получился, за всеми не углядишь, да и не на целый день он с ребятами с места сорвался. Час туда, час обратно, там работенки ратной кот наплакал. Почему немножко? Да потому что еще поутру из Такамацу гонцы с доброй вестью прилетели, что, мол, лежат ныне враги лютые, дрыхнут сном, переходящим в смерть, спят в объятиях костлявой суки, а та их знай всё целует. А посему уже не ратная работенка ждет молодчиков Дзатаки, знаменитых самураев с гор Синано, а скорее хозяйственная, пойти, да падаль где надо добить. Неприятно, конечно, но да ничего не поделаешь, мертвый враг — правильный враг. Только такие враги Дзатаки — бывшему Киму — и нужны, других он на этом веку больше видеть не желает. Нагляделся.

Через лес шли, чтобы не так приметно, на границе провинции Сануки, или, как ее тут называют, Сансю, подорожных податей не платили, пропуска не предъявляли. Не то чтобы Дзатаки до денег жаден, что ему, удельному князю, подорожные за каких-то двести человек заплатить? Слезы в море. Просто меньше свидетелей, меньше проблем. Правда, легко сказать, да сложно сделать, не в лесу дремучем Такамацу находится — в центральной части острова Хонсю, ясный перец, так что хоть один пост да сокрушить пришлось, дабы потом оговоров не было. А потом уже лётом по префектуре Кагава до самого местечка заветного, синоби облюбованного, и добрались.

Удобное местечко, надо сказать, нашли себе шершни поганые — синоби. Со всех сторон горы, а посреди их — замок крошечный. Высокая китайская крыша, похожая на островерхую шляпу, плотные, сделанные из выморенного дерева амадо[8], высокие стены, камни которых, соединенные хитрым раствором, выглядят отполированными, ни тебе трещинки, ни выпавшего камня. И всего одна лестница к замку. Как ни крути, обязательно окажешься под прицелом. Точно в горной чаше стоит замок аккурат посередине, а на все стороны — пара крестьянских деревенек и рисовые поля богатейшие. Потому как две реки рядом, которые каждую весну заливают землю благодатными водами. Лучше нет для риса, как нежиться в залитой водой земле. Лучше нет для воинов, как стоя на крыше замка или ином наблюдательном пункте, поглядывать окрест да простреливать по малейшей необходимости все, что покажется подозрительным. Не жизнь — радость!

О том, что в окрестностях замка народ от отравленной водички полег, стало понятно еще на подступах: пара собак на дорогу вылетела да забулдыга из тех, которые кроме саке отродясь ничего не пили, встречать непрошеных гостей выперся, вот и говори потом, что пить вредно! Не успел слова вымолвить, как десятник Дзатаки ему на шею петлю накинул и велел к замку вести. Не то чтобы самураи дорогу не знали, да и замок возвышается на искусственной насыпи — далеко видать, а просто всегда сподручнее, когда кто-то из своих в ворота постучится.

Наблюдателя на вышке тот же десятник снял веселой стрелой. Буквально стоял кто-то выше всех, а тут вдруг взмахнул белыми руками и полетел яко голубь, да только не вверх, а вниз. Ворота ломать не стали, много чести, через стену полезли, благо стены-то от прошлых хозяев — обыкновенные, хоть и гладкие, точно ноготок гейши, а не те, что в своих замках возводят хитрюги синоби с ловушками и мелкими пакостями вроде отравленных игл или в решительный момент отваливающихся камней.

Дзатаки и не думал, что все так ладно выйдет. Во дворе люди вповалку лежали, кто-то умер уже, кто-то на тот свет просился, жестами показывал, чтобы голову отсекли или каким еще способом помогли побыстрее подохнуть. Девка молодая в широких шароварах нож бросила, ловко самурая молодого прикончила, пикнуть не успел. Кинула и, за живот держась, убежать попыталась, да к тому времени самураи успели уже ворота открыть да лошадей провести, а куда пешему, да еще отравленному и с болями, против конных? Догнали, девка, к стене припертая, рукой и махни — из рукава сразу же несколько звездочек вылетело, трое бойцов Дзатаки ойкнуло и с коней сползать начали, кобылица ранение в горло получила. Пришлось самому Дзатаки девку ту конской грудью к стене прижимать, да она, стерва, между ног коня еще пыталась змеей проползти. Тщетно, сотник враз срубил непутевую головку. И не жаль, такие люди никогда, хоть их огнем жги, правды не скажут, и коли уж кому присягнули, нипочем на другую сторону не переметнутся. А стало быть, в мертвом виде завсегда приятнее для своих врагов, нежели в живом.

Неожиданно земля зашаталась под ногами лошадей, подошедших слишком близко к замку конников, треск, и черный жеребец со вторым десятником ушел под землю, вторая кобыла, попавшая в ловушку задними ногами, громко ржа и брыкаясь, умудрилась-таки выбраться из открывшейся ямы, свергнув в нее всадника.

— Дощатый пол, засыпанный земелькой, лихо, — определил Дзатаки, и тут же еще четыре лошади полетели в проваливающийся подпол.

— За все ответят! — Сотник справа от даймё выхватил меч и с размаху рубанул по соседским кустам, раскроив голову стоящему за ними молодчику. — Это он, ваша милость, ловушки пооткрывал. Дождался, когда мы бдительность потеряем, и открыл!

— Ясное дело. — Дзатаки велел коню попятиться от опасного места, но тут же один из его людей молча схватился рукой за горло, словно его укусил шершень. Секунда — лицо несчастного исказила гримаса боли, между пальцев потек ручеек крови.

Тут же под другим самураем пала кобыла, сраженная звездочкой, врезавшейся между глаз несчастного животного.

Дзатаки увидел прижимающийся к стене дома серый силуэт и тотчас ринулся к нему, замахиваясь мечом. Старик это, ребенок или женщина, в данном случае не имело значения. О синоби ходили легенды, одна страшней другой. Признаться, Ким всегда считал, что сказания преувеличивают реальную опасность. На самом деле, похоже, преуменьшали. Старика он достиг через мгновение, занес меч и рубанул наотмашь, позволяя коню пронести себя еще несколько шагов, но меч словно не заметил жертвы, царапнув по стене замка.

Следующим старика попытался рубануть скачущий за даймё десятник — тот же результат, в последний момент держащийся за живот и, по всей видимости, мучительно борющийся со смертью синоби успел присесть и, крутанувшись на земле, непостижимым образом проскочить между ног лошади.

— Живьем собаку! — закричал Дзатаки, сердясь из-за того, что промахнулся на глазах у своих людей.

Третий напавший на деда самурай был вооружен копьем, с громким криком он попытался нанизать хлипкое старческое тело на свое грозное оружие, когда старик вдруг с неожиданной легкостью перехватил копье, разоружив воина. И воспользовавшись им точно шестом, ловко подпрыгнул в воздухе, в мгновение ока оказавшись на каменной лестнице замка.

— Уходит! — Дзатаки попытался броситься за дедом, но его опередили его же люди. Один из них влетел на ступени прямо на коне, и тут же они вместе повалились назад. Должно быть, в последний момент старик ударил копьем в грудь животного, сбив его с ног.

С легкостью, невозможной в такие лета, старик взлетел вверх по лестнице и, бросив оттуда копье в толпу преследователей, вдруг каким-то непостижимым образом оказался на крыше замка, откуда и сиганул вниз прямо на камни.

— Ничего себе, — только и успел сказать Дзатаки, на самом деле его изумило не столько самоубийство старого синоби, сколько то, что он чудом не прибил никого во время падения (хотя, возможно, именно этого гад и добивался), а то, что старик умудрился подняться на крышу на расстояние почти четыре метра, или, как сказали бы здесь, на три кэна[9], его как раз и не удивляло. Возможно, этому можно было найти какое-то объяснение, например, на стене были специальные укрепления, по которым старец лазил множество раз. Впрочем, это все равно не объясняет столь подростковой удали. Но синоби есть синоби. И их во все времена было лучше держать в друзьях, нежели во врагах.

Дзатаки почесал в затылке, все это, конечно же, было очень интересным, и при иных обстоятельствах он, без сомнения, облазил бы поселение клана синоби вдоль и поперек, зарисовывая хитрые ловушки и пробуя на прочность необычную броню и оружие, сейчас же он желал только одного — действовать как можно быстрее.

— Хаято, — позвал он командующего второй сотней, сына настоящего Дзатаки, и, когда тот почтительно приблизился, попросил его незамедлительно вести свою сотню на приступ. В это же время он приказал второй сотне окружить крошечный замок, обращая особое внимание на внешние стены и крышу, так как во все времена синоби обучались висеть на стенах, подобно паукам. А один такой не испробовавший отравленной водицы паучок мог в одно жало схавать с сотню подготовленных самураев.

Сам Ким-Дзатаки решил поберечься, войдя в замок только после своих людей.

— Прошу вас, Хаято, не трогайте в замке ничего и постарайтесь без особой надобности не прикасаться к стенам, там могут быть отравленные иглы. — Он поморщился, наблюдая за тем, как юноша рвется в бой. — И еще огромная просьба — не оставляйте живых. Прошу вас, мы даже не представляем, насколько эти люди могут быть опасными.

По сигналу Хаято самураи первой сотни двигались по небольшой каменной лестнице наверх, послышался звон оружия, кто-то повалился назад, сбивая с ног не успевших свернуть воинов.

— Пустое. — Ким-Дзатаки всматривался в гущу своих людей, стремясь разобрать, что же с ними не так.

А ведь действительно что-то было не так, не по душе. Возможно, недовольство вызывал сам подлый прием, который он был вынужден применить против клана ненавистных синоби. Но с другой стороны, кто он и кто такие синоби, сиречь ниндзя, как будут называть их уже в восемнадцатом веке. Убийцы, до которых любому самому продвинутому самураю пёхать и пёхать. Решись он на открытый честный поединок — и полетели бы с него клочки по закоулочкам. Синоби шутить не любят. Синоби всегда выполняют то, что наметили, то, что поклялись сделать.

Неправда, что синоби начали охоту на него, Токугава Дзатаки, только несколько дней назад, умный Хидэтада с самого начала знал, что с Дзатаки что-то не так. Что-то неправильно. Проклятые синоби уже давно подкрадывались к хозяину гор Синано. Так что Ким не раз ловил себя на малодушных мыслях: покинуть к чертовой матери опасное тело и спрятаться где-нибудь подальше отсюда, где тихо и спокойно. Жить жизнью простого крестьянина или рыбака, каждый день смотреть на воду и цветы, наблюдая за тем, как подрастают дети. И никогда, никогда больше не испытывать подобного ужаса. Ким панически боялся синоби, боялся, когда жил в теле даймё Киямы из рода Фудзимото, боялся теперь. Оттого он годами сидел безвылазно в своих замках, окружая себя самыми лучшими воинами Японии, не спал подряд и двух раз в одной и той же комнате, а его стража каждый день меняла внешние и внутренние пароли, чтобы мышь не могла прошмыгнуть на территорию князя Синано.

И вот теперь он получил наконец возможность покончить с проклятыми синоби раз и навсегда.

Должно быть, наверху удалось наконец открыть кованые двери, так как вся вооруженная толпа воинов повалила внутрь.

— Ну, вот и славненько, теперь авангард угодит в первые ловушки, войску достанутся более изысканные и запрятанные, а мы войдем вместе с арьергардом, последними, в уже безопасный замок. Безопасный ли? — Его сердце замерло, горло стянуло дурное предчувствие. — Что-то не так. Что-то должно было произойти… Уж слишком легко все прошло. Девка на улице, старик, лазающий по крышам… разве это сопротивление ниндзя, о которых в ХХ веке будут снимать фильмы и писать книги? Ни в коей мере. Или, может быть, это и не они?

Дзатаки поднялся в замок одним из последних. У дверей валялась растоптанная стража, Ким-Дзатаки даже не поглядел в их сторону. Несколько женщин лежали на полу в скорченных позах, все мертвые. Пара изрубленных на куски мужчин в черном. Несколько своих раненых, с десяток трупов.

— Все пустое, все не то. — Дзатаки стиснул плечо первого подвернувшегося под руку воина и, кивнув в сторону преставившихся баб, попросил, на всякий случай, расчленить их на мелкие кусочки, что парень и кинулся выполнять. Не желая быть свидетелем надругательства над трупами, даймё отошел в сторону, исследуя стену.

— Господин, извольте выслушать меня, господин. — Рядом с Дзатаки возник низкорослый сотник Кадзума. — У меня в прошлом году жена от родов того, — он хрюкнул, смахивая несуществующую слезу, — померла. Так, может… — он замялся, — эй, ребята, подь сюды и тащи эту.

Двое рослых самураев притащили упирающуюся женщину с окровавленным лицом и безучастными глазами.

— Завсегда, когда замки брали, добычу с собой разрешали взять. — Он деловито почмокал мясистыми губами. — Так вот она моя добыча и есть. Ничего отсюда больше не желаю.

— Казнить! — Лицо Дзатаки сделалось непроницаемым, глаза горели гневом.

— Да к чему ее рубить-то? — возмутился сотник. — Баба есть баба, какой от нее вред? Мне же в хозяйстве без женщины не прожить, потому как хозяйство без женщины — это…

— Казнить немедленно! — взвыл Дзатаки, на всякий случай отходя как можно дальше от пленницы.

— Да почему же казнить?! Вы, главное дело, выслушайте меня, господин. Баба эта — крестьянка из деревни, что при замке, никакая она ни синоби. Ничего такого не знает, ничему в жизни не училась. В глаза небось этих самых синоби ни разу не видела, рядом не лежала… Или лежала? — Он почесал в затылке. — Да мало ли кто с кем лежал. К тому же немая она — сами поглядите, язык давным-давно вырезан. Клад, а не жена!

— Не казнишь бабу, сам, своими руками срублю твою голову и на пику надену, — пригрозил Ким-Дзатаки сотнику, после чего тема оказалась исчерпанной, и вопрос отпал сам собой.

— Может, хоть оружие забрать? — сунулся к нему кто-то из младших офицеров. — Оружие-то у проклятых больно хорошо.

— Оружие? — Дзатаки знал, что самураи не могут отказаться от оружия. — А если оно отравлено?

— Так помоем, — десятник пожал плечами.

Ким махнул рукой, разрешая забрать с собой оружие. В этот момент кто-то толкнул его, и Дзатаки увидел Хаято с мечом в руках.

— Прошу вас, отец, помолчать несколько минут. Это не оскорбление, покорнейше прошу. — Юноша огляделся, прислушиваясь непонятно к чему. Повинуясь, остальные самураи прекратили треп, слушая вместе со своим сотником.

— Как будто кто-то плачет, — первым разобрал Кадзума.

— Точно плачет. Дух злой под крышей гуляет.

— Да это не под крышей, где-то внизу, в подполе, что ли, — раздалось сразу же несколько голосов.

По команде Хаято с десятком его приближенных самураев выбрались из замка и, стараясь не шуметь, поползли под пол, то и дело прижимаясь к земле и слушая непонятные звуки.

— Тут оно! Тут! Нашел! — наконец донеслось до Дзатаки, и в следующее мгновение даймё легко спрыгнул с крыльца, присоединившись к своим самураям.

— Дверь в подпол. Замаскировали, гады, — показал на стальное кольцо толстомордый самурай по кличке Ядро, настоящее имя вылетело из головы Кима, но сейчас ему было не до него. — Не иначе как там, гады, запрятались или пленников держат.

— Пленников? — Дзатаки задумался. С одной стороны, освобождение пленников — дело, без сомнения, благое, с другой — он рассчитывал, что о его вылазке никто не узнает. А освобожденные пленники — это, как ни крути, свидетели. — Не лезь первым, — напутствовал он Хаято. — Мало ли что там еще может быть.

Но вопреки ожиданию, никаких ловушек больше не обнаружилось. Скорее всего, ниндзя успели только закрыть дверь в подпол, закидав ее сверху землей и дерном.

Когда дверь оказалась очищенной, двое самураев, напрягшись, подняли ее за кольцо. Пахнуло холодом и сыростью, Дзатаки присел на корточки, разглядывая привешенную к краю веревочную лестницу.

— Я пойду первым, отец. — Хаято почтительно поклонился Дзатаки и, не дожидаясь разрешения, полез в лаз первым.

— Стой! — Дзатаки схватил парня за плечо. Тот неодобрительно уставился ему в лицо.

— Факел хоть возьми. Там же темно. — Укоризненно покачал головой князь. Горячность Хаято временами пугала его. Несмотря на то что Ким занял тело Дзатаки без какого-либо на то дозволения последнего, он никогда не пытался уничтожить его семью и заботился о юноше ничуть не меньше, чем заботился бы о собственном сыне Умино, оставленном в замке Фудзимото.

Кто-то принес шипящий и брызжущий искрами факел, и Хаято начал медленно спускаться вниз.

— Надо было послать вперед кого-нибудь из самураев, — бормотал себе под нос Дзатаки, вглядываясь в удаляющийся факел. — Какой глупый риск!

— Я уже на земле, отец. Все нормально. — Голос юноши дробился многоголосым эхом.

— Спускайтесь за ним, — скомандовал Дзатаки приближенным «сына», которые тут же нырнули в черную дыру и, быстро перебирая руками, поползли вниз по лестнице. Только последний из шалопаев догадался захватить с собой факел.

— Много напора, много самоуверенности, мало ума, — подытожил Дзатаки.

— Здесь ящики какие-то, отец, — подал голос Хаято. — Вроде где-то тут пищало.

— Будьте осторожны. — Дзатаки задрал накидку хаори и поставил ногу на первую ступеньку. — Подержите, что ли, внизу, — крикнул он в пустоту, но юноши, похоже, были заняты более интересным делом. Из-под земли доносился стук и треск дерева.

«Должно быть, рубят ящики мечами, позабыв о том, что в ящиках вполне могут оказаться ядовитые змеи, — разъяснил сам себе ситуацию Ким-Дзатаки. — Хотя, будь там хоть змеи, хоть взрывчатка (синоби особенно любят разные взрывчатые смеси), все едино заколоченные ящики по-другому не открыть, тем более если там что-то пищало. Пищало не пищало, это может быть одинаково опасно, а делать-то все равно что-то нужно».

Он поставил на ступеньку уже две ноги и, зависнув на секунду над ямой, со вздохом и проклятиями полез вниз. Что-что, а выказать трусость перед своими людьми, да еще и перед мальчишками Хаято, он не мог. Не княжье это, конечно, было дело, но уж больно любопытно. Замок ниндзя, хитроумные ловушки, пищащие ящики. Все нужно было изучить, запомнить, сфотографировать, хотя как раз фотоаппарата, даже самого плохонького, у него и не было. Устав ордена строго-настрого запрещал своим воинам использовать технику, принадлежащую другому времени. Единственное, что Ким сумел перетащить в семнадцатый век из двадцать первого, была походная аптечка и кое-какие материалы, касающиеся исторических фактов этого времени. Все-таки возможность знать что-то наперед — великая вещь.

Внизу молодежь и вправду откопала что-то интересное, мелькали факелы, раздавались возбужденные голоса и стук железа о дерево. Ругаясь под нос, Ким-Дзатаки как-то сполз вниз. Подвал оказался метра три в глубину и не слишком просторным — приблизительно два на два. На стенах, добротно выложенных камнями, были закреплены кольца с цепями, где, по всей видимости, держали пленников, справа, где копошилась молодежь, наверное, и находились пресловутые пищащие ящики. Ким грубо отодвинул кого-то из самураев и, протиснувшись к «сыну», просунул свой меч в образовавшуюся в ящике щель, показывая жестами, как можно сделать рычаг. К слову, ящики были больше похожи на гробы, нежели на что-то иное. Так что поначалу Ким даже подумал, что сейчас ему предстоит сталкиваться с несвежими жмурами, но… откуда в Японии, где покойников во все времена сжигали, возьмутся гробы? Хотя в ящике, где можно хранить мертвое тело, не грех устроить и живое. Не побрыкается, если гвоздями заколотить.

— Если здесь пленник, необходимо действовать со всей осторожностью, — предупредил он. — Выворотим доску и посмотрим, кто там.

На самом деле он не был уверен в том, что хочет видеть этого пленника живым, так что техника безопасности была излишней. Чуть-чуть не под тем углом направить меч — и нет уже никакого пленника, никакого свидетеля. А значит, никаких проблем.

— Не хотите поспорить, кто там? — Глаза Хаято светились задором.

— Думаю, что не кошка, — усмехнулся Дзатаки, налегая на рычаг. — Хотя господин Юя, у которого я гостил в прошлом году, во время паломничества в храм Канон, насколько я знаю, разводит в своей усадьбе кошек. У него их уже больше тысячи, и всех он зовет по именам. Если бы кто-то хотел добиться расположения Юя-сан, ему стоило бы сначала похитить любимую кошку даймё, а затем вернуть ее ему. Уверен, глупец Юя так привязан к своим пушистым друзьям, что, без всякого сомнения, сделал бы такого человека своим лучшим другом.

— Я бы отдал ему кошку за вознаграждение. — Хаято обхватил руки Кима-Дзатаки и налег со всей силой, доска захрустела. — Так мы спорим, что скажете: там мужчина или женщина?

— Пожалуй, мужчина. Какой смысл запирать женщину в ящике? Женщина слаба и не смогла бы выбраться из подвала, не то что из сундука. Нет, здесь определенно мужчина.

— Хорошо. Тогда я скажу, что там именно женщина. — Хаято улыбнулся. В свете факела его лицо сделалось очень красивым, в глазах прыгали веселые искорки. — На что спорим? Давайте на желание.

— На желание? — Дзатаки подналег было на меч, но тут же остановился. — Не люблю неожиданностей. Если я выиграю, вы женитесь на дочери господина Юя, как я просил вас на молодой луне.

— Пойдет.

— А что должен сделать я, если вы победите?

— Женюсь на той, кого выберу сам. — Сказав это, Хаято налег грудью на рычаг, и доска с хрустом вылетела из ящика. Из образовавшегося пролома на спасителей уставились испуганные, заплаканные глазки под густой челкой. Ребенок. «Отец» и «сын» переглянулись и, ничего уже не говоря друг другу, принялись руками выламывать остальные доски. Когда дыра получилась достаточно большой, Дзатаки протянул руки и бережно вынул оттуда крошечную девочку в дорогом, но очень грязном кимоно и почему-то с веревкой на шее.

На вид малышке было года три, хотя он мог и ошибаться.

— Это женщина! Ты признаешь, что это женщина?! Значит, я могу жениться на той, на которой захочу! — запрыгал от радости Хаято.

— До женщины ей еще расти и расти. — Ким-Дзатаки не хотел признавать поражение, хотя что ты тут будешь делать, проиграл — плати.

Платить не хотелось.

Нежно обняв девочку, даймё поднялся по лестнице, держась одной рукой и каждую секунду опасаясь сорваться. Наверху драгоценную ношу приняли самураи.

— Что ж — день не зря пропал. — Дзатаки оглянулся. — Быстро пройдитесь по деревне, добейте, кто еще жив, и давайте наконец присоединимся к нашей охоте. — Он улыбнулся девочке.

— Должно быть, это дочка какого-нибудь владетельного даймё, — предположил Хаято.

— Может быть. — Ким-Дзатаки не мог оторвать глаз от хорошенького личика малютки.

— Как же мы объясним остальным, откуда у нас взялся ребенок?

— Скажем, отбили у разбойников в лесу, — предложил один из десятников.

— Хорошая мысль, или вот что, может, отошлем ее под охраной в замок, нам же в любом случае придется отправлять туда раненых и трупы… — предложил было Ким-Дзатаки и сразу же почувствовал, как эта мысль резанула его по сердцу. Отчего-то он просто не мог расстаться с хорошенькой девочкой, не мог не смотреть в ее чумазое личико, не чувствовать тепла ее тела. — Мы поступим так, я с малышкой поеду в сторону замка, с нами отправится небольшая охрана, а также раненые и убитые. Оставлять здесь наших людей все равно, что расписываться в соделанном. — Он усмехнулся. Вы, Хаято, извинитесь перед остальными охотниками, скажете, что ваш отец упал с лошади и повредил колено. Обычное дело на охоте. Скажете, что мы были недалеко от замка, и я велел доставить меня к моему личному доктору. В эту сказку все поверят, и вы, Хаято…

Ким оглянулся, пытаясь отыскать глазами «сына», но тот как сквозь землю провалился. Не было и его вездесущих приятелей.

— Что за ерунда? — Ким-Дзатаки легко вскочил в седло своего коня, которого за минуту до этого подвел к нему оруженосец, девочка спокойно лежала у него на руках, должно быть, напуганная до полусмерти, она теперь боялась лишний раз пошевельнуться или подать голос. — Куда мог деться господин Хаято?

— Да здесь он, здесь! — раздалось сразу же несколько голосов.

Ким-Дзатаки развернул коня, и в этот момент воздух огласил истошный вопль, потом еще один. Девочка на руках у князя испуганно захныкала, тыкаясь в теплую бороду своего спасителя.

Самураи как по команде обнажили мечи, несколько человек размашисто перекрестились. Все ждали команды, вопль повторился, теперь Ким-Дзатаки явно различил направление, и тут же, громко ругаясь и подбадривая друг друга шутками, перед князем предстали Хаято и четверо его закадычных дружков. Все вместе они не вели, а скорее висели на грязном, всклокоченном существе с цепями на руках и ногах. Первое, что сумел разглядеть Ким-Дзатаки, была крайняя худоба существа и спутанные, серые от пыли волосы. Тварь явно была безумной, во всяком случае, на буйном отделении какой-нибудь психушки дома в XXI веке существо приняли бы без дальнейших расспросов, прописки и медицинского полиса.

Грязное лицо казалось отвратительной рожей вынутого из могилы трупа, глаза сияли лютой ненавистью ко всему на свете. Кроме того, существу явно мешал солнечный свет, потому что оно постоянно закрывалось от солнца, пытаясь спрятать привыкшие к темноте глаза.

— Как это прикажете понимать? — Гладя по волосам готовую потерять от страха сознание девочку, поинтересовался Ким-Дзатаки. Как у настоящего командира его голос был ровным и звучным, человек, умеющий владеть собой при любых обстоятельствах.

— Да вон в той горе пещера имеется, небольшая такая, мы видели, как оттуда выходил какой-то крестьянин, и пошли посмотреть, что он там прячет, — ответил за всех Хаято, — а там такое — девка на цепях, страшная, дикая, наверное, в горах поймали озверевшую совсем и на цепь посадили, чтобы еще злее была. Пока мы ее освобождали, она соколиную перчатку прокусила. — Хаято показал изуродованную перчатку.

— Что, на месте прикончить было тяжело? — Ким-Дзатаки вздохнул. — Сами знаете, что времени в обрез, гости в любой момент могут хватиться, куда мы подевались.

— А я ее не собираюсь того… — Хаято потупился, глядя на свои перепачканные дорожной пылью сандалии. — Вы, отец, между прочим, всех велели рубить — и старого и малого, а сами же теперь взяли пленницу. Рубите тогда ее первой.

— Девочка может быть дочерью какого-нибудь даймё, — обалдев от подобной жестокости, а еще больше от того, что «сын» осмелился давать ему советы при подчиненных, процедил Ким-Дзатаки. — А эта… это…

— Я, между прочим, выиграл спор и теперь могу жениться на ком пожелаю.

— Но жениться — это ты загнул, — пожал плечами даймё. — Думать иногда пробовал? Что было бы, если бы мы все женились на ком хотим, а не на ком должны?.. Да и не собираешься ли ты соединить свою судьбу с этой бешеной дикаркой?

— Ну, поиграть мне с ней, во всяком случае, можно? Клетку куплю, на цепь посажу, из миски есть заставлю… — Он виновато улыбнулся. — Жениться вряд ли… такая член отгрызет, не подавится, а вот сделать из дикой кошки послушного котенка попробовать можно.

— Делай что знаешь, — махнул рукой Ким-Дзатаки. Теперь, когда вопрос с женитьбой отпал, он не видел ничего зазорного в том, чтобы позволить Хаято маленько развлечься.

Остальную часть пути он думал только о том, как окажется в замке со своей малышкой и как накормит ее до отвала. Было обидно, что, отправляясь на штурм замка в Такамацу, они не взяли с собой никакой еды, но не будешь же останавливаться на привал и ловить для малютки рыбу. Поэтому он только прижал к себе крошку и погнал коня рысью.

Замыкающие кавалькаду четверо рядовых самураев, десятник Юкио и сотник Кадзума тихо переговаривались между собой.

— Виданное ли дело, чтобы взять замок, вырезать всех в деревне и уйти без добычи, всего-то полудохлая узница, что по дороге от истощения зачахнет, да соплячка, — повернувшись к друзьям, со злобой выдавил самурай Ядро.

— К тому же это и не наша добыча, а даймё с сыном, — поддакнул ему Юкио. — Что скажешь, сотник, — обратился он к что-то обдумывающему начальнику по фамилии Кадзума, — может, завтра с утреца добраться до этого места да и поискать, чего там под полами припрятано? Синоби — они ведь бедняками никогда не были.

— Вам же было велено обо всем забыть, — пожал плечами Кадзума.

— Но, Кадзума-сан, разве ж мы трепаться собираемся, мы по-тихому сделаем свое дело, все равно добро в замке теперь пропадет. Не мы, так другие все растащат, а нам какая от этого польза? Сражались, кровь лили, а в результате ничего.

— По этой дороге все равно не проехать будет, завтра тут еще охотники, пожалуй, будут топтаться, приметно больно. — Кадзума огляделся.

— А и не надо по этой, есть же другая дорога, знаю я эту дорогу, правда, там ведьмак-травник местный живет. Крестьяне его со страху в лес прогнали, а теперь — у кого какая беда случится — по одному ходят, о милости просят. Говорят, людей пропавших ищет, зубы заговаривает, бабам во время родов помогает, — он вздохнул, — правда, и порчу злую наслать может. За что платят, то и исполняет, жить-то надо.

— Колдун, говоришь, ведьмак? — Кадзума задумался. С одной стороны, выходило, что ведьмак — существо опасное и лучше его не трогать, с другой — мало ли бед в провинции происходит, и если поймать насылающего напасти на крестьян колдуна, скорее всего, за этот подвиг даймё щедро вознаградит героев.

— Настоящий ведьмак, в прошлом годе случилось, помните, странное дело, над деревней Ицугару туча прошла с градом и, почитай, весь урожай побила. А над соседней ничего, обошлось. А ведь обе деревни всего ручьем и разделены. Да и ручьишко-то, тьфу, цапля вброд перейдет, хвостика не подмочит. Думали, гадали, а потом припомнили, что вдова кузнеца из Айщихара поссорилась за неделю до этого с женой рыбака оттого, что та, мол, рыбу ей негодную подсунула и чуть было не отравила. За дело такое вдова обещала отомстить и, должно быть, отомстила, потому как видели ее позже недалече от домика ведьмака с узлом. Туда шла с узлом, а обратно без. Веселая такая, говорят, песни распевала. А через неделю как раз град и случился.

— Вот, значит, как, — сотник почесал затылок. — Из-за бабьих козней, выходит, хозяйское добро страдает. Непорядок.

— А я слышал о том граде по-другому, — дернул сотника за рукав Юкио, — слышал я, будто бы два крестьянина этих деревень поссорились из-за девицы, которую потом сотник Агира-сан, которого вызвали замирение производить, себе забрал, чтобы крестьянам больше не ссориться между собой. А они все равно к колдуну бегали и отомстить просили.

— Почему же не сотнику отомстили? — Невольно заулыбался Кадзума, представив, как большие градины сыплются на неказистого, с большими отвислыми усами и крошечным личиком Агира, а тот от них хоронится под большим щитом. Умора… Кадзума никогда не любил Агира, считая его повышение до должности командующего целой сотней несправедливым. Потому как не было у выскочки Агиры ни стольких удачных походов, как у Кадзумы, ни стольких женщин. Сидел век вечный с одной-единственной, не самой красивой бабенкой, всю жизнь при складах или при ставке, нормального боя не нюхал, кровью ни разу, даже чтобы просто узнать, что это такое, не умывался. Да, скорее всего, у Агиры и ноги, что у бабы, без единого шрама, и тело белое и мягкое, словно и не самурай. Ноги без шрамов, нет, пожалуй, это он, Кадзума, хватил, потому как если у мужчины нет ни одной боевой отметины на бедрах, хороший доктор за пару монет ему какие угодно вырежет: и от ножа, и от копья, и даже по касательной от меча, только заживает дольше.

— Да сотнику разве ж можно мстить? — прервал поток мыслей Кадзумы Юкио. — За своего сотника самураи и зарубить могут, если что. Крестьяне друг с дружкой наперво поссорились, а затем колдун порчу наложил.

— Почему тогда только на одну деревню наложил? — проявил интерес молодой Кару.

— За что заплатили, то и сделал. Что он, дурак, лишнее перерабатывать.

Сотник задумался. По всему выходило, что если удастся связать ведьмака да по-тихому привести его к даймё и все его деяния перед Токугава-но Дзатаки выложить, вряд ли тот станет слишком долго валандаться со злодеем, а, скорее всего, велит провести скорое дознание, а то и зарубят колдуна под горячую руку. Туда ему и дорога.

Смельчакам, провернувшим же такое важное дело, он, без сомнения, выскажет благодарность, а то и повысит.

Кадзума довольно улыбнулся, предвкушая торжественный прием у даймё. Хотя, если Дзатаки и откажется отблагодарить своих верных самураев, всегда останутся собранные в опустошенном замке вещи. Оружие, драгоценности, даже посуда и одежда. Все пригодится в хозяйстве или будет отдано в лавки торговцам и с честью пропито.

Выходило, что при любом раскладе они оставались при барышах.

Что же до риска, Кадзума, конечно, не мог не верить в могущество горных отшельников, способных летать по воздуху или обращаться в разных зверей и птиц, но только где эти великие и ужасные ямабуси?[10] Когда даже грозные синоби отравились, как котята, и еле ползали во время их появления.

Тем более он никак не мог поверить в то, что где-то рядом, буквально под боком, может поселиться действительно серьезный колдун. Ну травник, ну деревенский полудурок, которого выперли из собственной деревни за то, что он девок молодых портил или имел обыкновение разгуливать по улицам нагишом. Таких случаев на памяти сотника было сколько хочешь.

Кого-то считали ведьмаком за то, что тот имел отвратительную особенность не снимать в домах свои грязные сандалии. Кому-то доставалось за то, что он жарил при односельчанах вонючее мясо и поклонялся Христу, третий был нечист на руку, четвертый купил на рынке у китайца связку чеснока и, сдуру наевшись его, провонял всю деревню… Бывали случаи, когда разорившиеся крестьяне уходили целыми семьями в горы разбойничать, или какой-нибудь окончательно свихнувшийся ронин решался оставить мир и поселиться в одиноком шалаше посреди чистого поля или высоко в горах. Да мало ли за что еще могли выгнать из деревни. И если всех этих бедолаг затем называть колдунами и трястись от одного упоминания о них, тогда следует вообще сидеть дома и не высовываться.

Но разве это удел уважающих себя самураев?

Когда отряд оставил наконец замок и мертвую деревню, на наблюдательном пункте в горах произошло некоторое шевеление, которое, впрочем, было незаметно со стороны воинов Дзатаки. С каменной стены были сброшены сразу же несколько веревок, по которым с ловкостью обезьян спустились черные фигуры. Сначала четыре, затем еще шесть. Когда все оказались на земле, канаты были втянуты обратно.

— Вы думаете, они не раскроют нашего человека, — спросил молодой синоби идущего в шаге перед ним мужчину средних лет, который как раз в этот момент открыл взмокшее от пота лицо и теперь разматывал зацепившуюся за капюшон тряпицу.

— Они слепы и глухи. Я однажды целые сутки провел на женской половине замка одного даймё, и что же? Меня, совершенно чужого человека, там приняли за недавно поступившего стражника. Вот я и простоял целый день, а потом еще ночь как офицер стражи. — Он тихо рассмеялся. — Мой же брат так и вовсе, выполняя задание, умудрился провести трое суток в замке, прежде чем ему удалось подстеречь заказанного человека и убить его.

— Да, я слышал эту историю. — Молодой синоби ухмыльнулся в усы. Брат наставника был по-настоящему прославленным синоби, потому что был безоговорочно предан своему клану и мог, наверное, все. Однажды, получив задание прикончить какого-то придворного, он прокрался во внутренний садик и сразу же нырнул в пруд, устроившись под листьями лотосов и высунув на поверхность бамбуковую трубочку. Таким образом он просидел под водой около трех суток, позволяя себе лишь в ночное время выныривать и дышать обычным способом. Так он сидел до тех пор, пока к озеру не подошел придворный, которого следовало убить. Выскочив из воды, синоби зарубил кёгэ, после чего покинул место преступления.

Об этом подвиге уже много лет рассказывали детям синоби как о примере безукоризненного отношения к своему делу и безусловной преданности.

Быстро добравшись до замка, синоби рассредоточились по территории, подсчитывая нанесенный урон.

— Все идет по плану, — доложил через несколько минут тщательной проверки тощий жилистый синоби с маленьким коричневатым, похожим на лежалую тыкву лицом и злыми глазами сказочного злодея. — Как и планировалось, они понесли небольшие потери. Думаю, что это заставит их не усомниться в том, что они действительно одержали победу. — Он расплылся в довольной улыбке. — Вы были правы, наставник, Токугава Дзатаки действительно еще более предсказуем, нежели его братец Иэясу.

— Я не был бы настолько уверенным в происходящем. — Тот, кого называли наставником, расчесал длинными паучьими пальцами жидкие седые волосы, собрав их в пучок. — Вы уверены, что нашему агенту удалось проникнуть к ним? Что они не раскусят и не убьют его?

— По вашему приказанию мы подстрелили канонира Дзатаки, единственного человека в его отрядах, который реально мог разбираться в пушках, отменно стрелял сам и мог научить других. Теперь Дзатаки придется кем-то заменить канонира. А заменит он его не кем попало, а именно нашим человеком.

— Хорошо. Вы успокоили меня. — Наставник поднял с земли продолговатый камешек и какое-то время разглядывал его.

— Почему вы не отдали приказа пристрелить Дзатаки прямо здесь? Он был не менее открыт, чем другие дураки? — нарушил ход мыслей наставника Лежалая тыква. — Заказчик будет требовать скорейшего выполнения заказа. Зачем понадобилось оставлять здесь наших людей? Они все равно подсыпали отравы в колодец, ну, обнаружили бы в замке переодетые в наши одежды трупы крестьян, какая разница. — Он казался раздраженным.

— Будда Амида свидетель, Дзатаки — не самая сложная цель, не самое мудреное задание, которое мы когда-либо получали. Ерунда. Другое дело — орден «Змеи», который стоит за Дзатаки. Орден, который действует на нашей территории, а мы о нем ничего не знаем. Тебе не кажется это странным? А, Мертвый Кречет?

Услышав свое имя, синоби быстро обернулся, ища глазами чужих, но поскольку все было спокойно, пожал плечами.

— Мы не можем позволить столь могущественному ордену находиться на нашей земле, влияя на политику в стране, заменяя одного даймё другим, по своему усмотрению подкладывая наложниц и любовников в постели наших князей, с тем, чтобы затем контролировать их потомство. У меня есть сведения, и они подтверждаются другими кланами синоби, что орден способен присылать к нам людей из далекого будущего. Из времени других законов, других, не известных нам школ и способов убивать. Мы должны добраться до притаившихся в наших провинциях «змей», стиснуть их шеи и заставить отдать нам секреты или умереть. Убить Дзатаки — это слишком просто, вытрясти из Дзатаки имена других «змей», узнать, где их замок, где ставка, пленить руководство… да… эти задачи достойны того, чтобы положить за них и все наши жизни. А ты говоришь — убить Дзатаки…

— Меня попросили рассказать что-нибудь о человеческой природе. Ну что я могу сказать нового о человеке, о котором уже давно все сказано. Настоятель «Храма Разводов» на Миуре почтенный Гёдзаку как-то рассказывал мне, что если сперва лицо человека рассечь мечом по диагонали, пописать на него и затем потоптаться плетеными сандалиями, с лица слезет кожа! Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о человеческой природе.

Дзатаки кивнул секретарю, что на сегодня больше не нуждается в его услугах. Последнее время размеренная жизнь второго лица в государстве изменилась настолько, что и сам Ким-Дзатаки диву давался. Вроде хорошенькая маленькая девочка, может, даже слишком хорошенькая, слишком напуганная, слишком несчастная, а ради нее он готов забыть о государственных делах, о любимой жене, наложницах, забыть поесть или прогуляться перед сном, забыть о безопасности… С каждым днем грозный даймё привязывался к малышке все сильнее и сильнее, любил ее все крепче и крепче, так, словно спасенная им девочка была ему родной. Его плотью и кровью, его долгожданным ребенком, да что там ребенком, разве когда-нибудь он думал, что можно с такой силой любить детей? Разве когда-то, еще в теле князя Киямы, он нянчился так с сыном Умино? С любимым внуком Судатё? Возможно, потому что прежде он находил более важные занятия, нежели посидеть с ребенком.

Так или иначе, Дзатаки дни напролет проводил рядом с малышкой, то и дело вызывал к ней то придворного лекаря, проверить, все ли в порядке со здоровьем бывшей пленницы, то массажиста, а то и, позабыв о своем высоком положении в стране, сняв полотняную куртку, с нежностью заботливой няньки сам принимался разминать крохотное тельце маленькой чаровницы.

Он не знал и не ведал, кем была спасенная им девочка, да и по большому счету не хотел знать. Должно быть, малышка была украдена из семьи какого-нибудь даймё, но как узнать какого? Не будешь же рассылать гонцов по всем ханам Японии?

Хотя поначалу он действительно хотел поступить именно так, вернуть девочку родителям, но потом сама мысль расстаться с хорошеньким ребенком сделалась для старого князя невыносимой. Временами, смотря в лучистые глазки девчоночки, князь провинции Синано думал, что она вот-вот заговорит с ним. Так бывает, после перенесенных страданий человек нередко теряет дар речи. Для взрослого человека немудрено, а тут крохотная маленькая пичуга, которую оторвали от матери и, заколотив в ящике, оставили совсем одну…

При одной мысли о том, что Хаято мог не услышать плача и девочка осталась бы заживо погребенной в подземелье, сердце Кима-Дзатаки обливалось кровью.

Занятый малышкой, он совсем позабыл свои обычные дела и обязанности, сославшись на недомогание, почти перестал бывать при дворе сегуна, не интересовался делами в своих владениях, почти не встречался с «сыном». Странная магия маленькой девочки заставила Кима с головой уйти в ее выхаживание, позабыв даже о том, что сын настоящего Дзатаки, Хаято, приволок из замка синоби другую пленницу, сидящую там на цепи деву, которую из профилактических соображений Ким-Дзатаки поначалу даже распорядился убить.

— Ну, вот вроде и знак. — Толстомордый самурай по прозвищу Ядро ткнул плеткой в сторону надрубленной ветки. — Дальше, сотник, твоя воля, но коням неможно.

— Нельзя так нельзя. — Маленький, юркий и совсем не похожий на сотника Кадзума в голубой куртке и штанах, которые он специально одел, чтобы его форма не бросалась в глаза, ловко соскочил из седла. Спешились и остальные: степенно — Ядро и наперегонки — братья Кару. На этот раз Кару-старший уговорил сотника взять с собой недавно поступившего на службу братишку, ходившего пока в вакато и топчущего на ратной службе свои первые сандалии.

— Стало быть, сотник, за этим леском аккурат и стоит, — он сделал знак, отгоняющий нечистую силу, — домик ведьмаковый, — продолжал свои пояснения Ядро, важно оправляя одежду и со значением водя глазами. Все-таки ведьмак — это вам не безропотные крестьяне и даже не нищий, промышляющий разбоем на большой дороге ронин. Ведьмак опасен неизвестностью, потому как ни в жизнь не угадаешь, какой гадости от него ожидать. А посему святое правило: ведьмака либо не трожь, либо руби с одного удара. Чтобы «мама» сказать не успел, не то чтобы заклинание какое прошептать. Все зло у них в этих заклинаниях. Скажет недоброе слово — и сам ляжешь, и весь род твой до седьмого колена сухим деревом рухнет. А посему нельзя трогать ведьмака!

— Лесок небольшой, но надежный, до поры до времени схоронит, — стучал зубами Ядро. — Я потому и сказал, что нельзя на ведьмака целым отрядом идти, приметно больно. Отряд простор любит. Даже десяток господина Юкио не прошел бы, уж простите меня за смелость, Юкио-сан. Зато мы как мышки проскользнем. С той стороны — дома, поля крестьянские, обзор как на ладони, бей не робей, с этой — лесок. Редкий, но верный, тишком пройдем, авось ведьмино отродье и не приметит.

— Клацалками меньше лязгай, не ровен час, беду накличешь. — Выставил кулак Юкио. — А десяток, это я понимаю, отчего ты отговаривал сотника взять с собой мой десяток, небось, добычей, жадюга, делиться не хочешь. Все тебе одному загрести надо.

Кадзума неодобрительно покачал головой.

— Гляди, Ядро, что-нибудь недоброе почую, вообще доли лишу. — Он презрительно сплюнул и, оглядевшись, махнул рукой: мол, пошли.

— Коней привяжи, дубина, — послышался за спиной шепот старшего Кару.

Сотник не оборачиваясь шел через лес. За ним на кривых полусогнутых ногах семенил Ядро, чуть отстав, шли братья Кару, замыкал шествие десятник Юкио. Сотник чувствовал всех своих ребят кожей — с этими рубаками он попадал не в одну заварушку. Со всеми, кроме, разумеется, младшего Кару. Но зато достаточно воевал рядом с его отцом, да и старшего брата знал точно облупленного. Все они: Юкио, Ядро, старший Кару — были его побратимами, братьями по кровавой работенке, которую задавали самураям их князья.

Резкий крик Юкио да ругательства Ядра оборвали мысли сотника. Он обернулся и застыл, не в силах поверить в случившееся: побратимов не было. Там, где они шли, трава все еще была примятой, качались потревоженные ветки кустов. Но ребята пропали!

Тут невидимая петля дернула его за ногу и, шарахнув мордой о близстоящее дерево, подвесила между небом и землей.

Рядом висели, болтаясь из стороны в сторону, попавшиеся самураи, а из-за деревьев с пиками и мечами наперевес смотрели на них закутанные в черное синоби.

— Лес, он реденький, но верненький. Нам верный, — прокашлялся тот, кого местные крестьяне прозвали ведьмаком. Огромная черная борода его и спутанные длинные волосы доходили почти что до земли, делая его схожим с лесным духом, разбойничьи глазки хитро посверкивали из-под, по всей видимости, никогда не стриженной челки.

— Мы самураи Токугава-но Дзатаки, — на всякий случай представился Кадзума, продолжая раскачиваться из стороны в сторону, — мое имя Кадзума, я состою в должности сотника, это мои люди. Мы находимся на земле, принадлежащей нашему клану. Поэтому приказываю вам немедленно отпустить нас или будете иметь дело с дядей сегуна Хидэтада.

— Не отпустите — худо будет! — предупредил в свою очередь Юкио, злобно глядя в замотанные морды и пытаясь одновременно с этим дотянуться до ножа, который он перед поездкой специально закрепил на ноге ремнем, оба его меча выпали и теперь валялись на земле. — Совсем страх потеряли, что ли, нешто не видите — самураи перед вами, причем двое в звании офицеров. Да уже за то, что вы петлями лес обложили, вас всех следует истребить, чтобы и следа памяти не осталось.

— Оставить вас в живых было бы глупо, — ответил за колдуна один из замотанных. — Не отпускайте их, ваша милость, они сразу же донесут Дзатаки, что видели здесь синоби, и наш план будет раскрыт.

— Никто и не собирается отпускать этих красавчиков, — колдун почесал спрятанное под лохматой бородой брюхо, — вот только, боюсь я, что как бы мне сие ни было противно, а хоронить их придется в земле, потому как дым далеко виден. А бросить трупы здесь — накликать плохую болезнь. Да и кто-нибудь вполне отыскать может.

— В деревне Ицугару пять десятков наших воинов стоят, завтра сюда придут, за наши головы посчитаются, — крикнул Ядро. — Что они, по-вашему, раскопанной земли не приметят? Кострища не отыщут? Дыма не унюхают? Наши командиры не под забором найденные, не суками выкормленные, свою службу знают, враз вас всех поймают. А так, отпустили бы нас подобру, поздорову, а мы бы и сами сюда больше не сунулись, и другим сказали, что здесь все чисто. Разведка мы — неужто не ясно?!

— Посчитаются, коли отыщут. — Ведьмак поднял руки и зашептал что-то, глядя на самураев.

Десятник собрал последние силы, извернулся в воздухе, выхватил нож, метнул его в черную бороду. Ведьмак охнул и, удивленно уставившись в торчащую из плеча рукоять ножа, закончил заклинание.

Огненный обруч сжал голову злосчастного Юкио, рядом с ним вопили от боли остальные самураи, неведомо откуда взявшийся ветер закружил подвешенных людей, срывая их с мест и разрывая на мелкие части, так что вскоре, когда буря стихла, над поляной одиноко болтались в воздухе утратившие свою добычу петли, с которых все еще стекала горячая, густая кровь.

— Самурай обязан следить за чистотой своей одежды, за своим оружием, за своей самурайской прической. Это скажет вам каждый. Тем не менее, к сожалению, не каждый самурай выполняет эти нехитрые правила. Это происходит из-за того, что самураи не всегда задумываются над тем, почему они должны поступать так и не иначе, и считают чистоту и опрятность излишними. Многие так и вовсе принимают за правило, что если самурай не смывает кровь кровью — это дурной признак. Считаю своим долгом дать необходимые по данному поводу разъяснения, дабы пролить свет на этот вопрос в наиважнейшем деле воспитания юношества. Итак, путь самурая — смерть. Самурай должен постоянно думать о смерти. Мысли о смерти помогают очистить разум и избавить душу от всего мелкого, суетного и незначительного. Смерть может застать самурая в любой момент, так что он даже не успеет осознать, что умер. Смерть придет тогда, когда посчитает это удобным для себя, но самурай должен быть готов встретить ее в любое время.

После того как смерть заберет к себе душу человека, он не сможет сделать уже больше ни одного движения. Не сможет умыть лицо, пригладить прическу или оправить пояс. А значит, враги застанут его в таком виде, в каком застигнет его смерть. И если при этом самурай будет готов ко встрече со смертью, если его лоб будет гладко выбрит и самурайский пучок будет сделан со всем искусством — это произведет приятное впечатление на врагов. Если же самурай в момент смерти будет грязен телом, не побрит и неопрятен — это произведет наихудшее впечатление на врагов и заставит его соратников и родственников краснеть.

Только что, буквально перед началом ежедневной диктовки, когда Ким сидел в садике и собирался с мыслями, к нему подбежал один из его самураев стражи и, пробормотав извинения, — все знали, что в такие часы даймё лучше не волновать и не сбивать с мысли, — сообщил, что вот уже несколько дней как из замка пропали сотник Кадзума, десятник Юкио и с ними еще три самурая, все на лошадях и, разумеется, при оружии.

Происшествие было настолько странным, что начальник стражи поначалу решил не придавать произошедшему значения. Виданное ли дело, чтобы в мирное время пропадали самураи, да еще и не простые самураи, а офицеры… на войне другое дело, на войне их могли бы убить, могли сманить на сторону посулами высоких должностей и прочими благами, но в мирное время… в мирное время, когда народ умирает не так чтобы и часто, и свободных мест в войске просто нет.

Решив, что самураи просто пьют где-нибудь в деревне, начальник стражи решил не предавать дело огласке и ждал, когда же Кадзума даст о себе знать. Никто не знал, сколько у самураев могло быть с собой денег, а значит, было сложно и предположить, сколько времени те будут пьянствовать.

Но прошли все мыслимые и немыслимые сроки, а от ребят не было никаких вестей. И это если учесть, что Кадзума и Юкио — боевые командиры, прекрасно понимающие, что такое вовремя не вернуться в ставку и не дать о себе знать.

Прошло порядочно времени, прежде чем начальник стражи решился доложить об исчезновении самураев даймё, но тот был занят мыслями о новой главе своей книги и тут же позабыл о пропавших самураях, погрузившись в пучины высокой литературы.

Ким-Дзатаки закончил диктовку и с благосклонностью поглядел на молча сидящего на подушке Хаято. На этот раз «сын» попросил разрешения присутствовать во время написания очередной главы книги наставлений, чем порадовал старого даймё, наполнив его сердце благостностью. Ему отчего-то нравился этот мальчишка, который должен был со временем занять его место. Понравился с первого дня, когда он, уже будучи в теле Дзатаки, вдруг открыл для себя, что, оказывается, у настоящего Дзатаки, кроме дочери от Осибы, имеется сын. Ребенок не от жены и даже не от наложницы, а от вдовы старосты одной маленькой горной деревеньки, куда даймё нет-нет и заглядывал.

Должно быть, сначала грозный Дзатаки опасался признаваться в рождении сына из-за того, что ребенка могли взять в заложники, чем связали бы ему руки. Потом последовал брак с бывшей наложницей Тайку госпожой Осибой, от которой он ждал законного наследника. Так что парень долгое время оставался в глуши, забытый родным отцом.

Дзатаки так истово стремился быть рядом со своей прекрасной женой, так мечтал, что в один из дней она подарит ему сына, что повелел своим приближенным забыть о первенце. Так что о том, что, вселившись в тело князя провинции Синано, он стал еще и отцом двоих детей, Ким-Дзатаки узнал, можно сказать, случайно, когда однажды во время охоты к нему в шатер вошел один из его ближайших друзей, разумеется, имеется в виду друзей прежнего Дзатаки, и, попросив прощения за невольное нарушение приказа, сообщил, что женщина, которую даймё обычно посещал, находясь в этих местах, уже несколько месяцев как умерла, и теперь сын Дзатаки вынужден голодать.

Задав несколько наводящих вопросов и убедившись в том, что старый служака говорит правду, Ким-Дзатаки велел немедленно доставить к себе в шатер мальчика, и когда старый воин привез грязного, чумазого и тощего, точно скелет, Хаято, на душе Кима потеплело.

Несмотря на то что сын настоящего Дзатаки воспитывался среди крестьян, он был вежлив и приветлив, имел прямую спину и честный взгляд, достойные самурая, а не боявшегося всего на свете крестьянина. Кроме того, он был разительно похож на своего отца.

Через четыре года после появления в замке Хаято Ким был вынужден расстаться с другим ребенком, если, конечно, так можно было назвать воина ордена «Змеи», воина-десантника, затем ставшего врачом, побывавшего на нескольких войнах в XX и XXI веках и теперь по ошибке вселившегося в тело малого ребенка, которого Ким обнаружил в одной самурайской семье и от греха забрал с собой, женившись на его «матери» и для порядка усыновив парня.

Мико, как звали десантника Пехова в Японии, был во всех отношениях отличным парнем. Он быстро учил язык, радуясь своим новым, пока еще не пропитым и не изгаженным наркотой мозгам. С ним Ким всегда мог поговорить по-русски, вспомнить дом, Питер, прохладное пиво, бывший «Сайгон», «Крысу», «Эльфа»!..

Под руководством новоявленного отчима Павел Пехов, или Мико, осваивал сложные техники владения самурайским мечом и самостоятельно конструировал взрывные механизмы, доводя своими экспериментами и опытами предоставляющего ему свою лабораторию добрейшего доктора Кобояси-сан до шока и нервного тика.

Сам же Ким только и мог что отмахиваться, когда кто-то из родственников или друзей начинал пенять князю на то, что тот слишком рано принялся за обучение пасынка. По правилам обучения детей в самурайских семьях, эти занятия следовало начинать где-нибудь лет с двенадцати, когда тело ребенка окрепнет и он сможет удерживать в руке меч. На это Дзатаки только отшучивался, что, должно быть, дух легендарного воина Сусаноо-но Микото вселился в его воспитанника, который с утра до вечера выполнял замысловатые упражнения, ругаясь на непонятном языке, когда его толстенькая задница вдруг перевешивала по-детски пухленькое и коротенькое тельце бывшего десантника. В общем, с Павлом, или Мико, было не скучно, и Ким чувствовал себя почти счастливым человеком. Ко всему прочему «его мать» Садзуко, которую Ким любил и уважал, происходила из известной, но обедневшей самурайской семьи, и в рекордно короткие сроки освоилась с новой для себя ролью фактической княгини провинции Синано. При всей любви к Садзуко Ким не мог сделать ее своей законной женой, так как числился мужем Осибы, тем не менее, он называл Садзуко не иначе как женой.

Мико исполнилось шесть лет, когда в их жизни появился сын настоящего Дзатаки — Хаято. И тут начались первые трудности: и прежде кому-то из гостей или слуг казалось странным, что Дзатаки ни разу не отшлепал непокорного и серьезного не по годам пасынка, который никому не позволял обнимать и целовать себя. Всегда мылся самостоятельно, запрещая служанкам приближаться к своей особе, питаясь мясом и то и дело прикладываясь к отцовской выпивке. Мало того, быстро пьянея после сравнительно небольшой порции саке, Мико вдруг начинал орать, что его окружают одни только педофилы, от которых он вынужден прятаться, постоянно держа ухо востро. А то мог вдруг при слугах и гостях перейти на русский, так что у Кима невольно руки чесались выпороть зарвавшегося молокососа, но в последний момент его останавливал весьма серьезный послужной список Пехова на войне плюс особые заслуги перед орденом, с которыми Ким не мог не считаться. Кроме того, он прекрасно понимал, что подобные воспитательные меры могли повлечь за собой ответную месть со стороны бывшего десантника и хирурга, для которого перерезать горло отчиму было столь же ненапряжно, как ущипнуть за грудь его наложницу.

Когда тело Мико достигло шести лет и в замке появился Хаято, Ким понял, что Пехову теперь придется несладко, так как сын Дзатаки мог невольно проникнуть в тайну. Еще больше Ким опасался, как бы злобному, частенько видящему во сне Афган и вскакивающему посреди ночи из-за приснившегося ужаса Мико не пришло в голову заколоть мешавшего ему Хаято. Но тут неожиданно сам Пехов попросил отпустить его в новую жизнь.

Это было немного странно, потому что парню на тот момент едва исполнилось семь лет, а в таком возрасте, как известно, дети еще не начинают вести самостоятельную жизнь. Впрочем, десантнику Пехову, судя по его словам и свидетельству куратора ордена — в прошлой жизни они были знакомы, было за сорок…

Но это не мешало ему.

— Паша достаточно уже окреп для того, чтобы войти в штат сегуна и выполнить новую, возложенную на него орденом миссию, — сообщил как-то куратор, с уважением поглядывая в суровое лицо семилетнего воина.

— Да как же это? Где видано? — всплеснул руками Ким. — Да его же первый попавшийся разбойник голыми руками…

— Голыми не голыми… посмотрим, — мрачно улыбнулся Мико, покручивая в руке нож.

— Через год Хидэтада будет просить тебя прислать в его ставку заложника {2}. Конечно, он будет думать, что ты пришлешь Хаято, но…

— Короче, выпишешь мне подорожные, а там я разведу как-нибудь сегуна на то, что он возьмет меня в свою личную охрану. Главное, не дрейфь, папаша, и изображай из себя полного лоха. А будут удивляться, прикинешься ветошью, мол, ничего не знаю, ничего не ведаю… какая разница, какой сын.

— Если ты произведешь должное впечатление на сегуна, господину Дзатаки не придется краснеть, принимая тебя обратно, — пришел на помощь Киму куратор. — В случае же провала, — он вздохнул, — не думаю, что тебя, Паша, приговорят к отсечению головы. Все же приемный сын даймё, родственник и все такое… Хотя смотря за что. — Его лицо на секунду омрачилось, но тут же он дружески похлопал Мико по тщедушному плечику. — Всем будет лучше, Паша, если ты останешься в ставке.

— Будь спок, сенсей[11], я не подведу.

Так амбициозный бывший десантник и хирург покинул замок Дзатаки, после чего, как это водится среди служивых, практически не давал о себе знать, полагая, что если с ним что-нибудь случится, «отчиму» по-любому передадут эту скорбную весть.

Сам же он не любил писать, кроме того, опасался шпионов. Так что общение благополучно закончилось.

— Как же я люблю все таинственное! Непонятное! Запутанное! — Хаято довольно потирал руки, направляясь в темницу, где за железной решеткой томилась одержимая бесом дева. Ее руки и ноги по-прежнему стягивали кандалы и цепи, но они не удерживали деву от желания скалиться и рычать на своих новых хозяев.

— Как полагаете, Хаято-сан, отчего синоби держали эту чертовку в пещере? — Стараясь выглядеть беззаботным, тронул его плечо оруженосец Тёсики.

— Должно быть, чтобы не уничтожила их замок в одиночку, брат! — рассмеялся Хаято, довольный шуткой. — Посмотри на ее глаза. — Он ткнул между прутьев клетки рукояткой хлыстика, намереваясь вызвать реакцию девки, но та лишь чуть отстранилась, враждебно клацая зубами.

— Вот это да! Вы видели! — взорвался Тёсики. — Да для того, чтобы укротить ее, нам потребуется вызвать сюда лучшего дрессировщика из Киото! Я слышал о таком. Без него никак.

— Всех дрессировщиков, чтобы она уничтожила их до единого. — Хаято был доволен приобретением. — Ерунда, какие дрессировщики, сам справлюсь, помнишь, как я в девять лет заперся в клетке с отцовским медведем?

Тёсики кивнул.

— Тут самое главное найти к ней подход, а для этого нам понадобится кто-то, кто сумеет ответить нам на вопросы: Кто эта девка? С какой стати ее держали на цепи? Одержимая она или просто злющая? Сейчас мы ничего не знаем и поэтому боимся.

— Я слышал, что самые бешеные, страшно одержимые суки как раз рожают необыкновенно сильных воинов, потому что многие из них сожительствуют с духами и богами, поэтому их ловят, сажают на цепь и затем получают лучших воинов. Говорят, знаменитый ронин Кавара был как раз рожден такой женщиной. Князь Асано держал ее в клетке десять лет, кормя только сырым мясом, никогда не давая помыться и заставляя своих воинов, кто посмелее, овладевать ею.

— Как они не боялись? — Хаято с сомнением уставился на беснующуюся в клетке девку. Ведь такая и детородный орган оторвет, и глотку перегрызет за милую душу. Или, возможно, та была не столь свирепа, как наша.

— Свирепа, свирепа, говорят, от ее рыка рушились горы и кони из княжьей конюшни разбегались, вот какая она была злющая. А ежели вы беспокоитесь относительно того, как с такой женщиной ложиться, то тут все просто. — Тёсики раскраснелся от возбуждения, его глаза бегали, ладони и лоб взмокли, отчего юный самурай был вынужден постоянно утирать лицо рукавом. — Делается это так: на запястья девки надевают железные браслеты, от которых идут цепи, такие же крепятся на лодыжках. — Он показал на себе, задрав вверх ногу с новой сандалией. — Вот сюда, тоже на цепях, затем цепи разводятся в стороны, продеваются с двух сторон клетки. Их берут в руки четыре сильных и выносливых самурая. По команде они начинают тащить свои цепи в разные стороны, так что руки и ноги девки, понятное дело, так же раздвигаются. В таком положении она не может уже ничего сделать, и тогда пятый самурай, заручившись поддержкой Будды, идет в клетку и делает свое дело. Ух.

— Да уж ух. — Хаято облизал пересохшие губы.

— Хотя я думаю, что нужен еще шестой самурай, который бы держал ей голову, потому как головой завсегда тоже можно нанести удар.

Приятели помолчали.

— Отец говорил, что два раза она беременела таким образом и всякий раз успевала съедать своих детей сразу же после того, как те появлялись на свет. Поэтому, когда дикарка родила третьего ребенка, ее сразу же убили стрелой, а ребенка отсекли от пуповины, обтерли и передали кормилице. А вообще вполне обычное дело, если разобраться, синоби так завсегда подобным образом действовали.

— Десять лет на цепи… — Хаято брезгливо повел плечами. — Представляешь, как она воняла?

В тот же день Ал написал письма жене Фудзико и дочери Гендзико, обещая обеим приехать в самом скором времени. И та и другая знали, что отец занят архиважным делом, от решения которого будет зависеть — жить им или умереть. Обе ждали, стараясь не показывать вида соседям и слугам, обе были готовы в любой момент тронуться с места, спасая дорогих им людей. Гендзико — убедить мужа Умино из рода Фудзимото и его троих детей от первой жены в необходимости слушаться, Фудзико — сына Минору с супругой, в отсутствие отца управляющего делами в замке и деревнях, и дочь Марико. Последнее было проблематично, так как девушка была давно просватана за молодого самурая вассала даймё Терадзава Хиротака правителя Нагасаки, а значит, формально принадлежала будущему мужу, который мог взбрыкнуть и никуда не ехать. Расторгнуть же помолвку было рискованно, так как двадцатичетырехлетняя Марико и так засиделась в девках. И откажи Ал жениху, о добродетели девушки могли пойти слухи. Кроме того, Ал видел, что взбалмошной, вечно носящейся с оружием и тренирующейся дни напролет с мечом Марико все одно не найти для себя другого столь покладистого или настолько неразумного мужчину, согласившегося терпеть отвратительный характер и полное отсутствие хороших манер невесты.

Отчего же Алу потребовалась такая спешка? На самом деле он и сам не понимал толком, что следует предпринимать, выказывая перед домашними чудеса решительности и способности держать себя в руках, а на самом деле умирая от неизвестности и необходимости решиться хотя бы на что-то.

История тем и хороша, что, изучая порядок произошедших событий, всегда можно проследить за их переплетением и найти верную дорогу. То есть эта формула выживания была популярна среди адептов ордена «Змеи», которые сначала изучали историю где-нибудь в грядущих веках, а затем отправлялись в далекое прошлое, где благодаря все тем же знаниям становились провидцами, полководцами и героями «своего» времени.

Единственное, кураторы ордена настаивали на необходимости не мешать ходу истории, и каждый засланный в прошлое агент клялся и божился, что не станет передвигать даже мертвого камня, если будет знать, что за этим небольшим отклонением от заданного сценария изменится будущее. Но на практике все получалось по-другому.

Так, выяснив от Кима о том, что в 1637 году в местечке Симабара поднимется крупнейшее в истории страны христианское восстание, которое унесет многие тысячи человеческих жизней, Ал стремился только к одному — успеть вывезти из страны семью задолго до грандиозного шухера. Потому как, если ордену «Змеи» массовое убийство японских христиан было на руку (как-никак после этого двести лет в Стране восходящего солнца не будет никаких заметных войн, и Япония наконец отдохнет от междоусобиц), да и привыкшие к постоянным убийствам японцы во все времена успокаивали себя тем, что бабы нарожают столько воинов, сколько будет нужно сегуну или императору, он — человек XXI века — не собирался жертвовать ради этой блестящей цели никем из своих близких или друзей. А по всему выходило, что вышедшая замуж за сына Кима (в те времена его называли даймё Кияма) и ставшая через этот брак христианкой Гендзико должна будет пасть жертвой религиозных войн одной из первых.

Восстание должно было произойти на острове Симабара, что недалеко от Нагасаки. Поэтому теперь под удар попадала и вторая дочь Марико, так как ее супруг вместе со своим кланом буквально на следующий день после помолвки присягнул на верность тамошнему даймё, чем разрушил планы Ала спрятать дочку где-нибудь на Хоккайдо, откуда родом и происходил Дзете.

Вот ведь незадача, согласно историческому материалу, восстание должно было начаться 17 декабря 1637 года, то есть через десять лет. Сначала во владениях даймё Мацукура Сигехару на Кюсю, а затем перекинуться на острова Амакуса.

Ал знал обо всем этом уже несколько лет и до сих пор не сделал ничего: ни чтобы вытащить из Японии свою семью, ни чтобы отыскать будущего предводителя восстания. Согласно немногим уцелевшим документам, парня звали Амакуса Сиро или Масуда Токисада — японцев вообще рисом не корми, дай поменять имя. Так, проклятого парня, которому к началу восстания будет всего-то шестнадцать, можно и нужно искать еще и под христианским именем Джером или Иероним.

Теоретически воспитанный при совке на примерах героев революции и Великой Отечественной войны, Ал понимал, что восстание нужно и весьма своевременно. Что христиан не просто притесняют, а планомерно и сознательно доводят до того, чтобы они либо восстали, либо превратились в безропотных скотов. С них брали больше налогов, чем с буддистов, им запрещали проживать в определенных городах, целые провинции в один день возвращались к подножью буддийских святынь, и все несогласные отречься последователи Христа приговаривались к незамедлительному уничтожению.

В таких условиях и должен был возникнуть брат Иероним. Возникнуть для того, чтобы поднять двадцать три тысячи крестьян и ронинов вместе с их женами и семьями, для того, чтобы привести всех их к неизбежной погибели, кого на поле боя или во время защиты крепости, кого — к отсечению головы за участие в бунте.

Ал понимал, что христиане на Симабара восстанут не просто так, не взбесившись с жиру, какой уж тут жир. Они поднимутся на защиту своей жизни и чести, но не принимал этого всей душой, заранее содрогаясь при одной только мысли о безвинно убиенных. Поэтому, вопреки собственным правилам, он давно уже поклялся отыскать проклятого Амакуса Сиро, Масуда Токисада, Джерома, Иеронима, или как еще он пожелает назваться, и убить, пока тот не наделал дел.

Сейчас этому лидеру-недоноску должно было едва стукнуть шесть лет. Мысль убить ребенка противно скребла по сердцу Ала, но что значит смерть одного-единственного малыша в сравнении с двадцатью тремя тысячами восставших? Добавьте к этому три тысячи самураев из Нагасаки, которые будут направлены на подавление восстания 27 декабря 1637 года. От них останется не более двухсот человек. Затем после сражения, произошедшего 3 января 1638 года, когда воины токугавского сегуната одержат первую победу, сложат головы еще три тысячи восставших. Уже как минимум 5800 погибших, не считая воинов сегуната, погибших 3 января, их число замалчивается историками.

Дальше восставшие будут прогнаны до Симабара, где с ходу осадят и возьмут замок Хара, ставший последним оплотом повстанцев.

Сегун соберет войско пятисот самураев, почти все, что у него на тот момент оставались в резерве синоби, добавит туда восемьсот самураев из Омура, и все вместе они пойдут, подняв над головами знамена сегуната, главным из которых был белый хата-дзируси {3} самого первого сегуна бокуфу Токугава Иэясу, доставшийся ему от отца, с девизом буддийской секты «Чистой земли», гласившим: «Отвлекаясь от земной юдоли, радостно вступаем на праведный путь, ведущий в Чистую Землю».

Воспользовавшись снятыми с голландских кораблей пушками, они начнут осаду крепости, заключив его в плотное кольцо. Маневр будет успешно проделан 2 февраля, а третьего шестнадцатилетний молокосос пойдет со своими людьми на вылазку и умудрится уничтожить две тысячи самураев.

10 марта к крепости Хара пробьется подкрепление, благодаря чему число самоубийц достигнет 30 тысяч, против которых будет послана армия в 200 тысяч самураев. 12 апреля состоится решающий штурм крепости, в результате которого воины сегуната захватят внешний периметр обороны противника. И через три дня все будет кончено. В результате штурма погибнет 10 тысяч воинов сёгуната и затем обезглавлено более 37 тысяч восставших, включая женщин и детей.

Возможно, читая подобный материал дома, в XXI веке, Ал мог бы отнестись к теме чисто философски, или, точнее, пофигистски, ему-то что, все давно прошло и быльем поросло. Но живя в XVII веке, за каких-нибудь десять лет до кровавых разборок, когда произошедшие в Симабара события каким-то диковинным образом должны были выползти из прошлого и угнездиться в будущем… Не в чьем-нибудь, а именно в его будущем. В будущем его семьи… нет, чего-чего, а такого будущего он не желал ни для себя, ни тем более для своих близких.

Поэтому Ал упорно колесил по стране, до боли в глазах вчитывался в реестры самурайских родов, стремясь отыскать проклятого народного вожака Иеронима и прикончить его.

Потому что если не убить Амакуса Сиро, то всем придется драпать. А вот удастся ли в сложившихся условиях забрать всех и не понести ни малейших потерь?..

На самом деле, без сомнения, революция была нужна и необходима, и где-то в душе он не мог согласиться с тем, что недостойно терпеть издевательства и гонения, но… опять эти но. Выросший в стране, в которой именно революция натворила таких дел, поломала человеческие судьбы и отнесла саму страну на несколько веков назад, ввергнув ее в состояние рабства…

Поэтому, при всем признании нужности и своевременности революционных действий, Ал страстно ненавидел подобный выход из положения. И предпочитал если не остановить кровавые события, то по крайней мере находиться от них по возможности подальше.

Из-за того что Дзатаки последнее время был постоянно занят спасенной девочкой, его наследник Хаято был вынужден бродить по замку, не зная, с кем можно проконсультироваться относительно своей пленницы. Действительно ли это одержимая бесами женщина, которую синоби держали в пещере, желая получить от нее не менее одержимое дитя, сошедшая с ума пленница, или… Парень буквально сбился с ног, то просыпаясь посреди ночи от мысли, что чудовище порвало цепи, то вдруг вспоминая, что работающие при зверинце самураи вполне могли забыть попоить одержимую. Да и как ее напоить, когда она не видит и не слышит ничего и никого вокруг себя. Разве что башкой сунуть в бадью с водой. Но только как перед этим убедить ее не разбивать эту самую бадью? Как вложить в ее рот хотя бы крошку хлеба? Кусочек мяса или рыбы?

Первые три дня чудовищная женщина билась в цепях и днем и ночью, рыча и вопя изо всех сил, так что наблюдающий за ней некоторое время по поручению Дзатаки Тёси-сан был вынужден засовывать в уши паклю, а стражники ходили мрачные, моля у кармы только одного, чтобы господин или его сын как можно скорее отдали приказ покончить с проклятой ведьмой.

Подозревая, что они могут ослушаться и под каким-нибудь предлогом разобраться с пленницей, Хаято зачастил в зверинец.

На следующий день, после того как дикая дева была помещена в клетку, самураи, семьи которых располагались в замке над зверинцем, запросили разрешение переселиться в городские дома, где они были готовы снять жилье на собственные деньги, лишь бы только не слышать душераздирающие вопли. Через два дня после ее заселения в клетку в зверинце перебесились все животные, так что двух белых волков пришлось пристрелить, а остальных животных спешно перевозить в помещение бывшей казармы, сделанной в стиле нагая[12].

Через три дня непрекращающегося буйства и ора девка вдруг сникла, прежде громовой голос охрип, да и сама она перестала взывать к злобным духам мести, а, упав на подстилку, забилась в угол, где и валялась, слабо порыкивая на проходящих мимо клетки служителей и то и дело являющегося проведать ее Хаято.

Через пять дней наследник провинции Синано понял, что с девкой что-то не так. По ее телу то и дело проходили заметные судороги, а зрачки то расширялись, так что глаза казались совершенно черными, то сужались, становясь не более глазка самой мелкой речной рыбки. Лесная дева стонала или слабо порыкивала, точно смертельно раненный и теперь умирающий хищник.

Не зная что предпринять, Хаято обратился наконец к Арекусу Грюку, гостившему в это время у Дзатаки. Грюку-сан в последние десять лет отчего-то ходил в друзьях у Дзатаки, а стало быть, юному Хаято было незазорно попросить совета у столь бывалого человека.

Выслушав Хаято с вниманием, Алекс изъявил желание посмотреть на спасенную пленницу и даже пытался поговорить с ней, обращаясь к девушке на разных, не ведомых юноше языках, но потерпел в этом деле фиаско и был вынужден предложить наследнику Дзатаки послать гонца в христианскую женскую общину «Девы Марии скорбящей», где, по его словам, жил, исполняя всякую хозяйственную надобность, некогда служащий в отряде Ода Нобунага старый Иэёси-сан.

Когда-то славный Иэёси-сан считался первым человеком в общении с синоби. Должность советника по переговорам с синоби он получил в наследство от отца, пользующегося уважением в самых известных кланах синоби и отправившего маленького Иэёси, которого все называли не иначе как Ёся-сян, на воспитание в один из кланов синоби. Где он хоть и не освоил Нин-дзюцу, так как воинские искусства синоби считались секретными, но зато получил наиболее полное представление об укладе жизни кланов невидимок.

Если бы Нобунага не покончил с собой, о… тогда Ёся-сан стал бы действительно большим человеком, получив пост не менее министра. С гибелью же сюзерена непутевого Иэёси, не умеющего даже толком держать в руках меча, быстро отстранили от дел, да и прогнали взашей.

Какое-то время он жил в съемном доме в Киото, периодически посещая место, где свел счеты с жизнью Ода, но нельзя же вечно только проживать деньги, ничего не зарабатывая при этом.

Наверное, следовало жениться и обзавестись семьей, но господин Иэёси, или Ёся, даже в юности женщинам не нравился. И, решись он жениться, будучи особой, приближенной к самому Ода-сан, его невестой могла бы стать девушка из самурайского рода. Теперь же, прожив последние деньги, он уже не мог рассчитывать ни на купеческую дочку, ни даже на хорошенькую крестьяночку. Что же до девок эта[13], то от такого счастья храни Будда всякого честного человека.

Вот так и получилось, что Ёся-сан, не имея денег нанять сваху, был вынужден полагаться только на себя самого, то есть рассчитывать на успех ему было сложновато. Мешковатый, не умеющий поддержать разговор, он не производил впечатления желающего найти себе супругу самурая.

Что же до женщин, да, они могли, конечно, нежно поговорить с ним, так что размякший Ёся уже начинал строить смелые планы, но все, как правило, заканчивалось просьбой подправить разбухшие от дождя седзи или пожертвовать несколько монет на храм. Впрочем, Ёся не оставлял попыток найти себе наконец-то какую-нибудь ядреную молодку, выполняя за вдовушек любую работу, наполняя бочки водой или помогая возделывать садик у дома. Бывший самурай Ода Нобунага мог с завидной легкостью подковать коня или починить паланкин, разобраться с секретным китайским ларцом или стянуть нитки расползшегося на солнце шелкового кимоно, да так, что было почти незаметно.

Если бы у Иэёси-сан было чуть больше денег, он мог бы завести себе недорогую содержанку, с которой и дожил бы до глубокой старости, но он не знал, где можно найти такую женщину, продолжая стучаться в дома к вдовушкам и старым девам и выполнять любые их поручения в надежде, что когда-нибудь одна из них смилостивится над работящим и незлобным человеком и возьмет к себе в дом на полное довольствие. Впрочем, несмотря на всю свою буйную деятельность в плане ремонта и иной помощи по хозяйству, в солидные сорок лет у Ёси-сан так и не было женщины.

Когда-то в юности он еще мечтал о семье и детях, о том, как он встретит однажды симпатичную девушку и… Но время шло, а он был один. Потом поиски невесты как-то сами собой прекратились, как исчезает пустое желание или несбывшийся сон. Иэёси-сан успокоился и смирился с реальностью.

Так бы, наверное, тихо и безмятежно и текла жизнь Иэёси-сан, если бы однажды хозяин домика, который долгие годы снимал бедолага, не выгнал его за злостную неуплату.

Так Иэёси-сан оказался без работы, выброшенный в мир, о котором, как выяснилось, он почти ничего не знал. Он не мог наняться к кому-нибудь самураем, так как почти никогда не держал в руках меча, а кому нужны такие самураи? Кроме того, он был ронином покончившего с собой Ода, самураем, потерявшим хозяина — потерявшим честь. И если другие сделавшиеся ронинами самураи из кожи вон лезли, чтобы произвести впечатление на своих будущих хозяев, выказывая чудеса силы, ловкости, способность организовать слуг или в считаные часы пересчитать хранящееся на складах добро, он потратил долгие года невесть на что.

Сунувшись в лавки, где он прежде покупал себе еду и одежду, в надежде найти там какую-нибудь работу, Иэёси-сан был вынужден констатировать, что, оказывается, мягкотелые, привыкшие спать до полудня увальни никому не нужны. А после того как он перестал делать заказы, на него вообще начали смотреть, будто бы он и не человек, а какие-то отбросы. Но именно с этого момента и начались приключения Иэёси-сан.

Намаявшись с поиском работы, Иэёси обнищал до последней степени, запил и хотел уже покончить с собой, бросившись в колодец, как вдруг судьба сжалилась над ним, послав спасение в лице очаровательной особы возраста спелой сливы.

В тот день пьяный Ёся забрел в чьи-то ворота да и уснул на пороге, загородив кривыми волосатыми ногами проход. Так что несколько часов через него просто перешагивали идущие по своим делам люди.

— Вот скотина, нализался! — услышал над собой Иэёси-сан и попытался сесть.

— Извините, — промямлил он и посмотрел на обозвавшую его скотиной женщину. Но увидел только шелковую оранжевую хламиду монахини, волнующе раскачивающуюся прямо перед его лицом.

— Ну, чего уставился, пьяница? — ехидно поинтересовались сверху.

— Думаю, — ответил Ёся, которому было уже все равно, какое сложилось мнение о его поведении у злобной женщины. Со своего места он ясно видел, что на улице проливной дождь, а у него не было с собой ни зонта, ни самой плохонькой накидки, в то время как пока еще он находился если не в самом доме, то под удобным козырьком, расположенным над входом во двор, и здесь было вполне тепло и сухо, а откуда-то даже приятно тянуло рыбным супом. При мысли о еде живот Иэёси-сан призывно заурчал, а рот наполнился слюной.

— Ага. Все вы думаете, думаете, философы… А я полдня бегаю, служителя из синтоистского храма не могу найти, утром еще ветер сорвал на втором этаже амадо, вода в дом так и хлещет, все татами небось промокли. Что ты будешь делать?! А в женской общине никто не умеет молотком махать. — Она посмотрела на Иэёси-сан. — А может, вы, господин, попробовали бы? Я ключницей здесь, так я вам и заплачу. — Говоря это, женщина размашисто перекрестилась и, вытащив из-за пазухи серебряный крестик, приложилась к нему губами. — Пойдемте со мной, господин, а то в обители ведь одни женщины, ну что мы можем. А я еще и покормлю вас, чая налью, а может, и чего покрепче. А?

— Отчего же. — Иэёси-сан встал и направился на второй этаж за ключницей.

Тяжелые ставни амадо действительно оказались сорванными с места, так что Ёси пришлось повозиться с ними, сначала полностью сняв их и поставив на пол, а затем, подправив крепление принесенными женщиной инструментами, водрузил на место.

Но тут он заметил, что за время работы его сандалии промокли, словно он бродил под дождем, пришлось брать тряпку и спешно убирать воду, затем вытаскивать промокшие татами и помогать монахиням переносить их в сухое помещение. За всеми этими работами прошло полдня, так что когда комната была полностью прибрана, Иэёси-сан уже так устал, что мог только добраться до трапезной, где его накормили до отвала. А позже уложили спать в уголке, так как во время борьбы с водой выяснилось, что почти половина внешних ставней в общине находится в состоянии негодности и не сегодня завтра упадут, причиняя неприятности святым сестрам.

В женской общине «Девы Марии скорбящей» было все — просторные кельи монахинь, трапезная и кухня, личные покои настоятельницы матери Терезы, а также зал для моления, исповедальни, комната для медитаций, кладовки и многое, многое другое. И все это требовало догляда, везде, куда ни бросал бывший самурай свой взор, была разруха, везде он был нужен. От столь грандиозных перспектив Иэёси-сан расцвел буквально на глазах, его прежде бледные, повисшие от голодухи щеки покрыл здоровый румянец, в глазах появился блеск. Теперь единственным его желанием стало задержаться в этом раю как можно на более долгое время.

В воскресенье народу в общине было кот наплакал, так как несчастные монахини были посланы своей настоятельницей собирать милостыню для монастыря и ухаживать за больными и нуждающимися в духовном утешении людьми в городе. Но к вечеру должны были вернуться остальные.

Иэёси-сан мучительно искал предлога задержаться здесь как можно дольше, и тот скоро появился. Покосились ворота, следовало заменить прогнившие доски крыльца и, разумеется, разобраться со ставнями.

Первые две недели Ёся отъедался и обживался в чужом для него мире. Спал он в трапезной или кладовке, мыл пол и таскал воду для купания и хозяйственных нужд. Днем работал наравне со всеми, особо прислуживая настоятельнице и приютившей его ключнице — обе были весьма привлекательными женщинами средних лет. В своей обычной жизни эти две начальницы вели себя со своей паствой, как и следовало ожидать, по-хамски, никогда не убирали за собой посуду, обжирались, требуя затем отчета за съеденные деликатесы у ни в чем не повинных послушниц.

Иэёси-сан старался быть всегда под рукой, выполняя любые женские прихоти и радуясь тому, что его не гонят на улицу.

Один раз посреди ночи Иэёси проснулся от ощущения, что рядом с ним в трапезной еще кто-то есть. Это было странно, потому что мать Тереза требовала, чтобы единственный в обители мужчина надзирал за тем, чтобы в ночное время монахини не разворовывали продукты и не пытались готовить для себя что-то особенное.

«Кто бы это мог быть? Неужели грабители?!» — пронеслось в голове Иэёси-сан, он встал и, взяв с полки молоток, с которым работал днем, вышел встречать врага.

Неожиданно шуршание прекратилось, Иэёси-сан застыл, не зная, что предпринять, и не безопаснее ли было бы попросту поднять шум, сзывая сестер и соседей, а не изображать из себя героя. С другой стороны, в трапезную могла пожаловать настоятельница или кто-нибудь по ее поручению, и тогда лишний шум может быть последним его в этом доме деянием.

Иэёси-сан вздохнул, и тут шуршание и вздохи возобновились, причем шли они прямехонько из полутемной кухни. Перед застывшим в дверях господином Иэёси открылась очаровательная картиночка: две совсем юные монахини целовались, нежно лаская пальцами бритые затылки и спины друг друга. Секунду Иэёси-сан глядел на нежные ротики и пухлые губки, как вдруг взгляд его скользнул ниже, наткнувшись на двух других девушек, которые, стоя на коленях, нежно ласкали бедра подружек.

Композиция была настолько неожиданной, что несчастный ронин позабыл обо всем на свете, залюбовался невиданным ранее зрелищем. Красивые полуобнаженные тела поблескивали капельками пота в лунном свете. Одна из коленопреклоненных девушек вдруг быстро поднялась, продолжая целовать талию и живот подруги, ее руки поползли вверх по гибкому упругому телу юной монашки, та оторвалась на секунду от своей любовницы, подняла руки, и тут же подруга избавила ее от давно мешавшей хламиды. Одновременно с ней разделись две другие монахини, явив перед очумевшим от этой сцены Иэёси-сан изумительной красоты юные тела с темненьким аккуратненьким пушком ниже живота и торчащими сосочками.

Раздевшись, монахини снова продолжили свои занятия, лаская друг дружку губами и языками. Иэёси-сан заметил, что верхние монашки явно имели какое-то преимущество перед своими более бесправными сестрами снизу, потому как держали их на изящных поводках, за которые они время от времени дергали, принуждая рабынь к новым движениям. Мистическое освещение делало ситуацию нереальной и волнующей. Вспомнились истории о лисах-оборотнях, заманивающих в свои сети беспомощных перед их чарами самураев.

Иэёси-сан подумал было, что носи он мечи, можно было бы хотя бы защищаться, и тут же отказался от этой мысли.

«Вот бы стать их слугой, рабом, вещью, собакой, всем, чем они только назначат, — подумал Ёся. — Только бы гладить, целовать, трогать… Массировать их тугие тела, умащать душистым маслом, разминать, раздвигать, проникать, пролезать, входить, вползать и переплетать ноги, играть нефритовым стержнем, танцевать постельные танцы под луной и звездами…» Размечтавшись, Иэёси-сан не заметил, как достал налитый кровью член и принялся яростно дрочить, пока напряжение не вырвалось на свободу тяжелыми белыми каплями. В последний момент ему показалось, что старшая из госпож заметила его и усмехнулась этому нежданному поклонению и слабости.

Еле живой Иэёси-сан добрался до трапезной, где должен был эту ночь спать, ожидая, что назавтра, а может быть даже прямо сейчас, его как собаку выкинут на улицу. Но ни на следующий, ни в последующие дни никакого возмездия не последовало. Либо юные монашки почему-то приветствовали присутствие свидетеля, либо они, находясь ночью в кухне без разрешения, и сами боялись разоблачения и расплаты. В общем, сгорая от желания и невозможности, он продолжал жить и работать в женской христианской общине.

Тем не менее на следующий день Иэёси-сан упросил настоятельницу позволить ему ночевать в крохотной каморке, в которую ставили щетки, тазы и прочую необходимую в хозяйстве утварь. Аккуратно расчистив для себя клетушку, Ёся почувствовал себя крабом, обретшим желанную раковину. Правда, до этого он видел голых крабов и устриц только на тарелке и не знал, могут ли они существовать без своего уютного домика. Хотя на тарелке под соусом они по-любому не испытывали счастья. Кроме желания обрести покой и одиночество Ёся еще и опасался вызвать гнев ночных греховодниц и потерять, таким образом, стол и кров, которые давали ему в монастыре.

Идею рассказать о бесстыдствах монахинь он отмел сразу же: кто поверит неведомо откуда взявшемуся в женской обители мужчине, ронину, утратившему своего хозяина много лет назад и так и не нашедшего себе нового? Человеку без семьи и клана?

Однажды вечером, сразу же после ужина, во время которого Иэёси-сан взял себе за правило быстро проглатывать пищу в трапезной, отвешивать низкий поклон, после чего немедленно удалялся либо к себе, либо продолжать занятие, от которого отвлек его колокол, зовущий монашек на трапезу. Уходя из трапезной, он услышал, как одна монахиня рассказывала другой о наказании, которому подвергла ее зловредная настоятельница. Оказалось, что в монастыре давно уже практикуется обривание голов за любое неповиновение. Этот вопрос волновал Иэёси-сан с той злополучной ночи, когда он увидел в кухне развратных монахинь. Молоденькие бритые монашки. Вначале он решил, что девушки только что поступили в монастырь и по этому случаю были обриты наголо. Но потом он с удивлением для себя припомнил, что подобное обривание характерно для буддийского монастыря, а никак не христианского.

Теперь все неожиданным образом разъяснилось. Довольный, что ему так быстро удалось пролить свет на этот вопрос, Иэёси-сан отправился в кладовку, где должен был подправить две рассыпавшиеся корзины. По уму, было бы неплохо, конечно, купить новые, но мать Тереза экономила на мелочах. Поэтому корзины было приказано стянуть дополнительной веревкой.

Иэёси-сан сразу же спустился в кладовку и, сев на корточки, принялся за работу. Неожиданно за его спиной раздались легкие шаги, и в просвете двери возникла хрупкая фигурка сестры Катерины. Девушка мило улыбнулась Иэёси-сан и, присев рядом, начала рассматривать его работу.

Иэёси-сан волновало присутствие молодого, красивого тела Катерины, украдкой он обернулся к нежданной гостье и чуть не ткнулся носом в ложбинку между спелых грудей. Испугавшись, ронин было отпрянул, бормоча извинения, но монашка без дальнейших экивоков впилась ароматными губами в Ёсин рот, обхватив руками его голову. Когда ее губы оторвались от его губ, Иэёси-сан глотнул ртом воздух, и тут же чаровница вольготно устроилась у него на коленях.

Непривычные ощущения захватили Иэёси-сан целиком, не привыкший к таким знакам внимания, его член напрягся и запросился на волю. Увидев Ёсино состояние, Катерина возбудилась еще сильнее и уже не отдавала ему инициативы, чуть ли не силой раздев не сопротивляющегося мужика. Иэёси-сан быстро кончил, и девушка села на его еще не успевший опасть и тут же вновь набухший член и запрыгала на нем, как наездница на жеребце.

Они меняли позу за позой, пробуя новые комбинации и стараясь придумать свои собственные. Ошалев от новых впечатлений, запахов, прерывистого дыхания и неизведанных ранее наслаждений, Ёся всаживал свой член, куда только предоставлялась возможность.

В ту ночь они занимались любовью как безумные, Ёсин боец словно взбесился, тараня податливые врата, и отыгрывался за все прошлые годы. Так что, в конце концов, в очередной раз достигнув облаков и дождя, монашка запросила пощады.

А на следующий день у Иэёси-сан началась совсем другая жизнь. О том, что розовенький язычок его нежданной любовницы умел не только доставлять несказанное удовольствие, а напрямую предназначался для бабьей болтовни, Ёся понял, когда монахини, не обращавшие прежде на него никакого внимания, вдруг начали кокетничать и откровенно заигрывать с ним. А уже через неделю он выяснил, что ушедших от мирской жизни по истинному монашескому призванию в монастыре кот наплакал, по большей части туда попадали девушки, которых родители отчаялись выдать замуж, а также вдовы и брошенные мужьями тетки. Вот тут-то и пригодились его нерастраченные за столько лет воздержания силы и любовный пыл.

Каждую ночь Иэёси-сан был с женщиной или с двумя, его новые жены чтили тайну, не разглашая греховные похождения перед начальством днем и всячески ублажая его ночью. Для посторонних же Иэёси-сан оставался скромным и тихим человечком, из милости строгой настоятельницы взятый для различных работ в общину. А когда для окончательного прикрытия его деятельности был пущен слух, что Иэёси-сан — евнух, любящий исключительно мужчин и крепких телом вакато, он и вовсе получил полную свободу и уже мог без устали отдаваться полюбившемуся занятию.

Теперь женщины стали для Иэёси-сан целым миром, вовлекающим одинокого и всегда готового к любви мужчину в свои горячие объятия. Высокие и маленькие, худые и пышненькие, зрелые и совсем юные, все они мечтали о любви и отдавались ей без остатка.

Но самое главное, что удалось понять Иэёси-сан, все эти женщины могли быть милыми, нежными, и потрясающе сексуально раскрепощенными, но они не терпели дураков и болтунов. Поэтому, когда случайно обнаружившие место пребывания Иэёси-сан служившие некогда с ним в ополчении Ода Нобунага и ходившие под желтыми нобори {4} с тремя черными монетами на нем самураи начали смеяться над ним, мол, нашел женское царство, раб среди баб, он только разводил руками и улыбался.

— Да, раб среди баб! Настоящий раб среди баб! Раб среди баб!

Ал наткнулся на Иэёси-сан в одну из своих поездок в Киото, друзья рекомендовали тогда Иэёси-сан как человека, знающего о мире синоби абсолютно все. Так же, как и все люди в XXI веке, про себя Ал называл синоби более привычным ему словом «ниндзя». Хотя это было не верно — ниндзя тот, кто знаком с нин-дзюцу. А синоби — это рожденный в клане синоби, в том числе и ребенок. Без разницы, что он пока не умеет владеть мечом, взрывать мосты, метать ножи или стрелять из лука. При этом посторонний человек, которого по каким-то неведомым причинам клан взял на обучение нин-дзюцу, станет ниндзя или синоби, если пройдет необходимые посвящения, отринув, переплавив свою прежнюю природу, отдав тело и дух на служение клану.

Алу как раз нужно было выяснить пару вопросов для своего сегуна, поэтому он не без внутренней робости решился на эту встречу.

Шутка ли сказать, человек, которого воспитали непревзойденнейшие воины, шпионы и наемные убийцы синоби! Ал ожидал увидеть как минимум мастера меча самой высокой квалификации, лучника, способного выпускать сразу же пять стрел, подрывника или вообще бог знает что, помесь супермена с человеком-амфибией. Когда же ему сказали, что бывший советник Ода еще и проживает в женском монастыре, он решил, что Иэёси-сан предстанет перед ним в женском облике, неузнанный самими монашками, загримированный герой невидимого фронта, как это показывали в шпионских фильмах XXI века.

Поэтому, подходя к стенам обители «Девы Марии скорбящей» и видя выходящих оттуда монахинь, Ал невольно пытался определить, какая из них Иэёси-сан. Он вежливо постучался у ворот, назвался и попросил проводить его к Иэёси-сан. Каково же было его удивление, когда вместо грозного воина, мастера шпионажа, перед ним предстал невысокий кривоногий японец с рыхлым телом и жалобными безвольными глазками. Двойной подбородок ронина чуть колыхался, когда тот говорил или двигался, нос был похож на небольшую сливу, а пальцы на руках казались безвольными и бледными.

Немало удивленный Ал прошел вместе с Иэёси-сан на территорию обители, вместе они погуляли какое-то время, разглядывая недавно разбитый бывшим советником по синоби Ода Нобунага садик, отведали монастырской трапезы.

Ал был поражен необыкновенной мягкостью ронина, его спокойной манерой разговаривать, слушать, сопереживать. Все вопросы, в которых неизменно и беспомощно барахтались советники Токугава, были решены невзрачным человечком в считаные минуты. Легко и просто он ответил на все вопросы. Когда же на прощание Ал спросил у Иэёси-сан, может ли он — воспитанник грозных синоби — выделить одно золотое правило, которому следовал всю жизнь и которое мог бы завещать своим детям, Иэёси-сан потупился, заливаясь краской смущения.

— То, что я могу сказать вам, уважаемый Грюку-сан, это не правило синоби, а скорее мое правило. Синоби не боится смерти, он всегда готов умереть, и нередко умирает сразу же после того, как выполнит задание. Китайцы называют таких людей «шпионами смерти». Да… Мне не хотелось бы быть таким одноразовым человеком, который выключается после сделанной работы, как прячется в китайскую шкатулку вылетевший оттуда механический уродец. В богатстве или бедности, в почестях или презрении человек всегда должен думать о том, какие последствия выльются из его сегодняшних поступков, — мягко заметил Иэёси-сан, — например, когда я утратил хозяина, многие мои сослуживцы, переставшие быть самураями, так же как и я, покончили жизнь самоубийством. Их тогда превозносили, ставили в пример, а меня ругали, называя трусом. Тогда я чуть было не впал в отчаяние. Я был на грани самоубийства, думал, что это наилучший выход. Но потом я заставил себя смириться и немного подождать. И что же, я подсчитал свои деньги и понял, что их хватит на несколько лет безбедного существования в качестве простого горожанина. Я решил снять дом, освоиться, оглядеться и попробовать себя в новой роли. Устроиться к кому-нибудь на службу, жениться и завести семью. Я зажил счастливо в маленьком домике, каждый день обедая в лавчонке напротив и покупая себе овощи и свежую рыбу на завтрак. Я читал мудрые книги и общался с интересными людьми. Я, бывший самурай, по сути — презренный ронин и трус, мог позволить себе то, чего теперь были лишены мои более храбрые и решительные друзья. А ведь если бы я тогда покончил с собой вместе с ними, разве я узнал бы, как вкусно готовит жена хозяина таверны? Не прочитал бы ни строчки, не написал бы ни одного стихотворения, не видел бы ни закатов, ни восходов. Потом мое блаженство закончилось вместе с деньгами, и я снова сделался презренным и бедным. Но на этот раз у меня уже не было средств к существованию, я состарился, и никто уже не взял бы меня на службу. И что же — я начал задумываться о смерти, и снова какой-то добрый ангел словно удержал меня за руку. И вот теперь я здесь, в тепле, уюте, покое. Будда даровал мне шанс пообщаться с вами, господин Грюку, поговорить о синоби, воспоминания о которых я считаю священными для себя.

— Поговорить, встретиться… — Ал покачал головой. — А как же тогда мечты о семье, любимой женщине, детях.

На это Иэёси-сан лишь загадочно улыбнулся, давая понять, что разговор исчерпал себя.

На самом деле, он просто продолжал быть жизнелюбивым и любопытным. Мечтал увидеть, что преподнесет ему грядущий день, но и не собирался распрощаться со столь приятным днем сегодняшним.

И вот теперь именно этого человека Ал рекомендовал юному Хаято в качестве консультанта по синоби.

До дома нового мужа Марико добиралась, трясясь в крошечном, душном паланкине, один раз носильщик подвернул ногу, и она чуть было не угодила в пропасть. Впрочем, на счастье, супруг оказался рядом и подхватил перекосившийся на бок паланкин, чем спас свою молодую жену.

К слову, высокий и плотный, точно борец сумо, Дзёте-сан, так звали мужа Марико, мог бы и в одиночку пронести паланкин с Марико, такой он был сильный. Так что девушка не получила ровным счетом никакого урона и даже не успела сколько-нибудь испугаться.

Солнце палило нещадно, сидя за плотными шторами, Марико задыхалась от жары, сходя с ума от липшего к ее вспотевшей шее гнуса. Во время привалов муж не притрагивался к ней, из-за той же жары. Должно быть, от Марико уже весьма дурно пахло, ведь и он сам вонял, точно дикое животное. Но дорога есть дорога, и пока на пути не встретится хотя бы самый бедный постоялый двор, все равно придется мучиться.

Впрочем, даже если Дзёте и был недоволен внешним видом жены и исходившими от нее «ароматами», он не заикался об этом, заботясь только о том, чтобы довезти Марико до дома целой и невредимой.

Когда выпала долгожданная остановка у речки, Марико со служанкою решили искупаться, но не тут-то было. Вода оказалась ледяной, так что пришлось ограничиться умыванием. Возле воды легче дышалось, но муж сказал, что если остаться у реки на всю ночь, можно простудиться.

Было немного неудобно оттого, что не удалось попрощаться с отцом, но пора уже начинать жить собственной жизнью, иметь свою семью, свой дом… — так или почти так уговаривала себя Марико. На самом деле она была достаточно самостоятельной, смелой и решительной девицей. Отлично владела мечом, могла стрелять как из лука, так и из тяжелых мушкетов. Лишь бы только этот мушкет за ней кто-нибудь носил. Отлично держалась в седле и вообще больше была похожа на свою пропавшую когда-то тетю Тахикиро, а не на скромную и домовитую маму Фудзико.

Да, она была сильной и смелой, только одно беспокоило — прежде она никогда не уезжала так далеко от дома, а если и уезжала, то вместе с отцом и братьями. Она никогда раньше не жила среди чужих людей, не думала, что ей придется заботиться о мужчине. Да и мужчину себе она выбрала не по любви или привязанности, не по тому, что он был весьма богат и родовит, а исключительно с тем, чтобы досадить вечно докучающей ей заботой матери.

Начиная где-то с шестнадцати лет мать неустанно брюзжала, что, мол, так и просидит ее младшая дочка в девках, так и не сможет заполучить желанного муженька, родить сына…

Женихов действительно не было, а если и появлялись, то Марико отлично понимала, что если ее и зовут замуж, это скорее поклон в сторону ее знаменитого отца, хатамото Токугава-но Иэясу, или матери, дочке и внучке даймё, но только не ей. Что она могла ожидать от такого брака? В лучшем случае муж отдал бы ей ключи от сундуков, а затем переехал в другой дом, где бы благополучно жил с наложницами. Незавидная доля.

Ее волосы слегка вились и стояли торчком, словно пук шерсти, звериная шкура или птичье гнездо. Расчесывать такие патлы было сущим наказанием, плюс здоровенный острый нос — отцовское наследство — тоже не делал Марико красавицей. Впрочем, не всем же быть красавицами. Многие так всю жизнь и живут вполне счастливыми и обеспеченными дурнушками. Другое дело характерец!

Так до самой смерти можно девственницей остаться, потому что муж — не постельный раб, не нанятый за деньги вакасю, который обязан переплести ноги с госпожой, хочет он того или нет. Муж может и не лишить ее невинности, уехать, а потом, через много лет, когда о нем уже и позабудешь, вдруг явиться с нежданной проверкой. И что тогда? Позорная казнь. Впрочем, убить Марико можно было и по менее серьезным поводам, нежели измена. Например, за ее поганый язык и зловредный нрав.

Когда же в один из дней отец привел с собой великана Дзёте, сердце Марико в первый раз отозвалось сладкой болью. Нет, она не полюбила, просто представила, как вытянется лицо у сестры Гендзико, когда здоровенный Дзёте на семейном торжестве окажется рядом с ее плюгавеньким муженьком. Как будет заикаться мама, глядя на могучего зятя, как подавится наконец своим саке или испанским кислым вином отец…

Эти сладкие мысли так захватили все помыслы девушки, что когда, буквально в следующий визит, краснея и смущаясь, Дзёте попросил у отца отдать ему ее в жены, она чуть ли не потеряла от восторга сознание.

Дзёте был на три года старше Марико, его семья жила на ужасном острове Хоккайдо, где, как говорила мама, никогда нет солнца и по деревням бродят дикие медведи-людоеды. Впрочем, там жили его отец и мать, визит к которым пока откладывался ввиду занятости мужа на службе.

Марико была даже рада, что муж повез ее на место своей службы в Нагасаки, где будут только он и она, так как всерьез опасалась не понравиться его строгой матери.

В Нагасаки же ее ждал сюрприз. С веселыми криками и смехом навстречу молодым из ворот дома выбежали трое взъерошенных мальчишек, по виду крестьянские дети. Один из них, самый долговязый, с разгону налетел на Марико и чуть не сбил ее с ног. Другой, толстенький, словно рисовый колобок, застыл при виде гостей с открытым ртом, и только третий с восторгом бросился на шею Дзёте.

— Знакомься, Марико, это мой сын Сиро, — виновато улыбнулся Дзёте, поставив мальчика на ноги. — Сиро, поздоровайся с госпожой. Это моя жена Марико, с этого дня ты можешь называть ее либо Марико-сан, либо мама. Если, конечно, она разрешит? — Он вопросительно посмотрел на молодую супругу, быстро опустив глаза.

— Здравствуйте, Марико-сан, — с вежливой серьезностью произнес мальчик, чинно согнув корпус. — Прошу любить и жаловать.

— Здравствуйте, Дзёте Сиро. — Марико отвесила ответный поклон, краем глаза наблюдая за супругом. Ничего себе сюрпризец преподнес, не мог раньше про сына рассказать. — Рада знакомству.

— Рад знакомству. — Лицо мальчика сделалось каменным, глаза увлажнились. — Мама? Я правильно понял?

— Все правильно. Ты можешь называть меня мамой. — Она улыбнулась, чувствуя кожей напряжение маленького человечка. Грязный, взлохмаченный мальчик чем-то напоминал Марико ее саму, такой же никому не нужный, предоставленный сам себе ребенок. Вдруг сделалось нестерпимо жалко этого малыша, отец которого постеснялся даже признаться молодой жене и ее родителям в том, что имеет сына. Не сообразил даже приказать слугам купать его и следить за чистотой одежды.

Повинуясь новому для нее порыву, она хотела было прижать к себе ребенка, но вовремя сообразила, что Сиро, возможно, вообще не знает женской ласки и может испугаться или обидеться такому ее неосторожному проявлению.

Дождавшись, когда муж пройдет первым в широко отворенную для него слугами калитку, Марико развернулась к все еще стоявшему посреди дороги мальчику и, немного потупившись, протянула ему свой любимый нож, который всегда носила за поясом.

— Ух ты! — На лице пасынка промелькнуло выражение восторга.

— Этот нож мой отец получил в подарок от самого Токугава Иэясу, — с долей дозволенного хвастовства пояснила она. — Если хочешь, можешь подержать его у себя до вечера. И если будешь хорошо с ним обращаться, я буду иногда одалживать его тебе.

Сказав это, она резко развернулась и засеменила за своим мужем. Покоренный ребенок стоял какое-то время с длинным, изумительно красивым ножом испанской работы, после чего последовал за своей новой мамой.

Маленький Сиро понятия не имел, какая должна быть настоящая мама, его мама, потому что никогда прежде не видел ее. От соседей он слышал о том, что отец прижил его на стороне с какой-то майко[14], так что мальчик родился чуть ли не в чайном домике. За такое ослушание майко следовало выгнать взашей, и Дзёте справедливо полагал, что, войдя в их положение, мама-сан[15] отдаст девушку ему, но не тут-то было. Видя страсть молодого самурая, мама-сан запросила за свою ученицу столько денег, что тот был вынужден уйти от нее прочь, заставив себя забыть о запретной любви и надежде забрать девушку в свой дом в качестве наложницы.

Прошло несколько месяцев, и в калитку дома молодого самурая постучалась незнакомая пожилая женщина, представившаяся служанкой из чайного домика, где он оставил свою майко и родившегося сына. Протянув юноше теплый, пахнущий молоком сверток, она ткнулась лбом в пол.

— Мама-сан сказала, что больше не может бесплатно содержать у себя вашего ребенка, господин. — Баба отвесила новый поклон. — Пока малыш только сосет материнскую грудь, это еще ничего, но что с ним делать потом? Никто не собирается кормить лишний рот, вот в чем дело-то, господин самурай. Госпоже его матери приходится делать в доме, почитай, всю черную работу, а еще и ребенок. Это же невозможно! Ко всему прочему другие гости недовольны тем, что в доме плачет младенец. Мы думали, когда ребенок немного подрастет, продать его и выручить хоть немного денег, но только как он вырастет, если о нем совсем не заботятся? Шесть лет — лучший возраст продать ребенка, в шесть лет мальчики иногда бывают очень привлекательными и могут понравиться господам, любящим мальчиков. Но шесть лет — большой срок, и мама-сан нипочем не разрешит. — Она вздохнула, огорченно подсчитывая убытки. — Можно продать ребенка пяти или хотя бы четырех лет, но не раньше. Раньше он никому не нужен.

— Я понял. — Дзёте кивнул женщине, разглядывая младенческое личико. — У ребенка есть какое-нибудь имя?

— Имя, что может быть проще, дайте ему любое имя, впрочем, госпожа назвала его Сиро, но вы вправе поступать со своим сыном так, как считаете нужным, и называть таким именем, которое вам больше нравится. Госпожа все равно больше никогда не увидит его, так как мама-сан перевела ее в другой свой чайный домик, в Наруто. Здесь о ней уже пошли слухи, и будет сложно сделать из нее настоящую гейшу.

Когда за женщиной закрылась дверь, Дзёте спохватился, что не спросил подробностей нынешней жизни своей возлюбленной, не узнал ее нового адреса. Это было невежливо. Но поправить что-либо уже не представлялось возможным.

Вскоре он отправил ребенка в деревню к родителям, где мальчик жил до пяти лет, после чего Дзёте познакомился с даймё Нагасаки, и тот предложил переходить к нему в гарнизон на должность десятника. Очень обрадованный такому продвижению по службе Дзёте забрал мальчика с собой. К тому времени у него уже была невеста Марико, отец которой был хатамото[16] бывшего сегуна Токугава Иэясу. Понимая, что рано или поздно молодой жене придется встретиться с его сыном, Дзете не стал рассказывать новым родственникам о своих давних отношениях с куртизанкой, скрыв, что имеет ребенка.

На самом деле для молодого человека нет ничего зазорного посещать или даже покровительствовать куртизанке, гейше или даже майко, но вот воспитывать ребенка этой самой куртизанки, как воспитывают собственное дитя…

За слабости приходится платить, и теперь Дзёте платил своим стыдом, краснея под взглядами молодой жены и стараясь при этом вести себя как ни в чем не бывало. Это было очень трудно.

— Сила духа и самообладание — вот основа стойкости истинного самурая. Если самурай продолжает какое-то время стоять на ногах после того, как ему отсекли голову, это говорит о его мужестве, силе духа и самообладании. Любой самурай с детских лет должен стремиться к этому. Несколько лет назад, желая проверить правоту данного суждения, я казнил десятерых попавших ко мне в плен самураев из клана Мако, о жизни каждого из них перед этим я расспросил их однополчан. Двое остались стоять на ногах десять и пятнадцать ударов сердца. В то время как их друзья свалились сразу же, точно куклы для тренировки. Это говорит о потрясающем мужестве двух героев. Желая выразить свое восхищение, наши самураи разразились аплодисментами. А я подумал, что если бы эти молодцы каким-нибудь образом остались живы, я бы не моргнув глазом взял их в свой отряд. Впоследствии я неоднократно проводил подобные эксперименты, точно ребенок, радуясь, когда кто-нибудь из обезглавленных самураев оставался на ногах дольше, чем его сотоварищи. — Дзатаки закончил диктовать, доброжелательно глядя на согбенную фигуру секретаря.

— Я успел. Спасибо, что подождали. — Тёси поднял глаза на князя. — Все на сегодня?

— Пожалуй, что все. — Дзатаки потянулся. — Хороший день, думаю прогуляться перед обедом. Не знаешь, где мой сын?

— Господин Хаято, — секретарь помахал в воздухе исписанный изящными иероглифами лист. — Я видел его возле зверинца, должно быть, опять ходил к своей пленнице.

— Что значит опять? — Дзатаки смущенно отвернулся от Тёси, — вдруг до него дошло, что с момента появления в замке малышки он ни разу не поговорил по-настоящему с Хаято и не выяснял о нем у слуг. Странным образом маленькая бессловесная девочка заслонила собой все, в одночасье изменив жизнь одного из лучших агентов ордена «Змеи». Об этом следовало подумать.

— Так господин Хаято проводит там почти что все свое время, — секретарь пожал плечами, — вот даже на охоту не поехал, деревни вчера отказался объезжать сам, сотника вашего, как его, тот, что на место прежнего Кадзума, ну как его, забыл, попросил. Все время с ней, даже, я слышал, гонца в Киото послал, чтобы оттуда лекарь к ней пожаловал.

— Однако, — только и мог сказать Дзатаки, — что же, она, никак, болеет? Надо поговорить с сыном. — Он поднялся.

— Болеет, не болеет, как знать. — Секретарь вынул из-за пазухи перо и, положив его на лист бумаги, наклонил страницу так, чтобы перо свободно скатилось. — Вроде готово. Прикажете оставить здесь или отдать под охрану самураю?

— Под охрану. — Дзатаки потоптался на месте, восстанавливая в ногах кровообращение, после чего решительно вышел из комнаты.

Сын начал пренебрегать своими обязанностями, это, конечно же, плохо и достойно порицания, но он-то сам куда смотрит? С ним-то что происходит? Ведь как сейчас перед глазами стоит один из десятников, доложивший, что из гарнизона исчезли несколько самураев. Да еще каких! Сотник Кадзума, десятник Юкио и с ними еще три человека. При этом было совершенно ясно, что просто так бежать они не могли. Не такие люди, чтобы бросать высокие посты, сытную жизнь и спокойную службу. Мирное время все-таки разительно отличается от войны. И если во время проведения боевых действий Дзатаки отнесся бы с философским спокойствием к исчезновению сотника и десятника, ну, перешли на сторону врага, дрянь-людишки, что ты тут будешь делать? Сам виноват, платил бы больше — они бы не убежали. Спасибо хоть сами ушли, не сманив с собой всех своих подчиненных, но в мирное время… какой смысл?..

Но если ребята исчезли не по собственному желанию, возможно, они попали в какую-нибудь ловушку. И скорее всего сейчас уже были убиты.

Вот о чем следовало задуматься. И не просто задуматься, а поднимать тревогу, прочесывать лес, проводить следствие, наконец. А вместо этого он, старый дурак, продолжал как ни в чем не бывало нянчиться с, по сути, чужим для него ребенком и писать мудрые трактаты в помощь воспитателям самурайских отпрысков.

С ним, без сомнения, что-то происходило, что-то неправильное. И с ним, и с Хаято. Обычно такой исполнительный, толковый юноша вдруг начал вести себя как заправский лентяй и пустобрех. Как живущий в свое удовольствие глупец. С этим нужно было что-то делать.

Не зная, найдет ли он сына в зверинце, или проще послать за ним слуг, Ким-Дзатаки решил первым делом навестить загадочную пленницу, отнимающую столько времени прежде дисциплинированного и послушного Хаято.

Отвечая на приветствие дежурных самураев, даймё спустился в сад, где, минуя клумбу с диковинными, привезенными из Китая трехцветными пионами, свернул по изящной, посыпанной просеянным песком дорожке к флигельку, в котором размещался зверинец. Конечно, в зверинец можно было попасть и непосредственно из замка, но Киму-Дзатаки хотелось подышать свежим воздухом.

Толкнув тяжелую европейскую дверь, он оказался в небольшой прихожей, в которой у стен в образцовом порядке стояли несколько бочек и сундуков с садовым инвентарем, а также вениками и совками, при помощи которых убирались в клетках.

Дзатаки миновал предбанничек, и, постучав во вторую дверь, был остановлен сидящим за ней стражником.

Лениво прошипев «кто идет», тот обнаружил, что хамит собственному даймё, и тотчас вытянулся в струнку. Дзатаки кинул на грубияна убийственный взгляд, мимолетно отметив, что старый тюремщик кого-то ему напоминает, и, тотчас забыв о происшествии, прошел к клеткам.

Первое, что бросилось в глаза, была окружающая пустота и непривычная тишина. Большая половина стационарных клеток оказались пустыми. Ничего не понимая, даймё прошелся вдоль зарешеченных камер, в которых совсем недавно сидели лисы, медведь и парочка ручных ягуаров, не понимая, что могло произойти со зверями. Пока не наткнулся взглядом на лежащую у стены в самой просторной клетке девушку. Точнее, сначала он не разглядел, кто это, просто понял, что это она. Пленница синоби походила на куль тряпья, на мусорную кучу, на что угодно, но только не на человека.

Ким-Дзатаки подошел ближе, какое-то время пытаясь разглядеть девицу. В тусклом дежурном свете двух китайских фонарей он никак не мог рассмотреть ее лица.

Дзатаки крикнул сторожа и, не глядя на вошедшего, потребовал принести еще света.

Когда возле клетки с девой выстроилось целых четыре фонаря, князь велел открыть дверь и, держа руку на рукояти меча, прошел внутрь.

Странное дело, грязное, всклокоченное существо, которое, возможно, совсем недавно было юной девушкой, по всем правилам должно было вонять хорошо лежалым сыром, Ким втянул ноздрями воздух зверинца, учуяв только непонятно откуда взявшийся аромат прелой листвы. Он подошел ближе, ожидая, что в любой момент бесноватая схватит его за ногу. Рядом с девой приятный запах листьев усиливался. Ким присел на корточки, потрогал жилку на шее. Пульс был слабым, сердечко тюкало еле-еле, отмечая последние минуты жизни. Неудивительно, что Хаято вызвал к ней лекаря.

Князь понюхал руку, которой только что щупал пульс на шее девушки, рука пахла осенними листьями.

Уже ничего не опасаясь, Ким-Дзатаки перевернул девицу на спину, погладил по лицу, убирая назад слипшиеся волосы, теперь запах листьев сделался настолько сильным, что князь ощутил себя в русском осеннем лесу или парке и даже увидел осенний Михайловский.

«Что за наваждение?»

Он хотел было уйти, но какая-то неведомая сила влекла его к чумазой пленнице так, словно перед ним лежала не оборванная, грязная нищенка, а сказочная принцесса. Сколько же ей было — десять? Тринадцать? Пятнадцать? Горе и лишения могут преждевременно сделать ребенка взрослым или даже старым, наградить седыми волосами. Дзатаки провел ладонью по лбу, и она начала благоухать осенью, отер руки о штаны, и его одежда тут же ответила нежным ароматом осенней листвы.

«Низкое давление, больное сердце, полное истощение организма, — подвел он итог осмотра, стараясь не смотреть на девушку, чье непостижимое очарование пугало его. — Если сын послал гонца в Киото, и тот не очень спешит, добраться ему три дня, плюс еще три — привезти лекаря. Можно, конечно, попробовать вызвать своего врача из ордена, но это может показаться подозрительным, да и как объяснить, как я отважился напасть на клан ниндзя, да еще и забрал оттуда, можно сказать, живого свидетеля? Для собственной безопасности следовало говорить синоби. — Ким почесал в затылке. — Незадача. С другой стороны, в ордене девку проколют чем надо. Может, еще и на ноги удастся поставить. Как говорится, враг моего врага мой друг».

Он бросил взгляд на распростертую у его ног девицу, вновь ощутив мощное желание остаться с ней.

«Нехорошо вот так держать в клетке беспомощную девушку. Должно быть, ей и так досталось от синоби, а мы спасли и снова посадили на цепь. Весьма стыдно получается. — Он присел рядом с пленницей, вглядываясь в черты ее лица. — Да она красавица, — мелькнуло в голове Дзатаки. — Не зверь, не дикарка, а настоящее совершенство! Нужно отдать приказ немедленно помыть ее и перенести в замок. Должно быть, это ребенок из какого-нибудь самурайского клана, может даже сестра моей крошки. Сестра, а мы с ней так по-хамски обращаемся».

Он наклонился к лицу девушки, аромат прелых листьев удивительным образом заводил Кима, заставляя его дышать чаще, втягивая в себя осенние ароматы запоздалой любви. Или это ему так показалось. Ким воровато оглянулся и, задрав девке грязную истлевшую рубаху, прильнул к ее избитому, грязному телу, нежно целуя разбитые, припухшие справа губы.

Секунда, и он сам не понял, как слился с ней в одно целое, втекая в нее и отдавая толчок за толчком свою энергию или свою жизнь. В какой-то момент Ким с удивлением и радостью обнаружил, что глаза девушки приоткрылись, она внимательно поглядела на усиленно двигающего бедрами даймё, и тут же он взорвался в нее, заставляя прежде безучастное тело выгибаться под ним, отчаянно впитывая энергию жизни.

Ким-Дзатаки очнулся, услышав шаги в саду, и успел кое-как привести свою одежду в порядок, когда дверь зверинца открылась. На пороге стоял Хаято.

— Отец? — Глаза юноши округлились. — Он окинул с ног до головы фигуру даймё, переводя взгляд на вновь потерявшую сознание девушку и затем снова на отца. — Что вы делаете здесь? — Он закусил губу, правая рука легла на рукоять катаны[17].

— Что делаешь ты?! — Ким-Дзатаки повысил голос. — Что делают твои слуги, если за две недели пребывания у нас пленницы вы не догадались ни помыть, ни переодеть ее! Враг моего врага мой друг! — повторил он для сына вслух, стараясь не глядеть ему в глаза и сгорая от стыда за содеянное.

— Ты хочешь сказать, что я могу перевести ее в замок? — не понял сын.

— Давно уже должен был! — Ким пытался скрыть свое смущение за агрессией. — Посмотри, у бедняжки сердце еле бьется, не сегодня завтра преставится, а ты все видишь, а не можешь замкового доктора кликнуть. Сам не в состоянии, мне бы сказал. Или ждешь, что она подохнет здесь? Ты этого хочешь?! — Ким-Дзатаки боком выбрался из клетки, опасаясь приближаться к сыну, аромат осенних листьев теперь исходил от его одежды и тела с такой остротой, что голова несчастного даймё кружилась, и в этой самой голове была одна мысль — убить проклятого ублюдка и остаться наедине с ней.

Он потрогал свои мечи. Хаято стоял на расстоянии удара, очень удобно. Ким ясно представил, как рассекает тело юноши, отчего по его животу прокатилась волна сладостного возбуждения.

— Признаться, я уже послал за одним человеком в Киото. — Сын сдержанно поклонился. — Это лучший специалист по синоби, который служил у самого Ода Нобунага, но если вы не возражаете, я пригласил бы и нашего врача.

— Не возражаю. — Ким-Дзатаки смерил «сына» высокомерным взглядом. — Не возражаю, чтобы ты оказал наконец помощь пострадавшему. Своей головой думать надо!

С этими словами он покинул зверинец, заметив напоследок, как кланяющийся ему на пороге сторож втягивает ноздрями запах прелых листьев, пропитавший Кима после секса с девушкой.

Это было странно и одновременно с тем притягательно, страшно, стыдно и желанно. Ким чувствовал, как запах прелых листьев предательски пропитывает все его тело, так что нужно было ускорять шаг, бежать, требовать немедленно согреть воду для купания и затем тереться, тереться жесткой щеткой, чтобы ликвидировать последние улики, то, что могло навести кого-либо на след недавнего и такого стыдного преступления. И одновременно с тем он не желал расставаться с чарующим осенним ароматом.

Ароматом последнего золотого цвета природы, за которым может быть только серая и холодная старость, белая, как одежда смертника, как траур и сама смерть.

Ким не хотел умирать, не желал думать о бесцветном времяпрепровождении беспомощного старца, который будет жить с молодыми наложницами, стыдясь того, что уже давно не в силах доставить им радость. Аромат осени, золотой поры последнего, яркого, как пылающий закат, солнца, застал его врасплох, заставив сомневаться во всем на свете. В собственной жизни и праве на счастье.

С другой стороны, Ким был смущен и повержен произошедшим насилием. В ордене говорили — живи по правилам мира, в который ты попал. А по этим правилам не было ничего зазорного в том, чтобы трахнуть пленницу. Это было даже в порядке нормы, отчего же не попользоваться тем, что и так принадлежит тебе? Тем не менее Ким страдал.

От чего? От того ли, что воспользовался чужой беззащитностью и слабостью? Тем, что, возможно, своими действиями приблизил конец смертельно больного существа? Или от того, что то же самое хотел проделывать с девицей его сын, а точнее сын настоящего Дзатаки. Впрочем, кто должен был бы благословить вселение Кима в тушку Дзатаки, так это Хаято. Незаконнорожденный мальчик, о котором его родной отец предпочитал не вспоминать и которого нашел Ким-Дзатаки. Нашел и поступил по справедливости: взял в замок, обучил всему, что приличествует знать юному самураю и сыну даймё, официально признал законным наследником.

И теперь сам же Ким-Дзатаки и обокрал парня, быть может, растоптав его романтические порывы или просто отобрав законную трофейную добычу.

— Мне только конфликта отцы-дети не хватало. — Он сплюнул себе под ноги. — Хотя, возможно, сын ничего и не заметит, или заметит, но не посмеет возразить. Кто из нас князь? Кто князь, тот и прав!

Он снова ощутил укол совести и, прибавив шага, оказался в пристройке, отведенной для купален.

Заметив даймё, служанка встала на колени, ткнувшись лбом в песок.

— Ванну, быстро, — скомандовал Ким-Дзатаки, злобно зыркнув на женщину. Не дожидаясь приглашения, он прошел в баню, обнаружив там полную ванну. Вода слегка подостыла, должно быть, любящая купания его наложница Симако велела приготовить для себя ванну и, как это с ней случалось частенько, не явилась, уснув посреди бела дня или была призвана строгой женой Кима Садзуко, которая обожала докапываться до всех и вся.

Не пытаясь выяснить, для кого приготовлена ванна, Ким-Дзатаки сорвал с себя одежду и, побрызгав на себя водой, быстро намылился. Та же служанка, скинув с себя пояс и кимоно, поспешила к господину, решительно взявшись за мочалку. Когда тело даймё было растерто до красноты, служанка ополоснула его водой из ковшика, после чего Ким забрался в полуостывшую ванну.

Велев принести себе чистую одежду, он протянул руку и, взяв с лавки свою охристую накидку, втягивал какое-то время запах прелых листьев, пока тот не заполнил его изнутри.

— Завтра отправлю сына разбираться с разбойниками, обосновавшимися в горах Синано, и можно будет повнимательнее приглядеться к этой пленнице, — засыпая, решил Ким. При воспоминании о пленнице он снова почувствовал возбуждение. — Да, два медведя не уживутся в одной берлоге, Хаято придется уйти, оставив девушку в замке.

— Как же славно здесь пахнет, Дзатаки-сама! — Служанка уже сбегала на улицу и теперь, вооружившись тряпкой, вытирала забрызганный пол.

— Чем пахнет? — невольно проснувшись, переспросил Ким.

— Пахнет осенними листьями, — служанка с аппетитом вдохнула воздух. — Должно быть, Садзуко-сан добавила какого-то благовония в ванну. А запах-то, запах какой! Закрываешь глаза, и словно ты глубокой осенью в горах, под ногами пестрый ковер, над головой голубое небо, а деревья, деревья вокруг все красные, точно факелы.

Было немного странно для приближенных к особам Токугава-но Дзатаки и Токугава Хаято отправляться со срочным приглашением в христианскую общину «Девы Марии скорбящей» — и отец, и сын исповедовали буддизм. Странно встречать там не грозного настоятеля или настоятельницу, а невзрачного сторожа с неприметным пустым лицом и скучными глазами, который, казалось бы, только и мог, что кланяться и произносить сладкие речи, словно принадлежал не к самурайскому, а к торговому {5} сословию. Не менее странно было предписание обращаться с увальнем со всей возможной вежливостью и деликатностью, посадить господина Иэёси в удобный паланкин, на коне этот мешок дерьма явно растрясся бы и добрался до границы Синано в неполной комплекции, и со всей прытью двигаться в замок своего господина. Три дня пути, между прочим, за которые им, несмотря на приказ о срочности, следовало не только кормить и устраивать на ночлег монастырского сторожа, а еще и охранять его покой, словно он не простой слуга, каких тысячи, а важная особа навроде владетельного даймё.

Все это очень не нравилось друзьям юного Хаято, которых он отправил в Киото за бывшим вассалом Ода Нобунага.

Всю дорогу маленький человечек, казалось, специально старался доводить молодых самураев, то и дело вежливо прося их то сделать неурочную остановку, то поменять выделенную им на постоялом дворе комнату на другую, а то и вовсе все должны были, скрипя зубами, ждать, пока увалень попарится как следует в баньке или полюбуется на восход солнца. Все это доводило торопливых, спешащих как можно скорее выполнить приказ юношей, так что они мечтали поскорее доставить Иэёси-сан к своему господину, чтобы на обратном пути, когда тот сделается не нужным сыну даймё, с честью забрать его голову.

Иэёси-сан ощущал нетерпение молодых людей, но ему было необходимо выиграть как можно больше времени для того, чтобы обдумать положение, в которое он попал, и заодно выспросить у неугомонных юнцов о последних новостях в Синано, а то и в сегунате. Шутка сказать, Токугава Дзатаки приходился сводным братцем покойному Токугава Иэясу и дядей нынешнего сегуна Хидэтада.

Так, он довольно быстро выяснил, что Токугава Дзатаки и его сын почему-то напали на местечко Такамацу, где обосновались синоби, разбили последних и даже забрали двух пленниц. Все это сразу же не понравилось Иэёси-сан, который, в отличие от мало понимающего в делах синоби Дзатаки, знал наверняка, что в природе просто не существует синоби, которых можно истребить отрядом, численность которого не превосходила двести человек!

Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда!

Поэтому вначале Иэёси-сан решил, что недооценил присланных за ним воинов, которые умели скрывать секреты своих господ, подсовывая вместо них глупые сказки, но тогда зачем сын Дзатаки вызывает его к себе? Из письма он понял, что должен проконсультировать его милость по известному ему вопросу и осмотреть одну особу. Не ту ли особу, что была взята в плен в замке синоби? А если предположить, что такая особа действительно есть, следовательно, был совершен беспримерный штурм замка и убиты десятки воинов-невидимок.

Подобные выводы казались Иэёси-сан невозможными, но они напрашивались сами собой. Невозможное становилось возможным, близился конец света. Или другое, что-то давшее коварным синоби повод пожертвовать своими людьми ради…

Решить, ради какой цели синоби отдали самураям Дзатаки своих людей, и можно будет не ждать встречи с таинственной особой, решение должно было прийти в голову само собой или в результате усилий. Решение, которое нельзя было вытащить из пленника невидимок, потому что синоби никогда не сдают своих. Которое не получишь, даже проникнув в мысли главного синоби клана, потому что в его голове множество различных ответов на один и тот же вопрос, и никогда не различишь правильного.

С замиранием сердца Иэёси-сан подсчитывал дни, часы, а потом и минуты, отделяющие его от замка Дзатаки, слушал, казалось, нарастающий, убыстряющий до полной какофонии стук сандалий носильщиков, несших его паланкин, стук копыт коней сопровождающих его самураев.

Это хорошо, что он отказался скакать в седле, кони сильнее и куда быстрее людей, на коне его в два дня бы доставили до замка с беспощадным Дзатаки и его сыном, доставили бы, потребовав отвечать на вопросы, на которые, быть может, и нет никаких ответов.

Да, Иэёси-сан не страдал слабоумием и помнил жизнь в деревне синоби с такой четкостью, словно все это происходило только вчера. Прекрасно помнил сухопарого старика с маленьким обезьяньим лицом и воровскими глазами, его детей и слуг. Помнил ароматы еды и запах опасности, который витал отовсюду в деревне синоби. Вместе с другими детьми он делал хитроумные ловушки и завистливо наблюдал за тем, как его ровесники запросто могли пройти по канату или острию меча, как они взрывали свои первые зажигательные тыквенные бутылки и меняли внешность и походку, становясь неузнаваемыми.

Долгими вечерами он слушал рассказы о синоби прошлого, о красоте и гармонии истинного нин-дзюцу, но никогда, никогда ему не дали ни одного практического урока, лишь поманив дивными ароматами чудесных блюд, не позволили прикоснуться к трапезе, предназначенной для избранных.

И вот теперь он мог дни напролет рассказывать все, что видел и слышал среди синоби. Но при этом не мог применить ничего из увиденного или услышанного, даже под угрозой смерти не мог обучить нин-дзюцу или практиковать науку сам.

Даже еще хуже — живя с синоби, Иэёси-сан не смел прикоснуться к мечу, так как принимающий его клан опасался, как бы он, насмотревшись на постоянно происходящие то тут, то там уроки боя, не начал бы собственное обучение и не овладел тайным знанием. И вот в результате Иэёси-сан так и не овладел самурайским искусством владения мечом. Факт немыслимый для самурая!

Иэёси-сан вздохнул, погружаясь в воспоминание. Занавески на его паланкине, несмотря на жару, были задернуты, до провинции Синано оставалось менее часа пути, так что он решил напоследок попытаться войти в полную пустоту, чтобы затем, достигнув бесцветного дна, увидеть наконец свет истины, найти ответы на вопросы, а еще раньше найти сами вопросы, которые собирались задать ему Дзатаки и Хаято.

Что же могло заинтересовать в синоби, о которых и говорить, и думать считалось опасным, этих представителей верховной власти в стране?

Что он должен рассказать им без утайки, а о чем лучше промолчать?

Итак, нин-дзюцу как тайное, доступное лишь кланам синоби искусство существует без малого двести лет. Захотят ли слушать это господа Токугава? А почему бы и нет? И князьям какое-то развлечение, и не бог весть какие тайны. Нин-дзюцу делится на Ёнин («Светлое нин-дзюцу») и Иннин («Темное нин-дзюцу»). Ёнин учит стратегии и тактике. Все мастера Ёнин великолепные хозяйственники и отличные воеводы, это уж проверено-перепроверено. Все они разбираются в том, как тренировать и засылать шпионов, формируя их в организованную шпионскую сеть, они знают, как передавать тайные сведения, вербовать осведомителей, втираться в доверие. Мастера Ёнин разрабатывали хитроумные планы, учитывая все возможные составляющие. Среди мастеров Ёнин были великолепные министры внутренних дел и внешней политики, они говорили на многих диалектах, могли по памяти нарисовать карту любой местности в Японии. Сделать чертеж построения дворца или целого города, руководить армией и многое, многое другое.

Светлый день солнечной стороны жизни официальных властителей, сильных мира сего базировался на ночной стороне нин-дзюцу Иннин. И если Ёнин строили планы и занимались прогнозированием ситуации в стране, Иннин как раз и были действующими шпионами. Эти люди долгое время воспринимались как тени, оборотни, ночные духи, потому что никто, как ни пытался, не мог настичь и пленить их. Они умели запутывать следы, отводить глаза, выступали под различными личинами, прикидываясь то торговцами, то нищими ронинами, а то и владетельными даймё.

Они сочиняли себе правдоподобные легенды, часто меняли грим, достигая в искусстве перевоплощения такого мастерства, какого никогда не знали прославленные актеры театра Кабуки. О мастерах Иннин говорили даже, что они могут по собственному желанию представляться перед людьми подростками и глубокими стариками, изменять себе голос и рост, быть попеременно мужчиной или женщиной. Они могли подражать голосам зверей и птиц, поговаривали даже, что многие синоби обладали искусством оборотничества и, желая уйти от погони, по нескольку месяцев жили в обличье тех или иных животных. Они тренировались находиться под водой и бегать со скоростью, недоступной скаковой лошади…

Оказавшись в отведенной ему комнате, Иэёси-сан хотел было предаться отчаянию, которое давно не посещало старого сторожа, но после горячей ванны и массажа одного из лучших замковых массажистов жизнь показалась Иэёси-сан уже менее неприятной. Даже наоборот, ощущение присутствия смерти сделало ее более полноценной и интересной. Иэёси-сан смаковал ароматный чай, с удовольствием потребляя вкусности, которые принесли ему очаровательные девушки. Точно ребенок, он слушал пение вечерней птицы за окном и до слез умилился цветку, вколотому в прическу одной из служанок.

О пленнице он решил не думать, так как она могла найти его, пройдя по цепочке его же мыслей, и тогда быстрая или медленная и мучительная смерть. О том, что дева убьет его, он нисколько не сомневался. Другое дело, что выгодно ли ей будет убить его прямо сейчас, он уже сослужил ей службу — помог перебраться из клетки зверинца в замок даймё, на которого воин-синоби явно затеял охоту.

«Дурак Дзатаки считает, что мог уничтожить деревню синоби! — Иэёси-сан даже не предполагал, что на свете существуют такие олухи. — Как же — дадут невидимки уничтожить себя. Подсунули ему несколько трупов, может быть, даже пожертвовали своими людьми, стало быть, для этого у них была своя цель. Свой хитрый расчет. А на что могли рассчитывать синоби, засылая своего воина в самое сердце клана Токугава? Явно не для того, чтобы этот воин спокойно прохлаждался».

В том, что лесная дева — воин синоби, сомневаться не приходилось. Мало того, в пещере на цепях хитрецы синоби могли держать только вскормленных соком безумия и порошками забвения самых опасных, кровожадных и страшных демонов тьмы, которых создавал когда-либо человеческий разум. Вскормленная зельем ямабуси, девка была одной из тех, кто в одиночку способен вырезать целый гарнизон, брызжа слюной и рыча, точно целая стая чертей. Воин-убийца, который ночью получал порошок силы, входил в ритуал соблюдения безумия, убивал и крушил, а утром приползал чуть живым к ногам своих хозяев за следующей порцией жизни.

Его передернуло.

С другой стороны, дева уже достаточно долгое время не получала свое снадобье, это было заметно по ее внешнему виду, а значит, возможно, была бессильна. Или бессильной она только казалась? Иэёси-сан помнил исходящую от незнакомки силу и невольно прикусил губу. Дева была опасна настолько, что к ней не стоило не только подходить, с ней нельзя было жить в одном замке, на одном острове, в одном мире.

Должно быть, старый Дзатаки слишком сильно насолил синоби, если они придумали для него такую западню, припасли столь страшный конец.

Или, быть может, старый сторож Иэёси-сан выжил из ума, утратив ясность мысли? Иэёси-сан воздел очи к потолку, где взгляд его тут же упал на крупного мохнатого паука, мирно ткущего свою паутину.

— Вот и ответ. — Иэёси-сан в отчаянии повалился на приготовленное ему ложе, семья Хаттори дает четкий знак, что она взялась за уничтожение клана Токугава. Возможно, не основного сегунского, но ветви его сводного брата Дзатаки. На потолке появился ткач времени, а значит, замок давно просматривается синоби, синоби поселились в этих стенах, пробравшись под его крышу, подобно неслышным и незаметным паукам, и теперь все они, сколько бы их ни было, сидят по углам, мирно плетя свою паутину, чтобы по первому же сигналу сбросить ее на головы приютивших их господ Токугава.

Но кто же даст этот сигнал? И сколько в действительности шпионов мрака пробралось в дом? Иэёси-сан понимал, что синоби давно знают о его приезде, а значит, его убьют. На этот раз точно убьют, чтобы даже ненароком не выдал их тайны, не раскрыл умысла.

Иэёси-сан облизал пересохшие губы и снова посмотрел на паука, символизирующего легендарную семью Хаттори.

«С другой стороны, — продолжал он рассуждать сам с собой, — Дзатаки быстрее обезглавит его, если он будет тупо молчать». Иэёси-сан уже один раз призывал так князь Асано, находящийся в родстве с Тайку, и Иэёси-сан целый месяц, от новолуния до смерти луны, жил в его замке в Ако, рассказывая о традициях синоби. Тогда, расставаясь с гостеприимным Асано-сан, он еще подумал, что неплохо было бы вот так же устроиться в каком-нибудь замке, где его станут кормить за его побасенки.

Теперь он проклинал эту свою дурацкую просьбу, вопреки здравому смыслу дошедшую до слуха одного из многочисленных богов.

Да, он должен был рассказывать Дзатаки о синоби, зная, что в любой момент ему в шею может врезаться наточенная звездочка или в подушке окажется отравленная игла. Он должен был говорить, но при этом никто не объяснил ему, что именно он может рассказать Дзатаки, а что обязан скрыть.

Иэёси-сан почувствовал себя несчастным.

Паук остановился в середине паутины, приседая на скрюченных лапах, словно борец сумо перед решительным рывком.

«Что ж, попробую для начала рассказать им о клане Хаттори, синоби из Ига, — решил он, продолжая следить за пауком. — Попробую так, и будь что будет».

Когда Юкки получила тайную депешу от матери с просьбой встретиться на празднике «Бамбуковой осени» в храме бодхисатвы Дзидзо[18], этот праздник отмечается поздней весной, когда бамбук меняет листву, желтея и сбрасывая старые покровы, она уже знала, что та не преминет похитить ее. Да и чего другого следовало ожидать от вечно строящей козни и плетущей интриги Осибы.

Поклониться Дзидзо, без сомнения, следовало любой замужней женщине, желающей подарить мужу здорового наследника, но здесь Юкки безусловно кривила бы душой, ведь официально они только недавно поженились, а значит, не было никакого основания полагать, что один из них не способен к деторождению.

Тем не менее мать ждала, а следовательно, что-то нужно было предпринять, поэтому она наплела Минору что-то о страшных снах, якобы преследовавших ее последнее время, и о дурном предчувствии, связанном с предстоящей беременностью и родами.

На самом деле Юкки ничего не стоило выйти из тела и в мгновение ока оказаться в замке Осибы, где она могла с ходу влезть в шкуру первой подвернувшейся под руку служанки, но Осиба всерьез боялась, что в один прекрасный день талантливая дочка, не разобравшись, выбьет из тела ее собственную душу.

Юкки была вынуждена признать, что подобный исход более чем вероятен и что она почти никогда не знает заранее, в кого вселится. После того как душа отделяется от тела и начинает скользить над землей, набирая скорость, в ней не остается ни жалости, ни любви, ни разума. Душа просто хочет снова оказаться в мягком и теплом теле, и ей наплевать, чье это будет тело. Перед мысленным взором появляется пылающая мишень, и ты летишь туда, позабыв обо всем на свете. Толчок, и ты на месте — новое тело, новая жизнь или новая смерть. Потому как кто его на самом деле знает, где ты очнешься — в мирных покоях дворца или на поле боя, для новой жизни ты влетел в чужое тело или для очередной смерти?

Весна в тот год выдалась жарковатая, так что Юкки заранее страдала, предвкушая тяготы пути и всегдашние ворчания матери, которой не нравился муж дочери Минору и его родители Арекусу и Фудзико. А значит, снова начала бы пилить за то, что когда-то, еще в возрасте шести лет, она проявила характер, настояв на браке с красавчиком Минору. На самом деле Юкки отлично понимала, чем питается материнская ненависть, и про себя смеялась над некогда самой красивой женщиной Японии, вечно остающейся в дураках.

Подумаешь, большое дело, теща не любит своего зятя, да, если разобраться, таких случаев сколько листьев на деревьях. Но ее мама ненавидела Минору не потому, что тот спал с ее ненаглядной дочерью, а потому что, изменив ей, Осибе, предпочел ей Юкки.

Мама до сих пор не знала о том, что дочке давно уже известна ее тайна, а Юкки умела держать язык за зубами. Так как открывшаяся связь ее матери с юношей могла стоить матери жизни. По закону замужняя женщина, уличенная в прелюбодеянии, должна была быть казнена.

Знала она и о том, отчего Осиба на дух не переносит незлобивого, покладистого Арекусу. А как его любить, когда много лет назад орденом «Змеи», к которому теперь относилась и Юкки, было поручено пленить, пытать и умертвить Арекусу Грюку, а она не довела дело до конца, из-за чего Золотой Варвар остался жив, а она навсегда потеряла расположение Токугава Иэясу, который отказался жениться на ней, считая, что она сберегла жизнь его вассалу из преступной любви к золотоволосому иноземцу. Второй повод нелюбви к Арекусу и его семье был факт, что Осиба похитила и казнила в подвале собственного замка сына Арекусу Амакаву. Так что поводов было хоть отбавляй.

Правда, официально комиссия по расследованию признала, будто бы Амакаву был убит сошедшим с ума стражником, и Осиба принесла семье погибшего свои самые искренние извинения и даже согласилась отдать единственную и любимую дочь замуж за Минору Грюку, что, правда, нисколько не уменьшило ее ненависти.

«Опять мама будет бранить Минору, а мне придется стоять и слушать, — с горечью думала Юкки, собираясь в дорогу. — Опять заманит в свой замок и затем будет держать там до тех пор, пока я не выполню ее требования. Что ж, все какое-то развлечение».

На самом деле властная, неспокойная, очень умная и красивая мать завораживала Юкки, словно танцующая кобра свою жертву, и хотя девушка давным-давно уже научилась не подчиняться Осибе, ей нравилось выполнять ее сиюминутные капризы, летая по делам матери то в одну, то в другую провинцию, где она могла подслушать необходимые Осибе сведения. Было необыкновенно интересно вдруг оказаться в пугающем и завораживающем будущем, поглядеть на непуганых потомков, не умеющих держать в руках меча, потерявших нюх на неприятности. Ее забавляло непонимание людей будущего, какую реальную опасность может нести в себе хрупкая с виду девушка, волосы которой заколоты замечательно наточенными шпильками, которыми так приятно выкалывать глаза, за спиной под поясом припрятан самый настоящий самурайский меч, а на бедре закреплены ножны с острым испанским клинком.

Как странно они улыбались, как пытались показаться хозяевами жизни, сильными и опытными воинами… нет, она не хотела бы жить в будущем, откуда, по словам матери, пришел ее старый враг Арекусу. Хотя прошлое, которое ей удалось узреть во время скитаний, тоже было недостаточно привлекательным. Впрочем, скорее всего, непривлекательным оно было именно из-за того, что Юкки прекрасно чувствовала исходившую из пространства опасность, отчего не могла позволить себе расслабиться, наслаждаясь созерцанием особы Желтого Императора в Китае. Не могла заставить себя воспринимать с должным благоговением то, как читал вслух сборник «Златолиственная софора» его автор Санэтомо Минамото, живший и умерший в XIII веке.

Не могла ощутить священного трепета, который, по идее, должен был возникнуть у нее, едва только Юкки начинала думать о том, что ей посчастливится увидеть легендарного поэта, танки которого она знала наизусть, упиваясь чтением с самого детства. Вдвойне приятно, что ей предстояло увидеть знаменитого Санэтомо Минамото не где-нибудь, а во дворце императора. Для этого сама Юкки вселилась в тело одной из придворных дам, вселилась грамотно, то есть почти незаметно, но тут же начались неприятности.

Несмотря на то что она как образованная девушка своего времени знала китайский, оказалось, что старый китайский разительно отличается от китайского нынешнего. Поэтому ей пришлось показывать всем, что у нее болит горло, лишь бы не привлечь внимание неприемлемым для этого времени выговором.

Затем императрица отослала ее в комнату за подарком поэту, и Юкки потратила массу времени на поиск шкатулки, покрытой красным лаком.

А потом еще выяснилось, что у придворной дамы, в тело которой вселилась Юкки, имеется довольно-таки неприятный конфликт с генералом армии, который, по всей видимости, не без основания ревновал ее к кому-то из придворных.

В общем, отправившись на чтение любимых пятистиший, Юкки оказалась в самом центре кипящего котла придворных интриг, единственным выходом из которых была смерть.

Во всяком случае, именно это шепнул ей ревнивый генерал, украдкой показав Юкки приготовленный для нее нож.

Вот так всегда — занимаешь чье-нибудь тело и думаешь, что все прошло спокойно и теперь можно будет позабыть обо всем и спокойно наслаждаться поэзией, ан нет, у присвоенного тела непременно найдется какая-нибудь история, неоплаченные долги и личная жизнь, наконец. По всему выходило, что и милашка фрейлина, тело которой позаимствовала Юкки, оказывается, была чьей-то возлюбленной. Впрочем, не чьей-то, а грубого, ревнивого и, по всему видно, неотесанного солдафона, который сначала убьет, а потом задумается, что в суматохе позабыл выслушать оправдания.

Впрочем, Юкки быстро оценила ситуацию, опрометчиво решив про себя, что генерала ей нечего бояться. Ну что он может сделать с ней во дворце, да еще и во время литературного чтения?

Вне дворца или хотя бы в отдельной закрытой комнате — это да, но практически на глазах своего императора…

— Неужели нельзя разрешить этот конфликт как-нибудь по-другому?! — попыталась она умилостивить взбесившегося военного. — Даю слово, что я верна вам. — Она мило улыбнулась, считая, что почти что выиграла битву.

— Верна? Да как ты можешь быть верна, когда я сам застал тебя в постели с этим выродком?! — не выдержал подобного лицемерия генерал.

— М-да… — Юкки постаралась сохранить лицо, ее душил смех. — В таком случае я приношу свои глубочайшие извинения и уверения в том, что я никогда больше не осмелюсь причинить вам боль и… — Она выразительно вздохнула.

— Мою обиду может смыть только твоя кровь! — высокопарно изрек генерал.

— Может, я как-нибудь по-другому отдам вам долг? — Юкки скорчила уморительную гримаску. — В конце концов, разве есть смысл наказывать вместе со мной и себя?

— Отчего же себя? — не понял военный.

— Ну, когда вы убьете меня, у вас ведь уже не будет шанса великодушно простить меня и попробовать склеить края разбитой чашки.

Она потупилась, считая, что растопила сердце вояки, но не тут-то было. Не желая ждать уже ни секунды и забыв о том, что они находятся в императорском дворце, генерал выхватил меч и… Юкки только и успела, что отскочить на шаг и вылететь из своего тела. Последнее, что она увидела, была ее украшенная пионами голова, почему-то отделившаяся от тела и полетевшая в сторону оборвавшего свое чтение поэта.

Тело придворной дамы в последний раз взмахнуло широкими рукавами, точно попыталось взлететь, и грациозно осело на залитый кровью пол.

Сама же Юкки уже летела, разбивая огненные мишени, обратно из XIII в XVII век, где ждала ее с отчетом о выполненном задании мама.

«Что же она предложит мне на этот раз? Отправиться в прошлое или будущее? Лишить жизни какого-нибудь даймё или даже сегуна? Стать наложницей нужного ей человека или воплотиться в горного воина ямабуси?..» — Все это было по-своему интересно и поучительно.

Поэтому Юкки с радостью собиралась на встречу с матерью, заранее смиряясь с тем, что та непременно похитит ее и заточит в своем замке.

Небольшой светлый зал, в котором Дзатаки пожелал продолжить разговор о синоби, представлял ровный прямоугольник с небольшим подиумом слева. Обычно в этом зале Дзатаки выслушивал отчеты своих командиров или донесения о делах в ханах.

На широком подиуме, сделанном из редкого и весьма дорогого кедра, в этом случае раскладывались кожаные подушки для самого даймё и его приближенных, которых он в качестве особой привилегии сажал рядом с собой.

При этом приглашенные на совещание офицеры или управляющие размещались напротив великого Дзатаки, который благодаря крошечному возвышению чувствовал себя больше и значительнее и видел всех и каждого, что было очень удобно.

Во время скучных полугодовых отчетов, когда нудные управляющие старались рассказать ему во всех подробностях о сборе урожая, проведенной ревизии на складах, о рожденных и умерших, Ким утешался, вдыхая нежный запах кедра, обволакивающий его своей ароматной аурой.

«Пока в этом замке пахнет благородным кедром, все идет как нельзя лучше, и род мой будет процветать в веках», — поговаривал обычно Дзатаки.

Помня еще по жизни в ХХ веке о полезных свойствах кедра, Ким настаивал, чтобы в свободные от заседаний дни на волшебном подиуме укладывали спать его младшего сына Содзо. Сюда же он велел класть раненых и больных, так как, зная, что кедр убивает вредных микробов, рассчитывал с его помощью помочь своим людям.

Как и следовало ожидать, мать не дала ей даже приклонить колени перед статуей Дзидзо, немедленно возникнув перед Юкки, словно неуловимый горный дух. Так что испугавшейся Юкки поначалу пришло в голову, что Осиба каким-то непостижимым образом возникла прямо из воздуха или из-под земли, откуда, по всей видимости, знаменитая ведьма и черпала силы. Хотя Юкки тут же взяла себя в руки, ниоткуда она не возникала, просто тихо сидела у ног статуи, так тихо и недвижимо, что практически слилась с ней, вот, даже накидку себе выбрала под стать, зеленоватую, что-что, а маскироваться она умеет. А потом вдруг резко поднялась, встав между богиней и Юкки.

Молодая женщина глянула в идеально-правильные черты матери, и все сразу же стало понятно, уж что-что, а предсказать действия Осибы она могла. Научиться бы еще и сохранять молодость лица в столь преклонные годы.

Сколько же ей? Юкки задумалась, по всему выходило, что матери должно было уже стукнуть пятьдесят три, но глаза говорили ей обратное. Идеально натянутая белая кожа лица никак не могла принадлежать старухе, ее фигура оставалась изящной и соблазнительной, как раз такой, какой привыкла ее видеть Юкки. Добавьте роскошные черные волосы без единого седого волоска и очаровательные девичьи ямочки на щеках… Непостижимо, но Осиба с годами, казалось, не старела, а, наоборот, молодела, становясь все более и более неотразимой.

— Как тебе это удается, мама? — Юкки была заворожена вечно юной красотой матери. С их последней встречи Осиба выглядела еще привлекательнее.

«Неужели она продала душу дьяволу и питается плотью еще не рожденных младенцев? Или сдирает кожу с девственниц и затем надевает ее на свое лицо, подобно тому, как актеры надевают новые маски», — подумала Юкки и тут же отвергла это предположение. У девственниц очень редко бывает действительно хорошая кожа, подростковый возраст на то и подростковый возраст, чтобы украшать лица юных искательниц приключений некрасивыми прыщами, которые заканчивают свое нашествие после нескольких ночей, проведенных в одной постели с мужем.

К слову, именно это обстоятельство обычно заставляет самых строптивых и не желающих выметаться из дома родителей ради создания собственных семей упрямиц смириться с неизбежным. Они могут выполнять любую черную работу в доме отца, слышать ежедневные упреки и понукания, но когда речь заходит о противных прыщах, готовы пойти на что угодно, лишь бы только избавиться от несносных «украшений». Правда, умные свахи не рассказывают им при этом, что для того, чтобы у юной девушки исчезли подростковые прыщи, необходимо как можно чаще переплетать ноги с возлюбленным, иначе никто уже не стремился бы к браку. Умные тетки учат, что лекарство кроется в законном браке, и маленькие дурочки им верят.

Юкки невольно усмехнулась подобной мысли.

— Так как тебе, мама, удается сохранять молодость и красоту? — повторила вопрос она. — Хотела бы я в твои годы выглядеть столь же привлекательно, как выглядишь теперь ты.

— Когда-нибудь расскажу тебе об этом. А теперь собирайся, ты пойдешь со мной. — Осиба нервно оглянулась и, обняв дочь, подтолкнула ее к незамеченному ранее Юкки выходу.

Та была вынуждена подчиниться. Впрочем, она заранее знала, что ее ждет, и не питала особых надежд на то, что мать вдруг переменится и отпустит ее подобру-поздорову, впереди была работа, и скорее всего не просто работа, а весьма трудное, хлопотное и опасное дельце.

Хороший повод размять немного астральные крылья и покуролесить в свое удовольствие. Нет, с Осибой было определенно весело.

— Однажды будущий император Дзимму долго бился за провинцию Исо, желая присоединить ее к своей земле. Дело это было священно, поэтому боги решили подсобить Дзимму в его нелегком деле. Во сне они поведали будущему императору о том, что он сможет одолеть врагов лишь в том случае, если возьмет глину со священной горы Ама-но Кагу-яма и сделает из нее священные кувшины. Вся проблема заключалась в том, что означенная гора находилась в самом центре территории, занятой врагами, и добраться до нее не представлялось возможным. Тогда хитроумный Дзимму придумал одеть своего командующего Сипи-нэту-пико в лохмотья и соломенную шляпу, так что, сгорбившись в три погибели, он стал похож на нищего старика, а помощнику командующего Ото-укаси пришлось нарядиться грязной старухой с трясущейся головой и бородавками на лице. Увидев такую парочку, вражеские воины побрезговали обыскивать стариков и пропустили их на свою территорию. Так первые в истории Японии шпионы пробрались к священной горе, украли глину и благополучно доставили ее в лагерь Дзимму. Слепив кувшины, Дзимму получил нужную ему силу и мудрость и легко одолел врагов. Все синоби знают эту историю. Искусство же изменять образ, используемый в шпионаже, назвали хэнсо-дзюцу. Хэнсо-дзюцу является наиважнейшей частью нин-дзюцу.

Дзатаки закончил диктовать, благосклонно поглаживая головку сидящей у него на руках девочки. Бывшая пленница синоби расцвела, точно очаровательный горный цветочек, ее губки были алыми, а щечки румянились. Уже во вторую неделю пребывания в замке своих спасителей малышка настолько оправилась от шока, что начала разговаривать. Правда, она так и не могла ответить на вопрос, кто она и откуда, и, должно быть, забывшись, называла Дзатаки папой, отчего сердце того пело. Но замковый доктор утверждал, что малышка уверенно идет на поправку, и если даймё и дальше станет обращаться с ней спокойно и ласково, скоро девочка перестанет сопротивляться своей судьбе и вспомнит родных мать и отца.

Пока же ее следовало хорошо кормить, гулять с ней в саду или на берегу реки, общаться, не пытаясь выяснить больше того, что пока готова была выдать ее память.

Дзатаки это вполне устраивало. Немного смущало, что он не знает имени девочки, но, с другой стороны, какие у детей имена? Самые ласковые и нежные. Те, которые обычно нашептывают любящие матери на ушко своим малышам, те, что влюбленная женщина одаривает в постели любовника. Поэтому он решил выбрать ласковое имя для малышки: кошечка — нэко-тян[21], птичка — тори-тян, цветочек — хана-тян, аромат — каори.

— Как бы ты хотела, чтобы я тебя называл?

— Тайо (солнце), — предложил Хаято, он ожидал появления замкового доктора, который обещал наконец отчитаться по поводу состояния второй пленницы, имя для которой никто не собирался выбирать. Впрочем, она была настолько плоха последнее время, что мог встать вопрос скорее об посмертном, нежели о земном имени.

— Сузи (звезда), тсуки (луна), — подсказала наложница Дзатаки, любуясь серьезным выражением лица девочки. — Сколько тебе лет, маленькая красавица? — Она весело подмигнула сыну своего господина, который, морща лоб, искал новые, подходящие малышке имена.

— Пять лет. — Девочка сосредоточенно водила пальчиком по бабочке, изображенной на ее веере. Палец был вымазан медом, отчего бабочка становилась все темнее и темнее. — Мне пять лет.

— Пять лет! Надо же! — Дзатаки чуть было не подпрыгнул на месте, по всему выходило, что доктор прав, раз без нажима девочка начала вспоминать.

— Может, ты помнишь, как твое настоящее имя? Как называла тебя мама? — Хаято придвинулся к девочке, чем мог напугать ее.

— Мама? — Малышка задумалась, молча мусоля бабочку большим пальцем. — Может быть… — Она замялась. — Нет, не помню, извините.

— Не волнуйся. Все хорошо. — Дзатаки бросил укоризненный взгляд на сына и тут же улыбнулся девочке. — Как бы ты хотела, чтобы мы тебя называли? Может, весна. Хочешь, чтобы тебя называли Хаару, Хаару-тян, ты похожа на нежные весенние цветы сакуры.

Девочка отрицательно помотала головой.

— А какое животное тебе нравится? Ты знаешь каких-нибудь животных? — снова попытался помочь Хаято, которому явно доставляло удовольствие быть центром внимания, тем более что сегодня здесь находились жена и наложницы отца со всеми своими придворными дамами. Не семейный совет, а цветник. — У нас в замке живут пять кошек.

— Уже не пять, а одиннадцать, — фыркнула в рукав недавно поступившая придворная дама, которую за белизну кожи прозвали Юрии (лилия). — Вчера серая кошка окотилась на кухне, вы не знали?

— Нет, не знал. — Хаято помотал головой. — Хочешь быть кошечкой? Нэко-тян?

— Нет. — Личико девочки сделалось комично-серьезным.

— А медвежонком, Акира-тян, ты видела медведя в нашем зверинце? — поддержала разговор наложница Дзатаки Симако.

— Не видела, но медведей я точно не люблю, они большие и злые. Они мою Тарри-тян слопают.

— Ну вот, у куклы есть имя, а у такой красивой и смышленой девочки нет. — С видом явного огорчения покачал головой Дзатаки. — Впрочем, медведь больше бы подошел для мальчика. Какое же животное ты любишь?

— А вы не обидитесь? — Девочка понурилась, закрываясь потрепанным веером.

— Да нет же, с чего ты взяла?

— Больше всего я люблю змей. Только вы не говорите никому об этом. Это секрет.

— Змея? Хэби? — Дзатаки пробил ледяной пот, его рука самопроизвольно легла на рукоять меча, впрочем, никто из окружающих, казалось бы, не заметил страшного подтекста. Хотя, как бы они могли заметить, если Дзатаки никогда не распространялся перед домашними о своей службе в ордене «Змеи».

— Ты хотела бы, чтобы тебя называли Хэби, или Хэби-тян? — взяв себя в руки, продолжил разговор даймё.

— Нет. Я не змея. Змеи, конечно, очень красивые, они блестящие, грациозные, гибкие, у моего отца было полным-полно змей. Но я не хочу, чтобы меня звали змеей. Змеи больно кусаются, и их яд может убивать. Отец умел укрощать своих змей, и они никогда не кусали его. Я хочу быть укротительницей змей — Тсукайко. Я видела настоящую укротительницу змей, когда бродячие актеры приезжали к нам в замок. Укротительница змей — это не змея, это женщина, одетая в красивое переливчатое кимоно с поясом и в ярких зеленых штанишках. У нее на ногах сандалии с ракушками, а на голове столько драгоценных гребенок, и они так блестят…

— Хорошо, пока ничего более интересного не придумали, будешь Тсукайко! — насмеявшись, подытожил Дзатаки. — Не имею ничего против заколок и сандалий с ракушками, только вот змей мы тебе лучше пока сделаем игрушечных, а то кто его знает, как оно еще обернется.

На самом деле теперь возникшая вначале ассоциация с орденом «Змеи» уже не так пугала князя, куда более важно было то, что девочка вспомнила, что жила в замке, у отца было множество змей, и что в замок однажды приглашали бродячих актеров. Еще немного, и она назовет провинцию, в которой находится этот самый замок, и тогда уже можно будет засылать гонца к ее родителям.

Все получалось как нельзя лучше.

Марико вылила ковш воды на голову намыленного Сиро, когда вода стекла и мальчишка протер глаза, показала, что тот может идти в ванну. С того дня, как Марико в первый раз перешагнула порог своего нового дома, дел у нее было невпроворот. И за домом проследи, и служанкам указания дай, сбегай в конюшню и проверь, чтобы конюх не позабыл вытереть взмыленного жеребца и не давал ему — разгоряченному — воды, а лучше погулял бы с ним, пока тот не оклемается, сердечный. Было еще одно важное дело — без устали тренироваться с мужем на мечах. Шутка ли сказать, ее супруг, господин и защитник владел чудовищным северным стилем фехтования и совсем не знал южного разговора меча, на котором без устали вели свои беседы мечи самураев ее отца, самураев сегуна, а значит, на котором разговаривал весь сегунат! Невозможное упущение!

И теперь этот полуварвар, как за глаза Дзёте называли другие самураи, должен командовать ими. Да уж, мало того что угораздило родиться на диком Хоккайдо, так еще и рубиться как люди не умеет… об этом следовало подумать Марико.

Северный стиль. О, этот хваленый северный стиль! Марико в первые три дня выяснила, что такое северный стиль, и с удовольствием обсмеяла бы Дзёте, не будь он ее мужем. Над супругом смеяться было не принято, к тому же страшно, он мог и ответить. И хоть Дзёте за целый месяц семейной жизни ни разу не поднял на Марико руку, она наслышалась дома о северных мужчинах и не верила в его показное смирение. Небось, сидит сиднем, думает, думает, как пещерный дух, а потом раз — и в глаз, два — и в ухо, три — и в нос.

У Марико и так большой нос, весь в отца, не хватало еще, чтобы сломал.

Поэтому она без всяких там женских смешков и издевок просто подошла как-то к тренирующемуся во дворе муженьку со своим мечом, который молодая жена держала за спиной, да и потребовала, чтобы суженый научил ее северным приемам. А сама хвать меч из-за спины, встала в боевую стойку, мол, нападай, или будешь убит.

Тот, нечего делать, стал осторожно нападать. Да только северная техника — смех, а не техника, пока он одно движение проделывал, ловкая, легкая Марико его обошла, да и ласково так по поясу чиркнула. Раз! Убит.

И снова в стойку. Дзёте на нее прет, пыхтит, как в постели никогда еще не пыхтел, меч над головой занес, да и рубит, точно крестьянин чурбан деревянный.

Страшно. Всем, слугам и служанкам, единственному самураю мужа страшно, всем, только не Марико. Южный стиль на то и южный, что ловкий, быстрый и неотвратимый. Южане испокон веков не ростом и мощью берут, а темпераментом да скоростью, умением да навыком. Пока скучный обстоятельный Дзёте одно движение проделывал, Марико пять сделать успела. И ничуть при этом не устала, потому как удары сердца считала, принимая и отдавая силу, окутывая желанием и радостью своего избранника.

И вновь южный стиль над северным возобладал, Дзёте весь в поту, глаза вытаращены, меч в землю вошел, так хотел наглую супружницу расколоть надвое, а она жива и здорова, из-под убийственного удара юркой ящеркой вывернулась и свой меч к горлу возлюбленного приставила.

— Нет, не учат вас на севере, — сокрушенно покачала курчавой головкой воительница Марико, совсем не японской головкой. — Вдовой горькой вознамерился ты меня оставить, господин, — сказала и отвернулась, прямую спину с поясом, завернутым точно бабочка, суженому явила.

Не смог Дзёте ударить жену в спину, за рукав ее схватил, к себе лицом развернул и тут же напоролся разом на веселый озорной взгляд и клинок, что ласково кольнул его в кадык и тут же ушел в сторону.

Дзёте схватился за горло, да глянь — крови нет. А жена уже не смеется, смотрит на мужа печально.

— И правда, увалень я и есть увалень. — Поклонился супружнице Дзёте. — Кабы умел, как ты, мечом играть, кабы знал то, чему в южных ханах обучают…

— Что же мешает? — Марико потупилась. — Разве я не целиком и полностью принадлежу вам? Разве я не обязана слушаться вас во всем? — Она помолчала, ожидая, пока до ее мужа дойдет смысл сказанного. — А раз должна я вам подчиняться, то стоит вам только приказать обучить вас искусству южного боя, я сразу же и приступлю к тренировкам.

Сказала и пальцы мысленно скрестила за спиной, боялась очень, что муж по злобе или из-за хоккайдского упрямства вообще ей пользоваться мечом запретит.

Не запретил, самураи с севера хоть и волосаты чрезвычайно, хоть и мрачны, но науку ценят и не отказываются, коли новое знание им само в руки идет.

С того дня каждый день Марико в роли сенсея — учителя, принялась обучать своего неуклюжего мужа и его сына Сиро южному стилю фехтования.

Юкки не любила долго раздумывать, взвешивая «за» и «против», словно презренный торгаш на базаре. Поэтому, едва услышав из уст матери приказ отправиться в прошлое, туда, где будущий сегун Токугава Иэясу впервые встретится и возьмет к себе на службу синоби, сразу же пожелала начать действовать.

О той войне Юкки, разумеется, слышала от отца, участвующего на стороне Иэясу во время решительного штурма Осакской крепости. О событиях более древних: о великих Тайку и Ода Нобунага много рассказывал дед Хиромацу, некогда руководивший охраной Токугава Иэясу. И, судя по всему, время было более чем интересное.

Захватывало дух от того, что сейчас она встретится с героями прошлого, сумеет увидеть их в деле, а может быть даже перемолвиться с ними парой слов. Краем уха Юкки слушала подробные разъяснения матери относительно возникших в последнее время конфликтов между синоби и орденом «Змеи», оказывается, идея послать Юкки с разведкой в прошлое принадлежала магистру ордена, о котором она пока только слышала. Хотя кто мешает ей прямо сейчас оказаться перед этим самым магистром?..

— Куратор, с которым я недавно встречалась, считает, что в прошлом что-то пошло не так, как это нужно, что-то такое, из-за чего нынче синоби у нас больше, чем обычных самураев, и все они подчиняются своим господам, все одинаково опасны! — Осиба с нежностью посмотрела на дочь, привычка Юкки сидеть с отстраненным лицом, как будто бы она все время сочиняла стихи, немножко злила темпераментную Осибу, но она прекрасно понимала, что одной ей нипочем не выполнить сложное задание, в то время как для Юкки это даже не работа, а так, очередное развлечение, временный уход от окружающей действительности.

Она вздохнула.

— Нельзя ли узнать, что конкретно интересует куратора? — Юкки наморщила красивый лоб. — Как я смогу понять, что в прошлом было сделано не так, если я не знаю, как должно быть на самом деле?

— От тебя, дитя мое, требуется только наблюдать. Наблюдать и запоминать, а делать выводы буду я и наш уважаемый куратор.

Судя по тому, что мать понизила голос, произнося слово «куратор», можно было догадаться, что в настоящее время кто-то из ордена находится в замке.

— Хорошо, я постараюсь выполнить ваше задание. — Юкки сделала серьезное выражение лица и легла на пол, раскинув руки. Обычно она не боялась, что упадет во время отделения души от тела, но мама могла испугаться зрелища вдруг падающей замертво дочери.

Она плохо понимала, где должна была оказаться, полагаясь на интуицию и почти звериное чутье, много раз помогающее ей выбраться из достаточно серьезных ситуаций. На самом деле Юкки была весьма талантливым агентом ордена, и, в отличие от прочих рыцарей «Хэби», ей не надо было принимать знаменитый эликсир и настраиваться перед вхождением в транс.

Перемешанный с горячей юношеской кровью эликсир странствий тек по ее сосудам, позволяя ей в любой момент выбраться из тела и броситься в прошлое или будущее. Юкки была самым талантливым агентом ордена, но не уникальным — вторым человеком, освоившим перемещение без помощи снадобья, был Ким, живший в данное время под именем Дзатаки. Правда, а этого пока не знали ни Ким, ни Юкки, свои «подвиги» он мог совершать только в присутствии последней.

Единственное, чего приходилось опасаться Юкки, было первое мгновение в чужом теле, ведь выпущенная золотой стрелой человеческая душа с трудом может распознать, в кого вселяется, а ситуации в жизни случаются разные, можно, например, влететь в тело человека, над шеей которого занесен топор. А дальше начинается игра в кто быстрее, потому что надо, во-первых, сообразить, в ком ты, а во-вторых, оценить окружающую обстановку, а это не очень-то удобно, когда в тебя летит пуля, нож, направлен меч или откуда-то с ясного неба вдруг падает камень.

Много раз Юкки была вынуждена воплощаться как раз во время боя, с тем чтобы передать срочное донесение своему союзнику, один раз во время такого контакта ядром оторвало ее новые ноги, и, шокированная нестерпимой болью, девушка чуть было не забыла, как нужно покидать истекающее кровью тело.

В другой раз, успев прикончить заказанного ей генерала, она добровольно покончила с собой, в последний момент выбравшись из тела и успев заметить, что, несмотря на сложность задания, все же умудрилась слегка проткнуть свой живот мечом.

Ожидая аудиенцию у Дзатаки, Иэёси мог думать только об одном — о побеге. Еще утром замковый доктор Кобояси-сан сообщил о том, что, по его мнению, пленница синоби долгое время подвергалась действию какого-то убийственного, скорее всего помрачающего рассудок снадобья, лишившись которого, она день ото дня теряет силы и умирает.

Заявление было сделано в присутствии давно уже мечтавшего провалиться сквозь землю Иэёси-сан, которому было дано время до обеда для того, чтобы обдумать сказанное и сделать выводы. Как-то разъяснить ситуацию.

Ситуация же была более чем понятной: девица не являлась пленницей, никто не стал бы переводить дорогие снадобья на пленников, которых проще и дешевле сковать по рукам и ногам, связать или посадить под замок.

Когда он жил в деревни синоби, о таких, как она, говорили — это прирученный горный дух, «Ветер», смертоносный в своих проявлениях.

Иэёси не мог сказать доподлинно, откуда синоби берут «Ветер», но его боялись даже сами синоби. Одно можно было сказать точно, «Ветер» всегда приходил с гор, от обитающих там грозных ямабуси[24], являющихся могущественными магами или даже богами. Возможно, «Ветер» был прямым порождением ямабуси, то есть был из их клана, если у горных старцев существует такое понятие, как клан. Или, возможно, по просьбе ямабуси, сами синоби и отлавливали для них детей, отвечающих каким-то определенным требованиям.

Это была весьма темная история, и единственное, что запомнил Иэёси еще мальчиком о появлении в деревне «Ветра», было то, что только единицы из избранных могут, отринув земную плоть, сделаться подлинными «Горными духами» или «Ветрами».

Говорили, что «Ветер» не имеет возраста, или, возможно, они умели изменять свой возраст. В любом случае, «Ветер» был неуловим и неотвратим. «Ветер» был совершенно безумен, потому что сама суть «Ветра» — неуязвимость и безумие. Когда старик синоби в первый раз рассказывал маленькому Иэёси о «Ветре», он привел в качестве примера знакомую мальчику ситуацию, когда одна из младших наложниц даймё Нобунага разрешилась от бремени и, потеряв много крови, умирала в своей комнате. Господин приказал унести от нее ребенка и отдать его кормилице. Невинный, можно сказать, приказ. Но умирающей показалось, что кто-то посторонний стремится отнять у нее ребенка. Испугавшись, что сына господина могут похитить, роженица не только поднялась со своей окровавленной циновки, а отняла свое дитя, играючи справившись с тремя налетевшими на нее самураями.

Ее потрясение в этот момент было настолько сильным, что из простой, к тому же умирающей женщины она обратилась в грозное божество, для которого не существовало никаких преград и не было запретов.

Так, она с невообразимой легкостью схватила пытающего урезонить ее начальника стражи и, подняв его на вытянутых руках, выбросила бедолагу в окно. Два других самурая были столкнуты роженицей лбами и тут же потеряли сознание, сомлев у ее окровавленного ложа.

Выгнав из комнаты перепуганных слуг, она как ни в чем не бывало в первый и последний раз покормила ребенка, после чего крепко заснула и, проснувшись на следующее утро, не помнила вообще ничего.

Она быстро пошла на поправку и уже не возражала против того, что ее грудь замотали плотной тканью, дабы она не обвисла, а ребенка отдали наконец кормилице.

— Очень многие люди хотя бы раз в жизни входят в состояние безумия, в котором они подобны богам, — с удовольствием рассказывал своему юному слушателю старик синоби. — Многие самураи перед битвой пытаются распалить себя до сходного состояния, приближаясь к божественной одержимости. Синоби способны вызвать это состояние практически в любой момент и при любых условиях.

Историю «Ветра» рассказывал маленькому Иэёси старый Ину-сан, когда тот жил в деревне синоби.

Дикое существо «Ветер», которого однажды привезли в деревню с гор, было тут же помещено в специально вырубленную для него пещеру, где нового союзника немедленно заковали в цепи.

В первый день Иэёси удалось увидеть «Ветер» всего один раз, когда десяток взмокших от усталости синоби тащили на себе здоровенную клетку, в которой скованный по рукам и ногам лежал худой, жилистый человек с голым лицом и безумными, злющими глазами, делавшими его похожим на черта. Волосы на голове «Ветра» были седыми или пыльными. Свалянные в грязные сосульки, они походили на прошлогоднюю траву или выброшенные на берег водоросли.

Всю ночь «Ветер» выл и пытался сорваться с цепей, так что маленький Иэёси и другие дети, находящиеся в гостях у синоби, не могли спать, сходя с ума от ужаса. Но к утру, вопреки мрачным прогнозам, «Ветер» так и не вырвался.

Увидеть «Ветер» во второй раз ему разрешили через девять дней, после воцарения «Ветра» в его новой пещере. Худощавый и жилистый, этот человек стоял с разведенными цепями руками, ноги его при этом крепко упирались в землю, зрачки то увеличивались, то уменьшались. В пещере уже изрядно воняло, так как «Ветер» справлял нужду прямо под себя, что ему было несложно сделать, так как вся его одежда состояла из фартука, прикрывающего спереди его мужское достоинство.

На этот раз «Ветер» уже не метался, он послушно внимал тому, что говорил ему старейшина, с благодарностью принимая из его рук белый, похожий на молоко напиток. Говорил «Ветер», правда, немного, больше кивал, подтверждая, что понял задание.

Иэёси заметил, что все тело «Ветра» изборождено шрамами, а кожа, должно быть, была грубее камня. Ему не было необходимости общаться с кем бы то ни было. Он не стремился поведать о своей жизни, сохранив таким образом в слушателях хотя бы мимолетную память о себе. «Ветер» не нуждался ни в любви, ни в сочувствии.

За свою жизнь у ямабуси и синоби он ни разу не получал никаких поощрений и наград. Ему было неинтересно носить два меча, на его все повидавшем теле не было даже пояса, он не хотел денег и, скорее всего, ничего не знал о постельных радостях. Он почти ничего не ел и не пил, не знал ничего о лести. Даже если бы старейшина синоби, непосредственно дававший «Ветру» волшебный напиток, и захотел поощрить его, все равно он не мог по собственному желанию изменить количество напитка, так как, таким образом, он мог убить «Ветер» или потерять над ним власть, что было сродни отправить на бесполезную смерть всех своих людей.

Снимать с него цепи при детях, разумеется, никто не стал. Им просто сказали, что «Ветер» скоро отправится на задание, и, уже находясь дома с отцом, Иэёси догадался, что сделал его новый знакомый.

Этот «Ветер» долго жил у синоби, так как, по словам Ину-сан, не испытывал никаких эмоций, никогда не задумывался о ценности жизни или возможности смерти, проводя долгие дни в ожидании заветного часа, когда он сбросит путы и будет танцевать.

Еще раз он услышал о своем знакомом «Ветре» уже будучи самураем на службы у Ода-сан.

В то время Токугава Иэясу бился с силами клана Акэти, осаждая их замок и ночью и днем. Можно было дождаться, когда в замке закончится еда, но было доподлинно известно, что у осажденных были колодцы, а значит, они могли никогда не сдаться. Все, что смогли завоевать сражающиеся на стороне Токугава синоби, был отвоеванный у Акэти каменный утес на расстоянии десяти кэн от земли, стоящий за крепостью и защищающий ее с тыла.

Просто подняться на утес и спрыгнуть с него не мог никто, спуститься по веревке было также невозможно, потому что защитники крепости, без сомнения, быстро подстрелили бы смельчаков. Оставалось последнее — дорогостоящее вмешательство «Ветра».

Для этой цели старейшина деревни велел изготовить для «Ветра» особый плащ, который раскрывался точно крылья, не позволяя отчаянному безумцу разбиться оземь. Подобно гигантской птице «Ветер» слетел на землю, и дальше началась настоящая резня. Двигаясь в странном кружащемся танце, «Ветер» раскинул руки со сверкающими в полутьме мечами, которыми он косил противников направо и налево, не уставая и не переставая вертеться, точно цунами.

Опомнившиеся воины пытались убить «Ветер», но не тут-то было. Лучшие стрелки клана били мимо, попадая в своих же самураев, пики летели куда угодно, но только не в мистического воина, ножи с невыразимой легкостью отлетали от него, мечи ломались или самураи лишались рук, прежде чем успевали сообразить сделать хотя бы один выпад.

Разобравшись с ситуацией вне замка, «Ветер» вдруг остановился и исчез. В следующее мгновение его можно было заметить уже в самом замке, где после его посещения сделалось скользко от крови, вывалившихся внутренностей и разметанных по стенам мозгов. Мужчины, женщины, дети — все вперемешку валялись в коридорах и комнатах замка.

«Ветер» не остановился, пока в замке не было уничтожено все живое.

Поняв, что задание выполнено, он поднялся на крышу и, держась за венчавшего выступ дракончика, завыл песню «Ветра».

После этого сигнала армия Токугава Иэясу благополучно вошла в крепость мертвецов, «Ветер» же был снова закован в цепи и под величайшим секретом доставлен обратно в деревню синоби.

Поговаривали, что генералы Токугава тогда пеняли своему господину за то, что тот не согласился оставить «Ветер» навсегда при армии, на что природный аристократ Токугава мог только поморщиться. Привыкший к виду крови, растерзанных тел и отсеченных конечностей, он с месяц после входа в крепость клана Акэти, или, как ее стали после этого называть, Крепость мертвецов, он не мог спать спокойно, то и дело прислушиваясь к шороху в коридорах замка и представляя, что он будет делать, если туда ворвется «Ветер».

Глупый вопрос — умирать, конечно. А что еще остается человеку, на дороге которого оказался сумасшедший бог?..

«Ветер» — вот кем была найденная в деревне синоби девица. «Ветер», который дурак Дзатаки сам притащил в свой дом. Правда, без снадобья «Ветер» был слабым, практически умирающим, но что мешает натренированному синоби пробраться в замок и влить лекарство в рот сумасшедшему богу, и тогда…

Оставалось одно из двух — либо спешно предупредить Дзатаки о грозящей ему опасности и надеяться, что даймё позволит ему удалиться из опасного места, либо постараться бежать куда глаза глядят. Выбрав побег, Иэёси-сан быстро собрал свои вещи в крохотный узелок, но тут же спохватился, с поклажей его в два счета поймают. Пришлось покумекать, выпив чашку прохладного чая.

Решение не заставило себя долго ждать, с собой из обители «Девы Марии скорбящей» Иэёси прихватил всего-то три смены одежды и носок. Теперь он быстро надел одно на другое, опоясался мечами и, взяв зонт от солнца, вышел из своей комнаты. Ни дать ни взять, господин монастырский сторож пошел погулять перед обедом, обозревая окрестности.

Он раскланялся со стражей, караулившей его этаж, спустился вниз, где поприветствовал стражей, стоящих у дверей. Делая вид, будто направляется осмотреть хозяйственные постройки, он проболтался какое-то время на глазах у дежурных самураев, после чего хотел уже направиться к воротам, но тут вовремя сообразил, что пешком, изнывая под тройной одеждой, он далеко не протащится, а обнаруживший исчезновение гостя Дзатаки, несомненно, пошлет конную погоню, и его поймают самое позднее к заходу солнца.

С другой стороны, увести у Дзатаки коня или нанять паланкин он не мог. Первое — потому что в жизни ничего не крал, а второе — потому что у него не было денег.

Отчаявшись убежать, Дзатаки был вынужден смириться с неизбежностью рассказать даймё о «Ветре», потребовав немедленно уничтожить опасное порождение ямабуси.

Но сразу же идти к Дзатаки он не посмел из-за внезапной тряски в коленях и слабости во всем теле. Наверное, для смелости следовало немного выпить. Иэёси-сан решил пройти через кухню, где, несомненно, можно было разжиться чашечкой-другой саке, но вовремя одумался, опасаясь привлекать к себе излишнее внимание. Кроме того, его тройная одежда уже давно была насквозь пропитана потом. Какой стыд! А ведь даймё мог вызвать его к себе в любой момент, и как быть в таком состоянии?!

В расстроенных чувствах Иэёси-сан поплелся к себе, но, уже поднимаясь по лестнице, заметил силуэт Хаято-сан, сына Дзатаки, разговаривавшего с кем-то из стражи. Кого-кого, но его Иэёси хотел сейчас видеть меньше всего на свете, поэтому, затаив дыхание и стараясь даже не думать о Хаято, он поднимался по лестнице выше и выше, вжимаясь в стену и стараясь сдерживать дыхание, пока вдруг не обнаружил себя на этаже, на котором держали чертову пленницу.

Потея под тремя одеждами, Иэёси-сан привалился к стене, решая, что делать, то ли спуститься вниз и столкнуться там с Хаято, то ли попытаться пройти на этаж, на который у него формально не было пропуска.

Самураев на этаже не было видно, но, скорее всего, они там были, просто сидели где-нибудь в теньке, готовые выйти навстречу любому, кто попытается пробраться на охраняемую территорию.

С места, где стоял Иэёси-сан, были видны полупрозрачные двери комнат, расположенных слева, они слабо светились изнутри. Неожиданно на фоне одной из дверей появился сгорбленный силуэт, секунда, дверь вздрогнула и поползла в сторону.

Иэёси-сан застыл с открытым ртом, не рассчитывая уже уйти незаметно. Впрочем, по тому, что никто не попытался задержать вышедшего из комнаты, было понятно, что это кто-то из своих, например заходивший по каким-нибудь надобностям слуга. Меж тем незнакомец выпрямился, и Иэёси-сан разглядел, что в его руках была чаша.

Человек отвернулся, стараясь тихо задвинуть дверь, в просвете которой Иэёси-сан вдруг с пугающей четкостью разглядел лежащую на циновке пленницу. Лязгнула цепь. Дева села на постели, стараясь не шуметь, потянулась и зевнула.

Слуга с чашей кивнул ей, нежно потянул дверную перегородку, возвращая ее на прежнее место. Воспользовавшись моментом, Иэёси-сан потрусил по лестнице вниз, то и дело оглядываясь и ожидая в любой момент получить нож в спину.

— Искусство работы со шпионами, а это совсем не простое дело, пришло в Японию из самого Китая. Потому как ведущий войну без шпионов невольно уподобляется слепому, пытающемуся атаковать невидимого ему противника. Видеть противника на расстоянии помогают маги и гадатели, но они могут оказаться бессильными перед более сильной магией противника. И что тогда? Единственным источником информации о нахождении и состоянии противника во все времена были люди. Простые крестьяне, которые могли видеть то, что недоступно приведшему свое войско на земли врага генералу. Куда как больше может сделать отправленный с посольской миссией на территорию противника шпион, шпион, вошедший в доверие врагу настолько, что тот приблизил его к своей особе и доверяет секреты.

Вообще шпионы бывают пяти категорий: инкан — местные шпионы, или люди, живущие на территории, занимаемой противником, и завербованные к вам на службу; найкан — внутренние шпионы, то есть завербованные агенты из числа людей врага, находящиеся в лагере противника; ханкан — шпионы обратные, то есть агенты противника, перевербованные и работающие уже против его интересов; сикан — шпионы смерти — смертники, идущие в стан врага с миссией, в результате которой их убьют. Например, прикончить главнокомандующего, отравить колодцы или отвлекать внимание ложным предложением о мире и, когда противник отведет войска от границ, неожиданно напасть. Любому дураку понятно, что ждет тогда посланника. Оттого и прозываются они шпионами смерти. Сёкан — шпионы жизни — разведчики[25].

Вот как много возможностей получить информацию, но только подчас ой как непросто это. Попробуй заставь глупого, перепуганного крестьянина объяснить, где находится склад с едой и боеприпасами расположенной поблизости армии. Да он — слепец из слепцов, может целый год рядом ходить, а что к чему, так и не поймет. Поэтому в китайских трактатах особое внимание уделяется тому, как правильно работать с такими людьми и уметь получать ценную информацию. Так, глупый крестьянин может не знать, где стоит армия, но на каких дорогах он чаще встречает кучки лошадиного дерьма, он знает наверняка. Не разумеет, в каком доме в его же деревне остановился командующий, а в каких — простые офицеры, не суть, командующий всегда останавливался в самом чистом, красивом и удобном доме. Найди такой, и ты знаешь, где будет проводить ночи командующий.

Неприятель встал лагерем не в самой деревне, а где-то неподалеку, так что ищи-свищи. Не нужно лазить по горам, рассылать людей по дорогам. Спроси того же глупого крестьянина, в какую сторону уводят самураи местных девок, вдов и жен самих же крестьян, и без особых проблем выйдешь на лагерь.

Опять же рыбаку и крестьянину можно заплатить, признавшись, кто вы, и открыв, чего добиваетесь, а можно и не платить и не открываться, чтобы он вас же и не сдал потом своим настоящим господам.

Как же тогда? А за бутылочкой саке да доброй закуской языки сами развязываются. Ты ему слово, он тебе два, ты ему два, он тебе обо всем что хочешь поведает, даже чего и сам не знает, не разумеет.

Но крестьяне не те люди, которые могут раздобыть по-настоящему ценную информацию. Кто с крестьянами делится секретами? Никто. Поэтому куда важнее найти себе осведомителя в стане самого врага, его воина, цирюльника, массажиста, повара. Эти находятся рядом с врагом, от них и сведения можно поважнее получить, они и сами могут что-то интересненькое разузнать, потому как друг с другом постоянно лясы точат, новостями обмениваются.

Еще лучше отыскать в своем лагере шпионов врага и угрозами или щедрыми обещаниями переманить на свою сторону. Людишки-то, ясное дело, во все времена сладко пожрать да вкусно выпить горазды. Сманиваешь к себе такого, а потом уже сам и контролируешь, какую информацию он будет пересказывать своим бывшим хозяевам, а какую утаит. Правда, в этом случае не исключено, что трудиться он, гад, начнет на оба лагеря, но, как говорится, мед без пчел не мед вовсе.

Ну, о смертниках мы уже поговорили. Смертник или шпион смерти — это тот, кому обратной дороги нет. Погибнет он, всенепременнейше погибнет, и даже надежду человеку о том, что у него есть хотя бы один шанс живым из передряги выбраться, давать не следует. Потому как неправда это. Шпион смерти заранее знает, что его ждет, и готов к этому. Убьет ли он в стане врага генерала, отравит ли солдатню, зарежет ли спящего младенца-наследника, исход все равно один, либо поймают его и на месте искромсают, либо сам себе живот режь.

Шпионы жизни — совсем другое дело. Шпиона смерти можно натренировать на всего одно дело: переспать с главнокомандующим, и когда тот заснет, воткнуть ему шпильку от прически в глаз или нос. С него и достаточно. А шпион жизни должен знать, как маскировать следы, привязывая к сандалиям копыта коня или вырезанную из дерева лапу крупного животного, чтобы след оставлять. Должен уметь менять собственный вид, придумывать правдоподобные истории, быть любезным с людьми и легко входить к ним в доверие. Должен знать особенность речи провинции, в которой ему предстоит находиться, и как выведать сведения и от глупых крестьян, и заполучить к себе в друзья самураев врага, да и вообще много чего…

Какой же из шпионов самый лучший, при помощи какого из них можно наверняка достичь победы?

На этот вопрос существует единственный ответ: умный правитель не брезгует всеми категориями шпионов, щедро платит, не скупится ни на звания, ни на земли, ни на коку риса, потому что во все времена шпионы — это твои глаза, уши и нос на территории противника. Воистину безумен тот, кто отказывается от шпионов.

Отними у человека способность видеть, слышать и осязать. Что ему останется? Стенать и плакать.

Один шпион, предупредивший генерала о засаде, способен спасти целую армию. Одно мудрое замечание находящегося в стане врага шпиона о том, что правитель соседней провинции пошел на тебя войной не с целью забрать твои земли, а единственно рассчитывая получить в жены твою дочь, способно остановить кровопролитие вообще. С честью выдашь дочь замуж и сделаешь вчерашних врагов родственниками и друзьями!

Один шпион, раздобывший информацию, что вся сила противника кроется в скромном храме, что на высокой горе, который можно разрушить крепким пинком, и конец твоему врагу. И его люди — твои люди, его земли — твои земли. У кого святыня, тот и правитель. Кто поверг чужую святыню — сам точно бог.

Поэтому правитель без сети шпионов — пустое место, и скоро его сменят более умные и проворные генералы. Те, у которых есть толковые шпионы и мудрые советники.

Позволив гостям, а поскольку Хаято допускался в святая святых замка только во второй раз, то и его можно было считать гостем, рассмотреть как следует броню, потрогав, примерив, ощутив вес и приятную прохладу, Дзатаки плавно перевел разговор на собранные прежними владельцами замка сокровища. С гордостью он продемонстрировал несколько драгоценных китайский чаш, шкатулки с секретами и без, несколько замечательных струнных музыкальных инструментов, на одном из которых, а именно на цинне, Хаято, после недолгих препирательств и извинений, согласился сыграть.

Это была долгая и немного заунывная песня о том, как молодой самурай отправился на войну с соседней провинцией и как дома его осталась ждать красавица жена. Долго ли, коротко ли, но на чужбине он полюбил другую женщину и остался с ней. Они прожили вместе пятнадцать лет, и все это время его первая жена ничего не слышала о своем муже. Кто-то говорил, что он погиб, кто-то, что попал в позорный плен.

Когда миновало пять лет, а вестей все не было, выплакав все слезы, женщина вышла замуж вторично.

Долго длилось счастье самурая на чужбине, целых пятнадцать лет, и закончилось на шестнадцатый год, как отошли с заливных полей воды реки Атонэ. Умерла вторая жена. Закручинился тогда самурай, но тут вспомнил, что на родине у него осталась первая жена. Как-то она теперь без него?

Тут же сев на коня, он перемахнул через горы и оказался в родной деревне. Около его дома стоял чужой конь, и повзрослевшая, но нисколько не подурневшая супруга встретила его, неся на руках месячного карапуза.

— Что это за ребенок? Чей это конь?! — С возмущением спросил самурай.

Бедная женщина не знала, как оправдать свою невольную измену, покаянно упав перед мужем на колени.

— Ты обязана срочно развестись с этим мужчиной, — наставительно сказал самурай, когда уже в доме она поведала ему всю историю. — Детей же твоих я возьму в свой новый дом и воспитаю, как и надлежит воспитывать самураев.

Что было делать? Растроганная женщина тут же развелась со вторым мужем и, собрав троих своих детей, пошла вслед за супругом. Когда они подошли к реке, мужчина обернулся на бредущую за ним с малышом на руках жену, двое других мальчишек пяти и трех лет держались за подол ее кимоно.

— Тебе, должно быть, тяжело нести ребенка? — с заботой в голосе осведомился он. — Дай, я понесу его сам.

С этими словами коварный самурай забрал у ничего не подозревающей женщины малыша и швырнул его с моста в воду.

— Если ты моя жена и послушна мне, теперь ты бросишь и двоих других, — приказал он, обнажая меч.

Понимая, что сейчас ее детей порубят на куски, женщина сбросила их с моста в воду, и оба мальчика тут же скрылись в волнах.

Молча добралась несчастная мать до своего нового дома, приготовила ванну и еду для мужа. Когда же он лег спать, она взяла его нож и, написав прощальное стихотворение, в котором поведала о своей печальной судьбе, проткнула себе горло.

Проснувшийся муж обнаружил остывший труп супруги и первым делом уничтожил стихотворение, обличающее его коварство и жестокость, но к тому времени его уже успели прочитать и выучить слуги, проснувшиеся раньше своего господина. Стихотворение было немедленно переложено на музыку, и вскоре во всех домах провинции зазвенели печальные цинны и понеслись слова обличения и боли.

И не было никакой возможности заставить людей молчать, заткнув рот песне…

А песня перемахнула через горы, достигла Киото, влетела во дворец императора, и тот лил слезы над судьбой женщины самурайского рода и троих ее чад.

Когда же император наплакался вволю, он велел доставить к себе жестокого самурая, и его обезглавили на городской помойке среди отбросов, запретив сжигать тело по обычаю предков и позволив собакам и птицам пожирать его.

Когда Ал и Хаято с силой навалились на дверь, она показалась не просто тяжелой, а словно вросшей в каменный пол.

Немало удивленные мужчины переглянулись, после чего им на помощь пришел Дзатаки, и все вместе, плечом к плечу, они сдвинули наконец непослушную дверь, впустив в сокровищницу приток свежего воздуха, смутно перемешанного еще с каким-то запахом.

— Прошли века, пока мы слушали песню Хаято и предавались думам о вечном, — вздохнул Дзатаки и тут же замолчал, натолкнувшись взглядом на лежащий у дверей труп охранника. Другой мертвец подпирал спиной тяжелую дверь. Отчего она и не открывалась вначале.

Выхватив мечи, все трое стояли какое-то время в дверях сокровищницы, оглядывая крошечное пространство напротив двери и заваленный трупами проход. Самое поразительное, что вокруг не ощущалось ровным счетом никакого движения, вообще ничего, ни стона раненого, ни звона мечей или топота обутых в сандалии ног, ни тебе крика или звуков сражения, ни смеха и ликующих возгласов победителей. Ни-че-го…

Подумалось, что неведомые разбойники ворвались в замок и, уничтожив всех его обитателей, испарились в воздухе. Наконец, придя немного в себя и поняв, что ничего не происходит и ниоткуда на них не собираются нападать, Дзатаки первым подошел к коридору и, не выпуская из рук меча, оттащил за шкирку первый труп, стараясь не смотреть в одноглазое, залитое кровью лицо своего офицера. Его примеру последовали и другие, Ал взял за плечи лежавшего ближе всех к нему самурая и, слегка оттащив его в сторону, прошел в узкий коридорчик, по которому все трое совсем недавно, беспечно болтая, шли в сокровищницу. Хаято следовал за ним, пытаясь разглядеть среди трупов своих самураев чужих мертвецов.

— Это может быть ловушкой, — шепнул Дзатаки сыну, — кто-нибудь из убийц прикинулся трупом, чтобы встать, когда мы подойдем ближе. Скажи Алу, чтобы глядел по сторонам, и если кто-нибудь из чужаков шевельнется, сразу же рубите его. — Когда Ким нервничал, он забывал, что в японском нет буквы «л» и Алекса все вокруг зовут «Арекусу», произнося имя чисто. Впрочем, Хаято не обратил на это внимания.

— Каких чужаков? Ты видишь здесь чужаков?! — В голосе сына явственно различались истерические нотки, в нос лез запах крови и нечистот, его отчаянно тошнило, но он не смел признаться в подобной слабости перед другом отца и к тому же варваром.

Они вышли из коридора и оказались на лестнице, на которой лежали и полусидели обезображенные, залитые кровью трупы, валялись отрубленные руки, ноги, головы, пол и стены были обильно залиты кровью и разбрызганными мозгами.

Немало вымаравшись, перетаскивая трупы в коридоре, они все же какое-то время пытались не вступать в лужи с кровью, перешагивать через истерзанные тела и валяющиеся то тут, то там конечности.

Хаято вырвало на лестнице, Ал выглядел совершенно зеленым. Не сговариваясь, они прошли по кровавым татами, очищая себе проход от наваленных как попало изрубленных сёдзи с колышущейся на сквозняке рисовой бумагой. Казалось, что сквозь замок на невероятной скорости пронеслась сама собирающая свой страшный урожай смерть. Не одинокая смерть с косой, а здоровенная смертекосилка.

Осмотрев пару расположенных рядом комнат и найдя в них одни только обезображенные трупы, Дзатаки несся теперь на половину, на которой жили его близкие, жена Садзуко, их годовалый сын Содзо наложницы Симако и Хана, а также жена сына Хина и маленькая Тсукайко, к которой он в последнее время так привязался.

Летя впереди всех, Дзатаки ворвался в коридор, за которым находилась анфилада комнат, занимаемых семьей, и застонал, найдя на пороге изуродованные трупы охраны и обезглавленных служанок, последних он узнал только по залитым кровью кимоно.

— Кто мог сделать такое? Кто? — Он затравленно глядел по сторонам, надеясь отыскать виновного. Кого-то, кто сумел бы ответить на его вопросы, объяснив, что теперь делать? Как жить?

— Необходимо осмотреть все комнаты, — вмешался в поток его мыслей Ал. — Мы остались живы, быть может, ещё кто-нибудь жив.

Они прошли в комнату, принадлежащую Садзуко и ее девушкам, на пороге лежала изрубленная в мясо невестка, ее правая рука была странным образом согнута в локте, на месте перелома торчала кость, на шее темнел след от меча. Когда Хаято бросился к жене и попытался поднять ее на руки, голова Хины запрокинулась и с хрустом отвалилась, повиснув на лоскутке кожи.

От неожиданности Хаято выпустил из рук тело любимой и, сам сомлев, осел на окровавленный пол.

Понимая, каково будет мужику очнуться рядом с обезглавленным трупом своей законной супруги, Ал, волоком вытащив его в коридор, подальше от покойницы, похлопал Хаято по щекам и, когда тот пришел в чувство, насильно влил в рот немного вина из своей фляги.

Они обошли всю комнату, останавливаясь рядом со служанками с вывалившимися из животов кишками, отрубленными руками, а то и вовсе, что уже совсем странно, с отверченными ногами, и, убедившись, что среди последних нет живых, продолжили страшный осмотр местности.

В следующей комнате валялись еще несколько самураев и женщин — все мертвые.

— Но такого не бывает! — Лицо Ала вновь сделалось зеленым. — Всегда кто-то остается в живых. Должно быть, мы просто плохо ищем.

— В комнатах нет детей. — Наконец нашелся одуревший от увиденного Хаято. — Нет моего младшего брата и пленницы синоби.

При упоминании о синоби Ал вздрогнул и посмотрел на Дзатаки. Но тот не пожелал дать каких-либо объяснений.

— Возможно, они забрали малышей с собой, — предположил Хаято, — детей и Садзуко-сан.

Их одежда и сандалии были изгажены кровью, но обнаженные мечи все еще оставались чистыми и посверкивали серебром. Больше всего настораживало, что среди мертвецов не было ни одного чужого лица. Должно быть, они слишком долго сидели в сокровищнице, так долго, что неведомые враги успели не только вырезать всех людей, находящихся в замке, но и убрать трупы своих воинов.

Когда все трое выбрались наконец на воздух, солнце уже клонилось к закату, Ал, которого давно уже тянуло блевать, мечтал только об одном — глотнуть свежего воздуха, но во дворе все еще стояла привычная духота, перемешанная с запахом свежей крови.

Крови здесь было едва ли не больше, чем им уже довелось увидеть в замке. Повсюду валялись трупы воинов клана Токугава. Не желая давать до поры до времени воли своим чувствам, Дзатаки больше не вглядывался в лица своих людей. Теперь он смотрел на ворота, не отдавая себе отчета в том, что же его в них так заинтересовало. На первый взгляд ворота были самыми обыкновенными, такими же, как он видел их с того времени, как, оказавшись в теле брата Иэясу, впервые приехал в «свое» родовое гнездо.

Но сегодня ворота казались странными. Пожалуй, более странными, чем весь замок с мертвецами, потому что они были целыми!

Никто не таранил ворота замка, никто не рубил их мечами. Ворота были открыты, как и должны были быть открытыми, согласно правил охраны замка. Но если бы на замок напали, стражники, без сомнения, успели бы запереться. Дзатаки отлично знал свою охрану и понимал, что если бы они заметили, что с внешней стороны к замку приближается отряд или даже толпа ронинов, они закрыли бы ворота из чистой предосторожности. Дело в том, что дорога от ворот лежала точно ровно расстеленное длинное полотнище. Стражники всегда заблаговременно знали, когда из соседних деревень в их сторону направлялись люди, потому что спрятаться на дороге к замку Дзатаки было нереально.

Не увидеть же толпу или войско они могли в двух случаях, первое — если охрана была предательски перебита, и второе — если никаких врагов не было. Не было внешних врагов, значит, враги каким-то образом пробрались в сам замок. Значит, были хитрые враги или мятеж устроили собственные самураи, подкупленные и перешедшие на сторону врага. Свои бились против своих. Вот поэтому-то в замке нет и не может быть незнакомых рож.

Дзатаки поглядел на Ала, догадываясь, что тот думает о чем-то подобном.

Теперь следовало понять, кто нанял этих предателей для того, чтобы уничтожить Дзатаки и его семью.

Когда за заботливым доктором Кобояси закрылась дверь, Иэёси-сан вскочил и, стараясь не производить лишнего шума, оделся. Теперь он знал точно. «Ветер» получил свою дозу зелья и теперь может в любой момент сбросить цепи и начать убивать. То, что «Ветер», если надо, обойдется без оружия, ему не стоило объяснять дополнительно. «Ветру» наплевать на все, его существо алчет выполнить приказ, а значит, уже скоро, быть может, прямо сейчас, начнется страшный танец кружащегося цунами, и исчадье ямабуси уничтожит все вокруг себя.

Следовало бежать, как можно шустрее бежать из замка, который вскоре сделается замком мертвецов. Бежать, но как? Дежурившие на воротах самураи явно получили приказ не выпускать его с охраняемой территории.

Иэёси-сан задумался, прислушиваясь к звукам в коридоре. Впрочем, пока еще это были самые обыкновенные звуки: мелко семенили по своим делам служанки, тихо переговаривались о своем дежурные самураи.

«Бежать не получится, — с тоской подумал Иэёси-сан. — Но если не бежать, то может, по крайней мере, удастся спрятаться». Во дворе он видел колодец, в котором сумасшедший «Ветер» его вряд ли обнаружит. Но кто позволит глупому старому сторожу, находящемуся в гостях у даймё, вдруг посреди белого дня ни с того ни с сего сигануть в колодец?

Его тут же вытащат, и «Ветер» равнодушно отрубит его глупую голову, чтобы нестись дальше, творя свой невероятный танец. Нет, колодец определенно отпадал.

Иэёси-сан бесшумно отодвинул дверь и, оглядевшись, вышел в коридор замка. Пока еще все было на местах, все как всегда. Тишина, порядок и никакого «Ветра». Впрочем, такое положение дел ни в коей мере не успокоило старого Иэёси. Стараясь смотреть себе под ноги, как человек, занятый какой-то важной мыслью, он прошел мимо скучающих на постах самураев и, спустившись по лестнице, оказался во дворе.

Куда дальше? Все-таки попробовать нырнуть в спасительный колодец? Но как долго он сумеет отсидеть там? Да и где гарантия, что обнаруживший его на дне «Ветер» не метнет сверху нож?

Он обошел колодец и, войдя в помещение бани, чуть не споткнулся о мывшую пол служанку. Иэёси-сан пробормотал какие-то извинения, быстро оглядывая помещение. Здесь тоже не было никакой возможности спрятаться.

Тогда куда?

Иэёси-сан беспомощно огляделся и тут приметил небольшой флигелек, отведенный под зверинец. Идея была не бог весть какая хорошая, но при отсутствии другой… Он сделал несколько шагов в сторону зверинца, раздумывая на ходу, что именно должен сказать дежурному самураю, чтобы тот впустил его внутрь, когда во двор вместе с двумя детьми и кормилицей вышла госпожа Садзуко.

Поняв, что это его единственный шанс, Иэёси-сан вежливо поклонился госпоже Токугава и, присев рядом с хорошенькой девочкой, которую держала за руку кормилица, начал разговаривать с ней так, словно беседовал со взрослой девушкой, по меньшей мере с принцессой.

Все были очарованы изяществом шутки, в то время как малышка отвечала с серьезным выражением лица, иногда морща свой хорошенький носик и обращаясь за советом к госпоже Садзуко.

Немного поболтав с детьми, Иэёси-сан предложил всей компании пройти вместе в зверинец, для того чтобы посмотреть там зверей и поиграть в прохладе, будто бы они находятся в глухом лесу, где в своих берлогах спят медведи, а между кустов прячутся юркие лисы и волки.

Идея понравилась, и всей компанией они отправились за несущим перед собой на вытянутых руках девочку, точно знамя, Иэёси-сан.

Войдя в помещение зверинца, он первым делом убедился в том, что достаточно плотная, надежная дверь может запираться и изнутри, пропустил вперед себя женщин и детей и, подойдя вплотную к охраннику, велел ему немедленно доложить, если кто-то станет спрашивать его или госпожу. После чего ткнул ничего не подозревающего охранника в сонную артерию на шее и, когда тот потерял сознание, осторожно, чтобы не шуметь, усадил его, прижав спиной к стене.

Компания в зверинце ничего не заметила, Иэёси-сан мысленно вознес краткую молитву Будде и его бодхисатвам, после чего закрыл тяжелую дверь, щелкнув для верности засовом.

С этого момента ему были безразличны вопросы и жалобы своих невольных заложников. Превратившись в слух, он привалился к двери, слушая звуки стремительно разворачиваемых событий в замке и воспринимая всем своим существом неслышную мелодию, под которую танцевал свой смертоносный танец «Ветер».

Когда с гор приходит «Ветер», «Ветер», воспитанный таинственными ямабуси, можно сказать со всей определенностью, что тем, по чьи души он заявился, ничего хорошего уже не светит. Потому как «Ветер» не умеет думать, чувствовать, сострадать. «Ветер» танцует. И этим все сказано!

Никто не знает, осознает ли «Ветер», что он живой. Что у него есть иные потребности, нежели танцевать. «Ветер» не нуждается в любви и дружбе, не зачинает и не порождает себе подобных. У «Ветра» нет и не может быть семьи и дома, его не интересуют деньги и вкусная еда. «Ветер» не пытается произвести на кого-либо впечатление и никогда не стремится добыть чего-либо лично для себя. Он уже достиг всего на этой земле и, пережив ее патриархальные устои, пережив самого себя, сделался тем, кто он есть, — безумным богом, или «Ветром».

Лучший из воинов, само воплощение битвы, «Ветер» коротает жизнь в какой-нибудь продуваемой со всех сторон пещере, прикованный цепями к холодному камню или запертый в клетке.

О чем думает он, лучший из лучших, непревзойденный и непонятный убийца, чьим именем пугают в деревнях детей? Да, скорее всего, ни о чем. «Ветер» лишен мыслей, ему не приходится бороться с голосами в голове, вопросами и ответами, мешающими другим людям спать.

В своей голове или в своей душе «Ветер» никогда не разговаривает с отсутствующими людьми, представляя, будто они рядом, споря, оправдываясь, доказывая или купаясь в лучах любви и нежности, как обычно поступают все остальные.

«Ветер» не может любить, и это доказано.

Голова «Ветра» пуста, точно пещера, в которой не живут горные духи, его сердце умерло для любви и привязанности, дух же знает лишь одно счастливое время — время, когда «Ветер» может танцевать, как умеет танцевать только он — «Ветер».

Только об одном грезит в своем вынужденном одиночестве «Ветер» — он грезит о танце. Танце, который он начнет танцевать после того, как ему поднесут чашу с волшебным напитком, впрочем, это глупые суеверия. Суть жизни «Ветра» — танец, и танцевать он может без всяких там наркотиков, поэтому «желанный яд», как прозвали его синоби, не стимул для начала страшного танца, не его прелюдия, а скорее поводок, благодаря которому изначально вольный и прекрасный «Ветер» вынужден приползать к своим хозяевам.

Если бы «Ветер» мог осознать свою зависимость, он танцевал бы до тех пор, пока его кровь не изменилась настолько, что сама мысль о «желанном яде» перестала бы существовать. Но тогда, возможно, перестал бы существовать человеческий род. Потому что бесконечно долго может танцевать вольный «Ветер», а для танца ему необходимы простор и чистый горный воздух, какого днем с огнем не отыщешь в душных замках и скучных деревнях. Нет его в шатрах полководцев и тем более в казармах вонючей солдатни.

Оттого танцующий «Ветер» и вынужден освобождать для себя все больше и больше пространства, оттого и проливает он кровь глупых, лезущих на рожон человечков, не понимающих красоты и величия пляски «Ветра», не способных по достоинству оценить его откровения.

Хитрецы ямабуси, ловцы или воспитатели «Ветра», не говорят о нем синоби больше того, что те должны знать, иначе, глупые в своих мелочных расчетах, те попытаются завладеть «Ветром» и погубят и себя, и живущих в безмятежности людишек.

Сами же синоби способны только различать «Лунный» и «Солнечный Ветер». Все, что они успели узнать о «Ветре», это то, что «Солнечный Ветер», как правило, мужчина, которого с трудом сдерживают даже железные цепи, который бьется и пытается вырваться на свободу днем и ночью и может запросто прикончить даже принесших ему «желанный яд». Существо крайне опасное во всех отношениях. «Лунный Ветер» чаще женщина. «Лунный Ветер» отличается от «Солнечного» тем, что он, как правило, молча лежит в своем углу, редко пытаясь сорвать с себя цепи, а не безумствует, пытаясь уничтожить собственных кормильцев. «Лунный Ветер» может выглядеть больным или усталым, может показаться, что он умер или, потеряв сознание, находится далеко от места, в котором лежит, прикованное к земле, его тело. Оттого «Лунный Ветер» иногда называют «Ветром Мертвых». Но это не совсем правильно.

Не знают синоби, что «Лунный Ветер», по сути, не менее опасен, нежели «Солнечный», потому как, в отличие от «Солнечного Ветра», «Лунный» сохраняет частички сознания и в то время, когда его земная оболочка валяется без движения и признаков жизни, «Лунный Ветер» не спит, а танцует. «Лунный Ветер» всегда танцует внутри себя, а иногда танцует в своем теле. При этом «Лунный Ветер», в отличие от «Солнечного», способен самостоятельно давать оценку, кого следует прикончить, а кого оставить в живых. Движения «Лунного Ветра» неуловимы, так что окружающие не успевают разглядеть его стремительных пируэтов и отбивать удары. Глупыми куклами для тренировки выглядят самые сильные и опытные воины, когда рядом с ними танцует «Ветер».

Собственно, люди и узнали о смертоносном танце «Ветра» именно потому, что после его выступления кто-то умудрялся оставаться живым и невредимым, в то время когда вокруг него собирала свой урожай смерть.

Отсюда верная примета: если после танца «Ветра» остаются свидетели — значит, танцевал «Лунный Ветер».

И дельная рекомендация — если «Ветер» оставил кого-то в живых, лучшее, что можно сделать, это немедленно казнить уцелевшего, потому как «Лунный Ветер» не будет оставлять человека в живых просто так. Это либо помогающий «Ветру» агент синоби, либо тот, кого в ближайшее время завербуют.

Дзёте Омиро заявился домой раньше обычного, так что заметившая его первой Марико только руками всплеснула, сзывая служанок спешно готовить мужу ванну и ужин. К слову, готовить ужин должны были не служанки, а повар, служивший в доме самурая Дзёте. Но тот как раз ушел на рынок.

От Марико не укрылось, что ее супруг одет в совершенно новое форменное кимоно с пятью гербами сюзерена в виде косых крестов святого Анудурея, заключенных в круг. Это было странно, ведь самураи никогда не носили с собой денег, а значит, Дзёте нипочем не мог купить кимоно. Впрочем, почему же нет, он мог взять обновку в лавке, с тем, что лавочник позже пришлет приказчика за деньгами. Но зачем?

Марико прикусила губку, лишние траты никак не входили в ее планы. Впрочем, это не главное, следовало догадаться, для чего муженьку понадобилось новое кимоно? Если он испортил старое, отчего было не послать оруженосца домой за сменой? Все это было очень странным.

Помогающий на огороде старик подскочил к хозяину и, с поклоном приняв у него повод, повел коня шагом. За стариком можно было не доглядывать, он делал все как надо, а не как это делают молодые и неопытные вакато, которым нет дела до хозяйского добра. Впрочем, у них с Дзёте было всего-то два самурая, второго он нанял сразу же после вступления в новую должность.

Легко спрыгнув с седла, Дзёте подошел к Марико, но вместо того, чтобы вежливо поклониться, как это было принято в обращении с супругой, вдруг порывисто сжал ее в объятиях, так что кости затрещали. Какое-то время они стояли молча, наконец, муж отпустил почти задохнувшуюся Марико и, взяв ее за рукав, повел за собой в дом.

Она пыталась еще верещать что-то о ванне и скором ужине, но муж приложил палец к ее губам, и говорливая Марико поняла, что пришло время молчать и слушать. Вообще такое поведение мужа наталкивало на самые разнообразные мысли, например, на то, что пришел конец света, потому как если он, воплощенный северный медведь с Хоккайдо, вдруг хочет говорить, а не молча выслушивает женину болтовню, стало быть, скажет что-то по-настоящему важное.

Они прошли в комнату, и Дзёте первым делом задвинул дверь, показывая в сторону лежащих на полу кожаных подушек.

Марико послушно встала на колени, сложив руки в позе покорности и внимания и ожидая, что же будет дальше.

Дзёте никак не мог начать, кряхтя и устраиваясь удобнее, он ворочался на своей подушке, точно медведь в берлоге. Так что Марико догадалась, что то, о чем он желает переговорить с ней, не только тайна, но еще и тайна неприятная и, скорее всего, стыдная. Чего больше всего на свете боялся ее муж, она знала доподлинно: он боялся и обычно всячески избегал любых объяснений, разговоров, боялся высказывать свое мнение. Прямой и честный — ему было проще действовать, нежели рассуждать о том, как следует сделать и почему нужно обязательно сделать.

В обычной жизни он предпочитал слушать болтовню неугомонной Марико, даже разрешал бранить себя за нерадивость и неспособность с должной быстротой отражать удары во время тренировочного боя, нежели вступать с ней в спор.

Теперь же произошло нечто из ряда вон, что-то такое, из-за чего ее неразговорчивый муженек был вынужден не просто говорить, а проявлять в этом деле инициативу.

— Марико-сан. — Дзёте встряхнул головой, собираясь с мыслями. — Марико, мой отец… — Он поперхнулся, порывисто схватился за горло, морщась, сглотнул. — Мой отец предал своего господина, и тот велел ему совершить сэппуку. — Он выдержал взгляд жены, не отводя глаз. — Моя мать не вытерпела позора и тоже совершила самоубийство, последовав за мужем.

Марико прикрыла рот ладонью, за домом послышались детские голоса, должно быть, Сиро играл с соседскими ребятишками в войну. В голове мелькнула мысль: «Ну что же теперь будет с нами, со мной, с малышом Сиро? Шесть лет и вся жизнь…», но она не позволила себе раздумывать слишком долго. Все равно, если Дзёте принял решение уйти из жизни всей семьей, ей придется подчиниться, и сделать это следует с достоинством истинного самурая, дочки хатамото самого Токугава-но Иэясу. Приняв решение умереть, Марико вздохнула с облегчением и улыбнулась мужу.

Должно быть, он прочел ее мысли, потому что бессильно улыбнулся в ответ.

— Моя мама выполнила свой долг с честью, — пришло письмо с подтверждением, что она была спокойной и уверенной до самого конца. И теперь их души уже несколько дней как в пути. Нам же не придется совершить своего долга, так как наш сюзерен потребовал от меня только отречения от отца-предателя. И сегодня я подтвердил, что не желаю иметь ничего общего с ним и родом Дзёте, после чего наш сюзерен, благородный правитель Нагасаки Терадзава-сан, дал мне другую фамилию. Всем нам, велев оповестить по войску, что сегодня умер Дзёте Омиро, умерла Дзёте Марико, умер Дзёте Сиро и родились новые люди, новая семья. — Он наморщил лоб, мучительно вспоминая что-то. Не вспомнил, полез за пояс и, вытащив оттуда свиток, прочитал: «Сегодня родился Амакуса Омиро, и Амакуса Марико, и Амакуса Сиро». Амакуса — так называется деревенька на острове с таким же названием, деревню господин жалует нам как знак признания верности и преданности клану Терадзава, после чего я перехожу на хозяйственную службу в один из его замков, что на границе с Симабара. Я буду работать на складе боеприпасов. Это почетная должность. — Он снова опустил голову. — Напиши отцу, что теперь мы будем носить другую, более достойную фамилию, и сообщи наш новый адрес, господин хочет, чтобы мы двинулись в путь завтра, самое позднее в конце недели.

«Амакуса Сиро — будущий предводитель восстания христиан в Симабара. А мы и едем в самую Симабару. Не этого ли мальчика все время искал мой отец?» — подумала Марико, и эта мысль обожгла ей сердце. Как-то она подслушала, как отец говорил маме, что очень скоро, буквально в тридцать седьмом году, произойдет война, предводителем в которой выступит юный вождь по имени Амакуса Сиро. Отец говорил, что пересмотрел реестры всех самурайских родов в Нагасаки и Симабара, и никакого Амакуса Сиро там не было. Теперь понятно, отчего не было. Оттого, что Амакуса Сиро появился только теперь. Только что…

А что, если ее приемный сын, ее Амакуса Сиро и есть тот самый воин, которого боится даже отец?!

Она прикусила нижнюю губку и, как ни в чем не бывало, весело улыбнувшись мужу, побежала поторопить служанок.

«Амакуса Сиро, Амакуса Сиро», — стучалось в ее разгоряченном мозгу. Откуда отец мог знать о том, что где-то живет такой мальчик? Откуда он вообще обычно знал вещи, о которых не могли знать простые люди?

Когда начнется война, герою Амакуса Сиро должно быть шестнадцать лет, значит сейчас… Она быстро подсчитала и чуть не упала в обморок. Тому Амакуса Сиро, который окажется сильнее сильных. Которому будут подчиняться лесные звери и птицы, тот Амакуса Сиро, который будет, опять же по словам отца, ходить по воде яко посуху, сейчас должно быть шесть лет, и ее ненаглядному Сиро, ее первому другу-приятелю сейчас шесть лет.

Если она выполнит желание мужа и сообщит отцу о своей новой фамилии, месте жительства, о том, что на самом деле у Дзёте еще до брака с ней был незаконнорожденный сын, и его имя Сиро — он без труда сообразит, что это тот самый Амакуса Сиро и явится за головой ребенка.

— Не бывать же этому! — Марико топнула ногой и по-мужски плюнула на землю. — Никогда не бывать! Никто не тронет сына Дзёте, то есть теперь нужно говорить, сына Амакуса, моего сына. И если даже сюда явится мой родной отец. Если он придет и потребует голову Сиро, я скорее заберу его голову, чем позволю убить малыша. Я никогда не напишу отцу письма, и он не найдет нас в новых землях под новыми именами. Лучше я потеряю связь с родным домом, с отцом и матерью, чем предам моего мужа и сына!

И еще одна мысль грела непутевую головку Марико. Если ей не будет дано родить сына, способного прославить род ее мужа, она воспитает великого героя, которого уже сейчас боится даже ее родной отец! Она воспитает воина Амакуса Сиро, и он еще покажет себя!

В конюшне оказались целы и невредимы все лошади, а также уцелели люди, находящиеся в момент нападения там. Пустячок, а приятно. Не тронули нападавшие и зверинец, в котором, к радости Дзатаки, оказались его жена Садзуко, младший сын Содзо, маленькая Тсукайко и одна из служанок, перед самым нападением успевшие схорониться там вместе с перепуганным насмерть Иэёси-сан.

По словам той же Садзуко, Иэёси насильно затолкал их в зверинец, закрыв дверь. В тот момент женщины решили, что гость господина сошел с ума, и пытались всячески усовестить его, но потом, когда во дворе послышались крики боли и лязг металла, они притихли и ждали развязки, спрятавшись за одной из пустующих клеток. Так что погиб только самурай, стоявший у дверей зверинца, который, по всей видимости, решил проявить смелость, и был зарублен тут же на пороге. Да еще сторож, нанятый давным-давно Осибой, отчего-то потерял сознание и провалялся во время всего сражения ничего не видя и не слыша. После, когда он узрел залитый кровью двор и оценил масштаб произошедшей трагедии, Исидо обезножит и останется в таком состоянии на долгие годы, пока… Но об этом после.

О том, откуда старый Иэёси-сан узнал о нападении на замок, тот вообще ничего не мог рассказать, ссылаясь на временное помешательство рассудка. Поняв, что от него все равно не удастся в ближайшее время вытрясти толковой информации, Дзатаки распорядился взять монастырского сторожа под стражу.

Из подвала замка удалось освободить еще несколько человек, которые занимались учетом хранящихся там продуктов и в момент нападения оказались отрезанными от основных сил. А также в лаборатории, которую Дзатаки велел отстроить для доктора Кобояси-сан, из камня, так как любивший экспериментировать с новыми лекарствами лекарь несколько раз устраивал невольные пожары, лежала прикованная к столу пленница синоби. Должно быть, доктор решил провести на ней какие-нибудь испытания и оттого велел притащить девушку к себе, предварительно раздев ее донага и скрутив цепями так, что она не могла пошевельнуться. К сожалению, в замке не осталось никого из стражников, которые выполняли это поручение, так что и спрашивать было не с кого. Сам доктор, а точнее верхняя половина его тела была обнаружена недалеко от кухни, при этом было видно, что, несмотря на смертельное ранение, он еще какое-то время старался ползти, таща за собой змею кишок.

Тут же были отосланы гонцы в деревни, принадлежащие Дзатаки, в его замки, а также с особым донесением к сегуну вынужден был поскакать сам сын Дзатаки Хаято. Как-никак ситуация была из ряда вон, и сегун должен был узнать правду о случившемся не от рядового самурая и даже не от десятника, коих, правда, в замке Дзатаки не осталось, а от родственника.

Переведя жену с детьми и единственной уцелевшей служанкой в домик старосты в деревне, Дзатаки до утра гонял крестьян, пришедших в замок для совершения похоронных обрядов и приводящих в порядок комнаты. К утру к ним на подмогу явилась половина гарнизона из соседнего замка, также принадлежащего Дзатаки. И работа заметно ускорилась.

Раздевшись до набедренных повязок, самураи чистили и скребли изгаженные кровью татами, выставляя их для просушки во дворе, тут же снимали старые изуродованные седзи и на их место лепили новые. Рисовую бумагу доставил помощник начальника гарнизона замка лично, он же привез одежду и письменные принадлежности на случай, если господину понадобится спешно писать еще куда-нибудь.

К полудню следующего дня в подземном ходе, ведущем от главного замка Дзатаки к монастырю бога Компира[27], где по преданию жила возлюбленная кого-то из его предков, были обнаружены здоровый, но насмерть перепуганный секретарь князя Тёси-сан и несколько девушек, которых он успел спрятать во время нападения.

Дзатаки был искренне рад спасению Тёси, так как не любил писать сам. Кроме того, как выяснилось, отважный секретарь успел спасти рукопись, над которой в последнее время работал хозяин замка, и это уже была большая удача.

Не дождавшись окончания похорон, Ал коротко переговорил со старым приятелем, отпросившись у него съездить домой и проведать Гендзико и Умино, которых он рассчитывал отправить в Европу первым же кораблем.

Все постепенно вставало на свои места, и только «Лунный Ветер» затихла на какое-то время в лаборатории доктора, откуда ее никто не стал пока забирать.

Ал написал письма Гендзико и Фудзико, после чего отдал их гонцам, которые должны были доставить послания до приезда его самого. И когда те скрылись из вида, велел своему оруженосцу собирать вещи. Отъезд был назначен сразу же после разговора с Дзатаки.

Несмотря на произошедшее в замке, Ал был спокоен, так как был уверен в своих женщинах. Он знал, что, едва получив зашифрованное послание, Гендзико и Фудзико тут же начнут действовать. Так было всегда, но только не на этот раз. И если юная и прекрасная Гендзико, жена даймё Фудзимото Умино, сразу же отправилась в додзе к мужу, доложить ему о происходящем, Фудзико впервые в жизни не могла исполнить приказ супруга. Дело в том, что буквально за две недели до описанных выше событий жених Марико наконец-то забрал ее в Нагасаки, где ему предстояло служить в ставке даймё Терадзава Хиротака, после чего госпожа Грюку потеряла с ней связь. Что же до Минору, то он как раз отправил жену в паломничество к храму Дзидзо, куда она, скорее всего, отправилась не для благочестивого моления, а для встречи с матерью, воином ордена «Змеи» и злейшим врагом Алекса Глюка.

Неделя прошла в печальных хлопотах, крестьяне и самураи в одних набедренных повязках собирали во дворе трупы, таскали дрова, устраивали погребальные костры. Жечь своих людей Дзатаки приказал по возможности всех вместе, но не получалось собрать сразу же столько дров, да и места для такого большого погребального костра во дворе замка не хватало. Территорию же вокруг замка по большей части занимали рисовые и просяные поля, на которые хозяин Синано не посягнул. И так в хозяйстве убыток на убытке, а тут еще лишаться урожая.

Работавшие в замке самураи перешептывались между собой, что напавшие на замок разбойники ничего не забрали в качестве добычи. То есть вообще ничего. На складе спокойно лежали рулоны дорогого шелка, амбары полнились рисом, не пропали ни драгоценные шкатулки, ни роскошные вазы и тонкая посуда, но это еще ничего. После произведенного побоища осталось в целости все оружие убитых воинов. Но так ведь не бывает! При самом строгом командире простая солдатня завсегда брала все, что плохо лежит. Сам Ким-Дзатаки своих ребят обычно не ограничивал, так как знал, что по большей части набранные из простых крестьян ассигару будет сложно не зацепить что-нибудь ценное у поверженного противника. Другое дело, настоящие самураи — те, с которыми можно хоть к черту в зубы лезть и кому веришь как самому себе. Эти нитки без разрешения не возьмут, честь свою побоятся запятнать.

Впрочем, таких обычно мало.

Получалось, что его замок атаковали истинные самураи. Хотя тоже было не совсем понятно, отчего добычей не воспользовались хозяева напавших на замок смельчаков? Согласно «Теории войны» Сунь-цзы, или, как его иногда называли, Сунь-У, которой очень дорожил Ким и которая была рекомендована высшей цензурой сегуната и в качестве руководства для боевых командиров, и как поучительное чтение для воспитания отпрысков самурайских родов, во все времена любая война велась с целью выгоды. Кто-то бьется за землю, хочет захватить твой замок, забрать рис, оружие, отобрать женщину.

Поэтому воины, пришедшие убивать только ради убийства, выглядели по меньшей мере нелогично.

Единственным объяснением, которое мог отыскать для себя Дзатаки, была месть синоби. Месть за то, что он уничтожил их деревню и забрал пленников. И если это так, ясно, что скоро они явятся по новой, и тогда…

Почему-то в такие моменты особенно хочется жить. Ким подумал, что, наверное, придется переправлять Хаято в один из отдаленных замков, хотя можно ли там спрятаться от синоби? Есть ли вообще такое место, где можно схорониться от мстительных разбойников?

Сам Ким-Дзатаки с момента, когда они втроем с Хаято и Алом выбрались из сокровищницы, все время думал об эликсире «Хэби», которым он решил воспользоваться при первом же подозрении на новое вторжение синоби, будучи готовым в любой момент покинуть столь удобную оболочку Дзатаки и исчезнуть в не известном никому направлении. На самом деле это был единственный разумный выход из создавшегося положения. Другое дело, что для того чтобы все прошло гладко, Дзатаки следовало уйти до того, как вокруг начнется грандиозный махач и полетят головы. Техника выхода из собственного тела и перемещения в новую оболочку требовала некоторого времени для особого сосредоточения или частой практики. Но если первого он мог не получить уже потому, что занесший для удара меч враг вряд ли станет медлить, пока Дзатаки войдет в свой транс, что же касается практики, то и тут у него вряд ли что-нибудь получилось бы, потому что последний раз он практиковался как раз одиннадцать лет назад, когда вышибал дух из брата бывшего сегуна.

С другой стороны, он не хотел ничего менять, его вполне устраивали и положение второго лица в государстве, замки, земли, верные самураи, милые жена и наложницы. Его устраивала его спокойная размеренная жизнь, нравилось диктовать молодому секретарю Тёси-сан, разглядывая его уродство, нравилось нянчиться с Тсукайко, нравилось неизведанное ранее ощущение своей новой, неправильной любви к беззащитной, скованной по рукам и ногам пленнице и запах прелой листвы, остававшийся после встреч с ней.

На самом деле «сына» имело смысл убрать из замка еще и потому, что тот был буквально пропитан запахом прелых листьев, который все чаще он ощущал как раз от него. Проклятый Хаято без зазрения совести пользовался беспомощной девкой, и с этим нужно было что-то делать. Мало того, Дзатаки то и дело ловил себя на том, что пришедший к нему с каким-нибудь докладом Хаято невольно начинал водить носом, выискивая преступный аромат, исходивший от самого Дзатаки. И он — Дзатаки — в ответ тоже начинал расширять ноздри, втягивая встречный поток осеннего воздуха.

Иногда, просыпаясь утром в своей постели, Дзатаки слышал аромат листвы, исходящий от его ночной одежды или тела.

Дошло до того, что Дзатаки, прежде чем выйти к Хаято или своим самураям начал обнюхивать свою одежду, опасаясь, как бы интенсивный аромат не спалил мозги его собственной охране.

Несколько раз он просыпался посреди ночи с неистовым желанием немедленно взять в руки меч и уничтожить ненавистного Хаято, осенний запах которого становился день ото дня все сильнее и сильнее.

Хотя, скорее всего, следовало опасаться и того, что именно Хаято решится в конце концов устроить мятеж против отца и заполучить себе земли, замки и лесную деву.

Наконец Дзатаки не выдержал и подписал приказ об отправке сына в Эдо, где тот должен был войти в отряд личной охраны сегуна Хидэтада.

Отряд Ала в количестве четырех десятков самураев, все конники, двигался в сторону земель, принадлежащих клану Фудзимото. На всякий случай при себе у него были пропуска, еще год назад подписанные зятем Умино. Эти бумаги должны были помочь хатамото бывшего сегуна без лишних проблем добраться до Хиго, главного города клана Фудзимото. Для проезда по территории Дзатаки у него были другие пропуска, которые он держал при себе, готовый в любой момент быть задержанным бдительной приграничной стражей.

Да, стража стражей, а ведь не помог никто, пока вражья сила вырезала людей в главном замке провинции Синано. Все ослепли и оглохли, потеряли чувствительность или разом утратили честь, если пропустили к замку своего сюзерена вооруженное войско. Пропустили на самом охраняемом участке, где постов натыкано у каждой деревни, что верстовых столбов в России.

Ал сплюнул и тут же углядел впереди темные силуэты поджидающих кого-то воинов. Из-за расстояния было невозможно разглядеть ни гербов на одежде и щитах, ни знамен. Прищурившись, он пересчитал незнакомцев, их оказалось десять человек, хотя, возможно, остальные просто дожидались своего часа в удобной засаде.

— Пост, что ли? — Ал обернулся к едущему на расстоянии копья десятнику, своих новых людей он не знал еще по именам, так как это были не просто самураи Дзатаки, а самураи, прибывшие из другого замка на замену полегшему гарнизону.

— Не было здесь никакого поста, когда мы шли на выручку в замок. — Почесал в затылке десятник, на всякий случай оправляя броню. — Да и многовато их для обычной дорожной проверки.

— Пятьдесят, — прищурившись, сосчитал новый оруженосец.

Ал резко повернулся к незнакомцам, в их полку действительно прибыло.

— Может, усилили охрану после… — Оруженосец не решился уточнять после чего.

— Какую охрану? Какая проверка документов? Они же без формы, без гербов. Разбойники! — С этими словами молодой лучник резко натянул тетиву и, метнув первую стрелу, тут же наложил вторую, третью.

Ал даже вякнуть не успел, как с той стороны образовалась одна свободная лошадь, и еще один всадник схватился за шею.

— Простите, что не все в цель, — рука лучника быстро скользнула к колчану и вернулась еще с несколькими стрелами, — но на таком расстоянии о точности речи нет, впрочем, не попасть в плотный строй тоже было бы странно.

— Да что ты творишь?! Они же нам ничего… — только и успел выдохнуть Ал, но со стороны неприятеля уже начали отвечать, и ему пришлось спрятаться за щит.

Со стороны отряда Ала пала одна лошадь, ее всадник оказался придавленным, но никто не ринулся помогать ему.

— Щиты! — скомандовал Ал. И выхватил свой собственный лук, правда, это у него получилось не столь ловко, как у провокатора.

— Ну вот, доигрались, теперь они летят все к нам, — протянул кто-то за спиной Ала. — Пятьдесят на конях, а сколько еще в засаде?!

— Черт бы вас всех! — Ал пустил несколько стрел, старательно прицеливаясь. Огнестрельного оружия с собой не было, а с луком он обращался не ахти как. Рядом с ним отстреливались его самураи. Следить за ними не было ни времени, ни возможности. За все время он успел всего-то пару раз оглянуться на своих парней и чуть при этом не поймал горлом стрелу. Очень она ему там нужна!

Когда до врагов оставалось метров триста, он уже мог разглядеть лица и выбирать себе мишени. Первым делом следовало уничтожать командиров, как правило, без талантливого руководства рядовые не скоро могут разобраться, что к чему, и их легко перебить.

Ал прицелился в самурая в рогатом или крылатом шлеме с деревянным щитом, но передумал. Легкая японская стрела все одно не пробьет деревяшку, что уж говорить о шлеме, поэтому направил ее в неприкрытый лоб лошади. И тут же схватил вторую. Другая стрела досталась растяпе, забывшему прикрыться щитом.

Отбросив щит, Ал старался выглядеть самые уязвимые места противника и лупил по ним. Враги падали на землю один за другим, но их не становилось меньше, так как из леса наступали следующие.

— Да сколько же их?! — Ал оглянулся на своих людей, кто-то уже валялся под копытами коней, оруженосец отважно закрывал его своим щитом.

Ал выхватил меч, отбрасывая бесполезный лук, взял в левую руку щит. По уму, должно быть, следовало укрыть своих людей, пока не стало слишком поздно, но поздно уже стало.

Несколько его людей бросились вперед, прикрывая командира. Лязг металла, ржание лошадей, грохот падающих тел. Ал оттолкнул оруженосца, ругнувшись, чтобы не путался под ногами, и встретил прорвавшегося к нему всадника ударом снизу вверх, метя в безвинное животное. У лошади из рассеченного горла хлынул фонтан крови, передние ноги подломились, и она кувыркнулась на скорости через собственную голову, ломая всадника. Рядом другой гостенек налетел на выставленную пику, на секунду зависнув в воздухе, точно бабочка на булавке.

Следующий всадник замахнулся на Ала мечом, но тот успел прикрыться щитом, одновременно выбрасывая вперед и вверх собственный меч, который тотчас же влетел в незащищенную подмышку нападавшего.

Конь под Алом вздрогнул и повалился наземь, увлекая за собой всадника. Тут же кто-то из одетых в рванину врагов попытался кольнуть его мечом в горло, Ал прикрылся своим мечом, звякнула сталь. Ронин тут же занес меч еще раз, рассчитывая достать противника, воспользовавшийся паузой Ал чиркнул своим мечом по горлу его коня.

Слава богу, сам он умудрился не запутаться в стременах и оказался не придавленным собственной лошадью. Но передышки не предполагалось, на него уже двигалась темная фигура укутанного в поношенный плащ оборванца, рука которого недвусмысленно сжимала рукоять направленного на Ала меча.

— Ну, и кто тебя звал? — Ал отступил было на шаг, но споткнулся о труп собственного коня и позорно грохнулся наземь. Его противник попытался воспользоваться временной беспомощностью Ала, но не тут то было, вездесущий оруженосец со всей силой заехал незваному гостю щитом под ребра. При этом сам он ловко фехтовал с другим оборванцем, поэтому при всем желании не мог вечно стоять над Алом.

Впрочем, этого и не потребовалось. Ал вскочил на ноги и, заведя меч за спину, встретил нового врага ударом, которым обычно крестьяне рубят дрова. Раз! Тело нападавшего развалилось на две части.

Малоприятное зрелище, Ал шагнул в сторону и тут же получил рукоятью меча по голове. В ушах зазвенело, одновременно с этим он увидел летящую в лицо пику и шлепнулся на землю, инстинктивно прикрывая голову. Кто-то наступил на него. Потом сверху придавило чем-то тяжелым. Ал попытался выдернуть ноги из-под свалившегося на него трупа. И тут день превратился в ночь.

Получив письмо мужа, Фудзико сразу же принялась за расшифровку простого с вида текста. На самом деле шифр был ей не просто знаком, она знала его с самого детства, так как это был шифр, изобретенный в свое время ее дедом — Тода Хиромацу, благодаря которому долгие годы он переписывался со своими внучками Фудзико и Тахикиро, вышедшими замуж за хатамото Токугава, Арекусу Грюку. Опасаясь, как бы зять не пронюхал насчет его отношений с внучками, Хиромацу строго-настрого запретил им раскрывать мужу шифр, так как особый, не очень сложный, но по-своему гениальный шифр был семейной ценностью, а простодушный Хиромацу предполагал, что брак с варваром, вызванный исключительно прихотью сюзерена, получится скоротечным и вскоре Токугава пожалеет о своем решении и вернет внучек в лоно семьи.

Но шли годы, у Фудзико народились дети, а ее странный супруг все еще почему-то был с ней. Мало этого, вдруг всесильный Хиромацу начал понимать, что любимые внучки и правнуки не являются его нераздельной собственностью. Они жили в доме Арекусу, подчинялись его приказам, носили его имя. И теперь сам Хиромацу зависел от зятя, который запросто мог запретить внучкам открывать дверь перед прежде грозным воителем, другом и правой рукой Токугава Иэясу.

Поэтому, когда старшему, Минору, исполнилось двенадцать лет, Хиромацу сдался и тайно передал Фудзико приказ обучить зятя семейному шифру.

С того дня всю важную секретную информацию Ал передавал жене исключительно в зашифрованном виде, причем шифровал только ее фамильным шифром.

Прочитав письмо мужа, Фудзико какое-то время сидела молча, обдумывая произошедшее, и затем попросила служанку пригласить к ней Минору. Тот не заставил себя долго ждать и вскоре предстал перед матерью, широко раздвинув двери в ее комнату. Высокий и статный, с самурайским пучком и гладко выбритым лбом, он казался юным богом. Сегодня на Минору было надето синее шелковое кимоно, в руках он держал флейту.

— Ваш отец прислал письмо особой важности, — спокойно произнесла Фудзико, невольно любуясь сыном. Ее лицо при этом не выражало эмоций, спина была прямой. Толстая, похожая на фигурку Хотэя[29] жена, дочь и внучка даймё сидела на пятках, ее руки покоились на коленях, волосы были уложены в изящную прическу на китайский манер с двумя темными шпильками. Перед Фудзико лежало письмо мужа.

— Письмо особой важности? — переспросил Минору, задвигая дверь и присаживаясь на подушку напротив матери.

— Да. И я впервые не могу выполнить приказ. — Фудзико выдержала паузу. Ее лицо казалось отрешенным и одновременно с тем почти что просветленным.

Минору невольно содрогнулся.

— Что значит вы не можете выполнить приказа?!

— Ваш отец требует, чтобы мы ждали его приезда все вместе, готовые в любой момент отправиться в дорогу. Он хочет, чтобы я подготовила к отъезду всех! Всех, это значит вас, сын мой, вашу сестру Марико и вашу жену Юкки. Но кто скажет, где теперь они? — Фудзико смотрела перед собой, теперь уже не замечая Минору. — Если к приезду вашего отца я не смогу выполнить приказ, мне останется только покончить жизнь самоубийством.

По сёдзи ударили первые капли дождя. Минору смотрел на мать, пытаясь разгадать, что она задумала. Но та не собиралась раскрывать сразу же все карты, явно оставляя самое важное на финал.

— Я немедленно отправлюсь за Юкки сам и пошлю кого-нибудь в Нагасаки за Марико и ее мужем, — неуверенно предложил он. Мать пугала его.

— Боюсь, что у вас ничего не получится. — Фудзико прикусила нижнюю губу. — Втайне от вас я посылала самураев приглядеть за вашей супругой. — Она поймала убийственный взгляд сына и улыбнулась под густым гримом. — Они доложили, что в храме Дзидзо она имела встречу с одной дамой. Вы, конечно, догадываетесь, с кем? Осиба, ее мать, никогда не оставит нас в покое. А ваша хваленая Юкки точно такая же, как ее проклятая мамаша. Ведьма из ведьм! Теперь, когда они встретились, Осиба ни за что не отдаст вам дочь обратно. Все знают, как она ненавидит вашего отца!

— Полно вам, — Минору начинал злиться, — я знал, что Юкки захочет встретиться с матерью, и не запретил ей это. Зачем? Представляете, как нам с вами было бы плохо, запрети отец нам видеть друг друга, — он попытался примиряюще улыбнуться.

— Осиба пытала вашего отца! Пытала раскаленным железом! — Лицо Фудзико покраснело, губы дрожали. — Пытала, а потом просила у Токугава, чтобы тот обезглавил Арекусу! Обезглавил вашего отца! Вы это не учитываете. Как вы думаете, в каком случае женщина действует столь жестоко и столь решительно?

— Если она люто ненавидит мужчину?.. — попытался догадаться Минору и тут же напоролся на колкий взгляд матери.

— В том случае, если она смертельно влюблена в него! Влюблена в своего заклятого врага! Ха-ха. Я, слава Будде, уже давно замужем и знаю много такого, что вам, молодой человек, еще только предстоит узнать.

— Госпожа Осиба, жена господина Дзатаки, влюблена в моего отца?! — Минору вскочил, но тут же сел, придавленный тяжелым взглядом матери.

— Влюблена не то слово! Она испытывает страсть к человеку, которого поклялась убить. И убьет. Рано или поздно, если мы не помешаем ей в этом.

— Любить и убивать? — Минору вытер ладонью взмокшую шею, дождь за окном помогал расслабиться. — Если бы госпожа Осиба была действительно влюблена в отца, ей следовало открыться ему или, еще лучше, попытаться встретиться с ним наедине… она могла бы изменить Дзатаки, но убивать того, кого любишь…

— Осиба не может изменить Дзатаки, потому что об этом сразу же станет всем известно. — Фудзико вздохнула. — Если бы все было так просто, стала бы я волноваться? Но проблема змеи в том, что она не может не кусаться. Проблема Осибы в том, что она влюбилась в вашего отца и моего мужа вопреки собственной воле и здравому смыслу. Влюбилась, когда ей был дан четкий приказ выпытать у него необходимые ей сведения. Влюбилась в того, о ком должна была думать не иначе как о вещи. Когда-то Осиба была наложницей самого Тайку, у них родился сын Хидэёри. Но этот сын ничего не получил от наследства своего легендарного отца. Замок в Осаке, а Хидэёси-Тайку владел всей Японией. — Она задумалась. — Потом Осиба мечтала сделаться женой Иэясу, но тот выдал ее замуж за своего сводного брата Дзатаки. Тоже, конечно, неплохо, не за первое лицо в государстве, так за второе. Она родила Дзатаки Юкки, но когда этой девочке исполнилось каких-нибудь шесть лет, та потребовала себе вас в мужья. Подумать только, шесть лет… воистину, будь она моей дочерью, я бы быстро научила маленькую негодяйку уму-разуму. Без сомнения, то же самое сделала бы и Осиба, но обстоятельства были не на ее стороне. Как вы помните, Осиба уже предпринимала попытки помочь Хидэёри поднять восстание против правящего режима сёгуната. Подняла и потерпела неудачу. Так ей и надо, змее подколодной! — Фудзико подняла с пола веер и начала им обмахиваться. — Оттого она, змеища, и пикнуть не посмела, когда ее дочка начала хвостом крутить.

— Но вы же всегда говорили, что моя женитьба на Юкки — очень хорошая партия и выгодное дело. Что через Юкки мы роднимся с кланом Токугава! С правящим домом! — Минору не на шутку разозлился на мать, которая то прославляла невестку, благодаря женитьбе на которой Минору сделался даймё, получив новые земли, и его имя, равно как и имя Арекусу Грюку, было вписано в реестр самурайских родов. Теперь же она бранила ни в чем не повинную Юкки так, словно она была не его женой и дочерью самого Токугава Дзатаки, а неведомо откуда привезенной пленницей.

— Это, конечно, так, и вы получили столько, сколько может получить человек, переживший мучения и приговоренный к новым. — Фудзико многозначительно подмигнула сыну. — Я говорю о том, что ваша Юкки — настоящая ведьма! Все это знают.

— Я попросил бы вас… — Минору чувствовал, как разлетается все его хваленое спокойствие. Мысли о магической силе жены не давали ему покоя целых десять лет, десять лет, которые они числились женихом и невестой, а на самом деле…

— Ваша Юкки — лиса-оборотень, горная ведьма! Смерть в соблазнительном женском обличье, вот кто она! — продолжала шептать сквозь зубы мать. — Это из-за нее я похоронила десятки смазливых служанок. Крестьяне уже шушукаются, что стоит мне взять в услужение новенькую девушку, не проходит и месяца, как ее везут на погребальный костер.

Минору передернуло.

— Что, скажете, не так? Кто пьет их кровь? Кто пьет кровь безвинных девушек, если не ваша дражайшая супруга. Юкки, дочь Дзатаки и ведьмы Осибы, не менее опасная, а может быть, и более опасная, чем ее мать!

Минору потряс головой, стараясь согнать с себя состояние полной покорности, в которое так любила вгонять его мать. На самом деле в сказанном была доля истины. Да еще какая! Осиба с самого рождения принадлежала к ордену «Змеи», агенты которого, принимая эликсир, получают возможность перемещаться во времени и пространстве. Это сама Юкки ему рассказывала. А Юкки знает. Знает, потому что ее кровь, кровь ребенка адепта ордена, содержит в себе столько этого эликсира, что Юкки может не только перемещаться во времени и пространстве, Юкки может выходить из собственного тела и затем занимать тело другого человека. Например, служанки.

Так было много раз, Юкки была помолвлена с Минору с шести лет, тем не менее даже в этом возрасте ей хотелось любви, хотелось быть с Минору. И, вместо того чтобы спокойно ждать, когда ее тело достигнет девичьей зрелости, а Минору найдет себе другую, Юкки вселялась в тело пригодной для соития девушки, они с Минору любили друг друга какое-то время, а потом она как ни в чем не бывало возвращалась в свое собственное тело. Тело, которое не успевало испортиться, потому что Юкки, прекрасно управляя временем, умудрялась вернуться в себя в ту же минуту и секунду после того, как вылетела. Что же касается безвинно убиенных служанок, они не обладали и частью способностей маленькой ведьмы.

Поэтому Минору не смел спорить с матерью, но с другой стороны, он не мог позволить ей плохо думать о своей жене…

— Я поеду и привезу Юкки, и вам не придется совершать самоубийство, — попытался он закончить разговор.

— Привезешь Юкки, не привезешь Марико, конец все равно один, — отмахнулась мать.

— К тому же вам прекрасно известно, насколько отец не одобряет, когда люди сводят счеты с жизнью. — Минору поклонился, ткнувшись лбом в пол.

— Ваш отец продолжает оставаться варваром. — Фудзико поклонилась в ответ, отчего ее груди свесились, точно два старых мешка.

— Скажите честно, вам просто хочется умереть? Что-то случилось? — Минору проникновенно заглянул в глаза матери, но ничего не прочел в них.

— А чего я не видала на этом свете? — Губы Фудзико растянулись в добродушной улыбке. — Замужем за японцем была, за варваром тоже. Рожала детей живых и мертвых, двоих по приказу вашего отца доктор вырезал из моей утробы, когда они не могли сами вылезти наружу. Я потеряла любимую сестру и сына Амакаву, которого замучила в тюрьме ведьма Осиба. Я чуть не потеряла вас, а теперь мои дочери свили собственные гнезда, ваш отец сиднем сидит в замке Дзатаки, попивая с ним саке, вы можете думать только о своей молодой жене, а мне остается только сидеть здесь совершенно одной и просить у Будды смерти… К тому же последнее время у меня невыносимо болит спина. Доктор говорит, что это от излишнего веса и что я должна меньше есть. Но что мне делать, если не есть? — Она уронила слезу. — Я больше никому не нужна и хочу освободиться от этой жизни. Поэтому я совершу самоубийство, как не справившаяся со своими обязанностями жена, и спокойно отойду в мир иной.

— Но отец, он нуждается в вас! — Минору вновь склонился перед матерью, взяв ее пухлую ручку в свои изящные ладони с длинными пальцами.

— Да, я имею еще долг перед вашим отцом. Долг перед мужем, но если я не выполню его распоряжения, имею полное право совершить сэппуку.

— Делайте, как считаете нужным, но умоляю вас, не спешите. — Минору не знал, как отговорить мать, решив на всякий случай с ней не спорить. — Если вы совершите самоубийство до того, как повидаетесь с отцом, вы не сможете узнать его планов. А в них вы, скорее всего, занимаете далеко не последнее место. Вы нужны отцу! Я более чем уверен в этом! И если без вас он не справится с возложенной на него миссией и потеряет свою честь… — Минору покачал головой. — В этом случае его смерть и наши смерти камнем лягут на вашу душу. — С этими словами он покинул окончательно сбитую с толку мать.

Задвинув за собой дверь, Минору несколько раз вдохнул и с шумом выдохнул воздух, восстанавливая сердечный ритм. Ему следовало оставить вместо себя управляющего, отдать необходимые распоряжения по замку и послать человека в Нагасаки к Марико.

Давно привыкший, что мать вечно жалуется на плохое самочувствие и мечтает покончить с собой, он, наверное, должен был бы пропустить сказанное мимо ушей, но на этот раз ее речи казались ему более чем основательными. Все дети пристроены, а значит, у нее нет никаких долгов перед ними. И если теперь она не выполнит приказ мужа, она имеет полное право совершить сэппуку. Об этом следовало задуматься, а возможно и остаться в замке с матерью. Но Минору прекрасно понимал и то, что если Фудзико взбрело в голову покончить с собой, он не сможет ей помешать, даже если будет сидеть перед ее дверью днем и ночью. С другой стороны, за женой должен был ехать он сам, так как капризная и привередливая Юкки могла отказаться возвращаться домой с простым самураем.

Первое, что увидел, очнувшись, Ал, было удивительно прекрасное лицо своего давнего врага Осибы. Правда, можно ли было назвать эту даму давним врагом? Женщиной, с которой его неустанно сводила судьба уже без малого двадцать пять лет и которая, вопреки всему, отчего-то оставалась все так же сказочно прекрасна, не старше, чем в день их памятного знакомства, когда он впервые встретил Осибу, и та пригрела его раскаленной кочергой.

Незабываемое впечатление! Правда, Токугава Иэясу говорил тогда, что злючка не пытала, а скорее ласкала его на свой лад. Но даже если рассматривать пытки как эротические прелюдии, Ал не собирался испытывать подобное еще раз.

Поэтому, едва увидев лицо первой красавицы Японии, он немедленно закрыл глаза, моля всех известных ему богов, чтобы увиденное оказалось сном. Сном, бредом, посмертными фантазиями, только не реальностью, только не новой порцией пыток и унижения. А ведь он, Ал, до сих пор не посчитался с ведьмой за смерть своего родного сына Амакаву.

Ал заскрипел зубами и принудил себя вновь открыть глаза. Проклятое видение не только не исчезло, а еще и издевательски улыбнулось ему, так что по всему телу хатамото бывшего сегуна побежали сладкие мурашки.

— Доброе утро, Арекусу-сама. — Осиба не только не поклонилась ему, а, как раз наоборот, улыбнулась голливудской улыбкой, явив необыкновенной красоты белые зубы заправской хищницы.

— А мой священник утверждал, что я попаду в рай. Но если он прав, и я в раю, что в нем делает такая дрянь, как ты?! — приветствовал он явление Осибы.

— Ну зачем же так грубо, мы теперь родственники, к тому же мои люди спасли твою негодную шкуру, и я могу рассчитывать, если не на благодарность, то, по крайней мере, на некоторую вежливость. — Осиба нахмурила идеально ровный лоб, одна из ее безупречных бровей вопросительно поднялась вверх, отчего Ала бросило в жар.

— А не твои ли люди перед этим напали на меня? — Ласковым тоном подпел ей Ал.

Осиба кокетливо закрыла лицо веером, Ал сел, поправляя съехавшее одеяло. Находиться безоружным в присутствии Осибы было весьма опасным, не говоря уже о том, что никто из известных ему людей никогда не хвастался, что осмелился лежать в присутствии этой воплощенной убийцы, поэтому Ал сел, оправляя откуда-то взявшееся на нем ночное кимоно. Тело болело, но не так, как обычно болит после того, как на тебя во время боя сваливается труп лошади. Хотя кто сказал, что его придавила именно лошадь? Быть может, это был человек… В любом случае следовало ожидать худшего. Ал пощупал забинтованную левую руку и нашел повязку идеальной. Мало того, все его тело было растерто каким-то ароматным маслом, скорее всего, кто-то из замковых врачей Осибы растирал его всего, стараясь восстановить кровообращение.

— Я надеюсь, вам уже лучше? — Осиба поднялась и подошла к окну, демонстративно поворачиваясь к Алу идеально ровной спиной. Мол, бей, если отважишься.

Ал никогда не бил женщин, тем более впадлу было бить в спину. Без сомнения, Осиба была достойна виселицы, была достойна хорошего удара мечом, который рассек бы проклятую убийцу надвое, но все это Ал мог проделать только с вооруженным врагом. Перед ним же сейчас была прекрасная женщина в нежном голубоватом кимоно с фиалками и поясом с золотыми кувшинками. Она была мила и нежна. Кроме того, Ал отдавал себе отчет, что если бы эта восхитительная женщина пожелала видеть его мертвым, сейчас он уже не смог бы разговаривать с ней.

— Я думаю, нам наконец-то следует поговорить с вами, господин Грюку. — Она чарующе улыбнулась, повернув изящную головку на тонкой белоснежной шее в сторону своего гостя.

— Поговорить? О чем, Осиба? — Вопреки ожиданию, его голос не дрожал, хотя тело начала заволакивать приятная истома.

Наверное, следовало накричать на эту невозможно-красивую женщину, обвинить ее в смерти сына, избить, истоптать на худой конец, но Ал мог только смотреть на мистическим образом не увядающую красоту этого непостижимого существа, с каждой секундой понимая, что вязнет в нем, точно в болоте. Болоте, из которого никогда не было, нет и не будет выхода.

Большие карие глаза Осибы с колдовской поволокой светились все поглощающей страстью, Ал вздохнул и неожиданно для себя выдал:

— Отчего ты совсем не постарела, ведьма Осиба? В чем секрет твоей красоты? Пьешь кровь девственниц? Сожительствуешь с дьяволом?

Отчего-то эти обидные для всякой другой женщины фразы получились до приторности комплиментарными для вечно юной чаровницы. Да, в этот момент он невыносимо хотел эту женщину. Хотел вопреки здравому смыслу и элементарной логике. Хотел, зная, что именно она приказала обезглавить его родного сына Амакаву и соблазнила приемного Минору, выдав затем за него это воплощение зла — Юкки.

— Пластика. — Осиба присела на подушки перед Алом, не на колени, как это принято у японских женщин, а неожиданно на задницу, изящно откинувшись на локти и положив ногу на ногу.

Такого Ал не ожидал.

— Пластика, пластика. Не ослышался. Ты ведь давно знаешь, что я, так же как и твой приятель, агент ордена «Змеи», а значит, тоже имею доступ к заветному эликсиру, при помощи которого могу перемещаться в прошлое и в будущее… — Она вновь улыбнулась ему, запрокинув голову, отчего кимоно на ее груди приоткрылось, заставив Ала задрожать от страсти.

— Ты была в будущем? В моем времени?! В моей стране? — Он хотел закричать, но вместо крика получился какой-то придушенный хрип.

— В твоем времени, но только не в твоей стране, глупенький варвар. Стала бы я доверять свое лицо золотоволосым громилам, которые не ценят прекрасного и могут думать о женщине только как об игрушке для удовлетворения своей похоти. Я делала операцию в одной из очень хороших и дорогих токийских клиник, конечно. Нагляделась много нового… Впрочем, я не о том. — Лицо Осибы вдруг сделалось серьезным, между бровей появилась остренькая, похожая на стрелку вертикальная складка, признак очень сильной воли.

— Скажи, Арекусу, кто напал на тебя? Не те ли синоби, что взяли замок Дзатаки? — Теперь ее голос вибрировал от волнения.

Ал пожал плечами. Действительно, откуда он мог это знать.

— Мой куратор сообщил, что Дзатаки сделал новую глупость, он истребил деревню синоби, и теперь те мстят!

— Деревню синоби?! — не поверил Ал.

— Ты не знал об этом?! — Голос Осибы дрожал, глаза пылали.

Ал отрицательно помотал головой.

«Ну Ким, ну осел! Сам же себя подставил под такие проблемы. Только зажили как люди! На кой ему эти разборки с синоби?!»

— Ладно бы себя, — перехватила его мысли Осиба. — Ты еще не понял, что если синоби начнут уничтожать клан, к которому принадлежит Дзатаки, они уничтожат не только его.

— А и тебя, ты же официально числишься его женой. — Ал усмехнулся. — У тебя будут роскошные похороны, Токугава-но Осиба.

— Не только у меня, а и у Юкки! А если казнить Юкки как дочь Дзатаки, придется уничтожить и Минору как ее законного супруга! А заодно, возможно, и всю его семью!..

— Хватит! — Ал инстинктивно сжался.

— Арекусу, я понимаю, что мы с тобой давние враги. Что ты ненавидишь меня, и правильно делаешь. Но теперь, как это говорят у вас в будущем, мы в одной лодке. И либо мы снова разбежимся по углам, и синоби вырежут всех поодиночке, либо сплотимся и постараемся дать им достойный отпор!

— Дзатаки уничтожил деревню синоби, потому что они должны были ликвидировать его? — Ал старался собраться с мыслями.

— Все, что мне нужно от тебя, это помочь наладить связь с обществом «Змеи», к сожалению, мой куратор появляется, когда это ему нужно, а не когда я отчаянно в нем нуждаюсь, и я совершенно без связи. Я хочу попросить защиты у ордена, и если согласятся закинуть меня и Юкки в будущее, где я уже была, ты отправишься с нами, чтобы помочь нам там освоиться. — Она вздохнула. — Конечно, во все времена люди остаются верны сами себе. Они всегда будут любить деньги и желать красивых женщин, но в вашем мире есть много такого, для осознания чего необходимо время, которого у нас может и не быть. Когда я жила в новом Эдо, или, как его там называют, Токио, я вообще не выходила из той волшебной клиники, вернувшей мне молодость. Не выходила, потому что понятия не имею, как следует себя держать в этом новом обществе, как управлять самодвижущимися повозками, одеваться так, чтобы мой вид не вызывал подозрений. Я не знаю, как следует вести себя, чтобы сойти в том обществе за свою. Что запрещено, а что дозволено, что считается нормой, а что распущенностью. Но я прекрасно обучаюсь, и ты мог бы помочь мне там первое время. Если же мы не отыщем моего куратора, ты поможешь нам сесть на корабль и отправиться в любую страну света, где могут жить цивилизованные люди и где нас не отыщут синоби. Спасая меня и Юкки, ты спасешь свою семью, которую сможешь вывезти вместе с нами. Моего золота достаточно для того, чтобы прожить на чужбине не одну жизнь, да еще как прожить! — Она зацокала языком.

— Ага, разбежалась! Так я и стану тебе помогать, ведьма Осиба! — Ал сплюнул на белоснежные татами. — Сдохни, Осиба, я пальцем не пошевелю.

— Сдохну, непременно когда-нибудь сдохну, — подтвердила она, — все сдохнут, но уж лучше от старости, чем от меча синоби.

— Что же до убраться отсюда, то это я согласен, в будущее или в другую страну — это, пожалуйста, со всей семьей, и может быть даже с твоей Юкки, раз уж Минору так втюрился в нее, но при чем здесь ты, Осиба? Почему я должен спасать твою перетянутую шкуру? В чем моя корысть?

— Твоя корысть? — Глаза Осибы сделались маслеными, она придвинулась к Алу, отчего тот, вопреки своей воле, задрожал всем телом. — Я очень виновата перед тобой, Арекусу-сан. — Ее голос сделался глубоким, грудным, красавица облизала пухленькие, явно накачанные гелем губки, отчего Ал застонал чуть ли не в голос. — Однажды я невольно отняла у тебя твоего сына Амакаву. Признаю, это была ужасная ошибка, и я глубоко раскаиваюсь. Поэтому я предлагаю тебе достойную замену, себя в качестве твоей наложницы. — Она подползла ближе к уху Ала, точно хотела сообщить ему что-то интимное, но вместо этого защекотала мочку его уха теплым, влажным язычком, доводя мужчину до неистовства. — Я буду принадлежать тебе до тех пор, пока не рожу тебе сына вместо Амакаву. Подумай сам, даже у таких ведьм, как я, дети не появляются за одну секунду, — она обняла шею Ала, лаская языком его шею, — подумай, милый, даже после того как я зачну, а это не обязательно должно быть быстро, я все равно останусь с тобой девять долгих месяцев. Девять восхитительных, полных неги и страсти месяцев…

— А если родится девочка? — Ал понимал, что попался, но уже не мог выбраться из расставленных Осибой силков, все его существо трепетало под напором безумно прекрасной женщины, отвечая ее призывам, подчиняясь ее приказам. Желая только одного, жить и умереть во имя ее прекрасных глаз!

Дзатаки с трудом сдерживал раздражение, охватывающее его всякий раз, когда Хаято проходил мимо него, распуская вокруг себя дивные ароматы прелой листвы. Возможно, следовало употребить родительскую власть, и он уже попробовал услать ненавистного наследника в далекие дали, но тот точно специально умудрился упасть с коня, повредив себе руку. Так что пришлось оставить мерзавца дома. Дома же он, вместо того чтобы отлеживаться в своих комнатах, без зазрения совести шлялся в лабораторию, где все еще содержалась пленница синоби.

«Случайно выпал из седла, тоже мне ребеночек — великовозрастный болван! За такое нечаянно бьют отчаянно!»

Теперь Дзатаки оставалось последнее, отобрать у Хаято девушку и устроить ее вблизи собственных покоев под неусыпным надзором стражи. Это было именно тем, что он собирался сделать сразу же после отъезда сына. Но, должно быть, сохранить добрые доверительные отношения в собственном замке было не суждено им обоим.

И хоть здравый смысл подсказывал ему, что нужно всего лишь подождать несколько недель, после которых можно будет с чистой совестью спровадить наследника и забрать девушку себе, это было не так-то просто. Какая-то невероятная магия тянула Дзатаки в лабораторию, откуда с властным упорством по всему замку расходились волны осенних ароматов.

И Дзатаки не мог отказать себе в радости каждый день являться к таинственной узнице, и, дрожа от страха и понимая, что если его разоблачат, от слухов будет уже не отделаться, он снова и снова целовал худенькие плечики, стремясь отразиться в необыкновенных глазах безумной девы.

Много раз обнимая бесчувственную девушку, Дзатаки ловил себя на мысли, что если их застанет на месте преступления сын, он, без сомнения, убьет его, чтобы владеть пленницей единолично.

С другой стороны, сын ведь отлично знал, что именно влечет отца к лесной деве, и мог бы оставить ему эту, возможно, последнюю в жизни отраду, чтобы не потерять ни лица, ни расположения старшего в доме. Он мог бы уехать сам или забыть о том, что его отец спит с пленницей синоби, но Хаято не собирался отступать.

Ал задумался. С одной стороны, Ким дал ему конкретное задание отправить родственников за границу, чтобы они не погибли в результате восстания 1637 года и не попали под дальнейшие репрессии, когда с самими восставшими будет покончено. С этим делом можно было тянуть еще целых десять лет, что радовало.

Ал потянулся, обнаруживая, что уже несколько лет забытая утренняя эрекция, похоже, опять начала доставать его несвоевременной побудкой. Злыдни Осибы же, как и следовало ожидать, давно след простыл. Да, проклятая баба всегда возникала на его пути, когда была нужна ему как собаке палка, и исчезала, едва в ней обнаруживалась реальная нужда.

С другой стороны, нарисовался другой, пожалуй, более опасный враг, нежели известный исторический факт — восстание на Симабара, который Ал и Ким (ныне Дзатаки) пытались как-то обойти. Наследник Токугава Иэясу Хидэтада и его синоби. И тут уже не было известно какого-то определенного времени или места. Учебники истории молчали о клановых войнах, произошедших в этот период времени, а Ал не умел предсказывать.

Оставалось забыть на время об угрозе тридцать седьмого года и заняться более неотложными делами. А именно сегуном и кланами синоби.

Ал огляделся и увидел сложенные в углу стопочкой одежду и торбы, которые совсем недавно были приторочены к седлу его коня, правда, они были тщательно выстираны и высушены, содержание сумок находилось тут же, на небольшом подносе. Ал поморщился при мысли, что коварная Осиба могла заглянуть в секретные документы, которые он, раз переписав у Кима, таскал теперь с собой, но с другой стороны, как бы она, интересно, разобрала русский?

Да, в этой перенаселенной шпионами стране не оставалось ничего иного, как прибегать к совершенно неизвестным языкам или хитроумным шифрам. Впрочем, это сейчас, в XVII веке, русский язык никому не известен, но пройдет еще совсем немного времени, и в охране императора появятся высокие голубоглазые и светлокожие богатыри, которые будут владеть техникой кулачного боя и называться никому здесь сейчас не известным словом казаки. Почему без оружия? А кто бы, интересно, допустил до особы императора, между прочим, священной особы, иностранца с мечом наизготовку или новомодным огнестрельным оружием?

Впрочем, сейчас Алу было не до исторических фактов, точнее не до таких далеких. Не вылезая из постели, он потянулся и, подхватив двумя пальцами свернутый вчетверо листок, приблизил его к глазам.

Да, это было именно то, что нужно. Подлинная хронология всех сегунов ветви Токугава с датами рождения, смерти и получения должностей и вступления во власть. Документ, проведай о котором враги, Ал был бы давно уже выпотрошен несколько раз, а проклятый список расшифрован в лучших традициях шпионской Японии.

Итак, «Токугава-но Иэясу, сын Мацудайра-но Хиротада, родился в 1542 в Эдо. — Ал кивнул страничке, мол, усвоил, и продолжил чтение: — …в 1564 получил ранг дзюгоигэ и титул Микава-но ками, в 1566 получил кабанэ Токугава-но асон, в 1598 член совета готайро», то бишь «Совета регентов». Он застал, совсем хвостик этого периода жизни бывшего сюзерена. Всего кусочек — но зато какой!

«…в 1598 получил ранг сёнин и должность найдайдзин, сэйи тайсёгун 1603–1605, в 1603 должность удайдзин, в 1616 должность дадзёдайдзин, умер в 1616». Пока бумажная история не расходилась с реальной историей, и это радовало.

После отца правил Токугава-но Хидэтада, рожденный в 1579, в 1587-м получил ранг дзюгоигэ и титул Мусаси-но ками, сэйи тайсёгун 1605–1623, дадзёдайдзин 1626–1632. Ал задумался, подонок взошел на свой сегунский престол, если так можно было выразиться, в тридцать семь лет. И должен был оставаться на нем до тридцать второго года, а восстание в Симабара произойдет в тридцать седьмом. Стало быть, при внуке Иэясу, сыне Хидэтада Иэмицу. Хрен редьки не слаще.

Ал снова бросил взгляд на исписанный собственным корявым почерком листок: «Токугава-но Иэмицу, сын Токугава-но Хидэтада, р. 1604, в 1620 получил ранг дзюнин и должность гон-дайнагон, сэйи тайсёгун 1623–1651»[30].

Это было уже похоже на что-то, получалось, что если с Хидэтадой и его синоби ему придется схлестнуться уже теперь, разборки по поводу христианского восстания придутся аккурат на правление Иэмицу, человека, о котором в данный момент не известно почти ничего, потому что до сих пор сын сегуна не предпринимал никаких действий, кроме как подчинялся воле злющего на весь мир наследника Иэясу. В общем, все выходило как обычно — косо да криво.

И если изначально он мог ограничиться тем, что отправил бы Гендзико и Умино за границу, теперь приходилось спасать всю свою семью, бывшую семью Кима, его нынешнего сына, да еще и тащить с собой способную на любую подлость и коварство Осибу, опасную настолько, что при ее малейшем приближении для любого обладающего хоть каплей разума мужика было бы незазорно отпраздновать труса, да еще и рассказывать затем об этом каждому встречному-поперечному как о невероятном подвиге. Он же, от великого ума или великой слабости к женскому полу, еще и подпустил ее на расстояние удара ножа.

«На расстояние ножа смерть сегодня подошла», — припомнил он давно забытую строчку стихотворения. Впрочем, был он с ней, был и отчего-то выжил. Выжил, значит, будет еще какое-то время жить. Возможно, не так много, как хотелось бы, ровно столько, сколько будет нужен бывшей наложнице Тайку и жене Дзатаки.

В дверь поскреблись, Ал успел только сунуть помятый листок под подушку, как в комнату, вальяжно ступая изящными маленькими ножками в белых носках, вошла сама Осиба.

— Как вы чувствуете себе Грюку-сан? — пропела она, облизывая беззащитного Ала похотливым, нет, скорее, похотливо-оценивающим взглядом. Таким взглядом, должно быть, выбирали себе рабов на рынке.

— Спасибо, прекрасно. — Он понимающе улыбнулся Осибе, невольно отмечая, что бессонная ночь никоим образом не сказалась на ее идеальной, какой-то неземной красоте.

— Мне кажется, я нашла способ, благодаря которому мы сможем избавиться от синоби. — Осиба присела рядом с Алом, поигрывая пальцами по руке своего нового любовника. — Годы не ослабили тебя и сделали еще привлекательнее. Сразу видно, что о твоем здоровье пеклись японские женщины. — Она сделала акцент на слове «японские». — Когда-то Токугава Иэясу сказал, что я не убила тебя в том охотничьем замке не потому, что мне помешали это сделать, а потому что я влюбилась в тебя. Теперь мне кажется, что он был прав. — Она наклонилась к Алу и, прильнув к его груди, защекотала теплыми губами обнаженную шею.

— Хватит, Осиба! — Он взял ее за плечи и слегка отстранил от себя. — Ты начала говорить, что знаешь, как избавиться от синоби, вот и продолжай. Ни тебе, ни мне невыгодно убираться из этой страны. Ко всему прочему это и достаточно трудоемкий процесс, потому как можно зачислить зятя в торговое ведомство и затем отправить его с женой куда-нибудь в Испанию или Францию. Можно отправить сына с невесткой. Но перевезти три семьи… Сегун почувствует подвох и захочет оставить себе заложников.

— Ты прав. — Осиба оправила прическу. — Может, сначала позавтракаешь, там все уже готово. — В ее голосе, несмотря на природную сдержанность, читалась обида, так что Ал невольно ощутил укол совести. Осиба была из тех роковых женщин, с которыми можно было лечь вечером в постель совершенно нормальным мужиком, а проснуться уже без головы и половых органов. Но как же хотелось лечь в постель именно с такой женщиной!

Не дождавшись ответа, она хлопнула в ладоши, и тут же девушки внесли и расставили перед Алом еду. Белоснежный рис в специальных мисочках соседствовал с бледным телом осьминога, нарезанным дольками, рядом с запеченными в тесте креветками лежала жареная рыбка, несколько крошечных мисочек с различными соусами, которые следовало смешивать по собственному вкусу, соседствовали с чуть-чуть маринованными водорослями, и, разумеется, сырая рыба на колобках риса.

Что называется, завтрак на любой вкус. Ал не без удовольствия тут же налег на жареную рыбу, заедая креветками в тесте. Дома жена упорно заказывала повару полусырую пищу, которую Ал мог только проглатывать, давясь и тут же запивая огромным количеством саке, чтобы не было так противно.

Здесь он хоть и пригубил саке, но уже не пытался изничтожить им отвратительный вкус сырой рыбы, к которой он так и не привык, теперь даже саке показалось ему вкусным. Хотя, возможно, это было не обычное саке, что-нибудь сделанное по заказу привередливой хозяйки.

Сама Осиба, вопреки традиции, вместо того чтобы ухаживать за Алом, отошла в сторону, смотря в окно и дожидаясь, когда тот откушает.

Когда девушки убрали посуду и Ал наконец оделся, красавица оторвалась от созерцания сада и, подойдя к Алу, села на приготовленную для нее подушку.

— Ты прекрасно знаешь, что орден «Змеи» занимается тем, что засылает своих агентов в разные страны и в разные времена. — Она выдержала его взгляд. — Тебе так же известно, что нынешний Дзатаки — это совсем не Дзатаки, не мой муж и не отец Юкки.

Ал кивнул.

— Его настоящее имя Ким, он был заслан в Японию из будущего, так же как и ты. Спросишь, откуда мне стало это известно? Очень просто. Я не знала о том, что он жил в теле Киямы, хотя и догадывалась, что с главой даймё христиан не все в порядке. Юкки сказала, а она знает от него.

Она изящно махнула рукой, и Ал невольно залюбовался изящным запястьем с тонкой цепочкой.

— Юкки научила его перемещаться в новые тела без помощи координаторов ордена. До этого перемещались вместе с телами… — Она вздохнула. — Если бы Юкки родилась мужчиной, она смогла бы достичь высот не меньших, а может быть даже и больших, чем достиг мой первый муж — Тайку Хидэёси. Впрочем, все еще может быть… — Она подмигнула Алу, отчего у того сделалось нехорошо на сердце.

— Ты вроде бы что-то говорила о синоби, — попытался перевести он тему, идея о том, что его очаровательная невестка могла в любой момент обернуться брутальным мужиком, была отвратительна.

— Я и говорю, — Осиба пожала точеными плечиками. — Вчера по моей просьбе Юкки вышла из своего тела. Юкки гостит у меня. Ты, должно быть, знаешь…

Ал кивнул, хотя на самом деле слышал о том, что невестка покинула замок Грюку, в первый раз. Впрочем, откуда он мог это услышать, сам же сидел несколько месяцев в замке Дзатаки, а там ни Интернета, ни мобилы самой завалященькой… Голубиная почта, вот и все тебе блага цивилизации.

— Так вот, вчера Юкки вышла из своего тела, перебралась в замок к Дзатаки, вошла в тело кого-то из его слуг и провела переговоры. — Осиба сделала паузу, выжидая, пока Ал переварит услышанное. — Так что на ближайшее время мы решили заключить перемирие и попытаться выбраться из этого дерьма вместе. — Осиба проникновенно поглядела на Ала.

— Что сказал Ким?

— Буквально следующее, он не выдал ни своего куратора, ни путей в орден «Змеи», впрочем, я и не ожидала, что он так легко расколется. Но он сказал нечто весьма любопытное. — Осиба снова замолчала, гладя Ала по голове. — Какие у тебя странные серебристо-золотые волосы, всегда думала, что ты с ними что-то делаешь. — Она накрутила прядь на палец и теперь поигрывала волосяным колечком, пытаясь поймать на него солнечный лучик.

— Что сказал Ким дословно?!

— Ким сказал, что орден «Змеи» всегда ратовал за то, чтобы события, которые должны произойти, действительно имели место в реальной истории. Он сказал, что кураторы из будущего не позволяют агентам по своему усмотрению заканчивать или начинать войны и вообще делать что-то такое, что может заставить страну, в которой они пребывают, отказываться от своего пути, потому как, пока все идет как по-писаному, процесс можно контролировать, когда же нет…

Ал кивнул.

— Так вот, недавно у Дзатаки, или, если тебе привычнее, Кима, был его куратор, который сказал, что орден обеспокоен одной странностью, дело в том, что у вас в будущем значится, будто бы Токугава Иэясу, призвав к себе на службу синоби и сделав их деятельность легальной, сам же их и уничтожил, поняв, что они сделались сильнее его собственной армии.

— Как так? — не понял Ал. — Когда же?..

— Я не знаю, как так об этом тебе лучше было бы поговорить с самим Дзатаки, но он сказал буквально следующее: за пару лет до смерти Токугава пригласил к себе старейшин двух самых известных и сильных кланов ниндзя. И предложил им определиться, кто именно из них будет держать вместе с ним власть в стране.

Ал невольно дрогнул, услышав из уст Осибы термин «ниндзя», который должен был появиться через сто лет. Это могло свидетельствовать о том, что Юкки действительно говорила с Дзатаки. Хотя с тем же успехом Осиба могла услышать его в будущем, где она омолаживалась.

— Для этого Токугава повелел устроить бой между кланами синоби. Когда же те приняли это и сразились, их деревни с тыла обошли самураи Токугава-сан с пушками и в считаные минуты уничтожили тех, кто оставался жив. То же произошло и на поле боя. Победителей ждала лютая смерть. — Осиба вздохнула.

— Но здесь не было ничего подобного! Токугава Иэясу до самой своей смерти чтил синоби, всячески помогая и поддерживая их. После того как синоби спасли его от смерти, помогая уйти из окружения, он даже наградил их земельными наделами. — Ал покачал головой. — Он сам рассказывал мне, что предводитель синоби, собравший вокруг Токугава лучшие силы своих кланов, звался Хаттори Хандзо, за службу получил три тысячи коку риса, землю, а также разрешение самостоятельно набрать отряд стражников (досин), все из синоби, помогавших Токугава в том знаменитом переходе через перевал Отоги-тогэ, через опасный район Кабуто, реки Кидзу и Удзи, до деревни Сироко в провинции Исэ. Потом этот отряд переименуют в Ига-гуми. На его содержание каждый год Токугава выделял из своих средств тысячу кэн риса. И все эти ниндзя от мала до велика получили земельные владения. А ведь это знак высшего признания! И когда я должен был набрать свой отряд, Токугава втайне прислал мне своих синоби, которые явились ко мне под видом нищих ронинов и благодаря которым мы взяли Осаку! Токугава всячески поощрял синоби, называя их лучшими своими воинами. Я никогда прежде не слышал о каких бы то ни было конфликтах между ним и синоби. — Он запнулся, пожал плечами. — То, что ты говоришь, Осиба, кажется мне бредом пьяного Кима и ничем больше. К чему Иэясу уничтожать синоби, когда они служили ему верой и правдой! Для чего синоби выступать против Токугава, если он одаривает и всячески поощряет их?

— Я тоже долгое время взвешивала эти факты, — красивое лицо Осибы выражало беспокойство, — но… ни один истинный правитель не потерпит рядом с собой людей, влияние которых становится большим, нежели его собственное. В Китае есть одна сказка о братьях великанах, которые помогали императору держать власть в стране. По его приказу они сначала уничтожили всех врагов, спасая таким образом Китай от неминуемого разорения. А потом… — она сделала выразительную паузу, — потом он отдал приказ, чтобы братья сошлись в смертельном бою за право называться сильнейшим и сидеть за столом по правую руку от императора. Братья начали биться, и вскоре старший убил среднего, а младший прирезал старшего. Не помню точно, кто там кого в результате победил, но победителя тут же забили всем миром. Поучительная история, верно?

Они оба замолчали.

— Но ничего такого ведь не было в реальности, а в будущем… да кто знает, откуда тамошние историки черпали свои материалы. Могла произойти какая-то ошибка. Возможно даже сам Токугава пожелал скрыть от потомков свои связи с синоби, велев сочинить историю об истреблении последних. Или это сочинили враги с целью очернить имя сегуна.

— Ты прав, но именно это и беспокоит кураторов моего ордена. Если бы состоялся этот бой, если бы Токугава Иэясу изменил данному синоби слову, сейчас замок Дзатаки не был бы уничтожен, и мы не думали, как спасаться от этих проходимцев!

Ал потрясенно молчал.

— Дзатаки говорит, что если агенты ордена смогут вернуться в прошлое и подготовить уничтожение синоби там, сейчас мы избавимся от своих преследователей и перед нами не будет стоять вопрос бегства из Японии. Тем более что спрятаться от синоби, скорее всего, может только более сильный синоби. А где его взять? Поэтому единственное, что мы можем сделать, это объединить свои силы и ударить по врагам в том месте, в котором они нас меньше всего ожидают — в прошлом!

В замок Дзатаки Юкки явилась без приглашения, выбив душу из стоящего возле дверей даймё часового. Чпок. Воин качнулся, порывисто хватаясь за хрупкое седзи, но не потерял равновесия и остался на ногах. Правда, в том месте, куда он ткнул рукой, с треском разорвалась рисовая бумага, но обычно получалось и хуже.

Юкки огляделась, силясь понять, в кого на сей раз вселилась ее душа.

Судя по сандалиям, тело мужское. Хотя не на всю же жизнь, какая разница.

— Эй, с тобой все в порядке? — услышала она незнакомый голос, кто-то дотронулся до ее новой руки. Отчего-то прикосновение ощущалось как издалека. Так, словно кожа на руке ее нового носителя была одеревеневшая или сама рука потеряла чувствительность после давнишнего ранения. Болела и кружилась голова, во рту появился неприятный вкус. Юкки невольно содрогнулась от отвращения, но вовремя взяла себя в руки.

— Спасибо, все обошлось, — произнесла она по возможности спокойнее, заранее зная, что голос будет соответствовать телу, так что об этом можно было не беспокоиться. — Должно быть, вчера походил под солнцем…

— Солнцем? Права твоя жена, саке может сгубить человека.

— Да ладно, — Юкки отмахнулась, и тут же седзи с внутренней стороны кто-то отодвинул, в образовавшемся просвете показался Дзатаки с обнаженным мечом в руках.

«Отец!» — подумала было Юкки, но тут же усовестила себя: ее родной отец давно уже погиб, пропал, когда Ким вышиб из него душу. Она закусила губу, чтобы не расплакаться.

Меж тем Дзатаки пристально оглядел вытянувшихся перед ним самураев, безошибочно определив личность нарушителя.

— В чем дело, Мияма-сан? Вам нездоровится или… — Катана в его руках говорила о чем угодно, но только не о желании князя урегулировать ситуацию миром. Скорее всего, сам вчера перепил, а сегодня ищет, на ком бы отыграться.

— Мне необходимо поговорить с вами наедине, Дзатаки-сама. — Юкки сглотнула, ощущая идущие от лже-Дзатаки волны силы. Хотя была ли это его сила или ее слабость? Слабость девочки, до сих пор испытывающей робость при встрече с отцом?! Даже когда она твердо знала, что этот бородач с близко посаженными глазами и острым птичьим клювом вместо носа не отец, даже после того, как сама обучила встреченного ею в астрале Кима искусству перемещения, она инстинктивно продолжала испытывать робость. Хотя все это было не так страшно, как сама мысль, что если Дзатаки решится сейчас рубануть ее мечом, она просто не успеет выскочить из тела самурая и погибнет вместе с ним. Не успеет или не посмеет?..

Но об этом следовало думать либо раньше, либо когда все урегулируется.

— О чем поговорить? — Дзатаки перехватил меч поудобнее.

— У меня есть поручение к вам. — Юкки облизала губы, с отвращением обнаруживая, что над верхней губой занятого ею тела растут пышные усы.

Хорошо, что Ким-Дзатаки был не из трусливого десятка, отлично, что он не побоялся впустить к себе говорящего странные вещи самурая, а не велел немедленно взять последнего под стражу и выжечь его тайны каленым железом.

Зато теперь, после разговора с ним, Юкки уже знала о желании нынешнего сегуна покончить с орденом «Змеи», злополучном нападении на деревню синоби и об ответном нападении на ее родовой замок. Об Арекусу Грюку, который отправился домой для того, чтобы собрать свою семью, включая Юкки, с тем, чтобы спешно вывезти их в иные земли. И самое главное, о событии, которое, по убеждению Кима, должно было произойти в прошлом. О событии, которое не произошло, после чего настоящая жизнь изменилась и синоби получили невероятную и незаконную власть!

Ким умолчал только о двух пленницах, которых он и Хаято забрали из Такамацу и привезли в свой замок. Не сказал о странном осеннем аромате, с недавнего времени поселившемся в этих стенах, и о вражде, то и дело возникающей между сыном и наследником подлинного Дзатаки Хаято и им самим.

Довольная разговором, Юкки заручилась обещанием лже-Дзатаки отправиться вместе с ней в прошлое, для того чтобы уничтожить синоби там.

Когда Юкки попрощалась и самурай, чье тело она занимала, грохнулся мертвым на пол, Дзатаки отер пот со лба и, попросив убрать покойника и привести комнату в порядок, отправился в додзе, где рассчитывал помедитировать и привести мысли в порядок.

В замке Дзатаки было три додзе, два общих, для проведения совместных медитаций, тренировок, а также встреч съехавшихся в замок управляющих земель или мелких даймё, и одно додзе он распорядился построить только для себя. Это было помещение на первом этаже, рядом с которым находилось искусственное озерцо, точно такое, как в его предыдущем замке, когда он еще был даймё Кияма.

Когда солнечные лучи достигали глади воды, по полупрозрачным ставням начинали прыгать солнечные зайчики. Вскоре в озерце появились разноцветные карпы и широкие листы розовых лотосов, так что теперь Ким мог любоваться видом озерца и плещущихся в нем рыб, отодвинув амадо. Или, наоборот, плотно закрыв ставни, Ким часами мог сидеть, следя за пронизывающими додзе волнами отраженного от воды света.

Когда в озерце должны были распуститься лотосы, а распускались они все практически одновременно, Ким сидел часами посреди крохотного додзе и не отрываясь смотрел на приподнятые над водой бутоны цветов. В такие дни он практиковал технику моментального прозрения.

Задавал вопрос, который мучил его последнее время, садился на колени и ждал, заполняясь пустотой, в которой имел право звенеть один-единственный интересующий его вопрос. Этот вопрос он повторял несчетное количество раз, стараясь проговаривать каждый слог или делая акцент то на одном, то на другом слове, а то и вовсе частил слова, произнося их с такой скоростью, что начисто терялся смысл.

И тут вдруг с громкими щелчками начинали раскрываться один за другим сочные розовые бутоны. Чпок! Чпок! Чпок!

По мере того как раскрывались бутоны лотоса, мозг Кима словно взрывался изнутри, освещая его внутреннюю темноту розовым светом прозрения.

Чпок! Чпок! Чпок! — раскрывались один за другим бутоны. Энергия была такой сильной и непосредственной, что нередко Ким падал, не в состоянии удержать тело в сидящей позе.

Чпок! Чпок! — щелкали бутоны, и Ким извивался на полу, пронзенный силой ставшего ему доступным откровения.

Но на этот раз лотосы еще не должны были раскрыться, а значит, не следовало ждать никакой дополнительной помощи, никакого откровения. Ни-че-го.

Неожиданно Дзатаки был выведен из размышления ароматом осенних листьев, доносившимся откуда-то с половины придворных дам.

Возможно, так пах сын, в очередной раз посетивший лесную деву. Дзатаки почувствовал, как его кисти сами собой сжимаются в кулаки. Не помня себя от ярости, он двинулся вперед, увлекаемый запахом, который становился все неистовее и неистовее.

Перед глазами потемнело, Ким-Дзатаки протер лицо ладонями, но это не помогло. «Что это? Инсульт? Этого еще не хватало», — подумал он и тут же вспомнил, что инсульт должен сопровождаться головной болью. Боли не было. Он сделал еще несколько шагов, пытаясь продышаться и восстановить силы, но вместо этого только сильнее начал втягивать в себя соблазнительный запах. Проклятый осенний аромат тянул его за собой, вел куда-то по пустынному коридору замка, хотя почему пустынному?

В японских домах и тем более японских замках всегда до хрена народу, и если Ким хотел бы почувствовать своих людей, он действительно нашел их в пульсирующей тьме. На самом деле он слышал отдаленные слова приветствия, обращенные к нему слова. Слышал, кивал и, не видя никого и ничего, брел дальше, влекомый ароматом осенних листьев.

В какое-то мгновение пришло ясное понимание того, что если он перестанет преследовать притягивающий его запах, он снова обретет способность видеть. Но запах не отпускал его, и сам Ким не стремился срываться с магического крючка, продолжая следовать, точно карась на лесе, за слышным ему одному ароматным зовом.

Впереди, где мгла казалась непрошибаемой, засверкали красные искры, и Ким-Дзатаки увидел своего врага. Точнее, это было не обычное видение, не такое, к какому привык Ким, к которому привыкли обычные люди. Он смутно различил силуэт человека, увидел — и остался равнодушным. Больше его притягивали яркие пятна запаха, которыми был помечен человек. Пятна запаха светились всеми цветами радуги и, казалось, втягивали Кима-Дзатаки в себя.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Человек перед ним наклонил вперед корпус, должно быть, поклонился. Теперь Дзатаки явственно видел радужные пятна на его щеках и плечах, на руках и животе.

Наверное, именно этими местами он прикасался к лесной деве.

Ким-Дзатаки затрясся от ярости, никогда прежде глупый Хаято не доводил его до подобного состояния.

Должно быть, человек с пятнами что-то сказал.

Ким, не желая больше слышать этого запаха, видеть переливающихся пятен, шагнул к сыну и, выхватив меч, полоснул наглеца снизу вверх, разрезав живот и грудную клетку.

Кто-то отдаленно закричал, Дзатаки вырвал меч из трупа и развернулся, готовый встретить нападение. Перед ним возникло еще одно ярко-переливающееся пятно, затем еще два. Завопив, Дзатаки бросился на них, рассекая пространство. Меч с чавком ткнулся во что-то твердое, застряв там.

Дзатаки не удержал равновесия и, повалившись на пол, начал приходить в себя. Во всяком случае, темнота отступила, и он явственно увидел, что татами, на которое он грохнулся, было белым.

«Почему белое, когда было пролито столько крови?» — запоздало подумал он.

Никто не пытался напасть на него, Ким-Дзатаки осторожно оглянулся по сторонам. Его губы коснулись глиняного края миски, зубы стукнулись пару раз о керамику. В рот потекло что-то прохладное. Ким сделал над собой усилие, втягивая ароматный, остуженный до нужной температуры чай.

«Как хорошо-то, господи», — подумал он, оглядываясь.

Чай принесла бледная от страха служанка, ее руки тряслись, но на лице бродила дежурная улыбка. Ким-Дзатаки сел. Увидев, что с господином все в порядке, слуги занялись своей обычной работой, первым делом вынесли из комнаты трупы, забрали изгаженные татами и принесли новые.

Ким бросил взгляд в угол комнаты, туда, откуда, как он понимал, шел ароматный зов, и остолбенел. На подушках, нежная и прекрасная, как никто другой в этом мире, сидела крошечная Тсукайко и улыбалась ему улыбкой малолетнего ангела.

Без сомнения, убийства произошли у нее на глазах, но девочка то ли не поняла происходящего, то ли поняла, но не придала этому какого-либо значения…

— Хаято? — назвал Ким-Дзатаки имя сына и неожиданно для себя услышал, что тот находится на охоте.

Пришлось переспросить. И снова тот же результат.

Получалось, что он убил кого-то другого?

— Для того чтобы постичь сущность нынешних синоби, необходимо обратиться к трактатам о войне великого Сунь-Цзы, труды которого мы должны и обязаны изучать с малолетства. Тем, кто хочет постичь суть войны и понять, что думает противник, эти тексты следует изучать с особым прилежанием. — Дзатаки закончил фразу, внимательно следя за тем, чтобы секретарь Тёси-сан не упустил ни единого слова.

Напротив него на подушке сидел Иэёси-сан, с помощью которого с недавнего времени Дзатаки решил написать несколько наиважнейших глав о воинах-невидимках.

Пока многомудрый Иэёси-сан был как будто со всем согласен. Впрочем, он все равно не умел столь складно составлять фразы, да и, насколько это знал Ким, не пытался пока писать самостоятельно.

— Итак, что же такое война с точки зрения Сунь-цзы. — Дзатаки разгладил бороду. — Сунь-цзы считает любую войну борьбой. Точно такой же, как когда друг с другом борются борцы, мечники, когда друг друга должны подстрелить два лучника, не видящих друг друга воочию, а лишь догадывающихся о том, где находится противник. Борьба двух армий, суть единоборство. Такое же, как политическая или дипломатическая борьба. — Дзатаки задумался. — Возможно, это можно сравнить с разными театрами, на сценах которых идет один и тот же спектакль.

— Скорее, спектакль одного жанра, — с вежливым поклоном уточнил Иэёси-сан.

Дзатаки кивнул.

— Ни одна борьба, где бы и между кем она ни проходила, не является борьбой просто так, любая борьба происходит ради выгоды. Борцы стараются одержать победу друг над другом из-за обещанного приза, один даймё идет со своим войском на другого, желая занять его территорию, отобрать казну, жениться на любимой женщине… Если командир отсылает своего воина в стан врага, воин идет туда не с целью выполнить приказ начальства, а, выполнив его, получить заслуженное поощрение. Сторона, затеявшая конфликт, затевает его ради выгоды, но не следует думать, что сторона, отражающая агрессию, выгоды не преследует. Любой включившийся в конфликт делает это для собственной выгоды. Следовательно, узнав о том, в чем выгода противника, — то есть узнав его истинную цель, — можно попробовать управлять им с помощью этой цели. Отсюда высшим умением ведения войны является умение превратить цель своего противника в средство для себя. На этой основе Сунь Цзы, или, как его иногда называют, Сунь У, выстраивает свою технику заманивания, в результате которой враг получает временное преимущество, некую призрачную выгоду, попадаясь точно на рыболовный крючок. После того как враг повелся на предложенную ему выгоду, он становится как рыба на лесе, и вы можете вести его туда, куда пожелаете сами.

— Правильно ли я это излагаю? — Дзатаки покосился на молчаливо улыбающегося Иэёси-сан, и тот отвесил ему глубокий поклон. Секретарь изо всех сил старался поспеть за литературным гением своего господина.

Только с виду Дзатаки казался спокойным и умиротворенным, на самом деле внутри него бушевали стихии. И если бы Алекс мог хотя бы на одну минуту нырнуть в мечущуюся, точно перепуганная птица, душу старого товарища, он, без сомнения, немедленно отдал бы приказ возвращаться в замок. Но Алекс ничего не знал, и Ким не спешил делать какие бы то ни было выводы. Хотя происходило что-то действительно из ряда вон, никогда прежде, даже будучи юнцом, Ким не испытывал таких острых эмоций. Никогда он не думал днем и ночью о том, как расквитается с Хаято, как прикажет отрубить ему голову или, еще лучше, отдаст тайный приказ, чтобы потом плакать вместе со всеми над изрубленным телом наследника.

Но что делать? Приказать кому-нибудь из самураев расквитаться с проклятым отпрыском настоящего Дзатаки, затем приказать тайно обезглавить убийцу, затем убить убийц убийцы. Зачистить всех с семьями и ближайшими друзьями, с соседями, которые могли подслушать тайну, с их семьями и друзьями.

Хаято должен умереть, чтобы не смел больше шляться к лесной деве. И это даже хорошо, что вместе с ним поляжет еще уйма народа. За горой трупов не так просто разглядеть единственный искомый, изначальный трупец, из-за которого собственно все и началось.

Дзатаки отер пот со лба, в который раз пытаясь отогнать от себя злобные мысли. Хаято не следовало убивать уже по этическим соображениям. Потому что, мало того что Ким без разрешения занял оболочку прежнего Дзатаки, по сути, лишил парня отца, так теперь еще и ищет гибели для сына и наследника. Потому как кто, если подумать, должен был бы после Дзатаки и Хаято наследовать земли Синано? Законная жена Осиба — ведьма и враг его лучшего друга Алекса Глюка, их дочь Юкки — хрен редьки не слаще, маленький Содзо, которому едва исполнился годик? Так его-то как раз первым и умертвят, если что. Остается еще приемный сын Кима-Дзатаки, агент ордена «Змеи», живущий сейчас в Эдо при особе сегуна.

Нет, кому-кому, а приемному при живых кровных точно уже ничего не светит, а стало быть, чтобы не оставить замок и земли Осибе и Юкки, придется как-то уживаться с Хаято.

Придется, но как вытерпеть его присутствие в замке? Как пережить, что от сына пахнет осенью, пожалуй, почище, чем от него самого? Молодость, молодость…

Ким потер рука об руку и тотчас же ощутил запах прелых листьев. Возможно, кожа Дзатаки давно уже пропиталась этим изысканным благовонием, или… или… Ким вдруг явственно различил, что запах идет откуда-то сбоку, причем не со стороны раскрытого окна, а… нет, этого не могло быть… запах шел из-за седзи, откуда-то с коридора, где должна была стоять стража.

Ким напрягся, пытаясь вновь визуализировать осенний запах, и после нескольких попыток это ему удалось. Человек, пропахший ароматом лесной девы, стоял за дверью, стоял и нагло подслушивал, как его господин втягивал ноздрями воздух!

Ким различил сверкающие из-за полупрозрачной рисовой бумаги блики аромата. Переливчатые на животе, розовые вокруг губ и желтоватые на руках и коленях.

Кто это? Стражник? Но почему слушает, что происходит в комнате, или, быть может, он, Ким-Дзатаки вдруг начал говорить вслух, и этим невольно привлек внимание охраны? Очень даже может быть.

Но если это не охрана, а вернувшийся от девы Хаято? Почему же стража позволила ему приблизиться к двери, за которой находится их господин?

Дзатаки оглянулся и, сделав шаг в сторону, прижался спиной к стене. Безусловно, свет из окна был за спиной князя, и в коридоре могли видеть его смутную тень на седзи, в то время как он не мог разглядеть, что происходило снаружи. Не мог нормальным зрением, а новым…

То есть видел только человека, от которого исходил ароматный зов, но не различал остальной стражи. Или их там не было?

Ступая как можно бесшумнее, Дзатаки добрался до подставки, на которой лежал меч, и, стараясь не шуметь, быстро обнажил его.

Теперь он хотя бы мог защитить себя, мог защищаться и умереть.

— Кто там шляется?! — гаркнул Дзатаки, сжимая в руках рукоять и на всякий случай принимая оборонительную позицию.

Пятна запаха слегка отстранились от дверей, а откуда-то из коридора раздался нарочито спокойный голос:

— Не извольте беспокоиться. Здесь только ваша охрана.

— А ну открой дверь! — Теперь Ким уже не сомневался в наличии заговора. Но что он мог сделать. Запереться? Это за бумажной-то дверью, которая одним пинком разваливается на части? Смешно. Или покричать в окно, чтобы пришли на помощь. Ну и долго ему так позволят кричать?

Оставалось одно — принять бой.

Дверь вздрогнула и медленно поползла вбок, Ким вздохнул, готовый встречать непрошеных гостей.

На пороге стоял Хаято.

Точнее, Ким не увидел сына, а ощутил идущий от него аромат. Причем аромат такой силы, что готовому отражать удары даймё на мгновение сделалось дурно, закружилась голова, ноги сделались предательски ватными.

— Добрый день, отец! — Пятна сдвинулись в сторону Кима, в центре сверкающих пятен определился острый белый луч, не иначе как меч.

— Добро пожаловать, наследничек. Сладко не спал этой ночью?

— Сладко не спал, — в тон ему ответствовал Хаято, за спиной которого появились новые лучи-мечи.

— Решил отблагодарить меня черной ненавистью? Сыновний долг отдать сверкающей сталью? Подарить своему старику долгожданный покой?

— Отчего же не подарить? — Пятна переливались всеми цветами радуги, так, словно готовились взорваться. — Отчего же не дать человеку отдохнуть от дел, а то уж слишком сильно вы перенапрягаетесь в последнее время, отец. Все дела княжества на вас. — Он сделал выпад мечом, но Ким поймал сверкающий луч на лезвие своего, отбив удар.

— И дела княжества на вас, и проблемы с синоби, да еще и молодая девица. Что бы вам, ваша милость, было не сидеть спокойненько в стороне, не нянчиться с моим младшим братом, не писать свои книги? Что, решили молодость вспомнить? — Новый выпад, белоснежный луч прошел по сверкающей диагонали, чуть было не зацепив выпирающий беззащитный живот Кима. Так что тот едва успел подвернуть под опасную заточку свой меч и рвануть в сторону, разоружая наглого наследника.

Меч со звоном упал на пол, пятна отступили в сторону, и тут же им на смену заступили еще два луча. На этот раз ситуация была сложнее, потому что Ким утратил способность видеть, реагируя только на сверкающие лезвия, которые, как маленькие молнии, полосовали пространство перед ним, обманчиво вертясь и норовя ужалить блестящими жалами.

Стараясь не выпустить из поля зрения блескучих пятен, Ким отражал удары, постепенно наступая и тесня невидимых противников.

— Одумайтесь, отец! Я не собираюсь сидеть до тридцати семи лет в офицерах, как это получилось с нынешним сегуном. — Интонация сына сделалась почти истерической, голос норовил сорваться, дав петуха.

Должно быть, Ким вылетел из комнаты, толкнул по дороге седзи, так что они заскрипели и затрещали, но до этого ли было князю?

Новый выпад сына, и новое отражение удара. Новая провокация, и новый достойный ответ. Позади остались убитыми или ранеными двое заговорщиков. Ким не мог, да и не хотел выяснять, что же на самом деле произошло с этими людьми.

Странная слепота по-прежнему не оставляла его, так что он мог только догадываться, в какие именно места ему удалось поразить мятежников своим мечом, обычно он свято верил в простую солдатскую истину о том, что в битве не стоит стремиться к тому, чтобы умертвить противника.

Нормальный человек, получивший рану в бедро и истекающий кровью, не будет биться с тобой, а постарается отползти в сторонку, дабы не быть затоптанным насмерть. Не будет кидаться на тебя воин с отрубленной кистью или временно обездвиженной рукой. А значит, нет никакого смысла целиться в защищенную панцирем грудь противника, ибо фиг ты ее достанешь за металлическими нашивками, бамбуковой броней или цельными латами, нет смысла пытаться нанести удар по голове. Потому что хорошо, если ошеломить противника ударом по шлему, а нет, сталь звякнет о сталь, и никакого положительного результата.

Поэтому самое милое дело — наносить противнику болезненный, но не смертельный удар и тотчас же идти дальше.

На этот раз Ким не понимал даже того, удалось ли ему убить заговорщиков, или кто-нибудь из них сейчас поднимется на ноги и бросится из последних сил на его незащищенную спину.

— Хаято?! — позвал он, беспомощно шаря перед собой мечом.

Темнота перед князем пульсировала и переливалась. Явно впереди готовили нападение.

Ким сжался, перекладывая меч из руки в руку.

— К вашим услугам, отец! — Новый выпад. Ким почувствовал, как сталь ужалила его в коленку, и заскрежетал от боли зубами. И тотчас сделал выпад вперед, крутанув в правой руке меч.

Нога жутко болела, но Ким запретил себе об этом думать. Без сомнения, скоро придет подмога, звон мечей не мог не достичь ушей придворных и слуг, еще немножко, и к нему на помощь придут его самураи. Хотя остались ли в замке его самураи, или все они перешли на сторону Хаято?

Дзатаки наконец почувствовал преграду, впереди пространство огласилось стоном, что-то рухнуло на пол.

И тут же князь услышал шаги на лестнице.

Не видя Хаято, Ким не имел возможности оценить причиненного сыну урона, но не спешил подходить к нему. Слепой — дивная мишень для зрячих. Впрочем, Ким был не просто слепцом, а слепцом с сюрпризом, с чем-то, отдаленно напоминающим прибор ночного видения. И на том спасибо!

Сразу же несколько человек ворвались в коридор замка за спиною Дзатаки, он обернулся, но, как и прежде, увидал лишь сверкающие мечи. Должно быть, следовало отступить от сына и встретить новых врагов, но он не спешил поворачиваться к предателю спиной.

— Бросай оружие! — послышался приказ, и тотчас открылась дверь с другого конца коридора, откуда, судя по топоту, вылетели еще несколько человек. Ким видел одни только мечи, но и этого было достаточно.

— Кто ты такой, чтобы приказывать самому даймё?! — вырвалось у него.

— Я приказываю вам обоим положить оружие на пол и не оказывать больше сопротивления, — сообщил тот же голос справа от Кима. В то же мгновение со стороны Хаято произошло какое-то шевеление, и один из мечей действительно грохнулся на пол, противно лязгнув.

Ким услышал обиженный стон Хаято и понял, что того только что обезоружили помимо его воли.

— Что ж. — Выходило, что пришельцы только что спасли ему жизнь. Ким вздохнул и с достоинством положил свой меч.

Тут же его окружили со всех сторон, сразу же несколько мечей метнулись к горлу князя. Ким был пленен.

— Итак, уважаемый господин Дзатаки, наши князья, князья Ига, выяснили, что вы, оказывается, имеете непосредственное отношение к злосчастному ордену «Змеи», расположившемуся на наших землях. Пославшие меня обеспокоены уже и тем, что в Японии появилась не ведомая никому шпионская организация, имеющая явные преимущества перед синоби… — Он вздохнул. — Признаться, о том, что «Змеи» имеют возможность внедрять своих людей в самые высокие слои общества, мы знали давно, но только недавно поняли, что, оказывается, ваш орден научился пронзать время. Я прав?

Отпираться было бесполезно, Ким кивнул.

— Поначалу мы думали, что орден «Змеи» существует очень давно, и ваши люди научились настолько хорошо прятаться, что их никто не мог вычислить, никто, даже легендарные синоби прошлого, которые ставятся в пример молодежи. Но потом мы догадались, что ваш орден может быть как угодно юн, и его преимущество состоит в непостижимой для нас возможности перемещаться в любую точку времени, оказываясь в прошлом или будущем. Признаться, мы долгое время не могли понять этой очевидной вещи еще и потому, что, согласно теории буддизма, прошлого и будущего не существует. — Он усмехнулся, оправляя черную, промокшую потом ткань на лице. — Вредно следовать какой бы то ни было религии, очень вредно… Ум истинного синоби не должен быть отравлен никакими догмами, он должен быть чистым и совершенно свободным. Мы потеряли время, так как не сумели понять, что рассматривать деятельность наших врагов следует еще и в этой плоскости… Удивительно, что вам, уважаемый, столько лет удавалось морочить нам голову. А ведь мы не сводили глаз от клана Токугава, проверяли всех и вся, и вдруг такое! Чтобы воин ордена «Змеи» был все время у нас на глазах… Воистину, ваша деятельность достойна восхищения. Приятно иметь дело со столь серьезным противником. — Он коротко поклонился Киму, в то время как Хаято во все глаза смотрел на словно сделавшегося больше и значительнее в его глазах отца.

«Ага. Значит, вы еще не знаете о возможности перемещения из тела в тело? — обрадовался про себя Ким, думая о медальоне с каплей спасительного эликсира. — Сейчас бы отвлечь чем-нибудь синоби и тихо уйти из тела. Уйти, пока это самое тело не начали рубить на куски. Уйти, как будто бы не выдержал свалившихся на голову испытаний. Как старики уходят — инфаркт». С другой стороны, Хаято, Садзуко, малыш Содзо, Тсукайко, если он вдруг ни с того ни с сего откинется, как бы синоби не порубили всех его домочадцев. Несмотря на то что Хаято был ему не родным сыном, он любил его, любил жену, обожал Содзо, за годы пребывания в теле Дзатаки он успел привыкнуть к этим людям настолько, что был готов теперь биться за них всех, как за родную кровь.

Положение выходило невыносимое, с одной стороны — синоби, явно изготовившиеся пытать его, пока агент «Хэби» не выдаст им заветного секрета, с другой стороны, на карту были поставлены жизни близких ему людей…

— Приславшие меня хотят одного — полного уничтожения ордена «Змеи», но, судя по вашему размаху, я опасаюсь, что это будет проблематично проделать быстро.

Ким-Дзатаки пожал плечами.

— Действительно, как можно с твердостью сказать, что орден уничтожен, когда мы не имеем представления, сколько всего ваших агентов раскидано по Японии?

При упоминании о Японии Ким усмехнулся. Агенты внедрялись по всему миру, и охочие до чужих тайн синоби, без сомнения, знали об этом. Да даже если и не знали, не проблема додуматься. Да и что тут думать? Большое дело сложить два и два…

Должно быть, почувствовав его мысли, синоби снова усмехнулся.

— Нас мало интересует остальной мир, мир вне Японии пока что не наша зона влияния. Впрочем, это не интересует наших князей, но меня лично, — он понизил голос, — меня лично бесконечно интересуете вы, господин Дзатаки, или как вас на самом деле? Мне приказано уничтожить вас, вытянув предварительно имена других шпионов, но я хочу предложить вам сделку. — Он наклонился в сторону Дзатаки, так что теперь Ким мог видеть полоску кожи вокруг глаз, и что веки синоби дряблые, и в уголках глаз полно морщинок, должно быть, гостю было далеко за сорок, хотя как знать.

— Я хочу, чтобы вы раскрыли мне секрет перемещения во времени. И я за это сделаю ваш уход приятным и безболезненным. — Какое-то время он сидел в этой позе, близко-близко к своему пленнику, ловя каждое его дыхание, потом снова занял свое место. — Я дам вам возможность уйти из жизни с честью, как уходят истинные самураи. Вы попрощаетесь с близкими, помоетесь, наденете белые одежды, сочините свое последнее стихотворение и совершите самоубийство. Я лично встану рядом с вами с мечом в руках, и едва только вы кольнете себя в живот, я тотчас прекращу ваши страдания. А уж поверьте, лучше, чем синоби, никто не сумеет обезглавить вас.

У нас рассказывают такую историю. Однажды один синоби пришел служить к богатому даймё простым самураем. Князь сразу же отличил его за то, что когда другие самураи устраивали традиционное состязание на то, кто обезглавит большее количество человек за отведенное даймё время, молодой человек почти вдвое превзошел всех.

Тогда даймё сделал его офицером и прилично наградил за службу. И вот, случилось этому князю воевать с другим кланом. Вступили в войну, победили, а с поверженными врагами что делать? Кончать всех до единого. И вот послал он синоби рубить головы крестьянам в прилегающую к замку поверженного даймё деревеньку. Послали, что делать, идешь и рубишь.

Встали крестьяне в очередь перед синоби, все боятся, плачут. Понятно, не самураи ведь, простые люди, откуда взяться смелости, а сопротивляться не могут, страшно. И вот подходит к синоби бывший староста деревни, человек старый и зажиточный, и говорит:

— Сынок, вот тебе все мои деньги, за годы жизни скоплены, об одном прошу, отсеки мне голову не больно, а как бы ты своему князю отсек.

И узелок с деньгами протягивает, синоби взял деньги и меч обтер.

— Ну так что же, сынок? Сделаешь? — спрашивает дед, а у самого голова вдруг как съедет на бок и плюх в траву.

Оказывается, он, будучи уже мертвым, деньги за свое убийство синоби-палачу заплатил.

— А жизнь в качестве оплаты за услуги вы мне, стало быть, не предложите? — Ким старался не делать резких движений, чтобы синоби ненароком не понял его плана.

— Не резон. — Гость достал крошечный ножик кодзука[32] и начал обрезать им ногти. — Если я помилую вас, вы можете узнать имена моих почтенных родителей, проберетесь в прошлое и изничтожите весь мой род, так что я даже не появлюсь на этом свете.

— Неплохая мысль, но я ведь понятия не имею, кто вы? И вряд ли сумею узнать. С другой стороны, секрет ордена «Змеи» — это не короткое заклинание. Это школа, которую начинаешь постигать, будучи ребенком, и заканчиваешь юношей или нередко зрелым мужем.

— Или женой, ваша жена Осиба ведь тоже рыцарь ордена, и дочь, я полагаю, тоже воспитана в этих традициях?

— Осиба — не моя печаль, мы много лет живем порознь. — Ким-Дзатаки задумался. — Мне нет до нее дела, да и обучить она вас все равно не может, так как готовили ее лишь с тем, чтобы она сделалась подстилкой Тайку. Баба, чего с нее возьмешь.

— Госпожа Осиба долгие годы самым серьезным образом влияла на политику в стране, а теперь мы вдруг узнаем, что ее действия были санкционированы орденом «Змеи». Непорядок. Теперь постельными делами сегуна верховодит другая дама, госпожа Косуга, любовница первого сегуна Иэясу и подстилка его сына… Вдруг выяснится, что и она прислана вашим орденом.

Ким пожал плечами.

— Агенты, или, как вы выражаетесь, шпионы ордена, обычно не знают друг о друге. Это общее правило. Все устроено на случай визита подобного вашему. Так что лично я согласен с вашим мнением о том, что план синоби истребить весь орден невыполним. — Ким грустно улыбнулся. — Что же до того, чтобы обучить лично вас перемещению во времени, — он сделал вид, что глубоко задумался, на самом деле сейчас ему хотелось только одного — вытащить из этой заварушки своих близких и затем принять заветный эликсир и попытаться уйти, — я мог бы попробовать обучить вас, но оплату за учебу придется слегка изменить.

В этот момент где-то в замке раздался протяжный крик, и несколько стоящих на страже синоби рванулись к двери, а один к окну. Ким невольно отметил, что их действия как будто бы согласованы заранее, во всяком случае, никто не метался, не выказывал паники, или, возможно, эффект подчеркивался непроницаемыми черными масками, за которыми было невозможно разглядеть лиц.

— Я дам вам уйти с честью, чего же вы еще желаете?.. — немного опешил от такой наглости гость.

Один из синоби вернулся из коридора и сделал какой-то знак главному.

— Этого слишком мало, — вздохнул Ким. — Я, конечно, понимаю, что если вы начнете жечь меня каленым железом, я стану орать, и любой человек рано или поздно будет кричать. Мое лицо побледнеет, и, возможно, я даже соглашусь, в конце концов, выполнить вашу просьбу, но с другой стороны, я стар и вполне могу не выдержать пыток. Пытка болезненна, я не любитель боли, хотя я действительно стар и не держусь за свою жизнь. Но боль… — Он поморщился. — Я понимаю, что вы обязаны в моем лице уничтожить хотя бы одного агента ордена «Змеи», опасного агента ордена, сумевшего обвести вокруг пальца даже хитрейших из хитрых. Я понимаю и благодарен за то, что вы предлагаете лично для меня такой благородный выход… — Он снова вздохнул, какое-то время разглядывая свою бороду, а на самом деле исподволь наблюдая за реакцией сына: Хаято уже почти что пришел в себя и теперь смотрел на него широко раскрытыми глазами.

«В крайнем случае можно будет попытаться уйти и без эликсира, раньше же получалось», — подумал он. Впрочем, это был нечестный выход из положения, выход, при котором рассерженные поражением синоби, без сомнения, покрошили бы и Хаято, и Садзуко, и вообще всех. Нет, Ким не собирался кидать всех ради своей шкуры, впрочем, чем-чем, а шкурой Дзатаки он в этот момент совсем не дорожил.

— Я готов обучать вас при условии, что вы позволите уехать отсюда моим близким, — твердо и спокойно сообщил Ким, — жене, моим сыновьям, дочери Тсукайко. — Имя он произнес специально для внимательно слушавшего его Хаято. Чтобы знал, кого спасать. — И тех их людей, которых они пожелают забрать с собой. Я хочу, чтобы они уехали в один из отдаленных наших замков, и после, когда меня не станет, чтобы Хаято занял мое место, став главой клана. Я согласен хоть сейчас вспороть себе живот, но протестую против того, что вместе со мной должен уйти в небытие весь мой род!

— Это ваше последнее слово? — Голос гостя звучал спокойно, слова, словно горошины, отскакивали от жестяной кастрюли, вызывая отталкивающее впечатление.

— Да, господин. — Ким склонился перед синоби, готовый в любой момент попытаться войти в транс.

— Что же, будь по-вашему, я согласен отпустить тех из ваших людей, которые не являются шпионами ордена «Змеи», слово синоби.

— Никто из них не является агентом, — с облегчением вздохнул Ким, — даю вам слово самурая. Никто, кроме Осибы, но о ней вы и так все знаете…

В этот момент во дворе снова кто-то крикнул, стоящий у окна синоби выглянул наружу, и тут же до Кима донесся порыв ветра с явно различимым осенним ароматом.

— Что там происходит? — не выдержал главный синоби.

— Должно быть, ваши люди приканчивают моих. — Реакция гостя показалась Киму забавной, ну надо же, грозный воин-невидимка, совершенный во всех отношениях шпион, вдруг теряется, услышав предсмертный крик. Впрочем, Ким также понятия не имел о том, что происходит.

— Посадите моих людей на коней и дайте мне слово, что не станете преследовать их. Когда я увижу, что они скрылись за горизонтом, я начну ваше обучение. Хаято, возьми тех, кого я перечислил, и их слуг и немедленно уезжайте отсюда.

— Куда именно я должен уехать, отец? — Хаято здоровой рукой придерживал раненую, стараясь не корчиться от боли и вести себя достойно.

— Теперь это твоя проблема, — грустно улыбнулся Ким, — отныне ты глава клана.

На самом деле меньше всего на свете он хотел, чтобы синоби услышали, куда именно Хаято повезет домашних. Предприятие и так носило крайне авантюрный характер, вот если бы сейчас рядом с ним был старый Иэёси-сан, знавших про ниндзя все или почти что все, Ким мог бы спросить его, можно ли, к примеру, доверять слову синоби или какая клятва ниндзя может считаться главной, преступить которую не вправе никто. Хотя, скорее всего, таких клятв просто не существует, вряд ли хитроумные ниндзя согласились бы связывать себя какими бы то ни было честными словами и тем более клятвами.

Проводив семью до ворот и так по-настоящему и не попрощавшись с ними, Ким наблюдал, как зареванная Садзуко с маленьким Содзо на руках неуклюже забиралась на коня, Ким специально распорядился, чтобы семья убиралась отсюда не в удобных паланкинах, а верхом, так и быстрее, и синоби своих людей в носильщики не поставят. Один из самураев взял на руки румяную Тсукайко, Ким проводил глазами самураев, взятых Хаято в качестве стражников, двух девушек-служанок, сопровождающих семью, невольно недоумевая, отчего никто не несет лесную деву. Неужели страсть к ней у сына вытекла вместе с его кровью?

Впрочем, спросить напрямик, куда проклятый Хаято дел пленницу, он не мог, ниндзя стояли за спиной старого князя, недвусмысленно упирая острие кинжала в поясницу.

Хаято мог только смотреть на отца, должно быть, ему запретили говорить, несколько раз Киму казалось, что сын Дзатаки пытается ему что-то передать, но рядом с ним тоже стоял человек в черном, и наконец парень отчаялся передать последнее послание, встав на колени перед отцом, он ткнулся лбом прямо в землю и, тут же распрямившись, взлетел на своего коня.

«Ну что же, остается только гадать, о чем хотел в последний момент поведать сын. Хотя о чем он не мог сказать при ниндзя? Скорее всего, об их пленнице, которую молодой ревнивец, пожалуй, зарезал, чтобы она не доставалась отцу». — Ким вздохнул, но не ушел, а дождался, когда крохотная кавалькада скрылась за горизонтом.

— Теперь я попрошу вас запереть ворота, чтобы отсюда не смогли выйти ни мои, ни ваши люди, — говоря это, Ким прекрасно понимал, что уж кто-кто, а ловких синоби, без сомнения, не остановят запертые ворота. Так что приказание было излишним. Но его чрезмерно раздражал вид опустевшей дороги.

— Насколько я понял, ваши даймё дали вам приказание убить меня, и теперь, после того как мы заключили наш договор, среди синоби вы уже будете считаться отступником? — попытался Ким отвлечься от грустных мыслей.

— В общих чертах это действительно так. — Главный синоби чуть понизил голос, рука его непроизвольно промокнула отсыревшую от пота ткань на лице, но, по всей видимости, снимать он ее пока не собирался. — Но когда мне удастся проникнуть в тайны ордена «Змеи» и сделаться непревзойденным… кто посмеет выступать против меня тогда?.. А посему давайте же приступим к обучению прямо сейчас.

— Почему бы и нет. — Ким натянуто улыбнулся. Во все времена люди, слепо стремящиеся к власти, делались чрезмерно предсказуемыми, так что был шанс, что ему удастся управлять этими ниндзя. Теперь нужно было каким-то образом заполучить эликсир, хранящийся в нижнем додзе. Конечно, он мог попробовать сконцентрироваться и без помощи волшебного зелья, как когда-то с Юкки, но Ким слишком давно не проделывал этого.

— Не будем стоять здесь. — Синоби занервничал, то и дело оглядываясь по сторонам.

Ким тоже оглянулся, пытаясь разобрать, что так насторожило незваных гостей. Его самураи все без мечей, стояли теперь кто где, готовые безоружными броситься на врага и погибнуть, спасая своего даймё. Да и врагов было больше, чем он рассчитывал. Пожалуй, даже вдвое больше, чем он видел наверху, впрочем, этого следовало ожидать, кто-то ведь должен был орудовать в его замке, пока начальник со своими ближайшими помощниками арестовывали его и сына.

Сейчас черные фигуры в открытую стояли поодаль от его самураев, так же готовые к смертельному бою или, скорее, к убийству, иначе и не назовешь бойню, которую вооруженные до зубов люди могут учинить безоружным противникам.

— Да, конечно. — Очень хотелось зайти в лабораторию доктора Кобояси, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на лесную деву. Хотя зачем, если сын не забрал ее с собой, скорее всего, она мертва. А значит, не на что и смотреть. С другой стороны, еще больше, чем увидеть деву, его сейчас волновал хранящийся в додзе эликсир.

— Пойдемте за мной, для практики нам идеально подойдет нижнее додзе. Это хорошее, защищенное со всех сторон место.

— С запасным выходом? — Главный синоби приблизился к Киму, покровительственно взяв его под локоть. — Мы лучше пойдем туда, где впервые познакомились.

— Хорошо. — Ким пожал плечами, внутренне проклиная перестраховщика. — Но перед тем как начать урок, мне необходимо принять прописанное лекарство, видите ли, я болен редкой болезнью, и доктор настаивал…

— Ах, бросьте! — чуть ли не выкрикнул гость. — Какие еще лекарства, вы не выглядите больным. — Он грубо толкнул Кима к двери, так, что тот чуть было не запнулся ногой о ступеньку. Безусловно, это было оскорбление, но Ким решил пока позабыть обо всех оскорблениях и унижениях, равно как и о чести самурая. Сейчас ему было необходимо выбраться, причем не просто выбраться, а по возможности добраться до Алекса или Умино.

— Спросите своих людей, шпионивших за мной в последнее время, и они скажут, что временами у меня случаются приступы ярости, в которые я бросаюсь на людей или могу причинить вред себе. — Он попытался заглянуть в глаза замотанного точно мумия синоби, но получил новый толчок и был вынужден сделать еще пару шагов.

— Нам известно об этом. Но что вы можете сделать безоружным против вооруженных синоби?

— Мое сердце может не выдержать напряжения. — Теперь Ким был готов к новому толчку и выдержал его, оставаясь на месте. — Вы отступили от приказа вашего начальства, и теперь, если еще и потеряете меня…

— Хорошо, назовите место, где хранится ваше средство, и кто-нибудь из моих людей принесет его.

— Эликсир находится в секретном месте нижнего додзе, вашим людям не обнаружить его без моей помощи. — Теперь Ким чувствовал прилив силы и какого-то юношеского задора. Наконец-то он взял ситуацию в свои руки, впрочем, о полной победе еще не шло и речи.

Вместе со всей компанией Ким спустился в свой любимый зал для медитации, где не без сожаления был вынужден продемонстрировать тщательно спрятанный отличным китайским мастером потайной шкаф с вожделенным средством.

— Простите, а что, если это яд? — Главный синоби схватил его за запястье, так что Ким едва не обронил заветный пузырек.

— Вы можете попробовать мое лекарство, — хрипло предложил Ким, облизывая губы.

— Но если это яд, вы можете отравить меня.

— Вы и так покойник, если я не приму лекарства и погибну. — Ким выдержал взгляд гостя. — Впрочем, можно же испытать на ком-нибудь еще, но учтите, здесь мало средства, и если я не получу необходимой дозы, я могу умереть.

Повисла неловкая пауза.

— Я мог бы испытать средство на одном из моих синоби, но, если он погибнет, я лишусь отличного воина, — рассуждал вслух главный. — Думаю, будет лучше, если мы проделаем это на ваших самураях.

— Испытывайте, все равно это просто лекарство. — Ким с деланым равнодушием зевнул.

Кто-то из черных фигур подошел к начальнику и, что-то шепнув ему, взял пузырек, открыл крышку, принюхался. Несмотря на то что рожа синоби была замотана, Ким явственно различил, как тот морщится от резкого запаха, и улыбнулся.

— Там слишком мало на двоих, — предупредил он.

— Отчего же вы не запасли себе еще лекарство и не отправили за ним гонца?

— Отчего же не отправил? — Ким попытался выглядеть беззаботным. — Думаю, завтра его уже должны доставить в замок. Моего-то врача порубили ваши люди.

— Какие мои люди? — не понял синоби.

— Те, что напали на замок. — Ким пожал плечами.

— Возможно, это были другие синоби. — Главарь повертел на ладони пузырек и, сев на подушку, поставил его рядом с собой на пол. — Подождем, пока не начнется приступ, — предложил он миролюбивым тоном, — не хотелось бы тратить впустую такой сильное средство.

Ким пожал плечами и сел без разрешения рядом.

В этот момент один из синоби открыл прозрачные ставни, освобождая вид на озерцо, и Ким в который раз с умилением уставился на идеальной формы крошечный искусственный прудик, точно такой, какой был у него, когда его называли даймё Кияма и он жил в фамильном замке клана Фудзимото.

Круглые зеленые листья мирно покачивались на зеркальной поверхности воды, от чего на ней образовывалась мелкая рябь. Должно быть, рыбы под водой задевали стебли лотосов своими телами.

— Здесь очень красиво, — похвалил додзё синоби.

— Да. Я люблю это место. — Ким взглянул на стоящий перед главарем пузырек, понимая, что нипочем не сможет взять его незаметно.

Вдруг неизвестно откуда взявшийся порыв ветра донес запах осенних листьев, и в следующее мгновение послышались звон стали и крики, полные боли и ужаса.

— Что это такое?! — вскинулся главный синоби.

— А я-то почем знаю? — огрызнулся Ким. — Возможно, стычка во дворе. — Впрочем, он лукавил, лязг и страшные звуки доносились уже не со двора, а из коридоров его собственного замка, перемещаясь с невиданной скоростью, словно разрывная волна. Крики, хрипы, падение тел, звон металла и снова крики, крики, крики. Они сливались в многоголосый хор, рождаясь и тут же умирая, точно унесенные в сам ад расторопными чертями.

Синоби, стоящий ближе всех к двери, отодвинул фусима и, выставив перед собой меч, выскочил в коридор. В следующее мгновение в додзе вкатилась его голова, а тело, простояв его несколько секунд, неуклюже осело на пол.

Все повскакивали со своих мест, готовые отразить атаку, но куда там, кто-то незримый влетел в зал, рассекая тела, отрубая руки и ноги, отрывая и бросая прочь головы. Сидящий на полу Ким наконец успел узреть тоненькую фигурку с длинными волосами, и тут же главный синоби пал рядом с ним, перевернув и чуть не разбив заветный пузырек, который покатился по полу в сторону искусственного озерца. Ким бросился спасать эликсир, успев перехватить его правой рукой, как раз когда бутылочка была готова перепрыгнуть через крошечный поребрик, отделяющий додзе от поверхности воды. Он сжал бутылочку пальцами и в следующее мгновение вновь обнаружил ее на полу, только теперь флакончик упал бесшумно, все еще стиснутый мертвыми пальцами его собственной отсеченной руки.

Брызги крови ударили Кима в лицо, он взглянул на алую, кровоточащую рану и, не помня себя от боли и ужаса, пополз по окровавленному липкому полу в сторону бутылочки. Вырвав зубами пробку, он глотнул вонючее пойло, одновременно с тем получая удар в плечо. Его скрутила знакомая боль, Ким закричал, запоздало зовя на помощь Ала, и в следующее мгновение ему уже не было чем орать. Его горло было перерезано, отчего голова неестественным образом запрокинулась назад, являя кусок окровавленного позвоночника.

Последнее, что успел увидеть и осознать захлебывающийся собственной кровью Ким, было божественно прекрасное лицо лесной девы, танцующей перед ним свой необыкновенно красивый, отрешенный от всего на свете танец «Лунного Ветра».

В то же мгновение он умер.

— Алебарда — штука хорошая. Особливо если места вокруг в достатке, — поучал длинноусый самурай с косым, глубоким шрамом через все лицо. Сидящая напротив него Юкки тихонько разглядывала свои новые руки, силясь догадаться, в кого это ей угораздило попасть на этот раз. Впрочем, если поучают, скорее всего, в только что поступившего на службу юнца вакато.

— Алебарде, или, скажем, рогатине, или крюку, которым хорошо всадников спешивать, завсегда требовалось больше места, потому как нужен размах. В тесной рубке же они бесполезны, поэтому нет смысла брать с собой на войну только алебарду. — Старый воин кашлянул, пожевывая беззубым ртом. — Другое дело — самурайский меч, м-да, он и во время поединка, и в рубке — первое дело, но коли противник встал перед тобой плотным строем, ощетинившись копьями, ты к ним нипочем со своим мечом не подойдешь, враз на копья поднимут. А с пробитым животом, хе-хе… не повоюешь.

— Вы это верно заметили, — осторожно поддакнула Юкки, проверяя свой новый голос. Ничего такой голосок: тонкий, мальчишеский, даже не начал ломаться.

— Лучник может выбирать себе цель и снимать ее на большом расстоянии, но на лучника может найтись другой лучник, поэтому лучника необходимо прикрывать щитами. Кроме того, выстрелил, выпустил сколько может стрел зараз, обычно до трех, и сразу же за щит, не то без лучников беда. Конный воин хорош для преодоления большого расстояния, но он бесполезен, если, скажем, ты пушечным ядром брешь в стене крепости проделал, и теперь через эту брешь нужно отправить сколько возможно воинов. Лошадь там враз ноги поломает, а то и не пролезет. В то время как безлошадный воин везде протиснется и на стороне противника бой даст. Дай ему только броню покрепче, а меч поострее.

Юкки кивнула, украдкой оглядываясь по сторонам, рядом с ней жгли костры самураи, было довольно-таки темно, и веселые искорки поднимались в беззвездное небо. Недалеко ржали лошади, слышался запах воды, скорее всего войско остановилось вблизи какого-нибудь озерца или речки, чтобы напоить коней. Но сколько Юкки ни глазела по сторонам, ей так и не удалось определить, где они все-таки находятся.

— Конь — это и благо, и проблема, потому как конь — он же большой! — Самурай вскинул вверх костлявые руки. — Даже слепой попадет в коня. А ведь это деньги… да и как самураю без коня, смерть да и только. Люди, даже если очень старательны и хотят услужить своему господину, никогда не разгонятся так, как лошади. Если же взять, к примеру, отряд конников, который летит во весь опор через чистое поле, да еще и с копьями наперевес… — Он присвистнул. — Да такая сила сметет кого угодно!

— А ежели такая силища и против нас? — К костерку подошел невысокий мальчишка в непомерно великом панцире, из которого сверху выглядывали глаза и нос новобранца, в то время как рот находился под броней, голос из-за этого получался глухим, точно из бочки.

— Трусость — плохой помощник, — пожал плечами старик. — А завтра нам всем понадобится мужество. Биться с врагом — это вам не камни на строительстве замка таскать. — Он снова захихикал.

— Мой отец умер, задавленный этими самыми камнями, — глухо хмыкнул в броню подросток.

— Умер, значит, не выполнил своего долга, — отрезал старик.

— Умер, значит, никаких долгов на нем больше нет. Мертвые ничего и никому уже не должны. Зато мои дети будут когда-нибудь глядеть на замок Хидэёси и говорить, что их дед умер строя его. Отец говорил, что это самый лучший, самый укрепленный из всех замков в Японии. А уж он их повидал… это я вам точно говорю. У Нобунага был похожий замок, но наш господин его пересилил и построил замок, которого еще не было до него. Громадина. В основание легли целые скалы, которые тащили лошади и впряженные в ярмо самураи и крестьяне. Они шли и падали, умирая за своего господина. А из каких черных камней выложены стены. Черных, точно взятых из самой преисподней.

— Это верно, наш господин сильнее и мудрее всех, пусть его и называют мужичьим генералом, он все равно самый-самый. — Старик довольно потирал руки. — Скажу больше, Хидэёси-сама давным-давно бы уже установил в стране сёгунат, если бы не предатель сёгун Асикаги Йосиаки, отказавшийся признать его сыном[33]. Говорит, мол, в нашем господине кровь недостаточно благородная. А лично я так считаю, что если бы беглый сёгун признал Хидэёси-сан своим сыном и помог ему принять полномочия сёгуна, он бы тем самым не только смыл с себя позор, но и прославил свое имя. Во как!

«Ага. Хидэёси уже построил замок, и не сумел стать сёгуном. Стало быть, сейчас где-то 1583 год или даже раньше. В 1585 году он получит ранг регента-кампаку, через год он буден называться уже благородной фамилией Тоётоми и получит должность главного министра дайдзёдайдзин, высочайшую при императорском дворе». — Дома мать настаивала, чтобы Юкки назубок выучила все, что происходило в ее стране еще задолго до ее появления. И вот теперь это пригодилось.

— А я что-то запамятовал, — Юкки сделала растерянную гримасу, — а как имя правителя, против которого… ну… в общем… — Она не знала, как подобрать слова, чтобы не выдать себя с головой. Хотя кто может догадаться, что в спокойно сидящем у костра вакато вдруг оказался дух еще не рожденной девушки? В жизни никто не догадается.

— Ты спрашиваешь, на чьих мы теперь землях? — Старик кивнул пламени. — Его имя Тёсокабе Мототики, и вправду мудреное, но да ты скоро привыкнешь. Когда-то мой отец говорил мне, что на Сикоку все немного с придурью, и говорят они не совсем так, как мы, ну, как нормальные люди, и одеваются… м-да… неспокойно, когда рядом с тобой люди, о которых ты не можешь сказать наверняка, что у них на уме…

Теперь Юкки вспомнила, как же — знаменитое завоевание Сикоку! Стотысячная армия под командованием ее отца Дзатаки. Осиба говорила, что войско разделилось на две армии, которые обошли… Тёсокабе Мототики с севера и востока, взяв его армию в плотные клещи.

Война закончилась бегством Тёсокабе Мототики, а Хидэёси с разгона врезался в провинцию Кага, в которой правил бывший вассал Ода Нобунага — Саса Наримаса.

Все правильно. Можно, если что, набиться к Хидэёси официальным предсказателем. Хотя вряд ли удастся. Перед сдачей Тёсокабе Мототики отец говорил, что произошло несколько кровопролитных битв, из которых не привыкшей к военному ремеслу Юкки вряд ли удалось бы выбраться живой.

Впрочем, если это войско Дзатаки, а не Иэясу, должно быть, ее занесло немного в сторону, так что оставалось гадать, что она сумеет узнать о синоби здесь?

Юкки хотела уже отправиться обратно, но тяжелое предчувствие до боли стиснуло горло, мешая дышать. Она оглянулась, невольно отмечая, что и остальные бойцы не слишком веселы. У всех на лицах запечатлелась тревога, кто-то сидел с отрешенным лицом, кто-то через силу балагурил.

— Твой отец говорил о тебе, мальчик, что ты отличный поэт, — обратился старик к Юкки, — всегда завидовал людям, способным связать вместе несколько строк. — Он вздохнул. — Жаль, что не удастся тебе вырасти и стать действительно хорошим поэтом, сидеть за спиной какого-нибудь даймё или принца…

— Не удастся? Отчего же? — Мерзкое предчувствие кожаной перчаткой стиснуло горло с такой силой, что Юкки решила было уже сию минуту покидать тело, и только любопытство оставило ее на месте.

— Так ведь все мы, хе-хе, смертники, слава Хидэёси и Дзатаки… — Старик сплюнул. — Все мы призваны пасть в этом бою, отвлекая на себя основные силы противника, в то время как Тайку обходит его позиции с тыла. Еще днем я видел шпионов Тёсокабе Мототики, сейчас уже совсем стемнело, а это значит, что он нападет уже очень скоро. Над нашими головами развеваются личные знамена Хидэёси и Токугава, а это значит, что в плен нас брать не будут, а уничтожат со всей яростью, на которую только будут способны.

— Уничтожат?.. — Юкки затряслась.

— Ну да, мальчик. Как и было распланировано заранее. Поэтому огромная просьба, буквально от всех наших неученых самураев и асигару, напиши стихотворение, с которым мы все теперь и сложим свои головы. Одно на всех, юный поэт. И пусть меня черти раздерут на части, я хочу умереть с честью, головой в сторону противника и мыслями, обращенными к твоему последнему стихотворению. Я не стану призывать Будду и богов, у них и так полно своих дел. Все, что я хочу, это перед смертью заучить несколько строк, которые войдут мне в душу и откроют врата в рай. Напиши их, парень, и все наши люди будут благодарны тебе за это.

— Что именно я должен написать, господин? — задыхаясь, глухо переспросила Юкки. Теперь, когда она поняла, что целое войско сейчас ждет смерти и надеется только на ее стихотворение, она поняла, что не может вот так оставить этих людей.

— Что написать? — эхом повторил старый самурай. — Нельзя говорить напрямую, что наши командиры бросили нас как приманку. Это очень невежливо и не простится нам даже в загробном мире, если он, конечно, есть. Напиши, что мы все понимаем и чувствуем, мы отправим одного из вакато в ставку к командующему с донесением о том, что мы погибли с честью. Напиши, что мы чувствуем приближение гибели, намекни, что мы все осознаем и идем на это, смиряясь со своей кармой, но не пиши конкретно. Они поймут и помянут нас добрым словом. Напиши, что мы крепки, как корни белой лилии, но у нас достаточно ядовитых и просто острых шипов. В стихах возможны неточности. Напиши, что мы все на дороге из сна старого в сон новый и что мы пройдем через все, как бутон лотоса, пробивающийся сквозь толщу воды. Мы пробиваемся к солнцу, к новой жизни и новой инкарнации, которая будет многим лучше загубленной предыдущей. Что мы расцветем в новой жизни или в раю, как бутон лотоса, поднявшийся на поверхность воды и открывший свои лепестки перед солнцем. Напиши это, мой мальчик, потому что в воздухе уже витает смерть и скоро нас сметет лихая конница Тёсокабе Мототики.

— Почему вы думаете, что это будет именно конница? — спросил из-под брони, как из крабьего панциря, странный юноша. — Ночь — опасное время для конницы…

— Все так, но Тёсокабе Мототики у себя дома. А в своем доме он знает каждую тропку. И не сомневайтесь, что рубить уснувший лагерь им будет легче конными, нежели пешими. Раз, и нет нас. Так что ты уж напиши стихотворение, сынок, чтобы не так было обидно уходить из этого мира.

Юкки отошла в сторонку, разумеется, дома у нее были уроки поэзии, и теперь она была просто обязана хоть чем-то скрасить последние минуты этих людей, о которых она знала с того времени, как была еще маленькой девочкой. Отец много раз рассказывал ей о том, как когда-то был вынужден бросить три тысячи своих людей на плешивой горе возле крохотной вонючей речки, воды которой к утру сделаются красными, а земли не будет видно от обилия лежащих на ней тел.

Старый воин был прав, подставных самураев — а это были старики и дети-вакато — начисто смела с лица земли именно конница, пришедшая с рассветом. Только вот отец ничего не говорил о последнем стихотворении, которое было написано безвестными героями.

Не говорил, значит, и не было никакого стихотворения. Но это было несправедливо! И если все три тысячи смертников должны были полечь за непонятно чьи интересы, она, Юкки из рода Токугава, была обязана скрасить их последние мгновения на этой земле, сохранив память о них в трогательном стихотворении с лилиями и встающим солнцем.

написала она, воспринимая всем своим существом последний, заключительный аккорд ночи. Стихотворение тут же было одобрено войском, один из самураев красиво переписал его, после чего из вакато был выбран самый везучий и юркий мальчик, именно он и должен был добраться в ставку к Дзатаки, чтобы передать это послание и весть о том, что войско полегло до последнего человека.

Ехать в ставку своего молодого отца Юкки отказалась сразу же, она, конечно, не собиралась задерживаться здесь слишком долго, но предпочитала свой собственный способ бегства.

Поэтому когда на западе зажелтело небо, на востоке вдоль горизонта обозначилась розовая полоса, а землю начали сотрясать раскаты конского топота, все три тысячи самураев поднялись, как по команде боевого барабана, и, повторяя строки о лотосе, звездном пути и обещанном рассвете, встретили врага выставленными перед собой копьями.

Не дожидаясь, когда ее убьют стрелой или рассекут мечом, Юкки вынырнула из тела юного поэта и полетела обратно в будущее.

Новорожденное солнце еще только начало свой путь на небо, а Осиба уже металась из угла в угол своей комнаты. Только что вернулась Юкки, но девушка выглядела утомленной и тут же отпросилась спать, сославшись на страшную усталость.

Итак, опять ничего не получилось, ее Юкки уже семь или восемь раз отправлялась в прошлое, пытаясь отыскать указанное Дзатаки событие, но все проходило впустую, так что Осиба начала опасаться, что-либо коварный Ким соврал ей, либо его собственные сведения были изначально фальсифицированы кем-то.

Добивал еще и тот факт, что, зная, что она его ждет, Ким словно и не думал ехать в ее замок. Это было верхом нахальства еще и потому, что о приезде его просила не только Осиба, как раз к ней он мог и не согласиться приехать, уже во второй раз ему писал сам Арекусу, с которым он был обязан считаться.

Оставалось либо заставить и так измученную постоянными перелетами Юкки перенестись в замок Дзатаки, чтобы убедиться, что проклятый Ким имеет вескую причину не помогать им, или заставить лентяя действовать заодно. Либо, — Осиба до боли сжала кулаки, так что пальцы побелели, — либо ей следовало самой принять эликсир ордена «Змеи» и отправиться в прошлое. Эта перспектива отнюдь не казалась Осибе блестящей уже и потому, что если в относительно спокойное будущее она была вынуждена лететь, напуганная подступающей старостью, прошлое ужасало уже тем, что второй раз боги могли и не дать ей выбраться из того опасного времени.

Страшило встретить там себя в молодости и понять, насколько она на самом деле изменилась, вновь увидеть молодого Иэясу, в которого она была влюблена.

Все это кружило голову, заставляя коленки дрожать, а сердце учащенно биться.

Осиба не рассчитывала, что сумеет переместиться в тело другого человека, не хотела, потому что испытывала природную брезгливость и опасалась застрять в теле какой-нибудь глупой крестьянки или грязного ронина.

Нет, определенно, она любила свое тело и не согласилась бы заменить его даже на тело первой красавицы Японии. Хотя ее тело и было телом первой красавицы Японии, но если бы она могла вернуться назад, она бы могла атаковать свое молодое тело и занять его. Как много ошибок могла бы тогда избежать Осиба.

Во-первых, ни за что не стала бы связываться с Арекусу Грюку, тем более пленять его, тем более пытать. За это покойный Иэясу обвинил ее в нежной страсти к золотоволосому варвару. Вот еще, даже теперь, заполучив глупого Арекусу в свою постель, она не могла утолить жажду мести. Если бы не эта глупая игра с варваром, игра кошки с мышкой, разве Иэясу посмел бы отвергнуть ее — первую красавицу Японии? Конечно же нет.

Само обвинение казалось ей теперь абсурдным, но разве можно заподозрить кошку в любовной связи с мышонком? Да никогда!

Осиба уже совсем было решилась явиться в прошлое, чтобы изменить это роковое событие своей жизни, но вовремя остановила себя. Иэясу был не так глуп, чтобы решить, что кошка может сожительствовать с мышкой, и то, что он отказал ей, возможно, вообще не было связано с похищением его доверенного слуги.

Неожиданно Осиба увидела прошлое таким, каким оно было на самом деле. Без сомнения, коварный Токугава Иэясу нашел удобный повод не жениться на ней. Не из-за того, что она была не красива или не достойна его, а из-за ее ума и силы!

Без сомнения, Иэясу, который всю жизнь жил с крестьянками, понимал, что не сможет владеть женщиной, которую любил сам Тайку. Тайку, перед которым он поклонялся, которому завидовал и которого ненавидел.

Прежде Осибе казалось, что, признав свой вассалитет перед Хидэёси, Токугава должен был бы желать его женщину уже потому, что слуга всегда мечтает заполучить то, что по праву принадлежит господину. Но она ошиблась, трусливая душонка первого сёгуна династии Токугава могла рассчитывать на покорение одних только безмозглых и безотказных крестьяночек, которые были счастливы уже и тем, что столь важный господин обратил на них внимание.

Токугава боялся ее и, желая, не смел предложить брак, потому что умер бы в первую же ночь от желания и страха.

В сердцах Осиба сплюнула на татами. Другое дело Дзатаки, который всегда любил только ее. Другое дело Арекусу, который был готов подчиняться ей, даже зная, что именно она, Осиба, убила его сына.

Нет, исправлять ситуацию имело смысл не тогда, когда Токугава Иэясу получил возможность отказаться от первой красавицы Японии, исправлять ситуацию следовало многим позже. И если даже Ким соврал о том, что Токугава должен был заставить синоби истребить друг друга, а затем изничтожил победителей пушечным огнем, даже если такого никогда не было, она, Осиба, должна была заставить молодого Токугава собственноручно покончить со столь опасным врагом, как синоби. Врагом, который теперь грозил уничтожением ей и ее дочери. Вот о чем следовало думать!

Что же до Арекусу, покорением которого Осиба занималась исключительно ради проверки собственной силы и очарования после пластической операции, Арекусу она рассчитывала еще потерзать. Для него она давным-давно придумала наказание, после которого отважный золотоволосый варвар должен был бы собственноручно вырвать свои проклятые желтые лохмы и сожрать их.

Разумеется, Осиба могла навредить ему прямо сейчас, но она медлила. Проклятый варвар каким-то образом постоянно оказывался возле кормила власти. От него зависел ход истории, как называли это в ордене, а значит, ему еще следовало потоптаться по этой земле, хотя бы до тех пор, пока он будет нужен ей — Осибе, или ее дочери Юкки.

Хаято с девочкой на руках гнал коней до тех пор, пока те не начали спотыкаться, качаясь и тяжело дыша от усталости.

— Мы устали и не можем двигаться дальше, — слабо протестовала Садзуко. — Если мы потеряем коней, мы все погибнем!

Хаято проигнорировал ее слова, поднимаясь в седле и тревожно оглядывая окрестности, где-то совсем рядом должна быть деревенька, в которой можно поменять лошадей.

— Хаято-сан, а Хаято-сан, — не отставала Садзуко, — теперь, когда нашего господина, скорее всего, нет в живых, вы обязаны заботиться о своем здоровье, вы глава клана и наш господин.

Хаято отмахнулся от нее.

— Хаято-сан, если вас убьют или вы погибнете в пути, ваше место должен будет занять Содзо-сан, — она кивнула на сомлевшего от долгой езды ребенка. — Но от такого обращения и он может умереть, не только вы. А это уже угроза осиротить клан.

— Есть еще приемный сын Мико, он воспитывается при особе сёгуна и вполне достоин, если что, занять место отца. — Хаято наконец понял, где дорога, и повернул лошадь в нужном направлении.

— Мико-сан всего лишь приемный сын! — Всплеснула руками Садзуко. — В то время как вы и Содзо оба родные. Можно ли так рисковать родной кровью?! Еще немного, и Содзо-сан умрет от жары и усталости. Сжальтесь хотя бы над несчастным ребенком, малыш не может выдержать такого тяжелого пути! Пожалейте хотя бы своего родного брата!

Хаято невольно посмотрел на красное, опухшее лицо маленького Содзо и затем перевел взгляд на веселую мордашку Тсукайко. По возрасту она была чуть старше второго наследника Дзатаки, но, по всей видимости, более сильная. Ее веселые глазки метали искорки, щечки румянились, а хорошенький алый ротик задорно улыбался, словно она не тряслась весь день на спине лошади, спасаясь от коварных синоби, а только что выбралась на увеселительную прогулку.

Хаято нежно прижал к себе девочку, и та, подняв хорошенькое личико, весело рассмеялась.

— Вы щекочите меня, Хаято-сан, — звонко сообщила она. И снова засмеялась.

— Ты не устала, Тсукайко? — неожиданно Хаято почувствовал расположение к этой крошечной девчушке, «любимой кукле Дзатаки», как называли ее в замке.

— Нисколько, Хаято-сан. — Девочка нежно прильнула к нему, и Хаято вдруг ощутил интенсивный запах прелой листвы, исходящий от волос малышки.

Не поверив собственному обонянию, он прижался к ней сильнее, впитывая знакомый запах.

— О чем вы думаете Хаято-сан? — Глаза девочки увлажнились, сделавшись маслеными, от них исходили едва ощутимый свет и сила.

— Я думал об осени, — простодушно поведал Хаято, любуясь красивой девочкой. Странно, почему дома он так мало времени уделял столь обаятельному ребенку? Почему не пытался поиграть или погулять с ней? — А о чем думала ты?

— О «Ветре», — личико Тсукайко сделалось серьезным, — о «Ветре», который невозможно остановить и который несет смерть.

— О ветре, — машинально повторил Хаято, чувствуя, что засыпает прямо в седле.

— Я думала о «Солнечном Ветре», который уничтожает все живое, и о «Лунном Ветре», который имеет возможность миловать или отсрочивать неизбежную смерть. О «Ветре», поселившемся в вашем замке, господин Хаято, и танцующем там сейчас.

Хаято молча кивнул, мысли его были далеко.

— Сейчас мы заедем в деревню, вы возьмете коней, и мы немедленно возвращаемся обратно. — Зрачки Тсукайко расширились и тотчас сузились.

— Да, госпожа. — Хаято деловито кивнул, чуть не вывалившись при этом из седла, его сознание погружалось все глубже и глубже в заполненную осенними листьями яму, свет сделался слабее, жара уступила пряной теплоте и приятной истоме.

— Скажи мне, Хаято, ты адепт ордена «Змеи»?

— Какого ордена? — попытался проснуться Хаято. — Отец говорил об этом ордене с синоби.

— Ордена «Змеи», глупый человечек. — Тсукайко разозлилась. Больше всего сейчас ей хотелось закричать, затопать ногами, но все это грозило неминуемым разоблачением.

— Единственный человек, который мог научить синоби переходить барьер времени, был Дзатаки, а эти дураки и изменники интересов синоби Ига, скорее всего, его потеряли. И что теперь? — Она уже не боялась рассуждать вслух, понимая, что обреченный быть ее рабом Хаято не способен воспринимать ничего, кроме ее приказов.

Но если мысленное сообщение, посланное «Лунным Ветром», она поняла правильно, Дзатаки уже нет в живых. Хотя можно ли полагаться на мысленные донесения «Ветра»? Безмозглого «Ветра», способного только убивать?!

Глупо получилось, цель была совсем рядом, и тут, точно неурочный приказ сегуна, на голову сваливаются синоби-отступники, которые берут в плен Дзатаки и от которых ей — лучшему агенту синоби, выращенному по рецептам горных воинов ямабуси, пришлось спасаться бегством. Что же остается теперь? Теперь, когда дух Дзатаки отделился от тела и устремился к неведомым пределам? Только догнать этот самый дух. Призвать его из мира мертвых или мира живых и заставить открыть секрет ордена «Змеи».

Тсукайко закрыла глаза, позволяя своему сознанию отправиться на поиски потерянного духа Дзатаки, она знала, что Хаято выполнит все в точности и доставит ее в замок целой и невредимой. Выполнит, даже если на его дороге встанет вооруженный отряд. Он убьет их всех, стремясь поскорее выполнить приказ. Даже если потеряет в бою руку или ногу, даже если тело его будет рассечено надвое, он сумеет уцепиться за седло своего коня и доставит ее до замка. Доставит, даже если умрет при этом. Доставит, будучи мертвым.

— Сейчас, когда Юкки немного отдохнула, она может переправить нас в прошлое и там уже… — Осиба задыхалась от напряжения. — Арекусу, это наш единственный шанс, если мы уничтожим синоби в прошлом, нам не придется терпеть их нападки в настоящем, неужели непонятно?

— Понятно, — Ал потер затылок, — понятно-то понятно, но только Ким всегда говорил, что мы не должны изменять что-либо в прошлом, чтобы не исковеркать будущее. А ведь нам в нем жить, да и не только нам, вот Юкки еще совсем ребенок…

— Если не уничтожим синоби в прошлом, никакого будущего уже точно не будет! — взвизгнула Осиба, отчего ее лицо разом утратило былую привлекательность. — К тому же Ким ясно сказал Юкки, что в том будущем, откуда вы с ним родом, об этом уничтожении сохранились летописи. Но мы же с тобой ничего такого здесь не наблюдали, стало быть, это кто-то другой исказил ход истории, а мы теперь его восстановим.

— Чтобы вы мне поверили, Арекусу-сан, — скромно подняла на него глаза невестка, — господин Ким просил сказать вам, что даже… — она замялась, припоминая незнакомое слово, — фильм такой был. То есть будет.

Алекс оторопело кивнул.

— В общем, идея такая, я принимаю эликсир, отправляюсь в прошлое и встречаюсь там с молодой Осибой, ты делаешь то же самое, только уговариваешь сам себя, что синоби в будущем доставят Токугава множество неприятностей и что от них необходимо избавиться. Все понятно?

— Все да не все. — Ал испуганно переводил взгляд с Осибы на ее юную копию Юкки. — Мы явимся во время нашей молодости, после битвы за Осаку.

Осиба кивнула.

— Раньше нельзя, потому что в битве участвуют множество синоби. Но почему ты думаешь, что кто-нибудь допустит меня ко мне молодому? Ты вспомни, в то время европейцев в Японии раз-два и обчелся. Да меня с моей внешностью арестуют, едва я перешагну барьер времени.

— А я женщина, меня вообще могут изнасиловать и убить, — парировала Осиба, — так я же ничего, отправляюсь в путь.

— Не знаю, — Ал отвернулся, чтобы скрыть краску стыда. — Хорошо, — сказал он после недолгой паузы, — я отправлюсь в то время, и будь что будет.

— Ну и замечательно! — Осиба наградила его нежным поцелуем. — Отправляйся первым, и, если что-нибудь сорвется, я немедленно последую за тобой.

После этих слов Юкки бесшумно поднялась с полу и подошла к крошечному столику, стоящему у стены, на котором стояли аккуратные, вырезанные из дерева фигурки сёги[34]. Она отодвинула столик, неспешно открыла потайной шкафчик.

Как завороженный Ал наблюдал за тем, как девушка достает оттуда красный, похожий на каплю крови флакон, как запирает секретную дверцу и затем возвращается, неся эликсир перед собой на вытянутых руках.

— Половину этого флакона нужно выпить здесь, вторую половину использовать как билет обратно, — почти пропела она. — Вы возьмете с собой золото, которое, возможно, пригодится вам на месте. — Как и в первый раз, вы совершите перелет, находясь в своем собственном теле, но, оказавшись на месте, не ждите, что ваши самураи из отрядов «Сокол» и «Акула» признают вас за своего командира. Прошло много лет, и мы не сможем закрыть им глаза на это.

Осиба вышла из комнаты и вскоре вернулась с двумя увесистыми кошельками с золотом.

— А если я случайно попаду куда-нибудь не туда? — Ал затаил дыхание, больше всего на свете в этот момент он хотел оказаться в Питере, увидеть сестренку и племянников, снова оказаться в игровой тусовке и уж конечно сесть за комп.

— У вас будет половинка бутылочки эликсира, чтобы вернуться к нам сюда, — нахмурилась Юкки, — но даже если с вами что-то произойдет, если вы случайно разобьете ее или вас обкрадут, у меня достаточно сил для того, чтобы отыскать вас и помочь вернуться. Как? Моя проблема. Но я обещаю, что верну вас в это время. — Юкки кивнула, на мгновение склонив перед Алом свою хорошенькую головку.

— Хотите ли вы взять с собой еще что-нибудь? — Осиба присела рядом с Юкки, услужливо глядя в глаза своему любовнику.

— Да вроде бы все. Деньги — такая вещь, с которой нипочем не пропадешь. — Ал улыбнулся.

— Тогда, будьте любезны, представьте себе место, в котором вам хотелось бы оказаться, но лучше, если это не будет вашим домом. Потому что если вы вдруг вернетесь постаревшим или без предупреждения окажетесь рядом с собой молодым…

— Понятно. — Ал вынул из бутылки пробку и, еще раз взглянув на дам, выпил половину жидкости.

Правда, выпить эдакую гадость и оставаться с улыбкой на устах у него не получилось, более того, Алекс был вынужден тотчас зажать рот, сдерживая рвотные позывы, брюхо жгло огнем, так что вскоре он упал на пол, теряя зрение и умирая от чудовищной боли.

Из последних сил он старался думать о деревне Иокогама, где строил корабли и зализывал свои раны после знаменитой битвы под Осакой, тогда он потерял почти всех своих людей, пострадала Тахикиро, был еще жив Бунтаро и его жена Марико.

Мать и дочь еще говорили что-то, но их голоса больше напоминали бульканье и плеск воды, кто-то трогал его за плечи, щупал пульс на шее.

Постепенно боль отпускала, хотя живот все еще жгло огнем. Алекс открыл глаза, ожидая увидеть рядом с собой Осибу, но вредная баба куда-то пропала. А рядом с ним сидел он сам.

Встреча с собой была настолько яркой, что, едва соприкоснувшись взглядом со своими собственными, но молодыми глазами, Ал отпрянул от себя сразу же в две стороны, словно между ними разорвалась граната.

Фантасты говорят, что, попадая в прошлое, нужно опасаться встречи с собой, Ал смотрел на себя — молодой на старого и старый на молодого. Одновременно, точно отражения в зеркале, они сели друг против друга, не в силах что-либо сказать.

— Ну, привет, Ал из прошлого, — с хрипотцой выдавил из себя Ал, невольно замечая, что подзабыл русский.

— Привет. — У Ала из прошлого под глазом красовался здоровенный синяк, голова перевязана белой чистой тряпицей.

«У меня что, глюки?» — подумал Ал из прошлого, и его мысли отразились в голове Ала из будущего.

— Не глюки, не глюки, не беспокойся. Просто ты из 1603-го, а я маленько постарше. — Он натянуто усмехнулся.

— Ты и мысли мои читаешь?! — насторожился молодой Ал.

— Не твои, а наши, — поправил его Ал из будущего. — В общем, такое дело. Мы в 1627-м испытываем, как бы это лучше сказать, затруднение из-за ниндзя, которых у нас точно блох на бездомной суке. Короче, не сегодня, завтра нас всех зарежут.

— Кого это всех? — насторожился молодой Ал. — У меня точно глюки.

— Всех — это… — Ал начал загибать пальцы, — меня, то бишь тебя, Фудзико, Минору, Юкки, Марико, Кима. Ты помнишь Кима?

— Откуда здесь Ким? — вновь насторожился Ал из прошлого. — Ким остался в Питере. А знаю, меня сильно шарахнуло по голове, вот и видится всякое. Да? Ты ведь исчезнешь?

— Исчезну, когда сам решу, что пора исчезать, — насупился Ал.

— А кто такая Юкки?

— Юкки — твоя невестка, жена Минору.

— Невестка? — вытаращил глаза молодой Ал. — Минору?! Он что, уже такой большой?

— Он большой и сильный. Но его могут убить проклятые синоби, которых приваживает Токугава. Понимаешь, согласно официальной истории, ниндзя помогли Токугава-но Иэясу завоевать власть, после чего он назначил бой между двумя самыми сильными кланами синоби и, когда те побили друг дружку, пушками стер с лица земли их деревни. Но в реальности так не произошло, и у нас ниндзя в большинстве, причем опасном большинстве.

— Почти все члены моих отрядов синоби, — подумав, сообщил Ал из прошлого.

— Ты знаешь об этом? — изумился Ал из будущего.

— Да, Токугава мне сказал. Что тут такого? — он пожал плечами. — Сумел бы я так быстро подготовить простых самураев, а ниндзя — это воины с весьма серьезной подготовкой, это все равно как если бы тебе собрать отряд особого назначения из салаг или опытных бойцов спецуры. Чувствуешь разницу?! Да один ниндзя отряд самых лихих самураев себе за пояс заткнет и опосля бошки им, как курятам, посворачивает за милую душу.

Ал из будущего молчал, переваривая услышанное. Уже то, что молодой Ал знал о ниндзя в своих отрядах и с радостью принимал их, отличалось от того, что помнил об этом деле он сам.

— Все, о чем я прошу тебя, это объяснить Токугава-сан, что получившие силу и власть ниндзя в скором времени сделаются потенциально опасными для него. Хочешь, я пойду вместе с тобой и потолкую с Иэясу. Мой японский намного лучше твоего, и я сумею убедить его, пока не поздно, уничтожить всех ниндзя в его отрядах.

— Уничтожить боевых друзей? Тех, кого я сам же тренировал? С кем мы бились плечо к плечу? Проливали кровь?! — Лицо молодого Ала побагровело. — Да я тебя сейчас уничтожу, предатель!

— Уничтожишь свое будущее?! — Ал подскочил, обнажая навстречу своего двойника клинок меча.

— На кой мне такое будущее?! — продолжал орать Ал из прошлого. — Будущее позорного предателя! Да я собственными руками сейчас, в винегрет… — Он сделал шаг в сторону Ала из будущего, безоружный в сторону вооруженного противника, так что Ал из будущего был вынужден отступать к самой стене.

— Стой! Идиот! Я не могу убить свое прошлое! — выкрикнул он, понимая, что как раз в этот момент на помощь к господину бегут его слуги и самураи.

— Не можешь, тогда сдавайся! — Ал из прошлого попытался схватить голыми руками самурайский меч, так что Ал из будущего невольно застонал от фантомной боли и быстро выпустил оружие.

— Ну и черт с тобой. — Он выхватил из-за пазухи эликсир и, вырвав крышку, успел сделать глоток, когда несколько самураев в коричневом ворвались в комнату с обнаженными мечами. Теряя сознание, он успел увидеть божественно прекрасное, молодое и испуганное лицо своей жены и тотчас вырубился.

Фудзико была прекрасна: немного полноватой, юной, совершенно очаровательной, как раз такой, какой он и полюбил ее тогда, жаль, не вернуть то время, время любви, время первых совместных радостей и взаимных открытий, времени, когда они только начинали постигать друг друга, шаг за шагом, пока не начали принадлежали друг другу всецело. Тогда между ними была любовь.

Ал открыл глаза и какое-то время не мог понять, где это он находится. Точнее, он, разумеется, тут же узнал домик, в котором они с семьей жили в Иокогаме, когда Алу приходилось проводить много времени на строительстве порта или в компании приехавших в Японию купцов. Просторный и светлый, он нравился Алексу своей простотой и покоем. Возле домика красовался ухоженный садик, а на заднем дворе он иногда часами тренировался с мальчишками.

Впрочем, отчего его занесло именно сюда? Ах да, он же в последний момент думал не об Осибе, а о Фудзико, но вот вопрос: удалось ли ему попасть в свое время или нет? Дом стоял лет пять, и еще не факт, что он попал именно в тот год, из которого недавно вылетел. И почему именно сюда, в деревню, когда жена должна быть в замке?

И тут он услышал тяжелые шаги у крыльца и сел, оправляя одежду, только теперь замечая, что лежал прямо на полу, впрочем, спать на чистеньком плетеном татами не то же самое, что на линолеуме или даже на паркете дома.

Вот будет потеха, если сейчас отодвинется дверь, и на пороге окажется он сам в окружении своих людей или сыновей. При воспоминании о сыновьях, особенно о погибшем Амакаву, защемило горло. Ал сглотнул и тут же услышал приглушенный шепот за окном.

— Откуда ты знаешь, что его баба в доме?

— Откуда-откуда, хозяйка послала ей очень ясное письмо от имени ее мужа, получив которое, она просто обязана была немедленно тронуться в путь. Госпожа велела ей приехать с небольшой охраной, якобы для того, чтобы не нарушать тайны.

— Да хоть бы и большой, замковая охрана нынче не та, не из боевых самураев, а из придворных. Они только и умеют, что с крепостной стены бросать на головы осаждающих всякий мусор или стоять на посту — величественные точно пара нио[35], а как до дела, полная никчемность.

— Не скажи, у госпожи Фудзико всегда самураи здоровенные, рожи злые, ручища, каждый кулак с твою голову будет, алебарды в небо упираются. Такой раз вмажет, мало не покажется.

— Пустое, большие, да тупые, неповоротливые, одно достоинство, что высокий рост. Не дрейфь, сейчас госпожа в ванную направится, а мы ее там и того. Главное, сначала горло перерезать, чтобы пикнуть нечем было, а потом уже втихую и добьем. Пусть стража ее труп потом охраняют.

— Это ты дело говоришь, только одного я в толк не возьму, для чего старуху Фудзико убивать, когда Арекусу в любой момент мог ее просто бросить, сослать в деревню, побрить в монахини. А тут такое дело, расследование начнется, не ровен час, на наш след набредут…

Но дальше Ал не стал слушать, бесшумно откатившись от окна, он ползком добрался до внутренней двери и, кувыркнувшись туда, замер, сдерживая дыхание. Нужно было раздобыть хоть какое-то оружие, чтобы защитить Фудзико. Свой меч он неосмотрительно оставил в прошлом.

Он огляделся, и в этот момент в комнату вошла служанка с корзинкой фруктов, увидав ползающего по полу господина, она вскрикнула было, но Ал успел подскочить к ней и, зажав ладонью рот, оттащить девку в сторону, отчего фрукты рассыпались по полу.

— Принеси мне меч, быстро, — шепнул Ал в лицо девицы и, когда та кивнула, отпустил руку.

Облизнувшись, девка вылетела из дома и, утирая губы, помчалась куда-то через сад.

«Ага, в баню, — догадался Ал, — вместо того чтобы принести мне меч, побежала обрадовать Фудзико. А вот теперь нас всех наемные убийцы здесь обрадуют, дура!»

Но долго раздумывать не было времени, и, быстро влетев в следующую комнату и не обнаружив там оружия, он вылетел во двор и бросился в сторону бани. Верзила-стражник загородил было дорогу, выставив для устрашения огромную алебарду, но Ал ловко проскочил под ней, отвесив на прощание истукану сочный пендель, и тут же влетев в дверь.

То, что увалень вполне мог не узнать собственного хозяина, он понял значительно позже, когда тупая масса вперлась за ним в мыльное помещение. На полу мыла еще не было, значит, Фудзико не в воде.

— Что, хозяина не признал?! — громогласно осадил Ал стражника. — Или спутал меня с кем-то еще? Дурья башка! Где хозяйка?

Но тут из дома раздался женский визг, и Ал, вырвав из рук истукана алебарду, устремился туда. На пороге с перерезанным горлом лежала кухарка, Ал перепрыгнул через нее и ворвался в комнату.

Как выяснилось, вовремя: один из бандитов, одетый в синее кимоно, уже занес нож над пытающейся обороняться деревянным подносом Фудзико. Заметив Ала, убийца развернулся к нему, и вовремя, сделав глубокий выпад и припав при этом на одно колено, Ал достал наглеца алебардой, кольнув в живот, тут же утопив острие в рыпающемся мясе. Нож бессильно стукнулся о деревянный поднос, Фудзико охнула и отступила, давая возможность злоумышленнику беспрепятственно свалиться у ее ног.

Лицо жены было красным от напряжения, глаза казались огромными. Ал выдернул алебарду из мертвого тела и тут же, загородив Фудзико, развернулся к двери, ожидая нового нападения. Во дворе, по всей видимости, тоже происходил бой, но Ал не трогался с места, он отлично слышал, что под окном у него бродили как минимум двое убийц, и теперь ждал следующего.

Впрочем, шум и возня во дворе все же отвлекли его, и второго наемника заметила сама Фудзико. Что-то тяжелое бухнулось о бумажные седзи, и тут же потянуло гарью. Окно вспыхнуло все и сразу, точно кто-то опустил занавес огня.

Фудзико взвизгнула и подалась в сторону двери, но Ал вовремя остановил ее, схватив за плечо и снова толкнув себе за спину. И вовремя: двое незнакомых самураев одновременно вломились в дверь и в окно.

Ал крутанулся со своим оружием, подрубая ноги одному и тут же ломая ребра другому, Фудзико молча следила за поединком, как это и было положено внучке, дочке и жене даймё.

Огонь поднялся к потолку, перепрыгнул на дверь и перекрытия. Ал увидел, как во дворе двое его людей борются с чужаками, но не смог ни позвать на помощь, ни оказать поддержку сам, глаза слезились от едкого дыма, с потолка сыпались искры.

Ал толкнул жену к выходу и сам, развернувшись, резанул первого подвернувшегося противника по горлу и успел выскочить на крыльцо, когда раздался чудовищный треск и крыша рухнула, погребая под собой двоих наемных убийц. Которых, впрочем, никто не рвался спасать.

Во дворе замковые самураи сражались с пришлыми, своих Ал узнал по коричневой форме сегуната. Задыхаясь от кашля, Ал опустился на травку, аккурат под крыльцо, куда принудил сесть и дородную Фудзико. Заняв столь удобную позицию, Ал приметил одного из врагов, дерущихся в непосредственной близости от него, и, воспользовавшись алебардой как своеобразным крюком, подцепил одного из чужаков за лодыжку, вырывая клок мяса, направив опасное оружие сначала чуть за врага, а затем резко рванув назад.

Вдохновившись освоением новой техники, да и нового для себя оружия, в обычной жизни он предпочитал старый добрый меч, Ал залег в засаде, то и дело помогая своим самураям, калеча их противников.

Впрочем, и они не дали маху, и вскоре чужаки были разбиты и порядок восстановлен. Без дальнейших приказаний и напоминаний самураи собрали все трупы во дворе, уложив их штабелями, раненым Фудзико и одна из уцелевших служанок накладывали повязки и промывали раны зеленым чаем.

Оставив в деревне Мицуэ Садзуко с ребенком и половиной охраны, Хаято подхватил на руки Тсукайко и уставился невидящими глазами в горизонт. Он не знал, зачем бросает без помощи и поддержки жену отца, отчего должен возвращаться в замок, набитый синоби, он просто двигался, подчиняясь тихому нашептыванию крошечной, похожей на ангелочка девочки.

Сначала Тсукайко хотела приказать убить Садзуко и Содзо, это было бы правильным, учитывая, что они принадлежали к приговоренному клану, но буквально в последний момент девочка подумала, что, возможно, старого Дзатаки уже нет в живых, его могли убить предатели-синоби, восставшие против воли князей Ига. А если это так, то не исключено, что старая глупая Садзуко еще могла сослужить ей добрую службу, выдав под пытками друзей Дзатаки, кто-нибудь из которых, без сомнения, окажется из ордена «Змеи».

С другой стороны, тащить за собой измученную дорогой бабу и полудохлого от жары и усталости Содзо было равносильно тому, чтобы идти пешком. Все равно проклятая Садзуко с непривычки натерла себе задницу в седле. А значит, будет ныть, требуя, чтобы Хаято дал им всем передышку. И, начав ныть, взывая к милосердию, она вполне может добиться того, что самураи охраны пронюхают, что с Хаято что-то не так, и тогда… С другой стороны, теперь проклятой Садзуко пришлось оставлять половину охраны.

В деревне они лишь сменили лошадей, наскоро перекусили, забрали с собой немного еды и были уже в седле. Проехав с половину пути, Тсукайко велела Хаято остановиться и, воспользовавшись паузой, начала призывать к себе «Лунный Ветер». Безусловно, это было опасно, так как «Ветер» — орудие убийства и уничтожил бы всех воинов, пришедших с Тсукайко, но маленькая укротительница, а это имя она выбрала далеко не случайно, знала, что «Ветер» никогда не поднимет руки на того, кто рожден повелевать «Ветром». Поэтому она велела Хаято поставить ее на землю и, отойдя в сторонку от своих людей, села под кустик, отчаянно призывая «Ветер».

Время шло, кто-то из самураев подошел к Хаято, показывая в сторону сидящей в траве девочки, должно быть, жаловался на промедление, но Хаято молчал, и проситель был вынужден временно отступить.

Надолго ли? Как много времени нужно «Ветру», чтобы добраться от замка Дзатаки до этого места? В замке ли сейчас «Ветер» или, не управляемый никем, отправился танцевать по окрестным деревням?

Все это было важно, но Тсукайко понятия не имела, кто может рассказать ей об этом. С другой стороны, она не могла бесконечно долго сидеть в кустах, ожидая, когда кто-нибудь из взрослых просто подхватит ее на руки и насильно усадит на своего коня. И если в этот момент явится «Ветер»? Если «Ветер» зарубит ничего не подозревающих самураев, не убьет ли он тогда случайно и ее? Или, возможно, она свалится с лошади и переломает себе руки и ноги, возможно, убитая лошадь свалится сверху на маленькую Тсукайко, ломая ее детские косточки.

Тсукайко поежилась, представляя, как громадная лошадиная туша падает на нее, обливаясь горячей кровью. Как она задыхается под конвульсирующим телом животного, не в силах выбраться, не в состоянии сделать хотя бы слабого вдоха.

Маленький воин-синоби, повелитель «Ветра» испытывала в этот момент настоящий ужас.

Вскоре к ней действительно потянулся один из самураев, Тсукайко завизжала, призывая Хаято, но тот продолжал тупо стоять на месте, подчиняясь ее предыдущему приказу «ждать дальнейших распоряжений».

Мягкий голос заговорил с девочкой, но она была не в состоянии воспринимать родной язык, вслушиваясь в нарушенную гармонию бытия. Где-то, определенно уже близко, танцевал свой стремительный танец «Ветер». Ее «Ветер»! А Тсукайко не могла ни приблизить его появление, ни побежать навстречу.

Один случайный взмах мечом, один неправильный порыв «Ветра», и она погибнет уже навсегда, погибнет, и ее не принадлежащая Богу душа провалится в самый дальний застенок ада.

Самурай снова что-то сказал Тсукайко, большие руки потянулись к ней, с ласковой настойчивостью обвивая талию, обхватывая, поднимая и увлекая вверх. Девочка забарахталась в воздухе, нанося несильные удары и пытаясь вырваться из объятий.

Неожиданно держащие ее руки вздрогнули, объятия разжались, и из груди самурая на мгновение выскочил красный кончик меча, чуть ужаливший маленькую Тсукайко в грудь.

В тот же момент она повалилась на землю и едва успела отползти, а то бы мертвец придавил ее всей своей тяжестью. Девочка взвизгнула и на четвереньках поползла в сторону ближайших кустов, намереваясь скрыться за ними.

Обернувшись, она успела увидеть, как, сделав невероятный по своей красоте и совершенству пируэт, «Ветер» снес головы сразу же трем не успевшим даже обнажить свои мечи самураям. Хаято развалился прямо на ее глазах на две почти равные половинки, которые шмякнулись в сухую траву, напитывая землю благородной кровью сына даймё.

— Ну вот и все. — Девочка во все глаза глядела на застывшего перед ней в танцевальной позе «Ветра», да, ее «Ветер» был воистину прекрасен. «Лунный Ветер» — изысканная, тонкая девушка, рожденная убивать в ослепительно прекрасном танце. На какое-то мгновение Тсукайко даже забыла об опасности «Ветра», завороженная великолепным зрелищем.

На самом деле мало кто из живущих на земле людей мог похвастаться, что наблюдал замысловатые пируэты и па танца «Ветра». Не могли, потому что, как правило, «Ветер» не оставлял после себя свидетелей, убивая всех подряд. И еще потому, что движения «Ветра» были настолько ускорены, что не воспринимались человеческим глазом. И только посвященные, воспитанные с малолетства слегка притормаживать реальность, к которым относилась и Тсукайко, имели возможность хотя бы иногда наслаждаться этим поистине великолепным зрелищем.

Посвященные, да еще, возможно, некоторые колдуны или люди, находящиеся на границе между жизнью и смертью.

Было удачно еще и то, что ее «Ветер» был «Лунным Ветром», а не «Солнечным». «Солнечный», без сомнения, уничтожил бы теперь все живое вокруг повелительницы «Ветра», а «Лунный», сохраняя крохи или зачатки сознания, «Лунный Ветер» был способен остановить свой удар, не убивая тех, кого запрещал убить повелитель «Ветра», или хотя бы, как в этот раз, пощадить лошадей.

Да, это была великая удача, до замка оставалось еще ехать и ехать, и без лошадей они были бы вынуждены двигаться по жаре пешком…

Быстро поднявшись на ноги, Тсукайко поманила к себе застывший «Ветер» и велела, подсадив ее в седло, устроиться сзади. Другую лошадь пришлось ловить в поле, бедняжка убежала, напуганная внезапными смертями самураев, но без запасной лошади девочка опасалась продолжать дальнейший путь.

Сделать это было непросто, так как «Ветер» не умела ловить или приманивать лошадей, она просто ничего не умела, кроме как танцевать свой смертоносный танец, но наконец общими усилиями серая коренастая лошадка была поймана, и они смогли двинуться в путь.

Неожиданно Тсукайко поразил резкий и не виданный до этого энергетический всплеск. Пространство перед девочкой прогнулось и затем взорвалось навстречу Тсукайко и ее «Ветру». Ослепленная малышка взвизгнула и, зажимая глаза, полетела с коня. Но земля тоже не была спокойна, она зашевелилась под крошечным тельцем девочки-воина, в котором теперь жила только ошеломляющая боль.

Какое-то время Тсукайко летела в неизвестность, подбрасываемая, точно тряпичная кукла, все новыми и новыми взрывными волнами. Справа, слева, снизу, сверху, ее кидало и швыряло, шлепало и выворачивало наизнанку.

В безумии боли девочка углядела, как над ней промелькнули копыта ее собственной лошади, но она не могла ни откатиться, ни сжаться в клубок, ни отскочить в сторону. Пытки длились несколько минут или несколько лет.

Перед внутренним взором девочки развернулось сражение! Бились два клана синоби, Тсукайко сразу же узнала их знамена — прославленные стяги князей Ига. Они сражались между собой не на жизнь, а на смерть. Великолепные, натренированные тела взлетали в небо, приземляясь на плечи уже мертвых бойцов и рубили оттуда, кто-то яростно втыкал в землю копье и, опираясь на него, взмывал вверх к самому синему небу, чтобы уже в полете успеть бросить с десяток звездочек, выхватить меч и срубить пару голов. Летели бутылочки со взрывчатой смесью, прятавшиеся за убитыми телами воины подрубали ноги противников хитроумными крюками.

Они бились, даже потеряв ноги, душили противников окровавленными пальцами, старались перегрызть горла зубами. Смертельный бой должен был длиться до тех пор, пока одна из сторон не могла с честью сообщить о своей победе, но никто не собирался сдаваться.

Когда на поле боя вместо тысяч остались сотни израненных, полуживых бойцов, зазвучали пушки. Сразу же со всех сторон, как будто Божье наказание, они палили по полю с трупами и чудом уцелевшими обессиленными людьми, разнося в клочья мертвое и живое, смешивая кровь и землю, навечно соединяя металл и человеческие кости.

И не было спасения от этого небесного огня, летящих по небу огненных шаров, поражавших все и вся. Пушки гремели без перерыва. Их было много, очень много ядер было куплено на деньги пронырливой Осибы, явившейся в прошлое и устроившей бойню вместе с Токугава-но Иэясу и его ненавидящими и боявшимися синоби и их влияния на сегуна приближенными.

В то же время другие пушки окружили деревни синоби, в которых остались семьи сражающихся на поле боя воинов, накрывая их непрестанным огнем. В считаные минуты с двумя сильнейшими кланами было покончено раз и навсегда, но пушки все палили и палили, продолжая разрывать мертвые тела на тысячи кусочков, перемешивая их прах с прахом земным.

Тсукайко тряслась от боли и ужаса, потому что в это самое мгновение вслед за изменениями в прошлом начинали происходить изменения в настоящем. Во времени, где маленькая девочка совершенно одна ползала под копытами ничего не понимающих и не слышащих грома сражения лошадей, задыхаясь собственной кровью и страхом.

Почему же она была одна? И куда делся «Лунный Ветер»? Ответ прост: после того как прошлое изменилось и в нем погибли тысячи синоби, из настоящего и, естественно, будущего исчезли все люди, которые теперь не могли родиться. Потомки убитых синоби. А «Лунный Ветер» была как раз такой. Много лет назад у Арекусу Грюку, или Алекса Глюка, как нам более привычно говорить, была наложница — прекрасная воительница Тахикиро, с которой он прошел дорогами войны много суровых и печальных лет.

Но однажды, когда черные воины сына Тайку Хидэёри осадили замок сера Глюка, Тахикиро, как это у нее водилось, била противников сверху, летая на специально сделанном из шелка и тонких досочек приспособлении и бросая зажигательную смесь.

Как самый талантливый и опытный воин отряда «Сокол», она неизменно наносила ощутимый урон врагу, уходя из-под взрывной волны и умудряясь уворачиваться от стрел. Но на этот раз молодой воин синоби, сражающийся на стороне наследника Тайку, сразил бесстрашную молодую женщину, так что она едва сумела выровнять свой полет и не убиться о землю.

Раненую и переломанную Тахикиро синоби тайно ото всех переправили в одну из своих деревень, где ей залечили рану и кое-как срастили кости, но посадили на цепь в тайном подвале. Синоби всегда ценили потомственных воинов, считая, что в них сокрыт легендарный дух одного из божественных воинов, а Тахикиро была не только великолепным, но еще и потомственным воином, ее мать — замечательная корейская воительница, из знаменитейшей семьи наемных убийц, согласившейся родить ребенка для сына даймё Тода-но Хиромацу. Поэтому синоби рассчитывали, что отважная воительница подарит сильного воина и им.

Раз в год к распятой на цепях Тахикиро приводили самых сильных мужчин синоби, с тем, чтобы они спаривались с ней. Три раза Тахикиро рожала и тут же душила собственных детей руками или крепкими бедрами, разрывала зубами, не желая, чтобы от нее рождались синоби. Три раза синоби безрезультатно пытались спасти детей, но у них ничего не получалось, входя в состояние боевого неистовства, Тахикиро неизменно убивала детей, да так, что еще и опытным синоби доставалось.

И только на четвертый раз синоби решились на отчаянный шаг — вырезать нерожденного ребенка из утробы матери. Для этой цели двое воинов накинули цепь на шею готовой разродиться и уже начавшей безумствовать Тахикиро и затянули ее, ломая ей горло. В тот же момент несчастной распороли живот, вынув оттуда живую, красную от крови девочку.

Новорожденная была под строжайшей тайной доставлена в горы Токушимы к ямабуси, которые и воспитали из дочери Тахикиро «Лунный Ветер».

И вот теперь, после того как предки «Лунного Ветра» по отцовской линии погибли в прошлом, один из непревзойденных убийц синоби и величайшая тайна ямабуси просто исчезла, как исчезает то, чего не может быть.

Повсюду в Японии начали происходить странные события: исчезали люди, простые люди и вельможи, еще вчера занимавшие видные посты, вдруг обезлюдевали целые деревни, и никто не мог сыскать ни трупов или следов борьбы, ничего, что могло хоть как-то объяснить случившееся. Кто-то бегал по городу, потеряв молодую жену, у кого-то вдруг прямо в храме исчезала невеста, да так, что только изящное алое кимоно с золотым рисунком падало на пол, точно осыпавшиеся лепестки цветов.

Пропали вещи, сделанные руками несуществующих людей.

Суды переполнялись жалобами на оставивших пост самураев и неверных, сбежавших невесть куда супругов. Впрочем, люди всегда находят объяснения там, где их найти, казалось бы, невозможно, и все эти дела не легли, как это можно было предположить, в долгий ящик, на все вопросы были даны исчерпывающие ответы, все споры разрешены.

На место исчезнувших самураев тут же заступили очень довольные таким поворотом событий ронины, лишившиеся невест женихи вскоре нашли себе новых избранниц. Так что в один год было заключено столько брачных союзов, сколько не было до этого никогда.

Все обновлялось, и замок Дзатаки вновь полнился народом. Было немного странно, отчего его оставили завоеватели, и только мертвые, убитые несуществующими людьми, не вернулись к жизни. Возможно, магия изменения прошлого не могла вернуть их душ, а скорее всего, просто из-за того, что покойников в такой жаркой стране принято немедленно предавать сожжению, не дожидаясь, когда тела протухнут и начнут отравлять жизнь живым.

Все постепенно возвращалось на круги своя. Поняв, что Осиба выполнила свою миссию и изничтожила ниндзя в прошлом, Ал не спешил ей мстить за попытку убийства жены, с которой у него начался новый медовый месяц.

Осиба же вернулась в свой замок обновленной и пугающе юной. Такой юной и прекрасной, что, увидав ее, Юкки первым делом лишилась дара речи и упала бы в обморок, если бы мать не кинулась к ней, целуя свою единственную дочку и нежно уверяя, что это действительно она, а не явившаяся за ней лиса-оборотень.

— К черту вылазки в будущее за пластическими операциями, к черту вечная погоня за молодостью! — весело пропела Осиба. — Я поменяла свое старое тело на свое молодое и совершенно счастлива!

В этот момент за спинами дам с шумом отъехала дверь, на пороге стояли несколько незнакомых вооруженных человек.

— Ведьмы Осиба и Юкки! Вы совершили переворот в прошлом, и из-за этого изменилось настоящее, — не выговорил, а скорее выплюнул гневные слова в лица ошарашенным дамам старший из воинов, — вы сделали то, что является строжайшим запретом в ордене «Змеи», и за это вас ждет наказание.

После этих слов Осиба бросилась к шкафчику, в котором у нее находился запас эликсира, а Юкки замертво свалилась на пол, высвободив свой дух.

Один из самураев остановил Осибу, завернув ей руку за спину, так что та пребольно хрустнула, а по плечу жены даймё разлилась горячая боль.

— Сейчас вы поедете с нами в один из отдаленных замков, где вам предстоит жить до скончания ваших лет.

Руку отпустили, Осиба попыталась было сесть на пол, но ее грубо подняли на ноги и, заткнув рот платком, выволокли вон из комнаты.

В отчаянии Осиба пыталась позвать на помощь кого-нибудь из своих воинов, но вокруг царила тишина. Во дворе валялись несколько трупов в форме воинов сегуната, за воротами их ждали кони, к седлу одной из кобылиц, подобно кукле, была грубо прикручена крошечная девочка, лицо которой заливали слезы, а челка взмокла от пота.

Осибу положили на круп коня точно мертвую, кто-то связал ей руки и ноги, отчего она сделалась совсем беспомощной. Кто-то прыгнул в седло за ней, и дальше толчки, толчки, толчки. Живот Осибы болел, так что ей казалось, что внутренности ее давно превратились в кровавое месиво, впрочем, она не знала, как должны выглядеть ее внутренности, и не спешила это выяснять.

Когда через много часов, во время которых Осиба видела только траву и камни, чувствовала беспрестанные толчки в живот и боль в ребрах, ее наконец бросили на землю, вынув изо рта кляп, она могла только хватать воздух, корчась от боли.

Тут же ей дали напиться и оставили на некоторое время отлеживаться после перенесенных страданий. Все тело Осибы болело, словно ее жестоко избили, а руки и ноги затекли так, что она всерьез опасалась, что уже не сможет ими когда-либо пользоваться. Из-за всего этого она не могла заснуть и забыться хотя бы на одну стражу[36]. Рядом с ней валялась связанная по рукам и ногам крошечная девочка, чем-то напоминающая ее Юкки, когда той было шесть лет. Малышка стоически выдерживала испытания, сверля похитителей злобным, недетским взглядом.

— Кто ты такая? Кто твои родители? — попробовала Осиба завязать разговор с малышкой.

— Я воин-синоби, — зло бросила девочка, и тут же их снова подняли и, уже не затыкая ртов, вновь бросили поперек седел. От новой боли Осибу чуть не вытошнило, а девочка заскрипела зубами, так что это было слышно.

И снова невыносимая тряска, боль в животе и пострадавших ребрах, снова мелькание травы и камней, снова копыта коней и дорожная пыль в лицо…

Новая остановка, Осиба повернула голову и увидела незнакомый замок. Должно быть, это была ее тюрьма, о которой говорили воины ордена «Змеи», несчастная женщина с тоской смотрела на дорогу, проплывающие мимо нее деревья, коленопреклоненных крестьян, все это показалось ей вдруг бесконечно милым и родным.

Она подумала, что было бы неплохо сейчас вылететь из тела и, выбив душу из какой-нибудь крестьяночки, занять ее место. Жить спокойной жизнью, ухаживать за собственным садиком, растить детей. И не уничтожать в одиночку знаменитые кланы синоби, не затевать войну с сегунатом, не рушить чужие замки. К слову, зачем все это, если в результате ее ждет вечное заточение или смерть. Впрочем, как известно, смерть смерти рознь, и что приготовили для нее в ее родном ордене, она не знала, хотя предполагала, что ничего хорошего.

Ничего хорошего в обмен на спасение для всех?! В обмен на ликвидацию могущественного врага, поклявшегося изничтожить сам орден! Несправедливо!!!

— Какое наказание ожидает меня? — превозмогая страдания, спросила Осиба, до боли поворачивая голову в сторону везущего ее самурая.

— Тебя по пояс погрузят в глину, и, когда та застынет, ты останешься там на вечные времена.

— В глину? — не поверила Осиба.

— В глину, есть у нас особо хорошо застывающая глина, которую не так просто проковырять ногтями. Впрочем, за тобой будут наблюдать слуги, и они не позволят тебе освободиться.

Осибу охватило отчаяние, она дернулась, намереваясь перевеситься настолько, чтобы лошадь разбила ее голову копытом, но ей не позволили этого сделать.

Воин резко рванул пленницу на место, после чего Осибе вдруг показалось, что он передумал и пытается скинуть ее на землю.

Самурай резко дернулся, чуть было не выпустив Осибу из рук, и тут же перехватил ее сильнее.

— Не бойся, мама! Я с тобой! — буркнул он басом и, тут же пришпорив коня, выхватил меч из ножен и снес голову мирно двигающему перед ним всаднику, после чего выбросил еще несколько звездочек в стороны своих бывших друзей и, резко подняв коня на свечку, отчего Осиба чуть было не потеряла сознание, развернул жеребца и со всей прыти погнал его прочь от замка.

Раненые воины рванули было за ним, но скоро отстали. И только безголовый труп преследовал похитителя еще какое-то время.

Добравшись до безопасного места, воин развязал Осибу и, бережно обнимая ее, вновь забрался в седло, на этот раз позволяя ей сесть перед ним.

— Неужели это ты, моя Юкки? — в ужасе и восторге лепетала Осиба, размазывая дорожную грязь по своему прекрасному юному лицу.

— Разумеется, я. — Юкки поправила шлем на голове. — Сейчас свернем к реке и поедем вдоль ее течения, рано или поздно окажемся в какой-нибудь деревне, где можно будет поменять коня, не думаю, что они быстро выйдут на наш след, тем более что они будут искать воина-предателя и молодую женщину, а я ведь могу для разнообразия сделаться стариком или девушкой, ребенком или старухой. Они никогда не найдут нас, мама.

— А что будет с этой милой девочкой? Жаль, что ты не освободила и ее.

Юкки пожала могучими плечами, ей было нечего возразить, да она и не привыкла возражать матери.

Маленькую Тсукайко, как и было сказано, доставили в замок, принадлежавший ордену, сначала девочке дали испить сонного настоя, а затем раздели ее догола и погрузили крошечное пухленькое тельце в мягкую теплую глину, так, чтобы на поверхности оставались ее руки и половина туловища. Пока Тсукайко спала, глина стыла и к моменту пробуждения превратилась в плотную плиту, из которой на мучителей смотрела не отошедшая до конца ото сна крохотная голенькая девочка.

— Тебя будут поить и кормить, — стараясь не смотреть в злые, недетские глаза, пообещал приставленный к маленькой пленнице тюремщик, — ты не будешь испытывать ни в чем нужды, но тебе уже никогда не дано ходить своими ногами. Ты никогда не увидишь солнышко и не заговоришь с людьми. Рядом с тобой будут только твои тюремщики. Такова твоя расплата за свершенные преступления в замке Токугава-но Дзатаки.

Девочка чуть наклонила голову, как делает человек, пытающийся услышать что-то очень тихое.

— Ты что-то слышишь? — насторожился сторож.

— Ветер. — Девочка нетерпеливо повела хрупкими, измазанными глиной плечиками.

— Ветер? У нас тут действительно приличный сквозняк, но то ли еще будет, когда задует восточный ветер. — Тюремщик почесал в затылке. — Впрочем, тебе же лучше умереть от простуды, чем сидеть здесь замурованной годами.

— Мне все равно, какой ветер. — Тсукайко не без жалости к себе вспомнила, каким прекрасным был ее «Лунный Ветер». Впрочем, к чему сожалеть о том, чего уже никогда не будет. И сейчас надо было сосредоточиться и вызвать любой находящийся в пределах магической досягаемости «Ветер», уж не важно, чей, и «Лунным» он будет или «Солнечным».

— Я буду ждать «Ветер», — кивнула Тсукайко, тряхнув густой челкой.

— Жди, — тюремщик пожал плечами, — ветер еще никому не вредил.

Он ошибался.

Узнав, что сегун вызывает его в свой замок в Эдо, Ал поначалу подумал, что неплохо было бы сразу принять яд или сигануть в окно со сторожевой башни. Все-таки не зря коварный сын Иэясу Хидэтада засылал к Киму своих вездесущих синоби, которые вырезали целый замок и пытали самого Кима, пока он не отдал Богу душу. Сам Ал не видел трупа, но говорили, что даймё изрубили в куски.

Чего же ожидать от подозрительного и не верящего никому сегуна, который обвинил в измене собственного дядю и теперь, скорее всего, прощупывает его окружение? При мысли об ожидавших его пытках Ала передернуло, но делать было нечего. С сегуном не поспоришь, тем более что тот выслал за Алом чуть ли не полк своих самураев. Конечно, Ал мог поднять собственное войско, но это привело бы лишь к ненужному кровопролитию.

Опять же Хидэтада засылал убийц против Кима-Дзатаки, а не против него, так что вполне возможно, что на самом деле его вызывают по какому-нибудь другому вопросу, и на этот раз все обойдется. Поэтому он переоделся в дорожное платье, велел оруженосцу собрать церемониальную одежду и, опоясавшись мечами, хотел уже приказать собирать небольшой отряд, но принесший приглашение офицер вежливо попросил Ала не беспокоиться, мол, лучшие самураи сегуната уж как-нибудь довезут высокого гостя сегуна до Эдо.

Возражать было невозможно, и Ал, после минутного колебания, был вынужден забрать с собой одного только оруженосца. Что было немалым унижением. Как-никак владетельный даймё, и вдруг без свиты. Такое путешествие могло восприниматься только как арест.

Оружие не отобрали, но биться вдвоем против тьмы врагов… Ал до боли закусил губу и наскоро попрощался с Фудзико и Минору.

Кроме них в замке находилась семья Дзатаки, его младший сын Содзо и Садзуко, которых Ал обещал защищать от возможных покушений. Посему говорить о них при страже Ал не стал, да и сама стража то ли не знала, где прячется опальная семья Дзатаки, то ли им не было до нее никакого дела.

На самом деле у Ала и Минору было заранее оговорено, что если Хидэтада пожелает забрать к себе Садзуко с ребенком, по возможности отправить их в одну из деревень или выдать мать, но спасти Содзо, отдав его до времени на воспитание крестьянам.

Теперь Минору был волен решать судьбу матери и ребенка на свой лад, и Ал знал, что сын не пойдет против совести.

Еще больше следовало беспокоиться о находящемся в личном отряде сегуна приемном сыне Дзатаки Мико, но тут уж на все воля провидения, и если парень был под рукой у Хидэтада, который мог в любой момент сварить его в котле, четвертовать или сжечь заживо, Алу пришлось бы за ним ехать в Эдо, теряя драгоценное время.

Впрочем, хитроумный десантник и бывший хирург уже давно должен был получить письмо от самого Дзатаки и сделать соответствующие выводы.

На этот раз сегун прислал Алу не удобный паланкин, а коня, что говорило о срочности его вызова. Ал вздохнул, заранее представляя, как придется целый день трястись в седле, так что к вечеру не будет никакой возможности сесть на пятую точку, а на следующий день снова конная пытка… с редкими остановками на постоялых дворах, где можно будет растянуться на животе, проклиная свое самурайское звание.

На самом деле все оказалось еще хуже, во-первых, никаких постоялых дворов не предполагалось, впрочем, как и возможности отдохнуть. Они просто останавливались на следующем посту, меняли уставших лошадей, получали с собой провизию: рис, немного маринованных овощей, фрукты, и тут же скакали дальше. С наступлением ночи все падали на свои походные футоны[37] и спали до новой побудки. При этом костры жгли только стоявшие на страже самураи, всем остальным было просто не до этого, до такой степени измотанными чувствовали себя участники безумного перехода.

Болели руки и ноги, спина и задница, рябило в глазах, но Ал старался не показывать вида перед окружавшими его юношами.

Таким образом, до Эдо они добрались меньше чем за три дня, и только тут ему разрешили спешно помыться и переодеться в церемониальные одежды, оруженосец помог собрать волосы в самурайский пучок, после чего Ал на трясущихся ногах, ощущая боль во всем теле, погрузился в нарядный паланкин, который и донес его до замка в Эдо, где ждал сегун.

В свое время Ал частенько бывал в замке у Иэясу, с которым они были друзьями, не такими закадычными, как с Кимом, но все же… он знал замок и мог рассказать о каждой его комнате, о тяжелом эдосском мосте, арки под которым напоминают глаза, а стены на закате полыхают розовым. Знал придворных дам, с некоторыми из которых время от времени делил ложе. Теперь же он почти что не узнавал замка.

То есть стены были теми же, остался мост, не изменились и знамена, но что-то было все же не так. Во-первых, возле замка был вырыт пруд, в котором в мутной холодной воде, не обращая внимания на приехавших, копошились какие-то люди, все в набедренных повязках, с волосами, для удобства завязанными в пучок или заплетенными в косы.

— Когда мы уезжали, никакого пруда тут не было, — поднял брови гарцующий рядом с Алом офицер. — Странное дело, Хидэтада-сама вообще не любит прудов, даже никогда не ночует в комнатах со стороны реки. Мутит его, — сказав это, офицер осекся, запоздало кашляя и краснея. Еще бы, Будда знает, кому доверил, можно сказать, секретную информацию. Замок ведь не бог весть какой большой. Два этажа, десять комнат плюс просторное додзе на первом этаже. Захочет чужак убийцу подослать, теперь знает, в каких комнатах сегун ночевать нипочем не станет. Незадача.

— Что вы такое сажаете? — спросил он работника в соломенной шляпе конусообразной формы кумагаи с корзиной, из которой торчали широкие мокрые листья.

— Траву по краю озера, траву и розовые лотосы, — личный приказ Хидэтада-сама, — человечек поднял вверх один палец, трясясь от озноба.

«Любимые цветы Кима», — невольно подумалось Алу, отчего на душе сделалось тоскливо, как-то сразу перед глазами появился пруд и крошечное додзе в замке Киямы и точно такой же комплектик в замке Дзатаки.

— Еще незадача, лотосы! Розовые лотосы, которые любимая наложница сегуна терпеть не может, — удивился в свою очередь один из самураев почетного эскорта Ала.

— Что там наложница, как вы уехали, Хидэтада-сама развелся с обеими наложницами и с женой, разогнал, почитай, всех приближенных, — зашептал тихо подстроившийся к эскорту невысокий самурай со сросшимися на переносице бровями. — Большие реформы затеваются, огромные перемены… м-да, прежде наш сегун что ни день, то на охоте, а нынче на соколов и не смотрит, собрал вокруг себя ученых мужей из всего Эдо, монахов из ближайших монастырей, кодекс самурая написать желает! О самурайской чести печется, говорит, пора-де уже по закону чести и благородства жить!

Самураи замолчали.

Только у крыльца Алу позволили выбраться из уже привычного ему паланкина. У порога дружно сняли сандалии, продолжая путь по коридору в одних носках. Ал сразу же определил, что его ведут в большой додзе, привычно оправляясь перед встречей и заранее ноя по поводу дурацкой необходимости вставать на колени утруждая больную спину.

Впрочем, тут произошло нечто такое, что заставило его начисто позабыть о собственных неприятностях. Когда Ал со своим «почетным караулом», число самураев в котором на территории замка уменьшилось до одного десятка, приблизились к заветной двери, из-за нее явственно слышался монотонный голос сегуна, диктующего какую-то поучительную муру секретарю. Разумеется, Ал не мог видеть собравшихся в зале людей, не видел сегуна, секретаря, не знал, есть ли там еще кто-нибудь, просто манера разговора, когда человек произносит фразу и затем делает остановку, позволяя другим записать за ним, могла говорить только об одном — Хидэтада работает, и мешать ему при этом не следует.

Он вопросительно поглядел на сопровождающего его офицера, и тот, сделав шаг вперед, с поклоном вручил сопровождающие письма поднявшемуся навстречу офицеру стражи. Тот бегло проглядел листки, после чего кивнул, дождавшись, когда Хидэтада сделает очередную паузу, поскребся в седзи и, приоткрыв щелку, поспешно встал на колени.

— Что тебе… — Хидэтада, по всей видимости, забыл имя своего офицера, но тот не показал, что обиделся.

— Вызванный по вашему приказанию даймё Арекусу Грюку доставлен, — на одном дыхании доложил дежурный офицер.

— Пусть войдет.

Доставивший Ала офицер вежливо пропустил его вперед и, войдя следом, доложил о выполнении приказа, после чего сегун поблагодарил его, ласково выпроводив из додзе.

Ал огляделся, просторный зал был явно только что отремонтирован. Часть стен и потолок в нем были обиты великолепным и дорогостоящим кедром, запах которого лучше любых духов облагораживал жилище главного в Японии человека.

Сам сегун сидел на подушке, расположенной на небольшом, тоже кедровом подиуме, похожем на тот, на котором любил сиживать Ким Дзатаки. Тот еще обычно говорил, что кедр дарит ему здоровье.

У самого помоста располагался тщедушный секретарь, старательно выводящий кисточкой только что произнесенные сегуном мудрости. В самом зале на подушках, расположенных в три ряда, сидели монахи и одетые в дорогие шелковые одежды господа, которых Ал прежде не видел. Но, возможно, это как раз и были те знаменитые ученые эдокко[38] и монахи, о которых говорил во дворе самурай.

Немного сконфуженный, он занял место в самом конце зала, ожидая, что же будет дальше.

— Меч — душа самурая. Смерть — путь самурая. Служение господину — высшая цель самурая, — вещал многомудрый Хидэтада, поигрывая веером и время от времени останавливаясь, давая возможность секретарю успеть за ним.

«Вот где Ким бы преуспел со своими нравоучительными книгами, вот где нашел бы слушателей». Ал улыбнулся про себя и тут же встретил обращенный на него взгляд сегуна.

— Рад, что мои слова заставляют вас улыбаться, Грюку-сан. — Худощавое, похожее на хоречье лицо сегуна было лицом без возраста. Хотя Ал прекрасно знал, что Хидэтада моложе него, сегун не выглядел молодым.

— Я обрадовался, потому что мне нравится то, что говорите вы, Хидэтада-сама. Потому что до сих пор я слышал эти слова не иначе как в собственном сердце, но одно дело — чувствовать, и совсем другое — воплотить чувство в конкретные и правильные фразы. — Он гулко выдохнул, не моргая, глядя в глаза своему сегуну.

— Отлично сказано, вы наконец научились делать комплименты, чтобы они не резали слух.

Ал старался не отводить взгляд, всматриваясь в лицо сегуна. Разумеется, он видел его и раньше, много раз. Отлично помнил этот обтянутый желтоватой кожей череп с торчащими зубами, глубоко посаженные глаза и тонкие губы, помнил длинные, висящие точно два мышиных хвостика усы и тощую шею. Все было так и одновременно иначе.

Сегун по-прежнему был некрасив, но зато в нем появилась какая-то незаметная до этого стать, глаза горели внутренним огнем, на желтушечном лице появилось подобие румянца, похожие на пауков кисти с длинными узловатыми пальцами держали веер с изяществом истинного аристократа. Но это еще не все, несмотря на преображенный и какой-то одухотворенный внешний вид Хидэтада, во всем облике хозяина страны читалась какая-то запредельная, высшая скорбь. Можно было подумать, что Хидэтада недавно перенес тяжелую утрату, от которой пытается отвлечься, погрузившись в государственные дела.

Но вот загадка — о чем скорбел сегун? Если бы в его семье кто-то умер, о трагическом событии говорили бы траурные знамена с соответствующими надписями…

«Чудны дела твои, Господи», — только и успел подумать Ал, как Хидэтада, обведя глазами молча внимающий ему зал, предложил прерваться на сегодня. Все точно по команде согнули спины, ткнувшись бритыми лбами в татами.

— А вас, господин Грюку, я попрошу остаться. — Еще одна мягкая улыбка, точь-в-точь Мюллер из сериала: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

Когда за гостями сегуна закрылась дверь, Хидэтада какое-то время молчал, слушая, как за дверьми шуршат шаги.

— Ну что, господин Грюку, хорошо вы спрятали семью моего врага, изменника Дзатаки? — прищурившись, задал вопрос сегун. При этом его правая рука сжала веер так сильно, что бумага на нем хрустнула.

— Я никого не прятал. — Ал стиснул челюсти, стараясь ничем не выдать охватившую его панику.

— Мои осведомители соврали мне? — Хидэтада наклонился к Алу, приоткрыв рот с отвратительными желтыми, точно у крысы, зубами.

— Возможно, они приняли желаемое за действительное. — Ал попытался сделать непринужденный жест, но движение получилось натянутым.

— Вы хотите сказать, что не приютили в своем замке женщину по имени Садзуко и моего двоюродного братца Токугава-но Содзо?

— Разумеется, нет. — Ал выдержал взгляд сегуна, внутренне содрогаясь при мысли о неминуемых пытках. Изощренных восточных пытках, после которых человек расскажет даже то, чего и не знал.

— Возможно, вы даже не знаете, о ком я говорю? — Узловатые пальцы сжались на веере так, что он наконец хрустнул по-настоящему и, должно быть, сломался.

— Отчего же, — Ал старался не отрывать взгляда от желтоватых глаз сегуна, — я прекрасно знаком с наложницей Токугава Дзатаки и несколько раз видел его младшего сына. Поэтому и могу утверждать, что их в моем замке не было и нет. Впрочем, вы вправе обыскать замок, обшарить все владения мои и сына. Сделайте так, и вы сможете убедиться, что я говорю правду, и их там нет.

— Ваши земли? — Хидэтада надтреснуто засмеялся. — Можете больше не называть их своими, если не отдадите мне жену и сына предателя Дзатаки.

Ал опустил голову.

— Я отберу ваш замок, и ваша семья умрет в нищете.

— Слово сегуна — закон, — хрипло выдавил из себя Ал.

— Я велю предать вас позорной смерти, и вся ваша семья будет казнена до последнего человека.

Ал молчал.

— Но всего этого вы можете избежать, если отдадите мне проклятую Садзуко! Подумайте, Грюку-сан, жизни матери и ребенка в обмен на жизни всех членов вашей семьи и благоденствие. Новая должность при особе сегуна, при моей особе. Замечательные перспективы для сына… Я помогу Умино и Гендзико Фудзимото, и они войдут в мое новое окружение. К чему вашей красавице дочери, прекрасно образованной, нежной, талантливой Гендзико пропадать в глуши? Неужели ее будущее не волнует вас? Я не могу предложить что-то младшей дочери Марико, мои гонцы посетили место бывшей службы ее мужа Дзёте, но там им ответили, что семья погибла в горах.

Он замолчал.

— На все воля Будды. Впрочем, вы ведь, должно быть, уже знаете об этом?

Ал молча поклонился.

— Спасибо за то, что вспомнили мою дочку Марико. — Ал кашлянул, незаметно вытирая набежавшую слезу. — Все, что вы говорите, прекрасно, и я очень благодарен вам за лестные предложения для меня и моей семьи, но, Хидэтада-сама, боюсь, что не смогу заслужить подобных благ. — Ал ощутил, как к горлу подступил болевой комок. — Я не могу выполнить приказа вашей милости и отдать вам госпожу Садзуко с сыном, потому что их в моем замке нет. Я не могу выполнить приказ и готов ответить за все головой.

— Мо-ло-дец! — Хидэтада неожиданно вскочил и одним прыжком оказался возле Ала. — Спасибо тебе, друг! — произнес он по-русски, обнимая ничего не понимающего Ала.

— Так ты теперь что же — сегун? — Ал весело хлопнул по заднице сидящую рядом с ним и уже солидно набравшуюся гейшу. Он говорил по-русски, понимая, что присутствующие на их с Кимом ужине женщины все равно не врубятся в суть сказанного.

— Сегун, но надо же куда-то расти, в конце концов. Тем более что уж больно паскудный попался нам с тобой сегун. Это же надо, заслать ниндзя в дом к своему дяде! Заподозрить меня в шпионаже и связи с орденом «Змеи»! — Он засмеялся, засовывая руку за кимоно лежащей перед ним девушки и нащупывая небольшие нежные грудки. Ее пояс был уже давно развязан, но мужчины все не могли прекратить своих разговоров, чтобы насладиться главным из блюд.

— Да уж, оставил нам Иэясу наследничка, повезло, нечего сказать. Я уж совсем думал линять из Японии, пока этот гад меня вообще дохода не лишил.

— Теперь не лишит. — Сегун взял с подноса гроздь винограда, угощая послушную его прихотям гейшу.

— Хотя как Дзатаки ты мне больше нравился. Не такой импозантный, конечно, как Кияма, но все же… ты уж прости, сегун, но… — Ал нахмурил лоб, делая вид, что всматривается в лицо хозяина страны: — «Ну и рожа у тебя, Шарапов»!

Оба рассмеялись.

— Садзуко я теперь, понятное дело, не могу взять ни женой, ни наложницей, старовата она для меня. А сына заберу, все владения, что прежде принадлежали Дзатаки, ему отойдут. Умино с Минору сделаю придворными, коли они захотят перебраться в Эдо. Теперь наше время, дай срок, заменю всех приближенных, поставлю наших людей.

Ал кивнул.

— Теперь ниндзя можно не бояться, прошлое изменилось, и вместе с ним ушла опасность в настоящем. Как я рад, что все позади!

— «Нам не страшен серый волк», — пропел Ал, заваливая на татами гейшу и, точно борец, кладя ее на обе лопатки. — Стоп!

Неожиданная мысль отрезвила его. Ал отстранился от готовой на все женщины и посмотрел на Кима.

— Слушай, а что за хрень произошла в твоем чертовом ордене? — с расстановкой спросил он.

— Какая хрень? — весело пропел Хидэтада, целуя пухленькие губки своей красотки.

— Ну, ты всегда говорил, что орден следит за тем, чтобы все было, как бы это лучше сказать, по сценарию, и вдруг такое… проглядели, что Токугава Иэясу не уничтожил два клана ниндзя? «Слона-то я и не приметил»?

— Ты прав. — Хидэтада сел на задницу, позволяя девушке запустить руки в его набедренную повязку. — Дело в том, что в самом ордене произошел раскол. И одна половина утаивала факт неуничтожения ниндзя, потому что… — он забылся было, млея под ласками красавицы, — потому что синоби — это профессионалы из профессионалов. Это уникумы, гении, истинные мастера. И что самое удивительное — это мастера самого высокого уровня, это военные Моцарты, Пушкины, Микеланджело, собранные в организованные отряды, в уникальные, неповторимые сообщества. Мятежники из моего ордена посчитали, что вместе с ниндзя они способны изменить ход истории, сделав жизнь более благородной и ценной. Они решили, что если общество будет состоять из великих политиков, мудрых ученых, гениальных живописцев и актеров, оно станет лучше. Ведь ниндзя постоянно набирали себе учеников, создавали свои школы, устанавливая свою власть во все новых и новых провинциях. Постепенно они бы изменили общество, все меньше народа хотели бы беспрекословно подчиняться, все меньше народа согласилось бы пополнять армию посредственности и рядовой серятины. Люди начали бы думать, в руководство страны попадали бы не за родственные отношения и не из-за того, кто с кем и сколько переспал, а по-настоящему думающие, грамотные, нужные люди. Мир настоящих профессионалов, основанный на школе профессионалов ниндзя, быстрее быстрого привел бы страну к полному процветанию. Добавь к этому кодекс Бусидо, который я написал бы уже теперь, а не через сто лет. Кодекс благородства и воинской чести, кодекс чести для истинных профессионалов. Помнишь, как в России относились к офицерам до революции? Русский офицер — белая кость, голубая кровь. Честен, прям, бескорыстен, благороден. Все это можно было получить здесь и куда быстрее, из темного Средневековья, где каждый режет каждого, в Возрождение! — Он мечтательно закатил глаза.

— А ты не думаешь, что твои профессионалы просто уничтожили бы всех вокруг? Ведь они обучены убивать…

— Ниндзя незаменимы в борьбе за власть, но когда власть будет в их руках, когда они достигнут всего, о чем мечтали, и завладеют страной, они начнут управлять ею, вооружившись мудростью и знанием. Они будут вынуждены пойти по пути добра, потому что добро — это дом, семья, хороший урожай. Добро — это нарядные платья, веселые озорные дети, девушки, которые не боятся любви и не отдаются за кусок хлеба или красивые шмотки. Судьба Японии без власти синоби плачевна, очень скоро, буквально после тридцать седьмого года, когда будут казнены тысячи христиан, в стране наступят двести лет мира, за которые многие самураи разучатся держать меч в руках. Уже сейчас воинская элита начала непоправимо меняться. Они больше думают о личных выгодах, нежели о своей чести. Ищут, где выгоднее, а не где надо. Предпочитают уютный штаб полю сражения и пьянство тренировкам. И сейчас, когда Осиба нанесла сильнейший удар по ниндзя в прошлом, власть начнут захватывать торговцы. Торгаши будут диктовать нам, самураям, моду, будут нанимать нас, самураев, к себе на службу. Торгаши будут петь свои песни, далекие от истинной поэзии и не воспевающие подвигов, они все сведут к деньгам, и молодые люди не будут стремиться исполнять свой долг перед сюзереном или страной, а лишь мечтать захапать как можно больше, попирая ногами собственную честь и имена своих благородных предков. Торгаши будут играть в свои игры и выигрывать земли прежних удельных князей. Место великого займет мелкое и мелочное, и в результате в девятнадцатом веке, приказом императора, самураи будут лишены права носить оружие! Самураи, которых отличают от прочих два меча!.. Это будет первым шагом к великой бездне, в которую упадет Япония. — Ким оттолкнул от себя девушку, и, схватив с подноса бутылочку с саке, задрав голову, влил ее содержимое себе в рот, его паучьи кисти дрожали, по желтоватому лицу ходили желваки. — Мы могли жить в мире, которым управляли бы гении, виртуозы, знающие, могущие, способные сделать этот мир лучше люди, а в результате победили… победила…

— Всех победила попса! — подытожил Ал. Теперь он наконец понял ту странную грусть, которую приметил в Хидэтада с первого дня их нового знакомства. — Профессионалы, гении, виртуозы больше никому не нужны, в этой стране победили торгаши и попса! Мы отсекли корни, из которых могло произрасти великолепное мировое дерево. Мы отняли у этой страны шанс пойти по новому пути развития, подняться и процветать в веках.

— Ты был среди заговорщиков, Ким? — Ал тоже поднялся. Теперь они стояли и смотрели друг на друга.

— Я был среди них. Среди заговорщиков. И я всех предал. Я рассказал Осибе о том, о чем заговорщики умолчали в докладах центру, и она нашла способ изменить ситуацию в прошлом. Теперь же ниндзя больше нам не угрожают, но мне так хреново.

Линия сёгунов[39]

Токугава-но Иэясу, сын Мацудайра-но Хиротада, р. 1542, в 1564 получил ранг дзюгоигэ и титул Микава-но ками, в 1566 получил кабанэ Токугава-но асон, в 1598 член совета готайро, в 1598 получил ранг сёнии и должность найдайдзин, сэйи тайсёгун 1603–1605, в 1603 получил должность удайдзин, в 1616 получил должность дадзёдайдзин, ум. 1616.

Токугава-но Хидэтада, сын Токугава-но Иэясу, р.1579, в 1587 получил ранг дзюгоигэ и титул Мусаси-но ками, сэйи тайсёгун 1605–1623, дадзёдайдзин 1626–1632.

Токугава-но Иэмицу, сын Токугава-но Хидэтада, р. 1604, в 1620 получил ранг дзюнии и должность гон-дайнагон, сэйи тайсёгун 1623–1651.

Токугава-но Иэцуна, сын Токугава-но Иэмицу, р. 1641, в 1645 получил ранг сёнии и должность гон-дайнагон, сэйи тайсёгун 1651–1680.

Токугава-но Цунаёси, сын Токугава-но Иэмицу, р. 1646, хансю хан Кодзукэ Татэбаяси 1661–1680, сэйи тайсёгун 1680–1709, удайдзин 1705–1709.

Токугава-но Иэнобу, сын Токугава-но Цунасигэ, р. 1662, хансю хан Каи Кофу 1678–1704, наследник Токугава-но Цунаёси 1704–1709, сэйи тайсёгун 1709–1712.

Токугава-но Иэцугу, сын Токугава-но Иэнобу, р. 1709, сэйи тайсёгун 1712–1716.

Токугава-но Ёсимунэ, сын Токугава-но Мицусада, р. 1684, хансю хан Кии Вакаяма 1705–1716, сэйи тайсёгун 1716–1745, ум. 1751.

Токугава-но Иэсигэ, сын Токугава-но Ёсимунэ, р. 1711, в 1725 получил ранг дзюнии и должность дайнагон, сэйи тайсёгун 1745–1760, ум. 1761.

Токугава-но Иэхару, сын Токугава-но Иэсигэ, р. 1737, сэйи тайсёгун 1760–1786, удайдзин 1780–1786.

Токугава-но Иэнари, сын Токугава-но Харусада, р. 1773, сэйи тайсёгун 1786–1837, дадзёдайдзин 1827–1841.

Токугава-но Иэёси, сын Токугава-но Иэнари, р. 1793, в 1797 получил ранг дзюнии и должность дайнагон, найдайдзин 1824, в 1829 получил ранг дзюитии, сэйи тайсёгун 1937–1853.

Токугава-но Иэсада, сын Токугава-но Иэёси, р. 1824, в 1828 получил ранг дзюнии и должность гон-дайнагон, сэйи тайсёгун 1853–1858.

Токугава-но Иэмоти, сын Токугава-но Нариюки, р. 1846, хансю хан Кии Вакаяма 1849–1858, сэйи тайсёгун 1858–1866.

Токугава-но Ёсинобу, сын Токугава-но Нариаки, р. 1837, глава линии Хитоцубаси Токугава 1847–1866, в 1847 получил ранг дзюсамми и должность саконъэ-но тюдзё, в 1847 получил должность гёбукэй, сэйи тайсёгун 1866–1867, в 1880 получил ранг сёнии, в 1902 получил титул гун (герцог), ум. 1913.